Скачать fb2
Найденный мир

Найденный мир

Аннотация

    В нашем мире этот день 1908 года был отмечен падением Тунгусского метеорита. А в этом чудовищный эксперимент неведомых сил соединил сквозь время две геологические эпохи, проложив по океанским просторам загадочную линию Разлома. Канонерская лодка российского военного флота с группой ученых на борту пересекает грань миров и оказывается в далеком прошлом, когда планету населяли гигантские ящеры. Участников экспедиции ожидают не только схватки со свирепыми чудовищами, но и первая в новом мире империалистическая война за территории – с командой английского крейсера…


Владимир Серебряков, Андрей Уланов Найденный мир

    Авторы благодарят за помощь Александра Москальца, Николая Манвелова и участников Форума альтернативной истории.

Пролог

    Тусклое осеннее солнце заглянуло в окно пустующей аудитории, точно кровавая зеница мрачного языческого бога. Метались за стеклом голые ветви лип. Октябрь 1908 года от Рождества Христова выдался в Москве холодным.
    В углу выглядывал из тени накрытый белым саваном громоздкий неузнаваемый предмет, похожий очертаниями на уродливый, нечеловеческий саркофаг.
    – Справедливости ради, Владимир Афанасьевич, билеты на скорый поезд оплачены вам были стараниями той же «загадочной особы», так что вы не потеряли ничего, кроме времени.
    – Что может быть ценней времени? Теряю его не я – работать можно и в пульмановском вагоне, – теряют мои студенты, теряет отделение, которому я имею честь быть деканом…
    – Терпение, Владимир Афанасьевич, – повторил провожатый. – Очень скоро все раз…
    Хлопнула дверь. В аудиторию вошли двое. Младший, невысокий энергичный морской офицер в чине капитана второго ранга, с двойными георгиевскими петлицами, был ученому незнаком. Старший…
    – Ваше…
    – Сидите, сидите, Владимир Афанасьевич, – отмахнулся Великий князь. – Я здесь в каком-то смысле инкогнито.
    «Действительно, – мелькнуло в голове приезжего, – персона из Географического общества». Великий князь Николай Михайлович занимал, помимо прочих, пост председателя этого самого общества. Его спутник тоже показался томичу знакомым, но лица мимолетных знаменитостей запоминались ему хуже, чем очертания окаменелостей.
    – Вас пригласили, чтобы сделать предложение, – Великий князь стремительно обогнул стол и уселся напротив Владимира Афанасьевича, – от которого вы, как настоящий ученый, не сможете отказаться. Я приглашаю вас принять участие в картографической экспедиции Общества, которая отправляется в ближайшее время.
    – Прошу простить за скепсис, но выражение «ближайшее время» не наполняет меня уверенностью, – ворчливо отозвался ученый. – Не говоря о том, что флер секретности, которым покрыта ваша предполагаемая экспедиция, кажется весьма странным.
    – Александр Васильевич, – Великий князь обернулся к своему спутнику, – вы не могли бы…
    – Разумеется. – Офицер шагнул поближе. Приглядевшись, Владимир Афанасьевич понял, что тот пребывает в чрезвычайном нервном напряжении. Капитана даже слегка покачивало из стороны в сторону, будто тело его, покуда разум отвлечен, пыталось пройтись по аудитории на манер тигра в клетке. – Видите ли, значение этой экспедиции отнюдь не исчерпывается научным. Это еще и вопрос мировой политики.
    – Вы полагаете, будто те незначительные клочки суши, которые еще не нанесены на карты, способны внести большие раздоры в согласие великих держав, чем уже открытые? – с насмешкой поинтересовался ученый.
    – Владимир Афанасьевич, ваше альтер-эго дает о себе знать в самые неподходящие моменты, – укорил его так и не назвавший себя провожатый. – И не смотрите так удивленно. Если в Томске истинное лицо мусью Ш. Ерша давно всем известно, включая господина попечителя, то…
    – Кхм. – У декана горного отделения Томского технологического института хватило совести замяться. – И тем не менее я не понимаю, какое влияние на мировую политику может оказать очередная полярная экспедиция.
    – Полярная? – переспросил офицер.
    – Теперь я вас вспомнил! Вы вернулись из злосчастной экспедиции барона Толля. Ваши работы по гляциологии… Безусловно, полярная.
    – Вы ошибаетесь, – странным тоном проговорил Великий князь. Ученому пришло в голову, что председатель Общества наслаждается каждой минутой этого разговора – именно потому, что собеседник его пребывает в невежестве. – Экспедиция предполагается отнюдь не только полярная. Но прежде чем вы начнете задавать вопросы, из которых далеко не последним окажется вопрос, почему именно вам мы решили предложить место геолога, я бы хотел показать вам кое-что. Геннадий Нилович, будьте так любезны!
    Получивший имя цербер шагнул к накрытому парусиной предмету и одним движением сдернул полог. На декана уставились мертвые, пустые глазницы.
    – Как по-вашему, что это, Владимир Афанасьевич? – резко спросил Великий князь.
    – Муляж черепа ископаемого морского ящера, – уверенно ответил ученый. – Неизвестной, смею заметить, разновидности, хотя весьма напоминает плиозавра Оуэна…
    Он осекся, всматриваясь. Краска сбежала с его лица.
    – Это не муляж. – Офицер почти нежно дотронулся до желтоватых пирамидок-зубов, каждая в палец длиной. – Владелец этого черепа месяц тому назад напал на шлюпку с канонерской лодки «Манджур». На рейде Владивостока.
    Ученый попытался было встать и не смог – подгибались колени.
    – Скажите, Владимир Афанасьевич, что вам известно о Разломе?
    – М-м… почти ничего. – Декан растерянно пригладил бороду. – Разумеется, катастрофа была ужасающая, но, как вы понимаете, сдвиги морского дна, порождающие подводные землетрясения…
    – Есть основания полагать, что сдвиги морского дна тут совершенно ни при чем, – без обиняков заявил капитан. – Вы не читаете бульварной прессы? Хотя в последние недели даже не склонные к сенсационализму газеты начали помещать совершенно дикие измышления о случившемся. – Он перевел дух. – Как будто можно придумать нечто более дикое.
    – То, что вы, Владимир Афанасьевич, назвали «подводным землетрясением», произошло ранним утром 17 июня. Несколько часов спустя волна цунами обрушилась на острова Тихого океана, побережье Камчатки, Приморье, Японию, Филиппины, острова Ост-Индии и так далее, а на востоке пострадали западные побережья обеих Америк – на всем своем протяжении, что удивительно нехарактерно для приливных волн подобного рода. Число жертв, особенно в Японии, оказалось колоссальным. Поэтому в «шуме толп смятенных» не сразу прояснились два обстоятельства. Первое, малозначительное, – масштабы смещений подводных гор оказались таковы, что уровень Мирового океана поднялся разом на сорок сантиметров. В Санкт-Петербурге, смею заверить, это не предмет для шуток. А второе настолько невероятное, что даже на четвертом месяце после Разлома найдется немного людей, способных заявить об этом вслух – что морское сообщение в Тихом океане оказалось прервано. Генна… а, я лучше сам.
    Он вскочил, сдернул со шкафа старый глобус, выставил, точно бутылку шампанского, перед деканом, залихватски крутанув щелчком пальца. Скрипнула ось, шар земной провернулся несколько раз и замер.
    – Сто шестьдесят девятый градус западной долготы, – проговорил капитан, указывая на искрапленный точками островов океан. – Суда, пересекающие эту линию в обоих направлениях, могут продолжать движение… но цели они своей при этом не достигают.
    – Позвольте! – ученый обрел наконец голос. – Но каким образом?
