Скачать fb2
Тигр скал. Мирон Хергиани

Тигр скал. Мирон Хергиани

Аннотация

    Лирическая повесть, основанная на воспоминаниях, рассказывает не только о жизни и подвигах одного из выдающихся грузинских альпинистов Михаила Хергиани (1935-1969), но и о его товарищах по восхождениям на горные вершины, о соревнованиях по скалолазанию в СССР и зарубежом в 40 — 60-х годах XX века. Погиб при попытке рекордного восхождения на стену Sualto массива Civetta в итальянских Доломитовых Альпах. После того, как Хергиани сорвался со стены, падающий камень перебил страховую верёвку. Похоронен в родном селе Местиа.
            Автор — Мирон Хергиани, грузинский прозаик, брат Михаила Хергиани.
    С сайта irsl.narod.ru


    Минута следовала за минутой, а мы, обессиленные, все так же валялись на снегу, но, зная, что здесь оставаться нам нельзя, один за другим поднима­лись на ноги...
    Чарльз Эванс


    ...Промчатся годы, пройдут столетия... И седовласый старец будет сказывать древние предания:
    Вначале был Беткил.
    После Беткила был Чорла.
    После Чорла — Муратби Киболани...
    ...Алеша и Гио.
    ...Бекну и Чичико, Габриэл и Годжи, Максиме и Бесарион...
    И было два Михаила Хергиани: Михаил Младший и Михаил Тигр скал.
    Они были охотниками и скалолазами Львиного ущелья, рыцарями гор и вершин заоблачных, им сопри­частными.
    И потом было...
    Его знал весь мир как мужественнейшего альпи­ниста, удивительного духа гор, в журналах и газетах крупным шрифтом печатались репортажи и очерки с броскими заголовками: «Тигр скал из Грузии», «Чело­век-чудо»...
    Множество легенд ходило о Михаиле. Говорили, будто господь бог наделил его даром проникать в сокровенные тайны горных недр и предсказывать пого­ду. Еще говорили, что если он одним только пальцем зацепится за голый выступ скалы, целую неделю про­висит над пропастью и не издаст стона. Чего только не говорили о Тигре скал!..
    А в действительности был он обыкновенный человек. Человек со своими каждодневными заботами и радос­тями.
    В  Местийском   районе,   где  он  родился  и   вырос, родные  и  близкие  называли  его  разными   именами: Чхвимлиан, Минаан, Михаил, Миша...
    С детства отличали его свойственные горцам сте­пенность и простота, чувство собственного достоинства и трудолюбие. Он был глубоко убежден, что всякая слава и всякий успех добываются трудом.
    — Делам нет конца,— говорил он,— едва успева­ешь закончить одно, как зовет другое. Мечты, как вер­шины, как звенья цепи, связаны друг с другом и вле­кут, влекут тебя ввысь, к небесам...
    Он удивлялся славе, окружавшей его:
    — По-моему, тому, кто по-настоящему любит свое дело, эта шумиха совершенно не нужна...
    Когда спрашивали, почему он так привязан к го­рам, он отвечал так: человек, рожденный в Сванэти, многим обязан горам... Не зря говорили наши предки: «Здесь горы — все, горы тебя защищают, горы кормят тебя и закаляют». Постепенно, исподволь, привыкаешь к ним, свыкаешься — и вот уже не можешь без них жить, не можешь от них оторваться. Горы становятся любимыми и близкими, как родитель, горы пускают корни в душу так же, как дерево пускает корни в землю.
    Порой он щурил свои голубые, как вечные льды, глаза, и его опаленное горным солнцем, обожженное горными ветрами чеканное лицо замирало в напряже­нии — будто сейчас вот он перепрыгнет расщелину. Потом легкая, едва заметная улыбка, словно солнечный луч, освещала его черты. Он вспоминал свое детство, свои первые шаги.
    ...Дедушка Антон был прославленный охотник. И как все охотники, знал множество старинных преданий и легенд. Сколько их рассказывал Антон Михаилу — маленькому Минаани: про дэвов, про каджей и мзэчабуки — солнечных юношей!
    Некоторые из них запомнились особенно хорошо. Например, история Беткила.
    — ...Кто были первые скалолазы? — спросил я однажды деда.
    Он поглядел на меня улыбчивыми глазами, помол­чал, потом перевел взгляд куда-то в сторону, вздохнул и заговорил:
    — Много их было, первых... все хорошие охотники были и скалолазы, но самый мужественный и бесстраш­ный был Беткил. Потому-то о нем сложили легенду.
    Отважного охотника полюбила богиня охоты и по­кровительница зверей Дали. В знак вечной верности она подарила ему свое ожерелье. Но Беткил нарушил данное ей слово и ожерелье богини надел на шею своей невесте.
    Прошло время. Однажды на сельской площади со­бралась молодежь. Юноши пели и плясали, Беткил тоже был среди них. Царило общее веселье.
    Внезапно в круг вбежала самка белого тура — шуни и, скользнув меж танцующих, исчезла так же внезапно, как и появилась. Ничего подобного никто никогда не видал и не слыхал. Все всполошились. Старики говорили: это либо доброе предзнаменование, либо знак грядущего несчастья. Кто-то должен был! последовать за белой шуни, но кто окажется таким смелым и отважным?
    — Кто? Да Беткил, конечно! Беткил бросится вслед за белой шуни!.. Беткил... Беткил... -
    Беткил подтянул на икрах пачичи, завязал покрепче тесемки кожаных бандули, взял свое ружье и отпра­вился по следу белой шуни. К Черным скалам привел след, заманил во владения Дали. И вдруг перед остол­беневшим Беткилом предстала она сама, Дали. Богиня потребовала назад подаренное ожерелье. А где ему бы­ло взять то янтарное ожерелье?
    Соврал он, оказывается, обманул богиню — оже­релье, говорит, дома у меня, лежит в изголовье. Только Дали-то всеведущая и всевидящая — что мог скрыть от нее охотник?
    — Ступай и отныне живи с той правдой, которую говоришь мне сейчас,— со слезами на глазах ответила Беткилу Дали и в мгновение ока исчезла.
    Тьма опустилась на мир. Под ногой Беткила обломился кусок скалы. Отважный охотник повис над пропастью на одной руке и одной ноге.
    К утру вся деревня прослышала о беде. Весь народ собрался у подножия Черной скалы. Каждый хотел помочь славному Беткилу, но кто бы отважился вска­рабкаться на Черную скалу? Кто бы взобрался на ее острые уступы? Люди плакали, протягивали руки к Беткилу, молили всевышнего смилостивиться, не гу­бить его...
    Беткил собрал все свое мужество и громко, бодрым голосом крикнул односельчанам:
    — Пусть спляшет моя невеста, хочу в последний раз насладиться ее пляской!
    Тотчас образовали круг, и невеста Беткила сплясала свой танец.
    Во второй раз крикнул Беткил:
    — А теперь сестра моя пусть меня оплачет, хочу в последний раз услышать ее голос!
    Маленькая девочка вышла в середину круга, села на обломок скалы и стала причитать. Какой скорб­ный, надрывающий сердце голос оказался у сестры Бет­кила!
    И в третий раз крикнул Беткил:
    — А теперь хочу, чтобы весь народ плясал, на пляску всей моей деревни поглядеть хочу!
    Мужчины взялись за руки и сплясали «шинаворгили». Рослые, крепкие, мужественные, в белых вой­лочных шапках, они были подстать белым башням родной деревни... Держась за руки и слегка раскачи­ваясь в ритм мелодии, пели стройно, приглушенными голосами.
    — Хэ-э... хэ-э-эй! — в последний раз изо всей мочи крикнул Беткил.
    Горы и скалы подхватили клич, перебрасывая от склона к склону, унесли кверху, к высоким вершинам, и затеряли и неприступных теснинах.
    И поныне в горах раздастся порой неясный стран­ный стон — то стон души отважного Беткила, который согрешил перед Дали, изменил ей и был так страшно наказан,— закончил сказ Антон.
    — А что потом случилось с Беткилом?
    — Что потом случилось? Рухнул Беткил в пропасть и разбился об острые гребни скал. Кровь его обагрила грозные утесы Ушбы. То место, где он разбился, зо­вется Красным утесом.
    После Беткила никто не отваживался тягаться с Ушбой. К ней и близко подойти не решались. Ушба оставалась неприступной — до поры, пока не потрево­жил ее склоны охотник Чорла.
    Да, после Беткила был Чорла...

    Сколько раз Михаил уходил вслед за дедушкой Антоном на охоту... Уходил, но всякий раз с полдороги возвращался обратно — пока еще был он мал и не­опытен.
    ...— В скалах бродит Хале... Хале гоняется за деть­ми...— стращали обычно взрослые.
    А он только смеялся: что это еще за Хале, подума­ешь!.. Он мечтал пойти в горы на охоту, жаждал пройти по тропам, которыми некогда ходил Беткил. Его влекло к себе повисшее в небе окно Дала-Кора — особенно манящей и прекрасной казалась издали маленькая вершина, носящая имя богини охоты Дали. На север выходили скальные врата ее — клдэкари, образован­ные нагроможденными друг на друга огромными ва­лунами.
    «Я должен туда взобраться, во что бы то ни стало должен...» — упорно думал мальчик и втайне от всех составлял план действий. Прежде всего надо было за­владеть отцовским ружьем. Незаметно удрал он из дому, но... в окно Дала-Кора пролезть не сумел, застрял меж скал, как в сказке медведь, преследуемый лиси­цей. Ни вперед, ни назад... И тут только увидел, на какую высоту забрался. От страха закружилась голова. Но он собрал всю силу воли и постарался обуздать коварное чувство.
    «Солнце!.. Солнце вот-вот зайдет, в горах темне­ет сразу, все окрест погрузится во мрак и...» И в этот миг вспомнилась ему Хале. Хале, над которой он сме­ялся.
    «В скалах бродит Хале... Хале гоняется за детьми...»
    Что же делать?!
    Вскоре солнце ушло за дальние горы. Померкли его последние отблески. Ледники и скалы помрачнели. Полосу хвойного леса у подножий Дала-Кора окутала мгла. Ночь поднималась из глубины ущелья, забира­лась все выше, выше. И вот уже лишь снеговые вер­шины Кавкасиони мерцают неясной надеждой. Мраку не одолеть их — как сказочные факелы, светятся бе­лые главы...


ТЕРПЕНИЕ


    — Кто все же был этот Чорла? Что сделал он такого?
    Дедушка Антон огладил левой рукой белоснежную бороду, потом оперся на палку с железным наконечником, с которой никогда не расставался, и стал рас­сказывать историю Чорла.
    — Такой охотник, как Чорла, не рождался на свет. Но, что самое удивительное, он с детства был очень жадным.
    Набожный и отчаянный, ненасытным и кровожад­ным был он на охоте, убивал всех туров, какие только ему попадались. Страсть к уничтожению была у него в крови, страсть к убийству...
    «Убей столько, сколько сумеешь утащить на себе»,— сказано в наших законах. А ведь они установлены богинями охоты. Только Чорла по этим законам жить не желал, он насмехался над ними.
    Вот однажды снарядился он на охоту, кликнул своего черного пса Корана[1] и направился к Белым скалам. Ходил, бродил, да так ничего и не убил. Тогда он пошел на лужайку богинь охоты — авось, мол, хоть там найду добычу. А на лужайке, на приволье, рас­положился целый табун: туры, самцы и самки, скачут, прыгают, травку беззаботно щиплют. Ну, тут Чорла и карты в руки! Выстрелил он в тура-самца и уложил его на месте, Еще выстрелил и еще одного убил. Потом еще и еще. И прежде чем успел он в пятый раз перезарядить ружье, рассвирепевшие богини-дали схва­тили его, схватили и приковали к скале, подвесили на неприступном утесе за правую руку и левую ногу.
    — Ненасытный Чорла, здесь вороны исклюют твое тело, здесь навсегда поселится твоя злая душа, а твое любимое ружье изъест ржавчина,— вот что сказали ему в утешение дали.
    — О мой верный Корана! — крикнул Чорла скулив­шему псу.— Пойди и сообщи моим братьям, что со мной приключилось, пусть унесут мои кости в деревню,
    а мое ружье и патроны пусть возьмут себе...
    Рысью припустил Корана к дому, и вдруг у самой деревни повстречался ему владыка Георгий[2].
    —Куда  это  ты  так бежишь  и  почему  ты  такой грустный, Корана? — спросил он пса.
    —Да как же куда бегу! Мой Чорла прикован к скале,  я должен сообщить его братьям,  какая  беда с ним приключилась, пусть они хоть кости унесут домой, а его ружье со всеми патронами себе возьмут...
    — Это тебя так опечалило, Корана? Из-за этого ты так жалобно скулишь? Сейчас же возвращайся об­ратно и постарайся подбодрить своего хозяина, пусть потерпит, пока я приду. А я поднимусь вдоль по ущелью и отправлю послов к дали, если же они заупрямятся, против их воли освобожу Чорла.
    Святой Георгий вправду повелел дали, чтобы они отпустили смелого охотника.
    Дали удивились требованию святого Георгия.
    — Как же мы Чорла отпустим, когда он перебил у нас три тысячи туров, столько же самок турьих, оста­вил всего-навсего три серны, и те ранены! Пусть святой Георгий исцелит нам этих серн, оживит туров, и мы этого Чорла в тот же час освободим. Вот так — и не иначе! — заявили дали.
    Святой Георгий сделал по-своему, против их воли освободил Чорла, но дали все же отомстили охотнику — размозжили ему правое плечо, чтобы он никогда не смог прижать к нему приклад, никогда бы не смог вы­стрелить из своего ружья.
    — Чорла, бедный мой Чорла, как ты себя чувству­ешь? — спрашивает по дороге святой Георгий.
    — Хорошо, владыка, разве что плечо мне дали раз­мозжили, да стоит ли печалиться из-за такой малости, когда я чуть было вовсе не погиб?
    — Не горюй, Чорла. Сейчас я взвалю на тебя трех туров, и если ты сумеешь донести их вон до той горы, плечо твое исцелится.— Святой Георгий взвалил на Чорла трех туров и говорит: — Теперь я буду идти впереди, а ты иди за мной следом, только помни: набе­рись терпения, чтобы я не слышал ни единого стона, пока мы не достигнем вон той горы.
    Тяжко пришлось Чорла, устал Чорла, ох как устал, пот с него лился в три ручья, глаза застилал ему пот. Ничего перед собой не видел раненый охотник, чутьем находил дорогу — шел по следам святого Георгия...
    Подъемы остались позади. Улыбка победителя тро­нула губы Чорла.
    Да только рано было радоваться.
    — Вон за ущельем видишь перевал? — опять гово­рит ему Георгий.— Дотуда должен ты донести ношу, а потом и улыбайся, мой Чорла.
    Молчит Чорла, набирается терпения, бредет, пошатываясь, за святым Георгием.
    Вот поднялись они к перевалу, а святой Георгий снова говорит Чорла:
    — Доберемся до ночлега, а потом и улыбайся, Чорла...
    «До ночлега... до ночлега...— думает выбившийся из сил Чорла.— Где же он, этот проклятый ночлег?» Никак не вспомнит он пещеру охотников, в которой, почитай, сто раз проводил ночь под прикрытием огром­ного камня.
    - Что ж делать, святой Георгий, я должен потер­петь, либо потерпеть, либо умереть...
    Чорла не убавил шагу. Ни разу не застонал. Не взмахивал рукой перед лицом, отгоняя мошкару. Со­блазнительная мысль об отдыхе, о том, чтобы хоть не­надолго остановиться, присесть и перевести дух, не ка­салась его сознания. По стопам святого Георгия шел Чорла.
    Внезапно странный ропот послышался из ущелья.
    — Чорла, эгей, Чорла, оглянись-ка назад,— сказал охотнику ушедший вперед владыка.— Видишь, какой потоп устроил я этим ветрогонкам дали, которые спе­шили погубить тебя.
    И оглянулся Чорла, и увидел, как красавиц дали уносит бешеный поток.
    — Ты ведь слыхал поговорку, Чорла: «Свеча и ладан свою дорогу не потеряют». Ты верно мне слу­жил. Одних только свечек сжег в мою честь — двенадцать лошадиных поклаж. Мог ли я забыть о твоем таком ко мне уважении, о любви твоей и преданности, мог ли я в трудный час бросить тебя на произвол судь­бы? Отныне ни туры не уйдут от тебя, ни серны, ни горные козлы — все будут в твоей власти. А смерть Придет за тобой тогда, когда ты сам того пожелаешь...
    На этом старец закончил повествование. Умолк и задумался, полуопустив морщинистые веки. Так сидел он сминуту, потом вновь заговорил:
    — Только смелости Чорла можно позавидовать, а больше ничему. И святой Георгий дурно поступил — утопил невинных богинь, ну и что же, что ему поручено покровительствовать мужчинам... Ничем не оправдать подобную несправедливость, ничем... Должен был понести наказание Чорла за кровожадность и алчность...
    К счастью, таких, как Чорла, вероятно, мало было, а может, и вовсе не было, не то в наших ущельях не осталось бы зверья...

БЕСАРИОН: «СПЕРВА ОДОЛЕЙ СТРАХ ВЫСОТЫ...»

    — Если бы не вершины, я бы сошел с ума. Они громоздились передо мной и совсем по-человечески подмигивали мне, обнадеживали,— улыбается Миха­ил.— Я слышал их тайный голос, он подбадривал меня: «А ну, будь смелее, держись, брат».
    Очутившись один среди скал, вспоминал я историю Чорла. Дали приковали его к скале, вот и я застрял в этих скалах, словно и меня приковали... А может, и я в чем-то провинился перед дали и они так же сурово расправятся со мной, как с ним? Кто мне поможет, кто спасет меня? Святой Георгий? Но я ничего для него не сделал, одной свечки в его честь не затеплил. Почему-то я упорно сравнивал себя с Чорла, хотя, разумеется, никакого сходства между нами не было. Подавленный страхом и этими мыслями, я стал перебирать в памяти все дурные поступки, которые когда-либо совершил,— забрался в чей-то сад за яблоками, попортил чье-то поле, лакомясь молодым горошком, и прочее... И чем больше я вспоминал, тем страшнее мне становилось.
    Тогда я стал считать вершины: Чатини, Ушба, Иалбузи[3]... И так я перечислял одну за другой, насколько хватал глаз, считал снова и снова...
    Ветер подул с ледников. Дрожь охватила меня. Я весь трясся от холода. О, как страстно мечтал я в те минуты о земле внизу, о деревне, о доме, как завидовал моим ровесникам, которые сладко спали в теплых по­стелях. Тысячу раз зарекался в душе: «Отныне никогда больше не пойду в горы, к этой проклятой Дала-Кора близко не подойду и уж конечно никогда не взведу курок на тура».
    «Никогда не взведу курок на тура»...— почему-то несколько раз подряд, как заклинание, повторил я эти слова. Может быть, из-за этого ружья и мстят мне дали? Из-за ружья, которое столько бед понаделало в горах?..
    Вдруг меня охватило неудержимое желание зашвырнуть ружье далеко в пропасть.
    К тому же оно стало необыкновенно тяжелым. И случилось так, что ружье нечаянно выпало у меня из рук и с лязгом покатилось вниз. Видимо, курок задел за камень, раздался выстрел, разорвавший ночную тишину. И опять все стихло... и я снова начал считать вершины. Не знаю, сколько времени я считал их и пересчитывал, но вдруг заметил, что они светлеют, и понял, что занимается рассвет. И когда солнце озарило мир, глазам моим открылось прекраснейшее зрелище — Сванэтский Кавкасиони словно на ладони был передо мной. Не могу передать, какое необыкновенное чувство охватило меня. В те минуты я мнил себя самым счастливым человеком на земле...
    С первыми же лучами солнца я услышал свист. Вероятно, шуртхи! Свист повторился. И вдруг меня осенило — это мой отец спускается с верхних утесов!.. Определенно отец! Это его свист! Но как он нашел меня, как угадал тропинки, по которым я забрался сюда? Какое же удивительное должно быть у него чутье, что оно привело его на Дала-Кора? Все это поразило меня. Я удивлялся и в то же время гордился своим отцом, его охотничьим чутьем.
    ...Когда мы возвращались обратно, ни один из нас слова не произнес. Я — от смущения и страха, отец же, вероятно, сердился на меня. Уже возле самого дома он наконец заговорил.
    — Боялся? — спросил он коротко.
    — Когда в первый раз посмотрел вниз, сердце зашлось, потом немного освоился.
    — Это высота тебя испугала. Что ж, если уж ты вбил себе в голову, что будешь по скалам лазать, начинай сначала.
    — Сначала?.. Как это сначала, откуда?..
    — Сперва ты должен одолеть страх высоты, потом освоить приемы и методы восхождения, приучить серд­це и ноги к «малым» вершинам.

    После того дело пошло совсем по-другому.
    Односельчане стали свидетелями непривычного зре­лища: Михаил и его товарищи — Шалико Маргиани, Михаил Хергиани (Младший), Пирибе Гварлиани, Шота и Лаэрт Чартолани опутали веревками пятиэтажную башню, принадлежащую братству Михаила. По этим веревкам они один за другим поднимались наверх и подолгу висели на зубцах башни, словно рысь на де­реве.
    Их тренировками руководили Бекну и Бесарион Хергиани, Чичико Чартолани, Максиме Гварлиани. Они указывали на ошибки, обучали ребят различным спо­собам завязывания узлов, тому, как пользоваться ве­ревкой при восхождении и спуске, стремительному спуску с головокружительной высоты дюльфером и т. п.

    — По вечерам, в свободное время, я забирался, бывало, на верхушку башни и ложился ничком на самый край замшелого зубца. Целыми часами лежал я так и приучал глаза к высоте. У меня уже не захваты­вало дух, не кружилась голова, как вначале.
    Постепенно я шел дальше — взбирался на высокие скалы.
    В 1948 году проводилась альпиниада под руковод­ством Сандро Гвалиа — восхождение на вершину Бангуриани. Мне тогда было тринадцать лет, и, конечно, меня никто и не думал брать в эту экспедицию. Зная характер отца, сам я, конечно, рта не посмел раскрыть. Я молча страдал. Одна мысль сверлила мне мозг: «Надо что-то придумать». И придумал!
    Глухой темной ночью, когда все участники альпи­ниады крепко спали, я поднялся на пастбища Лехзири, где находился основной лагерь, и прилег возле крайней палатки, завернувшись в прихваченную из дому старую бурку. Только я устроился и задремал, как вдруг раздался крик:
    — Эй, ребята, тут какой-то блажной примостился, загубить себя решил!
    Все проснулись, поднялся переполох. Потягиваясь, позевывая, высыпали из палаток и поспешили к месту, где я лежал. Я пришел в смятение: весь лагерь собрался возле меня. Наверное, они в толк не могли взять, что за ненормальный устроился на ночлег под открытым небом, не боясь ни ночного холода, ни зверей.
    Альпинисты переговаривались, шутили. Особенно усердствовал мой отец.
    — Этот обормот так крепко спит, его сейчас хоть в пропасть кидай, не почувствует!
    — Не дьявол ли это, часом? — посмеиваясь, вторил ему Чичико Чартолани, один из инструкторов альпи­ниады.
    — Дьявол не дьявол, а Минаан может быть,— промолвил тут скупой на слова Бекну и обернулся к моему отцу: — Так что смотри, чего доброго, родного сына сбросишь в пропасть.
    У Бесариона улыбка застыла на лице. Он недовер­чиво поглядел на Бекну, потом подошел ко мне ближе, склонился и ткнул меня ногой в бок: дескать, кто ты, что за существо?
    Невозможно описать чувство, которое я тогда ис­пытывал, боясь предстать перед отцом и всеми осталь­ными.
    Хорошо помню, как я задерживал дыхание и ле­жал замерев, надеясь, что от меня отстанут, оставят в покос. Но разве после слов Бекну мой отец мог успо­коиться! Он столько колотил меня со всех сторон, чуть кости не переломал. И я не вытерпел — сбросил с себя бурку, вскочил и кинулся в заросшее кустарником ущелье Лехзирулы. Здесь было еще темнее, чем на лужайке, где раскинулся лагерь. Я ничего перед собой не видел, но все же бежал, продираясь через кусты, по очень крутому склону. Только бы убежать от отца — все остальное меня не пугало.
    Я очнулся лишь внизу, на берегу реки. От пережи­того волнения у меня спирало дыхание. Я поплескал себе воды в лицо и немного успокоился. Главное, за мной никто не шел, никто меня не преследовал. Да и какой безумец рискнул бы ночью, когда ни зги не видно, бежать по этому головокружительному спуску? Так рисковать бог знает чего ради никто бы не стал. Когда глаза мои привыкли к мраку и я смог хоть что-то различать, я посмотрел наверх, на край обрыва, с ко­торого спустился, и обомлел: склон был не то что крутой, а отвесный. Не веря самому себе, я ощупал ноги, руки, всётело. Ничего не болело, я был цел и невредим... «Вот чудеса,— подумал я,— здесь бы медведь убился, а я целехонек, ни царапинки!..»
    Сверху донесся крик. По голосу я узнал Сандро Гвалиа и разглядел его фигуру — стоя на краю склона, он звал меня:
    —- Минаан, откликнись! Не ушибся? Цел? Отклик­нись, Минаан, не бойся ни отца, ни нас!..

    Я затаился, замер. От растерянности и пережитого страха я плохо соображал.
    К Сандро присоединился Максиме:
    — Поднимайся, Минаан, никто тебя не обидит, все вкусное, что у нас припасено, тебе отдадим. Потом подал голос Бекну:
    — Минаан, откликнись, пока у твоего отца сердце не разорвалось!
    А отец молчал. Я знал его характер, знал, что когда он сердит на меня, то я хоть шею сверни, он в мою сто­рону не глянет. Однако я-то ведь его сын — я тоже заупрямился, звука не издавал. Тогда там, наверху, видно, заволновались. И кто-то, уж я не разобрал кто, начал спускаться по склону.
    Я понял, что мое упрямство до добра не доведет, и крикнул:
    — Я сейчас, дядя Бекну, сейчас! Наверху,  видно,   очень  обрадовались тому,   что  я отозвался, и все в один голос закричали:
    — Хау! Поднимайся, Минаан, сейчас же подни­майся, мальчик!
    Теперь я уже разглядел, что по склону спускался Сандро Гвалиа. Оказывается (я это потом узнал), он сказал остальным: вы, говорит, здесь зубоскалите, а мальчонке бог знает каково... Но, услыхав мой го­лос и поняв, что помощь не требуется, он повернул об­ратно.
    Я с огромным трудом вскарабкался наверх. Все меня долго рассматривали, удивлялись, шутили и смея­лись. А отец все ходил вокруг меня, точно коршун, который кружит над жертвой, но вплотную подойти ему не давали.
    Остаток ночи я проспал в палатке Максиме, кото­рый взял меня под свое покровительство.
    Утром, опасливо глянув на отца, я заметил, что он чем-то озабочен.
    Без помощи взрослых, самостоятельно ступил я на вершину Бангуриани. Когда я глянул вниз, мне на миг стало страшно при виде разверзшейся подо мной про­пасти, даже слегка закружилась голова, но я собрал всю свою силу воли и не показал страха, не один ведь я здесь, на вершине, что же скажут обо мне эти люди? Втесался к ним, заставил их принять себя и убоялся невысокой спокойной Бангуриани!
    Постепенно глаза мои и сердце освоились с высо­той, привыкли к заоблачным склонам.
    Обратный путь мы с отцом проделали, не обменяв­шись ни словом. Сердце мое переполняла гордость. Усталости я не чувствовал, да и имел ли я право устать? Ведь я шел со взрослыми как равный, одолевая с ними шаг за шагом снежную тропу. Мной владело необык­новенное чувство, казалось, я могу летать над этими горами, над родными вершинами и гребнями, над лед­никами и альпийскими лугами...

    Но то было лишь начало. Упражнения и тренировки на верхушке башни, вылазки на окрестные малые вер­шины, как и восхождение на Бангуриани (первая серь­езная попытка!) носили случайный характер. Восхож­дения на Бангуриани и другие «спокойные» вершины устраивались отнюдь не ежегодно, а то, конечно, будь они чаще, начинающий альпинист мог бы овладеть элементарными, азбучными навыками альпинизма. А Михаилу это было совершенно необходимо. Правда, славные представители старшего поколения, осново­положники грузинского советского альпинизма, заслу­женные мастера спорта — Габриэл, Бекну и Бесарион Хергиани, Чичико Чартолани, Годжи Зурэбиани, Алмацгир Квициани, Максиме Гварлиани и один из первых покорителей Ушбы Гио Нигуриани были факти­чески самоучками: совершая свои восхождения, они и основном руководствовались опытом и наблюдения­ми, накопленными ими на охоте. Но то был ранний этап развития советского альпинизма, время, когда этот мужественнейший вид спорта делал первые шаги.
    Тогда в Грузии еще не было альпинистских и ин­структорских лагерей. Люди, увлеченные горами, не Имели возможности приобрести теоретические знания в этой области.
    Много воды утекло с тех пор, тысячи раз сходили сТэтнулда грозные лавины. И наконец множество вершин склонило свои гордые головы перед мастер­ством и мужеством советских альпинистов. Накопился огромнейший опыт.
    Даже сваны, которые недавно отправлялись в аль­пинистскую экспедицию обутыми в джабралеби из во­ловьей шкуры, уже не представляли, как можно обойтись без «лукибели» — подкованных сталью альпинист­ских ботинок.
    Изменились и одежда, и походное снаряжение. На ранних фотоснимках Габриэл, Чичико, Бекну, Алмацгир и Годжи облачены в традиционные сванские чохи, обуты в джабралеби и шерстяные пачичеби (ного­вицы), на голове — сванская войлочная шапка, через плечо — моток грубо сплетенной из местной конопли веревки и в руках вместо ледоруба — палки с желез­ными наконечниками.
    Тяжелые это были годы. И альпинисты тех времен, фанатики, беззаветно влюбленные в свое дело, вершили его ценой невероятного труда и мужества.
    Быстрый прогресс науки и техники произвел рево­люцию во всех сферах и областях нашей жизни и дея­тельности, в том числе и в спорте, в частности в альпи­низме. Современные альпинисты обеспечены легкой и теплой водонепроницаемой одеждой, спальными меш­ками, прочными и легкими палатками, веревочными лестницами (кстати, веревочную лестницу впервые ис­пользовал Михаил Хергиани при восхождении на ледо­вую стену Донгузоруна в 1957 году, после чего они прочно вошли в обиход), крючьями и клиньями различ­ного назначения, необходимыми при восхождении по льду и скалам, а также буровыми приспособлениями. В практику внедрились кислородные аппараты открыто­го и закрытого типа, что дало возможность находиться в слоях разреженного воздуха, повести наступление на Гималаи. Опасность недостатка кислорода отступила. Благодаря портативным керосиновым плиткам альпи­нисты почти во всех условиях могут, растопив лед, вскипятить воду для чая, какао и т. д. Голод и жажда, постоянно подстерегающие человека в горах, угрожают меньше. Идя на штурм вершины, альпинисты теперь несравненно меньше зависят и от базового лагеря, откуда в основном осуществлялось их снабжение преж­де. Сложная альпинистская техника, современное сна­ряжение требуют от спортсмена высокого профессио­нального мастерства и знаний.
    Альпинист должен обладать безошибочным чутьем синоптика. Однако на нынешнем уровне развития альпинизма одного лишь опыта наших предков и чутья недостаточно — необходимы определенные знания в этой области.

    ...В один прекрасный день Михаил собрался с духом и обратился к отцу со следующими словами:
    — Отец, если ты дашь согласие, я отправлюсь на Северный Кавказ, поступлю на альпинистские курсы.
    Бесарион искоса поглядел на сына — мол, в здравом ли тот уме. Потом огладил рукой усы. И ни слова не ответил.
    — Я думаю, это мне необходимо...— продолжил тогда сын.— Без профессиональных знаний в совре­менном альпинизме ничего не добьешься... Ты и сам не раз говорил об этом... Бекну и Максиме тоже так считают...
    Бесарион сидел в комнате старейшин и задумался, как и подобало старейшине... Сын уже не маленький, запретами тут делу не поможешь. Он ждет дельного, серьезного совета. Что ему сказать? Что посоветовать?..
    — Ты прав, я тоже такого мнения,— заговорил на­конец Бесарион.— Без знаний человек далеко не пой­дет. И не только в альпинизме, во всем оно так. Неуча и горы не подпустят. Такие времена настали...
    Робкая улыбка осветила лицо Минаана. «Значит, отец согласен»,— вспыхнула радостная мысль.
    — Значит, ты тоже так считаешь, отец...
    — Да. Но... допустим, ты поехал, а язык? Как ты сдашь экзамены? Их языка ты не знаешь, не жестами ведь будешь объясняться с учителями? — с тайным удовлетворением сказал старший Хергиани.
    «Сам бог меня надоумил, а! Я нашел вескую при­чину, тут уж он ничего не сможет возразить и расста­нется с этой идеей»,— подумал он, очень довольный собой.
    У Михаила помрачнело лицо. Зря, выходит, обрадовался! Почему-то он ни разу не вспомнил об этом. Язык! Ведь незнание языка и вправду серьезное пре­пятствие.
    «Я покажу им технику восхождения, которой научил­ся от наших, они убедятся, что я вправду чего-то стою»...— так обычно размышлял он, мечтая о поездке на Северный Кавказ, и ему казалось, что он уже за­числен в школу инструкторов. И вдруг слова отца! Они поразили его своей неожиданностью и правдой.
    Действительно, что же делать? Кто в состоянии ему помочь? Неужели он должен распрощаться со мечтой?
    Минаан не спал ночами, думал, ломал голову — и не находил выхода.
    Прошло некоторое время. В один из дней он при­тащил домой целый ворох газет и журналов, потом — изрядно потрепанный краткий русско-грузинский сло­варь и засел за занятия. Целый месяц он головы не поднимал, занимался, произносил странные, непонят­ные слова... Родные, братья-сестры, соседи и родствен­ники только удивлялись его усидчивости и прилежа­нию.
    — Благодать божья сошла на нас: видите, как образумился наш шалопай,— радовались старшие то­му, что он больше не рвется в горы.
    А некоторые говорили:
    — Вот увидите, он станет знаменитым философом! Опалите мне усы, если я не прав!..
    Однако все заблуждались.
    Михаил зазубрил несколько десятков русских слов, знание которых считал необходимым. Изучение языка оказалось слишком сложным делом, а время не терпело: прием на инструкторские курсы должен был вот-вот начаться.

КРАСНОЕ ПЛАМЯ, РАЗВЕВАЮЩЕЕСЯ, КАК ЛЕМИ[4]

    ...После Чорла был Муратби Киболани...
    После Чорла никто не отваживался вступить в единоборство с Ушбой. Да и какой смельчак мог хотя бы помыслить об этом — кому надоела жизнь? Ушба оставалась неприступной — до поры, пока Муратби Киболани не потревожил ее склоны своими джабралеби. Он, Муратби, решил показать народу, что путь к солнцу открыт и кто пожелает, может вблизи полюбоваться на золотое светило, вступить в его владения, насла­диться созерцанием заоблачных вершин... Да не убоит­ся никто злых духов или дали, потому что дали мило­сердны и добры и, главное, уважают мужество...
    Человек всемогущ и неодолим, как река... Так ска­зал тогда своим Муратби. Сказал, всем сердцем веря в это. Только ему никто не поверил.
***
    Летом 1906 года в Сванэти приехали англичане. «Мы поднимем на Ушбе наше знамя»,— заявили они. Но как бы они нашли дорогу к вершине без провод­ника? А проводником разве кто пошел бы? Кому была охота вступить в борьбу с целым сонмом злых духов и дали в их обиталище — в теснинах Ушбы? Сваны наотрез отказывались: мы туда не ходоки, да и вам лучше не соваться, не искушать судьбу.
    Тогда вышел вперед Муратби Киболани и показал иноземцам, что такое смелость и отвага горцев,— он вызвался идти проводником. Односельчане Муратби пришли в ужас. Старейшины семей качали головами: и сам погибнет, и село погубит, злые духи будут нам мстить, обрушат на нас снегопады зимой либо устроят половодье летом...
    Но Муратби никого не послушал. Вместе с двумя иноземцами поднялся он на Ушбу. Сын этих гор, он впервые посмотрел на родное ущелье с заоблачных высот, увидел родное село, похожее на единую крепость со многими башнями, на Энгури — голубую жилу Сванэти, таинственно поблескивающую где-то внизу... К небу вздымались белые башни — белые ангелы стра­ны принебесной, охранявшие ее от всего злого и не­чистого, от всего низменного и недоброго...
    Ослепительная красота потрясла Муратби. В эти минуты все, что открылось взору, что было дорого там, на земле, стало в тысячу крат дороже и ближе.
    «Какое благодатное, какое богатое, оказывается, наше Львиное ущелье! Здесь все радует глаз! А люди не замечают, не видят и не понимают этой красоты, этой благодати! Они не умещаются на этих просторах, все никак не поделят эти тучные пастбища, поля и нивы, эти вековые леса, они борются, тягаются друг с другом, и царит среди них дух вражды,— размышлял, возвра­щаясь с вершины, Муратби.— Почему сын нашего ущелья должен уйти из жизни, так и не познав его красоты, не возвысившись духом до могучих снежноглавых голиафов?..» Какая-то особая радость будто приподнимала его над землей, по которой ступали ноги, он ощущал удивительную легкость. И в душе был глубоко благодарен чужеземцам, которые приехали и Сванэти из далекой неведомой страны и смелость и мужество которых внушали ему глубочайшее ува­жение.
    В скалах Красного угла один из англичан сорвался в пропасть и погиб. Но и это не испугало смельчаков. Муратби же убедился, что никакие злые духи не причастны к гибели англичанина. Он своими глазами ви­дел, как англичанин оступился, поставил ногу не туда, куда следовало, как не схватился рукой за тот выступ, который послужил бы надежной опорой, как недостало ему сил и как он потерял равновесие... К тому же он не был связан общей веревкой... И еще не одну причину можно было привести, ибо все они существовали и все они вместе привели к катастрофе. Если бы не эти причины, целая цепь причин, ничего бы не случилось.
    — Дьяволы и злые духи могут сидеть в голове и сердце человека, а на Ушбе их нет, и пусть никто не ищет их там,— вернувшись домой, сказал Муратби односельчанам, которые собрались вокруг источника. Вслух сказал, что думал.
    Но никто не поверил ему. Не поверили в то, что сын человеческий ступил на Ушбу. Что это Муратби гово­рит — смех, да и только!
    — Чудно нам слышать от тебя такие слова и за­носчивость твоя непонятна! Если бы так просто было подняться на Ушбу, зачем бы мы тогда пели «Лилео»[5]золотому светилу, зачем бы издали любовались им? Крепконогие мужи, приплясывая, свели бы его на землю и рассыпали бы по всему миру его лучи...— выступив из толпы, сказал Муратби седовласый старец, махвши[6]села, и вперил в него испытующий взор, ожидая, что же ответит Муратби.
    — Непросто это, взойти на Ушбу, очень трудно, но возможно. Но дьяволов там нет и злых духов нет никаких...
    — Если бы все было так, как ты говоришь, то и лечакиани[7] захотели бы забраться туда. Обитель бо­гинь для них более интересна, чем для нас, мужчин, они ведь тоже из рода дали...
    Кольцо вокруг Муратби постепенно суживалось. Возмущенные мужчины еле сдерживались, глаза их метали искры — не могли они простить односельчанину такое самовольство, такую ложь и полное пренебреже­ние к народу.
    — Да, никто не может сказать, что это легко, но я даю слово, что одного человека, любого, кто пожелает, завтра же поведу на вершину той самой дорогой, кото­рой поднялись мы. Пусть выйдет сейчас любой, кто пожелает, и я поведу его, а потом, вернувшись, пусть он скажет вам правду, может, ему где-нибудь и встре­тятся дали и шашишеби[8],— с жаром говорил Муратби Киболани, но речам его не хватало убедительности: один против всех, без свидетелей, без единомышлен­ников, он сам сознавал свою беспомощность и искал такие слова, которые убедили бы народ в том, что он говорит снятую правду, и развеяли бы в прах угнездив­шиеся в душах людей суеверия.
    — Так же поведешь, как повел того несчастного англичанина, да? — выскочил из круга какой-то моло­дой парень, у которого только-только пробились усы и бородка.
    И было видно, что он не столько поведением Мурат­би возмущен, сколько хочет произвести впечатление на присутствовавших здесь женщин.
    — Ты помолчи пока, мальчик, а когда освободишься от низменных желаний, тогда выходи и говори перед селом,— осадил его махвши села, равно суровый и беспристрастный ко всем, беспощадный к тем, за кем замечал ложь либо неискренность.
    А круг все сужался.
    Что сказать им? Какие слова найти?
    — Англичанин сорвался в пропасть на обратном пути, когда мы возвращались. Откололся кусок скалы, и он упал вместе с ним. Мы предупреждали его, что это опасное место, что надо спускаться на веревке, Но он не послушал нас, и вот что случилось с ним. Такое может случиться со всяким, и никакие злые духи небыли причастны к его гибели. Это правда...
    — Видно, жажда славы обуяла тебя и потому ты так говоришь. Или, может, ты думаешь, что нас легко одурачить? Но почему не хочешь вспомнить хотя бы одну историю — о том, как старейший род Цитлани вымыл в святом озере Чахи свои джабралеби и какая беда обрушилась за это на все ущелье?
    Грозный Элиа устроил потоп, из Цхраквазагари пошел огромный оползень, который похоронил под собой все деревни, оказавшиеся у него на пути. Вот здесь, где мы ходим, топчемся, под этой землей спит древний Ланчвали со своими башнями, домами-мачуби, обнесенными ка­менными оградами. Под этой землей покоятся наши предки... Неужели ни разу твоя соха или плуг не заце­пились за зубец башни? За прокопченные бревна двух­этажных дарбази? Тогда погибли все от мала до велика. На этой площади оплакивали заживо погребенных, и потому место это зовется Лагуниаши[9]. Даже во время эпидемий не погибало столько людей сразу. Вот сколь­ко бед и зла может натворить неразумный и глупый человек, который не слушает никого и ничего. Его поступки и действия чреваты великим злом...— Махвши с внушительным видом оглядел стоявших вокруг лю­дей — верно, мол, говорю?
    — Верно, верно,— выдохнул народ, и в этом слове были и возмущение, и гнев, и угроза...
    — Старейшего рода Цитлани природа наказала за его невежество и тупоумие, гнев господень настиг его на самой вершине горы, гром поразил его и уничто­жил. За тебя в ответе все мы, всевышний отдал тебя на наш суд, и потому мы судим тебя теперь...
    — Но я правда был на вершине! Был там, и вер­нулся сюда, и стою теперь перед вами, вы видите, я жив-здоров, цел и невредим. Мы не встретили там никаких злых духов, а если бы они там были, верно, воздали бы мне за то, что...
    — Что, что? Не воздали, говоришь? А тот англича­нин, отчего же он сорвался в пропасть? Или, может, вы сами отправили его туда, откуда никто не возвра­щается? А?
    — Я созерцал с той выси наше ущелье с его лесами и пастбищами, и вас видел я оттуда, с вершины, и впер­вые в жизни понял, как суровы и непримиримы, как недоверчивы и бездушны друг к другу мы, люди. Жизни нашей недостает той красоты и доброты, которыми столь щедро наделил всевышний природу. И я удивлял­ся: отчего же никогда прежде я не чувствовал, не созна­вал этого, отчего не догадывался об этом раньше?
    И тогда я понял, что хорошо бы каждому из нас под­няться на Ушбу и оттуда посмотреть вниз, на землю, ощутить величие мира, это не повредило бы и самим махвши, наоборот, еще более возвысило бы их. И пере­житое, перечувствованное там, на вершине, в заоблач­ных высях, они, словно семена гороха, посеяли бы в своем народе. Ведь к тому и призваны они, наши махвши. И тогда между нашей жизнью и гармоничной природой не было бы такого разрыва, такой резкой грани. Вот с какими мыслями возвращался я к вам и надеялся, что вы выслушаете меня, поверите в мои слова и поймете меня.
    Круг стал совсем невелик — как полная луна. И лу­на убывала.
    Гнев, горящий в глазах людей, огненными искрами обжигал лицо, плечи Муратби... Мешал говорить, за­тмевал разум...
    «Надо сказать им что-то такое... такое... надо ска­зать что-то!..»
    — Я хочу убедить вас в моей правде. Я могу сейчас же доказать, насколько прав я перед вами, насколько чист.— Муратби озарила какая-то новая мысль, и по­следние слова он произнес с особой убежденностью.
    Махвши оглядел народ. Все смотрели на него, ожи­дая решающего слова. А он молчал. Вглядывался в каждого поодиночке, будто в их глазах должен был найти то, что ответить Муратби. Голубыми, прищурен­ными от резкого блеска снегов глазами стремился проникнуть в мысли односельчан, узнать их волю.
    — Так что же, докажи нам свою правду,— мед­ленно, внятно проговорил он после довольно продолжи­тельного молчания.— Сумеешь доказать — и мы пове­рим в твое геройство.
    Люди, которые минуту назад готовы были броситься на смельчака, вздохнули с облегчением, словно с плеч их свалилось тяжкое бремя, словно сняли печать с сомкнутых уст. Просветлели мрачные, суровые лица. Разгладились морщины гнева, в глазах проглянули лучи солнца.
    — Если я докажу вам мою правду, вы и впредь будете видеть меня здесь, если же нет, считайте меня навсегда пропавшим.
    Муратби собрал валявшиеся в лапаро[10] смолистые сосновые щепы, которыми разжигают обыкновенно огонь, связал их веревкой, закинул вязанку за спину и зашагал по тропинке, ведущей в горы.
    Рассказывают, что на второй или на третий день на вершине Ушбы запылал костер. Все село созерцало алые языки пламени, которые трепетали, словно сван­ское знамя — леми, и рвались вверх, в небо — к солнцу и луне, к звездам...
    А потом целый и невредимый вернулся в село и сам Муратби. И все преисполнились любви и почтения к отважному охотнику и скалолазу, первому, кто поко­рил Ушбу.
    Однако не так-то легко было развеять суеверия, веками властвующие над людьми. И вот однажды, когда небывалые снегопады погубили в селе птицу и скот, махвши обратились к волхвам и прорицателям, чтобы узнать, в чем причина страшного бедствия, чем они так разгневали всевышнего, за что он так сурово наказывает своих детей. Волхвы должны были дать ответ, и ответ убедительный. Причины гнева гос­подня и они не знали, но им вспомнился Муратби Киболани... Муратби Киболани и его деяния...
    — Да исчезнет с лица земли род Киболани, как исчез род Паидани! Будь проклят самой природой сын человеческий, вступивший в единоборство с силами дьявола, проникший во владения его. Ибо сказано: «И взора своего не обращай туда, где тебе не дано...» Муратби же не только взор обратил — он осквернил своими джабралеби склоны Ушбы...— возгласили волхвы.
    И этого было достаточно...

БЕЛЫЙ СТАРЕЦ: ВЫСШАЯ СЛУЖБА!

    В один из дней пришел Максиме.
    Он уединился с Бесарионом и повел с ним тайную беседу. Долго длилась эта беседа. Наконец они вышли в среднюю комнату.
    — Значит, ты очень этого хочешь и ни за что не отступишь? — обратился к племяннику Максиме.
    Михаила прошиб пот. Он сразу понял, о чем спра­шивает дядя.
    — Очень хочу и ни за что не отступлю.
    — Видишь,  какой  упрямец? — заговорил   Бесарион.— И в кого он уродился, а? Кто у нас, у Хергиани, такой настырный?
    У Михаила поникли плечи, он стеснялся Максиме, робел перед ним. Как всегда, от волнения он стал по­стукивать ногой по полу — словно вытаптывал ступень­ку в снегу. Из слов дяди и отца он пока что не вынес для себя ничего утешительного.
    — Что ж, ждать недолго,— Максиме испытующим взглядом уставился на племянника.— Завтра затемно, когда пропоют вторые петухи, мы выступаем в направ­лении Бечо-Шихра. Вот и поглядим, какой ты молодец. Л теперь успокойся, соберись и готовься к завтрашнему утру.
    — Может быть, ты еще не слышал историю жере­бенка, который вперед матери бежит? — не сдержался-таки Бесарион. Он хотел добавить: «Если с тобой что-нибудь случится, пеняй на себя, отца уже ни в чем не вини»,— но сдержался.
    «Он сам не свой»...— глядя на непривычно взвол­нованное лицо Бесариона, подумал Михаил.
    — Что ж, старика отца ты одолел, можешь радо­ваться...— заговорил погодя Бесарион.— Пойди же и попрощайся с дедом! Да скажи ему, что отец, мол, сам захотел, чтобы я туда шел, слышишь? Так скажи, не то, если он узнает о твоем самовольстве, огорчится не на шутку.
    Только сейчас Михаил поднял голову. Противоре­чивые чувства владели им. Но внезапно замаячили, замерцали заманчиво далекие вершины — горы звали его, горы властно влекли... Отныне он свободен, как птица, вырвавшаяся из ловушки!.. Он поднял голову И увидел улыбающееся лицо дяди Максиме. Но сумрач­ный облик отца сразу испортил ему настроение.
    «Неужели этот самый человек, мой отец, сказал мне: «Пойди и попрощайся с дедом»? Вот этот хмурый, печальный человек?» — недоумевал Михаил. Глаза Бе­сариона глубоко запали, он выглядел надломленным, даже будто уменьшился в росте. Кто увидел бы его в эти минуты, вряд ли поверил бы, что он и есть бес­страшный скалолаз, охотник, первейший певец и тан­цор.