    Великий князь тяжело пожал плечами:
    – Пока что основной гипотезой является божественное вмешательство. Никаким иным способом покуда невозможно объяснить, почему корабль, отплывающий из Манилы в Гонолулу, не достигает цели, а вместо этого попадает… куда-то. Большинство поворачивает назад почти сразу же, стоит им пересечь линию Разлома. Когда меняется рисунок звездного неба. А он меняется! Чужие звезды видны и с нашей стороны линии: измерение углов показывает, что верхняя граница феномена находится на высоте девяти-десяти морских миль. Некоторые, самые упорные, пытались продолжать движение. Многие корабли исчезают. Некоторые возвращались, не найдя земли, но столкнувшись с родственниками нашего, – он кивнул гробоподобному черепу, – агрессивного друга. Но земля там есть. Именно ее нам и предстоит разведать, Владимир Афанасьевич.
    И сделать это следует немедленно! Пока что мир пребывает в недоумении и панике. Едва ли половина кораблей, отплывших накануне Разлома в океанское плавание, вообще вернулась в порты, и почти все из них повернули назад, едва столкнувшись с необычными явлениями на его линии: компасы выходят из строя, почти непрерывно бушуют шторма. Пароходам, возможно, не хватило угля на обратную дорогу, когда стало ясно, что доплыть до цели не удастся. Небольшие суда могли подвергнуться атаке допотопных ящеров. Вдобавок порты на Тихом океане пострадали от цунами. На Японию до начала осени обрушились три волны, едва ли уступающих июньской. Но будьте уверены – очень скоро исследователи из всех цивилизованных стран включатся в гонку за новыми открытиями. Невзирая ни на какие препятствия. Русские землепроходцы не должны оказаться в ней последними. И если вы, Владимир Афанасьевич, согласитесь занять место экспедиционного геолога, то через три недели канонерская лодка «Манджур» выйдет в море.
    Декан неопределенно хмыкнул.
    – Да, это не самый подходящий корабль для такой экспедиции, – согласился капитан. – Но другого в нашем распоряжении нет. «Манджур» обладает не только паровой машиной, но и парусным оснащением, а значит, не скован в предельной степени запасами угля и в то же время способен идти против ветров и течений, когда возникнет такая необходимость. – Декан машинально отметил, что опытный моряк не сказал «если». – Конечно, скорость канонерки оставляет желать лучшего, зато не очень велика осадка. В незнакомых водах это может оказаться полезным.
    – Но это военный корабль! – с некоторым напором проговорил геолог.
    Александр Васильевич пожал плечами:
    – Во-первых, мы не только исследователи. Мы первооткрыватели, и всякая земля, которую нам, быть может, удастся открыть, становится владением российской короны. А во-вторых, правду сказать, Владимир Афанасьевич, я искренне сожалею, что мы не можем отправиться в эту экспедицию на «Аскольде», на котором я имел честь служить некоторое время. Не оставляет меня чувство, что даже его пушек может оказаться недостаточно.
    Геолог молча покосился на зубастый череп. В челюстях ящера могла бы поместиться… да, пожалуй, небольшая лодка. Шлюпка.
    Капитан перехватил его взгляд.
    – Я имею в виду хищников иного рода, – пояснил он. – Двуногих. Кто знает, какие орды авантюристов хлынут в новый – на сей раз воистину новый! – свет, если тот в самом деле открылся нам, и сколько бед могут принести, прежде чем попасть заслуженно на обед подобным тварям.
    – Отрадно наблюдать, – с тяжелым сарказмом заметил декан, – что, поглощенные думами о будущем, вы не забыли о научном значении экспедиции. Если только вы не предполагаете, что я в одиночку смогу собрать все необходимые данные. К сожалению, времена гениальных дилетантов прошли.
    – Разумеется, не в одиночку. Вашими коллегами будут профессор Никольский, зоолог из Харьковского университета, и приват-доцент Комаров, ботаник, которого мы перехватили буквально на первых шагах новой экспедиции на Камчатку. В ассистенты мы вам прочим весьма талантливого молодого человека, недавнего выпускника Горного института, Дмитрия Ивановича Мушкетова.
    – Погодите, – вскинулся геолог, – не сын ли это покойного Ивана Васильевича Мушкетова?
    – Он самый, – Великий князь кивнул. – Пошел по стопам отца. Собирался продолжить геологический обзор Центральной Азии, но, опять-таки, мы считаем, что исследование феномена Разлома важнее, и Геолком с нами согласен.
    – В таком случае, – Владимир Афанасьевич снова пригладил бороду, – у меня остается только один вопрос. Почему именно я? В России достаточно ученых более молодых и ничуть не менее одаренных.
    – Это непростой вопрос, – согласился Великий князь. – Решающую роль сыграли ваши фельетоны, господин Ерш. Помимо того, что вызывают неудовольствие институтского попечителя, они выдают в вас лицо, наделенное некоторым литературным талантом. По понятным причинам мы не хотели бы занимать место на борту «Манджура» столь никчемным балластом, как бульварный журналист. С другой стороны, необходимо как можно подробнее осветить успехи экспедиции для широкой публики. Наличие некоторых способностей к писательскому ремеслу хотя бы у одного из участников показалось необходимым. Мы очень рассчитывали на господина Арсеньева, которого собирались привлечь в качестве топографа, но, кажется, нам не удастся разыскать его вовремя. Поэтому мы и остановили выбор на вас. Если желаете, то можете отказаться. Времени на раздумье немного: экспедиция должна отплыть как можно быстрее. По плану «Манджур» должен дозагрузиться углем в Петропавловске-Камчатском, прежде чем направиться на восток, а в зимние месяцы навигация вдоль Командорской гряды затруднительна.
    – Разумно ли забираться так далеко на север? – усомнился геолог. – Особенно зимой?
    – Это не каприз полярного исследователя, – улыбнулся капитан, – а необходимость. Хотя «Манджур», как я уже сказал, может идти под парусом, мы все же скованы запасом угля. Три тысячи морских миль – вот наш резерв хода под паром. А в более высоких широтах выгоднее совершать кругосветные плавания: меньше расстояние, которое надо пройти.
    – Что, если мы совершим полный круг… – нерешительно промолвил Владимир Афанасьевич, – и не обнаружим земли?
    Капитан пожал плечами:
    – И это тоже результат. На самом деле нам нечего опасаться: мы твердо знаем, что границу Разлома можно перейти в обоих направлениях. В крайнем случае возможно двинуться обратным курсом.
    – Геннадий Нилович проводит вас обратно в гостиницу, – заключил Великий князь. – Времени на размышление вам могу дать, увы, лишь до завтрашнего дня.
    Ученый обернулся. Титанический череп морского ящера продолжал буравить его взглядом из пустых глазниц. От белой кости несло рыбным клеем. Несколько зубов вывалилось, оставив в нижней челюсти аккуратные лунки.
    – Не стоит тянуть. Я согласен.

Месяц спустя

    Кативший по пристани бочку матрос чуть мотнул головой и, углядев краем глаза блеск начищенных сапог и ножны сабли, вытянулся во фрунт, старательно пожирая глазами юного офицерика, в невиданном им доселе мундире особого жандармского корпуса. Бочка, по инерции прокатившись чуть вперед, накренилась и с треском встала «на попа».
    – Слушаю, вашбродь!
    – Где стоит канонерская лодка «Манджур»? – ломким баском осведомился офицерик.
    Вопрос этот, по мнению матроса, был настолько нелеп, что на некоторое время он замешкался с ответом, пытаясь понять: нет ли в нем хитрого подвоха?
    – Так эта… вот же она, вашбродь! – выдавил он, разворачиваясь и указывая на корабль за своей спиной.
    Офицерик на миг покраснел, но тут же опомнился, грозно – как показалось ему – нахмурился и, придерживая саблю, быстро зашагал к трапу. Матрос некоторое время с ошарашенным видом глядел ему вслед, пока свисток и последовавший за ним привычный залп из уст командовавшего погрузкой унтера не заставили его вернуться к прерванной работе.
    Впрочем, распоряжавшийся на мостике канлодки лейтенант Бутлеров повел себя схожим образом. Все-таки чины Жандармского корпуса удостаивали своим посещением корабли Российского флота лишь в исключительных случаях – например, в преддверии визита царственной особы. «Манджур» же, в силу своей нынешней удаленности от столиц, вряд ли мог рассчитывать на подобный случай. Тем страннее было Бутлерову наблюдать, как на мостик поднимается по трапу самый настоящий жандармский поручик.
    – Я хотел бы видеть капитана корабля.
    В первый момент лейтенант даже не нашелся с ответом. «Опричники», с которыми ему доводилось встречаться прежде, обычно – и вопреки слухам – вели себя подчеркнуто вежливо.
    – Для начала, – слова лейтенанта при желании вполне можно было разливать по мензуркам, – па-атрудитесь представиться… старшему по званию офицеру.
    – Виноват! – Поручик, явственно побледнев, вытянулся и бросил руку к фуражке – неловко, словно этот жест был ему непривычен. – Отдельного жандармского корпуса поручик Романецкий.
    – Лейтенант Бутлеров, временно исполняющий обязанности капитана.
    – А где сам капитан?
    – В данный момент капитан отсутствует на борту! – отчеканил Бутлеров.
    – Что ж… – Поручик огляделся, словно надеясь, что на мостике вдруг все-таки отыщется настоящий капитан. – В таком случае я хотел бы переговорить с вами… разумеется, наедине.
    – В таком случае вынужден просить вас обождать в кают-компании, – резко заявил Бутлеров, – пока я не освобожусь.
    – Надеюсь, – тихо, но, как показалось Бутлерову, с нажимом произнес жандарм, – это случится в ближайшее время.
    Лицо стоящего рядом мичмана Шульца явственно вытянулось. Он, видимо, искренне недоумевал, почему не отличавшийся апостольским смирением лейтенант еще не приказал выпроводить наглеца с «Манджура», причем через дальний от причала борт.
    – Десять минут, – после долгого молчания произнес Бутлеров и, не дав жандарму даже тени шанса раскрыть рот, скомандовал вытянувшемуся у трапа матросу: – Сопроводите… господина поручика в кают-компанию.
    На самом деле времени на передачу руководства Бутлерову требовалось значительно меньше – ровно столько, чтобы дождаться появления на мостике лейтенанта Петрова и попросить его проследить за погрузкой. Сделав это, Бутлеров, однако, не направился в кают-компанию, а прежде отошел на дальнее крыло мостика, где занялся раскуриванием сигары – процесс, по его мнению, способствующий приведению мыслей в порядок, что перед беседой с жандармом было вовсе не лишним.
    Впрочем, судя по тому, что при виде Бутлерова сам жандармский поручик вздрогнул, едва не расплескав свой чай на полкаюты, предстоящий разговор заранее тяготил обе стороны.
    – Итак, – опускаясь на стул напротив, произнес лейтенант, – я вас внимательно слушаю.
    – Дело, как я уже сказал, довольно конфиденциального свойства. Нам… то есть в охранное отделение, поступили сведения, что на ваш корабль планирует проникнуть член партии эсеров.
    – Надеюсь, – фыркнул Бутлеров, – не под видом крысы? Я, признаться, не разбираюсь во всех этих ваших тонкостях и вряд ли отличу эсера от папуаса.
    – Прекратите! – неожиданно резко перебил его жандарм. – Не думаете же вы, что я поверю, будто вы никогда не слышали о партии социалистов-революционеров! Все-таки на дворе восьмой год, да-с, и, как показали некие события, даже офицеры флота бывают не настолько аполитичны, как сие некоторыми декларируется.
    – Тем не менее, – Бутлеров ушел от насмешки, но голос его звучал твердо, – лично я пока не вижу для себя нужды вникать во всю эту… политику. Что до «неких событий» – так матросские бунты случались и в те времена, когда никаких ваших партий в помине не было. Уж поверьте-с…
    – Партия социалистов-революционеров… – начал поручик, но вдруг замолчал, нервно сглотнул и, бросив на лейтенанта быстрый подозрительный взгляд, продолжил: – Впрочем, все это действительно несущественные детали, которые вам и впрямь знать необязательно. А суть дела предельно проста: под видом матроса на ваш корабль попытается проникнуть опасный преступник, член Боевой организации партии эсеров. И мы весьма заинтересованы в том, чтобы у него это получилось.
    – Получилось? – изумленно повторил Бутлеров. – Я не ослышался? Позвольте, но мне казалось, что ваша первейшая обязанность заключается как раз в том, чтобы при первой же возможности хватать подобных субъектов?
    – Сам по себе этот человек не особо важен, – снисходительно пояснил жандарм. – Для нас гораздо интереснее… и важнее проследить его связи: с кем он захочет вступить в контакт на берегу… да и на корабле тоже.
    – Надеюсь, вы не ждете, что эту работу смогут выполнить офицеры флота? – осведомился лейтенант. – Не отрицаю нужности дела… однако в Морском корпусе нам преподавали навигацию и баллистику, а не филерское ремесло.
    – На этот счет не извольте беспокоиться, – жандарм неожиданно заулыбался так, словно Бутлеров только что сообщил ему нечто чрезвычайно приятное. – Мы уже предприняли все потребные шаги. Вместе с указанным бутовщиком на ваш корабль также будет внедрен и наш человек. Опытный сотрудник, вполне компетентный как в своих прямых обязанностях, так и в ваших навигациях, – последнее слово поручик обозначил насмешливым оттенком. – Все, что потребуется от вас, – не обращать особо пристального внимания на, скажем так, странности в их поведении.
    – Их?
    – Разумеется, их. Спугнуть товарища эсера преждевременно – совершенно не в наших интересах.
    – И до каких же пределов прикажете игнорировать эти самые «странности»? – раздраженно спросил Бутлеров. – Если ему, к примеру, вздумается прямо среди бела посреди палубы свою агитацию вести – тоже делать вид, будто ничего не происходит?
    – До разумных, – спокойно произнес поручик. – Ибо уверен, что до подобного «примера» дело не дойдет. Наоборот, вышеупомянутый субъект будет стараться вести себя тише воды ниже травы. Они, господин лейтенант, в массе своей далеко не дураки… к сожалению. А не то работать нам было бы не в пример легче.
    – Ну, допустим… – Бутлеров, не зная, что бы еще сказать, встал, прошелся по каюте, остановился перед портретом государя. – Что-нибудь еще? Этот ваш сотрудник… он будет действовать под видом кого?
    – Минного унтер-офицера. Не волнуйтесь, – хмыкнул поручик, – терпеть общество жандарма на ваших собраниях вам не придется. Вас ведь именно этот аспект беспокоил? – Бутлеров промолчал. – Что ж… если других вопросов у вас нет – честь имею!

Два месяца спустя

    – Замечательная погода, не правда ли?! – Перекричать гул ветра Дмитрию Мушкетову удавалось с трудом. Грохотали океанские валы, звенели натянутые снасти, весь корпус «Манджура» скрипел и жаловался, подминая под себя неподатливые волны.
    – Дмитрий, вы с ума сошли! – убежденно отозвался его старший товарищ.
    За свою жизнь Владимир Афанасьевич Обручев обошел половину Азии. Он пересек пустыню Каракум, он бывал на Алтае, в Джунгарии и Монголии, он изучал лессы в Китае и переплывал Байкал. Но весь этот опыт никак не мог подготовить его к морскому путешествию на шестидесятиметровой канонерке через предзимнее Берингово море.
    До этого плавания он думал, что не подвержен морской болезни.
    – Этот шторм меня доконает! – крикнул он, чувствуя, как ветер срывает звуки прямо с языка и уносит куда-то в бесконечный невидимый простор. Там они, наверное, падают в воду, глохнут и уходят на дно, чтобы лечь окаменелостями в твердеющий донный ил.
    – Какой шторм? – непритворно изумился Мушкетов. – Это еще не шторм! Просто свежий ветер! Если заштормит, на палубу вовсе невозможно будет выйти!