***
    — При воспоминании о той беседе мной овладевает какая-то неясная тоска и боль, и угрызения совести мучают. Мрачное, озабоченное лицо отца, каким я видел его в тот памятный день, всегда вставало передо мной в трудные минуты предупреждением и напомина­нием. Долго я не мог понять, почему он был так озабо­чен и обеспокоен, он, всегда невозмутимый человек. И только потом, много времени спустя, в часы опас­нейших испытаний я понял, осознал и постиг все. Отец сам был скалолазом, альпинистом, и он прекрасно знал, что в горах не бывает дорожек с перилами. Там каждый час, каждый миг идет борьба, напряженнейшая борьба от начала и до конца, непримиримая, суровая — кто кого. Как для тореадора — или победа, или гибель,— так и для альпиниста не существует иного: победа или гибель! К сожалению, лишь редкие счастливцы из подлинных альпинистов доживают до старости.
    В Сванэти говорят так: «Ушба и Тэтнулд — это скала, земля. А человек, который смог бы победить скалу и землю, еще не рождался на белый свет».
    Правильно говорят. Не поспоришь, не опровергнешь. Тот, кто знает горы,— не поспорит. Печальных при­меров у сванов, увы, предостаточно: группа австрий­ских альпинистов, Райзер, Алеша Джапаридзе, Пимен Двали и Симон Джапаридзе, Ониани и Мухин, Габриэл Хергиани,— все они нашли упокоенье в скалах Кавкасиони...
    А отец, вольно или невольно, словно бы подталки­вал меня на этот путь. Он думал, вероятно, что вот если бы он, Бесарион, сторонился гор, то и сын пошел бы иной дорогой. Я знал, что мой отец думал так, и му­чительно переживал это. И в дальнейшем, когда мои пути-дороги альпиниста так или иначе протоптались, в глубине души я все-таки чувствовал себя как бы виноватым перед отцом. И я знаю, что это чувство никогда во мне не исчезнет.
***
    — Так-то, брат, первый экзамен будешь держать перед своим дядей,— Бесарион устремил на сына суро­вый взгляд.— Если не сможешь ходить, как требуется, он отправит тебя назад. А теперь ступай к Антону, он наставит тебя и благословит.
    Старому охотнику было уже за девяносто, однако зрение у него было острое, как у юноши, и колени крепкие, и в руках силы достаточно. Он постоянно работал — либо на сенокосе, либо в лесу, либо дома. Всегда чисто, опрятно одетый, даже, можно сказать, с некоторым изяществом, всегда выбритый и всегда с неразлучной своей палкой. «Тэтнэ Антол» — так на­зывали его односельчане, что значит Белый Антон. Называли так не только за то, что борода и усы у него были белы как снег, а за его ясный ум, за благородство и степенность. Был он светел и чист, как Тэтнулд, этот старик. Поседевший то ли в скитаниях по скалистым тропам Кавкасиони, то ли от горестей и радостей родст­венников и соседей, односельчан своих, он был удиви­тельным человеком, Тэтнэ Антол. «У него нет врагов»,— говорили о нем. А представить такое, чтобы у горца не было врагов, трудно, тем более — в Сванэти времен молодости Антона, когда не прекращались межевые тяжбы, когда царил древнейший и строжайший закон кровной мести.
    Всезнающим, всеведущим, сладкоречивым и прозорливым старцем был Антон.
    Михаил очень уважал отца, но еще больше — деда. И потому в тот вечер, несмотря на наказ отца, он не смог солгать Белому старцу. Он сказал, как было,— завтра ранним утром Максиме забирает меня на север, отец не хотел этого, но я все же уговорил его...
    Тэтнэ Антол с ног до головы оглядел стоявшего перед ним юношу. Выразительные, чуть прищуренные от постоянного блеска снегов и высматривания зверя, умные глаза испытующе глядели на Минаана. Любовь и тепло таились в суровом сердце деда, с малолетства привыкшего к борьбе со стихией, со скудостью земли. Михаил чувствовал, что дед в эти мгновения как бы ласкает его.
    — В молодости и я был своевольным и непослуш­ным. Во что бы то ни стало должен был провести свое. Ты скажешь — что ж, раз дедушка Антон, упрямый Человек, дожил до преклонных лет, значит, упрямство не такая уж и плохая черта,— заговорил старик не­торопливо, негромко.— Однако знай, что охотник — кто одно, а горовосходитель — совсем другое. Если не повезет охотнику, он вернется домой с пустыми руками, только  и   всего.   Как  он   охотился,   как  ходил — это знает он сам, да узнает еще, может, его семья. Коли он опростоволосится,   промахнется,   ответ  держит   перед самим собой и перед своей семьей, своими друзьями. А за тем,  куда  и  как  идет горовосходитель, следит весь народ, вся страна. Он не скроет от людей ни своей победы, ни поражения. О них, об альпинистах, и в га­зетах пишут, и по радио говорят. Так-то. Альпинист не принадлежит самому себе. Это тяжело, милый ты мой, очень трудно и очень тяжело...— Антон умолк на короткое время, словно закончив одну мысль, поставил точку, затем продолжил: — Правда, охотник карабка­ется по чертовым скалам, однако очень высоко он не забирается, да и ни к чему ему покорять высоты. Вероятно, потому горцы и наложили табу на поднебесные вершины, а не то, как ты думаешь, разве до Беткила и Муратби Киболани не поднялись бы наши  предки на Ушбу и Тэтнулд? На Ушбу и Тэтнулд, где и сейчас богини охоты — дали обитают и рьяно охраняют свою паству — стада серн и туров... Золотоволосые  дали!..   Ненасытные,   кровожадные охотники,  подобные Чорла, давно уже нарушили  их  покой,— с гневом проговорил Антон.— Вы должны помириться с дали. Людям и горным феям нечего делить и не из-за чего тягаться. Если вы того пожелаете и  будете вести себя в горах хорошо, дали обязательно помирятся с вами. Некоторые думают, что дали враждебно относятся к человеку, но это неверно. Ведь их придумал сам  человек, для своей  же пользы,  чтобы между ним и природой было согласие...  Придумал и поселил их,  властительниц и  покровительниц зверей, на недоступных утесах, чтобы никто не смог посягнуть на их верховную власть. А сегодня люди попрали древ­нейшие законы охоты и ни с чем не хотят считаться, только бы удовлетворить свои  желания.  Всю землю заполонили эти кровожадные, ненасытные потомки Чор­ла. А уж в Львином ущелье их развелось больше, чем грибов. Прислушайся, повсюду слышны их выстрелы, Минаан. Так вот, скажи теперь, может ли старый дед Антон со спокойной душой уйти в страну, откуда никто не возвращается? Старый Антон, который много чего повидал на своем веку, много чего слышал, но того, что сейчас видят и слышат его старые глаза и уши, никогда не доводилось ему ни видеть,  ни слышать.
    Еще лет десять назад на покосы Легвмери спуска­лись туры, а серны всякий день полеживали возле соленых камней. А теперь? Как обстоит дело теперь? Иной раз я хочу обвинить мои старые глаза в том, что нигде не вижу и следов зверей, но, увы, не так это, не так... Не спускаются горные туры на покосы Легв­мери, и серны не утоляют жажду из источника Лех­зири... А почему не спускаются туры? Разве ж не по вкусу им стали воды Лехзири или утратила Лехзири свежесть и чистоту? Нет, их прогнали, Минаан, поубивали и уничтожили!
    А ведь в дедовских законах охоты сказано: «До месяца Гиоргоба[11] не убивай самку тура, не осироти детенышей турьих, ибо осиротить беспомощного и бес­сильного равносильно поруганию бога. Не убивай более одного животного, если хочешь сохранить своим внукам и правнукам, всему роду своему прекрасных обитателей гор и скал»... Так написано было в древних законах. Нынче никто этого не соблюдает и не помнит... И вот когда вы подниметесь туда, к дали, помиритесь с ними, восстановите их в правах, это будет высочайшей служ­бой, службой родине, Львиному ущелью. Если вы за­хотите, дали помирятся с вами. Они благосклонны к смелым крепконогим мужам, овеянным ветрами гор. Напомни, Минаан, мои слова, помни и то, что дали ждут твоей помощи...
    Так сказал старик. Еще раз испытующе посмотрел в глаза Минаану, а тот, притихший, сидел не шевелясь. Еле заметная улыбка осветила лицо Белого старца, И он снова заговорил:
    — Большой Габриэл был настоящий альпинист и лыжник, человек, угодный дали. Он хотел помириться е ними, не раз говорил мне: «Посоветуй, когда собирать людей, чтобы помириться с дали, хотя бы попытаться Помириться... не то потом будет поздно, потом ничего уже не поможет. Опустеют кручи Кавкасиони, исчезнет там все живое, исчезнут зверь и птица, опустеет окрестность, уподобится дереву, потерявшему листья, и воцарится унылая зима в Львином ущелье, и никогда непридет к нам весна...»
    Так говорил Большой Габриэл. Он понимал меня.
    Понимал и хотел начать это дело, да только не приве­лось ему... Так что теперь ты и Бекну должны заключить с дали мир, и это будет твоя высочайшая служба!
    «Высочайшая служба...» — всю ночь стучало в голо­ве у Минаана. Никогда прежде не беседовал с ним Белый старец о дали, о примирении с ними. И он никак не мог взять в толк — как же это: «помириться с дали»? Да, иносказания Антона были малопонятны, но заста­вили юношу задуматься и докапываться до сути. Ан­тон надеялся на него, он не стал бы вести пустые раз­говоры.
    Лишь много времени спустя постиг Михаил сокро­венный смысл речей Антона...

***
    — На следующее утро с криком петухов мы высту­пили в путь — в направлении Бечо-Шихры. Шли весь день без отдыха. К вечеру я едва волочил ноги, мне все казалось, вот этот шаг — последний, больше не смогу двинуться. По-моему, и Максиме изрядно устал, хотя, глядя на него, нельзя было этого сказать.
    Вот и Мазерский минеральный источник... В Мазере я был впервые. Знаете, какая здесь замечательная вода? Добрые люди сделали этот навес и поставили скамьи. Что может быть лучше — посидеть тут, пере­вести дух... Да, что может быть лучше,— пожалуй, умирающий и тот вернется к жизни... Так думал я, шагая за дядей и посматривая вокруг. Я все ждал, что, может, мы все же остановимся, передохнем, и, глядя на Максиме умоляющими глазами, безмолвно взывал к нему. Но вот и источник остался позади, и сама деревня, и мы углубились в ущелье Долра по тропе, ведущей к водопаду Шдугвра. Мы поднимались все выше и выше, достигли уже морен.
    Взор мой помимо воли убегал к поляне, поросшей горной травой. Какая она мягкая и пышная, в точ­ности как на верхушке нашей башни... Ах, что может быть лучше — лежать там, на верхушке, и дремать... Заложишь руки за голову, а глаза сами собой сли­паются...
    Да только зря я надеялся и ждал — мы так и не остановились ни разу, пока не миновали перевал и не вошли в Северный приют. Дядюшка шагал, не останавливаясь даже для того, чтобы заправить тесемки джабралеби. Было ясно, что эта марула[12] устроена для меня; вероятно, они с отцом сговорились, и дядя испытывал меня со всей суровостью, на которую был способен. Так разве только изголодавшийся за целый месяц волк бегает за добычей.
    Уже лежа наконец в спальном мешке, расслабив­шись в тепле, я затаив дыхание ждал суда дяди — как-то он оценит мою прыть, мои сегодняшние «до­стижения». Но он звука не издавал, молчал, будто в рот воды набрал.
    Прошло несколько томительных минут. «Сказал бы что-нибудь, хоть дурное, хоть хорошее»,— нервничал я и злился на дядю. А он перевернулся на другой бок, этак между прочим буркнул «спокойной ночи» и... захрапел! Я ждал поощрения, похвалы, ждал, чтобы он одобрительно потрепал меня по плечу... По-моему, я заслужил хоть одно доброе слово. Чего же он еще хочет от меня, чем недоволен? А главное, я страшно боялся — вдруг возьмет да и отошлет меня обратно домой...
    — ...Ну, спи теперь, чего ты ерзаешь, щекочут тебя, что ли...— раздался вдруг голос Максиме.
    Я оторопел — ведь он вроде спал, даже храпел, откуда же он знает, что со мной происходит? Стран­ный народ эти взрослые, подумал я и последовал за своим изнемогающим от усталости телом в райские кущи сна.

ЖЕРЕБЕНОК, БЕГУЩИЙ ВПЕРЕДИ МАТЕРИ

    На следующий день они были на месте. Максиме Представил Михаила начальнику лагеря и главному тренеру. Оба они были старинными друзьями Максиме и очень ему обрадовались. Михаил им понравился. Начальник лагеря, поглядев на юношу, протянул руку, указывая на громоздившиеся за лагерем скалы,— дескать, как нравится тебе тут? Прежде чем он успел что-либо сказать,— а был он в речах нетороплив,— Михаил подумал: «Ага, он мне говорит — вот тебе и карты в руки, покажи, на что ты горазд». От радости собственное тело показалось ему легким, невесомым, и словно крылья у него выросли.
    Гм, да он не то что взбежит, он взлетит на эти скалы, на эти утесы, быстрее взгляда взлетит на вершину. Он уже и не помнил вче­рашней усталости, и глаза не слипались после почти бессонной ночи. Метнул горделивый взгляд на дядю и хотел было скинуть с себя старый, видавший виды плащ, чтобы тут же побежать, но собеседники заметили его порыв и переглянулись.
    Максиме смекнул, что хочет сделать его племянник.
    — Пусть мой враг с тобой свяжется,— пробурчал он по-свански.
    Михаил понял, что оплошал, но не подал виду. «Рано или поздно они должны увидеть, как я хожу, пускай же теперь смотрят, когда я уставший и невыспав­шийся. И дядюшка пусть убедится в том, что его пле­мянник не такой уж рохля, чтобы другие тащили его на себе. Пусть скажет дома, отцу, что его сын достойно повел себя»,— подумал юноша, готовясь бежать. А аль­пинист прежде всего должен хорошо лазать по скалам, у него должны быть сильные ноги, зоркие глаза и сердце крепкое, как кремень. И он, Михаил, докажет сейчас этим людям, что все это у него есть. Чего ж еще надо? Пусть зачисляют на курсы, и делу конец!..
    Неужто начинающих испытывают на этих вот ска­лах? Это ж картофельное поле, а не скалы! Разве сравнятся они с кручами Дала-Кора? Или с отвесными утесами Легвмери и Кахури? Что это за альпинистские тропы, они больше похожи на окрестности Лагами, где ребята ставят по весне ловушки для дроздов!..
    Он беспокойно озирался, переминаясь с ноги на ногу, ну чисто жеребец, готовый к скачкам на празд­нестве Улиши! Не стоялось ему, нет, он уже наметил взглядом тропу, по которой быстрее ветра взбежит на вершину, наикратчайшую тропу!
    Руководители лагеря с одобрительной улыбкой на­блюдали за поведением юноши. Они тоже заинтересо­вались — а ну, как подготовлен юный отпрыск рода Хергиани? Еще один из них, влюбленный в вершины...
    Максиме улыбнулся в усы:
    — Ну-ка, ты, размазня, давай беги. Беги да гляди не сверни себе шею...
    Михаил легко, свободным пружинистым бегом пере­сек площадку у подножия скал. Он успел заметить, что старший тренер засек на ручных часах время. Это еще более его раззадорило. Он бежал, не обходя от­весных склонов: сокращал путь, стремясь выиграть во времени. Ему казалось, что чем короче и круче изберет он путь, тем лучшее впечатление произведет на трене­ров. Сейчас ему пригодились все те приемы и правила восхождения, которым обучали его Бекну и Бесарион, чтобы быстрее и как можно ловчее одолеть высоту. Вот уже остался один пробег — один небольшой склон. Почему-то этот последний отрезок показался ему легко ­преодолимым. Успокоенный, он с уверенностью подни­мался, однако склон оказался обманчивым и неожи­данно стал осыпаться под ногами. Михаил топтался на месте, но вверх идти не смог. Оползла вершина, с грохотом сыпались земля и скальные обломки. Миха­ил, обескураженный и растерянный, едва успел отско­чить в сторону.
    Между ним и старшими, наблюдавшими за этим пробным восхождением, повисла туча пыли. Михаил никого не мог видеть и не слышал голосов. Но ему казалось, что они там, поглядывая на часы, смеются, ну прямо покатываются со смеху... И вспомнилась ему история жеребенка, который бежал впереди ма­тери.

В ЖИЗНИ СЛУЧАЮТСЯ ЧУДЕСА

    — Многое что вспоминается мне из детства... В Анг­лии, когда я повис на одной руке на утесе, подобно Веткилу, мне вдруг привиделся огромный камень — саджилдао, лежавший во дворе храма. Мы, ребята, собирались там чуть не каждый день. Прибегали с утра раннего, окружали камень и поочередно вступали с ним и единоборство: вцепившись пальцами, пытались под­нять — кто выше. Поднимали сперва правой рукой, потом левой, часто выигрывал левша, и победителю страшно завидовали.
    Во дворе храма постоянно стоял гомон, звенели ребячьи голоса. Те, кто еще не дорос до того, чтобы поднимать саджилдао, соревновались неподалеку в метании камней, совсем маленькие играли в рик-тапела, чиликаджохи и другие игры. Для всех хватало здесь развлечений — старшие рассаживались на длинных скамьях, установленных вдоль стены Пилиани, в лапаро, и степенно, неторопливо беседовали о житье-бытье, о том о сем, о заботах деревни. Каждый из собесед­ников обязан был говорить правду, и только правду, и притом свои личные интересы подчинять интересам всей общины.
    Деревенские девчонки в свободное от занятий и до­машней работы время играли в «классы». Как бесе­нята, прыгали и скакали они по квадратам и кругам, начерченным прутиком на земле.
    Почему-то именно те далекие, давным-давно минув­шие дни выплыли из глубин памяти в минуты тяжелей­шего испытания. Мне показалось, что и сейчас я нагнул­ся к камню-саджилдао, присел, впился пальцами в серую глыбу и изо всех сил тяну, тяну его кверху...

    ...Это произошло в 1960 году. По приглашению Английской федерации альпинизма в Великобританию прибыли шестеро выдающихся советских альпинистов. Хозяева предложили гостям для демонстрации их мас­терства неприступную, еще не покоренную стену. Ста­рейший член советской делегации, известный альпи­нист Иосэб (Иосиф) Кахиани устремил взгляд на самого молодого — Михаила Хергиани. И остальные посмотрели на него. Михаил понял — принял безмолв­ное предложение.
    ...Поначалу он шел хорошо. Но трасса постепенно усложнялась. Покатый склон переходил в отрицатель­ный. А одолеть отрицательную стену без веревки, да еще в одиночку, почти невозможно. Что делать? Воз­вращаться назад? Снизу за ним наблюдают тысячи глаз, что скажут эти чужие люди? Что скажут они не только о Михаиле Хергиани, но и обо всех советских высотниках? А что скажет он сам, вернувшись домой, товарищам, коллегам, что скажет народу?
    В те мгновения и привиделся ему серый огромный камень, диковинной формой похожий на узкогорлый кувшин. Серый... цвета пепла, цвета золы. Он странно парил в воздухе, потом тяжело опустился на землю... во дворе церкви Спасителя,— и тут только сообразил Михаил, что это видение, забытый образ... камень детства...
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    — ...Мне показалось, что он меньше размером, слов­но обтаял, но тяжелее. Я поднимал его, напрягая все силы, тащил кверху. Разница между переживаемым в детстве и происходившим теперь была лишь в том, что теперь я сам висел на этом роковом камне. Будто кто-то намертво вложил его в эту отвесную стену, а я, вцепившись в гладкую поверхность, тянул изо всех сил, тащил кверху — не камень, нет, — свое тело...
    Мной владело такое чувство, точно я больше не при­надлежу себе. Снова подумал я о стоявших внизу товарищах. Картины родной земли замелькали передо мной. Нет, осрамиться было никак нельзя!
    «Чему быть, того не миновать», — подумал я и еще раз ощупал гладкую поверхность. И вдруг нащупал трещину! Я зацепился за нее средним пальцем и продви­нулся на шаг вперед... И снова поиск, снова шарю рукой по скале!.. Внезапно, сам не знаю как, охвачен­ный безумным порывом, — как тогда, в детстве, подни­мая саджилдао, — я очутился на вершине скалы. С той поры я твердо верю, глубоко верю, что в жизни и в са­мом деле бывают чудеса.
    Я не знаю, что произошло, какой бес повел меня по этой дикой крутизне, но вот что я вынес из всего этого: между борьбой со скалами и единоборством с камнем саджилдао существовала какая-то незримая подспудная связь. И еще, что совершенно очевидно и не требует доказательств: и там и тут вся тяжесть в Основном приходится на пальцы рук.
    Когда меня спрашивают порой, как я удерживаюсь на весу, уцепившись за опору одним пальцем, перед внутренним взором моим сразу же возникает камень саджилдао, вспоминаются герои сказок Белого стар­ца — Беткил, Чорла и еще — зимний праздник Джгвиби...
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    Море зрителей... Люди в изумлении наблюдали Триумф советского альпиниста. Товарищи Михаила своими ушами слышали, как кто-то с восторгом воскликнул: «Глядите, да это настоящий тигр скал!»
    «Тигр скал!» — тотчас подхватили журналисты. «Тигр скал» — эти слова облетели мир. С тех пор на пригласительных билетах и почтовых конвертах, почти на всей корреспонденции, получаемой Михаи­лом из разных стран, рядом с его именем и фамилией неизменно стояло его почетное прозвище — «Тигр скал».

ГОРЫ, ПОДАРИТЕ СЕКУНДЫ!..

    Стояло ничем не примечательное раннее утро. Ку­рортники только-только расположились на пляже заго­рать, как вдруг кто-то из них воскликнул:
    — Смотрите, смотрите, вот чудеса!..
    По отвесным скалам горы Крестовой карабкались уменьшенные расстоянием фигурки людей, прыгали через пропасти... Жизнь им, что ли, надоела?.. Курорт­ники всполошились было, но очень скоро успокоились, убедившись, что люди на Крестовой чувствуют себя свободно.
    ...Это были всесоюзные соревнования по скалола­занию на первенство среди профсоюзных организаций и советов спортивных обществ. Около шестидесяти мастеров спорта принимали в них участие. Некоторые приехали в Ялту за два-три дня до начала соревно­ваний — для акклиматизации и ознакомления с трас­сой (что очень важно для победы), как говорят аль­пинисты, чтобы «поточить когти». Только Михаила Хергиани пока что было не видно — он находился в Тянь-Шаньской экспедиции.
    «Может, он не успеет вернуться?» — волновались участники. Сказать правду, если бы Хергиани не при­ехал, каждый из них продвинулся бы вперед на одно место... А пока что каждый думал о секундах, о деся­тых, сотых долях секунды, которые они обязательно, во что бы то ни стало должны были вырвать у гор и которые должны принести им победу.

***
    Сюда собирались лучшие борцы, каждый из них стремился здесь, в сердце Львиного ущелья, перед всем честным народом завоевать славу, имя и... девичье сердце.
    Главное в этих состязаниях — борьба за столп вознесения — натлисвети, который жители Лагами ред­ко кому давали увезти с собой. Они были хозяевами празднества и, чего бы это ни стоило, стремились оставить столп здесь, вместе с тщательно прикреплен­ным на самом верху символом урожая — деревянным крестом.
    Лагамцы готовились к празднику Джгвиби заранее. Уже за неделю молодые парни начинали скатывать снежки. «Снежки! Подумаешь, велика премудрость!» — усмехнется непосвященный. А вот и велика! Герой народной сказки Нацаркекиа отжимал воду из головки сыра, а эти молодцы отжимали воду из снежков, затем укладывали их, как зимние груши, в высокую плетеную корзину, корзину ставили в холодное место где-нибудь на берегу Лагами, чтобы мокрые снежки хорошенько заледенели. Этими ледяными ядрами хозяева будут встречать гостей. На празднике Джгвиби пощады не жди — таков обычай.
    Часть молодежи на санях-мархили возят во двор церкви снег, лопатами ровняют его, поколачивают, словно прессуют, разрезают на равные куски, формуют, как строительные плиты, и затем укладывают друг на друга. Из них во дворе выстроят башню, на вер­хушку ее вкопают окоренный гладкий ствол елового дерева. К макушке его приколотят деревянный крест. Это и есть натлисвети — столп вознесения. Чем глаже поверхность столпа, тем труднее на него взобраться и сорвать крест. Главное — удержать за собой столп вместе с крестом. Случалось, посрамив лагамцев, их увозили жители Сэт-Местиа. Тогда лагамцы не только считали себя опозоренными — не оставалось надежды на урожай, скот, отпущенный в горы, хирел, и все шло вкривь и вкось...
    Приходили на Джгвиби девушки на выданье, при­ходили из Сэт-Местиа, и из Ланчвал-Лахтаги, и из других уголков Сванэти. Их появление на празднике, несмотря на морозы, зажигало огнем сердца юношей, придавало поединкам особую остроту и прелесть. Бор­цы становились еще отчаяннее, еще азартнее, не боя­лись ни твердых как камень снежков, ни падения с высоты натлисвети вниз головой...
    К полудню все были в сборе. Ждали выхода махвши села который, как положено, откроет праздник, еще раз напомнит народу значение этого праздника, заро­дившегося в древности, и сугубо дружеский характер всех устраиваемых состязаний.
    «Если в праздник Джгвиби умрет в поединке чело­век, это будет благая смерть, по воле божьей, и ранение и увечье тоже будут с божьего соизволения. Если кровные враги сойдутся на празднике Джгвиби в поединке, их борьба должна быть только дружеской борьбой. Если же кто нарушит эти законы — обидит других, поднимет переполох и нарушит общее веселье, тот навсегда будет изгнан из родной деревни. Такова была, есть и пребудет вечно воля всевышнего»,— гром­ко, торжественно возглашает махвши.
    Лагамцы собрались возле церкви, под ветвистой липой. Бойцы стоят, скрестив на груди сильные руки,— скоро этим рукам предстоит тяжелая работа, а пока они отдыхают,— именно эти руки должны обрушить на «врага» сотни снежных снарядов.
    Гости украдкой разглядывают сгрудившихся возле корзин молодых парней.
    И вот сельский махвши, старец в белой сванской шапке, с белыми, как снега родных вершин, волосами, с голубыми, как небо Сванэти, глазами, призывает народ к веселью. И как поток, прорвавший все запруды, вдруг хлынет с шумом и грохотом, так и после слов махвши взрывается всенародный праздник. Точно море взбушевалось — то бушует толпа во дворе церкви Спа­сителя. Старшие подзадоривают младших, вспоминают свою молодость.
    Какой-то старик с неизменной для сванов палкой муджвири в руках, который все время беспокойно крутился среди гостей, до того раскричался, что пере­крыл шум и гул толпы и обратил-таки на себя всеобщее внимание.
    — Если мы уступим Христов крест этим неблаго­дарным лагамцам, наши поля и нивы зарастут сорняком и осенью не будет у нас урожая, в наших закромах не станет кукурузы и пшеницы, а на сеновалах — сена и соломы. Голодно будет и человеку, и скотине...— с жаром возглашал старик. Чтобы придать большую убедительность своей речи, он время от времени умол­кал и, оглаживая усы, угрожающе стукал по земле палкой.
    Но ни к чему подзадоривать и без того возбужденныхмолодых парней: вдоль церковной стены неподвиж­но, точно фрески, стоят застывшие в ожидании де­вушки. Их взглядов достаточно, чтобы воодушевить и зажечьогнем юные сердца.
    Вскоре какой-то отчаянный парень из Лахтаги бро­сился на стену башни. Из-под липы громко заулюлюкали, закричали. В смельчака полетел рой снежков.
    Стены башни были идеально гладкие. Лахтагец напрасно шарил рукой — не было ни вмятины, ни выступа, за которые можно было бы уцепиться. А град ледяных снежков исколотил его до синяков. Но он не отступал, ходил вокруг башни, высматривая удобную позицию, чтобы вскарабкаться наверх, предпринимал все новые попытки... Все было тщетно. Наконец кто-то издружков сообразил — силком уволок его с «поля боя».
    Теперь в атаку ринулся спардишец. В подмогу ему бросились несколько парней, он вскочил им на спины, а оттуда — на зубец башни. Все это произошло мгновенно.
    Парень из Спардиши оказался сметливым: он стоял спиной к липе, под которой сосредоточились основные силы «стрелков». Хотя и по спине больно колотили твердые как камень снежки, да все лучше: не по лицу ведь! Вот спардишец ухватился за столп, всем телом обвился вокруг него, точно вьюнок, потом раз — и вы­тянулся, как червяк какой, чтобы повыше достать, при­близиться к желанной цели. Но не судьба — пущенный искусной рукой снежок угодил-таки в лицо. Бедняга разом обмяк от боли, лицо залилакровь, руки скользну­ли по гладкой поверхности столпа, и он, как спелая груша с ветки, рухнул сперва на зубец башни, а оттуда назаснеженную землю.
    Закричала, завопила одна из девушек. Весь народ слюбопытством стал озираться. Но она, верно, усты­дилась проявленного чувства и спряталась за спины подружек.
    — Разотрите ему лицо снегом, разотрите, да покреп­че,— громко и повелительно, со знанием дела прогово­рил кто-то.— Пораженного снегом снег и исцелит.
    — Ничего, ему небось и того хватит, что девчонка понемуплачет, слыхали ведь, как завизжала, чертовка,— посмеиваясь, отозвался на эти слова мужчина со шрамом во всю щеку.
    Стоящие рядом с ним сперва громко захохотали, а потом примолкли — кому не хочется, чтобы и о нем вздыхали да плакали! Даже позавидовали спардишцу И недолго думая несколько парней вышли на боевую площадку попытать счастья.
    — Хо-хо-хо,— гоготал тот, со шрамом,— видали, как много может сделать женщина одним своим кри­ком?
    Но и эти парни не добились победы — ушли ни с чем. Потом появились новые претенденты. Один ушас­тый парнишка оказался проворнее и ловчее всех — ему осталось долезть всего каких-то полметра до вер­хушки столпа. Только и его сбили снежками — сосколь­знула нога, и он полетел вниз, но чудом удержался на самом краю башни, не то, грохнувшись с такой высоты оземь, перебил бы себе позвоночник, перело­мал бы ноги, руки...
    Очнулся он быстро и снова ринулся в бой, попрыгал, побегал вокруг столпа, попытался еще раз влезть, но безуспешно, и тогда пообломал зубцы башни — вот, мол, тебе, получай. Но недолго он так куражился — снежок, метко запущенный кем-то из лагамцев, угодил, к изумлению и восторгу толпы, прямо в разинутый рот хохотавшего от бессильной ярости парня и вмиг заста­вил его умолкнуть.
    Он свалился с башни и довольно долго лежал не двигаясь, потом забарахтался, затрепыхался, точно обезглавленная курица. Когда его перевернули на спи­ну, вытащили изо рта алый от крови снежок, он пришел в себя, вскочил и, отплевывая кровь, метнулся к башне, но тут уж старшие преградили ему путь.

***
    ...Время шло, и палаточный городок рос с каждым днем — прибывали отважные из отважных. Альпинист­ские веревки, словно нити кружев, опутали склоны Крестовой.
    И все еще в тумане плавал главный вопрос: успеет ли Хергиани вернуться с Тянь-Шаня?
    Главный судья соревнований, начальник альпинист­ского лагеря «Джайлик» мастер спорта В. Золотарев поручил судьям спланировать трассу. Подготовка шла полным ходом. До начала соревнований оставалось всего каких-то два дня.
    -- Но где же Хергиани? — волновались участники, интересовались болельщики.
    Главный судья пожимал плечами. Может, Михаил решил не участвовать? В прошлом году он опередил Космачева всего лишь на какие-то секунды, а ведь Космачев в течение целых десяти лет считался едино-властным «королем» скал. На протяжении всех этих лет никто даже близко не подошел к его результатам. Потому прошлогоднее его поражение было сенсацией. Так, может, Михаил Хергиани и вправду махнул рукой и решил отступить?

***
    ...Немало времени прошло. Со склонов Хацвели и Иргулда крался вечерний сумрак. Лучи скрывшегося за Сванэтским хребтом солнца окрасили в красный цвет снеговую вершину Бангуриани. Темнело моментально — как обычно в горах. А натлисвети стоял не­тронутый, и крест на его верхушке продолжал дразнить своей недоступностью.
    Гостей охватили волнение и страх — неужели вот так, с пустыми руками, вернутся они восвояси, неужели не смогут увезти с собой залог и символ щедрого уро­жая? Как же они предстанут перед суровым судом тех, кто ждет их дома с нетерпением и надеждой? Лагамцы же, кроме того, что стремились удержать за собой натлисвети, жаждали продемонстрировать свою силу, ловкость и мужество.
    Под липой, где стояли метатели снежков, собрались пожилые лагамцы. Воспользовавшись передышкой, они совещались. Махвши подозвал к себе самых бедовых парней и испытующе оглядел их.
    — Мы решили выставить кого-нибудь из наших,— доверительно сообщил он молодым людям.— Но мы не будем снисходительны из-за того, что он свой,— наоборот, постараемся быть к нему беспощаднее, чем чужие, чтобы все убедились в нашей беспристраст­ности и справедливости. Пускай все увидят наше умение, мужество и смелость в честной борьбе! Так вот, юноши: кто рассчитывает на свои силы, пусть выйдет вперед! — Махвши испытующе посмотрел на каждого.
    Парни переглянулись.
    — Пусть выступит тот, кто хорошо лазает, тот уже наполовину выиграл.
    И тогда все в один голос сказали:
    — Минаани! Если кто пойдет, так только Минаани!..
    Минаани караулил корзины. Ему, как новичку в метании снежков, доверили пока лишь это дело. И он с рвением выполнял свои обязанности. Косоглазых и близоруких близко не подпускал к корзинам: «Сами скатайте снежки и бросайте сколько угодно,— говорил он им,— а эти — не для вас».
    И когда товарищи повели его к махвши, он недоуме­вал: чего еще от него хотят?
    — Взберешься на этот столб? — в упор спросил его махвши.— Если не рассчитываешь на себя, говори сразу.
    Минаани искоса поглядел на натлисвети и в знак согласия кивнул:
    — Постараюсь!
***
    Лето   1951   года   навсегда   запомнилось  Михаилу.
    Он тогда учился в школе инструкторов. Окрылен­ный тем, что сбылась его заветная мечта, он был счаст­лив. Даже незнание русского языка оказалось не столь уж существенным препятствием. Все то, чему здесь обучали, было ему знакомо — слышал либо от отца, либо от Бекну, Чичико или Максиме. Разница была лишь в том, что сейчас посторонние люди, педагоги, на практике обучали его всему этому. Происходило повторение и закрепление ранее услышанного и уви­денного.
    Удивило его разнообразие способов завязывания петель. До того он знал всего два способа, те, которыми он пользовался при возке сена либо дров и в альпинист­ских походах, но, оказывается, этого было недоста­точно. К тому же вязать петли, как их вязали сваны, можно было лишь на обычных веревках из конопли, а петли, которым он научился в лагере, вязались на особых капроновых веревках. От того, насколько умело и быстро завязываются петли, во многом зависят ус­пешное преодоление отрицательных стен, стремитель­ный и безопасный спуск с большой высоты.
    В лагере изучали также «характер» гор, их «настрое­ния», «фокусы» снегов и ледников, приобретали необхо­димые сведения в синоптике.
    Если раньше погоду угадывали, основываясь на соб­ственных ощущениях, предчувствиях, на народных при­метах, теперь на помощь пришли научные знания. Седовласые старики сваны говорили обычно так: «Если вечерней порой лучи заходящего солнца окрасят в красный цвет белые облака — жди назавтра хорошую погоду. Но если Тэтнулд закутался в белое покрыва­ло — жди дождя и ветра». Приметы оправдывались, пожалуй, никто не припомнит, чтобы предсказания стариков когда-нибудь не сбывались. Дар угадывать и предсказывать погоду поразительно развит у жителей гор. Они располагают целым арсеналом примет и признаков, однако попробуйте спросить, отчего же все-таки должна испортиться погода, если Тэтнулд окутался белыми облаками, или почему завтра день будет по­гожий, если на закате облака окрасились в красный цвет,— никто из стариков объяснить этого не сможет. Причинно-следственной связи этих явлений они не знали, да, вероятно, и не испытывали в том нужды.
    Но для альпиниста знание всего этого имеет особое значение хотя бы потому, что приметы и признаки, по которым можно предугадать погоду, скажем, в горах Кавкасиони и Тянь-Шаня, никак не схожи меж собой и не могут быть схожими. Умение прогнозировать погоду так же необходимо альпинисту, как крепкие мускулы, несгибаемая воля и острое зрение, ибо не­настье является его свирепым и недремлющим врагом. Именно ненастье, непогода бывали причиной гибели множества известных альпинистов. Сколько экспеди­ций, уже, казалось бы, миновавших опасные рубежи, навеки осталось в пути, сделавшись добычей холода и голода из-за внезапных снегопадов и буранов...
    Охотники-сваны осеняли себя крестным знамением, взывали к властелину Элиа — оставшемуся в небесах с древнейших, языческих времен грозному богу погоды, моля его ниспослать милость, и смело выступали в путь, положившись на свое чутье и на авось. У них имелись великолепнейшие возможности сбиться с пути в тумане, превратиться в ледяное изваяние — но ожиданию погоды они предпочитали даже такой конец, как гибель в бездонной пропасти.
    Зимней порой, на Рождество и в Неделю Блудного сына, когда в ущелье Энгури с бешеной страстью взовьется, закружит, завоет снежный вихрь, путники часто сбиваются с пути и замерзают в снегу. В смерти заплутавшего путника обвиняли обычно злых духов — шашишеби. Родители чуть не с младенчества внушали детям почтение и страх перед шашишеби. Читали им стихи о коварстве шашишеби, заклинания и молитвы.
В Дабдэри шашишеби носятся, бусами увешанные,
на головах шлемы блестят железные.
Зубы-колья в пасти — огненные.
Ой, не ходи за порог, деточка...
Глаз у них злой, недобрый,
у дьяволов — властителей ночи.
Ой, не ходи за порог, деточка...—

    и так далее.
    Шашишеби носились по заснеженным просторам в поисках поживы. Повстречав путника, они окружали его, бормотали, подвывали, мельтешили перед ним, вконец заморочив его, завлекали в непроходимые места и сбрасывали в пропасть. Лесные люди плевками окол­довывали тропки путников, а хале[14], обитавшие высоко в скалах, сводили с ума плутавших среди скал, ошелом­ляли их своим появлением, устрашали разными об­личьями, заставляли оступиться, поскользнуться и тоже сбрасывали в пропасть. Особенно не любили хале детей, вот и Михаила взрослые все детство запугивали этими хале.
    В старину почти все охотники верили в существо­вание злых духов. Некоторые из них собственными глазами видели дэва — обросшего щетиной огромного голого человека. По их словам, дэвы бесстрашно спус­кались к жилищам человека и встречались именно тому, с кем имели какие-то счеты, кого почему-либо невзлюбили. Встречались и пугали так, что у несчаст­ного язык отнимался. В деревне и по сей день жили люди, онемевшие от страха перед внезапно встретив­шимся дэвом. Больше того, дэвы иной раз и детей по­хищали. Однажды дэв даже среди дня похитил ребенка. Вся деревня всполошилась. Но броситься в погоню никто не осмеливался. В конце концов решился один — из рода Маргиани, бесстрашный и отважный. Черт с ним, сказал он, будь что будет, только не допущу я, чтобы поганый лесовик человеческое дитя погубил. Преследовал он дэва до самого поворота Мепткулаши и вынудил-таки его оставить ребенка.
    Дэв в ярости проклял то место, оно и сейчас называется «Дэвом проклятое».
    Все Львиное ущелье жило в страхе перед дэвами. Одно упоминание о дэве приводило в трепет. Лучшие люди ущелья стремились развеять этот страх, бог знает с каких пор укоренившийся в народе. И вот один человек сочинил миф о том, как в некоем отдаленном селе вымер целый род Паидани, а с ним и дэвы.
    — В таком-то селе,— рассказывал он,— жил очень известный род Паидани.— Для пущей убедительности он называл это село.— Однажды махвши их семьи отправился на мельницу смолоть зерно. Вышел он из дому после обеда, да задержался в пути. Добрался до мельницы уже в сумерки. Он зажег лучину, спустил с плеч мешок и уже хотел было ссыпать зерно в желоб, как вдруг явился дэв, косматый, патлатый и кривоно­гий. Он подошел совсем близко к махвши и помог ему пересыпать зерно. Паидани не растерялся. От­ряхнул он с плеч осыпавшееся зерно — и дэв отрях­нул... Паидани нагнулся, чтобы собрать муку, и дэв то же самое сделал. Теперь уж надо было действовать с умом, а иначе разве одолеет сын Адамов злого духа? У Паидани и ума хватало, и хитрости, и находчивости. Он отщипнул от горящей лучины щепочку и поднес к ногам. Дэв тоже отщипнул горящую щепочку и поднес к своим волосатым ногам. Пламя тотчас охватило ноги дэва, да не только ноги, а и все тело — он ведь был волосатый!.. С проклятиями бросился дэв из мельницы вон и, ошалевший от боли и страха, головой вниз бро­сился с высокого моста в Энгури. Оказывается, то был Последний дэв — с тех пор дэвов никто не видал, не слыхал, исчезли они так же, как и проклятые ими Паидани...
    А дедушка Антон не верил ни в дэвов, ни в злых духов.
    — Однако же,— говорил он Михаилу,— людям, наверное, нужны они были, вот их и выдумали, иначе никто бы их не вспоминал. Все несуразное и глупое, всёбесполезное и лишнее народ забывает.
    Так считал Белый Старец. А в дали почему-то Перил.
    — Дали, конечно, существуют,— говорил он вну­ку.— В последнее время разные дурные люди их распугали, обидели, но мы непременно должны помирить­ся с ними, и чем скорее это сделаем, тем лучше для нас...
***
    ...Михаил полагал, что в прошлом году судьи при­судили ему первое место только за безупречную технику и зрелищность.
    Куда девался темп? Где то, чего он успешно доби­вался на кручах Дала-Кора и Лехзири?
    ...Охотники-сваны и в сто лет бегали звериными тропами по отвесным скалам, преследуя тура... охот­ники-сваны, наши предки...
    Возвратившись из далекой двухмесячной экспеди­ции, он отправился в Крым, одолеваемый сомнениями. Долгосрочная экспедиция утомляет тело. А для того чтобы карабкаться по скалам, необходимы специаль­ные тренировки, особая подготовка. Одно лишь ощуще­ние легкости не означает, что ты в хорошей спортивной форме.
    ...Сомнения наплывали, точно туман в горах, и ли­шали его душевного равновесия, а этого не должно было быть.
    И все же Михаил ехал с надеждой на победу.
***
    — Дедушка, а ты видел дали? — осмелился од­нажды спросить он деда.
    — Разве дали плотское существо, чтобы увидеть ее? Видение она, бесплотное и бестелесное... Нагая дева, белая, как молоко... С головы до ног укрыта густыми золотыми волосами. Волос у нее столько, сколько зверья бродит в горах. И сколько туров недо­считается она в стаде, столько волосинок упадет с ее головы. В последнее время поредели стада, почем зря истребляют туров, попирают древние обычаи, и потому полысели богини. Вообрази, на что они похожи, не­счастные... Да и холодно им без их золотой одежды, шелковистой и теплой. Каково-то голышом среди льдов и снегов? Недавно, случилось, в Цайдери дали меня окликнула. В цайдерские леса дали сроду не спуска­лись, верно, холод ее туда согнал.
    — А все-таки как сурово поступила дали с Беткилом, первейшим охотником, отважным и бесстрашным! Ты ведь сам мне говорил, что мужественных, отваж­ных охотников все дали любят?
    — Да, я говорил тебе, что они любят отважных людей. Однако ведь ты знаешь песню «Дала коджас...», отец твой часто ее поет. Ну, про то, как один отважный охотник спас роженицу-дали от грозившей ей опасности. За это богиня щедро вознаградила своего спасителя — обещала в каждую охоту дарить ему тура. Чего ж еще надо было неблагодарному? Разве не достаточно каж­дый раз убивать одного тура? А если еще ухитришься дотащить его домой, так мяса хватит семье на целые недели. Охотник и вся его семья были бы на всю жизнь обеспечены турьим мясом, жиром и шкурами, а уж ро­гов для вина было бы у него хоть отбавляй. Но не удовлетворился он даром богини и всякий раз устраивал пальбу в горах... Помнишь, Чорла какой был, так вот и этот... Что же было делать дали? Как поступить? Вот если бы ты оказался на ее месте, что бы ты сделал? Какой-то кровожадный безумец ворвался в твои вла­дения и почем зря уничтожает бедных животных, А в наших горах, суровых и скудных, разве мыслимо вы­растить заново те десятки, сотни зверей, которых он уничтожил? Нет, конечно, немыслимо. Вот и пустеют, дичают теснины Кавкасиони, исчезает в них все живое... А дали страдают от этого, и падают, падают у них золотые волосы...
    Не образумился тот злодей-охотник. Тогда собра­лись дали и наказали его по заслугам. Еще в той песне поется, что человек не должен быть жадным и ненасыт­ным, не должен изменять и обманывать. Наши предки, которые слагали эту песню, как и много других песен, видно, считали, что верность слову, благородство так же необходимы жителям Львиного ущелья, как хлеб и вода. Тот, кто не последует древним заветам, понесет должную кару и пусть пеняет на себя. Если даже сам бог будет милостив и всепрощающ, эти горы и реки воздадут по заслугам лживым и злобным, жадным и ненасытным, нарушающим свое слово и верность...
    Вот ведь Беткил не сдержал данного слова, изменил дали, променял ее на другую, да и соврал в придачу, и дали не простила!.. И правильно она поступила. Да­ли беспощадна, но справедлива. И мы должны следовать их примеру, мы в своей каждодневной жизни должны быть тоже честными, справедливыми, мужест­венными...
    Бекну не верил в существование злых духов. Он умел предсказывать погоду. Кроме этого, он обладал замечательным даром распознавать горную породу. Он мог определить залегание тех или иных пластов, по одной только жиле известняка безошибочно составлял схему его распространения. А известняк в Сванэти был, что называется, на вес золота. И известняк, и сла­нец — главный строительный материал. Сланец залегал в труднодоступных местах, точно прятался от людей. К Бекну многие приходили за советом — где, по его мнению, можно обнаружить пласты известняка или сланца, где попытать судьбу?
    И погоду умел предсказать безошибочно. Чутье у него было поразительное. Разумный, сметливый че­ловек был Бекну. Но он верил в существование какой-то птицы-зверя. Об этой птице ничего не говорилось даже в древних сказаниях и легендах. Зато сам Бекну крик ее слышал, Бекну, Габриэл Хергиани и альпинистка Леся Вольская, когда они втроем были на Тэтнулде в 1935 году.
    — Стояло лето,— вспоминал Бекну.— Наша тройка успешно завершила восхождение. Мы благополучно спустились в лагерь и отдыхали. Свечерело. Мы раз­вернули спальные мешки, забрались в них и уже начали было задремывать, как вдруг с дальних скал донесся до нас какой-то крик — непонятный, леденящий кровь в жилах. Мы застыли от необъяснимого ужаса. Самый старший из нас, самый опытный, многое переживший, многое повидавший Габриэл ничего подобного никогда не слыхал. Опомнившись (спустя, вероятно, десять — пятнадцать минут), все трое перекрестились, я очень четко это помню. Верить в бога вроде ни один из нас не верил, но сейчас, перед лицом неведомого, потряс­шего нас, мы вспомнили отвергнутого, с трудом, но все же вырванного из сознания и изгнанного бога. Больше всех напугана была, конечно, Леся. Да и что странного — женщина есть женщина. Всю ночь она не спала и бормотала молитвы. Не спали и мы. Наутро, когда при свете дня все обрело более спокойную окрас­ку, мы обратились к Лесе со словами благодарности: дескать, это ваши молитвы спасли нас, а то не миновать бы всем нам беды. Леся, к нашему удивлению, стала начисто отрицать, что она молилась, никаких молитв, говорит, я не шептала. Мы знали, что она была атеист­кой, более того, вела атеистическую пропаганду в Сванэти. Всю обратную дорогу она уверяла нас, что нам померещилось. В конце концов мы сдались: да, сказали мы, наверное, нам показалось, померещилось, не иначе...

    Подобный крик слышал в горах и сам Михаил...
    Это произошло за несколько месяцев до зачисления в школу инструкторов, до того, как отец окончательно (огласился отпустить его влагерь. Бедный Бесарион! Михаил вымотал ему всю душу с этими курсами. В кон­це концов он решил применить последнее средство, чтобы отбить у сына желание стать альпинистом. И од-нажды сказал ему так:
    — Коли ты у меня такой смелый, отправляйся на гребень Легвмери и принеси мне огниво и кремень из пещеры дедушки Антона, он оставил их там много лет назад. Принесешь — я тебе препятствовать не стану, слова не скажу, как угодно, так и поступай, делай что хочешь, хочешь — на север отправляйся, хочешь — к самому черту на рога!..
    Михаил, радостный, выбежал из дому. Одним духом одолел он кручи Иргулди, и вот уже позади остались ночные приюты Ленкиши и Фошдэли, озера Чахи и Корулди... До наступления темноты он успел поохотить­ся на дикую горную курочку и добрался до пещеры дедушки Антона. В пещере пол был устлан сухой тра­вой, царил кромешный мрак. Постепенно тьма еще более сгустилась. Воздух потяжелел, стало трудно ды­шать. Пространство наполнилось странными бликами... Замелькали какие-то огоньки... Слышались какие-то вздохи, стоны... шепоты-вскрики, кто-то кого-то звал, окликал издалека... Тихий, нестройный хор таинствен­ных голосов...
    На Дала-Кора меня испугала хале, но ведь я в конце концов ее победил, а тут одолели шашишеби и дэвы. Перед глазами маячила картина единоборства Паидани с дэвом, явившимся ему на мельнице. Я так живо себе этовоображал, что порой заслонял глаза рукой, чтобы отблески пламени не слепили...
    «Может, это был не последний дэв? Может, оста­лись они еще где-то...» — думал я. Моментами, когда мне удавалось перебороть страх, взять себя в руки, я сам стыдился своей слабости — что за чертовщина, мол, мне чудится. Но вскоре повторялось все сначала. Однако самое страшное ждало впереди. Было, вероят­но, уже за полночь, когда жуткий крик прорезал воз­дух. Я содрогнулся и застыл. Немного погодя, прислу­шиваясь к полной шорохов тишине, я попытался себя убедить, что это была горная курочка, вспугнутая каким-то зверем. Но ведь они никогда не кричат по ночам! Да и возможно ли, чтобы они так кричали?.. Тут мне вспомнилась история Бекну, Габриэла и Леси Вольской. Они ведь слышали какой-то жуткий вопль на подступах к Тэтнулду... И речи Антона вспомни­лись — он говаривал, бывало: «Когда путникам слы­шится странный крик, они знают: это несчастная не­веста Беткила причитает, ищет своего жениха, зовет его домой...» Но нет, разве мыслимо, чтобы женщина так кричала?..
    Потом я собрал всю свою волю и прогнал из пещеры страх — на короткое время. Я подумал: «Если это вправду кто-то кричит, отчего же я не зажимаю руками уши, чтобы не слышать? Как в грозу, чтобы не слышать грома... Отчего бы мне не заткнуть уши пальцами? — Я приободрился.— Все это мне просто чудится»,— убеждал я себя.
    Потом уже я ничего не помнил, ровным счетом ничего, зажал я руками уши или нет, мерещилось мне все это или нет... Я был совершенно растерян и сбит с толку... «Горовосходитель — плененный ангелами пут­ник, идущий опасными тропами и никогда не принадле­жащий самому себе»,— говорил Бекну. И сколько я ни старался перебороть себя, преодолеть страх, никак не мог этого сделать».
***
    В последний перед соревнованиями день альпинисты, проснувшись рано утром, обнаружили новую палатку — голубую, пирамидальной формы. Голубую палатку лю­бил Хергиани. Приехал! Но палатка была пуста. Вскоре на склонах Крестовой заметили две фигуры. В такой час обычно никто не выходил на тренировки.
    Представители Грузии — Михаил Хергиани (спорт-общество «Колмеурнэ») и Т. Баканидзе (спортобщество «Гантиади»), стремясь максимально использовать вре­мя, на заре отправились в горы...
***
    ...Никто из гостей не знал и не догадывался, о чем так горячо совещались лагамцы, какой сюрприз готовили нападающим. Но всем было ясно одно: ночная мгла вот-вот окутает землю, и если сейчас не объявится какой-нибудь смельчак, крест Христов и столп возне­сения останутся здесь, в ограде церкви Спасителя, останутся у лагамцев, а значит, и судьба урожая будет в руках Лагами. Жители Сэт-Местиа посрамленные вернутся восвояси — никакого тебе праздника, никако­го веселья, все утратит свой вкус.
    ...И вдруг, к общему удивлению, вперед вышел ти­хий, незаметный Минаани и уверенно зашагал к башне.
    Гости всполошились, зашумели:
    — Как можно!.. Неслыханно!.. На что это похоже!.. Вы хозяева, лазить на столп не ваше дело!
    — Вы ничего не добились, так дайте нам попытать судьбу,— отозвался махвши.— Правда, если наши мо­лодцы добудут крест, радоваться вы не станете, да оно и понятно.
    Слова махвши, видно, всем пришлись по сердцу. Даже среди гостей раздались одобрительные возгласы, правда, большинство из них выслушали его речь сдер­жанно, однако согласились с ним все.
    Только махвши гостей продолжал артачиться:
    — Разве это справедливо? И снежки метать — вы, и крест снимать тоже? Чего же нам тут толкаться попусту, нам и дела-то не остается! Мы, получается, лишние?
    — Вы увидите, будем ли мы беспристрастными, но коли нет — судите нас, как хотите,— сказал Хоша-баба.— Мы никого жалеть не будем, никого не поща­дим, будь то свой или чужой, продолжим состязание на равных условиях. Лагамцы не просят снисхожде­ния и не нуждаются в нем, это все знают. Тем более ты, почтенный Тамби,— с укором обратился он к махвши гостей.
    Минаан одет был легко. Он и подумать не мог, что сегодня ему доведется забираться на столп. Все, кому могли предложить это сделать, оделись тепло, в плотную одежду,— чтобы смягчить удары снежков. А он был еще и с непокрытой головой. Кто-то из ребят подбежал, нахлобучил на него шапку...
    ...От волнения Минаан ничего не видел, кроме башни и столба.
    Шум толпы, казалось, гудит в его теле. Шум под­хватил его, повлек... Он слышал только шум... Но еще несколько шагов — и первый снежок, угодивший в плечо, отрезвил его, привел в себя. Первое, что про­мелькнуло в голове,— сожаление о том, что он не по­слушался мать. Утром она заклинала всеми святы­ми: оденься потеплее, простудишься. Но он не внял ее просьбам... А эти снежки — как свинцовые ка­тышки...
    На башню взобрался быстро. Правда, от снежка, стукнувшего по затылку, на миг чуть не потерял созна­ние, но все же втащил свое тело на зубец башни. «Это наверняка Гвегну метнул, никто другой...» — подумал он. Второй снежок попал в шею... «А это Джохан»... Еще один снежок с силой скользнул по мочке уха — словно кусок мяса содрал. «Это, верно, подарочек Чар-голи... Спасибо, ребята, большое спасибо!..» — ирони­чески поблагодарил он товарищей. А самое обидное, что эти самые снежки он своими руками скатывал, отжимал!..
    На столп взбирался ловко, легко, как кошка. Тело послушно подчинялось ему, ноги и руки работали цепко, сильно. Гул толпы доносился снизу. Им овладело стран­ное ощущение, будто именно этот гул поднимает его наверх.
    «Еще немного, и будет легче, еще немного»,— подбадривал он себя.
    В этих размышлениях он неожиданно для себя оказался почти вровень с крестом. Шум внизу усилил­ся. Еще один рывок, одно усилие — и он взметнулся вверх, очутившись едва ли не выше уровня креста. Теперь толпа ревела. Он обвился вокруг столпа ногами и всем телом. Руки вцепились в перекладины креста, и он расшатывал его, дергал, пытаясь отодрать от столпа.
    — Бросай к храму!.. К храму бросай!..— орали из-под липы.
    Гости ринулись к храму на случай, если он бросит крест в ту сторону.
    — Бросай ниже, к полям! — крикнули еще.
    Лагамцы стремились внести замешательство в ря­ды «противника», рассредоточить его силы, сбить с толку.
    Жители Сэт-Лахтаги понеслись к полям.
    Михаил метнул зоркий взгляд на бурлившую пло­щадь — точно хищная птица, высматривающая добычу.
    «Ни к храму, ни в поля не кину. Вон метатели снежков стоят себе, никто на них не обращает внимания, туда и кину. Уж они позаботятся о кресте... Заодно авось кому-нибудь по голове бабахну — в отмест­ку...» — беззлобно усмехнулся он.
    А снежки со свистом рассекали воздух, но летели мимо.
    Он с силой запустил крест к липам и задел-таки кого-то из метателей.
    Крест вручили самому быстрому бегуну — Гуа Палиани, а тот — дай бог ноги — припустил к сельской околице.
    — Эй вы, забегайте ему наперерез! Чтобы не про­скочил! — подзадоривал своих махвши противни­ков.
    — А ну давай! А ну не робей! — орал мужчина со шрамом на щеке. Сам-то стоял на месте, словно при­мерз, орал, руками размахивал да хохотал. — Видали, как обдурил нас этот желторотый, а! Вокруг пальца обвел! Ай-яй-яй! — Михаил в это время скользил, из­виваясь, по столбу вниз. — Кто мог думать, что этот юнец, у которого молоко на губах не обсохло, так нас одурачит! — разглагольствовал мужчина, но вокруг него почти никого и не осталось, и он обращался в основном к старику Тамби.
    Только и Тамби было теперь не до него. Он, словно полководец, то и дело простирал указующий перст, отдавал распоряжения молодым. Правда, голос плохо его слушался, и он негодовал на себя за это, злился. В молодые годы Тамби, бывало, как крикнет, только уши затыкай. Только голос у него был громкий, звучный, красивый, ведь он считался первым певцом в ущелье. Ни празднества, ни заупокойные трапезы без него не обходились — нарасхват был Тамби. А теперь вместо зычного окрика такой хриплый звук вырывается из мощной некогда глотки, что самому тошно. Еще этот выскочка тут зудит, его-то никто не спрашивает, чего он разорался. Он ужасно раздражал. Тамби обернулся к несносному крикуну со шрамом.
    — Этот юнец,— сказал он ему, указывая на Ми­хаила,— хорошо нас проучил, но иные дураки только пыжатся и ржут, ни на что другое не годны.— И, чтобы немного смягчить свою резкость, добавил: — Вот, взгляни на тех ребят, семь потов с них сошло, а башню взять не сумели. А юноша, у которого и пушок-то над губой не появился, всех нас обскакал, вот оно как! Это дело, понял? — И он кашлянул, давая понять, что разговор окончен.
    — Хе-хе-хе!..— самодовольно усмехался крикун со шрамом, которого звали Иесав.— Если бы не я, никто из них не додумался бы наперерез бежать, так бы и потеряли крест!.. Хе-хе!..
    Тамби бросил на него гневный взгляд и, словно отгоняя надоедливую муху, махнул рукой, а потом обернулся к парням, которые обступили башню:
    — Эй вы, чего возитесь! Или эта башня из извест­няка построена? Живо, живо, не робейте!
    — Пусть кто-нибудь из вас заберется наверх, рас­шатайте столп, как следует расшатайте! — поддержал Тамби и Иесав. Потом поглядел вслед тем, кто бежал за Гуа, и завопил: — Давай-давай-давай! Еще немнож­ко, еще — и крест наш!..
    Смекнув, что его вот-вот догонят, Гуа схитрил — вильнул в сторону и побежал к дому Гварлиани, откуда было рукой подать до заброшенной башни Барлиани. Туда он и кинул свой трофей.
    Крест, спланировав, опустился на крышу башни, но вход в нее был заложен, а это означало, что крест там и останется.
    Теперь гости со всем пылом принялись раскачивать натлисвети. Надо было овладеть хотя бы столпом  и увезти его с собой. Лагамцы старались им  всячески мешать.   Они   пытались  пробиться   к  столпу,   но   сэт-местийцы превосходили их численно, а это сейчас было решающим.  Вскоре  натлисвети  под ликующие  крики был  повергнут.   Его  поволокли  через  улицы  Лагами на ларельские нивы.
***
    На следующий день грузинские альпинисты вместе со всеми вышли на трассу. «Охотники-сваны в столет­нем возрасте преследовали туров по скалистым кручам, — думал Михаил, — у них и колени были крепкие, и зрение зоркое, и рука сильная».
    Пройдено почти полстены, пройдено хорошо, но не-обходима большая скорость, необходимы секунды. Эти секунды он должен вырвать у скал, вырвать во что бы то ни стало. Он слышит снизу крики болельщиков: «Миша, бери вправо! Вправо бери!..»
    Но нет, он идет по прямой. Почти слившись со скалой, продвигается прямо вверх. Вот уже некуда поставить ногу... Уже обеими ногами он повис в воздухе, повис на руках на выступе скалы. Пальцы впились в скалу, они ищут опору, трещину, выбоину...
    Снизу кричат в отчаянии, душераздирающе:
    «Миша, вправо! Вправо забирай!..»
    Нет, он все же поднялся прямо, потом начал спуск и пришел к финишу, выиграв две минуты! На тот кар­низ никто бы не взобрался. Тот карниз стоил двух минут.
    Вскоре все закончилось. Словно шторм на море улегся — так, волна за волной, спало возбуждение и участников, и судей, и зрителей. И как оно там ни выло, все смирились и примирились со своей судьбой: кто торжествовал победу,  кто переживал горечь поражения.
    ...Михаил признательным взглядом окинул склоны Крестовой, ее вершину, подарившую ему победу, блистательную победу.
    Над   вершиной в голубизне неба парил орел — описывал круг почета в честь победителя.

    ...Во двор  церкви  вошли  молодые парни.  Почтительно   приветствовали   старших,   потом   устремились к серому гранитному камню саджилдао, формой напоминавшему  винный   кувшин.   Он  лежал  здесь с незапамятных времен, и никто не знал, человек ли вытесал этот «кувшин», или природа. Юноши, состязаясь в силе,  брались  пальцами   за   горловину  «кувшина» и старались приподнять его кверху. Никто не видел, и никто не помнил, и не рассказывали такого, чтобы кто-нибудь поднял его над головой,— не родился еще такой голиаф. Рекорд установил чемпион республики по грузинской борьбе Ноэ Палиани. Он поднял саджилдао на уровень плеч. Соревновались и в метании камней. Одним словом, здесь можно было показать свою силу и мужество. А лагамцы высоко ценили эти качества, притом были беспристрастными и строгими судьями.
    До чего увлекали нас эти состязания! В лунные вечера мы забывали о времени и до полуночи поднимали саджилдао, метали камни — кто дальше. Побежденные с нетерпением ожидали следующего свободного дня, чтобы на этот раз одержать победу. В свободные дни обсуждались общие дела, принимались важные реше­ния, проводились соревнования. Соревновались в вер­ховой езде, в беге, в лазаний на вертикальный столб, в стрельбе из ружей, в метании камней, а зимой — снежков, поднимали саджилдао, переплывали и пере­ходили вброд реку.
    Поднимать саджилдао было одним из самых люби­мых состязаний.  Помню,  на второй день после того, у меня всегда болели мышцы, особенно мышцы рук.
    ...Когда меня спрашивают, как я удерживаюсь, повиснув над пропастью на одном пальце, в памяти моей в первую очередь всплывает картина — церковный двор, серый камень саджилдао, и мы, ребята нашей деревни, соревнуемся, поднимая эту глыбу... Счастли­вые, беззаботные дни. Наверное, я и мои товарищи порядком натренировали тогда свои руки... И многое другое вспоминается из детства — то, что оставило след на всю жизнь...
    На второй день Минаан вернулся, принес из пещеры Антона трут и огниво.
    — Дедушка Антон обрадуется,— сказал Бесарион.— Знаешь, когда он их там оставил? Э-э, он и сам не помнит, сколько лет назад это было, в пору его юности.
    — Антон обнаружил пещеру, что ли?
    — Да, случайно набрел. Пещера хорошая, только ночевать в ней нехорошо. Ты ведь убедился в этом?
    Не хотелось Михаилу признаваться, но разве он обманет отца? Нет, конечно, расскажет все, как было.
    — Да, правда. Я порядком перетрусил, черт знает что мерещилось, и крик какой-то, вопль страшный слыхал. Может, такой же, как Бекну и Габриэл на Тэтнулде слышали. Но наверняка сказать все же не могу — действительно ли слышал или чудилось...
    — Крик, говоришь? — Бесарион задумался.— Да, помню, Габриэл однажды рассказывал Белому старцу про какой-то крик. И он тогда сказал Габриэлу так: «Верно, простуженные дали кричали, ждали от вас помощи». Да, именно так сказал он Габриэлу. А тебе он ничего не говорил про дали?
    — Про дали? Да, говорил. Теперь, мол, им плохо приходится, ты, мол, должен им помочь.
    — Гм, так и сказал? Странный он человек, ей-богу!.. Ну ладно, теперь слушай главное — Антон согла­сен, чтобы ты ехал на Северный Кавказ. Видишь, и он на твоей стороне, все вы сговорились против меня, это я один дурак, тупица, глупец, а вы все мудрецы! Ступай, отправляйся на север, если хочешь, пожалуй­ста, хоть завтра собирай свои манатки и езжай!..— постепенно распалялся Бесарион, зная, что сына ничто не в силах удержать, что ничего нельзя придумать, нет такого довода, который бы остановил его.
    Есть такая сказка грузинская: красавец юноша, мзэчабуки (что означает солнечный юноша), влюбился в царскую дочь. Царь не хотел отдавать за него дочь и придумывал тысячу препятствий — то требовал, что­бы юноша принес ему дэвов пандури[15], то самого дэва велел привести, то еще что-то несусветное,— мол, исполнишь мое желание — и отдам за тебя дочь. Каж­дый раз юноша исполнял очередное желание, и дэва ему привел, и все другое выполнил, и наконец царь вынужден был сдаться. Вот и Бесарион оказался в положении того царя.
    — Я свое сказал, ты теперь волен поступать, как хочешь. Не то что девять гор, миллион горных хребтов преодолей, на самые высокие вершины поднимись, на самые недоступные, само солнце спусти сюда, на нашу грешную землю, но если руки обожжешь, пеняй на себя! — Он на миг замолк, подавил обуревавший его бессильный гнев и продолжал уже спокойней: — Этот путь прекрасен, но опасен, и немногие из тех, кто пошел по нему, дожили до седых волос...
    Сколько отважных героев погубили Тэтнулд и Ушба!.. А наш Габриэл! Человек гор, который умел играть с ними, которого любили горы — любили, понял ты?..
    «Горы коварны и безжалостны,— вспомнились тут Михаилу слова деда.— Они не разбирают и не смотрят, кто ты. Для них безразлично и происхождение твое, и титулы, и фамилия, безразлично, богат ты или бе­ден,— для гор все равны, в горах все равны и равно­правны, как нигде. Человек, ступивший на скальную тропку-царавни, уже не принадлежит себе, он принадле­жит горам, и горы решают его судьбу. Слабым, не­решительным и малодушным там нечего делать, горы для смелых и отважных, для благородных и силь­ных...»
    И еще говорил Белый старец:
    «...Может, потому, что мы дети гор, мы так стре­мимся к равенству? Может, потому в этой крошечной стране под самым поднебесьем, которая исстари зо­вется Вольной Сванэти, никогда не было ни господ, ни рабов? Здесь, над вершинами, такое чистое, свобод­ное от земного зла и грязи небо, и так ярко золотоокое солнце...»
    — Может быть, мною движет какая-то корысть? — продолжал Бесарион.— Забота о самом себе и своем спокойствии? Черт знает что со мной происходит... Наверное, я просто слабый человек, вот и все...— Он в отчаянии махнул рукой, словно разгоняя клуб очажного дыма.
***
    ...Ущелье Адил-Су чем-то напоминало Михаилу родной край. А альпинистский лагерь «Металлург» стал ему вторым домом. Начальник лагеря и старший тренер относились к нему с трогательной заботой. Они сделали все, чтобы Михаил овладел альпинистской «наукой». А ведь сколько требовалось внимания, по­нимания, такта, чтобы Михаил привык к тамошнему, непривычному для него режиму, вошел бы в спортив­ную форму и выработал характер и повадки альпи­ниста.
    «В один прекрасный день, не спросясь и не сказав никому, я отправился на незнакомую вершину Виа-Тау, как некогда на Дала-Кора. Не знаю, какая сила гнала меня, какая страсть овладела мной в тот день, но я одним духом проделал весь путь и проложил свою тропинку. Суровые склоны Виа-Тау, вероятно, впервые потревожила нога такого желторотого птенца, каким был тогда я. Может, кому-нибудь покажется неправдоподобным, но я по крайней мере трижды чудом спасся от смерти, да что там говорить,— порой мне и самому кажется, что все пережитое тогда было лишь сном, видением или же произошло не со мной, а с кем-то другим. Помню, как я повис на выступе скалы и обеими ногами болтал в воздухе в поисках опоры. Я извивался всем телом, вися над пропастью, а с края ледяного выступа, в который я вцепился пальцами, постепенно отслаивался лед, отслаивался и оттаивал. Если бы я не подтянул вовремя тело, если бы не ухитрился каким-то чудом оказаться наверху, под руками моими растаяла бы последняя опора и я полетел бы вниз с голово­кружительной высоты. Но, вероятно, в тот день судьба хранила меня — лед выдержал, а руки взметнули мое тело, точно вымокшую под дождем копну сена, и я очутился на предвершинном гребне. Не колеблясь, я продолжал идти вверх. Порой я с неимоверным тру­дом продвигался вперед: путь преграждал то спустив­шийся вниз язык ледника, то еще что-то, но мысль о возвращении ни разу не возникала в моем созна­нии.
    С невероятным трудом я поднялся на вершину. Однако подняться — это полдела, надо еще и вернуться, потому что, если не вернешься, все равно, поднялся ты или нет. Об этом я подумал, лишь стоя на вершине, когда окинул взглядом синее небо, край которого окра­сили золотом и кармином последние лучи заходящего светила. Дурное чувство охватило меня, и я стал поспешно спускаться. Но было уже поздно. Стемнело, когда я был на середине пути вниз. Часто приходилось мне слышать: «он провел ночь без сна», «он не спал всю ночь». Но разве можно сравнить бессонную ночь дома, в тепле и покое, с бессонной ночью на горной вершине, в царстве снегов и льдов, видений и всякой чертовщины? Тем более если тебе пришлось провести эту ночь без палатки и без спального мешка. Хуже холодной ночевки, наверное, мало что может быть для альпиниста.
    Ни вперед, ни назад продвигаться я не мог, и холод уже овладевал мной, холод и страх. Все мое существо заполонил страх.
    «Ни одна душа не знает, где ты находишься. Кто догадается, что ты застрял на вершине Виа-Тау и за­мерзаешь? Кто пойдет по твоему корявому следу, кто отыщет тебя? Отец? Друзья? Но ведь ты ни словом, ни звуком не обмолвился с ними об этой Виа-Тау! — в отчаянии думал я.— А может быть, это просто штучки шашишеби? Может, это они сбили тебя с пути, завели сюда, чтобы погубить? Скольких знаменитых охотни­ков они одурачили и погубили таким вот образом, а тебя им и вовсе нетрудно провести...»
    И я покорился уготованной мне участи. Я застрял на крохотной, в один квадратный метр, площадке, застывший от холода и страха перед таинственными звуками горной ночи.
В Дабдэри шашишеби носятся, бусами увешанные,
На головах шлемы блестят железные,
Зубы-колья в пасти огненной,—
Ой, не ходи за порог, деточка!..—

    предупреждающе и устрашающе шептал где-то в темно-сером пространстве старец-сказитель.
    Но надо выдержать, надо как-то взять себя в руки, приободриться, не то они сбросят меня в пропасть. И никто на свете не узнает, как я погиб и где.
    Но если даже я не разобьюсь, уцелею, как устоять перед все усиливающимся холодом? Надо что-то пред­принять, иначе на дикой вершине Виа-Тау останется мое жалкое ледяное изваяние... На счастье, в памяти всплыли вдруг слова Белого старца. Однажды ему тоже пришлось провести ночь на перевале, и, чтобы не за­мерзнуть, он до самой зари плясал «Шинаворгили»...
    И я со всей серьезностью и сосредоточенностью стал прыгать и размахивать руками. Я так утрамбовал свою площадку, что мне позавидовали бы рабочие, трамбующие асфальт. Порой, несмотря на прыжки и скачки, меня одолевал сон, голова моя клонилась книзу.
    В прошлом году мой двоюродный брат, опытный и бывалый шофер, разбился на трассе Зугдиди — Местиа. Сперва мы не знали, что с ним, и не особенно волновались, думая, что он свернул в какой-нибудь из ближних городков, подвозя кого-то из друзей или знакомых. Но спустя неделю после его исчезновения пассажиры автобуса, совершавшего рейсы по тому же маршруту, заметили на берегу Энгури выброшенные водой матрасы. А брат вез в Местиа именно матрасы для больницы. Мы поняли, что он стал жертвой аварии. Принялись его искать. Проследовали берегом Энгури вплоть до самого моря, но нигде не обнаружили ни машины, ни брата, словно земля поглотила обоих. На­конец на широком, совершенно спокойном отрезке магистрали мы обнаружили следы автомобильных по- ' крышек, ведущие к обрыву.
    — Раз он ехал ночью один, надо было петь,— сказал самый старший из Хергиани,— или остановиться где-нибудь и ждать зари.
    Так и не нашли мы двоюродного брата. Ни машины его никто нигде не видел, хотя бы обломков,— ничего. Ничего, кроме того рокового следа, что вел к обрыву. По-видимому, Энгури увлек свою добычу в море.
    «Надо было петь, раз он ехал один»,— припомни­лись мне слова моего родича. И я запел дрожащим, прерывающимся от страха и холода голосом:
    «Дала коджас хелхважале, рэроша, раша...»
    Я пел о богине охоты, просил у нее помощи и под­держки.
    Спел я и «Лилео» — древний гимн солнцу. В нем обращаются к светилу с просьбой поскорее взойти из-за гор и рассыпать свои всеутешающие животворные лучи. И я просил золотое светило поскорее рассеять мрак, осветить звериные тропки Виа-Тау, невидимые и неизвестные мне, помочь найти один-единственный безопасный путь — обращенный к Холанарским полям снежный склон, по которому я, может быть, сумел бы благополучно спуститься с этой недоброй вершины.
    ...С тех пор я знаю:
    Если не хочешь, чтобы сон сморил тебя, не хочешь безвременно погибнуть — пой!


    В тот же год Михаил занял первое место в сорев­нованиях по скалолазанию на первенство лагеря. Затем он одержал победу в соревнованиях на первенство ущелья Адил-Су и завоевал право на участие во все­союзных соревнованиях.
    В Крыму, на склонах Крестовой горы, в которых участвовали сильнейшие альпинисты СССР, он стал чемпионом.
    Осень 1952 года оказалась счастливой для Михаила Хергиани, до тех пор никому не известного молодого альпиниста, скромного, неразговорчивого парня из вы­сокогорного уголка Грузии — Сванэти. Эта осень при­несла ему первые золотые трофеи, которые отныне будут приумножаться год от года.
    Имя Михаила Хергиани зазвучало в альпинистских кругах различных стран.

    Перед глазами моими вставали снежные вершины, чистые, гордые, неприступные и недосягаемые — и тем более манящие.
    «Но ведь и там состязания, такие же, как и в спорт­залах, на борцовских коврах? Зачем же я так стрем­люсь туда?» — мучили меня порой сомнения. Потом я понял — да, верно, в горах тоже идет состязание, но не с равными, а с могучими заоблачными гиган­тами...
    Вероятно, в человеке изначально заложено стремле­ние к борьбе и так же изначально обозначен путь в жизни, которым пойдет каждый. Мой путь звал меня. Мой путь был к вершинам...

ВОЗМУЖАНИЕ

    Он сравнительно недавно пришел в альпинизм, но блестящие успехи сразу выделили его изо всех. Он проявил такой яркий альпинистский характер, такие способности, что все только диву давались.
    Уравновешенность и выдержка необходимы в горах. У него эти качества были в крови. Уравновешенность и выдержка с детства удивительно сочетались в нем с живостью и  неугомонностью.  С  возрастом эти  ка­чества обозначились еще резче. Пока он был новичком, резвость и неугомонность брали верх, но когда юно­шеский   пушок   над   верхней   губой   сменился   усами, когда он впервые почувствовал всю тяжесть ответственности за свои действия, впервые испытал радость победы,  возобладали уравновешенность и  выдержка.
    Теперь, когда говорили о Михаиле, его коллеги в первую очередь отмечали его поразительную способ­ность владеть собой в любых обстоятельствах.
    Альпинист должен быть требователен не только к себе, но и к товарищам, должен быть принципиальным, последовательным и — уметь идти до конца. Эти ка­чества особенно необходимы мастерам спорта, которые имеют право возглавлять сложные альпинистские экс­педиции. Михаил пока что был слишком молод, но вскоре и ему это предстояло.

ГРАН-ЖОРАС

    В 1967 году в Шамони съехались сильнейшие аль­пинисты, представлявшие около 30 стран мира.
    Нам, участникам сборов, объявили, что группам дается полная свобода в выборе вершин и маршрутов, а также в выборе пункта выхода на трассу.
    — Давай попробуем Гран-Жорас,— предлагаю я Славе Онищенко.— Не говоря о сложности, само назва­ние ее, по-моему, звучит очень симпатично...
    Слава  соглашается,   и  мы  идем  на   Гран-Жорас!
    Последние три года Северная стена оставалась не­тронутой из-за труднодоступности ее снеговых и ледо­вых склонов. Но на нынешних сборах каждый стремится показать себя, что вполне понятно: необходима сен­сация, иначе никого не удивить. Поэтому многие устре­мились к этой вершине, и у выхода на Северную стену стояла очередь. Мы со Славой записались. Затем гор­ным трамвайчиком поднялись к хижине высотников, находящейся у подступов. В хижине гомон и гвалт. Все собираются выходить, но не выходит никто. Ис­панцы уже довольно давно вышли на трассу, поляки, чехи и японцы пока сидят. У японцев сорвался кто-то из членов группы, они вернулись обратно, но, как свойственно смелым и отважным людям, не отступают и собираются возобновить штурм, едва полегчает то­варищу, который отделался легким ушибом.
    Через короткое время выходят на трассу поляки, но очень скоро возвращаются назад. Пристыженные неудачей, недовольно качают головами. Чехи в нере­шительности — они медлят, хотят посмотреть, как пой­дет дело у испанцев. Потом спрашивают нас:
    — А вы? Что вы делаете?
    — Мы ожидаем очереди.
    — Сейчас наша очередь, если желаете, пойдемте вместе,— предлагают они.
    Ожидание уже истрепало нам нервы. В горах можно ждать погоды, или выздоровления товарища, или услов­ного сигнала из главного лагеря, но ждать очереди, чтобы выйти на трассу,— это было для нас ново. Бес­смысленность ожидания усугублялась тем, что стояла прекрасная погода. Ведь погода в горах — это почти все, а где гарантия, что она еще продержится?..
    Потому предложение чехов нас очень обрадовало.
    Еще не вполне рассвело, когда мы шли по леднику. Чехов было четверо, нас двое. Выйдя к предвершин­ному гребню, мы посовещались, как идти дальше. Каж­дая группа предлагала свой путь. Мы со Славой считали более целесообразным идти справа, чехи — слева. Не придя к соглашению, мы расстались, и каждый пошел предпочтительным для него путем.
    В горах прав тот, кто благополучно достигает цели. Мы пришли первыми к верхней стене и стали ждать чехов. Когда они добрались, мы дали им передохнуть и продолжили путь вместе. Вскоре начался голый лед. На нас были кошки,  и мы  шли быстро. Чехи снова отстали.
    Пройдя наиболее опасный участок, мы подождали чехов. Однако, проявляя великодушие, мы явно теряли темп. Но что было делать! Чехи уступили нам очередь, избавили от нудного ожидания, и мы обязаны были ответить добром на добро. Посоветовавшись, мы реши­ли идти взаимодействующими связками. Так мы смогли бы продвигаться быстрее, но как «распределить» двоих на четверых? Их связка пошла первой и через корот­кое время «угостила» нас такими глыбами, что только держись!..
    Несколько спокойных минут — и вдруг вижу, как один из чехов стал медленно скользить по льду вниз. Веревка натянулась до отказа. Нас спасли кошки. Уверенный в своей безопасности, я с силой дернул веревку и сумел остановить чеха. К счастью, у него оказались лишь поцарапаны лицо и руки.
    Прошли и этот участок. Лед, кажется, остался по­зади. Начались скальные массивы. Передовая связка чехов продвигается вперед черепашьим шагом. Мы из­нываем от нетерпения. Надо сказать, они идут с умом, но темп! Их темп нас совершенно не устраивает.
    Я предлагаю:
    — Я пойду первым и для большей скорости возьму на себя и ваши веревки.
    Соглашаются! Когда я прошел две веревки, один из чехов, Юра, сказал мне:
    — Друзья, мы видим, что вы сильнее и мы вас попросту задерживаем. Говорили, что советским спорт­сменам не хватает опыта скалолазания. Это неправда. Ваша пара здесь лучшая, это признает каждый. Поэто­му идите вы первыми. Я уж не говорю ни о чем другом, этого требует элементарная справедливость.
    Мы со Славой распрощались с чехами и бросились вперед. Вскоре сверху до нас донеслись чьи-то голоса. Это оказались испанцы. Они поднимаются, но как! Целый час преодолевают небольшой отрезок. Место очень плохое, неудобное. Над нами нависает похожая на верблюжий горб отрицательная стена. Чтобы очу­титься над ней, надо траверсировать вправо. Но этот путь довольно длинен.
    Некоторое время мы ждали, пока пройдут испанцы. Потом, потеряв терпение, как по команде, двинулись вперед, в лоб штурмуя «верблюжий горб». Первым шел я. Поначалу шел хорошо, впрочем, и в дальнейшем было не очень трудно,— наверное, ожесточенные ожи­данием, которое так измотало нас, и от сильного воз­буждения мы мало реагировали на трудности и опас­ности. Вот еще несколько метров — и мы находим на стене веревки, в трещинах торчат ржавые крючья. Попадаются и сгнившие веревки — свидетельство того, что сравнительно недавно другие пытались одолеть стену этим путем. Пытались, но не сумели, потому что чем выше мы поднимаемся, тем меньше следов попы­ток, наконец веревки и крючья и вовсе исчезают. Види­мо, наши предшественники, терпя поражение, возвра­щались назад.
    Теперь передо мной гладкая вертикальная стена с отрицательным уклоном. На ней ни трещин, ни выбоин, ни выступов, единственная надежда, довольно слабая, на шлямбуры, но мы не захватили их с собой!
    Наше продвижение вперед серьезно осложнилось.
    Испанцы, обнаружив, что мы пошли на прямой штурм, стали кричать что-то, по-видимому предосте­регающее.
    Чехи, наши приятели, которые за то время, что мы стояли в хвосте у испанцев, успели нас нагнать, тоже кричат:
    — Куда вы, там сам черт не пройдет!..
***
    Вплоть до 1964 года в Тбилисском институте физ­культуры, где студенты специализировались почти по всем видам спорта, не существовало отделения альпи­низма. В 1964 году был поставлен вопрос о его созда­нии. А в следующем году абитуриенты впервые сдавали приемные экзамены на отделение альпинизма.
    Михаилу Хергиани принадлежит немалая заслуга в создании этого отделения и в воспитании будущих альпинистов. Руководство республиканской федерации альпинизма заботу об этой секции поручило именно ему. Михаил привез из Сванэти ребят, жаждущих профессионально заняться альпинизмом, которые хоро­шо зарекомендовали себя с самого же начала учебы.
    — Мы возлагаем на них большие надежды,— гово­рил тогда Михаил.— Я как педагог рад их успехам и горжусь ими. Что главное, это поколение альпинистов нового, современного стиля. Их альпинистский почерк лаконичен и красив, и я думаю, что они на верном пути. Наша задача — вооружить их максимумом теорети­ческих и практических знаний, передать им наш опыт и подготовить физически и морально к большому аль­пинизму. Эти ребята уже знают цену организован­ности, дисциплине и порядку в экспедиции, что в свое время было нашим слабым местом. Они знают: едино­борство с горами — нелегкое дело, для этого необходи­ма серьезная специальная подготовка, необходимо вы­работать в себе железную волю, упорство и настойчи­вость. И я верю: когда мы постареем для гор, когда не станет у нас былой силы в руках и ногах, когда мо­гучие горные ветры перестанут звать нас в свои владе­ния и наши глаза, уставшие от блеска ледников, утратят зоркость,—- тогда эти молодые парни вскинут на плечи наши рюкзаки и уйдут по снежным тропам к пронзи­тельно синим небесам и на грозный гул лавин отзовутся величественным древним «Лилео». «Человек выше всех вершин!» — возвестят они миру...
***
    ...— Куда вы, сам черт там не пройдет, эге-эй!..— кричали чехи.
    Бывают в жизни минуты, когда ты не принадлежишь себе. Создавшееся положение заставляет действовать разуму вопреки.
    Я на стене. Опасное место. Гладкая поверхность не дает никакой возможности вбить крючья. Эх, где наши шлямбуры!


    ...Всплыло, всплыло видение из другой его жизни — праздник Джгвиби...
    Бесчисленные снежки со свистом рассекают воздух... Они безжалостно колотят по спине, обжигают шею, эти мерзлые, плотно скатанные комья снега... Он продолжа­ет лезть выше... извиваясь змеей, захватывая силь­ными ногами столб, сжимая его, как клещами, выпрям­ляется разом и поднимается еще немного... Еще один рывок, еще одно усилие!.. Ликующие крики, восторг зрителей... Лагамцы торжествуют победу... Махвши подходит к Минаану... заставляет его обернуться и по­смотреть на девушек, что стоят под церковной стеной, жмутся друг к другу и лукаво пересмеиваются, при­крываясь концами головных платков. Одна из них — Кати Барлиани...
    (Теперь Кати ждет его дома, ждет возвращения с победой...)
    ...Вот и камень саджилдао. Вокруг него собрались сельские палаваны, поочередно подходят к саджилдао, впиваются пальцами в его горловину, приподнимают — кто сколько может. На их напряженных шеях набухают жилы...
    И вот произошло еще одно — после Ушбы — чудо: я на «верблюжьем горбу»! Когда я глянул оттуда вниз, у меня чуть не закружилась голова. Слава, ошелом­ленный, машет рукой — отойди от края, ты сошел с ума!
    Я вбил крюк, продел веревку и спустил ее вниз. Поднялся Слава. Переведя дух, он спросил:
    — Как ты забрался сюда?
    — Сам не знаю!.. Каким-то чудом... Слава качает головой, смеется.
    — А хорошая стена! — говорю я.— Умеешь ла­зать — пройдешь! Французы правы: . Гран-Жорас — самая интересная стена во Франции. А ты какого мнения?
    Слава улыбается, кивает в знак согласия, и мы про­должаем путь.
    Тысячу двести метров одолели ползком. В пять часов вечера мы на вершине. Всего на восхождение затрачено тринадцать часов. В эти тринадцать часов входило и то время, которое ушло на не зависящие от нас остановки.
    Спускаемся по южной стене, на итальянскую сто­рону.
    У основания стены замечаем хижину. Оттуда, из хижины, доносятся аппетитные запахи, которые бук­вально кружат нам головы. Из хижины выходит хозяин и гостеприимно приглашает войти. Но у нас ни гроша: ни французских, ни тем более итальянских денег с собой нет, а тут тебе не грузинский духан старых времен, где духанщик поверит в долг, до следующего раза. И мы уходим, покинув пределы, столь соблазнительные. Воз­можно, хозяин хижины наперед знал, что в карманах альпинистов ему ничего не найти, возможно, и пригла­шал нас, не надеясь на плату,— к тому же он был горец, о чем совершенно недвусмысленно говорило его загорелое и обветренное худощавое лицо.
***
    ...С вершины Гадил-Башкара спускались трое, все трое в изнеможении, из последних сил. Над самой пропастью они остановились, внимательно изучая гро­моздившиеся вокруг скалы. Ничего утешительного! Ста­ло ясно, что они сбились с пути. Гребень, по которому они пошли, уходил вертикальными скалами куда-то в бездну. Возвращаться не имело смысла — их силы ис­сякли бы, прежде чем они добрались бы до середины пути, а оставаться здесь, на этой площадке, тоже было бессмысленно — пронизывающий холод уже давал себя знать, необходимо было двигаться, действовать, необ­ходимо было рисковать.
    Они вбили крюк, пропустили веревку и спустили ее вниз — может, достанет до ближайшей площадки. Пер­вым стал спускаться руководитель группы Юрий Борухович. «Еще немного — и мы будем спасены... еще немного...» — с надеждой думали люди, висевшие на одной короткой веревке. Но их надеждам не суждено было сбыться — веревка кончилась, когда они были на полпути к площадке. До ближайшего выступа, на кото­рый можно ступить одной ногой, оставалось метров пятьдесят. Снова встала проблема возвращения. Но сама мысль об этом была нереальной: ни у кого не хватило бы на это сил. А земля тем временем начала как-то странно раскачиваться, волноваться, словно зыби морские, она отходила куда-то вдаль, и тем более желанными становились города и деревни, реки, леса... и люди, люди, тепло и голос людской. Они, эти трое на одной веревке, повисли, точно сосульки, застывшие, заледеневшие, и, подобно сосулькам, ломались и разби­вались вдребезги их надежды. Один день, два, три... четыре дня... Как вывешенное для просушки белье, ко­лышет их ветер, и они, закрыв глаза,ждут конца, который подступает все ближе. Они дрожали от холода, голода и страха. Все имеет предел!.. Смерть в горах прекрасна, где же она!..
    И вдруг донесся какой-то звук... человеческий го­лос... забытый, желанный, светлый и лучезарный чело­веческий голос!.. Кто-то кричал:
    — Не бойтесь, мы здесь!.. Держитесь, мы идем к вам!..
    Они открывают глаза и обводят затуманенным взо­ром громоздящиеся под ними немые массивы. «Ну, конечно, галлюцинация... Проклятая галлюцинация!»
    Но тот же голос повторяет несколько раз:
    — Мы здесь, здесь! Мы идем к вам!
    Нет, это не было галлюцинацией. Они пришли — Михаил Хергиани, Эрмине Кахиани, Михаил Хергиани-Младший. Они спустили вниз, на землю, троих почти бесчувственных людей, словно бусины, нанизанных на веревку. Спасательная группа Михаила Хергиани подо­спела вовремя — три сосульки отогревались, оттаивали, дышали, пробуждались...
***
    Ночь застигла нас близ Курмайерского леса. Решили здесь и заночевать. Поставили палатку и улеглись. Ранним утром мы должны были перейти перевал Торино. Но утром настроение у нас совсем упало: все устрем­лялись к перевалу по канатной дороге, а нам по той же причине (отсутствие денег) пришлось тащиться пеш­ком.
    Итальянский Курмайер и французский высокогор­ный курорт Шамони связаны друг с другом канатной дорогой. На границе двух государств, которая проходит по самому гребню кряжа, возвышается отель «Торино» (3370 м над уровнем моря), где всегда полно курортников, путешественников, туристов и альпинис­тов.
    Мы со Славой уныло брели в гору. Голодные и уставшие, мы преодолевали пешком совершенно бес­полезные километры. Порой мы поглядывали на вагон­чик канатной дороги и лопались от злости, да еще, как нам казалось, люди смотрят оттуда на нас и диву даются — что там за чудаки пешком тащатся!
    Шесть часов потратили мы на переход до Торино. Наконец мы добрались до гостиницы, но здесь ждала неприятная новость: из-за сильного ветра канатка от­сюда до Шамони не работала. И это когда мы додума­лись до важного решения: выбираться из Торино канат-кой в долг! В Шамони мы расплатимся сразу же по прибытии. Это примерно так, как случается порой в Тбилиси: возвращаешься среди ночи, а в кармане ни гроша, но все равно ты нанимаешь такси и приезжаешь домой, там просишь шофера подождать, выносишь деньги из дому и расплачиваешься.
    А теперь жди, когда уляжется ветер! В тот раз нам всюду приходилось ждать. Сперва ждали очереди, что­бы выйти на трассу, затем ждали чехов, затем — испанцев, которые болтались в воздухе на своих верев­ках, а тут еще жди погоды! Может, снова идти пешком?
    Мы нервничаем, но стараемся этого не проявлять.
    Сидим мы в Торинском коридоре и раздумываем, как быть.
***
    — Часто спрашивают меня, кого я считаю своим учителем, наставником. У меня был не один учитель. Это и мой отец Бесарион, и дед Антон, и Габриэл, и Бекну Хергиани, Максиме Гварлиани, Чичико Чартолани, Гио Нигуриани, Алмацгир Квициани, Годжи Зурэбиани, Адсил Авалиани и другие наши альпинисты. Я назвал их всех вместе, поскольку разъединять их было бы неверно и несправедливо. Они вместе ходили в похо­ды, экспедиции, вместе одерживали победы и вместе терпели поражения.
    Прежде, в старые времена, когда не писали о восхо­дителях в газетах и книгах, народ из уст в уста передавал рассказы о них и складывал легенды. Уже почти в наши дни, в тридцатые годы, увлечение альпи­низмом в «стране поднебесных вершин» становится чуть ли не повальным.
    Дети, как известно, особый народ. Разве может ребе­нок не иметь своего героя, своей мечты, своего идеала? Нашими кумирами были самые бесстрашные — горо­восходители-охотники, мужественные и великодушные. И мы стремились подражать им. Подражали их походке, осанке, манере держаться, подражали в поднятии тя­жестей, в лазаний по скалам... Но не только подра­жали — мы соревновались друг с другом, карабкались на стены старых мачуби, взбирались на телеграфные столбы. Мы, сорванцы, даже не представляли себе детских игр и забав без этих соревнований.
    В 1929 году на Тэтнулде произошла трагедия, по­трясшая всю грузинскую общественность: погибли два выдающихся альпиниста — Симон Джапаридзе и Пи­мен Двали. Сестра и брат Симона, Александра и Алеша, собрались и выступили в путь — к вершинам Сванэти, чтобы отомстить за любимого брата.
    С того времени начинается история победных штур­мов Алеши и Александры Джапаридзе. Они поднимают­ся туда, куда еще не ступала нога человека, остав­ляют там первые записки, строят первые триангуляционные сооружения, составляют карты, недостаток в кото­рых так остро ощущался у нас в те годы...
    ...Алеша Джапаридзе отправляется на Памир. Тогда мало кто отваживался подниматься на «Крышу мира». Неприступностью, тайной отпугивали человека горы Памира. Они были еще не изучены, а район ледника Лармо был и вовсе белым пятном на карте.
    — ...Медленно, очень медленно продвигались мы вперед. По колено проваливаясь в пушистый девствен­ный снег, через каждые пять — десять шагов вынужде­ны были останавливаться, чтобы передохнуть,— описывает восхождение на пик Ленина Алеша Джапарид­зе.— Каждый из нас с тревогой и беспокойством по­глядывал на небосклон, по которому ползли неприятные облака.
    Внезапно послышался какой-то шум. Через несколь­ко секунд мы увидели, что сверху кто-то катится вниз. Это оказался инструктор Поляков. К счастью, про­летев метров пятьдесят, он провалился в снег и надежно застрял там. Оттуда его вытащили инструкторы Цере­тели и Белецкий. Поляков был в полном изнеможе­нии от страха и усталости. Поэтому впереди первой группы вместо него пошел начальник отряда инструкто­ров. Через несколько минут снова послышался шум. Мы остановились и замерли: справа от нас снежная лавина со страшной скоростью несла несколько человек из передней группы. Это были начальник отряда инструк­торов и четверо красноармейцев. Они то скрывались в снегу, то оказывались на поверхности лавины. В полном оцепенении смотрели мы, как на наших глазах погибали люди, но помочь им было невозможно. К счастью, через недолгое время скорость лавины заметно умень­шилась, и все пятеро застряли в снегу метрах в двух­стах от того места, откуда покатились. Не успели они прийти в себя, как буквально перед носом у нас про­неслась еще одна лавина, к счастью, не коснувшись ни нас, ни их. Мы стали кричать операторам, чтобы они засняли на пленку всю эту свистопляску, но им было не до съемок. «Какое тут снимать, того и гляди, лавина снесет нас ко всем чертям!» — заорал один из операторов.
    И правда, едва промчалась вторая лавина, как пошла следующая. Она катилась прямо на нас и грозила гибелью всему отряду. Устраниться было невозможно, потому что ширина ее была очень велика. Единствен­ное, что мы могли сделать,— как можно более надежно закрепиться на наших местах. Мы лихорадочно роем укрытия в снегу, ложимся и обеими руками намертво вцепляемся в ледорубы, глубоко, по самую головку, воткнутые в снег. Довольно большие снежные потоки пронеслись по нашим головам и со страшной ско­ростью обрушились в пропасть. Каждый из нас изо всех сил, со всей цепкостью, на которую был способен, дер­жался за свой ледоруб, каждый знал, что, отпусти он на мгновение головку, лавина снесет его ко всем чертям.
    Она пронеслась, не причинив нам вреда, однако можно было ожидать повторного натиска, еще более мощного.
    Выхода не было — надо было возвращаться.
    Вскоре мы собрались опять на уровне 6200 метров.
    Собрались и тотчас принялись устраивать снежные укрытия. Когда все почти устроились, внезапно задул страшнейший ураганный ветер. Снежная пыль полностью замела наше убежище. Я поспешно вышел наружу. Церетели стоял невредимый на своем месте. Глянув туда, где, по моим расчетам, должны были находиться остальные, я остолбенел: лагерь почти пол­ностью погребла обрушившаяся сверху снежная волна. Ниже, метрах в ста, стоял начальник инструкторской группы, без шапки, с всклокоченными волосами, и просил помощи, а чуть ниже, где только что виднелась палатка,, валялись рюкзаки и стоял Поляков. Таким образом, уцелели всего четыре человека: Церетели, Поляков, начальник инструкторской группы и я. Ос­тальные были покрыты толщей снега.
    Времени для размышлений не оставалось. Я и Цере­тели принялись высвобождать людей из снежного пле­на. К нам присоединился и начальник инструкторской группы, который каким-то образом выбрался сам. Пока мы откапывали инструктора Белецкого и членов моего отряда, и в других группах начали борьбу со снегом. Поскольку начальник инструкторской группы уже че­тырежды подвергся натиску лавины, его рюкзак поднял снизу я. «Перед вами еще двое под снегом!» — крик­нул мне сверху Поляков, показывая рукой. Мы начали ожесточенно разгребать снег, наваленный лавиной. Через несколько минут показалась палатка. Ни единого звука не доносилось изнутри. Мы разорвали входной рукав, вытащили наружу корреспондента газеты «Из­вестия», который, к счастью, был лишь оглушен и вскоре пришел в чувство, и младшего начальника. Он уже не дышал. Однако мы не теряли надежды и ста­ли делать ему искусственное дыхание. В течение полу­часа врач экспедиции пытался вернуть его к жизни, но это было невозможно.