    Геолог стер с лица очередную порцию брызг. Кроме лица и кистей рук, тело ученого полностью прикрывала от влаги зюйдвестка, а от холода – толстый вязаный свитер под нею. И все равно Обручева знобило. Палубу качнуло особенно сильно, и желудок в очередной раз бессильно попытался выкарабкаться наружу через глотку.
    – Не могу разделить ваш энтузиазм!
    Мушкетов пожал плечами:
    – Ветер надувает паруса! Делаем четыре узла! Без траты угля! Не быстро! Зато надежно!
    – Мы еще не пересекли Разлом? – крикнул в ответ Обручев.
    – Пока нет! Но уже скоро! Граница проходит восточнее острова Чугинадак! Из группы Четырехсопочных! Мы едва миновали острова Андрианова! Завтра можно ожидать!
    – Смотрите! – перебил ассистента геолог. – Вода меняет цвет!
    Впереди, слева по курсу, плотную толщу воды заволакивала тускло-зеленая муть – цвета гниющей ряски. Граница между прозрачной толщей холодных северных вод и странным течением была на диво отчетлива.
    – Какое-то течение, – предположил Мушкетов. – Возможно, из-за Разлома? Узор течений должен был измениться, как и направление ветров. Вы обратили внимание, что восточный ветер несет непривычное для зимы тепло?
    – Возможно, с этими течениями к нам попадают и существа, наподобие владивостокского ящера, – мрачно предположил Обручев.
    До сих пор экспедиция не столкнулась ни с одним морским чудовищем. Больше того, всякие слухи об их появлении оказывались, как и сообщения о смерти некоего американского фельетониста, сильно преувеличенными.
    – В доисторических ящеров я поверю, когда увижу их, – легкомысленно отмахнулся Мушкетов. – Глядите, Владимир Афанасьевич, – чайка! Что ей тут делать? До ближайшей земли миль сорок.
    – Должно быть, унесло штормом, – рассудительно заметил геолог. – Смотрите, как тяжело она летит. Видимо, устала.
    Несчастную птицу так мотало на ветру, что в полете она больше напоминала захмелевшего бражника. Заметив в бушующих волнах спасительный островок палубы, чайка направилась к нему, едва не распласталась о надутые паруса, чудом не запуталась в снастях и в конце концов шлепнулась на доски бака шагах в десяти от двоих ученых.
    – Какая странная чайка… – проговорил ассистент, приглядываясь. – Смотрите, Владимир Афанасьевич, что за любопытная расцветка: сизая, с черными полосами по краю крыла. Как думаете, – предложил он, взявшись за застежки зюйдвестки, – если мы ее поймаем, профессор Никольский выйдет из меланхолии?
    Птица смерила его презрительным взглядом.
    – Дима, – произнес Обручев не своим голосом, – это не птица.
    – Что? – переспросил Мушкетов.
    Существо на палубе запрокинуло голову и издало протяжный, скрипучий вопль. В клюве его – нет, в пасти! – блеснули мелкие острые зубы.

    Острый запах формалина перебивал даже тошнотворную вонь полупереваренной рыбы.
    – Великолепно, – повторил зоолог в восьмой раз. – Ве-ли-ко-леп-но!
    Он поднял пинцетом багряно-черный ошметок, обнажив хрупкую белую кость.
    – Я начинаю думать, что наш молодой товарищ своей оплошностью оказал нам большую услугу, – проговорил он, вглядываясь в полураспотрошенную тушку. – Едва ли я мог бы заставить себя вскрыть это существо, будь оно живо.
    Мушкетов зарделся, точно девица. В попытках усмирить тварь, рвавшуюся на свободу из-под наброшенной зюйдвестки, юноша нечаянно свернул ей шею, после чего неведомое создание угодило прямиком к Никольскому на препарационный стол, обустроенный наскоро в отгороженном углу кают-компании.
    – С другой стороны, – продолжал зоолог, аккуратно поддевая сухожилие, – представив коллегам одни только анатомические препараты, мы рискуем оказаться в положении капитана Хантера, который первым доставил в Европу шкурку утконоса – его подняли на смех как обманщика. Если бы я не видел это создание… ну… почти живым, – Мушкетов покраснел еще сильнее, – то сам бы не поверил.
    – Да, – пробормотал Обручев, – зубастая чайка – это почти так же нелепо, как выдра с клювом.
    – Если бы только зубастая! – Никольский опустил очередную косточку в кювету с формалином. – Это можно было бы списать на врожденное уродство. Но ваша добыча значительно отличается по внутреннему строению от всех известных птиц и в то же время несет значительное сходство с обычными водоплавающими. Я бы сказал, что она собрана из частей различных животных, если бы своими глазами не видел, что это не так.
    – Как и утконос, – внезапно подал голос Мушкетов.
    Никольский поднял голову.
    – Да. Как утконос… – повторил он задумчиво. – Продвинутые черты, смешанные с архаичными. Смотрите, развитый киль, мощные летательные мышцы – и рядом совершенно крокодильи зубы: настоящие, укорененные в челюсти. Строение скелета птичье, а форма позвонков скорее рептильная, двояковогнутая… Владимир Афанасьевич, куда вы?
    – Одну минуту. – Обручев пробежался пальцем по корешкам книг, загромоздивших полку. «Манджур» строился не как исследовательское судно, и места для библиотеки на нем тоже не было. Книги приходилось хранить в каютах или в той же кают-компании. – Да, вот. Смотрите.
    Он раскрыл толстый том на нужной странице.
    – Она?
    Никольский впился взглядом в гравюру.
    – Очень похоже, – признал он. – Конечно, размер не совпадает – наш экземпляр больше. Но в целом сходство просто поразительное.
    – Ихтиорнис диспар, – прочитал Мушкетов, заглядывая старшим коллегам через плечо. – Я свернул шею живому ископаемому.
    – Сначала морские ящеры. Теперь вот это. – Обручев потер виски, будто пытаясь избавиться от головной боли. – Жюльверновщина какая-то.
    – У Жюль Верна, сколько помню, за допотопными тварями пришлось забраться в самые недра Земли, – поправил юноша. – А перед нами, кажется, Земля сама вывернулась наизнанку.
    – Я уже боюсь вскрывать этой твари зоб, – пожаловался Никольский. – Мало ли что там окажется неправдоподобного.
    Он покрепче стиснул скальпель и решительно сделал надрез. Черная, адски смердящая жижа брызнула в кювету.
    – Слава богу, панцирей аммонитов тут нет, – сообщил зоолог с напускной веселостью. – Я уже ожидал…
    Он замялся, вороша комковатую жижу пинцетом. При каждом движении по ноздрям ударяла очередная волна невыносимой вони.
    – Интересно… – пробормотал он. – Нет рыбьих скелетов. Вообще. Только клювы кальмаров и какие-то пластинки наподобие гладиусов. Почему?
    – Возможно, там, где она питалась, – предположил Обручев, – рыбы не было. Только головоногие. Вроде аммонитов.
    Воцарилось неловкое молчание.

    Чем ближе становилась незримая линия Разлома, тем тяжелей давалась «Манджуру» каждая миля. Казалось, будто стихии сговорились между собою, чтобы не позволить кораблю пересечь роковую черту. Море будто взбесилось: местами сильнейшее течение подхватывало канонерку, так что паровая машина едва справлялась с напором мальштрема, а то вдруг дыбилось островерхими, колючими волнами, заставляя «Манджур» подпрыгивать и дрожать, словно норовистый конь, или могучие валы начинали идти по нему стройными шеренгами, вскидывая корабль к небесам, под самые облака. Вода меняла цвет: океан пронизывали мутные струи, насыщенные чем-то наподобие мелкой ряски. Зато ветер оставался неизменен: он дул с северо-запада, все сильней и сильней, волоча на себе тяжелые низкие тучи. На протяжении нескольких ночных часов ливень хлестал такой, что казалось, будто канонерка пошла на дно и теперь идет малым ходом через Нептуново царство. Потом дождь унялся, зато началась зловещая зимняя гроза. И снова – дождь.