    — Не было равного Алеше Джапаридзе. Он отли­чался удивительно трезвым и живым умом, редкой силой воли и неукротимым спортивным азартом. В том же 1936 году, когда было совершено восхождение на пик Ленина, Алеша шесть раз пытался его покорить. Из-за непогоды шесть раз пришлось ему покидать подступы к вершине, и если бы не старшие товарищи, которые решительно воспрепятствовали ему, он и в седьмой раз, с группой из трех человек, собирался подняться на эту недоступную, вторую по высоте вершину Советского Союза.
    Но самым большим подвигом Алеши Джапаридзе была победа над Ушбой, Ушбой, которая своими отвесными гранитными стенами так привлекала и при­тягивала знаменитых альпинистов разных стран.
    Покорение Ушбы имеет довольно длинную историю. Счастье первыми вступить на ее вершину выпало на долю англичанина Коккинса и швейцарца Ульриха Альмера. Коккинс перешел с ледника Гули на Унагиру, а затем на северо-восточную вершину в 1888 году.
    После того гордая и суровая Ушба будто бы закры­ла все пути и стала совершенно недосягаемой. Начи­ная с 1888 года в течение пятнадцати лет, несмотря на множество попыток иностранных альпинистов, ни один человек не смог взойти на ее вершину. Выдаю­щийся исследователь горных хребтов англичанин Д. Фрешфильд специально поднялся на Гулбу для выяснения путей, ведущих на Ушбу. Оттуда он пытался изучить склоны грозной вершины, но старания его не увенчались успехом. Убедившись в неприступности Уш­бы, он отказался даже от мысли о попытке ее покоре­ния.
    Лишь в 1903 году альпинисты добились успеха. Две группы одна за другой предприняли экспедиции на южную и северную вершины Ушбы. Это были группа Геблинга, Вебера, Рейхтера и Шустера, руководи­тель — немецкий альпинист Шульце, и группа Пфана и Дистелла. Группа Пфана и Дистелла при восхожде­нии отчасти воспользовалась крючьями, вбитыми груп­пой Шульце.
    Проходит двадцать лет и более, и опять все попытки оканчиваются неудачей. Из нескольких десятков экспе­диций лишь одна оказалась успешной.
    Таким образом, упорные попытки овладеть этой вер­шиной, которые на протяжении пяти десятилетий пред­принимали известнейшие альпинисты, лишь четырежды завершились победой, остальные возвращались назад со спущенными знаменами и с несбывшимися мечтами. А экспедиция австралийцев, к несчастью, осталась навеки у подступов Ушбы...
    Мы не знаем ни одного случая восхождения на Ушбу кого-либо из местных жителей в дореволюционные годы, если не считать народного предания о том, как не­когда легендарный герой Муратби Киболани разжег на ее макушке костер.
    В 1934 году Алеша Джапаридзе, Гио Нигуриани, Александра Джапаридзе и Иагор Казаликашвили со­вершили восхождение на Ушбу, явившееся первым триумфом советского альпинизма. В этой экспедиции в полную силу проявились альпинистский талант и заме­чательные душевные качества Алеши Джапаридзе, пер­вой в СССР женщины-альпинистки Александры Джапаридзе, Гио Нигуриани и известного альпиниста, провод­ника Иагора Казаликашвили.
    Но об этой эпопее пусть лучше расскажет непосредственный ее участник и руководитель Алеша Джапарид­зе. Из его книги я узнал очень многое об альпинизме. С лета 1953 года, когда я впервые ее прочел, она стала моей настольной книгой. Он повествует о мужестве и взаимовыручке в борьбе с горами, о любви к ним. Эта книга — первая попытка художественного отобра­жения своеобычной жизни альпинистов.

АЛЕША ДЖАПАРИДЗЕ: босыми ногами на Ушбе...

    Наша группа на рассвете стала готовиться к выходу.
    Мы очень сожалели, что не подоспел Гио Нигуриа­ни, который, согласно уговору, должен был подняться в лагерь до рассвета. Участие в нашей экспедиции уро­женца этих мест имело большое значение. Вся Верх­няя Сванэти с большим интересом встретила группу и особенно известие о том, что в ней участвует Гио.
    Мы уже окончательно утратили надежду на то, что он придет, и собрались выходить, когда вдруг на тропин­ке, ведущей к лагерю, показался человек. Через не­сколько минут перед нами стоял стройный парень, сильные, эластичные движения которого напоминали движения тигра. Это был Гио Нигуриани.
    Мы задержались примерно на полчаса и ровно в половине седьмого вышли из базового лагеря.
    Снежный кулуар, по которому мы поднимались, оказался сравнительно удобным. На всем его протяже­нии нам не встретилось ни лавин, ни ледопадов, которые надо было бы обходить. Не понадобилось и рубить сту­пени. Когда мы были здесь в 1930 году, приблизи­тельно в средней части кулуара, где его сжимают с боков скалы, нам преградили путь большая поперечная расщелина и огромный снежный обвал, переходить через которые было весьма и весьма опасно. Тогда этот обвал вынудил нас подняться с высоты 3250 метров на высоту 3400—3450 метров и пройти по высящимся слева боковым скалам, на вершине одной из которых из-за наступления темноты нам пришлось заночевать. Теперь не было необходимости ночевать на скалах, ведь мы вышли рано утром и, если бы не возникло никаких неожиданных отклонений, вполне могли рас­считывать, что в первый же день сможем подняться на 4000 метров, где намечалось установить лагерь II.
    ...Выйдя на высоту 3650—3700 метров, мы достигли самого крутого и опасного участка кулуара. Здесь сопровождавшие нас два носильщика категорически отказались идти выше. Делать было нечего, я разрешил им оставить груз и возвращаться.
    Каждый из нас тащил на себе более двадцати кило­граммов. Распределять еще и этот груз на всех поровну я не счел целесообразным, но и оставлять его здесь было нельзя, потому что ночевать в лагере II без палат­ки, без примуса, без керосина и без спирта было если не невозможно, то, во всяком случае, очень трудно. Груз разделили между собой я и Сандро Гвалиа. Иагор и Александра помогали нам веревками, а Гио и Леван Маруашвили пошли вперед, чтобы, придя раньше на назначенное место, приискать подходящую площадку для лагеря.

***
    ...К нашему удивлению, Жан Франко протянул нам руку для энергичного рукопожатия и поздравил с побе­дой:
    — Молодцы, друзья, замечательно! Сколько смель­чаков пыталось сразиться с Северной стеной, но никому не удалось ее одолеть за тридцать часов. Это невероят­но!..
    Если минуту назад мы со Славой стояли как в воду опущенные, сейчас счастливее нас, наверное, не было никого на свете.
    Все поздравляли нас с победой, пожимали нам руки.
    ...И снова дразняще улыбаются вершины!.. После Франции мы отправлялись на Памир, поэтому начали подготовку здесь же, не теряя времени. Для предвари­тельной акклиматизации мы решили совершить восхож­дение на Монблан (4810 метров).
    Погода в тот день резко изменилась. Небо заволокло тучами, опустился туман. Видимость была довольно скверная, но все это не произвело на нас дурного впечатления, и планы наши не изменились. Вероятно, нас окрылял успех Гран-Жораса. На восхождение мы затратили всего пять часов и вернулись домой в отлич­нейшем расположении духа. В вестибюле отеля встре­тился Жан Франко.
    — Не огорчайтесь, ребята,— обратился он к нам бодрым тоном,— ничего не поделаешь, такова наша альпинистская жизнь, то повезет, то нет... Впрочем, вам попросту помешала погода.
    Жан Франко хотел утешить и подбодрить нас, но, когда мы сказали, что были на вершине и идем оттуда, он не смог скрыть своего изумления и восторга.


    Маршрут, пройденный Михаилом Хергиани и Славой Онищенко по Северной стене Гран-Жораса, в их честь был назван «Советским вариантом». Его и поныне никто еще не повторил.

БЛИЗИТСЯ РЕШАЮЩИЙ БОЙ

    29 августа в десять часов утра мы уложили в рюкза­ки провиант и все необходимое, надели кошки и на веревках начали спуск в небольшой, но очень крутой кулуар, который вчера прошли с Иагором, разведывая дорогу.
    На сорок — пятьдесят метров ниже нашего лагеря снежный кулуар, или, точнее, снежная лощина, примы­кает к небольшому скальному массиву, который тянется дальше перпендикулярно лощине и, сворачивая почти под прямым углом к югу, заканчивается вертикаль ной стеной. Продвигаемся по правому краю снежного поля, держа курс на юго-западный угол, где эта стена понижается и где обойти ее, как мы полагали, будет легче.
    Спустя приблизительно полтора часа мы одолели наконец этот тяжелейший участок. После того мы шли по едва заметному подобию хребта. Его разделяет надвое снежное поле. Одна часть — восточная, дру­гая — на которую мы поднялись,— западная, более ко­роткая, но намного более крутая и обледенелая.
    Обе эти части представляют собой арену действия часто срывающихся с вершины Ушбы снежных лавин. Лавины опаснее в западной части, поскольку она кру­тая и обледенелая. Мы должны были траверсировать ее, чтобы выйти к юго-западному, так называемому Красному углу скальной стены.
    Этот участок является труднейшим на пути к Галстуку.
    С превеликой осторожностью прошли мы один за другим страшный склон и вышли к северо-западному скалистому берегу оконечности Галстука. Скалы очень отвесны, но, поскольку на них нет ни снега, ни льда, менее труднопроходимы и менее опасны. Мы беспре­пятственно поднялись наверх и вышли к юго-запад­ному углу южной скальной стены. Высота над уровнем Черного моря достигает здесь около 4300 метров.
    У основания стены мы обнаружили следы бивака, который был разбит в 1933 году швейцарскими альпи­нистами. Небольшая ровная площадка с одной стороны ограничена скальной стеной. По всей видимости, бивак рассчитан на двоих, что совпадает и с количеством членов швейцарской группы. Эта «находка» нас воо­душевила. Трудно передать, какую радость, какое ду­шевное спокойствие и веру в себя вселяют в сердце пусть самые незначительные следы пребывания чело­века в этом царстве снегов, скал и льдов.
    Было уже половина четвертого, день клонился к вечеру, и продолжать путь не имело смысла, но посколь­ку, во-первых, следовало максимально использовать время, а во-вторых, не мешало выяснить, что ожидало нас за углом, мы решили продвигаться вперед.
    Мы прошли вдоль стены около пятидесяти метров. Повернули к западному углу южной стены, и глазам нашим во всем своем величии предстала знаменитая двухсотметровая западная стена Ушбы, снискавшая ей репутацию труднейшей вершины Кавказа и Европы.
    Эта стена привлекала всех альпинистов. Многие пытались достигнуть хотя бы ее основания, но боль­шинство не сумело и этого. Теперь, когда мы, совер­шив тяжелый переход от первого лагеря до второго и оттуда —до Красного угла, очутились перед стеной и окинули ее взором, стало ясно, что все преодоленное до сих пор — лишь отдельные трудности, а главная, ре­шающая борьба начнется здесь.
    Время поджимало, необходимо было найти подхо­дящее место для ночевки. Но выше Красного угла нигде не виднелось площадки, которая могла бы приютить не­сколько человек. У основания стены невозможно было улечься и одному. Поэтому мы стали спускаться к Красному углу. Спустившись примерно на тридцать метров, мы обнаружили платформочку, на которой с большим трудом уместился бы один человек. На не­сколько метров ниже первого верхнего «приюта» нашли еще одну такую же платформу. Поскольку Гио и Иагор предпочли спуститься к Красному углу, где была готова «спальня» на двоих, то мы с Александрой остались на гребне Южной стены Ушбы.

ПЕРВАЯ СХВАТКА И ОТСТУПЛЕНИЕ

    После завтрака мы выбираем путь в скалах. Но наметить его издали по вертикальным гладким скалам очень трудно. Глаз задержался на углублении в нижней части стены, напоминавшем камин. Когда мы присмот­релись получше к этому камину, увидели какую-то бе­лую черту, спускавшуюся сверху. Это оказался обрывок веревки, оставленный нашими предшественниками.
    Чтобы подойти к основанию камина, надо было идти по карнизу вдоль стены.
    Миновав это опасное место, мы очутились у основа­ния камина, на котором висела замеченная нами издали веревка.
    Она совершенно прогнила и рассыпалась от одного прикосновения. По всей вероятности, она была остав­лена здесь в 1903 году экспедицией Шульце. Кроме веревки мы обнаружили вбитый в стену камина желез­ный крюк.
    Камин оказался почти вертикальный. С помощью чуть заметных выступов в скале всем удалось подняться наверх. После первого камина нам встретился второй. Там мы нашли еще два крюка, закрепили на них верев­ку, оставили Александру, а сами вместе с Гио стали подниматься по полке камина вдоль стены. Вышли к третьему камину, где опять обнаружили крюк.
    Эти крюки словно бы указывали нам дорогу, и я тот­час решил подняться и на этот третий камин. Но моя попытка не увенчалась успехом: после долгой упорной работы я был вынужден возвратиться.
    Теперь попытался подняться Гио, но и он вернулся, ничего не добившись.
    Поскольку по всем признакам этот камин и являлся единственно возможным путем наверх, мы с Гио в тече­ние почти трех с половиной часов работали, сменяя друг друга, но все наши усилия пропали даром, и мы были вынуждены отступить.
    Гио воспользовался моментом и стал излагать свою любимую теорию о том, что Ушба — неприступная вер­шина, что «на нее никто еще не поднимался, а кто ут­верждал, что поднялся,— лжет», и все в таком роде.
    С тяжелым чувством потерпевших поражение мы вернулись назад. Самым неприятным было то, что нас одолевало сомнение: а сможем ли мы вообще подняться на Ушбу?.. Хватит ли у нас сил на это?.. А если нет? Если нам предстоит уйти «с пустыми руками»? О, тогда наша экспедиция станет предметом насмешек всей Сванэти. Вместо того чтобы развеять суеверные представления местного населения о недоступности и недосягаемости Ушбы, мы лишь упрочим их.
    Было уже три часа пополудни, когда мы спустились к камину Александры. Она посоветовала искать дорогу наверху. «Ожидая вас,— сказала она,— я отсюда рас­сматривала верхнюю часть этой стены, и думаю, что там можно будет пройти...»
    Высота нависающего над пропастью карниза стены равнялась приблизительно трем метрам. Я подставил плечо Гио, потом помог ему руками и ледорубом. Через минуту сверху раздался его радостный голос: «Веревку, веревку! Отсюда можно подняться!»
    Мы встрепенулись, надежда вновь засветилась в наших сердцах. Усталость словно рукой сняло, и мы были готовы продолжить штурм, но время подошло к четырем часам, да и Иагор ждал нас внизу.
    Наконец мы собрались вместе. Иагор и Гио захоте­ли ночевать у основания южной стены. Александра предпочла остаться на своем месте, у основания камина, и мы по ее требованию привязали ее там веревкой. Мне понравилось ее решение: таким образом она сэко­номит ту энергию, которую попусту должна была бы затратить на преодоление нескольких сот метров труд­ного и опасного пути вниз, к Красному углу, и на обрат­ный подъем утром.
    Решение Александры ночевать в скалах привязанной понравилось мне и по другим соображениям: ведь нам предстоял в высшей степени трудный путь, полный предвиденных и непредвиденных опасностей. Кто-то из нас мог бы и вовсе отказаться от дальнейшего вос­хождения, кто-то мог утратить интерес к Ушбе. А это, естественно, ослабило бы группу как физически, так и морально. Александра же стала заложницей, что делало совершенно невозможным отступление и вынуждало нас всех, несмотря ни на что, возобновить штурм. Путь к отступлению таким образом был отрезан.


    ...С горами шутки плохи, это хорошо знают все горовосходители. В повседневной жизни нам многое прощается, во всяком случае, многое «обходится», но человек, идущий в горы, должен очиститься, освобо­диться от грехов, от зла — иначе горы не примут его. Если ты не пережил катарсиса, ты обречен на пора­жение.
    Иная вершина с виду спокойная и безобидная, словно овечка. Например, Тэтнулд. Ее называют Не­вестой Сванэти. Поглядеть, так она и вправду на невес­ту похожа, красивая, белая, никакой угрозы не сулит. А ведь на этих склонах и разыгралась трагедия 1929 года, когда погибли Симон Джапаридзе и Пимен Двали! И как просто, незаметно все это началось. Ледник шутя, невзначай отправил на тот свет двух сильнейших альпинистов. Вот как описывает гибель Симона Джапаридзе и Пимена Двали единственный свидетель этой ужасной катастрофы, один из осново­положников грузинского советского альпинизма Геор­гий Николадзе:
    «До скалы оставалось 2—3 сажени, и там было бы уже не страшно, как вдруг случилось это... Пимен стоял обеими ногами на одной ступени и обеими же ногами начал скользить вниз, поначалу медленно, сов­сем медленно, почти незаметно. Он пытался закрепить­ся с помощью палки, но старания его были тщетны. Я в страхе окликнул Симона, который стоял ближе к Пимену, чем я, но спиной к нему, и вырубал новую ступеньку. «Пимен, Пимен!» — закричал Симон и по­спешно воткнул ледоруб у колен упавшего Пимена. Но ледоруб не помог. Тогда Симон схватил Пимена за плечо, однако уже ничто не могло его удержать, участь его была решена, и участь Симона тоже.
    Скольжение их сперва было медленным. Внезапно, словно оторвавшись от земли, они заскользили вниз со страшной быстротой. Я увидел, как у обоих из рук выпали ледорубы и как все быстрее, все стреми­тельнее неслись они по правую сторону от меня. Пимен, Симон, две ледоруба, флаг — все умчалось к основанию ледника, потом понеслось влево и исчезло из поля моего зрения. Все смолкло, и только я один остался в этом царстве льда и смерти».
    Александра и Алеша Джапаридзе через год после гибели Пимена и Симона, в июле тысяча девятьсот тридцатого, ушли в горы — отомстить за их гибель. В течение четырех дней трижды поднялись они на вер­шину Тэтнулда. В тридцать седьмом году выдающийся грузинский альпинист Сандро Гвалиа поднялся туда с группой в 182 человека. Одним словом, штурм Тэтнулда не прекращался — несколько раз кряду была покорена эта вершина, но все равно она продолжала оставаться коварной и опасной и останется такой всегда. Характер гор неизменен от века.
    На склонах Шхары погиб альпинист и скалолаз, журналист Гурам Тиканадзе. И это случилось, когда все опасности, казалось, были позади, когда группа готовилась торжествовать победу! Увы, такова участь альпиниста. Он может одолеть миллион опасностей, но оступись он однажды — и для него кончится все. Ошиб­ка равносильна концу, за ошибку в альпинизме распла­чиваются жизнью. Смерть поджидает, выстораживает тебя за каждым выступом, смерть витает вокруг, смерть всюду следует за тобой...
    К сожалению, история альпинизма полна печаль­ных примеров. По помнить о них необходимо. Перед трудным восхождением каждому альпинисту не поме­шает проанализировать ошибки, допущенные его по­гибшими или каким-то чудом все же уцелевшими кол­легами, чтобы самому по возможности не повто­рить их.
    Очень тщательно готовились мы к штурму Ушбы. На Зеркало еще не ступала нога человеческая, и ничье лицо не отражалось в нем. Нам предстояло стать первооткрывателями, первыми незваными гостями Зер­кала, и кто знал, как бы оно приняло нас.
    Несколько лет назад я и известный советский альпи­нист Мышляев задумали штурм Зеркала Ушбы. Чтобы рассмотреть его вблизи и наметить пути, мы поднялись ни седловину.
    — Коварная вершина...— после довольно долгого молчания проговорил Мышляев.— Смотри-ка, это она от злости так сверкает. Сразу видно — коварная...
    — Ты думаешь? — неуверенно сказал я.
    Но сомневаться в правоте слов старшего товарища не было оснований. Километровую ледяную стену ярко освещало солнце, и отраженные лучи его слепили глаза. Зеркало Ушбы, холодное и неумолимое, как сама смерть, смотрело на нас. Чувство беспомощ­ности и бессилия перед ледяной громадой охватило нас. Но, как бы в противовес ему, во мне с особой силой вспыхнуло желание противостоять, схватиться с ним, вступить в яростный поединок. Я вдруг почувство­вал, что все тело мое пронизывает дрожь. Такое было со мной когда-то давно, когда я готовился выходить на борцовскую площадку на районных соревнованиях по грузинской борьбе. Наверное, несколько минут я стоял в оцепенении, а когда пришел в себя, глаза мои по-прежнему были прикованы к стене, и я подсознательно искал в ней трещины, выступы, за которые можно было бы схватиться руками, искал проходимые участки, площадки для ночевки, но не было ни того, ни другого, ни третьего, вернее, о третьем, о площадках для ночевки, и речи быть не могло. И все же помимо воли я искал — теперь искал места для вбивания крюков, подсчитывал проходимые метры, вычислял, сколько дней у нас ушло бы на штурм Зеркала. Один... два... три... четыре... В общей сложности я насчитал восемь ночевок. Потом я повернулся к Мышляеву, чтобы поделиться с ним своими соображениями, но его уже не оказалось на прежнем месте. Я проследил взглядом за следами и об­наружил его уже несколькими метрами ниже. Он спускался. Я посмеялся над собой: что же я, в одиночку собираюсь штурмовать эту дьявольскую стену? — и последовал за Мышляевым.
    «Ты пока еще новичок, послушайся старшего това­рища»,— сказал я себе. Мышляев, обладатель четырех золотых медалей, один из мужественнейших альпи­нистов, пользовался большим авторитетом и любовью товарищей. А я словно бы усомнился в верности его вывода, в его опыте. И это сомнение влекло меня назад.
    Но Ушба, казалось, протянула незримую руку и манила к себе, не отпускала...
    «Ну попытайся же, может, что и получится!» — искушала она.
    — Когда мне надоест жизнь, я представлю в Феде­рацию альпинизма заявку на северную стену Ушбы и приду на это чертово Зеркало,— сказал Мышляев, ког­да мы спускались,— а пока что у меня есть одно завет­ное желание — штурмовать Чатин-тау...
    Всю обратную дорогу, и весь тот день, и потом думал я о Зеркале. И попытался «втравить» в это дело Мышляева. Но на следующий год с вершины Чатин-тау взмыла в небо зловещая красная ракета... Я знал, что на Чатини находилась группа Мышляева из десяти человек. Недоброе предчувствие овладело мной.
    К сожалению, интуиция редко обманывает — через несколько дней мы спустили в Местиа останки Мыш­ляева и еще нескольких членов его группы. Неугомон­ный, упорный, он лишь на год отсрочил свою гибель. Он не был искателем легких путей и не ходил ими. Но какую роковую ошибку допустил он, многоопытный альпинист, осторожный, прозорливый борец, за которую так жесто­ко и безжалостно отплатил ему Чатин-тау? Ведь Мыш­ляев прекрасно знал излюбленную альпинистскую (и охотничью) поговорку: «Берегись там, где не ждешь опасности». Не только знал, но и сам часто повторял эту сванскую заповедь...
    Теперь у меня не было выхода. Я должен был искать другого товарища в этом рискованном деле.
    После целого ряда горестных событий, неудач и провалов необходимо было одержать триумфальную победу и восстановить душевную бодрость и утраченный или поколебленный престиж. Зеркало Ушбы могло по­мочь в этом грузинским альпинистам. И вот после долгих размышлений я обратился к моим ближайшим друзьям: Шалве Маргиани, Джокиа Гугава, Гиви Цередиани, Джумберу Кахиани, Шота Чартолани, Михаи­лу Хергиани-Младшему... Наверное, они верили мне и несомненно понимали сложность дела и его значитель­ность. Без колебаний, без «посоветуемся дома» дали свое согласие. Это было в 1959 году, но ни в тот год, ни в следующий нашему желанию не суждено было осущест­виться. Заявку на штурм Зеркала Ушбы по разным причинам не утверждали.
    Наконец в 1964 году, пять лет спустя, долгождан­ное свершилось — экспедиция была утверждена.
***
    31 августа мы встали очень рано и вышли на знако­мую тропу. В десять часов утра мы были у Александры, которая отлично выспалась и чувствовала себя вполне бодро.
    После недолгого отдыха на верхней полке камина Гио подставил мне плечо и помог подняться на ту стену, на которую вчера таким же образом забирался сам. С помощью веревки за мной поднялись и осталь­ные.
    Некоторое время мы продвигались по гребню скалы, хотя и с большим трудом, но без особых препятствий, и вскоре опять попали в тупик. Справа и слева возвы­шались совершенно вертикальные стены.
    Мы исчерпали все возможности, пытаясь как-нибудь преодолеть эти стены. Я и Гио старались обойти их, но все усилия оказались тщетными — прохода не было. Оставалось одно: штурмовать желоб.
    По всему было видно, что ни один из наших пред­шественников не пытался подняться этим путем. Но на поиски того пути, которым прошли они, мы затратили бы много времени. Поэтому решили не отступать до последнего.
    Целый час мы с Гио, сменяя друг друга, упорно штурмовали желоб. Но все было напрасно: мы никак не могли одолеть гладкую поверхность. В конце концов мы окончательно выбились из сил. Продолжать эту борьбу было уже бессмысленно.
    Еще один отчаянный натиск — Гио снимает джабралеби и босиком карабкается на гладкую стену. Его попытка дает результат — босые ноги закрепляются на стене! Гио взбирается вверх, почти до середины жело­ба, и успевает вбить крюк в трещину. Таким образом решился один из главнейших вопросов нашего восхож­дения. Хотя и с невероятным трудом, стена была взята.
***
    «Что вы потеряли на этих скалах или земли вам мало? Чего вы убиваетесь?» — часто слышал я эти сло­ва, и особенно часто — после тяжелых, трагических восхождений. Друзья, родственники жалеют нас, негодуют на нашу страсть, роковую и пагубную, приносящую столько волнений, а порой и горе нашим близким. Где-то мы едва не разбились, еще где-то — едва не замерзли, зачем, чего ради?! Ответить на этот вопрос трудно. С чисто практической точки зрения — и правда, что мы там потеряли, среди льдов и снегов, среди пустынных диких скал, на неприступных вершинах, где только ветры и облака... Поди-ка объясни, что движет тобой, объясни и убеди человека в том, что там для тебя уже не имеет никакого значения — быть или не быть.
    Ты можешь напомнить людям 1942 год, бои за Кавкасиони, где столь важную роль играли альпинисты. Напомнить о Бекну и Габриэле Хергиани, Максиме Гварлиани, Чичико Чартолани, Годжи Зурэбиани, Илико Габлиани и других грузинских альпинистах, их славных боевых делах, тогда, может, и оставят тебя в покое... Но ведь это лишь одна сторона медали!..
    Для меня, например, каждая непокоренная верши­на — волшебство, мечта, которая вдохновляет каждого из нас и движет нами, грань между возможным и невозможным. Ты во что бы то ни стало хочешь покорить ее, иначе говоря, хочешь воплотить в реаль­ность заветную мечту, грезу своего сердца, души своей. А что может быть на свете прекраснее исполнения мечты, достижения заветной цели?
    Альпинист идет по волосяному мостику над пропас­тью, мостику, которой шатается, прогибается и в любую минуту готов сломаться, может, в эту самую минуту, может, чуть позже, бог знает когда! Наверное, потому альпинист, подготовившийся к экспедиции, напряжен до предела. Огромное внутреннее волнение отключает его от всего — кроме вершины, которая его ждет.
    О пас, об альпинистах, говорят, что мы — люди неразговорчивые, скупые на слова. Да, это правда. А ну попробуйте, войдите в мастерскую художника в то время, когда он находится в состоянии творческого про­цесса. Да он не только не станет с вами беседовать, он, возможно, и двери вам не откроет. Так и в горах. Горы для альпиниста — та же мастерская. Здесь не лепят, не чеканят, не рисуют, не пишут — но здесь идет та же творческая работа, вернее, некий абстракт­ный творческий процесс. Альпинист не создает ничего конкретного, осязаемого, он просто поднимается на вершину и спускается с вершины. Возможно, после него не останется и следов на скалах и льдах; он ни перед кем не похвастает — вот, мол, ценой стольких тру­дов я создал то-то и то-то. Но его жизнь? Жизнь, которая невредимой вернулась вниз, в долину. Ведь он носил эту жизнь по смертельным тропам над пропас­тями, по коварным гребням и склонам, он испытал не­передаваемую радость победы, не сравнимую ни с какой другой, радость от сознания величия духа человека. И эту его жизнь увидят и другие и воспримут как книгу мужества, силы и отваги, книгу любви и вер­ности, благородства и великодушия. Истинный альпи­нист никогда не покинет горы — как моряк не покинет моря и поэт не перестанет писать стихов. Не покинет, пока цела, пока не порвалась его веревка...

ХРОНИКА СНЕЖНОЙ УШБЫ 1943 ГОДА.
ГОДЖИ ЗУРЭБИАНИ: мы идем, связанные одной веревкой...

    Остались позади около десяти биваков, устроен­ных нами с таким мучением. Осталась позади целая вереница кошмарных ночей, подобные которым, навер­ное, и не снились никому и представить которые не под силу фантазии и воображению человека. Кошмар­ные ночи! Да разве только ночи!.. Ночи и дни. Они походили друг на друга, словно луны воскресенья и понедельника. Казалось, весь мир провалился в бездну и только мы одни каким-то чудом застряли и повисли на утесе Ушбы. И одно, что постоянно, ежесекундно напоминало нам о себе,— это бешеный вихрь, кружив­ший между гранитными скалами с воплями и завыва­нием, вихрь, который проникал в нашу погребенную под снегом палатку и леденящими руками сжимал нас в объятиях.
    И был еще голод. Он терзал нас, угрожая смертью, он являл нашему измученному воображению бесчислен­ные видения, видения праздников, которые справля­лись где-то далеко внизу оставленными нами людьми, видения застолий и кутежей, огромных медных котлов, в которых клокотали, одурманивая ароматом, различ­ные яства, он являл нам разложенные порциями на низеньких столиках жирные куски мяса, разлитую виночерпиями по стопкам водку, которую пьют для аппети­та... и бог знает какими еще видениями терзал нас голод... Во рту набиралась слюна, целое море слюны, которое готово было нас затопить. Никто не знал, в ка­ком уголке иссохшего, измученного голодом и жаждой организма собирался такой неисчерпаемый запас этой таинственной вязкой жидкости... А как соблазнительно журчали благодатные минеральные источники, соленые и кислые воды Местиа, Мулахи и Кала... Минеральные воды, отдающие терпким привкусом тмина, разливаю­щиеся по телу живительным нектаром!..
    Под конец беспорядочное мелькание галлюцинаций и видений завершалось одной и той же тысячу раз мерещившейся картиной: в бездонные пропасти катил­ся, подпрыгивая, взлетая, исчезая из глаз и вновь появляясь, рюкзак Мухина, который выхватил у него ветер и в котором было припасено кое-что на черный день. Рюкзак, катившийся по утесам Ушбы, в нашем затуманенном сознании метеором срывался с небосвода, описывал какой-то чертов круг в пространстве и, вер­тясь и кувыркаясь, исчезал где-то в небытии, в нигде... Потом он вновь начинал маячить, и все повторялось сначала. Теперь уже у рюкзака вырастали человеческие плечи, человеческие глаза были устремлены нас, у него были и руки, он садился на утес и с грохотом, неуклюже переворачиваясь, опрокидывался в про­пасть. Это повторялось раз, другой, третий... И никто не задумывался, как же рюкзак выдерживал бесконеч­ное падение по скалам и пропастям...
    Потом мы протягивали руку к Алеше — этот не­произвольный жест появился у нас с тех пор, как он роз­дал нам, изнемогающим от голода, припрятанные на черный день дольки шоколада. Сильный взмах голо­вой — и видение исчезает. Его сменяет другое...
    Но теперь мы вместе шагаем вниз. Наконец-то мы вырвались из когтей метели, из когтей голода, жажды, холода... Сейчас мы как путешественники в пустыне, которые вот уже целый месяц блуждали в песках, мучимые жаждой и голодом, и увидели вдруг где-то на горизонте очертания зеленого оазиса. Вдохновлен­ные прекрасным видением, они из последних сил устрем­ляются к нему...
    И вот мы вновь на земле людей, земле, согретой не солнцем — теплом людских сердец. Еще несколько шагов, и мы упадем перед пылающим очагом, возле кото­рого разлит аромат сванских хачапури и испеченных на раскаленных угольях хлебов. Еще немного — и шес­терка снежных, фигур оттает, стряхнув с плеч ледяные эполеты, и в теле каждого воцарятся покой и радость...
    Еще немного!..
    Но пока что впереди дорога, которая нас не пугает, которую мы одолеем, потому что самое страшное — позади. Эта дорога для нас ничего не значит... Только терпение, и еще раз терпение, терпение, терпение!.. Святой Георгий явился Чорла, попавшему в беду, Чорла — ненасытному охотнику, но верующему человеку,— мы тоже нуждались в помощи святого Георгия...
    — Святой Георгий, стукни Райзера, чтобы он не сгребал по дороге холодный снег, стукни, а то потом будет поздно, стукни его по той руке, заставь выплю­нуть растаявший снег, обманчивый и коварный...
    Теперь мы идем, связанные одной веревкой, прони­занные одной мыслью, охваченные одной надеждой. Шесть жизней прокладывают дорогу домой, к земле лю­дей. Но еще остались, еще подстерегают нас и снежные мосты, и трещины...

ХРОНИКА СНЕЖНОЙ УШБЫ 1943 ГОДА.
АЛМАЦГИР   КВИЦИАНИ:   ПОМИН   ПО   СЕМЕРЫМ   МУЖАМ

    — Я в жизни не помню, чтобы выпадало столько снега. И никто в Львином ущелье не помнит подобного. Кровли домов и улицы сровнялись друг с другом, боль­ше того — снежный покров улиц оказался выше крыш двухэтажных домов. Кое-где переломились прокопчен­ные стропила, провалились крыши; сосед, здоровенный детина, сгребая снег с крыши, провалился — ветхая дранка не выдержала тяжести, и он вместе с ней рухнул вниз. Еле вытащили его, разбитого и замерзшего. За Кавкасиони, на севере, свирепствовала, лютовала вой­на, и природа словно злилась на пока еще оставшихся в селе двух-трех мужчин, напустила все сметающий на своем пути ураган. Тем, кто был на перевалах Бечо и Мазер, навсегда запомнится зима 1943-го. Сколько снега обрушила она на горы! И поминки деревня правит на снежном поле. Из соседних деревень, вооруженные лопатами и заступами, шли женщины в черном.         Какое странное зрелище являли эти поминки на снежном поле! Черного было так много, что казалось, черный и белый цвета борются друг с другом. Только-только успокоился Кавкасиони, бездны поглотили вра­жеские полчища, бездны и непроходимые ущелья... А те­перь с неба сыпал и сыпал снег, и это было тоже как нашествие.
    Люди в оцепенении смотрели на отрешенное, уже изменившееся лицо погибшего и что-то невнятно бормо­тали. То была молитва впавших в отчаяние. Они молили Элиа, властелина погоды, смилостивиться над ними, просили покровительства. Махвши, старейшины, то и дело выходили на порог и устремляли скорбные глаза к набухшему влагой небу — может статься, изменится погода. Но не видно было нигде признаков перемен, ниоткуда не светила надежда...
    Потом они оборачивались на север, но где он, север? Ничего не было вокруг, кроме вздыбленного белого пространства, без конца и края... Старики, колено­преклоненные, молили святого Георгия ограничиться ги­белью одного мужа в ущелье и с миром возвратить ушедших на Ушбу...
    День следовал за днем. Плач и причитания слыша­лись в домах.
    Вырыли в снегу могилу. Проводили погибшего с заупокойными песнопениями. Никогда прежде не слы­шал я более душераздирающих песнопений в Львином ущелье... Все село оплакивало его, и вместе с ним опла­кивали тех шестерых. Одного несли в гробу, а шестеро, мнилось, лежат мертвые там, на Ушбе, среди невидан­ных снегов и холодов той зимы, на грозной Ушбе, откуда и в спокойную погоду редко кто возвращался целым и невредимым.
    Вот уже больше недели об этой шестерке ни слуху ни духу.
    Потом выпили за упокой всех вместе. За упокой Алеши Джапаридзе, Келешби Ониани, Годжи Зурэбиани, Мухина, Райзера и Тэлемаха Джапаридзе. Из шестерых трое были местные, уроженцы Львиного ущелья, но какое имело значение, кто местный, а кто пришлый,— всякий, кто боролся с горами, кого влекли высоты, кто стремился к солнцу,— все они равно люби­мы...
    И вдруг кто-то крикнул:
    — Идут! Идут!..
    Народ всполошился, все повскакали, с мест, все, напрягая зрение, стали всматриваться в даль, где среди белых просторов, двигаясь и не двигаясь, завиднелись черные точки...
    — Идут!.. Идут!..— раздавались крики, полные на­дежды и радости.
    И вот уже стало ясно: да, идут! Один за другим движутся, протаптывая свою трудную тропу.
    Впереди — Тэлемах Джапаридзе, могучего сложе­ния, могучей воли. За Тэлемахом — Райзер. А за ним все остальные — друг за другом...
    Только потом, когда все уселись вокруг теплого очага, застонал Тэлемах. Застонал и повалился наземь. Повалился, растянулся, распростерся на полу. И как от тепла весеннего солнца отпадают, срываются с кровли подтаявшие сосульки, так оттаяли и отвали­лись у Тэлемаха ступни ног, отмороженные пощико­лотку... Тэлемах как-то беспомощно огляделся вокруг, словно устыдившись этого единственного своего стона, и краска залила его лицо...
    Присутствующие опешили, оцепенели, ничего не по­нимая: что же это творится, великий боже, что же происходит! Перед ними лежал безногий человек, тот самый, который вел группу, шел впереди всех и тащил на себе самый большой рюкзак. И он лежит теперь на полу...
    Райзер пролепетал что-то и смолк, потом из глотки его вырвался хрип, хрип, который затмил ему разум... Святой Георгий отвернулся от него и вынес страш­ный приговор.
    Но все равно — они одержали победу над вершиной! Ну и что же, что не было ног у Тэлемаха,— сколько здоровых и целых людей на свете, но ни один из них не взошел на зимнюю Ушбу! Зимняя Ушба стоила ног!..
    Только Райзер, единственный из шестерки отваж­ных, не был на земле — он унес с собой свое настрое­ние, свои мысли, и никто не знал: радовался бы он или сожалел. И того не знал никто, что сулила каж­дому из оставшихся звезда судьбы. На коварных дорогах к вершинам никто никогда не знает, чего ждать.
***
    Алеша Джапаридзе не умел отступать. Невзирая на все препятствия, он неуклонно стремился к победе. «Победа или смерть!» — было его девизом. Никогда никто не видел его побежденным. Но осенью 1945 года, в первый и последний раз, изменила ему судьба. Он пал жертвой своей обожаемой Ушбы. Группа из трех чело­век, выступившая на штурм Ушбы поздней осенью, шесть ночей подряд провела на вершине из-за непого­ды. На седьмую, роковую ночь свирепый ветер с севера навеки смел с лица земли бесстрашную троицу — Алешу Джапаридзе, Келешби Ониани и Мухина. Вмес­те с палаткой погрузились они в ледяное безмолвие.
    Экспедиция Северной Ушбы, организованная в па­мять погибших в августе 1946 года на Северную стену в составе Габриэла Хергиани, Бекну Хергиани, Годжи Зурэбиани, Чичико Чартолани, Максиме Гварлиани, Александры Джапаридзе и руководителя группы Ивана Марра, принесла с грозной вершины несколько потрясающих душу записок. Эти записки дают представление о тяжелейшем положении, в котором очутилась группа Алеши, и о том мужестве, с которым она, вопреки всему, продолжала стремиться к цели.
    «...Поднялись на седловину дорогой Коккинса, сре­динным ледопадом. Из-за сильного вихревого ветра про­вели на седловине шесть ночевок. Из-за погоды и приближения контрольного срока (6.Х) отказались от восхождения на южную стену Ушбы и при плохих погодных условиях поднялись на северную. Спускаемся к плато Ушбы. Ночуем на самой вершине».
    «На вершине обнаружили записку группы А. Малеинова, датированную 7/IХ 1940 года».
    «Мы находимся в палатке, снаружи сильный снего­пад. Завтра обязательно должны быть на плато Ушбы. Начали спуск 6/Х в 12 часов, несмотря на снежный вихрь...»
    Это был последний крик, которым они возвестили миру о себе. Алеша Джапаридзе навечно остался в горах, вместе с небесными вихрями и ветрами, осиянный немеркнущим светом звезд.
    Иной была смерть Гио Нигуриани. Один из первых покорителей Ушбы пал жертвой кровной мести!..
    Габриэл тоже навеки ушел в горы: снега вершин не отдали его людям...

    ...Ушба! Это слово внушает страх и в то же время звучит как вызов.
    Ушба — воплощение суровости, непреклонности, своеобычности. Такой известна она повсюду у нас и за рубежом. В Англии существует «Клуб ушбистов», в члены которого принимают только сильнейших альпи­нистов мира.
    Ушба — самый взыскательный и беспристрастный летописец альпинизма в Советском Союзе.
    Сколькие принесли ей в жертву свою душу и взамен обрели вечную обитель в ее льдах и снегах! Сколькие вернулись назад с ее подступов, вернулись с несбыв­шейся мечтой, побежденные и разбитые, но не отказав­шиеся от реванша.
    Да, альпинисты берут реванш и мстят за погибших друзей. Когда мужчины с ледорубами и ледовыми крючьями в руках, с кошками, с тяжелыми рюкзака­ми и большими надеждами уходят в горы, они идут не только на штурм вершин, но идут и отомстить за своих погибших товарищей, бледными призраками глядящих на них с недосягаемых пиков...

ЗЕРКАЛО

    — По различным соображениям мы разделили предштурмовые приготовления на три этапа.
    В первую очередь мы сочли необходимым окон­чательно укомплектовать основную группу, заготовить технически соответствующее району Ушбы и собственно Зеркала снаряжение и испытать его во время предвари­тельных восхождений.
    В программу физической подготовки мы внесли спе­циальные упражнения, восхождения технического ха­рактера на крутые стены и скалы отрицательного укло­на, качественные данные которых с точки зрения труднодоступности и крутизны приближаются к Зеркалу Ушбы; скалолазание и лыжные тренировки зимой 1964 года; охоту, выполнение работ различного харак­тера, как-то: заготовка дров, строительного камня, прополка картофеля, ограждение сенокосов[16].
    Второй этап предусматривал целый ряд высотных восхождений в районах Центрального Кавкасиони и восхождения на стеночных участках, чтобы укомплекто­вать штурмовую группу и окончательно сформировать ее основное ядро.
    Поскольку предштурмовые восхож­дения предполагались утомительными и тяжелыми, тре­бующими большой затраты сил, не исключено было, что кто-либо из членов экспедиции может отказаться от штурма Зеркала Ушбы или, что весьма возможно в горах, получит травму или впадет в душевную депрес­сию. Мы придавали особое значение предштурмовым восхождениям; помимо тренировки, они для каждого из нас должны были быть своего рода испытанием сил.
    Третья наша задача состояла в подробнейшем изу­чении основного маршрута. Члены штурмового отряда должны были поглядеть на стену, внимательно озна­комиться с ней и окончательно решить, в каком направ­лении следует ее проходить. Надо было также выяснить возможности устройства базового лагеря в районе боль­шого кулуара Ушбы — Чатини-Чаладского ледника.
    Но прежде чем идти в горы, мы решили поглядеть на поле предстоящих сражений с воздуха. Летчики кутаисского аэропорта, уроженцы Местиа, с радостью согласились стать нашими воздушными проводниками над перевалами Кавкасиони.
    Осмотр Ушбы с воздуха еще более раззадорил нас и оказался весьма полезным. Но мы хорошо знали, что поспешность пагубна в любом деле, а тем более в нашем. И продолжили рекогносцировку. С 20 июня по 10 августа наша группа совершила шесть выходов из Лагами к подступам Ушбы. На основании тщательного визуального изучения «нашей стены» мы составили микрокарту Зеркала. Весь маршрут, который предстоя­ло пройти, разбили на районы и участки. Наметили места ночевок, предусмотрели их характер — в основ­ном холодный. Надо было подготовиться к ночевкам в гамаке. Это создавало множество забот для каждого. Никто из нас не был привычен к холодным ночевкам. Неизвестно было, как перенесет тело «проветривание» на ночном горном воздухе в объятиях веревок.
    Как преодолеть стену? Было высказано множество различных мнений и взглядов, но в конце концов мы все-таки выработали единый, приемлемый для всех маршрут. Предусмотрели и участки возможных откло­нений от него.
    Шестикратное наблюдение глубоко убедило нас в том, что «наша стена» не могла обещать «хорошего поведения». Я имею в виду замеченный нами интенсив­ный камнепад вдоль всей Восточной стены, который не прекращался с восхода солнца до темноты, кроме того, временами с вершины стены сходили снежные лавины, порой с треском, грохотом и гулом падали сверху обломки льда.
    Мы избрали, кажется, сравнительно «спокойный» маршрут. В целях безопасности мы решили дополнить нашу экипировку шахтерскими шлемами. Раздобыть их в Сванэти было делом нелегким, помогли пожарники Местиа — дали нам свои каски.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ОТСТУПЛЕНИЕ!..

    И вот настало время осуществлять наш план предштурмовой подготовки. Прежде чем выступить в путь, каждый член экспедиции застраховался в местийском отделе соцобеспечения.
    Как уже говорилось, до штурма Зеркала мы должны были совершить испытательные восхождения. Мы наме­тили вершины, близлежащие к Ушбе и сходные с ней по рельефу и труднодоступности.
    Идея этих восхождений на Сванэтский Кавкасиони оправдывала себя и тем, что мы получали возмож­ность акклиматизироваться в условиях района Ушбы.
    Сначала мы атаковали Южную Ушбу. Это восхож­дение решено было посвятить памяти нашего духовного отца, замечательного человека и блестящего альпинис­та Габриэла Хергиани. Подниматься на Ушбу по его маршруту довелось немногим.
    Маршрут Габриэла в свое время считался трудней­шим, но со временем его настолько освоили грузинские и зарубежные альпинисты, что Южная Ушба перестала отпугивать. Проложили этот маршрут вместе с Габриэлом Бекну и Бесарион Хергиани, Чичико Чартолани и Максиме Гварлиани. Они штурмовали Ушбу, пройдя от ледника Гули по юго-восточной стене. В сванских джабралеби, с простой конопляной веревкой поднялись на вершину и возвестили Львиному ущелью конец легенды о неприступности Ушбы.
    Это было в 1937 году.
    ...После Муратби были Алеша и Гио. А после них был Габриэл...


    ...Наша группа оставила позади вершину Южной Ушбы пятой «б» категории трудности и взяла курс на возвышающийся к востоку пик Щуровского (тоже пя­той «б» категории трудности). Его мы покорили с северо-восточной стороны.
    После того начался штурм Малой Ушбы с плато. С плато и с Малой Ушбы мы продолжали визуальный наблюдения за «нашей стеной». Особое внимание обращали на ее поведение, потому что больше всего опасались опять-таки камнепадов и лавин.
    Предварительные восхождения завершились покорением Центральной Шхелды с Северной стены «б» категория трудности).
    Во время этих восхождений, которые продолжа­лись с 10 июля по 10 августа, мы прошли три стенных маршрута пятой «б» категории трудности и совершили несколько восхождений высотного характера. Каких-либо изменений в составе основного штурмового ядра не произошло. Члены экспедиции вошли в хорошую спор­тивную форму и были готовы к выполнению главной задачи.
    8 августа группа отправилась из альпийского лагеря «Шхелда» и снова пришла на плато Ушбы, чтобы наметить путь отступления. Не исключено было, что погода или еще какое-либо препятствие заставит повер­нуть назад. Правда, до сих пор мы и не помышляли об отступлении, но неожиданно, когда, пожалуй, все дела были закончены, Пирибе Гварлиани завел речь об этом проклятом отступлении. Во время штурма Зеркала руководство группой поручалось ему. И, вероятно, в его компетенцию входило наметить на всякий случай вспо­могательный путь и путь отступления.
    — Э-э, говоришь тоже! Отступление!..— сплюнув сквозь зубы, пробурчал Шалико Маргиани.— Чем возвращаться с плато Ушбы, мне лучше вовсе не спус­титься оттуда, понял?..
    Но Пирибе настойчиво этого требовал, а он был нашим начальником. Умение отступить вовремя альпи­нисту так же необходимо, как и умение идти вперед. В альпинизме отступление иногда — ступень к победе, как и на поле боя. Не помню, кому из знаменитых альпинистов принадлежат слова: «Да здравствует от­ступление, ибо все другие пути исчезли».
    Итак, направились к плато Ушбы. Ребята скрежета ли зубами от злости, обвиняли Пирибе — все это твои фокусы, но подожди, спустимся в Местиа, мы тебе покажем!..
    Лишь позднее мы оценили, сколь полезными оказал­ся для нас этот путь назад. Он убедил нас в том, что основной лагерь надо разбить на середине кулуара, пролегающего на пересечении Чатини с Северной Ушбой, у основания Черной скалы, словно бородавка торчащей на 3500 метров над уровнем моря. Вспомо­гательный и наблюдательный отряды должны располо­житься в конце Чаладского ледника, на гребне Легвмерского хребта. По мере продвижения вперед штур­мовой группы вспомогательная группа должна посте­пенно отходить назад, перейти на ледник Гули и ожи­дать нас там.
    Благодаря этому пути мы сумели также составить план трассы и перенести его на бумагу.
    С точки зрения рельефа и уклона мы разделили маршрут на четыре части:
    1. Комбинированный участок. Уклон в среднем 65 градусов.
    2. Скалистый склон, 95 градусов.
    3. Комбинированный участок, 65 градусов.
    4. Предвершинное снежное ребро, 35 градусов.
    Горизонтальное расстояние от исходного пункта до вершины составляет не более трехсот метров, а разница высоты между основным лагерем и вершиной Северной Ушбы — приблизительно 1300 метров. Если же исклю­чить из общего объема уклон предвершинного гребня, не превышающий 35 градусов и потому малозначи­тельный, уклон так называемого Зеркала Ушбы достиг­нет в среднем 90 градусов. Разумеется, уклон не равно­мерный на всех участках, местами он увеличивается, местами уменьшается.
    9 августа мы осмотрели подступы к стене со сто­роны Чаладского ледника. 10 августа были в Местиа. Здесь, отдохнув, мы еще раз мысленно проследили маршрут и вместе с начальником нашей экспедиции, заслуженным мастером спорта Сандро Гвалиа, руково­дителем группы Бекну Хергиани и другими продума­ли каждую мелочь. Опираясь на наши впечатления и наблюдения, проанализировали маршрут, вычислили время, необходимое на штурм. Установили, на каком участке кто с кем будет в связке. Выход на маршрут назначили на 12 августа. Для отдыха осталось всего два дня. Этого было недостаточно, чтобы собраться с силами, но мы боялись потерять форму, а также упустить погоду.

НОЧИ ТЯНЬ-ШАНЯ

    — Воды!.. Эй, кто там... воды-ы!..
    К стону присоединяется вой и свист ветра. Те, кто лежит в палатке, слышат этот стон, но у них своя беда, своя забота. А глас вопиющего снова и снова разрывает безмолвие, нарушаемое еще лишь безумными завыва­ниями ветра.
    — Воды!.. Помогите, воды!..
    В соседней палатке, где лежат двое, начинается возня.
    — Скорее, Минаан, скорее...— дрожащим голосом просит лежащий в спальном мешке обессиленный чело­век,— помоги ему, Минаан, жалко его...
    Минаан не отрывает глаз от посуды, стоящей на включенной газовой плитке. Посуда полна снега. Снеж­ный ком постепенно опускается вниз ко дну, тонет в кипящей воде, словно корабль.
    «Скорее, скорее, скорее!» — звонят невидимые коло­кола.
    Но снег упрямится, это перевоплощение ему неприят­но, и он старается продлить минуту, секунду своего изначального состояния...
    Минаан подходит к больному. Тот дышит хрипло и стонет...
    — Давай руки!
    — Руки? — удивляется стонущий.
    — Давай руки, понял?
    — Руки? — он напрягает сознание.
    — Да, да, руки.
    Медленно, с трудом больной выпрастывает из спаль­ного мешка обмороженные руки и опускает вдоль тела.
    Минаан начинает яростно их массировать, согре­вает своим теплом. Сильными пальцами растирает замороженные мышцы, растирает, мнет, массирует — точно месит тесто для хинкали.
    — Нет... нет... не надо!..— сопротивляется больной.
    — Молчи... молчи, это необходимо!
    — Не надо... нет!..— он пытается высвободиться, но сил не хватает.
    Котелок пыхтит, клокочет, но снег все еще не растаял полностью. У Минаана есть время: пока снег превра­тится в воду, он может работать.
    — Дай ему воды, дай...— говорит больной.
    — Пока не растаял, понимаешь? Не растаял, будь он неладен!
    Минаан продолжает растирать, месить руки, они постепенно согреваются, в застывших капиллярах ожи­вает кровь.
    — Сперва дай ему воды, сперва ему...— больной продолжает сопротивляться, пытается высвободиться, но Минаан с такой силой держит его руки, словно борется с палаваном во дворе церкви Спасителя. И стоят, смотрят на их поединок: по одну сторону — лагамцы, по другую — сэтместийцы.
    — Не осрами нас, Минаан,— подбадривают его свои.
    — По   справедливости,    по   справедливости,    без снисхождения,— кричат и сэтместийцы. Стоит несмолкаемый гул.
    — А ну, Минаан, давай! Сам знаешь, Минаан, не подкачай! — раздаются громкие голоса. Тэтнэ Антол кричит из Ланчвали, и отец тоже что-то говорит, а Бекну молча объясняет что-то знаками.
    «Скорее... скорее... скорее» — вопит ветер, стучит в борта палатки. А котелок булькает, пыхтит, клокочет. Белый корабль потонул.
    — Я скоро приду, слышишь, скоро приду...— гром­ко кричит Минаан товарищу и укутывает ему руки, укладывает в спальный мешок.— Я сейчас же вер­нусь...
    — Воды!.. Воды...— доносится из соседней палатки.
    — Воды! Воды-ы-ы!..— визжит, стукаясь о борта палатки, ветер.
    Минаан ползком продвигается к палатке. Прост­ранство, кажется, трепещет в тисках льда, вой и свист ветра плачем и причитанием отдаются вдали. Ни мерца­ния звезд, в чьих владениях они сейчас находятся, ни каких-либо других ориентиров. Все объял непро­глядный мрак. Не существует больше городов, осве­щенных яркими лампионами, ни переливающихся сол­нечными блестками морей нет на свете, ни уютной проселочной дороги, которая ведет к дому и теплу. Есть только мрак, только снег, только льды и ветер. Есть бездна, и морок, и глас вопиющего в этой пустыне, и страх смерти. Пляшет он, страх, поет побед­ную песнь. Смерть вот-вот схватит их. Это смерть кри­чит «воды-и-и-и-ииии!..» жутким, убийственным голо­сом. Какой же страшный, леденящий кровь голос у смерти, голос таинственный — зов того света...
    Как сапер ползет он по снегу. И как саперу, ему нельзя ошибиться. Пропасти, острые утесы слиты с мра­ком, они коварно затаились, они невидимки. Минаан знает их повадки — осторожно, очень осторожно, по-кошачьи цепко продвигается среди тысячи невидимых смертей. В памяти всплывает обрывок стихотворения, услышанного во время какого-то застолья: «Здесь утес и там утес, коль умру я — ну и что ж? Уцелею? — Ну и что ж!» Но сейчас жизнь остро необходима, жизнь вдвойне, втройне необходима — смерть бродит вокруг да около, она всегда начеку.
    Со всей осторожностью, на которую способен, он ползет по чертову ребру к другой, соседней палатке откуда доносятся стоны и мольбы.
    Только бы не замерзла вода, только бы не заморо­зил ее этот ледяной ветер! Но торопиться нельзя.
    — Воды... воды!.. Воды!..
    — Вот вода! Я принес воду, принес! Не бойся, я здесь, с тобой!
    В палатке четверо лежат. Пятый с трудом находит себе место. Он чувствует, как встрепенулись при звуке его голоса эти одеревеневшие от холода тени. Один из лежащих даже приподнимается и протягивает к нему руки.
    — Дай... дай воды!..— бормочет он.
    — Обожди, ну что ты, обожди чуточку! — угова­ривает его Минаан.
    — Дай мне напиться, скорее!..— требует жажду­щий.
    Минаан знает, что этими обмороженными руками он не удержит не то что котелок, а спичечный коробок. Ведь если прольется драгоценная жидкость, надо начинать все сначала.
    — На, пей, я буду держать, а ты пей, только не сразу, пей маленькими глотками, понемножку...
    Жаждущий приникает к воде. Не отрываясь, осушает весь ковш. Потом, переведя дух, просит осипшим голосом:
    — Еще... дай еще воды!..
    — Но как же все это произошло? — спрашивает его Минаан.
    — Расскажу, когда будем внизу, вот спустимся, и расскажу...
    Теперь Минаан берется за его руки. Закатывает ему рукава и начинает с силой растирать, массиро­вать, разминать. Он знает, что все это тщетно, без­результатно, бессмысленно, но все равно — он будет растирать, мять, массировать, будет делать все возмож­ное до конца, ибо это его долг. Пока хватит сил, он будет работать. Но смерть уже позвала — все напрасно теперь и поздно. Микел-Габриэл[17] шел по их следам, карабкался, перепрыгивал с утеса на утес, не терял их из виду. Он не уйдет с пустыми руками, Микел-Габриэл преодолел уйму пропастей и круч и теперь уж ни за что не уйдет с пустыми руками...
    — Да, но как это произошло, почему вы очутились в таком положении? — повторяет вопрос Минаан, обра­щаясь к четвертому.
    Он должен узнать эту историю, совершенно непонят­ную и удивительную,— что произошло с этими людьми, всего несколько часов назад здоровыми, полными сил и энергии?..
    — Да вот... спустимся вниз... и я тебе... расскажу... там всё... расскажу...— прерывисто отвечает четвертый.
    В их беседу вмешивается второй: уверенным голо­сом человека, не утратившего надежды, он гово­рит:
    — Я и Илико сбросили с себя рюкзаки и оставили их у ребят, зачем было таскать понапрасну. Ну и вот, мы оставили их и отправились искать письмо Ерехина. На вершине нашли записку Абалакова, которую он оставил там в 1956 году. Мы хотели как-нибудь снять письмо Ерехина...
    Четвертый хочет что-то сказать, но язык не повину­ется ему. Он хрипит что-то невнятное, наконец ему удается выговорить:
    — Минаан... мне тебя так жаль, что ты не был на вершине!..
    — Какая у вас была погода? Мы-то там наверху друг друга не могли разглядеть, такой был туман. В од­ном месте я и Джумбер сорвались, но, к счастью, верев­ка где-то застряла, и мы чудом спаслись. Тогда я и повредил это плечо...— сказал третий.
    — Когда мы вернулись назад, погода изменилась, спустился туман. Видно, мы в тот день встали с левой ноги — наших рюкзаков нигде не было,— заговорил второй.— Мы решили, что, наверное, их ветер унес... одно из трех: либо унес ветер, либо снегом занесло, либо мы сами заблудились... Так или иначе, а дело было скверно. Я чувствовал, что этой ночью ледяной ветер Тянь-Шаня превратит нас вдедов-морозов... Вы знаете, что это за чувство? Если человек не пережил этого, представить себе невозможно... Помнишь, Минаан, я не хотел вас оставлять, наверное, сердце чуяло, что мы попадем в такой переплет... Помнишь ведь?..

СЕРДЦЕ СТАЛЬНОЕ И КОЛЬЧУГА СТАЛЬНАЯ!..

    — В течение подготовительного периода подобраны и изготовлены шлямбуры различных видов и моделей.
    Наше снаряжение заметно отличалось от прежнего альпинистского высотно-экспедиционного снаряжения. Например, шлямбурные крючья нашей конструкции были намного легче и удобнее в употреблении, нежели обычные, потому что были сделаны из сплава дюралю­миния и титана. Из этого же прочного сплава были и карабины, что уменьшило их вес. Репшнуры из чистого капрона тоже значительно уменьшили общий вес снаря­жения.
    Разнообразие крюков, широкий их выбор позволяли использовать малейшую трещинку на гладких поверх­ностях Зеркала Ушбы. Мы разработали новую конст­рукцию площадок, так называемые «платформы», кото­рые оправдали наши надежды.
    Из-за уклона и гладкой поверхности Зеркала несколько ночевок предстояло провести в висячем положении. Чтобы сделать эти ночевки комфортабель­нее, мы решили запастись гамаками.
    Гамаки были сплетены, но надо признать, что они не очень оправдали себя. «Кровати» требовали дальней­шего усовершенствования и разработки.
    ...— Как не помню, что же еще я помню, если не это! Ты сказал: я тоже останусь, но трое ведь не могли идти в одной веревке, и тебя уговорили, угово­рили идти двойками...
    — Чуяло мое сердце, я же сказал тебе, что сердце чуяло...— повторил второй.
    — Это выдумки, сердце ничего не чувствует. Сердце работает, перегоняет кровь по всему организму, и никаких чувств у него нет,— возразил третий.
    — Нет, не все так устроены. У некоторых сердце чересчур чувствительное. Не все одинаковые...
    — Мы спустились чуточку ниже, поставили там палатку и начали ждать. Мы звали их, кричали, но кто бы нас услышал в этот вечер!.. Мы кричали до хрипоты, мы надорвали глотки...— это произнес третий.
    — Скажут, может быть, что мы спали, сладко спали в теплых палатках... Но ты только представь, что твои товарищи бродят где-то, затерянные, голодные, холод­ные, и борются со смертью... ледяной ветер... Разве может человек спать спокойно... когда так? Да лежи ты хоть в королевской постели, ни на минуту не сомкнешь глаз, не задремлешь! — заговорил первый.— Тэмо прав, у одного чуткое сердце, а у другого — все равно что сталь, от него и пуля отскочит. Всевышний каждому дал свое сердце, не похожее ни на чье...
    — Знаешь, Минаан,— с сиплым стоном выдохнул четвертый,— мне жаль тебя, очень жаль, потому что ты не поднялся на вершину. Мне жалко всех, кто не под­нялся туда...
    — А как Михаил? Что он говорит о нас? — спро­сил второй.
    — Михаил? — не переставая массировать постра­давшего товарища, отозвался Минаан.— А что особен­ное он может говорить?
    — Нет, наверное, он обижен. Я знаю, он оби­жен...— робко, неуверенно сказал второй и оглядел остальных, словно стремясь узнать их мнение.
    — Ему нехорошо, Михаилу, не знаю, что с ним бу­дет... Ему нехорошо, а он насильно погнал меня сюда, к вам, пойди, говорит, помоги им...
    — Мы не должны были его оставлять!.. Не должны были оставлять его на тебя одного,— сказал второй, и глаза его повлажнели.
    На   минуту  наступило  молчание.   Никто  не  хотел продолжать этот разговор. Сейчас им было не до обид. Они мечтали о земле. О земле людей, которая маня­ще поблескивала где-то далеко внизу, по ту сторону тысяч утесов, пропастей и пиков... Лампионы родного города сияли, трепетали вдали. Лица знакомых сменяли друг друга. Обманчивы далекие видения. Обманчивы и пленительны в то же время. Опасен такой наплыв их, опасен, губителен даже, потому что зовут они куда-то... да не куда-то, а вниз, на землю, они заставляют спешить, а поспешность чревата катастрофой...
    Сейчас никто не хотел ничего обсуждать. Каждый углубился в свои, может, совершенно незначительные для другого, переживания... Все это время они служили общему делу, личное, частное не существовало, раство­рилось в общем. Теперь же цель была достигнута, и у них есть право думать о личном, о своем, о земле и городах, о комфорте — и о женщинах!..
    И потому никто не хотел теперь разбирать и обсуж­дать...
    Только второй все никак не мог успокоиться. Его, видимо, больше других мучила совесть:
    — Об этом никому и не расскажешь... Товарища бросили, а сами поскакали к вершине... Грош цена такой победе!..
    — Ну что ты, как это бросили?! Мы оставили его на попечение Минаана, только и всего. Оставить чело­века на Минаана — это не значит его бросить... Ты нездоров, потому и говоришь так,— возразил ему тре­тий.
    Минаан на минуту оставил четвертого и подошел ко второму. Второму действительно было очень худо. Когда он говорил, слова его перемежались с хрипом, из груди то и дело вырывался глухой стон.
    — Нет, я ничего... Ты за ним... присмотри, я чувст­вую... себя неплохо...
    — Михо послал меня к вам, он велел, чтобы я вам помог... Он тоже, как и ты, говорил мне: мол, ты за ними присмотри, их полечи...— ответил Минаан, насильно за­катывая рукава второму.
    Четвертый снова попытался приподняться, но не су­мел, только повернулся на другой бок и сипло выдох­нул:
    — Очень мне тебя жаль... очень жаль...
    Он пребывал в каком-то полусне-полузабытьи, и у него было лицо счастливого человека. Он старался вы­разить мысль как можно торжественнее, но голос не подчинялся ему, голоса не хватало, сипение и хрип уничтожали всякую торжественность.
    — Ты знаешь, какое зрелище нам открылось? Прав­да, лишь на минуту разверзлись небеса, только на минуту горы сбросили туман, но и этого было доста­точно... Под ногами распростерся весь мир. Весь мир лежал у подножия вершины, чистые сверкающие вер­шины гордо созерцали этот мир. Вдали виднелись гиганты Гималаев. Но наша вершина и на них смотрела свысока... Одним словом, мы были в эти минуты самые высокие люди мира... Потому я говорю — я всех жа­лею... всех...
    — Тебе нельзя столько говорить,— заметил ему первый.— Пойми ты, нельзя...
    — Довольно, я получил свою долю, теперь пойди к Михо, он один. Нас трое, нет, нас четверо, вот, а он один, его жалко, пойди помоги ему. Хватит и того, что вчера мы его бросили... Мы не имеем права... Нет, гово­рю я тебе...— твердил второй, высвобождая свои руки.
    — Что касается вас, не знаю, а я теперь на все имею право... Что захочу, то и сделаю. А? Что ты на это скажешь, разве не так? Так ведь? — продолжал четвер­тый, обращаясь ко второму.
    — Неправ ты, никто не имеет права бросить на пол­дороге товарища, больного товарища, никто на свете не имеет такого права. Тот, кто так поступает, свинья, понял, свинья, и больше ничего.
    — Вот посмотришь, посмотришь, и потом говори,— невразумительно ответил четвертый с грустью в голосе.
    — О чем это ты? Что он должен посмотреть? — попытался выяснить третий.— Уж если ты не хочешь за­молчать, говори яснее, что...
    — Я говорю, что я имею право... на все имею право... уже. Вы — не знаю, дело ваше, но я имею право теперь, понял? Вот если бы я мог, спел бы «Бубу Какучелу»! Ты когда-нибудь слышал эту песню? Наверное, нет, потому-то и противишься. А ты знаешь, о чем эта песня? В ней поется о вине и о женщинах. Эти две вещи — самые главные в жизни, понял? Или, может, я ошибаюсь? Мой бог, неужели и в этом я ошибаюсь?
    — Вино? А почему именно вино? Разве водка хуже? — не согласился третий.
    — Тогда и женщин заменим! Почему это именно ви­но и женщины? — вмешался в их спор первый.— Вод­ка и... водка и... постой, чем же заменить женщин, а? Вот тех самых женщин, которые ждут нас там, внизу, дома, которые смотрят, смотрят на дорогу, смотрят, высматривают нас, ждут с дальних дорог меня, и тебя, и всех нас, других... Чем же нам их заменить? Может, ты придумаешь другое слово? Неужели воз­можно заменить женщину?!
    — Так вот и вино. Как водка не заменит вина, так и женщину ничто не заменит. Женщина есть женщина, и баста, и вино есть вино! Водка — это совсем другое, водка... квас и глясе...
    — Ну, ты тоже, поехал!.. Оставим эти философство­вания. Я за то, чтобы заснуть, а вы как? — сказал третий.— Итак, я уже сплю!
    — Да, сон — хорошая вещь. Кто знает, может, тебе приснится земля, наши города и знакомые лица... Дейст­вительно, что может сравниться со сном! Но Илико? Ведь Илико не сможет заснуть? Оставить его с его видениями и галлюцинациями? — оглядывая товари­щей, сказал второй.
    — Он тоже уснет. Спорим, что уснет. Постепенно расслабнет, разморится и уснет,— нежась в тепле спального мешка, пробормотал третий.
    — Ты как думаешь? Тэмо, Минаан, а вы? Вы тоже так думаете? Если вы все так считаете, давайте и правда уснем. Чего же мы ждем, в самом деле? В мыс­лях и мечтах о земле мы так сладко уснем...
    — Обо мне речь? — внезапно поднял голову четвер­тый.— Я сейчас разговаривал с богами, и они тоже посоветовали мне так: спи. Но я все взвесил и решил бодрствовать до утра, а потом усну. Сердце мне подска­зывает, сердцем чувствую, что так лучше. А до утра я могу петь. Как раз Кирилл никогда не слышал наших песен, вот и послушает. Спать под музыку хорошо, приятно. Будут сниться разноцветные сны. До утра можно столько песен спеть, что... Потому я и решил бодрствовать. Боги сказали свое. А я сделаю свое. Потому что сердце так подсказывает. Первый власте­лин — сердце, а потом уже боги... Я думаю, все понятно. Я думаю, что хотя бы сейчас я говорю понятным языком, а? — обратился он к третьему и, не ожидая ответа, продолжил: — А утром я перейду в их распоряже­ние. А до тех пор уж вы на меня не обижайтесь. И вооб­ще пусть никто на меня не обижается. Когда вы уснете, я припомню одну песню. Когда-то я очень любил ее Ага, она была про детей, про детей, ожидающих возвра­щения с охоты отца, который принесет им мяса. Они глядят на горные тропинки в надежде увидеть отца с добычей на плечах. Но отец не появляется. По-моему, я много раз пел эту песню. Слова помню хорошо, но вот мотив никак не могу вспомнить. Не знаю, правда ли я ее пел когда-нибудь? Но какое это имеет значе­ние, я спою ее теперь, спою на другой мотив, что с того! Я с ума сойду, если не спою! Неужели я говорю что-то непонятное? А? Кирилл, может быть, ты слыхал эту песню? Ах да, простите, вы теперь спите, усните, мои дорогие. А я пошлю вам разноцветные сны... Значит, так...
    — Минаан, тебя зовут. Туда зовут,— сказал стояв­шему на коленях товарищу второй.— Здесь тебе уже нечего делать. Мы получили свою долю. Здесь ты зря тратишь силы и время, только и всего, больше ничего...
    «Все же как это случилось?» — упорно думал Ми­наан. Ползком он выбрался из палатки и ползком же продолжил путь. Он уже не чувствовал усталости, и спать не хотелось. Всем его существом владела одна-единственная мысль: как все это случилось?
    Потом вспомнил, что рассказал ему Кирилл. Вспом­нил — и еще раз представил очутившихся на вершине товарищей без палатки, без спальных мешков. Застиг­нутые ночным мраком, они тщетно искали убежища, теплой одежды и еды, ползком, на коленях, искали и ничего не находили, обалдевшие от воя и свиста ветра, от бьющего по глазам снега. Они боролись с наступаю­щей смертью, кричали, но измученное тело брало свое, оно требовало сна, а сон означал смерть.
    Холодная   ночевка...   холодная   ночевка...   Минаан вспоминает холодную ночевку на Виа-Тау. Сколько лет прошло с той далекой поры... Неоперившимся птенцом был он тогда, на Виа-Тау... Но какое сравне­ние — холодная ночевка на небольшой теплой вершине теплого Кавкасиони и холодная ночевка на одной из высочайших вершин холодного Тянь-Шаня!
    Одного он не знал и не мог понять: как можно было оставлять рюкзаки на предвершинном гребне? Из каких соображений они «похоронили» там все свое достояние, теплые вещи и все остальное, необходимое при штурме? Неужели так трудно было поднять все это хотя бы метров на сто выше? Если бы на штурм шли неопытные новички, еще понятно, но эти, видавшие виды, закаленные в битвах с горами! Разве можно было доверяться погоде на пике Победы?!
    — Ну что, как они там? Вопрос вывел его из оцепенения.                                  
    — Как? Уснули, уже все спят.
    — Ты  мне правду  говоришь?  Не обманываешь?..

ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

    При подготовке к штурму большое внимание мы уделяли разработке режима питания, ежедневного ра­циона. Правильное питание — один из решающих фак­торов сохранения спортивной формы. Было бы неразум­ным менять привычную для организма пищу, состав ее, так как с биологической точки зрения это могло повлечь целый ряд нежелательных явлений. Продукты питания должны быть максимально калорийными и в то же время необременительными в пути.
    В старину наши охотники и проводники, отправляясь в путь, брали с собой катышки кумелы[19]. Они питатель­ны, калорийны, компактны и очень легкие. К тому же кумела долго не портится и сохраняет вкусовые и пита­тельные качества. Или же брали с собой чхетвралеби — перемешанный с мукой сыр. Эта пища также компактна, калорийна, не требует приправы и мало весит.
    Разрабатывая высотный рацион, мы приняли за основу многовековой опыт наших предков. Но в это меню следовало внести определенные изменения, обусловленные нашими довольно широкими экономически­ми возможностями. Необходимости в прижимистом эко­номе наша экспедиция не испытывала.
    Успешному решению вопроса питания способство­вало и то обстоятельство, что все участники экспедиции были горцы. Единогласно было решено брать с собой такие продукты, которые местное население употреб­ляет в пищу испокон веку: кубдареби — лепешки с мя­сом, каждая весом до 350 граммов, по калорийности равная приблизительно 150 граммам отварного говяжь­его мяса, двум куриным яйцам, 200 граммам хлеба и стакану молока. Они не черствели в течение долгого времени и сохраняли вкусовые качества; мед, переме­шанный с орехами и защищающий организм от пере­утомления при больших нагрузках и напряжении; от­варная телятина, которая тоже довольно долго сохраня­ет питательные и вкусовые качества, не высыхает, подобно говядине; отварное куриное мясо с соусом из барбариса, приготовленным по местному рецепту, бла­готворно действующим при утомлении.

МИХАИЛ ХЕРГИАНИ-СТАРШИЙ:

    — Это случилось в 1961 году. Грузинские альпи­нисты проходили акклиматизацию в горах Тянь-Шаня перед штурмом второй по высоте вершины Советского Союза—пика Победы (7439 м над уровнем моря), уступающего пику Коммунизма всего каких-то 56 м. Она была открыта топографами лишь в 1943 году, до тех пор высочайшим считался пик Хан-Тенгри — 6995 м.
    Покоритель Хан-Тенгри Абалаков заметил среди гряды облаков огромную вершину, которая величествен­но и гордо взирала сверху на весь Тянь-Шань, на его бесчисленные хребты и кряжи, но из-за плохой види­мости Абалаков не смог определить, где она находит­ся — на нашей стороне или за рубежом.
    Впоследствии не раз предпринимались экспедиции в тот район Тянь-Шаня, но из-за непогоды никто не смог точно определить местонахождение и высоту таинствен­ной вершины. Как было сказано, вплоть до 1943 года она оставалась неизвестной.
    И лучше б такой и осталась — не может не про­мелькнуть эта, пусть дурная, мысль у того, кто знает, сколько замечательных людей погибло на ее склонах...
    Вспомним хотя бы экспедицию 1961 года, ту страш­ную катастрофу, которая началась так незаметно и ко­торой нет оправдания...
    Вот как это было.
    ...Мы должны были начать штурм пика Победы. Мы — это Тэймураз Кухианидзе, Джумбер Медзмариашвили, Илико Габлиани, Михаил Хергиани-Младший, Кирилл Кузьмин, который присоединился к нашей груп­пе в лагере Чон-Таш, я.
    Поначалу все шло хорошо. В первый день мы подня­лись на высоту 5300 метров и ночевали в снежной пеще­ре. Вторая ночевка — на высоте 5600 метров, третья — на высоте 6000 метров. Погода плохая, но мы все же продвигаемся вперед. На 6500 метрах проводим ночь в палатках. На следующий день из-за страшнейшего ветра проходим лишь 200 метров. У нас уже не остается сил на то, чтобы вырыть укрытие в снегу, и мы опять ночуем в палатках.
    И следующая ночь — в палатках, которые стоят всего лишь в каких-то ста метрах от предыдущей ночев­ки, но — уже в скалах. Дело, кажется, принимает пло­хой оборот. Высота, холод (30—40, а то и 50 градусов ниже нуля), сухость воздуха, солнечная радиация, вет­ры и снег оказывают на нас свое действие. Известно, что на высоте 3000 метров сила в руках убывает почти в три раза, что же должно быть на 6000? На такой высоте происходят изменения в составе крови, расшаты­вается нервная система, ухудшается кровообращение, работа сердца, всему этому сопутствуют головные боли, тошнота, катар и другие повреждения дыхатель­ных путей, странности в поведении. Странности в пове­дении!..
    Группа приближалась к кризисному состоянию. Но о возвращении никто не помышлял.
    На следующий день мы были на Западной вершине. Джумбер написал записку, которую оставили в надеж­ном месте, и мы стали спускаться на гребень, седлом тянувшийся к центральной вершине. На 7000 метров вырыли пещеру, а потом вышли к седлу, откуда уже начинался подъем к пику Победы. Ночь провели опять в палатках. Погода стояла ужасная.
    В ту ночь всем нам снились дурные сны.
    Наутро Михаил произнес три страшных слова:
    — Мне очень плохо.
    Михаил был крайне сдержанным и застенчивым человеком, он не умел жаловаться, и мы сразу поняли, что до сих пор он просто утаивал свое состояние, кре­пился, чтобы не помешать продвижению вперед. И раз произнесены эти слова, значит, больше терпеть он уже не может.
    — Я спущусь с Михо в лагерь Хазарадзе через За­падную вершину,— сказал я товарищам.
    Группа Хазарадзе выйдет вслед за нами на второй день и, взяв Западную вершину, вернется обратно. Они не должны были совершать траверс, как мы. Я рассчи­тывал, что -по дороге где-нибудь наткнусь на них, пору­чу им больного Михо и возвращусь наверх.
    — Если нужно, я пойду с вами,— предложил Тэймураз.
    — Не только нужно, а необходимо.
    Все молчали. На том пути это были самые тягост­ные минуты для нашей группы. В момент, когда до же­ланной цели, ради которой столько перетерпели, рукой подать, всего какие-то метры, возвращаться обратно!.. Бросить на ветер столько трудов!..
    А вершина сверкает перед самым носом, кажется, вот она, на расстоянии вытянутой руки... Путь в один день...
    — Я не думаю, что у Михаила горная болезнь, он просто плохо себя чувствует, завтра будет здоров. Так что ничего тревожного нет,— нарушил молчание Кузьмин.— Мы должны подняться на вершину во что бы то ни стало...
    У Кузьмина богатый опыт высотных восхождений. Потому его слова имели решающее значение. И мы поверили, мы с надеждой стали ждать завтрашнего дня. Я, Михаил и Кирилл связались одной веревкой, остальные — каждый в одиночку, и продолжили путь... Остановились на высоте 7360 метров. Ночевать будем в палатках.
    — Поздравляю вас, товарищи! На такой высоте советские альпинисты еще не ночевали, мы первые! — торжественным тоном обращается к нам Кузьмин.
    Но наше внимание устремлено на Михо. От состоя­ния его здоровья зависит так много. Он чувствует себя вроде неплохо. Шутит, смеется. Вообще-то всем было неважно. Давала себя знать недостаточная подготовка. Правда, я пока чувствовал себя на удивление бодро.
    Так хорошо на большой высоте я никогда себя не ощу­щал.
    Рассвело утро — утро на вершине. У всех у нас одна мысль: как-то сбудутся слова Кузьмина насчет выздо­ровления Михаила? Однако не все можно высказать вслух. Молчим и украдкой поглядываем на Михаила — как он выглядит?
    Пока что, кажется, все в порядке. Михаил одевается, как обычно, взваливает на спину рюкзак, берет ледоруб и связывается веревкой.
    Мы проходим десять метров, потом еще десять и еще, и вот тогда-то и выявляется самое страшное. Нет. Ошибался Кузьмин! Михаил только из уважения к това­рищам отчаянно борется с собой, хочет казаться здо­ровым человеком!..

МИХАИЛ-МЛАДШИЙ: ГЕРБЕТУ ГВАШИД !..[20]

    «Господи, помоги!» — говорил грузин, задумав какое-нибудь доброе, благое дело. Так говорил он и садясь за еду, и собираясь отойти ко сну. Просил бога о помощи, однако никогда не сидел сложа руки и разинув рот в ожидании милостей от отца небесного, сам дейст­вовал — трудился, воевал, боролся...
    — Гербету гвашид! — с этими словами мы высту­пили в путь из основного лагеря к подступам стены. Один за другим, словно это входило в наши обязан­ности, обращались мы к святому Георгию.
    Не знаю, достигали ли мольбы шестерых человек слуха господня, но так хотелось верить в его существо­вание и в то, что он внемлет нам. В царстве снегов и льдов, оторванном от людей и всего живого, особенно хочется верить в существование таинственной силы, доброй и всемогущей, которая не покинет тебя в пору испытаний и пребудет с тобой от начала до конца...
    Наша шестерка ритмично, без перебивок продвига­лась к Зеркалу. Мы пересекали ответвление Чатинского кулуара, чтобы выйти к подступам. И вот наконец!.. Мы остановились, ошеломленные зрелищем сверкаю­щей в солнечных лучах гигантской ледовой стены. Величественное зрелище это внушало почтительный трепет.
    Первый шаг был сделан. Мы вступили в борьбу. Это будет борьба до последнего вздоха, борьба не на жизнь, а на смерть. Это будет поединок мужественный и не­примиримый.
    Нас охватил единый порыв, единая страсть — побе­да, только победа!
    И если нам не хватит сил, не хватит уменья, если горные феи, златовласые дали, запрут перед нами теснины и грозный Элиа разгневается на нас, в нашем лагере должны царить мир и спокойствие, ибо все равно — пусть не сегодня, но завтра, послезавтра, когда-нибудь — когда-нибудь все равно взовьется над Ушбой пламя победы и отмщения, неугасимое, взмы­вающее в небеса пламя Киболани...
***
    Согласно выработанному нами плану, штурмующая группа должна была как можно быстрее достигнуть первого, то есть основного, лагеря, чтобы одна связка вышла на маршрут и одновременно с рекогносцировкой пути освоила трассу. Так должно было происходить и в дальнейшем. Практически картина восхождения рисовалась руководителю и участникам его следующим образом: пока одна часть группы устраивает лагерь и готовит пищу, другая разрабатывает следующий учас­ток, делает заброску. Ночевки предполагались в гама­ках, в висячем положении, а также на искусственных площадках,— иного выхода у нас не было. Ставить палатки нам доведется, может, только дважды, в первый день штурма и в последний (это если удастся успешно справиться с задачей), у подступов к Зеркалу и на спокойном предвершинном гребне. Но предположе­ние всего лишь предположение: может быть, то, что издали кажется возможным, вблизи окажется совер­шенно недостижимым?..
    Численность группы тоже была продиктована такти­ческим планом. На стене нам придется проводить слож­ные, специфические именно для Зеркала, работы. Обду­мав характер этих работ и их объем в переводе на человеко-дни, мы пришли к выводу, что в лучшем случае шестеро смогут осилить все эти работы при условии, что каждый будет нести предельную нагрузку.
    Именно из этих соображений исходил Михаил, когда требовал от членов команды серьезной подготовки, максимальной собранности и внимательности. В борьбе с горами нет ничего второстепенного — все равно важ­но и значительно, начиная со складывания спального мешка и кончая вбиванием крючьев в лед. Любая, каза­лось бы, незначительная операция требует особой ответ­ственности, внимания и напряжения сил. Небрежно сложенный спальный мешок при подъеме или спуске может зацепиться за выступ скалы и сбросить в бездну своего владельца. Такой же печальный исход может повлечь за собой ненадежно вбитый крюк. Эти и другие простейшие, азбучные истины альпинистской науки все мы, конечно, хорошо знали, и тем не менее Михаил многое напоминал нам снова и снова. Причем делал он это предельно тактично, не выпячивая своего «я» и не задевая самолюбия никого из нас.
    Все мы хорошо сознавали значение нашей экспеди­ции и старались быть особенно пунктуальными, внима­тельными и осмотрительными. Экспедиция Зеркала Ушбы, если она закончится благополучно, и станет выдающимся достижением грузинских альпинистов и всего советского альпинизма. Говоря словами Алеши Джапаридзе, это была бы «одна составная часть той извечной борьбы, которую ведет человек за господство в мире»... Для нас больше не могло быть «мое дело», «твое дело». Было одно единое наше дело, единая цель, равная ответственность каждого из нас шестерых, одна общая радость и одна забота, и вместо «я» теперь стало «мы», «все».
    Вот как должна была разворачиваться наша работа на любом участке Зеркала:
    Передовая двойка проводит наблюдения. Ее зада­чи — освоение трассы, обеспечение надежности и безо­пасности: вбивание крючьев и натягивание основных веревок, при необходимости — устройство штурмовых платформ и площадок, выполнение трудоёмких скаль­ных работ. Передовая двойка должна надежно закре­питься на освоенной высоте, обеспечить прием и «посе­ление» последующей.
    Что в это время делает следующая двойка?
    Поскольку идти по проложенному пути сравнительно легко, вторая двойка ведет относительно «спокойную» жизнь и находится в некотором выигрыше, однако вско­ре ей предстоит сменить впереди идущих, поэтому этот отдых ей необходим. Итак, в дальнейшем первая двойка занимает место второй, выполняет ее работы, а вторая занимает передовую позицию. Бывшая первая, теперь уже вторая, связка помогает третьей, замыкающей связ­ке подняться и поднять весь груз экспедиции, при этом страхует обе связки. Как только заканчивается подъем груза, вторая и третья связки меняются местами. Этот сменный метод дает возможность равномерно распреде­лить силы участников и их нагрузку. Кроме того, один и тот же человек заопределенный отрезок времени выполняет три различных вида работ, чередуя их, что снижает усталость.
    Благодаря этому сменному методу продвижение впе­ред, если только оно возможно, ни на минуту не преры­вается, без чего ни одна экспедиция, ни один поход никогда не заканчивались успешно.
    При таком ритме можно было в продолжение десяти дней и ночей работать по десять—двенадцать часов. Если иной раз после устройства бивака у нас оставалось время, передняя связка могла по своему желанию выйти на участок, чтобы продвинуть свое дело, то есть дело всей экспедиции...
***
    Михаил подает ничком и сипло, со стоном выдыхает:
    — Не могу больше. Клянусь богом, не могу!..
    Тут уж стало ясно, что состояние его катастрофично. Группа застыла на месте. Каждый напряженно думал: что же делать?
    — Не могу идти ни вверх, ни вниз... здесь очень хорошо...
    — Траверс не состоится. Мы должны спасать Ми­хаила,— нарушил звенящую тишину, воцарившуюся после тех слов, Кухианидзе.
    И снова — тишина. Молчание и неподвижность. Казалось, не люди — изваяния с ледорубами в руках и рюкзаками за спиной стоят в снегу.
    Противоречивые чувства обуревали нас. Мы так радовались близкой победе, до которой оставалось сов­сем немного, и вдруг — эта беда! Ведь мы были альпи­нисты, а значит, единоборство с горами и страсть к их покорению для каждого из нас была смыслом нашей жизни. И в этот критический момент каждый был мучительно раздвоен. «Вверх или вниз? — стучало в голове.— Вверх или вниз?» И коварно, соблазнительно улыбалась сверкающая вершина, желанная, обратившаясямечтой...
    Молчание стало невыносимым. Надо было на что-то решаться. Кто-то должен произнести «да» или «нет».
    Да или нет?..
    — До вершины рукой подать. Может, пройти по гребню до Центрального пика и тотчас вернуться обрат­но? — проговорил Кузьмин.
    Спорить было невозможно. Да никто и не мог выдви­нуть убедительный аргумент против. Все вздохнули с облегчением и даже с благодарностью посмотрели на Кузьмина. В конце концов ведь это он нарушил мучи­тельное молчание.
    Однако с места никто не сдвинулся. Сделать пер­вый шаг оказалось еще труднее, чем нарушить молча­ние.
    — Однако Михаила оставлять нельзя. Мы все должны остаться здесь. Если он протянет до завтра, мы тепло укутаем его и оставим здесь, а сами поднимемся на вершину. Я думаю, другою выхода нет. Мы должны выполнить человеческий долг перед больным товари­щем. А ели он до завтра не выдержит... ну что ж, тогда что ж, пусть хоть сотни вершин, мы поднимемся на все вершины! А теперь я никуда не могу подниматься, я остаюсь здесь, здесь очень хорошо...— Я положил руку на плечо Михаилу и слегка встряхнул его:— А, Миша, ты ведь сказал, что здесь хорошо?
    Он поднял воспаленные глаза и попытался улыб­нуться, но не сумел. Только морщины на лбу как-то изогнулись, словно он старался вспомнить какую-то старую историю и не мог.
    Тэймураз заметно приободрился. Он оглядел нас и спустился на ступеньку ниже. Илико и Джумбер дро­гнули, словно их обдало сильной волной воздуха. По­том подняли ледорубы, собираясь следовать за Тэймуразом, и в это время Кузьмин категорически потребовал выйти на маршрут.
    — Оставаться на этой высоте недопустимо. Еще день, еще одна ночевка, и мы все погибнем... Вы не понимаете этого?
    Кузьмин был старший среди нас. Старший по воз­расту и самый опытный. Приоритет в высотных восхождениях принадлежал ему. Кузьмину верили больше всех. А вера — это такая вещь...
    Пока что все было в тумане. Что произойдет, что будет — кто мог это знать наперед?
    «Может, и правда нельзя оставаться на такой высоте? Может, это «выполнение человеческого долга» попросту погубит всю группу?»
    — Еще одна ночевка, и мы превратимся в дедов-морозов. Горные духи будут водить хороводы вокруг нас, благодарить за развлечение...

МЕСТИА

    Позади остались родной дом, провожающие, сгру­дившиеся на кромке поля. Они машут руками, умень­шаются, уменьшаются, становятся ростом с кукурузный початок... И вот уже мы смотрим на Местию сверху. Вот ее старые и новые районы... Энгури... мосты Сгимиэри и Шгеди... Альпинисты поднимаются все выше и выше...
    Михаил, затенив рукой лицо от солнца, глядит на село. С грустной улыбкой он задумчиво говорит:
    — Такой красивой Местиа никогда не была...
    Я невольно обратил внимание на эти его слова. И даже удивился, подумал про себя: а что, собственно, изменилось в ней со вчерашнего дня?
    Местиа с ее белоснежными башнями, с се старин­ными и современными постройками, с жителями, высы­павшими на улицы, словно улыбалась, провожая ухо­дивших на Ушбу. Может, всеобщее возбуждение сде­лало ей краше прежнего, придало какую-то особую, неуловимую прелесть?
    — Нет, такой красивой Местиа никогда не была...— повторил Михаил, опустил руку, повернулся и зашагал вместе со всеми.

ШАЛИКО МАРГИАНИ: «Я ГОВОРЮ: ДОРОГА, НО РАЗВЕ ЭТО ДОРОГА!..»

    Участок № 1. 15.VIII.64 г.
    Выходим из основного лагеря ровно в час ночи. На этом участке, то есть от глыбы, точно бородавка, торча­щей на самой середине кулуара Ушбы-Чатини, до непосредственных подступов к Зеркалу, во время предварительных наблюдений мы заметили интенсив­ный камнепад. Чтобы избежать его, мы решили пройти этот участок ночью, когда природа относительно спо­койна и все вокруг замирает.
    Что бы там ни было, а ходить в горах ночью — дело довольно рискованное и опасное, но предстоящий пере­ход не сулил никаких сюрпризов. Нам предстояло пройти освещенный луной сравнительно спокойный снежный склон, изрытый ямами и изборожденный тре­щинами от проходящих по нему камнепадов.
    Мы продвигались вперед, упираясь ледорубами в твердый, надежный фирн. Кошки держали хорошо. Уклон примерно 35 градусов. Идем как можно быстро, не переводя дух. Пройдя сто метров, натыкаемся на трещину, разверстая пасть которой может привести в ужас.
    Многие из нас впервые видели «снежную рану» при лунном свете. Она казалась особенно зловещей ночью. В глубине ее устрашающе сгустился мрак, и от­туда, словно из самой преисподней, доносилось какое-то бульканье — точно кипел дэвов котёл.
    Обойти трещину оказалось невозможно, она тяну­лась вдоль всей полосы фирна. Перепрыгнуть тоже невозможно, так как противоположный ее берег на три-четыре метра выше того, на котором находились мы.
    Во время предварительного наблюдения Михаил-Старший и Джумбер Кахиани потратили два с полови­ной часа на то, чтобы преодолеть ее при дневном свете. К счастью, они оставили на том берегу ледоруб с привя­занной к нему веревкой, второй конец которой мы срав­нительно легко обнаружили и немедленно приступили к форсированию трещины. Через двадцать пять минут мы уже на противоположном берегу. В том месте, где мы переходили, ширина трещины достигает четырех метров.
    Участок № 2. За трещиной уклон становится 40—45 градусов. Перед нами снова фирновый склон. Идти по нему без кошек было бы очень трудно. А все же как здорово, что нам не приходится рубить ступени! Мы полны энтузиазма и продвигаемся быстро — надо спе­шить. Первый день хочется завершить с хорошими результатами.
    Но говорить об этом пока что рано: нам предстоит пройти «движущиеся» места — камнепады. А камне­пад — это одно из самых беспощадных и с трудом избегаемых явлений. Преодоление трещин и расщелин — дело нелегкое, однако мало найдется «снежных ран», которые не преодолел бы человек. Пройти отрицатель­ную стену в последнее время тоже стало возможным, а ледовый кулуар, если он очень уж крутой и даже кошки не помогают, преодолеешь, вырубая ступени ледорубом либо с помощью ледовых крючьев. Если поднялся ветер — на худой конец, прильнешь к стене и переждешь, пока он уляжется. Одним словом, альпи­нисты, постигая законы природы, преодолели многие ранее неодолимые препятствия, и только перед камне­падом они всё так же беззащитны и бессильны, как столетия назад. Никакие шлемы и каски не спасают: вовсе не обязательно, чтобы камень попал в голову и вообще коснулся тебя — он и так увлечет в бездну. А каски и шлемы защищают лишь от мелких камней, от так называемой «дроби». Единственное, что остается,— заранее угадать камнепад и миновать опасное место как можно скорее в безопасное время. А в горах безо­пасным считается время от полуночи до десяти-одинна­дцати часов утра, после чего солнце вступает в свои права, снег подтаивает, лед размягчается и все прихо­дит в движение.
    И вот, когда мы уже считали себя в безопасности, нам преградил дорогу бергшрунд[21]. Как и трещина, которую мы только что оставили позади, он тянется вдоль всего фирнового склона, вплоть до подступов к Малой Ушбе. Но, в отличие от трещины, противополож­ный берег его выше того, на котором мы находимся, уже на пять-шесть метров. В поисках «ахиллесовой пяты» бергшрунда мы ходили в ту и в другую сторону по его берегу, наконец решили форсировать его в том месте, где он почти наполовину заполнен осыпающи­мися камнями. Спускаемся туда на веревке, а на противоположную ледовую стену поднимаемся с по­мощью крючьев.
    Участок № 3. За бергшрундом простирается ледовый склон. Он достаточно крут, причем крутизна увеличи­вается исподволь, незаметно, будто не желая нас напу­гать. Лед темно-серого цвета и в лунном свете мерцает подобно морской поверхности. Начинаем рубить ступе­ни. Лед такой твердый, что, когда в лицо попадает самый незначительный осколок, возникает чувство, словно с тебя всю кожу сдирают.
    Град осколков осыпа­ет наши плечи, колени, спины, вонзается стальными иг­лами, колет, щиплет. Но мы знаем, что опасности нет: ледоруб не в состоянии отколоть такой кусок, который мог бы смертельно поранить человека.
    Рубим ступени, сменяя друг друга. Местами для большей безопасности вбиваем ледовые крючья, и по мере необходимости отдыхающая связка идет на стра­ховку, чтобы передовые работали с полным спокойстви­ем. На веревке подтягиваем идущих позади. Сверху с горящими глазами наблюдают за нами товарищи. Ка­кая забота, ответственность в их взглядах, и как велика наша благодарность им... Внизу, на земле, мне думает­ся, вряд ли кто может хотя бы приблизительно пред­ставить все это и прочувствовать.
    Участок № 4. Преодолев ледовый склон, оказываем­ся в скалах. Они представляют собой плоские, круглые валуны. Уклон здесь — 60 градусов. На склонах снега нет, скалы сухие. Первая связка ползком продвигается кверху. Страхуем с помощью крючьев.
    Участок № 5. Вскоре выходим на участок, представ­ляющий собой чередование снега, льда и скал. Уклон здесь меньше, зато множество скалистых выступов, которые затрудняют быстрое продвижение. Мы исполь­зуем их как опоры, крепим веревку и страхуем друг друга. Над всем этим участком нависла огромная отри­цательная стена. Уже десять часов утра. Наша цель достигнута лишь частично. Камнепад пройден. Правда, перед носом у нас отрицательная стена, но о ее суще­ствовании нам было известно заранее...
    Здесь нам предстоит проторчать долго, ведь отсюда и начинается Зеркало Ушбы во всем его великолепии и неприступности. Начинается наша главная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть. На обработку этой стены уйдет, вероятно, весь день, может, мы даже не успеем пройти ее до вечера, потому решаем устроить у ее основания площадку для ночевки. Сравнительно ровный рельеф и защищенность от камнепада дают эту возможность. Палатка, которую мы поставим здесь, вмещает четырех человек. Двоим предстоит спать в гамаке. Пока товарищи занимаются устройством ночле­га, мы с Михаилом, согласно нашему тактическому плану, ведем освоение участка.
***
    Они ушли.
    Кухианидзе некоторое время продолжал упорство­вать и отказывался уходить, но без него «ломалась» штурмовая связка. И они ушли, одна связка за другой.
    Это была ужасная минута. Минута опустошенности, минута неверия... Банка консервов, обрывок веревки и снег, которого хватило бы на весь мир,— вот что оставалось в нашем распоряжении. Больше ничего. Ничего и никого. Четыре точки отделились от двух и вскоре растворились высоко в облаках. Две точки соеди­нились, словно слились друг с другом. Они выделялись на белом снегу, точно латка. Латка медленно сползала книзу.
    Два Михаила Хергиани, больной и здоровый, одна кровь и одна плоть, боролись с приближением конца.
    ... — Ты напрасно мучаешься... послушайся меня, это напрасно...— говорит Михо.
    — Тш-шш... молчи! — я зажимаю ему рот рукой. Тащу его по снегу, и снег как-то необычно шуршит, с присвистом.
    Там, где спуск ровный, дело идет хорошо. Я легко тащу его. Поворот... здесь мы замедляем ход. Останав­ливаемся. Я беру его руку, кладу себе на плечо и с нату­гой тащу. Трудно тащить на такой высоте... Я не могу взять его удобно, вскинуть, как рюкзак, па спину. И тем более трудно это голодному и не очень-то отдохнувшему человеку. Но, как ни удивительно, во мне рождаются какие-то запредельные силы, силы, о существовании которых до настоящего момента я не имел представле­ния, не подозревал. А сила и воля, вместе взятые,— это очень много. Тело сжимается в мощное ядро, созна­ние работает напряженно, перебирает одновременно тысячу возможных вариантов и раскладывает их в опре­деленном порядке. Из этой тысячи вариантов необхо­димо избрать один, избрать путь, который окажется единственным путем, надежным, одолимым и проходи­мым. С ночевками, с отдыхом, с обедами и ужинами... «Что у нас сегодня будет на ужин? Турья лопатка... Где сегодня будет наша ночевка? В Цайдерской пещере будет наша ночевка...»
    — Ты  не  веришь...   почему ты  мне  не  веришь...
    — Молчи!..
    — Ты  всегда  верил  мне,   а  сегодня  не  веришь...
    — Сейчас не время об этом!.. Молчи...
    — Знаешь что? Мне кажется, у меня что-то оборва­лось в груди. Оборвалось, и уже ничто не соединит, не исцелит...
    — Тебе кажется это. В таком положении человеку
    многое кажется.
    — Нет... нет... нет...
    — Молчи...
    — Здесь отличное место. Вокруг белое безмолвие, чистота и белизна... Что может быть лучше этого... поверь мне...
    «Здесь надо остановиться. Остановиться и отдох­нуть, на сегодня хватит. Это от долгой тряски у него что-то оборвалось внутри...»
    — Я сейчас же устрою площадку!
    Работаю целый час. Рассыпчатый снег поддается с легкостью. Но под ним слой льда, перед которым мой ледоруб бессилен. Все мои труды напрасны, думаю я со злостью. Но тут же беру себя в руки. Нет, нельзя под­даваться эмоциям. Необходимо сохранить спокойствие, придержать нервы, чтобы не утратить трезвость мысли.
    — Прошу тебя, поверь мне...
    «И  начали  мы  идти-уходить...»  Есть такая  песня невеселая...
    — Ну-ка, давай твою руку. Чем ниже мы спустимся, тем лучше ты себя почувствуешь,— пытаюсь я при­ободрить его.
    — Наоборот, дело пойдет все хуже и хуже... Потому я и прошу тебя. Вот, взгляни туда...
    — Да, хорошо, я взглянул. И что?..
    — Оставь меня на нашей стороне, прошу тебя по-братски. Все кончится. И для тебя так будет лучше, может, хоть ты спасешься. И моим мученьям настанет конец.
    — А? Что ты сказал? — погруженный в размышле­ния, я не сразу постигаю смысл, слух ухватывает лишь отдельные слова.
    — А потом твоя воля... Придешь потом и соберешь меня. Потом делай со мной что хочешь...
    «Придешь потом и соберешь меня. Потом делай со мной что хочешь»,— дошло-таки до моего сознания. Дрожь пронзила меня. Слово «соберешь» было ужасаю­ще.
    — Не говори так, ты слышишь?! — заорал я сам не свой.— Не болтай все, что придет на ум, понял?
    Он испугался моего крика. Молчал и смотрел на меня.
    На нашей стороне колоссальная стена. А на китай­скую — спускается спокойный снежный склон.
    «По этому склону его можно бы легко спустить,— мелькнула мысль.— Спустить-то можно, а что будет после? Ведь нас никто не найдет, никто и не заподозрит, где мы находимся...»
    Нет, надо как-то собраться с силами и выйти к подъему Западной вершины. Подъему, который два дня назад прошла наша шестерка.
    Если бы в эти минуты на нас посмотрел человек с холодным рассудком, все это, вероятно, показалось бы ему ненужным и бессмысленным. Он не задумался бы о продолжении пути. Но среди альпинистов, наверное, очень мало людей с холодным рассудком. Я не знаю, был ли такой среди нас, в нашей группе. Может, был, а может, и не был.
    На высоте 7300 метров я снова стал рыть в снегу пещеру. Кое-как мне это удалось, и я втащил Михаила. Согреться, конечно, мы бы не согрелись, но это было укрытие. Михаил чувствовал себя очень плохо. И если что и могло его сейчас вернуть к жизни, так это пылаю­щий камин, тепло мачуби... Но далеко, немыслимо дале­ко была от нас родная Грузия, и тепло сванского мачуби не достигало тянь-шаньских снегов. Мы должны бы­ли согреться сами, без камина и без мачуби, и без близких и родных... Но как?!
    Его стала мучить жажда.
    — Сгим... сгим ламаш... джесмима, сгим ламаш...— бормотал он в бреду.
    Что уж плакать о сгим — минеральной воде! Расто­пленный снег был пределом всякой мечты. А ему каза­лось, он находится в Легаби, у минерального источника. Он с кем-то спорил, кого-то убеждал: оставь меня, дай мне вволю напиться... Кто-то мешал, не давал ему напиться.
    Всю ночь он бредил. Затуманенное сознание боро­лось с наплывающими далекими видениями, с гложу­щими его болью, жаждой, голодом.
    Он не мог жевать. Питание было необходимо для больного организма, поэтому я прожевывал кусок хлеба и  впихивал   ему   в   рот.   Как   птица-мать,   кормящая птенца. Но он не в силах был глотать и выплевывал этот прожеванный хлеб.
    — Сгим лама... Симарэси, сгим ламаш...[22] У нас не было ни плиты, ни спирта, чтобы растопить снег. Ничего у нас не было. Только снег. Но снег я не мог ему дать — снег не утоляет жажды, наоборот, усиливает её.
    Приходя в себя, он снова твердил:
    — Чего ты со мной возишься, ведь я уже умер, не мучай зря ни меня, ни себя...
    — Тшш...— я закрывал ему рот рукой.
    И наконец:
    — Я  кончился,  понимаешь ты,  чего ты  со  мной нянчишься...
    При этих словах я не сдержался. Слезы выступили у меня на глазах, и я разрыдался. Мне было нестерпимо жаль его. Я уже не знал, что делать, и дал ему снега. Он накинулся на него так, как спустившийся с горных пастбищ бык накидывается на каменную соль.
    Всю ночь он тихо стонал и умирал. Но я никак не мог примириться с мыслью, что мы не приземлимся все вместе на тбилисском аэродроме! Никак не мог пред­ставить себе гул величественно скорбных, сотрясающих все нутро заупокойных сванских песнопений в Ланчвали. Неужели мы уже никогда не будем с ним пить мине­ральные воды из источников Легаби и Сгиши, Шгеди и Кахрулди? Нет, этого не должно быть, судьба, про­видение не должны допустить такой страшной неспра­ведливости. Я никому не дал бы права, никому ни за что не разрешил бы обидеть Михо, моего любимого брата и  друга,  улыбчивого,   милого  и   всегда   задумчивого Михо! Никто, никто не отнимет его у меня. Он мой, мои кровь и плоть.
    И я растирал, разминал, колотил его, хлестал — всю ночь напролет. Не сомкнув глаз, весь в поту, я мял, колотил (как кожевенники кожу), только бы хоть чу­точку согреть его остывшее тело, заставить кровь побе­жать по жилам, как бежала когда-то... Всеми силами старался я передать ему свое тепло.
    — Напрасно, напрасно ты мучишься, Минаан, все это зря, пойми!..
    — Молчи! Тш-шш...
    — Ты должен был уйти вместе со всеми... Так говорил он, приходя ненадолго в себя. А я закрывал ему рукой рот. Я ничего не мог сказать в утешение, не мог его обнадежить...