    Оценить, где находится корабль, невозможно было даже приблизительно. Отданный во власть течений и бурь, он шел наугад сквозь шальное месиво воды и воздуха. Капитан, погруженный в некие эзотерические вычисления (от которых отстранил даже штурманского офицера), делал вид, будто имеет некоторое понятие о том, где находится канонерка, но остальные офицеры относились к его выкладкам с сомнением. И даже если бы кто-то и мог выдержать на палубе больше нескольких минут, то различить в темноте, сквозь пелену дождя, действительно ли на горизонте проплывают последние из Четырехсопочных островов, он не смог бы.
    Буря не утихала на протяжении двух суток, наполненных для большинства находившихся на борту необыкновенными мучениями. Морская болезнь косила даже самых стойких. Коридоры «Манджура» пропитал запах рвоты.
    К исходу третьей ночи Обручев окончательно убедился, что не может спать при таком волнении. Попытки лечь вызывали приступ морской болезни. Попытки заснуть сидя грозили серьезными ушибами – несколько матросов уже пострадали от качки. Он пытался читать при тусклом свете электрической лампы и раздумывал, не попросить ли на камбузе еще кофе, которым единственно спасался. Остальным членам научной группы тоже не спалось, за исключением единственно приват-доцента Комарова, которому даже трубы иерихонские не помешали бы вкусить заслуженный отдых. Младший Мушкетов тоже читал, Никольский пытался вести заметки, но не мог разобрать собственный почерк.
    – Вам не кажется, Владимир Афанасьевич, что качка немного стихла? – спросил юноша, поднимая голову.
    Обручев заметил, что глаза у него тоже красны от недосыпа.
    – Возможно. – Он прислушался к собственным ощущениям. – Даже скорее всего. Не знаю, правда, что это может означать…
    Дверь в кают-компанию распахнулась.
    – Вот вы где, господа? – Капитан обвел ученых взглядом, будто подозревая в чем-то дурном. – Предлагаю подняться на палубу, пока тучи вновь не сомкнулись. Полагаю, что вам следует это увидеть. Всем. – С этими словами он повернулся и вышел.
    Обручев оказался на палубе третьим, уступив в поспешности только своему молодому помощнику.
    Ветер продолжал дуть, пробирая до костей, однако облака разошлись. На севере громоздились непроглядной стеной тучи, но южный горизонт прояснился. В небе сияли звезды, огромные, яркие и совершенно незнакомые.
    Привычных созвездий не было и следа. Горела в вышине нестерпимым огнем кроваво-алая звезда, огромная, как Сириус. А над самой водой плыло в звездной толще немыслимое облако жемчужно-голубого света, пронизанное тонкими, призрачными волокнами.
    – Но… что это? – прошептал Никольский, и Обручев с удивлением отметил, что слышит его – буря уже не уносила голоса прочь, снимая с губ.
    – Знак свыше, – отозвался Колчак таким тоном, что в темноте геолог не мог понять, шутит ли. – Мы благополучно преодолели Разлом.
* * *
    На протяжении следующих двух суток погода хотя и менялась, но не к лучшему. Бури налетали неожиданно и так же внезапно утихали; становилось все теплей, но это было единственное, что могло утешить путешественников, вынужденных скрываться в тесных каютах и опостылевшей кают-компании от ветра и проливных дождей.
    Капитан мрачнел на глазах: из-за шквальных ветров, не позволявших положиться на паруса, машину все время приходилось держать под парами. Уже ясно было, что преодолевать невидимую границу в обратную сторону будет столь же непросто, и следовало оставить достаточный запас топлива в угольных ямах, чтобы вернуться, а это существенно снижало запас хода, и без того невеликий. С каждым часом риск повернуть назад, так и не обнаружив земли в бескрайнем, зеленоватом и мутном океане нового мира, все возрастал.
    Однако на третий день ветер хотя и не утих, но выровнялся и поменял направление – теперь он дул почти точно с востока, так что «Манджур», потушив котлы, шел бейдевинд на юго-восток. Небо немного прояснилось, высокие тучи расчертили бледно-голубой свод полосами, точно зебру. Правда, радость участников экспедиции несколько умерялась тем фактом, что искровая станция беспроволочного телеграфа, с такими трудами установленная в последний момент на канонерку, категорически отказалась работать. Если до того она еще улавливала какие-то сигналы из Владивостока, то спустя три дня после пересечения границы Разлома связь прервалась.
    А в третьем часу пополудни на горизонте показалась земля.
    На палубе столпились все, кому позволяли обязанности, – то есть, помимо ученых, до единого все офицеры и матросы, свободные от вахты. Паруса спустили, «Манджур» снова шел под паром, самым малым ходом, чтобы не напороться на рифы. Уже видно было, что перед мореплавателями не берег материка, а вулканический остров, причем небольшой, разбитый мелкими протоками на три неравные части. Южный берег круто обрывался в море, северный – сходил в волны полого, образуя широкие пляжи, покрытые черной галькой.
    – Чего-то не хватает, – пробормотал Обручев, вглядываясь в безрадостную картину.
    – Котиков, – отозвался его ассистент. – Остров на диво похож на курильские или камчатские скалы… но берег совершенно пуст. Только птицы… то есть не птицы…
    Стаи ихтиорнисов кружили над волнами. По временам то одна, то другая ящероптица, сложив крылья, бросалась в воду, чтобы вскоре вынырнуть с добычей. Отличить их от чаек на таком расстоянии можно было только по расцветке – даже орали они так же громко и скверно.
    – Давайте уж будем называть их птицами, – предложил Никольский. – Хотя это и неправильно. Вы правы, берег кажется пустым.
    – Неужели в здешних водах так мало животных? – предположил Мушкетов.
    Словно противореча ему, у борта мелькнуло что-то смутно различимое в непрозрачной воде. Плеснула волна, и над пенными барашками пронеслись стайкой стреловидные тени.
    – Летучие рыбы? – удивился непростительно молодой, на взгляд Обручева, лейтенант, пристроившийся у релинга рядом с ученым.
    – Ну какие же это рыбы? – усмехнулся Никольский. – Это какие-то головоногие… вроде кальмаров… Так вот, что касается берега, мне кажется, что обилие жизни в здешних водах никак не связано с жизнью на берегу. Котиков и других ластоногих привязывает к лежбищам необходимость выкармливать бельков. Если хозяева здешних морей – ящеры, у них такой необходимости нет, как нет ее у наших морских черепах. Как полагаете, – обратился он к лейтенанту, – мы будем высаживаться?
    – Непременно, – уверенно ответил тот. – Хотя бы для того, чтобы поднять флаг.
    …Днище шлюпки заскребло о камни. Обручев полагал, что капитан спрыгнет в мелкую воду первым, но Колчак дождался, покуда четверо матросов выволокли шлюпку на берег, и только тогда, не подмочив достоинства, ступил на каменистую почву острова.
    – Как полагаете, Александр Михайлович, удастся ли нам подняться на вон ту вершину? – поинтересовался капитан без лишних сантиментов. – Установить там флаг было бы символично.
    – Я бы не советовал, – вполголоса заметил Никольский. – Загадят.
    Колчак смерил взглядом гряду уступов, которыми сходила в море указанная вершина. Черного камня видно не было под сизыми перьями и белыми потеками гуано.
    – Да, – с неохотой признал капитан. – Пожалуй, вы правы. Что ж, тогда ограничимся пирамидой из камней на берегу. Вон тот приступок подойдет – достаточно высоко над линией прибоя.