ГИВИ ЦЕРЕДИАНИ: ИЭЛГРИДИВО, ИЭЛГРИДИВО...[23]

    Участок № 6. 12.VIII.64. Выходим на стену отрица­тельного уклона (до 25 градусов). Решили попытаться пройти по внутреннему углу, потому что его уклон по сравнению с внешним углом меньше. Нигде не видно трещин либо выступов, которые могли бы послужить захватами для рук, потому вместе со скальными крючь­ями используем и шлямбуры. Наверху наш угол посте­пенно расширяется. Переходит в 100-градусную «пли­ту». Передовая связка продвигается вперед при помощи веревочных лестниц и площадок. Вторая и третья связ­ки следуют за ней «зажимами»...
    Участок № 7. С обеих сторон монолитной гранитной плиты свисают карнизы. Преодолеть их чрезвычайно трудно. Свободна от карнизов только средняя часть плиты. Мы должны попытаться пролезть здесь. Гладкая поверхность плиты блестит как зеркало. Никак не мо­жем наметить место для вбивания обыкновенного стен­ного крюка. Применяем шлямбурные крючья, и так же, как на предыдущем участке, передняя связка проклады­вает путь с помощью площадок и веревочных лестниц. На верхушке плиты обнаруживаем небольшую ложби­ну, получаем возможность перейти из висячего положения в стоячее. Уклон в этом месте 85—90°. Каким блаженством оказывается для измученного висячим положением тела ощутить землю, к которой так при­вычен каждый из нас и которой вот уже сколько часов нет у нас под ногами...
    Участок № 8. Но вертикальная стена вновь перехо­дит в отрицательную. Хотя уклон по сравнению с преды­дущими участками меньше — 95°. Поверхность скалы гладкая, словно ее тщательно отполировали. Стук мо­лотка по крюку разносится в пространстве, как стук дятла.
    Крюк слегка постанывает, это означает, что сте­на очень твердая. Нет, с крючьями тут далеко не уйдешь, трещина вскоре смыкается. Опять беремся за шлямбу­ры. Но разве бурить скалу менее трудоемкое дело? Что может быть более изматывающим и утомительным, чем буравить камень и потом вычищать каждую дырку от каменной крошки и пыли? Да только делать нечего: не потрудишься — не пройдешь.
    На этом участке наша связка отдыхает в полном смысле этого слова — если не принимать во внимание то, что мы нервничаем и суетимся. Первая связка и без того с трудом умещается в ложбине наверху скалы, и о том, чтобы принять вспомогательную связку, речи быть не может.
    Третья связка подняла все имущество группы. Она тоже, как и мы, разинув рты, наблюдает за обоими Михаилами Хергиани, которые висят под самым небо­сводом. Правда, мы их страхуем, но если что-нибудь случится — все будет кончено. Они находятся метров на двадцать выше нас. Если они сорвутся, будут лететь сорок метров: двадцать до нас и двадцать после, страхо­вочная веревка натянется и выполнит свое назначение только на этом сороковом метре. Но какой крюк и какая веревка выдержит тяжесть двух мужчин, летящих с высоты? Страховка здесь формальная. Это знают и штурмующие, и страхующие. Все знают, но никто ничего не может сделать. Что мы можем? В альпинистской жизни есть минуты, когда каждый полагается лишь на свою судьбу. Мы полагались на ушедших вперед товарищей, мы зависели от них, от их ловкости, силы, мужества, умения. И мы верили в обоих Михаилов, которым даны были прозвища Старший и Младший. Так прозвали их коллеги, товарищи, журналисты — Михаил-Старший и Михаил-Младший. Прозвали не­правильно, потому что Михаил-Младший был в действи­тельности старше, а Михаил-Старший младше. Стар­шинство принадлежало младшему по возрасту. Это зна­ли все, и это походило скорее на шутку.
    Сейчас оба висели на волоске над бездной, и для них, связанных одной веревкой, никакого значения не имело, кто старше, а кто младше, кто руководитель группы и кто — рядовой ее член. Только бы благополучно пройти над бездной, только бы не сорваться, победить!
    Вскоре   с   карниза,    выступающего   над   нашими головами, исчез сперва один силуэт, затем — второй, потом исчезли лестница и площадки. Стена опустела, только там и сям торчали шлямбурные крючья...
    Потом мы услышали, как застучал молоток. Через определенные интервалы стук прекращался и возникал снова. Это означало: «Забиваем крючья для страховоч­ной и вспомогательной веревок, которые скоро спустим. Готовьтесь». Всего было вбито три крюка. Трех крюков было достаточно для безопасного подъема двух человек и крепления основной веревки, по которой нам пред­стояло сейчас подняться.
    И вот сверху, подобно солнечному лучу надеж­ды и утешения, соскользнула веревка. Ее появление наша четверка встретила восторженными взглядами. Мы сейчас ухватимся за этот луч, и он поднимет нас кверху, к солнцу, к конечной цели нашего трудного пути.
    И вот мы наверху, мы стоим на скальном гребне, но где он, конец? Где желанная цель? Снова скалы, утесы, карнизы, углы, желоба, на которых снова будет расхо­доваться наша сила и воля. И главное — где оно, златоокое солнце? Куда же поднял нас луч?
    Восточный ветер подул с вершины. Подул и принес с собой клочья тумана. Они цеплялись за плечи наши, за лица и оседали влагой.
    Ветер усилился. Он забросал нас охапками тумана. Вокруг воцарилось серое безмолвие. Ушба помрачнела. Наши окна, которые соединяли нас с внешним миром, закрылись. Исчез из виду вспомогательный лагерь на Чаладском леднике. Сеть незримых связующих нитей разорвалась... Ощущение одиночества подрезало нам крылья. Гложущая тоска навалилась на нас. Тоска и молчание. Но так нельзя! Сейчас нужно быть еще более собранными, сильными, чтобы одолеть наше одиноче­ство...
    Не без труда нам удалось перебороть себя. Мы за­горелись прежним азартом, и вот уже застучали молот­ки — переклички между связками. В лагере было опять все в порядке. Мы осваивались с туманом.
    Когда я глянул на часы, оказалось, что на те двадцать метров нам понадобилось более ста двадцати минут.
    — Сколько крючьев мы использовали на этом участ­ке?—спросил я Михаила, когда менялись связки.
    — Десять шлямбурных и пять обыкновенных, скальных,— ответил он. Ответил уверенным, спокойным голо­сом. Это было самое главное для нас.

ПИРИБЕ ГВАРЛИАНИ:

    ... — Один белый — группа в порядке, два белых или два зеленых—продление контрольного времени. А красный...— Михаилу трудно говорить.— Крас­ный...— Он умолкает.
    Я сижу перед ним на валуне. На коленях у меня — раскрытая тетрадь, я записываю в нее каждое его слово.
    В тревожном смущении оглядываю молчаливые лица.
    Джокиа, Гиви, Михаил-Младший, Джумбер и Шалико — все молчат.
    Даже горные индейки замолкли, затаились где-то вдали, даже их свист не нарушает молчания и тишины, объявшей все вокруг. И вороны не кружат внизу — укрылись в нижних скалах.
    С тех пор как альпинисты вступили в единоборство с горами, во времени возникла какая-то новая минута. Это — минута молчания, которая наступает всякий раз, как заходит речь о красной ракете. За красной ракетой стоит то, что на языке альпинистов зовется несчастьем.
    — Красная ракета — группе плохо, требуется не­медленная помощь. Контрольный — до двадцать шесто­го августа,— кратко заканчивает Михаил.
    Я закрываю тетрадь с сигнальными знаками и бережно прячу ее. Будто от нее зависит судьба това­рищей. Михаил встает. Ребята вскидывают на плечи рюкзаки. Михаил подходит ко мне и тихо говорит:
    — Я еще в жизни не выбрасывал красную ракету... Но если ты увидишь ее, знай: пусть вспомогательный отряд не пытается подниматься снизу, ничего не выйдет. Лучше действовать с вершины...
    Они ушли.
     Я, кинооператор Борис Крепс и врач экспедиции Хито Мусэлиани остаемся во вспомогательном лагере. С нами одиночество и пустота. Впереди сверкает Чаладский ледник. Весь, словно изрубленный, бесконечно длинный, он простирается кверху, к подступам вершин Чатини и Ушбы и теряется там, сливаясь с облаками.
    Ребята пойдут по этому леднику, поставят палатку, чтобы оттуда рассмотреть юго-восточную стену Ушбы, которая похожа на пещеру с разинутым зевом. На эту стену еще не ступала нога человека. Сколько экспеди­ций возвращалось оттуда ни с чем! Шестисотметровое Зеркало — это не шутка!.. Там их ждет тяжелейшая работа с молотками, ледорубами, шлямбурными крючь­ями. Ждет перспектива висеть на веревках в течение десяти суток.
    ...Мышляев отказался от восхождения на Зеркало. Михаил продолжал упорно думать об этом.
    Идея покорения Зеркала не отпускала его. И тогда Михаил поделился с отцом своей мечтой. Через короткое время отец и сын Хергиани отправились к основанию юго-восточной стены. Два часа вдумчиво, сосредото­ченно рассматривали стену. Составили варианты, взве­шивали все «за» и «против». Когда возвращались до­мой, отец сказал: «Если подберешь надежных ребят, сможете покорить Зеркало».
    С того дня началась серьезная подготовка. Посте­пенно выявлялись желающие штурмовать Зеркало.
    Они собрались и стали готовиться идти на Ушбу и возвестить ей, грозной в своей неприступности, о мощи и неодолимой силе человека... Они шли отомстить за погибших на ее склонах.
***
    — На другой день меня ждал сюрприз. К моей ра­дости, Михаилу стало лучше. Он пришел в сознание, речь его стала нормальной, осмысленной. Все это во­одушевило меня и настроило на рабочий лад. Во мне окрепла уверенность, что мой Михо поправится, что я спасу его... Всю ночь меня мучило иное предчувствие, и вот!.. В эти минуты на свете не было человека счаст­ливее меня. В один миг перед глазами возникли улицы Тбилиси, родные, друзья, здание альпклуба... Нам по­жимают руки, нас утешают: ничего, не огорчайтесь, главное — всё благополучно, будем живы, посчитаемся с пиком Победы...
    «Все благополучно...»
    Да, главное — чтобы все было благополучно, все были бы живы-здоровы... Пока человек жив, он может творить чудеса, может совершать подвиги.
     Погода тоже хорошая, погода тоже будто подбадри­вает меня. Потеплело. Теперь надо двигаться, дей­ствовать, бороться. Природа помогает нам, дело за нами!
    «Но они? Где они? И как они?..»
    Я вышел из нашей пещеры. Ого, вот новости — над нами, в нескольких метрах всего, палатка!
    — Эге-эй! — радостно закричал я.
    Из палатки высунулась голова Кузьмина.
    — Ты откуда тут взялся? — удивился и он при виде меня.
    Наше убежище в снегу невозможно обнаружить с первого взгляда.
    — Мы здесь, в этой вот берлоге.
    — Михо там?
    — Там, конечно.
    — Габлиани и Кухианидзе тоже там?
    Что такое?! Габлиани и Кухианидзе? Почему они должны быть там? Как? Я ничего не могу понять... Меня словно огрели по голове молотком. Неужели столь радостно начавшееся утро обманет меня? Неужели я напрасно так обрадовался палатке, появившейся над нами?..
    — Вы не видели Илико и Тэмо? — снова окликнул меня Кузьмин.
    — Но вы ведь были вместе, вместе вышли и...
    — Мы потом разделились и разминулись...— запи­наясь, говорит Кузьмин.
    «Как же вы потеряли друг друга в двух шагах! — в отчаянии думаю я.— Как это произошло?..»
    Но сейчас не время размышлять о том, как это произошло. Надо действовать. Надо что-то предпри­нимать. Но что?
    В это время высоко на гребне появились две фигуры. Илико и Тэмо! Черепашьим шагом спускаются они вниз. Я немного успокоился. Залез обратно в нашу пещеру и стал готовить Михаила. Пришли Кузьмин и Джумбер. Общими усилиями мы усадили Михо на снег и стащили вниз. Этот участок, примерно метров в триста, ровный и безопасный. В двух-трех местах, где были на пути скалы, Михо поднимался на ноги и при моей поддержке шел сам. Опасность его как-то отрезвляла, потому я сознательно выбирал скалистые участки.
    Кириллу и Джумберу тоже трудно идти. Порой нам даже приходится ждать их. Потому спуск до седловины занимает очень много времени. Спустившись до 7000 метров и оглянувшись назад, мы нигде не обнаружили Илико и Тэймураза. Остановились и стали их ждать. Тем временем похолодало. Было, вероятно, градусов сорок ниже нуля. Я опять отрыл яму на подходящем участке склона, устроил убежище. Усадил туда Михо, а сам стал подниматься по гребню. Уже семь часов, вечерний сумрак быстро сгустится во тьму,— надо успеть помочь товарищам. Поднявшись всего на не­сколько шагов, я увидел их. У Илико все лицо почер­невшее и посиневшее. На одной ноге нет шекльтона, но он, по-видимому, и не чувствует этого. Говорит с трудом. Я срочно поставил палатку, которая была у них с собой, зажег примус. Сразу стало тепло. Потом я зака­тал штанины его брюк, и... обе ноги были как ледяные! Начинаю растирать, мять, хлестать... Не переводя духа, массирую, растираю, потом бегу к Тэймуразу и Джумберу. От него — к Михо.
    — Как они?.. Помоги лучше им, слышишь? Иди к ним! — прогоняет меня Михо.
    — Эге-ге-геей!..— раздается слабый крик.
    — Пойди к ним, я тебя умоляю, помоги им!..
    — Воды... воды... дайте воды!.. А котелок всё булькает, и никак не растает в нем снег.
    — Вот как только растает, я отнесу им... Потом уже спрашиваю Илико:
    — Как все же случилось это?
    — Мне очень тебя жаль... очень жаль, что ты не был на вершине. Мне всех жаль, кто не был там... не смог подняться туда...
    — Как вы разошлись? Почему вы оказались не вместе?
    — Я тебе  все  расскажу  внизу,  когда  спустимся расскажу... Но как тебя жалко, господи, как жалко, что ты, не смог подняться...

ДЖОКИА ГУГАВА: «Скользи, скользи, веревка...»

    — Ну, здесь можно и передохнуть...— говорит Ми­хаил-Младший и удобно закрепляется на стене.
    А наша связка — я и Шалико — перешла на стра­ховку. По движению веревок Джумбера и Гиви, которые теперь идут первыми, мы догадываемся об их переме­щении, догадываемся, успешно они продвигаются или испытывают затруднения. Веревка — наш главный связной. Особенно теперь, когда все кругом укрыл туман и мы еле различаем друг друга. Эта связующая нить становится бесценной.
    «Скользи, скользи ты вверх, веревка, и никогда не напрягайся»,— вспоминаются слова из какой-то альпи­нистской песенки.
    А веревка вправду скользит в наших руках, скользит и незаметно, медленно, равномерно поднимается вверх. Не качается, не дергается. Это хороший признак.
    Вскоре и мы следуем за веревкой. Наверху, на маленькой платформе, закрепляемся и снова переходим на страховку. Страховка здесь более надежна, чем там, внизу. Когда стена местами переходит в отрицательную, мы применяем лестницы из тройной веревки. В верхней части этого участка обнаруживается угол, который на глаз и не виден, но хорошо прощупывается рукой. Угол выгоден для положения стоя. А это означает, что наша страховка будет еще надежнее. И еще — что шлямбурные крючья будет легче вбивать в стену. Когда хоть одной ногой стоишь на твердой земле, удар приобре­тает большую силу, мышцы устают меньше...
    Время от времени используем веревочную лестницу. Как правило, первая связка поднимается наверх с помощью площадок и лестниц.
    Участок № 9. Этот участок имеет уклон 75 — 90°. От других он отличается тем, что на поверхности гранитной стены едва заметно обозначается пояс трещины, кото­рый тянется по вертикали.  Поверхность стены имеет форму бараньего лба, и вертикальная полоса просту­пает, словно след топора. Мы обрадовались при виде трещины. Но она оказалась такой узкой, что не удалось вбить крюк. Местами на «лбу» виднеются скальные вы­ступы, образующие прямые углы с его поверхностью. Расстояние между ними примерно около двух метров. Весь участок отвесный,  в  середине с  отрицательным уклоном.  Наверху, слева,— желоб,  над  ним — что-то вроде площадки. Передняя связка направляется туда. Снова слышен стук молотка. На нас, носильщиков и страховщиков, сыплются каменная пыль, мелкие осколки скалы.
    Мощная волна ветра закутывает нас в плотное серое облако пыли, и обетованная площадка над желобом исчезает из поля зрения. Мы не видим и ушедших вперед Джумбера и Гиви. После двадцати, максимум тридцати, ударов молотком у человека, висящего в воздухе, каким бы сильным и тренированным он ни был, устают мышцы, и его необходимо сменить. Мы внимательно следим за сменой товарищей, прислушиваясь к харак­терным для каждого звукам ударов. Мы хорошо знаем «почерк» каждого, так что, несмотря на отсутст­вие видимости, без труда узнаем, кто из них вышел на скалу.
    — Площадка!.. Площадка! — доносится сверху ра­достный возглас Джумбера, возвещающий нам, что участок пройден и побежден. Теперь мы можем сни­маться со страховки, передовая связка временно возь­мет на себя наши функции. Они уже надежно закре­пились на стене, и пока все мы не поднимемся туда, не выпустят из рук страховочной и вспомогательной вере­вок. Мы повисли на веревке. Поодиночке взбираемся по ней.
    И вот мы наверху. Принимаем от первой связки молотки, шлямбурные и скальные крючья, лестницы и прочее необходимое снаряжение.
    Мы поработали совсем немного, как вдруг снизу донесся голос Старшего:
    — Эй, работяги, как вы думаете, сколько сейчас времени?
    Невинный вопрос застает нас врасплох. Я, во всяком случае, думал о чем угодно и вообще забыл о времени.
    — Сколько времени? — мы с Шалико пожали плечами.
    — Шесть часов. Пора думать о ночлеге. Тем более в такую погоду, когда весь мир утонул в тумане.
    Ограниченность во времени спутала все карты, все планы... Но делать нечего — надо развешивать гамаки и устраиваться на ночлег.
    27.III.64. Участок № 10. Моросит. Сильный ветер. Черт знает что за погода! Вчера мы предусмотрительно укрылись водонепроницаемым брезентом. Брезент-то водонепроницаемый, но почему наши спальные мешки наутро оказались влажными? Пренеприятное чувство — просыпаться утром в той одежде, в которой работал весь вчерашний день. Одежда эта почему-то становится страшно тяжелой, она давит на плечи, ты ощущаешь ее на теле как некие оковы. Особенно остро это ощущение во время высотных восхождений, когда из-за холода ты вынужден одеваться очень тепло. Постепенно, по мере того как начинаешь работать, оно исчезает. Ты забываешь и о том, что вот уже неделя, как не принимал не только горячий, но и холодный душ, и, лишь укладываясь спать или просыпаясь утром, вспоминаешь об этом...
    Вскоре мы снимаемся со скал. Складываем гамаки, веревки. Там, где это возможно, вытаскиваем вбитые нами на стоянке драгоценные шлямбуры, завтракаем и выходим.

МЕЧТА О СОЛНЦЕ

    — Сейчас я приготовлю еду.
    — Что ты сказал?.. Ты не спишь?
    — Я сварю кисель, ты ведь выпьешь?
    — Вот-вот рассвет. К чему сейчас кисель. Тебе лучше отдохнуть еще немного. Знаешь, у меня так ноют мышцы! Когда ты меня растирал, я спал. Правда спал. Мне снились отмели Лагами. Помнишь, как мы валялись на песке, подставляя солнцу спины, и разми­нали друг другу мышцы? Вцепишься, словно клещами, двумя пальцами — указательным и большим — в мясо, кистью правой руки бьешь наотмашь — и на теле оста­ется красный след... Боже, чего только не выдерживали мы тогда!.. Все тело было в синяках от этого массажа, и самым сильным и мужественным считался тот, у кого было больше синяков.
    — Да... а я еще знаешь что помню? Как старшие выстраивали нас в ряд и вели к Гвалдири. И мы не просто шли — надо было кулаком колотить по груди — тоже для мышц... Так мы и шли, а люди на нас глазели и удивлялись: что это они себя колотят... И еще — пере­ход через реку помню... Помнишь, ты переходил ее с багром возле аэропорта и бултыхнулся в Энгури... на счастье, посреди реки торчал огромный валун, ты ухва­тился за него, забрался наверх и кое-как удержался там... Никто не решался помочь, все боялись огромных волн обезумевшего Энгури... А ты, мокрый, такой не­счастный, умоляющими глазами смотрел на нас, тол­пившихся на берегу... Потом закричал...
    — Тому, кто меня вытащит отсюда, подарю ловушку для дроздов, пообещал я...— слабая улыбка промель­кнула на его лице.— Да, я хорошо помню...
    — Какая птица залетит в ловушку для дроздов в разгаре лета? И как ты вспомнил тогда эту ловушку!..
    — А что еще я мог пообещать? Ничего другого, кро­ме ловушек, у меня не было... И для тебя много их мастерил...
    — А ведь конский волос я тебе приносил? Я прино­сил отличные длинные волосы из гривы! Кто бы не сплел из них ловушку! Но что правда, то правда, у тебя были золотые руки.
    — Потом еще помню — поймал я в первый раз пти­цу, жаворонка, и обегал всех мальчишек, предлагая меняться — жаворонка менял на горлицу...
    — Да,я помню... Ты столько об этом кричал, что тебя так и прознали вон идет «меняю жаворонка на горлицу!..». Это как в одной сказке — «меняю уголь на золото»... Ты знаешь, Михо, тебе лучше... Ведь лучше? Ну хоть немножко? Скажи, ведь лучше?.. Знаешь, когда мы вернемся домой, давай соберем всех друзей дет­ства, повспоминаем наши тогдашние дела... Посоревну­емся в переходе через реку, в прыжках, в метании камней...
    Михо отдался воспоминаниям. Кажется, он даже уснул. Котелок булькал на плите. Какими ласкающими, какими сладостными кажутся звуки кипящей воды в царстве льдов и снегов! Когда тело больше не в состоя­нии согревать себя, и леденящий воздух проникает во все поры твоего существа, а натруженные бронхи хри­пят, пыхтение и бульканье кипящей воды живо напо­минает тебе о родном доме. И видится тебе камин с жар­ко горящими поленьями, пламя согревает тебя... Согре­вает, пока приятный обман не рассеет страшная реаль­ность. И тогда пыхтенье и бульканье воды может даже раздражать, потому что это оно породило обманчивое видение.
    Наконец кисель готов. Теперь разолью по стаканам...
    Но Михо покачал головой: «Ничего не могу есть».
    Я вылил его обратно. Это мне очень не понравилось. «Если ему лучше, почему он не может проглотить даже кисель? — подумал я.— Нет, дело скверно. Группа сломлена. Всем плохо, один я цел и невредим, мне и вправду следует позаботиться о себе, сберечь силы и энергию, потому что работы будет много...»
    — Эге-гей!.. Воды... воды...— слышу я голос Илико.
    В который уже раз я растапливаю снег, потом с ко­телком в руках ощупью ползу к палатке, чтобы напо­ить жаждущих. Растираю поочередно сперва Илико, которому совсем худо, потом Тэймураза, затем снова возвращаюсь в нашу нору, к Михо.
    — Побереги себя, слышишь...— с трудом бормочет он.
    Да, работы будет предостаточно!..
    Что ж, надо взяться за себя. Я съел кисель, съел мясные консервы. Тем временем рассвело. Я хотел было вздремнуть, но уже нельзя — будет поздно. Я быстро подготовил Михо, пошел к остальным. Никто не хочет вставать. Я безжалостен и суров, ведь выхода нет.
    Наконец начинаем спуск.
    Михаил и Илико не в силах даже стоять на ногах. Остальные бредут шатаясь. Что делать, что предпри­нять? Как тащить на себе двоих? Может, поочередно, сперва одного, потом другого? Поочередно... Пусть поочередно! Попробуем. А путь труднее трудного — нам предстоит подъем па Западную вершину.
    Я вывел на дорогу Михо. Участок отвесный. Идем очень медленно и тяжело. Что ни говори, а 7000 метров! Останавливаемся. С трудом перевожу дух. Я вижу, как ко мне приближается Джумбер. Он отзывает меня в сто­рону и тихо, чтобы не услышал Михо, говорит:
    — Илико больше нет.
    — Что ты говоришь?! Как?! — я схватил его за во­рот куртки.
    Ведь я знал, что так будет, знал и видел. И все равно меня потрясло это известие. Все равно смерть оказалась неожиданной.
    — Он выглянул из палатки, посмотрел на солнце и упал. Только чуть приоткрыл рот, будто хотел запеть...
    Мы оба беззвучно рыдаем, стоя спиной к Михо... Но плакать нет времени. Мы быстро берем себя в руки. Малейшая неосторожность — и все мы погибнем. Глав­ное, чтобы Михо ничего не узнал. Я и сегодня глубоко убежден, что, узнай Михо о смерти Илико, наши дела пошли бы еще хуже. Хотя что могло быть хуже того, что случилось потом...
    Вот что случилось потом: — Что же делать? — спрашивает меня Джумбер.
    В его мужественном голосе звучат боль и отчаяние, отчаяние от сознания нашего бессилия, безнадежности нашего положения. Он стоит опустив плечи, понурив­шись, дрожа от холода и смятения. Он ждет ответа. Но что я могу ответить?
    — Мы все в таком состоянии.
    «Разве кто-нибудь навьючивает клячу? Только ду­рак. Кляча падает, и ничего путного из этого не вый­дет...» — проносятся в голове мысли.
    Да, наша группа стала похожа на клячу, которая еле волочит ноги и не в состоянии везти никакие грузы. Мы едва тащились. Нам было трудно идти, трудно дышать. Прибавить хоть что-то к нашему грузу не было никакой возможности, каким бы дорогим и любимым он ни был. Мы просто не имели сил...
    — Может быть, попытаемся по очереди... все же попытаемся...
    Это говорит Джумбер. Но я уже принял решение и отвечаю ему полуповелительным тоном:
    — Ничего у нас не получится. Надо помочь живым. Илико похороним у основания скалы. Потом, в другое время, поднимемся и заберем его отсюда. Сейчас мы все равно ничего другого не сможем, как бы ни старались...
    ...И лежит Илико Каблиани на высоте семи тысяч метров, но полке небольшой скалы, под небольшой насыпью на скальных обломков. Эти обломки тяжелыми глыбами давят на мое сердце, сердца всех, кто знал Илико, кто слышал о его великодушии, мужестве, честности, верности и отваге. И будут эти глыбы отяго­щать мое сердце до тех пор, пока я не поднимусь туда опять и не перенесу моего Илико на родину, в Грузию, я родную Местиа...

ГИВИ ЦЕРЕДИАНИ:

    От нашей площадки поднимается узкий внутренний угол. Товарищи атакуют его. Кверху он расширяется, принимая форму воронки. Пройти его там будет трудно.
    Воронка глазурованная: когда дневные лучи проры­вают толщу облаков и падают на стену, влажная поверхность воронки сверкает. Мы напряженно следим за ушедшими вперед. Веревка между нами все удли­няется, надежность страховки уменьшается.
    Скорость падения и вес падающего с десятиметровой высоты человека возрастают в геометрической прогрессии. Удержать его на десятом метре от опорной точки веревки и хоть немного приостановить падение практи­чески невозможно, даже современные капроновые ве­ревки не всегда выдерживают такой груз. А еще не исключено, что расшатается опорный крюк либо обру­шится скальная порода.
    Человеку не дано знать, где и когда он сделает свой последний шаг. Тем более не знает этого альпинист. Но первейший долг альпиниста — выполнять свою обя­занность до последнего вздоха. Остальное — дело судь­бы. Может, он рожден под счастливой звездой? И этого тоже никто наперед не знает.
    — Ну-ка, сколько метров, посчитай...— окликает меня снизу Михаил.
    — Десять... да, десять метров...
    Сверху лишь изредка доносится стук молотка. Между нами опускается плотный туман, и стук почти не слышен.
    Молчание длится. Проходит минута за минутой, про­ходит десять минут, двадцать, тридцать... Еще двадцать. Час. Ребята исчезли из поля зрения.
    И вдруг снова — точно яблоки с дерева посыпа­лись — наверху застучал молоток!
    Мы даже не утираем с лица дождевые капли — до того ли, когда такая радость!.. Наверное, сейчас они проходят воронку.
    — Сколько метров? Посчитай, сколько метров!..— снова кричит снизу Михаил. Он и его тезка управились с упаковкой багажа, подготовились к «транспортиров­ке» и с замиранием сердца ждут сигналов сверху.
    Интонация Старшего кажется нам странной. Чего он волнуется, ведь пока все в порядке, дело, слава богу, идет хорошо — ребята проходят воронку...
    — Стук доносится издалека... Вероятно, они прохо­дят воронку...— кричим вниз.— Видимость плохая, но стук слышится издалека...
    Как раз в это время задул восточный ветер, содрал со стены завесу тумана, и мы увидели невероятное — штурмующая связка оказалась всего лишь в каких-то нескольких метрах от нас! Они топтались на освоенной полчаса назад высоте. А мы-то воображали, что они проходят воронку! Какое разочарование! Наша радость оказалась напрасной, преждевременной. Во всем вино­ват был туман. А ведь мы не были новичками!
    — Десять метров!..— крикнул я вниз.— Они опять там!
    — Тьфу, черт! — чертыхается Джумбер. Я тоже чертыхаюсь — от стыда и злости.
    — Необходимо помочь! Ребятам трудно!..— кричит снизу Старший.
    Через несколько минут он у нас. Не вытерпел, сам пошел на помощь. Он связывается основной страхо­вочной веревкой и идет к штурмовой двойке.
    — Не люблю я эти воронки... Никак к ним не под­ступишься. Попробую обойти сбоку,— сказал он нам и скрылся в новом наплыве тумана. Лишь по колеба­нию веревки понимаем, что он продвигается вперед. А ребята замерли. Видно, выбились из сил. Или по­теряли надежду преодолеть воронку и ищут другой путь?
    Проходит несколько минут, которые кажутся веч­ностью.
    — Все остаемся на своих местах, пока что-то выяс­нится,— доносится сверху голос Старшего.
    Через несколько минут снова застучал дятел. Стук доносится слева. Значит, идут по смежной скале.
    Веревка задрожала, дернулась туда-сюда, потом, словно набравшись, сил, тихонечко сдвинулась с места.
    Мы выдохнули с облегчением.
    Я посмотрел на Джумбера, На лице его вновь проступила едва заметная улыбка, оно как бы освети­лось радостью. Вероятно, то же было и со мной.
    — Ребята, что слышно, как дела? — кричит снизу наш носильщик, оставшийся без пары, Михаил-Млад­ший.
    В его голосе — нотки уныния. Несомненно, одиночество действует на него скверно. Человек в горах может преодолеть множество трудностей, но рядом он должен чувствовать плечо товарища, который делит с ним радость и беду.
    — Веревка двинулась!.. Я думаю, они штурмуют...— ответил Михаилу Джумбер.
    — Ты там, часом, не загрустил? — крикнул я.
    — Загрустил? — отозвался он с подчеркнутым удивлением.— Я прекрасно себя чувствую, вот вы-то сами как?
    — Чего ты пыжишься, можно подумать, у тебя зва­ный вечер!
    — Ага, вот именно, я развлекаюсь в свое удоволь­ствие.
    — Никак медом балуешься, а? Подожди, я крикну им наверх, что ты открыл фляжку с медом!..— пригро­зил изрядно проголодавшийся Джумбер.
    — А вот и не угадал!.. Ну-ка вспомни, что мы с тобой уложили в кожаную сумку?
    — В кожаную сумку? — задумался Джумбер.— Яблоки... яблоки «кехура», пожертвованные семейством Чартолани... Ты брось там копаться, в этой сумке, понял?
    — Это почему? Меня жажда мучит, должен ведь я глотку промочить...
    — Вот еще! Какое мне дело до того, что тебя жажда мучит!
    — Так вот, я тебе говорю, что если у человека есть на Ушбе вода и пища, ему и не грустно и не голодно... И не холодно — у меня здесь целых шесть спальных мешков!
    Да, положение наше не ахти какое блестящее: вся провизия у Михаила-Младшего, и снаряжение у него, так что с ним лучше идти на мировую, чем спорить и препираться.
    — Что нам ссориться — мы ведь соседи, нас разде­ляют каких-то два этажа, и подъезд у нас один,— начинаю я мирные переговоры,— как говорится, брат для брата — в черный день, то же самое и о соседях можно сказать, верно ведь?
    — Это уже другое дело! — смеется Михаил-Млад­ший и, чтобы подразнить нас, аппетитно хрустит кехурой.
    — Милостивый государь, простите нас, неразумных, явите милость, помогите истощенным и голодающим! — У нас и вправду уже слюнки текли, так захотелось яблок.
    В это время я почувствовал, что веревка качнулась. Потом она с силой дернулась раз, другой, словно вылов­ленная в речке форель затрепыхалась в руке, и посте­пенно заскользила.
    Несомненно, ребята прошли целину и поднимаются выше.
    Мне хочется кричать от радости, но я встречаю спо­койный взгляд Джумбера, и мое возбуждение спадает. К его влажному лицу прильнули клочки тумана. Я уверен, что Джумбер так же рад, как и я, но он сдержан, он владеет собой.
    «Удивительно все же, как ему удается сохранять хладнокровие в такие минуты?» — подумал я. Джумбер Кахиани выглядел таким спокойным, деловым и собран­ным, каким я редко его видел. В эти минуты он был похож на Михаила, о котором говорили, что, мол, не понять, слева или справа у него бьется сердце.
    «Я же знаю, что и ты рад, почему ты не кричишь? Крикни!» — обращаюсь я мысленно к Джумберу. Но то­варищ мой будто не замечает моего пристального взора, он упорно смотрит вверх. В каске пожарника он до смешного напоминает белый гриб. Лицо мокрое от дож­дя, капли стекают по щекам, по подбородку... У него характерное для альпиниста худощавое лицо, глаза, привыкшие глядеть далеко вперед, слегка прищурены. Он крепко держит веревку, на другом конце которой — ушедшие вперед товарищи. И если что-то случится и я не смогу помочь,— я уверен, что он сумеет. Если расте­ряюсь я, Джумбер не растеряется. Если мне придется туго, первым на помощь мне придет мой товарищ по связке, он разделит со мной все. Он сделает все, только бы спасти мне жизнь. И если его крюк сорвется и сам он последует за мной в бездну, я уверен, что, летя в лабиринт утёсов, он прокричит мое имя...
    Внезапно мной овладело теплое, необычайно теплое чувство, и странное волнение сдавило глотку. Я не знаю, что случилось в те минуты, но что-то мягко и горячо щекотнуло щеку — то была невольная слеза...
    «Кого, кого я могу любить больше этого человека? Братьев, родственников? Неужели только кровное родство рождает высочайшую любовь между людьми, а не их взаимопонимание и духовная близость?» — думал я. Мне вдруг страстно захотелось заключить в объятия моего друга и расцеловать его, но, разумеется, я сдержал свой порыв. Я только отнял одну руку от веревки и положил ее на плечо моего друга.
    Он взглянул на меня, но вряд ли заметил ту слезу, да и как можно было ее заметить среди бесчисленных капель дождя, струившихся по моему лицу!
    — Поднимайтесь по вспомогательной веревке,— услышали мы в это время приказ сверху,— осторожно поднимайтесь...
    Первым иду я. Джумбер должен следовать за мной, но он категорически отказывается. Я останусь, говорит он, помогу Михо тащить груз. Михо был один, и ему приходилось труднее всех. Труднее уже потому, что он понятия не имел о том, что происходило в нескольких шагах над ним: основная веревка доходила только до нас.
    Шлямбурные крючья, точно серьги, висели на мок­ром граните, веревка увлекала меня вверх. Другой ее конец крепко-накрепко держали мои товарищи, и я не думал ни о какой опасности. Вскоре я миновал непри­ступную воронку. Ее гладкие, словно отполированные стены. На гребне меня встречают ободряющими возгла­сами Шалико и Джокиа. Прильнув к скале, они, словно рыболовную сеть, тянут вверх капроновую веревку.
    — А Михаил? Где Михаил? — спрашиваю я, едва снявшись с основной веревки и оглядевшись. Старшего нигде не видно.
    — Михаил? — Шалико посмотрел на уходящую вправо трещину.— Он пошел вдоль этой трещины, что­бы хоть наполовину выполнить сегодняшнюю норму.
    Трещина представляет собой пояс полутораметровой глубины, уходящий на северо-восток. Метрах в трех от места, где мы стоим, он теряется в густом тумане. Туман поглотил и нашего руководителя. Мы не знали, где он и что с ним, но, уверенные в его мастерстве и сноровке, не особенно беспокоились о нем. А вскоре над нашими головами застучал «дятел». Паузы между уда­рами и отдаленный шорох обозначали преодоленные шаги и метры. Какую радость приносит сознание того, что упрямая скала все-таки подчиняется воле человека!
    Наконец появились и Джумбер с Михо, который один тащил все наше походное снаряжение, весь наш провиант.
    — Послушай, чего ты смотришь, помоги ему...— окликнул я Джумбера.— Вроде ты для того и остался внизу?
    — Хе-хе! А ты знаешь, что он сделал?
    — В чем дело? — заинтересовались Шалико и Джокиа.— Что натворил этот бедняга?
    — Если бы вы знали, что он натворил!
    — Он сожрал целую сумку чудесной кехуры! — изрек Джумбер.— Целую сумку! Когда мы с Гиви его засекли, было уже поздно. В этот момент он дожевывал последнее яблоко. Он не оставил нам даже огрызка!
    — Ах, вот оно что! Так бы сразу и сказал, мы бы его угостили хорошеньким осколком скалы. Ай-яй-яй!..— Шалва проглотил слюну.
    Михо с преспокойным видом извлек из заднего кармана брюк краснощекое яблоко и звучно откусил добрую половину.
    — Глядите, глядите на этого нахала! На этого обжору! — завопил Джумбер, уличая преступника.
    — Обжора! Действительно обжора! — единодушно подтвердили остальные.
    — Однако!.. Нам тоже не повредило бы сейчас полакомиться яблочком,— неожиданно смягчившись, миролюбиво проговорил Джокиа.— У меня во рту слов­но пустыня — сушь и жар!..
    — Подождите, придет Михаил, он вам покажет! — крикнул кто-то.
    Мы все знали чрезмерную требовательность и даже суровость Старшего во время восхождений, все наши дурачества он счел бы нарушением режима питания и вообще неуместными.
    И в это время веревка дрогнула. Сверху донесся шум. Следом по желобу соскользнул мокрый с головы до пят Михаил. Клочья тумана обвивали его фигуру, точно дым.
    Шутки разом прекратились.
    Михаил спускался молча. Это означало, что дела неважные. Если бы он решил идти наверх, он не спус­кался бы, а позвал нас к себе.
    Михо сразу все понял и стал молча распаковывать груз. Остальные стояли в оцепенении.
    — Чего вы застыли, давайте искать трещины для крючьев,— крикнул нам снизу Михо.
    Это была обязанность Шалвы и Джокиа. Я с Джумбером стоял на страховке, и, поскольку команды снять страховку не последовало, мы изо всех сил сжимали веревку и во все глаза глядели на Старшего.
    Каминная полка, на которой мы находились, оказа­лась удобным местом для ночевки. На ней свободно могли уместиться шестеро. По всей видимости, трещины здесь должны быть. Обнадеживал нас и желоб, по кото­рому спустился Михаил.
    Наличие желобов и поясов в горах, тем более у вер­шины, обычно говорит о мягкости грунта. Потому аль­пинисты рады им, они являются как бы залогом того, что можно будет вбивать крючья, минуя трудоемкую и утомительную работу — бурение скалы шлямбурами. Работа эта схожа с трудом каменотеса, но с той огром­ной разницей, что каменотес работает на земле, сидя ли­бо стоя, альпинисту же об этом и мечтать не приходит­ся,— ведь шлямбурные крючья применяются в основном на гранитных стенах отрицательного уклона, где чело­век лишен минимальной опоры. Повиснув на раскачи­вающейся над бездной веревке, альпинист стучит молот­ком. Порой, когда окрестность окутывает туман, погло­щая и пики и пропасти, скрывая и трещины и выступы, ощущение опасности притупляется, но ведь в действи­тельности ничего не изменилось. Может, это и хорошо — туман на какое-то время дает сознанию отдохнуть от огромного напряжения.
    — Гамаки, и — спать! Утро вечера мудренее, с но­выми силами найдем и дорогу,— говорит Михаил.— Камнепадов можно не бояться, крыша надежно защи­щает нас!
    — Господи, помоги! — бормочет кто-то.
    Пока мы все устраивались и укладывались на ночь, сверху почти дотемна раздавался стук. Это Старший не выдержал — еще раз поднялся наверх, к предвер­шинному гребню...
***
    Я сижу на обломке скалы. Вглядываюсь в даль — на север. Ничего не видать — плотный туман скрывает Сванэтский Кавкасиони.
    Моросит.
    Там, наверное, идет снег. Там, на Ушбе, никогда не моросит, там только снежит...
    У моих ног начинается Чатинский ледник. Изрезан­ная глубокими трещинами срединная часть его тоже скрыта туманом. Ледник шумно дышит, словно живое существо.
    Целый день сижу я на этом обломке скалы и гляжу на север, гляжу во все глаза... Я жду ракет — нет, одну ракету, белую ракету. Но вокруг лишь непрогляд­ный серый туман. Сегодня уже девятое, но ни белых, ни зеленых, никаких ракет нет!
    Дождь усиливается. Капли становятся крупнее. Я продолжаю сидеть. Уже девять, а я все сижу... Идет снег. Не видно ничего, совсем ничего. Пусть идет дождь, пусть падает снег — только пусть загорится ракета, белая ракета!
    Половина десятого. Темный занавес падает с небес. Мрак поглощает окрестность. Я силюсь преодолеть, победить этот мрак, эту тишину, натиск мучительного ожидания, силюсь взнуздать невидимые секунды и ми­нуты, которые мчатся, текут, как песок сквозь пальцы, неудержимо, необратимо — по лабиринтам бесконечной Вечности...
    А я все жду, жду, когда загорится ракета... Белая или зеленая!..

ОТ ШЕСТИ ОТНЯТЬ ОДИН, ОТ ПЯТИ ОТНЯТЬ ДВА...

    — Удивительно устроена наша жизнь, правда? — останавливаясь на каждом слове, чтобы перевести дух, спрашивает меня Михо.
    — Что ты сказал? — я погружен в размышления об Илико, о его семье.
    Никогда еще я не чувствовал себя таким опусто­шенным, выпотрошенным, безжизненным. Внезапно я ощутил слабость в коленях. И впервые в жизни кольну­ло сердце.
    Никогда прах грузина нехоронили на такой высоте, никогда не оставляли на произвол вершин, снегов и вет­ров. Илико Габлиани отныне останется здесь. Как встре­тят в Местиа это ужасное известие?..
    Сколько сванов, уходя за Кавкасиони либо на зара­ботки, либо на жительство, умирали на чужбине, но родственники и друзья никогда не оставляли их прах погребенным в чужой земле — любой ценой, во что бы то ни стало перевозили на родину, несли крутыми звериными тропами, рискуя собственной жизнью на каждом шагу, и предавали священной земле предков. И вот древний неписаный закон должен быть нарушен. Что же будет, когда вместо пятерых в Тбилиси вернутся четверо и в Местиа вместо троих — двое?..
    В какой-то миг явственно услышал я звуки траур­ного песнопения... Мороз прошел по коже, я содрог­нулся...
    — Да, удивительна наша жизнь...— повторил Михо. Я   очнулся.   Опомнился   и   устыдился   собственной слабости.  Пока дышу, надо бороться и действовать, двигаться, сопротивляться.
    — Ты это о чем? — спросил я Михо.
    — Она преподносит тебе тысячу сюрпризов, чинит тебе тысячу совершенно неожиданных препятствий, и ты никогда не угадаешь, когда и что будет. Помнишь, как я упал в Энгури и обещал ловушку на дроздов тому, кто меня оттуда вытащит? Сколько мы смеялись потом... Но тебе-то я ничего не обещал, ничего не сулил, почему ты меня не бросаешь, почему не отстаешь от меня?
    — Замолчи, понимаешь, замолчи, глупости ты гово­ришь!..
    ...Таких, как ты, со свечой искать — не найти, о горе нам!..
    Из рода отцов и дедов славного, горе нам, горе!
    Из рода отважного Габлиани, горе нам, горе! — причитали в глубине мачуби женщины в черных одеж­дах. Причитали, царапали ногтями щеки свои, плакали, окружив широким кольцом ложе, покрытое саваном. Но пусто было оно...
    — Что ты говоришь, тебе не стыдно? — повторяю я.
    На его лице — чуть заметная горькая улыбка. Он уставился на снег и не собирается подниматься. В его улыбке я читаю: «Все равно я не смогу дожить до земли. Какой же смысл имеет все остальное? Зачем ты столько мучаешься, зачем...»
    Я обнял его за талию, заставил подняться. Потом как можно ловчее и крепче ухватил его, и мы двинулись в путь. Черепашьим шагом продвигаемся по подъему к Западной вершине. Кто бы мог подумать, что этот изматывающий километровый гребень мне придется проходить вторично? Кто мог подумать, что пятеро обес­силевших, больных людей, подавленных скорбью о по­гибшем товарище, будут вынуждены расходовать пос­ледние силы на преодоление этого гребня?..
    Вскоре и остальные нагнали нас.
    Когда мы все вместе, идти как-то легче. Правда, мы не можем помогать друг другу, но тем не менее. На середине подъема я чувствую, что мне становится труд­но дышать. Надо отдохнуть. А вдруг Михо не захочет потом встать? Что делать, сейчас выхода нет, я должен отдохнуть. Этот проклятый гребень никак не кончается. Интересно все-таки, сколько же еще нам осталось?
    Минуты отдыха проносились с молниеносной быстротой. Мы полной грудью вдыхали ледяной воздух Тянь-Шаня. Тело предавалось блаженному покою. Но увы, на снегу нельзя лежать долго — это блаженство чревато роковыми последствиями. О, как отяжелело тело! Надо во что бы то ни стало преодолеть эту тя­жесть, во что бы то ни стало побороть проклятое иску­шение валяться на снегу... надо, надо!..
    Михо растянулся на снегу и, прикрыв глаза, твер­дит одно и то же:
    — Оставь меня в покое, прошу тебя, оставь меня в покое!..
    Темно-каштановая борода, которой он оброс, под­черкивает бледность продолговатого лица, странно удлинившегося от худобы. Нос совершенно красный, видимо, отморожен. Он глубоко дышит. Порой вместе со вздохом из груди его вырывается тихий стон. Его фигура с раскинутыми в обе стороны руками чернеет на белом снегу, точно крест. Черный крест на белом гребне За­падной вершины...
    ...Крест вечного упокоения...
    — Чего ты ко мне пристал? Оставь меня в покое!..— тоном человека, которому надоедают, кричит на меня Михо, вернее, почти шепотом выговаривает эти слова.
    — Если ты не будешь меня слушаться, знай, я снимусь с верёвки и брошусь в пропасть.
    Он открывает глаза, смотрит наменя с испугом и, словно боксер, очнувшийся после нокаута, медленно, тяжело поднимается. Страх за меня, за мою жизнь заставляет его подняться.
    Потом дело пошло немного лучше. Правда, через каждые три-четыре шага мы падали в снег и отдыхали, но все равно мы продвигались вперед. Не знаю, как дол­го мы шли до вершины, но в конце концов поднялись на неё и начали спуск. Спускаться было легче, намного легче. И Михо почувствовал себя лучше.
    Вот наконец внизу показалась палатка вспомога­тельной группы. Они встречали нас. Наверное, и пере­считали, и поняли все: один... два... три... четыре... пять... а шестой? Где же шестой? — недоумевают внизу товарищи. Вот кто-то нервно расхаживает перед палат­ками. И другие засуетились, бегают туда-сюда... Вид лагеря приводит нас в какой-то экстаз. Начинает мере­щиться вода... пылающий костер... Языки пламени взвиваются кверху, осыпаются искрами. Мы протягиваем руки к огню, греем их... Увы, это лишь игра вообра­жения!.. Лагерь далеко от нас, очень далеко внизу, как на дне глубочайшей пропасти...
    Размышления, размышления... Видения, полные искуса... Темнеет. Спускается ночь.
    Все это, такое желанное, родное, теплое, уютное, ис­чезает из глаз, меркнет, поглощается ночной мглой. Между нами и товарищами внизу пролегает кромеш­ный мрак, между нами и нервно расхаживающим перед палаткой человеком, который — увы! — ничем не в силах нам помочь.
    И опять мы остаемся одни. Ночь стала нашей власти­тельницей, ледяная, кромешная ночь Тянь-Шаня.
    Снова начнется бред, начнутся крики и стоны, моль­бы: «Воды... скорее воды!» Снова будут терзать нас мысли о доме, о близких... И еще — о женщинах. Как знать — быть может, то будут последние наши мысли и мечты, последние желания, обращенные к этому миру...

ДЖУМБЕР КАХИАНИ:

    14.18. Участок № 14. Восхождение начинаем в 6 ча­сов 45 минут. Так рано на трассу выходим впервые. Как человек, идущий в потемках, плотью чувствует прибли­жение стены, так и каждый из нас нутром, кожей чув­ствует возможную опасность, которую готовит нам крыша.
    Талая вода крошечным ручейком бежит по крыше, каплет на затылок, стекает на шею, оттуда за шиворот, на грудь. Капли дождя — как тиканье часов: стучат, стучат, стучат...
    Желоб, на который мы возлагали надежды, метров через двадцать развернулся в гладкую стену. Ушба обманула нас, и мы — словно птицы, которых прима­нили к ловушке обильно рассыпанным кормом. Нам не­обходимо было любыми силами вырваться из этой чер­товой ловушки.
    Некоторое время мы упорно рассматриваем крышу. Вытянув шеи, молча изучаем ее, ищем ахиллесову пяту. Тщетно!
    Погода странная. Туман поредел. Однако все равно метрах в двадцати ни черта не видно. Да, так и есть, через несколько минут на наши лица падают первые пушистые снежинки.
    — Страховка на шлямбурных крючьях! Если где-нибудь обнаружится трещина, применяйте и скальные крючья! — командует Старший.
    Всем ясно: он решил штурмовать карниз сам. Это смертельный риск.
    Некоторое время мы молчим, в замешательстве переглядываемся...
    А может, он шутит?
    Нет, конечно, не шутит. Сейчас не до шуток.
    — Двое идут вперед с помощью веревочных лест­ниц, бурят стену, когда они устанут, их сменят другие, тех, в свою очередь, сменит следующая пара... прой­дет — хорошо, а нет — так что ж...— говорит Шалва. Он окидывает нас растерянным взглядом и от бессиль­ной злости сплевывает сквозь зубы.
    Всем ясно — Михаил идет на смертельный риск. Он решил один на один сразиться со стеной и ползком взобраться на крышу. Если сумеет — вся группа выйдет на спокойный предвершинный гребень и выиграет один рабочий день. А если нет?.. Все Львиное ущелье, все болельщики, где бы они ни были, затаив дыхание следят за нашей борьбой и ждут победы. А мы обманем их надежды, их веру... Нет, это совершенно невозможно! Как мы потом посмотрим в глаза односельчанам, товарищам, тбилисским коллегам...
    Михаилу вспомнился в эти минуты Белый Старец. «Восходитель — это особый человек,— говорил Тэтнэ Аптол.— Охотник может возвратиться с охоты с пу­стыми руками, никто, кроме домашних, и знать того не будет. Восходитель не принадлежит себе, за свои по­беды и поражения он отвечает перед народом... За вос­ходителем по пятам следует опасность, опасность под­стерегает его на каждом шагу, и если в минуту испы­тания чувство в нем возьмет верх над разумом — он будет побежден...».
    «Рассудительность, разумность...— думал Ми­хаил,— если бы здесь оказались Белый Старец или отец, что бы они посоветовали? С какой стороны, откуда атаковали бы они гранитную крышу? Может, и они, как Шалико и Михо, предпочли бы возвратиться обратно? Может, сейчас самое разумное — именно повернуть обратно? А что значит разумное? Пусть бы кто-нибудь объяснил мне, что разумно в этой ситуа­ции, сказал бы, как поступить, куда идти, в какую
    сторону? Задний ум крепок, когда арба перевернется, легко рассуждать».
    Есть такая притча или сказка: некто ехал верхом по горной тропинке. Вдруг конь под ним оступился и, свалившись в обрыв, убился насмерть. Всадник уцелел. Он отсек ногу у своего павшего  коня,  поднялся  на ту тропинку, приложил к ней копыто и говорит: «Эх, бедный  мой  скакун,  ведь  если  бы  ты  поставил  эту свою проклятую ногу поглубже на тропинку, не скатился бы с этой кручи и не отдал богу душу...» Но почему чутье не подсказало ему вовремя, куда и как направить коня? Почему сам он не натянул вовремя поводья?..
    Пусть же скажет мне кто-нибудь, как поступить, пусть убедит в своей правоте, и я звука не издам против. Но кто придет сюда, чей голос достигнет этих диких круч! Пусть скажут товарищи. Я поверю им. Говорят, один ум хорошо, а два — лучше, а нас шестеро... Только бы не говорили об отступлении!..»
    — Сперва попробуем шлямбурные крючья,— пред­лагает   Гиви.— Будем   идти   по-прежнему   связками, часто сменяя друг друга. Десяток крючьев вобью я...
    — И я десять,— поддерживает его Шалва.
    — Я   тоже   вобью   десять,— вступает   и   Джокиа.
    — Попробуем на шлямбурных крючьях? — Михаил оглядел хмурые лица.— Поддастся этот чертов гранит?
    «Видишь, как она сверкает? Будто затаила что-то недоброе...»— вспомнились Михаилу слова погибшего Мышляева. Они всплыли в памяти, как пузырьки всплы­вают на поверхность минерального источника.
    — Поддастся! Конечно, поддастся! — в один голос отозвались все.
    — Ну ладно, пусть так. Может, доберемся до края карниза, и то дело. А потом попытаемся ползком забраться на карниз...
    Снова наступило молчание. С помощью шлямбуров они действительно как-нибудь доберутся до карниза, но дальше? Что дальше? Как вбивать крючья снизу вверх? Никто не сможет это сделать, никто на свете. А как они смогут переползти? Если невозможно вби­вать крючья, как же можно переползти? По лицу Ми­хаила нельзя определить, что он собирается делать, на что надеется, но если наши догадки верны, ведь это самоубийство! Он идет на самоубийство, думали то­варищи.
    — Значит, так...— Михаил потер руки.— Наблю­дает за страховкой Джокиа. Остальные будут действо­вать сообразно с обстоятельствами. Сегодня наша штурмовая тактика несколько изменится...

ОТ ПЯТИ ОТНЯТЬ ДВА...

    Рассвело утро — утро стонов и плача. Каждого снедала своя боль. И к этой боли добавлялась об­щая — гибель товарища. Я даже не могу сказать, сколько времени ушло на сборы в дорогу,— обесси­ленные вконец, мы еле двигались, медленно одева­лись, сделали массаж, сделали перевязки... Наконец сели «закусить».
    — Мне сегодня приснился странный сон, идейный,— пытается шутить Тэймураз.— Кирилл, а тебе снился когда-нибудь неидейный сон?
    Кирилл педантичен в вопросах питания, его прин­цип — во время еды не думать ни о чем другом, кроме как о еде, и не разговаривать. На этот раз он нехотя, но все же отвечает:
    —— Что же тебе снилось, может, скажешь?
    — Будто наши запустили спутник и он сбросил какие-то бумажки над пиком Победы, и на одной из них красными буквами было выведено: «Все за одного, один за всех». Не понимаю, с чего это!..
    — Обыкновенный сон,— пожал плечами Кирилл,— мы живем в эпоху спутников...
    — Это же наш альпинистский принцип: все за одно­го, один за всех,— заметил Джумбер.
    — Который мы нарушили, да? — возразил вдруг Тэймураз уже иным тоном.
    Шутки что-то не получались. И все наши разговоры были вымученные — никому не хотелось говорить.
    — Знаете что, давайте-ка отложим на завтра тол­кование снов и тому подобное. Сейчас бессмысленно и глупо все, кроме одного — спуска,— вставая, реши­тельно проговорил Кузьмин,
    — Пусть Тэймураз пойдет с нами,— предложил я Джумберу и Кириллу.— Вам будет легче идти.
    — Нет, Минаан, достаточно и того, что мы взвалили на тебя Михо...— возразил Джумбер.— Более чем до­статочно. Правду я говорю, Кирилл?
    Кирилл ушел вперед и не слышал его слов. Тэмо же сказал мне:
    — Ты позаботься о брате. Мы как-нибудь спустим­ся. Постарайся спустить Михо.
    На глаза у меня невольно навернулись слезы. Я и по сей день не знаю, отчего они были, эти слезы. Может, от сострадания к моему товарищу с отморо­женным лицом и ногами, такому гордому, такому му­жественному, который в самые тяжелые минуты не те­рял присутствия духа и самообладания... Ведь он провел с Илико целую ночь на кручах пика Победы без палатки и без спального мешка! Его товарищ по связке остался там, ближе к солнцу и небу, а он добрался до нас, выспавшихся в тепле, и не уступал нам ни в чем, даже старался ободрить нас. Мне захотелось неж­но обнять его, но не время было давать волю чувст­вам — нас ждал путь, полный опасностей. Я отвернулся, чтобы он не заметил слез в моих глазах, и, связав­шись веревкой с Михо, стал быстро спускаться по склону.
    «Один за всех, все за одного» — этот завет мы действительно нарушали. Я не знаю, кто был в том повинен, но, обернувшись назад, я увидел нечто, больно кольнувшее меня: Кузьмин, Джумбер и Тэймураз спускались другой дорогой... Очевидно, тот склон им показался более спокойным. А ведь вместе мы бы шли лучше — сознание близости друг друга каждому придавало бодрости и удваивало силы.
    «Я должен спросить Кирилла... Обязательно спрошу, когда спустимся. Почему он не пошел нашим путем? Из каких соображений?..» — думал я. Но ведь я напе­ред знал его ответ, знал, что он скажет: «Я предпочел ту дорогу, потому что она, по-моему, была более легкой».
    «А ты сам? Почему ты не сказал им, чтобы они шли за вами? Почему ты допустил, чтобы они шли дру­гой дорогой? Почему разрешил?» — корил я себя. Что я мог сказать в свое оправдание? Но разве мне было в чем оправдываться? Я вел Михо, тяжело­больного Михо, который почти полностью висел на мне, как тяжелейший груз. И если бы я настаивал, чтобы они пошли той же дорогой, что и мы, я невольно впряг бы их в свое ярмо. А этого я всячески избегал: ведь именно я взялся спустить Михо, и я должен был завершить начатое, потому слово было за ними, а не за мной. Слово было за Кузьминым, и он избрал другую дорогу. Все это я осознал мгновенно и, удрученный, продолжал спускаться — к палатке, к пылающему кост­ру, к фляжкам, полным воды, к человеку, который беспокойно ходил взад-вперед перед палатками и из­дали воодушевлял и поддерживал меня своим бес­покойным хождением, своим нетерпеливым ожида­нием...
    Вскоре мы спустились на 6000. Я опустил руку, которой держал Михо, и оглянулся назад, надеясь увидеть товарищей. Нигде ни единой точки! Ничего и никого. А внизу, на 5300 метрах,— вспомогательная группа. Я затянул потуже веревку и дернул ее изо всех сил. Я спешил вниз, чтобы узнать там, что слу­чилось.
    Склон замечательный, мы мчимся, как на лыжах.
    И вот мы внизу!
    Ребята из вспомогательной говорят, что они поднимались нам навстречу.
    — Дело неважное,— сказал я.— Группа Кузь­мина почему-то опаздывает. Надо идти на помощь. Дайте что-нибудь пожевать, и я тоже пойду с вами наверх.
    Только-только мы сели, чтобы наспех проглотить кусок-другой, как на восточном гребне появилась фигура. «Либо Кирилл, либо Джумбер... наверное, за помощью. Конечно, Тэмо не может идти»,— подумал я.
    Да, это оказался Кирилл.
    Он остановился неподалеку, подозвал меня.
    — Ребята сорвались в пропасть...— тихо выговорил он.


    За целый день мы ни разу не видели солнца, но мчащийся к востоку ветер на миг приоткрыл кусок столь желанного неба, и мы поняли, что это вечернее небо.
    «Скорее!.. Что же теперь делать?!» Мы в расте­рянности посмотрели на Михаила, который продолжал работать у края карниза.
    «Может, он и не подозревает, что вечереет?» — думали мы.
    — Эге-ге-гей, вечереет уже, смеркается! — крик­нули ему хором я и Гиви.
    — Повернуть назад? — вопросом ответил он.
    — Назад? — Мы опешили. Как можно было возвра­щаться назад! Мы все равно не успели бы спуститься на ту полку и натянуть гамаки, застряли бы на пол­дороге.
    — А если здесь где-нибудь устроиться? — продол­жал Михаил, не отрываясь от работы.
    — Здесь?..— Мы огляделись вокруг, но ничего похожего на подходящее для ночлега места здесь не было.
    — Тут и вправду можно удобно расположиться, только сперва надо как-нибудь своротить Ушбу...— пошутил Михо.
    Старший тем временем разулся, спустил веревку и крикнул нам: — Пришлите английские кеды.
    — Кеды? — переспросил Джокиа в нерешитель­ности и посмотрел на нас.
    — Да, кеды, английские кеды.
    — Послать? А вдруг...— обратился к нам Джокиа.
    — Кеды?..— призадумались мы.
    Охота шутить пропала. Мы поняли, зачем ему кеды.
    — Ну, чего вы там, живее, у меня уж ноги застыли!
    — Послать? — снова обернулся к нам Джокиа, потом посмотрел вверх, на Михаила.
    Нам видны были только его ноги в серых шерстя­ных носках.

МИХАИЛ-СТАРШИЙ:

    Другого выхода и вправду не было.
    Возвращение привело бы лишь к потере времени, потере освоенной высоты, да и настроение бы упало. Отступление сейчас, хотя бы с тем непременным усло­вием, что назавтра мы снова продолжим штурм, было бы почти поражением.
    «Нет! Нет! Нет!» — слышалось мне в стуке молотка. И это «нет» означало, что отступления не будет, что мы продолжим штурм, продолжим и победим. Если нет, то что ж... Но назад не повернем, не повернем ни за что! В этих размышлениях я зашнуровал кеды. Они придали ощущение некоей легкости и силы. Сперва продвигался вперед по веревочным лестницам, которые мы с Джумбером успели закрепить до непосредственных подступов к карнизу. Потом начинался самый трудный отрезок этого участка. Так как на отрицательной стене нам пришлось очень тяжко со шлямбура­ми, подъем надо одолеть ползком. Чтобы продвигаться вперед с помощью крючьев, необходимо перенести лестницу с предыдущего крюка на следующий, но сперва его надо вбить, этот следующий крюк, потом закрепить лестницу и подняться на две-три ступеньки выше, потом снова пробурить отверстие, укрепить сле­дующий крюк и снова перенести лестницу... На кар­низе, потолок которого образует прямой угол с верти­калью нашего отрезка, переносить лестницу, вбивать крюк и продвигаться вперед можно было лишь в гори­зонтальном направлении, что требовало особого напря­жения, особой осторожности. Потому мы и выделили человека, который должен был наблюдать за нашими действиями, контролировать вспомогательные веревки и крючья. Это был Джокиа Гугава, самый старший в нашей группе, самый основательный и степенный.
    Беспощадная борьба за покорение потолка карни­за завершилась. С максимальной осторожностью мы прошли его. С огромнейшим трудом я пробурил сква­жину и подвесил лестницу. Теперь предстояло пере­лезть с потолка на крышу. Именно она нагнала на всех нас страху. Но и выполнение этой сложней­шей задачи еще не означало победы, потому что никто не знал, что таится за карнизом — подобные же карнизы или легко преодолимый скальный участок. Кто мог угадать, какие сюрпризы готовит нам Ушба?
    Пока я возился с лестницами, ребята вбили еще по одному добавочному крюку и приблизились ко мне на несколько метров, чтобы в случае, если я сорвусь, страховка была более эффективной. Четыре человека стояли на страховке.
    И вот он наконец, край карниза! А что за ним? Я встал на лестницу, выпрямился и провел рукой по поверхности. Она была мокрая, и я почувствовал, как влага затекла мне в рукав. Холод пробрал до пят.
    Я снова пошарил рукой — поверхность была гладкая, без малейшей неровности. Какое-то время я в оцепенении стоял и раздумывал, как быть. Найти подступ с другой стороны невозможно, а возвращаться назад немыслимо. Нет, тут не о чем думать. Выход один: каким-либо образом забраться на крышу.
    Я висел над бездной. Товарищи? Они ждали меня внизу, с замирающим сердцем ждали, чем же кончится этот необычайный цирковой аттракцион.
    Я еще больше согнулся, поднялся ступенькой выше. Тщательно, бережно, словно гончар, ощупывал невиди­мую мне поверхность. Отчаявшись, я уже решил было прекратить поиски, и вдруг пальцы задели за граненый выступ! Он был словно маленькая ступенечка, которую кто-то вырубил там. Эта неожиданная чудесная на­ходка лишила меня возможности рассуждать. Некото­рое время я от радости только хлопал глазами. Кажет­ся, даже смеялся как сумасшедший. Наконец я пришел в себя. Быстро проверил надежность выступа и, вце­пившись в него обеими руками, втащил свое тело наверх.
    Это были, вероятно, самые драматические минуты в моей жизни. Я оттолкнул от себя лестницу и веревки, я отверг страховку, как Геракл отверг бессмертие. Отныне я сам был хозяином своей судьбы. Единствен­ной нитью жизни, которая соединяла мое повисшее над бездной тело с товарищами внизу, была основная веревка.
    Отныне руки мои, глаза, моя ловкость, сила и разум были моей опорой, лишь от них зависела моя жизнь. Надо было срочно искать новые захваты для рук, чтобы продвинуться вперед, найти опору висевшим в воздухе ногам и хоть немного уменьшить тяжесть тела, которая теперь     целиком     и     полностью    легла     на     руки. Руки постепенно слабели, утрачивали силу.
    А глаза не видели ничего утешительного.
    По крыше, во всю ее ширину, струилась талая вода.
    Ничего   утешительного   не   подсказывало   сердце.
    Ничего утешительного не говорили снежинки... Они падали на мокрую крышу и умирали на ней...
    Ничего утешительного — о горы высокие!..
    — Хеэ-хеэ-эй!..— непроизвольно вырвалось у меня.— Хе-эй!..
    Ужасающим эхом повторили вершины мой крик. Воплем отчаяния прозвучал он в пространстве, звуки заметались в теснинах и вернулись почти погасшими. На минуту сомнение охватило меня: из моих уст выр­вался этот крик, или кто-то другой, неизвестный и не­видимый, испустил его?..
    — Чхвимлиан, хоэ-э, Чхвимлиан, где ты, где?! — услышал я в это время голоса товарищей.
    Они отрезвили меня. В тот же миг я почувствовал, как напряглась, натянулась веревка, обвивающая грудь. Кровь побежала быстрее по жилам, тепло разлилось по телу, оно устремилось ко мне по верев­ке — это было тепло сердец товарищей.
    — Веревку!.. Перережьте веревку! — не знаю, на­сколько громко крикнул я.
    Но хорошо помню, отчетливо помню, как, подобно грому, снизу раздались дружные голоса:
    — Имваи си, наэ эче! Имваи си!..[24]Я не знаю, что  произошло в ту минуту,  но  внезапно мне послышался далекий знакомый клич...

ОТАР ГИГИНЕЙШВИЛИ, РУКОВОДИТЕЛЬ ЭКСПЕДИЦИИ: КАК КРЕСТЬЯНИН,   МОЛЯЩИЙ НЕБЕСА...

    Тянь-Шань — не Кавказ, и не Альпы, и не Кар­паты...
    И пик Победы — не Джимарай и не какая-нибудь другая малая вершина Кавказа или Европы.
    Все это прекрасно знали.
    И экспедиция наша не похожа была на какую-ни­будь студенческую экскурсию в древнюю крепость.
    Вся группа, включая и вспомогателей, была тща­тельно укомплектована. Это были ведущие силы грузинского альпинизма.
    О ком из участников можно было сказать, что он-де не подходит, не годится для Тянь-Шаня? Кого, которого из них можно было заменить другим — более сильным, более опытным?
    Пусть выйдет любой и скажет: чем плохи Михо и Чхвимлиан Хергиани, Джумбер Медзмариашвили, Тэймураз Кухианидзе, Илико Габлиани? Я уже не говорю о Кирилле Кузьмине, который присоединился к нашей группе в базовом лагере на Чан-Торене и у которого был богатый опыт высотных восхождений. Правда, минувший год оказался для него несчаст­ливым: на гребнях пика Победы Кузьмин потерял одиннадцать альпинистов. Но он не потерял страстного стремления к покорению вершин, стремления к победе.
    Нет, не потерял, не утратил — он спешил к нам, охваченный жаждой мщения.
    Все шло своим чередом. Большая экспедиция расправляла крылья, расправляла плечи, прокладывала путь через барханы и пески, через реки и горы. Разбивала лагеря. Набиралась сил и вновь продолжала путь: продвигалась, продвигалась к желанной цели — к подступам пика Победы.
    Большая экспедиция жила своей жизнью. Она оставалась большой экспедицией, пока...
    Большая    экспедиция    состояла    из    прекрасных мужей.  Надежные,  стойкие,  сильные  и  настойчивые, выносливые и мужественные, самоотверженные и отважные...
    Пусть скажет кто-нибудь: вот этот или тот не годился для Большой экспедиции — был другой, лучше него, и должен был пойти тот, другой. Никто не сможет этого сказать — сказать, положа руку на сердце.
    А если кто и подумает, и скажет,— да боже мой! Легко говорить, когда арба уже перевернулась... Вы­двигать различные соображения, предложения и го­товые решения, когда все уже — post factum. Сказать заранее, предугадать, предположить — хорошо было бы! Если б знать, где споткнешься, и подушку можно бы подложить...
    Да, может, и найдется кто-то, кто разложит все по полочкам и увидит ясно, четко, и укажет точно: где, что, как, когда и кто недодумал, промахнулся, спотк­нулся, какое колесо подвело. Потому что наша арба, к горю и несчастью, уже перевернулась, и большая дорога закрылась за ней. Перевернулась она на спу­ске, как и случается обычно. На пятый день восхож­дения, когда с помощью простейшего арифметического действия мы выяснили, что не хватает одного члена штурмующей группы... Одного-единственного человека не хватало, черт побери!..
    Кто  был  он,   тот  один-единственный?   На   гребне Западной вершины вместо шести точек в бинокль видны были, двигались пять. Пять черных точек!  Вы пони­маете, что это значило? Не хватало одного человека! Куда девался он, один из штурмующей группы? Может, он очутился по ту сторону гребня, в другой стране?..  Который   же   из   шести   рожден   под   несчастливой звездой?
    Очень далеко от нас передвигались черные точки. Далеко и высоко.
    А может быть, она не умещалась в обзор бинокля, та, шестая, черная точка?
    Может, шесть точек одновременно не умещались в бинокле?
    Неужели нет другого бинокля, такого, в который можно увидеть одновременно, сразу десять точек? Да ладно, пускай не десять, не надо десять — шесть, шесть точек вместе! Дайте сюда другой, большой бинокль,— пусть он покажет мне шесть движущихся точек, больше ничего!
    — Вот, пожалуйста, другой бинокль!
    — Но он тоже не годится! Только пять точек... больше ничего не видно! Неужели не существует человеческого бинокля, нормального?! Ни один из этих трех биноклей не годится, уберите их и швырните в пропасть, черт побери!
    — Но ведь уже стемнело! Потому ничего и не видно, сумерки окутали склоны. Потому и не видать. Вот рассветет, тогда посмотрим...
    — Как стемнело? Правда стемнело? Каким обра­зом?
    — Да так пот и  стемнело.  Подождем рассвета...
    «Большой бинокль... Надо раздобыть большой бинокль... Но где? Да у охотника, у пастуха, у первого встречного, надо пойти искать...» Эти мысли были подобны бреду, они и были бредом. И не только мыс­ли — кто-то говорил, произносил вслух эти слова, то ли я, то ли кто другой, или все мы вместе. Мы ждали рассвета и бредили. Смежив веки, с закрытыми глазами мысленно искали и высматривали мы того, шестого, и мучительно думали: «Куда же он делся? Куда он исчез? Что с ним стряслось?»
    Может, мы ошиблись? Неправильно считали?.. Когда же рассветет, когда рассветет, чтобы пересчи­тать их снова, эти черные движущиеся точки!
    Вот, кажется, и рассветает... темнота стала светлее. Давай выйдем из палатки и посмотрим, что там, на склоне...
    — Выйдем, конечно же выйдем, сейчас же!
    — Будто рассвело?.. Нет, мрак, глубокий мрак вокруг. И тишина... какаятревожная, недобрая ти­шина!
    — И  все-таки  лучше   встать  и   выйти...   Давайте выйдем   и   будем   ходить   взад-вперед.   Лучше   всего ходить — и незаметно рассветет...
    — Да чего легче! Давайте ходить!
    И вот мы ходим возле палаток, ходим, топчемся — коротаем предрассветные часы. От шести отнять пять — сколько это, один? Где он, этот один? Может, все же виноват бинокль? Или наше зрение?..
    Но теперь не нужен и бинокль — в свете утра не­вооруженным глазом отчетливо видны пять движу­щихся точек — пять! Арифметика беспристрастна и без­жалостна. От шести отнять пять будет один. И не просто один — теперь мы уже знаем, что этот один — Илико Габлиани. Отсутствующая шестая точка извест­на: Илико Габлиани. Но как, когда, почему? Эти вопросы остаются в силе.
    Они идут по отдельности. Двое впереди. Трое позади — и другой дорогой! Почему пошли двое впере­ди и трое — позади, другой дорогой? Почему они идут врозь?!
    Пусть же придет кто-нибудь и скажет: они не разбирались в элементарных правилах альпинизма, их надо было посадить и заново обучать азбуке горовосхождения, повторить ее. Пусть придет кто-нибудь и скажет,— я взялся бы и обучил их. Эх!..
    Ужасно было то, что спускались пятеро: двое впереди и трое — позади. Другой дорогой! Трое спускались с другой стороны.
    Спускались... Но спустились ли? Нет! Из этих троих лишь один добрался до лагеря. А те двое, что шли первыми? Да, они спустились, они пришли в лагерь. И тогда получалось так: от шести отнять три будет три. Теперь уже не хватало троих. Один остался навер­ху. Двое — в виду лагеря, но где они, куда они де­лись?
    Пусть скажет кто-нибудь: я знал, что так случится, если бы там был я, я бы предвидел, что, если они пойдут разными дорогами, добром это не кончится. Что путь тех двоих, которые шли первыми, верный, что надо всем идти этим путем.
    Пусть скажет, если есть такой прозорливый.
    Но главным было то, что из шести осталость только трое.
...Случается порой осенней,
Перед самым ртвели,
На виноградник
налетает
град…
И погибают
Напоенные солнцем гроздья,
Взлелеянные грубыми,
но нежными
руками.
О, вы лицо того крестьянина
видали?!

    С самой ранней весны без устали, неутомимо ухаживает он за дивным цветком родной земли — благодатной, щедрой, капризной, отзывчивой на ласку лозой, во время засухи потом своим увлажняет землю, во время дождей, проливных ливней со всей страстью сердце взывает к небесам, моля пощадить трепетные зеленые листья и налитые соком тяжелые гроздья... Он готов совершить невозможное, лишь бы спасти свой виноградник, сохранить его, не дать ему погибнуть. Но ничего, ничего не в силах он сделать, он — человек, ачеловек бессилен против стихий.
    И он плачет. Загрубелыми, почти коричневыми от солнца руками трет глаза — о, не смотреть бы им на эту беду! — и горько, беззвучно рыдает!
    Еще более беспомощные и бессильные, чем тот кахетинский крестьянин, топтались мы у подступов, еще более несчастные — ибо речь шла не о виноград­нике, а о создателях его — людях. Словно чьей-то могучей рукой смело их в бездну с гребня Западной вершины!..

УШБА

    ...Я услышал далекий клич...
    Перед глазами моими завертелся церковный двор, полный народа. Посредине лежит камень саджилдао. Поочередно подходят к нему юноши, вцепившись пальцами в узкую горловину, пытаются поднять...
    В сторонке, чуть поодаль, стоят старейшины села. Наблюдают за единоборством молодых, оценивают их силу, умение, громко выражают недовольство, поощря­ют, подзадоривают. «Еще немного — и победа за то­бой!..» — слышится Михаилу голос отца.
    — Ну-ка не подсказывайте! — шикают на Бесариона.
    — Еще немного, Минаан... Да ну, поднатужься, чего ты, ей-богу!..— не выдерживает Бесарион, не­смотря на замечание.
    Да и остальные подбадривают своих, ахают, охают, покрикивают. И оправдываются при этом — вот ведь и Минаана поддерживает отец, советы ему дает, а мы что, дураки, мы тоже за своих болеем. Ага, болеют, да с таким жаром, что ой-ой-ой! Жилы набухают, глаза чуть не лезут из орбит, можно подумать, они сами пытаются поднять саджилдао.
    — Подбадривайте сколько угодно! Ежели сам не годится, ваши указки ему не помогут,— посмеивается Бесарион.— Эй, Минаан, соберись с силами, гово­рю, ну-ка! — обращается он к сыну уже другим то­ном.— Поднимешь — на обед будет тебе добрый ку­сок поросятины, а нет — пустым чаем поить тебя буду!
    — Покрепче пальцами цепляйся, покрепче!
    — Дуй, брат, не робей!
    — Ха-ха, саджилдао-то не уголья, чтобы раз­дувать!
    — Поднимешь — уж я знаю, как тебя уважу, а не поднимешь — кроме чая, ничего не увидишь! Всю неделю — чай!
    ...Потом еще видение — праздник Джгвиби.
    Он взбирается на столп-натлисвети. Со свистом разрезая воздух, пролетают мимо, едва не задевая его, ледяные ядра. Слух воспринимает их свист как гул самолетов. Но он бесстрашно продвигается вверх. Руки, ноги, все тело, словно вьюнок, обвивают столп. Гиб­кие, точные, четкие движения... Бросок вверх — и замирает, приникнув всеми мышцами к столпу. Зами­рает и сжимается, готовясь к новому броску. А крест маячит вверху — совсем близко...
    — Хэ-эй-, Минаан...— доносится снизу подбадри­вающий возглас лагамцев.
    ...И старец Антон, Тэтнэ Антол, на смертном одре... Слабеющим голосом произносит он последние наставления внуку: не забывать заветов предков, быть верным законам мужества, чести, спасти дали от ги­бели...
    Древние сказания вспомнились ему...
    Вот Беткил, отважный и неустрашимый Беткил, прикованный к скале, кричит односельчанам:
    — Пусть спляшет моя невеста, посмотрю в послед­ний раз, как она пляшет!..
    ...Пляшет девушка в лечаки. Развевает ветер воз­душную белую ткань. Изгибаются плавно нежные руки...
    — Пусть все ущелье пляшет, пусть все ущелье поет про мужество и отвагу!..
    Пляшет и поет весь народ, поет о мужестве и бесстрашии, о гордости и непоколебимости, о силе духе и выдержке, о дружбе и товариществе...
    — Ну же, поднимай кверху, повыше поднимай! Ты будто ничего не ел, кроме гоми... Давай тащи кверху! Так и знай: поднимешь — будет тебе на обед отменная поросятина, а нет — хлебать тебе голый чай!..


    ...— Мы с тобой, Минаан, где ты — там и мы! Эге-эй! — Это уже не видения, не воспоминания — это снизу кричат товарищи.
    Он очнулся. Мгновения забытья промчались. Надо действовать, надо решать незамедлительно, сию же минуту. Не время предаваться воспоминаниям, хотя все они промелькнули, прокрутились в голове за ка­кие-нибудь секунды,— мысль стремительна и молние­носна.
    Товарищи не перерезали веревку. Товарищи разде­ляют его участь. Это было наивысшим проявлением верности законам альпинизма. Они ничем не могут ему помочь — они просто разделяют его участь и этим невольно дают ему возможность увидеть их сердца, измерить всю силу их любви к нему и друг к другу. Все они пойдут одной дорогой. Пойдут вместе, как и поднялись сюда, плечом к плечу, один за другим отправятся в последний путь, в страну, из которой не возвращаются. Ни один из них не спасется, чтобы хоть он, спасшийся, спустился на землю, к людям, и рассказал о том, как это было...
    Внезапно устремленные вперед, налитые кровью от страшнейшего напряжения глаза увидели, как упала на гранитную поверхность малая капелька влаги, упала и, словно от щелчка, подскочила...
    «Быстрее!.. Быстрее!.. Быстрее!..» — зазвонили невидимые колокола.

«ЗЕМЛЯ ТЫ ЕСТЬ И В ЗЕМЛЮ ОБРАТИШЬСЯ...»

    — Понимаешь... они... они сорвались в пропасть...
    Перед глазами у меня вдруг все пошло кругом. Горы, облака, люди — все кружилось. На миг я потерял сознание. Но — лишь на миг! Первая мысль после того была: «Нет, это невозможно, как могли погибнуть ребята?!» Спустился больной, а те были здоровы и сильны. Правда, Тэмо пришлось туго, холодная ночевка на пике Победы, конечно, дала о себе знать, но ведь он держался бодро... И Кузьмин находился с ними. Так как же произошло, как случилось это?.. Нет, слова Кузьмина прозвучали для меня неправдоподобно.
    — Но   как,   Кирилл,   как   это   могло   произойти?!
    — Не знаю... не знаю...
    — Вас было трое. Как же погибли двое?
    — Та дорога показалась нам более легкой. Мы ошиблись. Встретился скальный участок. Спустили веревку. Первым пошел Джумбер. Потом я, потом — Тэймураз.
    — Тэймураз? Но почему Тэймураз? Ведь он был самый слабый из вас троих?
    — Скала, в которую был вбит крюк, обломилась, увлекла за собой и веревку, и Тэймураза...
    — Но он должен был спускаться вторым... во всяком случае, не последним! Почему вы оставили его последним?
    Кузьмин молчит, совершенно раздавленный, уби­тый.
    — А потом что?
    — Мы спустились к кулуару. Джумбер решил глянуть вниз — может, Тэмо застрял где-нибудь на выступах... Но ты понимаешь, в каком состоянии мы были... Кто думал о страховке! Кто мог думать в те минуты о страховке... Он оступился... и последовал за Тэмо...
    «Последовал за Тэмо...» Как обыденно звучат эти слова! Можно последовать куда угодно, но в безд­ну?! И тем не менее это так. Как это происходит? Последовать...»
    — Да, но...— тысяча вопросов вертелась у меня на языке, в голове, но я почувствовал, что сейчас не время вопросов.
    Да   и   не  было  смысла   выяснять   подробности — теперь! На леднике Звездочка товарищей погребла лавина, и все кончилось. Спрашивай, расспрашивай, выясняй!.. Они не встанут. Не присоединятся ни к одному лагерю. Ни к одной группе восходителей. Не подбодрят никого из нас словом или взглядом, окриком или улыбкой... He пройдут по проспекту Руставели... Не придут в альпклуб... Звуки их осторож­ных цепких шагов, альпинистских шагов, не вольются в многоголосый шум тбилисских улиц, не отдадутся тихим эхом в гулкой тишине ночного города... Их шаги не отпечатаются на асфальте Тбилиси... на земле родной Грузии...
    — Давай спускаться в лагерь. Нам уже некого ждать, пошли! — крикнул я Кузьмину и бегом устре­мился по склону гребня. Не знаю, куда я так спешил, чего я бежал. Если бы я не бежал, я, наверное, сошел бы с ума...
    На другой день мы начали поиски. Джокиа Гугава встал со мной рядом.
    — Я с тобой,— тихо сказал он.
    Но попасть на то место, где, как мы предполагали, они должны находиться, было трудно. Сверху то и дело шли камнепады, проносились лавины.
    Сперва мы продвигались по леднику. Идти стано­вилось все труднее и опасней. Потом поднялись по склону, который находился под тем роковым кулуаром. Здесь мы должны их найти. Природа сжалилась над нами — на какое-то время воцарилась такая тишина, что, казалось, муха пролетит — услышишь. Ни лавина, ни камнепад — ничто не мешало искать. Вскоре мы набрели на шеклтон, затем увидели рюкзак и наконец — их владельцев. Распознать, отличить их друг от друга было невозможно. Нам двоим не под силу было дота­щить их до лагеря. Мы подняли их на плато и похо­ронили там в снегу. Уже потом показался Отар Хазарадзе, он шел нам на подмогу. Мы были уже при послед­нем издыхании.
    ...В базовом лагере, который находился на 4200 мет­рах, мы собрали всех и объяснили положение. Было решено спустить погибших на землю. У меня уже горели глаза, я очень плохо видел, но все равно я не мог не подняться за ребятами. Джокиа воспроти­вился — хватит с тебя, сказал он, хватит. Но я не стал егo слушать. Решено было в течение пяти дней спустить погибших. Мы управились с этим нелегким делом в один день. Мы перенесли их по ледопаду, потом пере­шли гребень, где пришлось преодолеть крутой, почти отвесный подъем. Но зато это был наикратчайший путь... Наикратчайший путь к месту вечного упокое­ния.
    Да, с богатыми дарами выпроводил нас коварный Тянь-Шань! Коварный и жестокий, как Шах-Аббас,— еще и заложника оставил — Илико Габлиани... Илико Габлиани — самого высокого человека на земле.
***
    — Жахбуган наго, жахбуган...[25] — кричали мне товарищи.
    В эти минуты я был от них шагах в двадцати—трид­цати самое меньшее. А это означало, что, сорвавшись, не дай бог, я буду лететь как минимум сорок метров в воздухе. Могли ли пять человек, которые сами еле держались на веревке, закрепленной трехсантиметровы­ми крючьями, вбитыми в отвесную каменную стену, удержать еще одного, шестого, летящего с высоты! Жизнь этих пяти и без того висела на волоске. «Ни один из нас не спасется, чтоб хотя бы весть принести людям»,— в который уже раз пронеслось в голове. Я сделал еще одно усилие и подтянулся. Повис на одной руке, другую протянул кверху, ощупал, и вдруг средний палец попал в невидимую мне щель и заце­пился, точно крючок. Палец сперва окостенел, потом согнулся, напрягся и намертво впился в камень. Я сразу почувствовал облегчение в правой руке. И тело словно бы стало легче, оно не так тянуло ме­ня вниз; кровь, застилавшая глаза, отхлынула.
    Теперь должна была действовать левая рука. Надо снова искать «фонтанчики». Есть! Еще один. Пальцы тотчас вцепились в край щели. Дальше дело пошло. Чем выше, тем больше неровностей. Вскоре я миновал опасное место. Безмолвное ликование захлестнуло меня. Из-за клочьев тумана временами проступали, контуры нашей вершины. Оставался самый безопас­ный и легкий участок пути. Тридцатиградусный уклон, который мы свободно пройдем в кошках. Во всяком случае, шлямбуры нам не понадобятся!..
    — Эге-э-эй! — закричал я во всю глотку. Это был клич победителя.
    — Эге-эй! — тотчас отозвались снизу.
    Но что это? Отчего так потемнел снег, словно его посыпали золой?..
    «В горах темнеет сразу. В горах бродит хале. Хале преследует детей...» Боже, как давно это было! До воспоминаний ли сейчас? Страха не было, а уж тем более страха перед хале и духами, но снег, отчего так потемнел снег?..
    Неужели вправду наступает ночь? Неужели они не успеют устроить ночевку?..
    Он поспешно вбил крюк. Пропустил веревку. Потом вбил еще запасной крюк, с трудом, и спустил веревку вниз. Сам, в ожидании товарищей, вцепившись в ве­ревку, оглядывался по сторонам, подыскивал площадку для палатки.
    Когда наконец все шестеро оказались вместе, Михаил сказал:
    — Ну вот, там и поставим палатку,— и указал рукой.— Поспим сегодня по-человечески, как подо­бает победителям, а?
    «Палатку?» — проследив за движением его руки, с удивлением подумали товарищи. Ничего похожего на площадку не было видно.
    — Где ты видишь место для палатки?
    — Да вон же! — снова указал он рукой.
    Это был крутой щебнистый склон...
    Старший говорил что-то не то. На этот раз Старший ошибался. Все молчали в недоуменном смущении и глядели на него.
    Михаил сощурился и качнул головой:
    — Черт, примерещилось!..
    «Примерещилось... Раз уж Михаилу примере­щилось...»
    — Тебе необходимо отдохнуть,— проговорил Михо.— Скорее поешь и — спать. Ты переутомился.
    В быстро сгущавшейся темноте разровняли пло­щадку. Вскоре палатка была готова. Все забрались в нее. Раскрыли спальные мешки. Проглотили по куску мяса с хлебом и улеглись. Чтобы готовить ужин, нужны были силы и время, а у них не было ни того, ни другого.
    Сейчас главное было — сон и отдых. Особенно нуждал­ся в этом Михаил.
    И вдруг, совершенно неожиданно для всех, в палатке зазвучало тихое пение:
О Лиле, о великое светило...

    Запел Михаил, но каждый из них с полным правом мог петь этот древний гимн солнцу, ведь все они нахо­дились в его владениях, куда не ступала нога человека. Быть может, именно здесь, в этих диких скалах, охот­ник Беткил оказал помощь роженице Дали, быть мо­жет, именно здесь, на этой скале, Дали творила суд и расправу над изменником? Может, здесь и Чорла был наказан?..
    Товарищи подхватили запев, стройное многоголосие зазвучало в ночи. Постепенно набирая силу, величест­венная мелодия поплыла над ледниками и фирновыми полями, над гордыми исполинами Кавкасиони.

ПОБЕДА

     Но   спускаемся   мы   с   покоренных   вершин,
    Что же делать, и боги спускались на землю.
    В. Высоцкий
    Восемь часов. По совету Бекну я направился на Гвалдири. Там я облюбовал раскидистый куст и удобно  устроился  под  ним,  чтобы  наблюдать  за  вершиной.
    До подачи сигнала времени немало, но я уже в нетерпении   и   глаз   не   спускаю   с   Ушбы.   На   Восточной стене  мне  мерещатся  люди.  Они  копошатся,  словно мурашки,  и  медленно продвигаются кверху.  Первым идет  Михаил.   Вбивает  крюк, пропускает  веревку  и спускает ее вниз, товарищам, которые попеременно — то Шалико, то Джокиа, то Михо, то Джумбер,  то Гиви — принимают ее. Они все время сменяют друг друга, то один идет первым, то другой, чтобы сберечь силы для решающего момента...
    Вдруг я заметил, что дорога к аэропорту заполнилась машинами.   Машины   въехали   и   на   покосы. Вот один грузовик прогрохотал совсем близко от моего куста.     Прогрохотал     и,    затормозив,    остановился. Вся Местиа узнала про то, что ребята будут сигналить в девять часов. Вскоре поднялся невообразимый шум, суета. Женщины, дети, старые, молодые — все собрались здесь, и взгляды всех устремлены на Ушбу. А вершина, все еще окутанная темно-лазурными покрывалами, смутно и холодно поблескивала серебром снегов.
    В какой-то момент все смолкло, и в полной тишине слышались лишь стрекот кузнечиков да журчание ручья. В воздухе стоял густой аромат скошенных трав. Звезды уже зажглись и, словно впервые созерцая мир, удивленно хлопали ресницами.
    До назначенного срока оставалось минут десять, когда над Чатини вспыхнула белаяракета. Ребята не должны были находиться там, но кто об этом думал,— раздались бурные аплодисменты. И снова ожидание. Люди тихо переговаривались, высказывали предполо­жения: на каком участке сейчас альпинисты, где заго­рится ракета — на середине стены, в нижней ее части или вон там вот, где она переходит в отвесный пред­вершинный гребень... Этот последний вариант пред­ставлялся маловероятным, потому что весь маршрут предполагалось пройти в десять дней и достигнуть за неделю предвершинного гребня казалось нереаль­ным.
    Но ровно в девять произошло невероятное: четыре белые ракеты, четыре вестницы победы, вспыхнули на самой вершине Ушбы! Не на середине стены и да­же не на предвершинном гребне — на самой вер­шине!
    Никогда не забыть мне рева восторженной толпы и грома аплодисментов. Иные из местийцев, более предусмотрительные, захватили с собой провизию и тут же на траве расстелили скатерти, разложили еду и подняли тост в честь героев-победителей, потом грянуло «Лилео»... Застолье было кратким — люди быстро поднялись, разошлись по машинам и двинулись в обратный путь — по домам. Перекидываясь привет­ствиями, шутками, с веселым смехом отъезжали, уезжали, исчезали в темноте...
    Я тоже покинул свой наблюдательный пост и направился домой — счастливый, чуточку оглушен­ный.