    Покуда матросы таскали булыжник, геолог прошелся вдоль берега, стараясь не отходить от шлюпки слишком далеко, и даже собрал немного образцов, совершенно не отличавшихся от вулканических пород Старого Света. Никольский, с другой стороны, пребывал в совершенном ошеломлении. Он бродил в полосе прибоя, не разгибаясь, и собирал в мешок для образцов все, что выносили волны. Поначалу зоолог пытался как-то сортировать находки, но вскоре бросил эту затею и валил все вместе, невразумительно бормоча что-то себе под нос. Обручев мог понять его состояние: большая часть раковин должна была по справедливости проходить по его ведомству. Среди гниющих водорослей и комков морской ряски валялись дохлые аммониты.
    Заплескался на ветру развернутый флаг. Капитан Колчак бережно уложил в углубление между камнями деревянную коробку с запиской: красивый жест, но довольно бессмысленный.
    – Я скверный оратор, – проговорил моряк, – поэтому скажу просто: по праву открывателя и властью офицера Российского флота объявляю этот и все прилежащие острова владением российской короны и нарекаю их, – голос Колчака приобрел какую-то странную окраску, – из уважения к высочайшему покровительству нашей экспедиции островами Императора Николая Второго.
    Вольнодумцу Обручеву не могло не прийти в голову, что такой верноподданнический жест для капитана все же не совсем характерен. И только чуть погодя, когда Никольского, судорожно порывавшегося вернуться, двое матросов вежливо, но непреклонно усадили в шлюпку и пирамида с флагом осталась позади, геолога посетила мысль, что рассматривать название острова можно иначе – как изощренное издевательство. В конце концов, ящероптицы появились здесь не святым духом. Где-то дальше, за океаном, есть другая земля. Материк. И он теперь получит другое имя. Более достойное.
    – Вода грязная, – недовольно проворчал лейтенант Петров.
    Обратный путь к кораблю казался геологу бесконечно длинным. Гребцам мешало усиливающееся волнение. Бросить якорь «Манджуру» удалось в полумиле от берега: дальше сквозь темную воду начинали проглядывать белые глыбы обросших моллюсками скал. На берегу Обручев видел выброшенные прибоем раковины, тяжелые, как кирпичи, похожие на огромных бледных устриц – инокерамии, еще одно ископаемое, ожившее на глазах.
    – Бревно какое-то плавает…
    На этих словах Никольский, попеременно вздыхавший над мешком с образцами и бросавший тоскливые взгляды в сторону медленно удаляющегося берега, разом ожил.
    – Где бревно?! – Он умоляюще воззрился на капитана. – Александр Васильевич, давайте подтащим его поближе!
    Колчак нахмурился:
    – Ну вы же понимаете! На островах деревьев нет, значит, его принесло с материка! Возможно, какие-то останки животных… Ну и, в конце концов, Владимир Леонтьевич единственный, кто остался без материалов для изучения.
    – Если не считать того, что я не позволю выволакивать на палубу плавник, – с неудовольствием отозвался капитан, – нам все равно нечем зацепить такое большое бревно, и тем более не хватит гребцов, чтобы отбуксировать его к «Манджуру» против течения…
    Он примолк.
    – Любопытно, – заметил он минуту спустя. – Его должно относить в сторону вон тех камней. А вместо того несет наперерез нам. Как бы не натолкнуться…
    – Это, – напряженным голосом отозвался геолог, – не дерево.
    Бревно открыло темный, мутный глаз.
    – Ружье мне, – с жутким спокойствием вполголоса бросил капитан.
    Обручев ударил лейтенанта по руке. Карабин полетел на дно шлюпки. Геолог придавил приклад сапогом.
    – С ума сошли! – рявкнул он. – Ваше ружье ему как слону – дробина.
    – «Манджур» не будет стрелять, – прохрипел лейтенант, не сводя взгляда с полускрытого волнами чудовища. – Слишком близко.
    – Тихо! Не пугайте его.
    Мгновение казалось, что Колчак сейчас, невзирая на разницу в росте, силой попытается отнять оружие, но, видно, капитан и сам вспомнил, что морское чудовище в Золотом Роге пришлось останавливать корабельными пушками. Поэтому до Москвы доехал только череп – все остальное слишком пострадало от выстрелов, перебивших титанический хребет.
    Матросы бросили весла, и шлюпка закачалась на волнах, едва заметно отплывая обратно к берегу. Животное держалось совсем близко, пошевеливая смутно видными ластами. Над поверхностью проглядывали лишь голая спина и башка, похожая на змеиную.
    – Какое-то оно… некрупное, – пробормотал лейтенант с сомнением.
    Действительно, существо было размером со среднего нильского крокодила, не достигая даже величины австралийского гребнистого. Было в нем метра четыре, вдобавок изрядную долю его длины составляла вытянутая вперед змеиная шея.
    – Похоже, словно питона продернули сквозь черепаху, – выразил общее впечатление Колчак.
    – Вы тоже читали Жюль Верна? – отозвался Обручев. Краем глаза геолог заметил, что Никольский, не отводя глаз от морского чудища, торопливо зарисовывает его очертания в блокнот.
    – Нет… – удивленно отозвался моряк.
    – Это классическое описание плезиозавра, нечто подобное говорил еще Оуэн, но популярным его сделал Верн, – пояснил геолог. – Правда, именно такой разновидности наука не знает, но их уже известно достаточное количество, чтобы еще одна не вызывала удивления. Кроме того, это может быть молодое животное.
    – Насколько оно опасно? – потребовал ответа капитан, поглядывая в сторону ружья.
    Обручев пожал плечами:
    – Александр Васильевич, это последний вопрос, которым задаются геологи. Зубы у него…
    Как по заказу, чудище немного приподняло голову над водой и тяжело выдохнуло, раскрыв пасть.
    – …Вполне крокодильи. Но станет ли оно нападать на шлюпку – большой вопрос. Александр Михайлович? Александр Михайлович!
    Никольский опустил карандаш.
    – Что? А… Не знаю. Понятия не имею. Я, конечно, занимался именно и в основном рептилиями, – зоолог смутился, – но не такими крупными.
    – Но это ведь хищник? – засомневался Комаров.
    – Хищник, – согласился зоолог. – Но его зубы рассчитаны для охоты на рыбу или кальмаров. Вряд ли оно позарится на добычу настолько крупнее себя.
    – Как человек?
    – Как шлюпка, – пояснил Никольский. – Оно же водоплавающее, над водой должно быть подслеповато. Для него мы – странное многоногое животное.
    – Тогда команды «Сушить весла!» никто не давал! – решительно вмешался Колчак. – За работу! Пока нас не вынесло на скалы!
    Он решительно поднял со дна шлюпки карабин, но целиться пока не стал. Крокодилы, вспомнил Обручев, неимоверно живучи. В этом отношении подготовка к экспедиции провалилась напрочь: если и на материке первопроходцев будет ожидать восставшая из меловых слоев фауна, на охоту придется ходить разве что с корабельными орудиями наперевес. Против какого-нибудь аллозавра охотничье ружьишко будет мелковато…
    Когда весла ушли в воду, плезиозавр забеспокоился. Змеиная башка несколько раз ушла под воду, глаза тревожно забегали. Потом животное подняло голову – не как принято было изображать на гравюрах, на лебединый манер, а как-то смешно, вместе с совершенно негнущейся шеей. Видно было, что ему очень неудобно и высоко поднять не удается – на мгновение зверь заглянул мутным взглядом через борт шлюпки и тут же уронил голову в фонтанчик брызг. Зашевелились кожистые ласты, белым облаком промелькнуло под водой плоское брюхо, и плезиозавр поплыл прочь, не обращая внимания на облегченно переглянувшихся людей.
    – Насмердел и ушел, – с усмешкой заключил Колчак, опуская ружье.
    – Это… кхм… не животное, – поправил капитана лейтенант. – Это… кхм… матрос Наливайко. От страха.
    …Как и предсказывал Обручев, острова Императора Николая Второго оказались небольшим архипелагом, который «Манджур» очень скоро оставил за кормой. Даже самый крупный из замеченных командой островов, потухший вулкан высотой около полутора километров, годился для поселения лишь вездесущим ихтиорнисам. Никакой растительности, кроме лишайников, на нем заметить не удалось.
    Потом канонерку подхватило идущее с севера течение, и, подгоняемая попутным ветром, она устремилась – не на восток, а на юго-восток, пересекая меридиан за меридианом. Возникло, однако, некоторое препятствие: капитан потерял ориентацию.
    Выяснилось это почти случайно. Магнитный компас после пересечения Разлома не перестал действовать, но показывал теперь почти точно на географический полюс вместо канадских островов, среди которых затерялась экспедиция Франклина. Поэтому лишь когда положение корабля попытались уточнить по небесным светилам, выяснилось, что сделать это не удается. Во-первых, потому, что созвездия изменились неузнаваемо, а во-вторых, потому, что хронометры стали бесполезны. Возможно, кто-то заметил бы и раньше, но из-за застилавших небо туч даже короткими северными днями в первое время после пересечения Разлома на корабле не видели солнца. Теперь же, в ясную погоду, несколькими днями измерений было неопровержимо доказано, что длительность суток в Новом Свете составляет двадцать три часа и тридцать четыре минуты. В результате расстояние между кораблем и Николаевскими островами удавалось определить лишь весьма неточно, что же до расстояния между островами и чертой Разлома, то о нем оставалось лишь догадываться по косвенным признакам. Уверенность внушал лишь тот факт, что угольные ямы корабля оставались почти полными.
    После встречи с морским зверем экипаж с опаской поглядывал на волны, но иные чудовища не встречались, если не считать еще одного плезиозавра, гораздо больших размеров. В длину зверь не уступил бы жуткой твари, чей мертвый взгляд встретил Обручева в аудитории Московского университета, но почти половину этой длины составляла тонкая негнущаяся шея. Зверь полдня плыл рядом с бортом «Манджура», и матросы развлекались, сбивая ящерочаек из ружья: стоило зверь-птице шлепнуться в воду, как чудище делало короткий бросок головой в сторону – и только сизые перья плыли по воде. Потом чайки пропали – слишком далеко позади остался остров, где они гнездились, – и плезиозавр, заработав всеми четырьмя ластами, двинулся прочь.
    Однако с каждым днем становилось ясней, что впереди находится суша, причем обширная. Течение влекло с собой не только сгустки «морской ряски» и обширные поля водорослей, на которых кормилось множество мелких животных, приводивших Никольского в совершенное умоисступление, но порой и плавник, просолившийся насквозь, но выросший, несомненно, на твердой земле. Что-то менялось в воздухе, в небе, – Обручев, как безнадежно сухопутный человек, не определил бы, что именно, но впередсмотрящие все внимательнее вглядывались в горизонт.
    И вот наконец настал час, когда впереди, по обе стороны, показалась земля. Слева, на востоке, маячил берег материка, протянувшийся насколько хватало глаз. Справа, на юго-западе, темнел острый мыс, оконечность то ли острова, то ли более крупной земли. Течение, набирая ход, устремлялось в пролив между ними.
    …Вечерело рано. Красное солнце погружалось в воды океана, который как-то сам собой сохранил имя Тихого. Проходить неведомыми, опасными водами пролива в такое время было слишком рискованно, и «Манджур» бросил на ночь якорь в виду берега. Темные горы заслоняли южный горизонт, и восток отсвечивал пламенем заката, отраженным в дымке над дальним берегом. Небо оставалось ясным, и в его аметистовой толще уже проглядывали первые сияющие нити Зарева – так, тоже сам собою, назвался газовый факел в ночи, заслонявший звезды.
    В кают-компании тоже зажгли лампы. Было тесновато: вместе с офицерским составом там собрались все четверо ученых. На стене висела начерченная от руки карта, состоявшая по преимуществу из белых пятен. Цветные пометки на голубом фоне смотрелись загадочно и странно.
    – Господа, – одним словом Колчаку удалось добиться тишины в переполненном помещении. – Прежде, чем принять решение о дальнейшем нашем пути, я хотел бы выслушать ваше мнение. Напомню, что перед экспедицией ставилось три цели. Первая – пересечь Разлом и достичь Нового Света – нами выполнена; в этом, впрочем, и не возникало сомнений. Вторая выполнена также: мы обнаружили неизвестные земли. Остается открытым последний вопрос – когда мы сможем счесть выполненной третью задачу: по возможности подробно и широко исследовать эти земли. В первую очередь нам следует определить границы указанных возможностей. Александр Михайлович?
    Никольский вскинулся было, но тут же понял, что обращаются не к нему. Прокашлялся лейтенант Бутлеров, исполнявший в экспедиции обязанности корабельного ревизора. Новый чин он получил не так давно, и погоны еще, фигурально выражаясь, натирали ему плечи.
    – Запасы продовольствия на борту достаточны для продолжения исследований на протяжении минимум двух недель, – сообщил он. – Это с учетом необходимого для возвращения резерва. Угля сэкономлено достаточно. Единственное, чего нам может не хватить, – это питьевой воды. Я бы рекомендовал высадиться на берег в самое ближайшее время хотя бы ради того, чтобы пополнить ее запасы. Ну и… если удастся, разнообразить питание команды дичью…
    Он смутился.
    – А морской рыбой его разнообразить не пробовали? – поинтересовался Никольский, отрываясь от своих заметок.
    – Пробовали, – ответил Бутлеров. – Но эту рыбу кок отказался готовить наотрез.
    – Вы полагаете, профессор, что с дичью могут возникнуть трудности? – поинтересовался Колчак.
    – Я не знаю, что и предполагать, – ответил зоолог. – Но если сухопутная фауна Нового Света соответствует тому, что мы наблюдаем в море… я не поручусь, что кто-то из нас рискнет эту дичь отведать.
    – Даже если нам не удастся пополнить рацион свежими продуктами, – напомнил Бутлеров, – за две недели можно пройти… ну, при благоприятных условиях… миль семьсот.
    – А вопрос об условиях возвращает нас к выбору маршрута, – заключил капитан. – Перед нами три возможных пути. Первый – пройти через пролив, который мы наблюдали сегодня, невзирая на возможные опасности, и продолжить движение на юго-юго-восток вдоль берега. Второй – продолжить плавание по течению, вдоль берега западного массива суши. Этот путь ведет на юго-запад.
    – И третий? – спросил лейтенант, вглядываясь в карту.
    – Обратно на север вдоль берега восточного массива, – пояснил Колчак. – С практической точки зрения это наименее удачный путь. Помимо того что нам придется плыть против течения, мы фактически повторяем маршрут, которым двигались прежде. Я готов рассмотреть его, только если в пользу северного пути будут высказаны очень существенные доводы.
    Лейтенант покачал головой.
    – Пройти проливом – соблазнительно, но слишком рискованно, – продолжил капитан. – Мы не сможем в полной мере отремонтировать «Манджур», если в незнакомых водах напоремся на рифы, а вероятность этого очень велика: судя по силе течения, пролив мелководен.
    – Но так мы могли бы застолбить за собой побережье восточного массива, – возразил молчавший дотоле мичман Золотов. – Или, вернее сказать, материка?
    – Мне тоже представляется, что материка, – кивнул Колчак, – но пока мы этого не знаем. До сих пор мне казалось, что география Нового Света в общих чертах повторяет географию Старого: острова Николая Второго являются отражением Алеутской гряды, восточный массив находится в целом на месте Американского континента… но западный является для меня полной загадкой.
    – Это очень интересная мысль, – внезапно вмешался в разговор Мушкетов. Обручев с интересом глянул на своего помощника: обычно тот не высказывал собственного мнения, не обсудив предварительно со старшим коллегой. – Я даже могу высказать предположение…
    – Да? – подбодрил его капитан.
    – Западная земля похожа на вулканическую гряду. – Молодой геолог смешался. – Наподобие Японских островов… Такие острова могут в геологическом плане очень быстро подниматься с морского дна… и так же быстро тонуть. Так что…
    Он беспомощно развел руками.