«КОГДА Я ВЕРНУСЬ ИЗ ИТАЛИИ...»

     ...Смерти   много   не   нужно — один лишь зевок...
    Сванская поговорка
    Вечерние сумерки опустились на проспект.
    Пока еще спят неоновые лампионы, фонари, лам­почки...
    Город не спит. Везде полно народу. Нарядно одетые девушки, щеголеватые молодые люди — кто на свидание, кто просто пройтись по проспекту, себя показать да на других посмотреть. Искрятся, играют глаза, звучит звонкий смех — молодежь не любит серьезности, и вечер — время веселья и развлечений.
    Мы с Михаилом тоже вышли на Руставели. Идем молча, не спеша, слившись с ритмом вечернего проспекта. Михаил, в чешских спортивных ботинках на рифленой подошве (тогда они имелись у очень немногих спортсменов), шагает легко, упруго, пружи­нисто. И одеждой, и походкой он выделяется среди всех.
    Мне радостно идти рядом с ним — я люблю моего брата и горжусь им. Иные встречные, поравнявшись с нами, смотрят на него, оборачиваются, может, узнают его. И я, молодой парнишка, при этом с гор­достью думаю: «Видите, это Тигр скал гуляет по Руставели!..»
    Он идет, как всегда, молча, кивком головы отвечая на приветствия знакомых. Второго такого молчаливого человека только поискать! Он целыми часами способен думать о чем-то своем. А заговорит — едва услышишь, и скажет лишь самое необходимое. Словно передалась ему молчаливость гор, вошла в его кровь и плоть.
    — Сколько народу сегодня, правда? — говорю я, вернее, думаю вслух.— Все молодежь... а где старики?..
    — Старики? — Михаил прищуривает глаза и за­думывается.— От молодости до старости долгий путь — как от подступов к вершине до самой вершины. А от подступов до вершины — утесы и пропасти, через которые надо перепрыгнуть. Все ли смогут перепрыг­нуть? К сожалению, не все...
    — Я  написал  одно стихотворение...  оно как paз об этом...
    — Сперва я тебе прочту несколько строк... Это сложили товарищи, а приписали их почему-то мне,— говорит Миша.— «И здесь утес, и там утес. Будем живы? — Ну и что ж! — Разобьемся? — Ну и что ж!» Как тебе нравится? Если бы правда так было, а? Жизнь ничего бы тогда не стоила!.. А ну прочти свои стихи.
    Я прочел. Это было довольно громоздкое стихотво­рение о том, как по проспекту Руставели гуляли юноши и девушки, которых потом, когда прошли годы, на проспекте никто уже не видел — они ушли и не вернулись назад.
    — Как я понимаю, это о войне,— глянув на меня искоса, сказал Миша.— Впрочем, я-то ничего не смыс­лю в стихах, может быть, я неправильно понял...
    — Ты именно так и понял, именно это я хотел сказать. Война, войны поглощают людей...
    — Знаешь,— заговорил он, помолчав,— после ги­бели Михо я постоянно думаю о жизни и смерти. И сон у меня стал неспокойный, тревожный, чего раньше никогда не было. И вообще я чувствую себя так, точно мне отсекли одно плечо, понимаешь... Чем больше я думаю, тем отчетливей сознаю, что все для меня утрачивает смысл... Я отгоняю от себя все эти мысли, на какое-то время мне удается забыться, жить, как прежде, с увлечением, чего-то ждать, чего-то доби­ваться... но это только на время, а потом снова... Потом я чувствую, что меня не увлекают, как прежде, горы, и ничего меня не радует... Может, это моя сла­бость. Да не может быть, а точно, моя слабость, но это так, и ничего с этим поделать я не могу. Белый старец был очень сильным и жизнелюбивым человеком. Ведь по времена его молодости в наших горах господствовал закон кровной мести. Сколько бессмысленных смертей он видел, сколько жестокости, но ведь не потерял он интереса к жизни, не постарел сердцем. Он по-молодому любил скалы, горные кручи с турьими тропами, зверье любил, любил людей, природу... Помню его улыбку — чуть печальную, порой лукавую, но всегда добрую... Я не перестаю удивляться, как удалось этому человеку, столько перевидевшему, пережившему на своем веку,— я ему ведь было под девяносто,— сохранить такое внутреннее спокойствие и доброжелательность ко всем, ко всему!..
    Наша беседа приняла совершенно неожиданную окраску. Слова Михаила озадачили меня. «Что ж это,— подумал я,— и Михаил, сильный, несокрушимый, как скала, думает о таких вещах? И его сердце терзают сомнения и страх?»
    В те минуты я вдруг увидел перед собой обыкновен­ного смертного, земного человека, который, как и тыся­чи других, вышел на прогулку по летнему проспекту Руставели. Сейчас это был простой парень с голубыми, как небеса Сванэти, глазами, затаившими глубокую печаль. Это был не Тигр скал, потому что его одолевали мысли о бренности и тщете человеческой жизни,— ведь тигры не думают о подобных вещах! Таким я увидел его тогда, в летний вечер на Руставели...
    Мы проходили мимо какого-то магазина, и Михаил остановился перед витриной. Холодный свет люминес­центных ламп лег на его лицо, и оно показалось мне вдруг побледневшим. Показалось или правда он побледнел — не знаю. Я перехватил его взгляд — он смотрел на турьи рога, выставленные в витрине. Исчёрна-серые, хорошо отполированные, в металличес­кой чеканной оправе. Перед ними — корявыми, неразборчивыми цифрами — цена на ярлыке.
    — Знаешь, вчера вечером я был в гостях,— заго­ворил он.— Когда тамаде подали рога, я встал и ушел. Меня удерживали, куда, мол, спешишь, и ни один че­ловек не догадался, почему я сбежал. Да и кто бы додумался, что виной тому были рога! Может быть, все это глупости, может, кому-то оно и покажется смешным, иной раз мне и самому не по себе от такой своей... мягкосердечности, что ли, не знаю, что это... но это так.
    Я глядел на него с некоторым замешательством, не вполне понимая, но уже догадываясь, к чему он клонит.
    — В прошлом году,— продолжал Михаил,— я поднялся на Легвмери. Белый старец все переживал — турьи стада так поредели, что, вероятно, скоро и вовсе не станет туров в Львином ущелье. Ну и вот я нашел местечко, откуда хорошо просматривались Соленые ска­лы, лег и навел бинокль. Лежу, смотрю, жду появления туров. Их не видать. Уже и солнце начало склоняться к западу, а туров нет и нет. Я, отчаявшись, решил было уходить, и тут появились двое. Один — тур-самец, с характерными для самцов рогами, а второй — турёнок, месяцев двух-трех от роду. Матери с ними не было — может, убил ее какой-нибудь горе-охотник. Как бы то ни было, ясно одно: турёнка растит вместо матери отец. Он шел впереди и на своем турьем языке звал малыша следовать за собой.
    Увы, чутье подвело его. Откуда-то грянул выстрел. Тур в мгновение ока упал на край утеса и оттуда полетел вниз, на белоснежный ледник. Но это не самое ужасное. Турёнок, перепуганный насмерть, заметался туда-сюда, в страхе угодил головой в расщелину, видно, хотел спрятаться, что ли, да и застрял. Ни туда, ни сюда, не­счастный. Как он мучился, стремясь высвободиться, дергался, но все было тщетно. В конце концов он выбился из сил и повис на собственной голове, как тряпка.
    Это было невыносимое зрелище. Я вскочил как ужаленный и помчался вниз. Я бежал, словно сама смерть гналась за мной,— бежал, чтобы успеть спасти несчастное животное. От склона Легвмери до Соленых скал по меньшей мере километров шесть. Я бежал, не разбирая дороги, стремясь выиграть каждый сантиметр, а перед моими глазами стоял беспомощный туренок, болтающий в воздухе ногами в отчаяннейшей схватке с каменной ловушкой.
    Я успел.
    Он был уже при последнем издыхании, жилы на шее набухли кровью, и он медленно умирал, зады­хался. Я приподнял его тело и сумел высвободить го­лову, потом начал массировать грудь. Погладил его, приласкал, побрызгал водой... Бедное животное посте­пенно пришло в себя. Может быть, мне надо было тотчас уйти, скрыться с его глаз, не знаю... Наконец он окончательно очнулся. Некоторое время смотрел на меня ничего не выражающим взглядом, потом в его глазах вспыхнул страх, он встрепенулся, вскочил с быстротой молнии, одним прыжком оказался у края утеса и, верно уже ничего не соображая от всего пережитого, прыгнул. Одним словом, последовал за родителем... «Последовал»... Мне вспомнился тогда Тянь-Шань... То, что случается среди людей, случается и среди животных... Там, в горах Тянь-Шаня, Джумбер последовал за Тэймуразом. Ты понимаешь, что это значит — последовать за кем-нибудь на тот свет?
    Ты думаешь, на этом все кончилось? Нет. За этим произошло то, что я и хотел сказать, с чего я и начал свой рассказ. Самое нелепое, бессмысленное и жестокое. Можешь себе представить, в каком я был состоянии. Но как бы то ни было, а надо было возвращаться домой. Я спустился на ледник. Тур лежал там, как раз на моем пути. Я удивился: почему же охотник бросил его? А что бросил, было очевидно: зверь лежал целёхонький, распростертый на льду в луже алой крови. И только рогов не было! Охотник убил такого замеча­тельного зверя лишь ради его рогов! На их месте зияли следы топора... А на снегу — следы человека, который совершил подряд два злодеяния — убил тура и убил туренка, убил не ради хлеба насущного, не ради того, чтобы прокормиться и прокормить свою семью, а чтобы срубить рога. Я еще раз присмотрелся к человеческим следам на снегу — человеческим!.. Они пересекали ледник и терялись среди цайдерских скал и камней:
    Это было самое возмутительное: ради рогов совер­шить столько зла! Да, в конце концов, что за необхо­димость такая — рога за столом? Неужели вино нельзя пить из других сосудов? Да, туров убивали и в старину, но не истребляли, и не ради такой забавы (правда, за рога неплохо платят, но не этим ведь живы люди!), убивали, чтобы прокормиться, причем соблюдали за­кон — не убивать больше одного. А ведь эти убьют всех, сколько бы ни попалось им на пути. Срубят рога, а мясо — воронью. Вот они, теперешние Чорла,— кровожадные, безудержные в своей жестокости и алчности. О том и говорил Белый старец: «Умножились, расплодились подобные Чорла, они попрали исконные законы гор, через них пустеют наши горы, не станет в них никакой живности, и несчастные дали, потеряв свои волосы, замерзнут и превратятся в ледяные сосульки».
    Получается, что подобные Чорла существовали прежде и существуют теперь, с той только разницей, что теперь их несравненно больше и вскоре они разорят и уничтожат всё...
    Может, в этой витрине выставлены именно те рога, которые неизвестный охотник срезал с того тура? Или, может, вчера к столу вынесли его рога? На свете бесчис­ленное множество рогов, поди узнай, которые чьи, но какое это имеет значение? Все они — добыча Чорла, им срублены с безответных и беззащитных животных и привезены в город на продажу, похищены со Сванэтского Кавкасиони, с Карачая, с гор Балкарии или Дагестана и бог весть еще откуда. Везде и всюду развелись эти Чорла. Когда мы были на Тянь-Шане, и там столкнулись с подобным. Из-за турьих рогов и рогов архара была целая драка. Это когда мы подня­лись, чтобы спустить тело Илико[26]. Да, и такое было... А теперь суди сам, могу ли я после всего спокойно смо­треть на отполированные, оправленные в серебро или какой другой металл турьи рога? Всем и каждому этого не объяснишь, иному мои переживания покажутся смешными, а я — сентиментальным, он только посме­ется в душе: «Э, Миша, ты, словно Миндиа[27], над такими вещами размышляешь, это тебе не подобает ведь ты — человек скал...» Может, и ты не разделяешь моих чувств? — Михаил устремил на меня испытующий взгляд.
    Мы отошли от витрины и тем же неспешным шагом молча продолжали наш путь. Я думал над Мишиными словами. Кто же он, в конце концов,— Тигр скал или Миндиа? Как уживались в нем душевная мягкость, чувствительность — и твердость характера, и все те черты, которые делали его Тигром скал?..
    — Знаешь, что я хочу сделать? — заговорил вдруг Михаил, прерывая мои размышления.— Вот когда я вернусь из Италии, отправлюсь в Сванэти и, как дела­лось в старину во время каких-либо несчастий, по звону колокола соберу Львиное ущелье, подыму, при­зову всех, у кого сердце болит за родной край. Соберу в Сэти, во дворе церкви Джураги, и напомню, как любили наши предки всех животных — домашних и диких, как бережно к ним относились. Пусть вспомнят древние охотничьи заветы, заветы гор: «Не убивай больше двух. Не убивай самку тура. Не подними ружья до месяца Гиоргоба...» Так исполнится завещание Бело­го старца... И еще скажу людям: отныне давайте винные сосуды выделывать из дерева, как когда-то, по дедовским обычаям, старинные кружки. Для этого нужно очень мало — ольховое дерево, топорик, дексель и немного старания... Когда я вернусь из Италии, я обязательно сделаю это... 

ИТАЛИЯ: ПОСЛЕДНИЙ ПРЫЖОК

    В Сванэти говорят о горовосходителях: они стремят­ся к заоблачным высотам, чтобы проложить дорогу к солнцу, к лучезарному девятиокому светилу, которое всем равно светит и равно приносит счастье. Они ищут счастье и борются со смертью.
    А когда кто-то из них погибал в горах, о нем гово­рили: он умер прекрасной и чистой смертью...
***
    До отхода автобуса у меня оставался еще целый час. Я решил воспользоваться случаем, заглянуть в альпклуб, повидать Михаила. Ведь он на этих днях отправлялся в Италию, и, возможно, вернувшись из своей командировки, я уже не застану его в Тбилиси.
    В альпклубе было, как всегда, людно. Здесь я увидел многих альпинистов, коллег и друзей Михаи­ла — Тамаза Баканидзе, Рому Гиуташвили, Джулвера Русишвили, Отара Хазарадзе, Аги Абашидзе и других. Все говорили об одном и том же — о предстоящей поездке в Италию. Увидев меня, Михаил извинился перед товарищами и вышел со мной в парк. Он пока­зался мне усталым и слегка грустным. К тому же был небрит, оброс бородой, и седина вдоль шрама на лице придавала ему вид немолодого человека.
    — Я еду в командировку,— сообщил я и тряхнул дорожной сумкой, давая, понять, что нахожусь уже в дороге.
    — А-а, пришел попрощаться?
    — Так получается,— я улыбнулся.
    — Давай провожу тебя к автовокзалу, и побеседуем по дороге.
    — Поменяемся ролями?
    — Я тебя в долг провожу,— улыбнувшись, пошутил он.— В следующий раз ты проводишь меня.
    — Когда вы собираетесь?
    — Через неделю мы должны быть в Москве. Оттуда вылетим, вероятно, двадцать пятого июня.
    — Знаешь, Минаан, что за необходимость меня провожать... Давай лучше присядем тут где-нибудь и поговорим. Все равно времени у меня мало...
    — Я знаю короткую дорогу. Пройдем по этой аллее до конца парка к обрыву, а там по тропинке спустимся прямо на набережную, как раз к автовокзалу.
    — Альпинисты и тут не могут без тропинок, да?
    — Тропинки? Тропинками ходят туристы, а альпи­нисты — люди звериных троп. Помню, когда я был маленький, мне страшно нравились туристы, я долго-долго смотрел им вслед, пока они шли, вытянувшись цепочкой, то пропадая из виду за поворотом дороги, то появляясь вновь, словно журавлиная стая. Шли они обычно с севера по цайдерской дороге... Что правда, то правда, в детстве туристы очень нравились мне, туристы и туризм.
    — Ты никогда не говорил об этом. А потом что, разочаровался?
    — Нет, понимаешь, туризм — это лишь одна сту­пень. Для многих альпинизм начинается с туризма. Для нас, горцев, это забава. Ведь в действительности любой горец сто раз турист. Что с того, что им не дают значков ГТО!.. Но для студентов, служащих или рабо­чих, вообще людей равнины, туризм — великолепная штука, гораздо больше, чем приятное времяпрепровож­дение.
    Михаил шел впереди. Я не однажды ходил с ним в горах, и всякий раз меня восхищала неповторимая, совершенно особая красота его сильных, точных, цеп­ких движений. И сейчас вот, идя за ним по этой город­ской тропинке, спокойной, утоптанной, все равно что хо­роший асфальт, я с удовольствием наблюдал, как он спускался своим пружинистым, эластичным, и вправду тигриным шагом.
    — Помнишь, ты мне читал стихотворение в тот вечер, о войне,— он приостановился и почесал лоб.— Я думал о нем, и мне показалось, что мысль не совсем верна... не знаю, конечно, может, я ошибаюсь...
    По правде говоря, я удивился, когда он вспомнил про стихи. У него были другие увлечения, стихи ни­когда его особенно не интересовали. Хотя, вероятно, поэзия была близка его внутреннему миру.
    — Что ты имеешь в виду? — попытался я уточнить.
    — Ты вот говоришь там, что война пожирает людей и поэтому многие не доживают до старости. Но разве только война? А наша повседневность со всеми ее противоречиями и сложностями, а болезни, а миллион всевозможных иных причин...
    «Это он опять про Михо... Не может примириться с его гибелью,— промелькнуло у меня в голове.— Михо и другие товарищи, которые навеки остались в го-pax... Сейчас он скажет о них».
    Вот Михо... Да и не только Михо, другие то­же — Илико, Джумбер, и Тэмо, и еще многие — разве они погибли на фронте, на войне? — он смотрел на меня в упор блестящими глазами, словно от моего ответа что-то зависело.
    Что я мог ответить? Допустим, я понимал войну не только как борьбу с оружием  в  руках,— все  равно это ничего не меняло для Михаила. Дело было не в этом. Дело было в том, что Михаил выглядел грустным, был небрит и опять думал о таких вопросах, как жизнь и  смерть,  думал  о Михо  и  других  товарищах,  чь жизнь оказалась столь короткой.  В  последнее время он, по-видимому, много размышлял над этим, а такие мысли губительны для тех, кто избрал своим уделом борьбу с вершинами.
    — Да ладно! — проговорил Михаил, уловив моё смущение.— Это пустое, я-то ведь не знаток поэзии, да и не время ломать голову над этим, тебе уже, кажется, пора в путь, верно?
    Он положил мне руку на плечо. Мы обнялись, поцеловались.
    Я уже сделал несколько шагов, как он меня окликнул:
    — За тобой одни проводы, так и знай!
    Я обернулся и помахал ему рукой. Он стоял лицом ко мне, улыбаясь, и тоже махал мне рукой. Потом повернулся и направился к альпклубу.
    Я очнулся, только когда мой автобус после трех­часового путешествия остановился перед зданием сельского автовокзала. Поглощенный своими мысля­ми, я даже не заметил, как пробежали эти три часа. Неясные, но тягостные предчувствия томили меня.
    Увы, к моему горю и несчастью, эта встреча с Мишей оказалась последней. Я так и не сумел отдать ему долг,   проводить  его  в  следующую  экспедицию: следующей не было.
    Проводы были иные — проводы в вечность.
***
    «25 июня. 1969 г. Италия.
    Аэропорт Фьюмичино.
    Лайнер   мягко  опустился  на   посадочную  полосу.
    Нас тепло встречают представители Советского по­сольства, везут в Рим,— записывает в своем итальян­ском дневнике Михаил Хергиани.— Мы немного уста­лые от перелета. Мечтаем об отдыхе, о послеобеден­ном сне, но является представитель общества «Ита­лия — СССР» — очаровательная синьорита и предла­гает прогулку по городу. Мы не можем отказаться.
    Осмотрели лишь небольшую часть города».
    На следующий день с самого утра Михаил про­должает знакомство с Римом. Его восхищают старин­ные палаццо, храмы, площади и улицы Вечного го­рода.
    Лазурное небо Италии, ограненное далекими снеж­ными горами, которые, подобно радуге, замыкали про­стор, напоминало Михаилу родную Грузию, вершины Сванэти. Как у каждого истинного грузина, образы ро­дины неотступно стояли у него перед глазами, и всякий раз, едва удалившись от нее, он ощущал в сердце лёгкую печаль по родным краям. «Интересно, что делает сейчас отец?..»


    26 июня.
    «С утра осматривали Рим. Посетили замечатель­ные монастыри. Море впечатлений... Вечером, в 11 ча­сов, простились с Римом и поездом отправились в Милан...»
    В Милане альпинисты пробыли два дня. 28 июня из Милана они направляются к хижине Ваццолер. Уже совсем близко виднеются Доломиты Альп. Там, на этих вершинах, Михаил и его друзья должны проде­монстрировать высокий класс советского альпинизма. Сюда съедутся сильнейшие альпинисты мира. Кто окажется победителем?..


    28 июня.
    «Пришли в хижину Ваццолер. По дороге встречались деревни. Мне очень нравится здесь. Будто я дома: горы и холмы, камни, ручьи, трава,— все живо напоминает мне родину. Мы не встречались с местными жителями, но мне думается, что и они напомнят моих соотечественников. Вечером мы на месте. Нас встречают очень приветливо, гостеприимно».


    29 июня.
    «После завтрака выходим осматривать вершины. Они невысоки, но отличаются массивностью стен. Высота некоторых достигает 1100 метров.
    Вечером проводим собрание. Начальником спор­тивной части выбрали меня. Установили завтрашние маршруты. Я и Слава Онищенко идем на башню Торре-Венеция по маршруту Тисси пятой-шестой категории трудности. Космачев, Кавуненко и Романов идут на Торре-Венеция — четвертой категории, по маршруту Кастильоне».


    30 июня.
    «Восхитительное утро рассвело сегодня в Доломи­тах. Темно-синее небо бросает на горы фиалковый плащ. Солнце восходит, и вот уже золотом залиты склоны, леса, поля. Вершины, кажется, насторожились в ожидании состязания, участники которого уже при­ближаются к ним.
    Мы со Славой в семь утра выходим из хижины. В восемь мы уже на трассе. А через три часа — на вер­шине! Я вел связку. Мы шли очень быстро. За такое короткое время никто еще не проходил этот маршрут — маршрут Тисси. Это первое восхождение советских альпинистов в Доломитах Альп, и оно прошло блестя­ще! Посмотрим, как пойдет дело дальше...»
    Между строк этой скупой дневниковой записи можно прочесть следующее: сложнейшую трассу, маршрут Тисси, который для многих был мечтой, связка Хергиани — Онищенко проходит за три часа. Это еще одно свидетельство тому, что советская школа альпи­низма — одна из самых сильнейших.
    На следующий день они отдыхают. Хозяин хижины, Армандо да Ройта, который за это короткое время очень подружился с Михаилом, советует подняться на Банконг.
    — Это одна из сложнейших вершин, шестой категории  трудности.   Ее   проходят  обычно  за   восемь — десять часов,— говорит он Михаилу.
    — Пускай будет Банконг — в вашу честь,— дру­жески улыбаясь, соглашается Михаил.

ТРИ ГАБРИЭЛА

    2 июля.
    «Утром в семь часов двадцать минут мы уже в пути. Вертикаль стены Банконга — шестьсот метров. Она очень сложная, труднопроходима. Мы вниматель­но осмотрели стену, составили предполагаемый мар­шрут и приступили к штурму. Темп взяли довольно быстрый и не хотим его терять. Стена и вправду оказалась интересной, наверное, потому мы не чувст­вуем усталости. Спустя пять с половиной часов мы на вершине Банконга. Оттуда открывается великолепная панорама, которой мы полюбовались. Наше время отличное.
    Снизу за нами наблюдали Ануфриков и Армандо... В тот вечер Армандо заявил, что мы замечательные горовосходители.
    Космачев и Романов в тот же день с блеском поко­рили Торре-Венецию. Вечером Армандо и его дочери повезли нас в деревню Агордо. Там мы показали собрав­шимся фильм о восхождении 1962 года на пик Сталина (в этом восхождении участвовал и я).
    Агордо мне очень понравилась. И опять мне каза­лось, что я в Сванэти. В разгаре был сенокос. Сено стожат, и женщины, одетые пестро, волокут стожки домой. Все как у нас. И здесь сено хранят в верхнем этаже дома, а скотину держат внизу. Как и у нас, сено носят с крутых, труднодоступных для непривычного человека мест. Носят его на спине. И грабли у мест­ных крестьян такие же, как наши «лушдики». За границей я бывал не раз, и во многих странах, но та­кого чувства родственности, какое владело мною здесь, не испытывал нигде.
      Я немного поработал с крестьянами на косьбе. Как они были удивлены, что я умею хорошо косить».    В тот вечер они долго беседовали — Армандо и Миша. Хозяин между прочим заметил:
    — Вот вершина Су-Альто и вправду великолепна. На Су-Альто поднялась двойка французских альпинистов Ливанос — Габриэль. После них никто не смог ее покорить.
    У Миши посветлело лицо, и он сказал:
    — У меня был дядя, бесстрашный горовосходи­тель, альпинист Габриэл Хергиани. Я поднимусь на Су-Альто, и пускай отныне, говоря о Су-Альто, вспоми­нают двух Габриэлов — французского Габриэла и Габриэла Хергиани из Грузии!
    Четвертого июля ранним утром Михаил Хергиани и Вячеслав Онищенко вышли на Су-Альто.
    Внизу, у подступов, собралось множество народа. Восходители были уже на такой высоте, откуда бо­лельщики казались не больше горошины. Не слышно было им и жужжания кинокамеры, которая запечатле­вала на пленке каждое их движение.
    Связку вел Михаил. Он шел быстро, вольно, легко. Движения его, как всегда, были уверенны, точны, пора­зительно пластичны и цепки. Поистине тигриными прыжками перепрыгивал он через трещины, с уступа на уступ. Вячеслав отлично обеспечивал тыл. Он почти полностью перешел на страховку.
    Вот она, гладкая отвесная скала...
    Миша тщательно укрепил страховочную веревку. Осталось пройти эту скалу, и они будут на вершине!
    Начался штурм.
    Вячеслав крепко держит веревку. Пристальным, напряженным взором следит за Мишей.
    Миша скрылся за гребнем. Он на вершине!
    Внизу — пропасть, над головой, везде вокруг — небо, такое голубое небо, каким оно бывает лишь на вершинах — таинственное, глубокое, сияющее... Золотом солнца пронизана голубизна... Где-то далеко, над самым горизонтом померещилось чье-то лицо... Не чье-то — дяди Габриэла. Тревожное лицо, глаза полны мольбы. Он крикнул...
    Миша мгновенно почуял опасность, потянул страхо­вочную веревку. Она поддалась, и он приготовился к прыжку.
    С вершины Су-Альто будто сорвалось что-то и, прочертив небо, воздух, с глухим стуком исчезло внизу.
    ...Вместе с обрывком веревки в руках Тигр скал совершил свой последний прыжок — в лазурное небо Италии...
    Так закончилось состязание двух Габриэлов...
    И был еще третий Габриэл — Микел-Габриэл! Eго никто не увидел и никто не узнал — кроме самого Михаила. И никто, кроме Михаила, не услышал его жуткого, леденящего смеха над вершиной Су-Альто.

ПРОВОДЫ

     ...После трудного дня спят товарищи.
    Почему среди них нет тебя?!
    Когда все вошли, телеоператор тбилисского теле­видения закрыл дверь салона самолета. Потом сел рядом со мной и обратился ко мне:
    — Я сниму село Михаила, окрестные тропинки и снеговые вершины... Может, повезет, и увижу лавину, тоже сниму, конечно... И многочисленные медали Ми­хаила Хергиани, и гроб на тигриных лапах с крестом, в котором он покоится... Я хочу обозначить символику его жизни: родной очаг — начало начал, путь к горам, вершины славы, лавина — внезапный конец жизни... Как вы находите, а? По-моему, будет впечатляю­ще...
    Мне неприятно слушать его. И эти два слова — «конец жизни», произнесенные им просто и легко... «Ко­нец жизни,— повторил я несколько раз про себя.— Неужели и вправду конец? Неужели Миша и вправду умер? Неужели это удел всех — и обыкновенных, за­урядных людей, и отмеченных печатью избранности, мужественных, отважных и неординарных?.. Неужели и торная дорога, и сельский проселок, и асфальтирован­ная магистраль, и скальная, нехоженая крутая тропка все равно ведут в безвозвратность?»
    А между двумя рядами кресел покоился сам Ми­хаил Хергиани — немой ответ на все эти вопросы, ответ, который я не хотел ни понимать, ни принимать. В изголовье его сидел Бесарион Хергиани, истаявший, бледный, с запавшими щеками, и часто-часто потирал руки, переплетал и разнимал пальцы...
    ...Кутаиси остался позади. Из кабины вышел второй пилот и молча встал перед Бесарионом. Бесарион поднял на него покрасневшие от слез глаза.
    — Если можно... над Кавкасиони медленнее...— еле слышно проговорил он.
    Второй пилот, совсем еще молодой парень, почтительно склонил голову в знак согласия и вернулся в кабину.
    На севере громоздились снеговые вершины Кавкасиони. Солнце играло на них разными цветами.
    Каштанового цвета гроб на тигриных лапах стоял в проходе. Самолет накренился — и показалось, не самолет накренился, а Тигр скал приподнялся при виде родных вершин.
    Бесарион — отец, переживший сына,— взялся за ручку гроба.
    — Ребята, родные...— обратился он к нам.
    Мы поняли без слов. Приподняли изголовье гроба. Теперь Тигр скал мог созерцать свои любимые горы, недоступные кручи — обиталища туров, глубокие ущелья, тропки-невидимки... По отпечаткам горных бо­тинок он мог еще раз, в последний раз, прочитать истории времен своего детства, истории минувшей жизни — по следам, навечно впечатавшимся в склоны.
    «...Я сбросила в пропасть Беткила, нарушившего слово, я обрекла на гибель много других дурных лю­дей, но ты-то никогда не взвел курок на мою паству! Мои скалы не причинили тебе зла, я всегда помогала тебе и благословляла имя твое!» — это сама богиня Дали вышла на крутой уступ Ушбы...
    «Ты не однажды обжигал мои плечи своими ботин­ками, но я никогда не предавала тебя!» — грохотом лавины отозвалась осиротевшая Ушба.
    Эгей, Ушба!..
    Эгей, Тэтнулд!..
    Эгей, Лайла!..
    Айлама и Цурунгала!..
    Шхара и Намквам!..
    Гулба и Бангуриани... эге-э-эй!..
    Никогда, никогда больше не увидит он их сверкаю­щие глаза, не взбежит по ледовым склонам, по отвес­ным скалам. Крылья обломаны, полет оборван... Вся его жизнь была стремлением к небу, вся его жизнь была «Лилео» — гимном солнцу. Человек поднебесья, он ляжет в землю.
    Мы пролетели над вершинами. Кавкасиони стал спокойнее, ниже. И вот уже различима толпа внизу, на земле. Женщины в черном... Только в черном! Кажется, черная лавина затопила Львиное ущелье...
    Вокруг  двух  белоснежных  зданий   аэропорта,   на всем поле, по дорогам и ниже — по берегу и обмелев­шему руслу Энгури — люди в черном. Словно кто-то огромный разлил черную краску.
    — Что мне делать... Что мне сказать этим лю­дям!..— глухо проговорил Бесарион и устремил на нас беспомощный взгляд.
    Но глаза его сухи. Сейчас он сойдет на родную землю, его встретят односельчане... Бесарион Хергиани, отец Тигра скал, в великом горе должен держаться достойно своего сына.
    Женщины с распущенными волосами, в черных одеждах, в черных покрывалах, причитают, царапают лица, плачут...
    Плач стоит в Львином ущелье.
    ...По обе стороны от Бесариона — мужчины, род­ственники близкие и дальние. Народ напирал: всем хотелось увидеть Михаила. Молодые люди взялись за руки, окружили его, чтобы сдержать напиравшую толпу.
    — О несчастный Бесарион, как ты держишься на ногах, как не ослепнут твои глаза, как поднимается и опускается грудь твоя и бьется сердце!.. Несчастный Бесарион, какое горе поразило тебя, какое страшное горе!..— причитают в толпе.
    Туристы с любопытством и удивлением наблюдают скорбный, непонятный обряд, напоминающий сцены древнегреческих трагедий, уходящий корнями в седую древность. Здесь горе и скорбь величественны, плач и причитания заставляют содрогаться до глубины души. Здесь плачут не только женщины, но и мужчины, суровые, закаленные во всевозможных невзгодах и тяготах, и плач их вселяет трепет и глубокое почте­ние... Туристы во все глаза глядят на необычное зре­лище со своих заборов и балконов, куда они забрались, где они кое-как примостились, чтобы видеть и слы­шать.
    Бесарион всю свою жизнь пел «Гаул гавхэ»[28]. Сам слагал охотничьи песни, сам же исполнял, и пелись они в народе. Танцор и певец, охотник и восходитель, человек огромной внутренней силы и темперамента, он пользовался большой любовью односельчан, да и не только односельчан. Он обвел глазами толпу. Неужели это те же люди, которые просили его спеть или спля­сать, которые рукоплескали ему и веселились вместе с ним? Нет, это другие... или... или просто было другое время?.. Да, было другое время, счастливое время!.. Время света и солнца... солнца, которое погасло и не взойдет уже никогда... Неужели это... правда?! Он посмотрел вдаль, на горы, на нивы и поля, на белые башни... Никто не работал в полях, никто не косил на покосах... Даже Энгури, вечно грохочущий, неуем­ный Энгури притих — не услышал Бесарион его го­лоса... Странная неподвижность, тишина и пустота ца­рила окрест...
    Ему захотелось сказать людям то, что мучило его давно. Всего несколько слов. Удивительно! Рядом стоя­щие почувствовали его желание, и это передалось всем. Его голос, надтреснутый, глухой, зазвучал в пол­ной тишине:
    — Я знал, что так случится. Знал давно, с самого начала... потому что победить горы трудно. Только я не знал, что это случится так рано. Не ожидал. Спасибо вам, люди, за ваше участие, большое спасибо...
    Он умолк и уставился в землю.
    Горе его было безмерно и безутешно, и скорбь его не знала предела, но он должен преодолеть, превозмочь себя, ибо на нем, главе дома и владыке скорби, лежала обязанность позаботиться о траурном обряде и обо всем, что с ним связано: ведь в их дом придет народ не только со всей Сванэти — прибудут издалека те, кто знал Мишу, и всех надо встретить достойно, как велят древние, освященные веками законы.

ВЯЧЕСЛАВ ОНИЩЕНКО, МАСТЕР СПОРТА МЕЖДУНАРОДНОГО КЛАССА:

    «Соотечественники Михаила Хергиани, отец Беса­рион!
    Я пишу эти очень тяжелые для меня строки потому, что считаю себя обязанным рассказать о последних днях Михаила — теперь, когда все кончилось, все пройдено. Рассказать как непосредственный очевидец трагедии на Су-Альто и единственный уцелевший ее участник.
    Передо мной неотступно стоят ваши глаза, глаза мужчин, столь непривычные к слезам, но полные слез отчаяния и скорби. В глазах ваших я прочел немое желание узнать во всех подробностях, как произошло все это, была ли неизбежной гибель Миши.
    Тогда, там, в Тбилиси и в Местиа, у меня попросту не было физической возможности рассказать и объяс­нить вам все. Было столько народу — ведь проститься с Мишей пришли не только из самых отдаленных угол­ков Сванэти, из горных деревень, но и из ближних го­родов, из Кутаиси, из столицы Грузии — Тбилиси. Это было горе, общее для всех нас, потому что ушел из мира легендарный Миша, необыкновенно отзывчивый и вни­мательный товарищ и в экспедициях, и в повседневной жизни, везде, всегда, ко всем.
    Не однажды бывал я в Сванэти, где мне нравится все — и природа, и люди с их нравами и обычаями. Вы — дети гор, и вам, как мало кому, известны их повадки. Вы любите и почитаете горы, и совершенно естественно, что имена ваших соотечественников впи­саны золотыми буквами в историю советского альпи­низма. Достаточно назвать таких, как Габриэл, Бекну, Бесарион, Михаил-Младший Хергиани, Чичико Чартолани, Годжи Зурэбиани, Максиме Гварлиани, Иосэб Кахиани, Гио Нигуриани, Алмацгир Квициани и другие. Этот список можно продолжить до бесконеч­ности, потому что, видимо, каждый сван — восходи­тель.
    Весть о гибели Михаила на Су-Альто горестным эхом прокатилась повсюду, не только в Грузии, на Кавказе, но везде, где доводилось ему бывать, где его знали либо слышали о его блистательных восхожде­ниях,— на Памире, на Тянь-Шане, в Альпах, в Крыму...
    Да, его знали повсюду, его непревзойденным мас­терством восхищались все.
    Михаил Хергиани... Человек, который за свои не­полных тридцать лет завоевал все спортивные награды, какие только существовали в Советском Союзе. Многократный чемпион СССР по альпинизму и скало­лазанию, получивший в Англии почетное прозвище Тигр скал, он постоянно выступал в соревнованиях за рубежом и неизбежно показывал высокое мастер­ство, высокий класс альпинизма и скалолазания. Вы и сами хорошо это знаете, видели своими глазами, либо слышали, либо читали.
    Вместе с Мишей я поднялся не на одну вершину.
    Я многократно бывал первым зрителем и непосредст­венным участником этих великолепных спортивных спектаклей. Теперь, когда я вспоминаю восхождения, ныне принадлежащие истории, я с особой ясностью и остротой осознаю, как много мы потеряли с гибелью Миши. То были незабываемые и неповторимые восхож­дения.
    Июль 1967 года, небольшой городок Шамони во Французских Альпах. Федерация Франции проводит сборы сильнейших альпинистов мира. Регулярно раз в два года в Шамони съезжаются известнейшие высот­ники, чтобы продемонстрировать свое искусство поко­рения вершин.
    Помню, перед каждым восхождением, как водится у альпинистов, речь заходила о погоде. Я спрашивал Мишу: «Как ты думаешь, в каком настроении нынче ваш властелин погоды, Элиа?» Миша с добродушной улыбкой отвечал: «Не волнуйся, я просил Элиа, и он пообещал, что все будет в порядке».
    Правда, во время тех соревнований погода все время стояла отличная. Французские газеты писали: «Весьма редко, чтобы в Альпах стояла такая хорошая погода. Это дает возможность осуществить блестящие восхож­дения».
    Журналисты и не подозревали, кому они обязаны солнечными днями!»
***
    ...Младшая сестренка Михаила Назо в тот год закончила школу. Она еще ни разу не бывала за пре­делами Сванэти. Что она знала о жизни, что знала о горе! Но даже много перевидевшие и пережившие не одну утрату поседевшие пожилые женщины не могли сравниться с Назо: словно искусная плакаль­щица, причитала она над телом любимого брата.
Солнце взойдет на востоке, Минаан...
Лайлу украсит ярко, Минаан...
Ушбу и Тэтнулд, Минаан!..
К источнику серны сбегутся, Минаан,
К Легвмери сбегутся серны...
Туры замрут на скалах,
На уступах крутых, Минаан!
На Дала-Кopa замрут от горя.
Индейки горные
Закричат, завопят от горя, Минаан,—
«А ты будешь спать,
Си марэ
[29], Минаан!..
«Не волнуйтесь, когда я в горах»,—
О Минаан!
«Не волнуйтесь, когда я в скалах»,—
О Минаан!
«Горы мне дали колени свои крепкие»,—
О Минаан!
«Сердце свое дали несокрушимое»,—
О Минаан!
«Свои мускулы дали мне горы»,—
Минаан!
«Силу свою мне дали...» —
Минаан, Минаан!
Горе нам, Минаан!
Напрасно успокаивал нас, Минаан,
Облегчал ожиданье напрасно!
Ты не был богом, Минаан,
Ламарией[30] не был ты, Минаан!
Си марэ, Минаан!
Хоэ, Минаан, Минаан,
Мирминаан...
Горе, горе великое,
Неизбывное,—
Минаан!.

    Невозможно было слушать ее. От мала до велика — все рыдали. Энгури вторил их рыданиям — Энгури, сын высоких вершин и сверкающих ледников. Струи его несли и их слезы по погибшему рыцарю. Белопенный Энгури и процессия, облаченная в черное, медлен­но двигались к Сэт-Местиа. Белые башни вторили плачу.
    Причитала Назо. Плакали молча и в голос, содро­гались от рыданий люди. И непонятно было, невдомек было, где и когда научилась эта хрупкая девушка душераздирающему плачу-причету, откуда брала эти слова, как не запнулась, не ошиблась ни разу...
    ...Так, вероятно, и слагались сказания о героях...
    Песни и сказы, предания и легенды — о Вибил-Мацбиле, о Лебсуке Гоштэлиани, о Кансаве Кипиани, о Мирангуле...
***
    «В 1969 году советские альпинисты впервые приеха­ли в Доломиты Альп. Итальянцы очень тепло встре­тили нас. Показали нам все вершины, которые нас интересовали... Мы с Мишей для первого восхождения выбрали трассу шестой категории трудности на башню Торре-Венеция. Эта вершина имеет 500-метровую отвесную стену. На восхождение обычно требуется семь — девять часов, мы же прошли весь маршрут за три часа пятнадцать минут. Это было сенсацией. И если поначалу на нас смотрели с некоторым сомне­нием, теперь газеты стали писать, что в Италию прибыли сильнейшие советские альпинисты.
    Второе наше восхождение — на вершину Банконг — тоже прошло блестяще: несмотря на вертикальность стен Банконга, через пять с половиной часов мы стояли на вершине!
    На следующий день из Рима прибыли сотрудники центрального телевидения и корреспонденты газет. Итальянцы попросили нас продемонстрировать наше мастерство на Торре-Венеции. Разумеется, мы ответили согласием. Быстро переоделись и начали подготовку к восхождению.
    Операторы в обычной обуви и одежде с огромным трудом следовали за нами, таща свои камеры. Я только успел подумать, что надо бы им помочь, как смотрю, Миша уже спускается к ним. Он был верен себе. Деталь незначительная, но характерная: там, где нужна была помощь, Миша всегда оказывался первым. Он был на редкость великодушный и самоотверженный человек, сильный не только физически, но, что, пожа­луй, еще важнее, сильный духом. Он легко находил путь к сердцу человека, умел дружить и был редким другом. Он, как никто другой, умел незаметно помочь человеку, поддержать в нужный момент — и в го­рах, и в повседневной, «земной» жизни. А это редкий дар...
    4 июля выходим на Су-Альто. Это сложнейшая семисотметровая стена шестой категории трудности.
    Первооткрыватели маршрута — французские альпи­нисты Ливанос и Габриэль. Миша решил посвятить восхождение на Су-Альто памяти дяди, Габриэла Хергиани. С 1952 года этот маршрут прошли всего несколько высотников. Представление о сложности его мы могли составить благодаря консультации Армандо да Ройта.
    Раннее утро. Ночной холод все еще властвует в ущелье. Мы стоим у основания стены озябшие и энер­гично растираем руки. Искоса поглядываем на стену, прикидываем, откуда лучше начать штурм.
    Миша вытаскивает из рюкзака путеводитель поДоломитовым Альпам. Еще и еще раз внимательно изучаем маршрут. По фотоснимкам и схемам прове­ряем узловые пункты, делимся соображениями и впе­чатлениями. Единодушен наш вывод: восхождение сложное, тяжелое, несравненно тяжелее предыдущих. Но разве Миша когда-либо искал легких восхожде­ний?..
    И вот — выходим.
    Связываемся новой, полученной перед выходом австрийской веревкой. Пока идем вместе. Стена легко­преодолимая. Постепенно уклон возрастает. Предстоит преодолеть отвесный снежно-ледовый участок. Миша страхует меня превосходно, и я медленно, очень осто­рожно продвигаюсь кверху. Вырубаю во льду ступеньки. Скалы, которые приходят на смену этому участку, мокрые от талой воды и обледенелые, что ощутимо затрудняет подъем. Наконец я выхожу на гребень и принимаю Мишу...
    Потом скалы стали посуше, зато сильно увеличился уклон. Миша идет впереди. Вот уже несколько лет мы ходим вместе, я наблюдаю его мастерство, и, казалось бы, что может меня удивить? И тем не менее всякий раз меня приводит в восторг его непередаваемый почерк, удивительная артистичность каждого его дви­жения, какая-то особая кошачья мягкость, цепкость и пластичность и одновременно сила! Я смотрю и не­вольно думаю: за что же он уцепится на этой совер­шенно гладкой стене? Но он находит какие-то выступы, расщелины, трещины. Кажется, он сросся со скалой, они едины, нерасторжимы, ничто не в состоянии оторвать его оттуда... Каждой мышцей, каждой кле­точкой кожи он прилип к стене и медленно, упорно, неуклонно   идет   наверх.   Его   движения    абсолютно точны...
    К сожалению, никакие слова не могут это описать...»
***
    Фасад старинного сванского дома закрывает рису­нок. На огромном полотне изображены ущелье Энгури, Ушба и сванские башни. Снежный форпост вер­шины, на котором — сильно увеличенное фото Ми­хаила.
    Во дворе, на столе, разложено охотничье и альпи­нистское снаряжение Михаила, подаренное ему отцом. Здесь фамильный кинжал и кремневое ружье с поро­хом, бандули и вязанные крючком пачичи, кошки и старая муджура — предок ледоруба, старинный би­нокль и шапка из валяной шерсти, чоха-ахалухи и башлык из домотканой шерсти. Все эти предметы говорят о славном прошлом рода Миндохшери.
    Михаил покоится в мачуби нового, только что от­строенного двухэтажного дома. Все село пришло на помощь семье Хергиани, чтобы срочно, за несколько дней, закончить этот дом, покрыть его, вставить двер­ные и оконные рамы, застеклить их, оштукатурить стены, настелить полы...
    Родственники, соседи, близкие расположились вокруг покойного по степени близости к нему и к семье. Оплакивать погибшего полагалось все эти дни — дни скорби и стенаний. Но кульминация плача была все же на кладбище, перед погребением. Соблюдали порядок — иные причитали и плакали здесь, дома, иные сохраняли себя для последнего, прощального плача.
...разве помогут нам твои медали, Минаан!
Разве поможет нам твоя слава,—
О, Минаан, мертвый лежишь ты, мертвый!..—

    доносился чей-то голос до Бесариона. Он стоял во дворе и с неудовольствием слушал, как кто-то из плакальщиц упрекал его сына за любовь к горам. Бесариона всегда сердило, когда Михаила порицали за это. Эта страсть — фамильная страсть Хергиани. И вообще он считал, что каждый человек идет своей дорогой, и никому не ведомо, что ждет его на этой дороге, победа или смерть. Победа — удел смелых, но и поражение тоже удел смелых, а тот, кто не побеждает и не терпит поражения, вообще ничего из себя не представляет.
    Племянник, Заур Хергиани, словно почувствовав неудовольствие Бесариона, поспешно подошел к нему и почтительно спросил:
    — Ничего не желаете, дядя Бесарион?
    — Знаешь, милый... скажи-ка женщинам, пускай отдохнут, поздно уже, пуская отдохнут... и ему дадут покой...
***
    Следующую, предпоследнюю ночь в доме Хергиани провели самые близкие. Как ни велика была тяжесть утраты, а обычаи требовали своего: надо было обгово­рить и заупокойную трапезу — келех. Еще лет пять­десят назад к поминальному столу подавали блюда из тех продуктов, которые имелись в самой Сванэти: кабаб, лобио с различными приправами и специями, отвар­ной картофель, вареная и подслащенная чечевица, которой обносили гостей. Из напитков — ячменная либо пшеничная водка. На келех шли не ради еды и питья — зачастую угощение оставалось почти нетро­нутым: напитки лишь пригубляли — за упокой, съедали малую толику обязательной по ритуалу еды, произноси­ли несколько необходимых тостов — и расходились чинно, пристойно. Но вот однажды на чьем-то келехе появились рыбные и овощные блюда, появилось вино... и пошло, и пошло. Семьи, в которые вторгалась смерть, стали подражать друг другу Несмотря на то что привозить из Кутаиси, или Зугдиди, или Сухуми рыбу, овощи (те, которые не произрастали в Сванэти) и вино на все село было очень трудно и дорого, это вошло в моду.
***
    «...Пройдена половина маршрута. Мы сидим в не­большой нише, служившей приютом первопокорите-лям Су-Альто. Перед последним боем необходимо как следует отдохнуть, набраться сил. Подкрепляемся шоколадом, запиваем его водой из фляжки. Отсюда отлично видно все ущелье, утопающее в зелени, с яркими альпийскими цветами на склонах. Где-то внизу, недовольно ворча, бежит небольшая речушка. В чистейшем воздухе далеко разносится звон бубенчи­ков стада и покрики пастухов.