    Колчак обвел кают-компанию острым, пристальным взглядом. Воцарилось молчание.
    – Как я вижу, всем нам в ходе экспедиции приходила в головы одна и та же мысль. И каждый из нас оставил ее при себе, чтобы не прослыть безумцем. Что ж, я выскажу ее. Можно предположить, что так называемый Новый Свет – суть не что иное, как прошлое Старого Света, и линия Разлома не разделяет, а, наоборот, соединяет настоящее с былым. Пока что все увиденное нами только укрепляет меня в этой мысли. Доисторические животные, населяющие море и острова, изменившаяся длительность суток, география, сходная с современной в общих чертах, но радикально отличная в мелочах, причудливое звездное небо… Владимир Афанасьевич, что-нибудь из замеченного вами противоречит этой гипотезе?
    Обручев покачал головой.
    – Господа? – Колчак обвел взглядом остальных ученых. – Нет? В таком случае я с некоторым трепетом задам следующий вопрос: насколько глубоко в прошлое мы перенеслись?
    Геолог тяжело пожал плечами:
    – Трудно сказать. Мезозойская эра, меловой период… точнее можно будет выяснить, лишь собрав достаточное количество образцов.
    Капитан поджал губы:
    – Я предполагал, что вы назовете число. Не жду, что это будет год, но хотя бы… сто тысяч лет? Двести? Миллион?
    Обручев пожал плечами снова:
    – Мы не знаем. У современной науки нет инструмента, позволяющего измерять геологические промежутки времени. Мы говорим: эра, эпоха, период… но имеем лишь отдаленное понятие о том, сколько они продолжались. Во всяком случае, если мы находимся в меловом периоде, то речь идет о десятках миллионов лет. Тридцать, возможно, пятьдесят… – Он глянул зачем-то на морские часы, отмерявшие запредельное теперь время Старого Света. – Это очень долгий срок. Очень.
    – Пятьдесят миллионов лет, – повторил за геологом Бутлеров. – И в будущем кто-то бродит по нашим могилам…
    – Ат-ставить! – взорвался Колчак. – Или вы забыли, как «Манджур» плыл в Новый Свет? Теперь мы в таком же настоящем, в каком были во Владивостоке или Петропавловске-Камчатском.
    Он перевел дух.
    – Дискуссию – отменяем. Если ни у кого больше нет предложений, завтра утром «Манджур» снимается с якоря. Идем на юго-запад, вдоль берега. Западный массив считать архипелагом или островом. Нарекаю его… Землей Эдуарда Толля.
    Обручев усмехнулся в бороду. Предположение, сделанное неделю тому назад у новооткрытых островов, подтверждалось блистательно.
    Дверь распахнулась. В кают-компанию просунулась голова вестового.
    – Ваш-сок-бродь! – начал матрос, запнулся, сглотнул. – Просят!.. Там!..
    На скулах у Колчака заходили желваки. Даже отменно штатскому Обручеву понятно было, что так обращаться к капитану можно только с изрядного подпития. Либо в полном расстройстве чувств.
    – Там черти воют! – выпалил вестовой визгливо и, размашисто перекрестившись, скрылся.
    – Да что за!.. – пробормотал капитан, поднимаясь на ноги. – А ну-ка, господа, марш на палубу. Николая Лаврентьевича я за таких вестовых самого заставлю чертей ловить вершой. И пока не поймает – на борт ни ногой.
    – Владимир Афанасьевич, – вполголоса признался Мушкетов, пока оба геолога поднимались на палубу вслед за шумной толпой офицеров, на удивление схожих с кучкой студиозусов, – я, признаться, почти ожидаю увидеть бесов на реях. Если можно выловить из моря ископаемых аммонитов и подстрелить ихтиорниса, то почему не чертей?
    Обручев пожал плечами.
    – Не могу вас винить, – ответил он. – Последние события серьезно подорвали наше природное чувство вероятного. Но не забывайте, что мы прежде всего ученые. Все, что случалось с нами до сих пор, противоестественно и тем более интересно для изучения. Бесы, с другой стороны, – явления сверхъестественные. Наука ими не занимается, иначе это плохая наука.
    На палубе было сумрачно. Солнце почти закатилось, лишь узкая нить огня из-под окоема подсвечивала набегающие с севера пурпурные и синие тучи. Берег темной громадой выпирал в бледную тень Зарева.
    – Ну, и где ваши черти, Николай Лаврентьевич? – раздраженно поинтересовался Колчак у вахтенного офицера.
    – Слушайте!.. – выдохнул тот.
    Геолог заметил, что офицер бледнее бумаги. Он прислушался. И тогда с берега прилетел, разносясь над водой, воистину бесовский вой.
    Словно библейский великан взялся сыграть на тромбоне: где-то вдалеке выводила протяжные рулады доисторическая тварь. И, будто псы, подхватили ее крик другие. От этих звуков, едва слышимых сквозь плеск волн и гул ветра в снастях, вставали дыбом волосы. Дьявольский хор не умолкал, пронизывая до костей. Так могли бы выть грешные души, оплакивая вечное свое проклятие.
    – Что за… – выдохнул Никольский, беспомощно крестясь.
    Солнце скрылось совсем. Погас отблеск на волнах. И в тот же миг сатанинский концерт оборвался. На палубе стало очень тихо.
    – А к вам, Александр Михайлович, – Колчак порывисто обернулся к зоологу, – у меня будет особая просьба. Вот этих вот певучих… бесов… по возможности, живьем брать. Посмотрим, как станут они петь… в зверинце.
    Обручев ожидал, что вечерняя несуразица с поющими бесами ничем не закончится. Вышло, однако, иначе. Геолога разбудил шум на палубе. Топотали сапоги, кто-то неразборчиво орал, и пронзительно выл уже знакомый адский тромбон. Рассудив, что в таком пандемониуме выспаться все равно не удастся, а на корабле творится нечто любопытное, Обручев наскоро оделся и вышел из каюты.
    Шум накрыл его с головой. Мимо по коридору (геолог знал, что, скорее всего, по морскому обыкновению, проход между переборками носил особенное имя, но никак не собрался его выяснить) пробежал, на бегу крестясь, расхристанный матрос.
    – Это уже положительно ни на что не похоже, – проворчал Обручев.
    С палубы донесся выстрел.
    Геологу показалось, что ноги сами вынесли его вверх по трапу. А уж какие мысли в эти секунды посещали его, Обручев не признался бы даже на смертном одре. По счастью, ни матросского бунта, ни приступов амока на борту не случилось. Стрелял капитан Колчак, и, судя по сдержанной ругани с его стороны, – неудачно.
    – Истинно, истинно говорю – черт! Самый ни на есть бес! – блажил кто-то в небольшой толпе собравшихся на баке матросов. Блажил, впрочем, вполголоса, справедливо опасаясь капитанского норова.
    Обручев поднял голову. Небо за ночь заволокли высокие серые облака, обещая пролиться дождем, и на их фоне с предельной отчетливостью виден был силуэт, распростерший полупрозрачные кожистые крылья.
    На миг упорядоченная картина мира в сознании геолога дала трещину. В конце концов, как выразился давеча Мушкетов, раз уж мы начали верить в невозможное – почему бы не черти на реях?
    Потом наваждение схлынуло. Фантастический силуэт в небе наложился на гравюру из капитального труда, вышедшего из-под пера Марша. А потом – накатило снова, когда парящая фигура накренилась и геолог осознал истинные ее размеры.
    Невероятное существо качнуло вытянутой гребнистой башкой и вновь испустило душераздирающий вопль.
    – Я т-тебя сейчас… – пробормотал Колчак, работая затвором. Он поднял карабин к плечу, прицелился. – Сейчас…
    Выстрел ударил по ушам. Протяжный вой тромбона сорвался диким фальцетом. Крылатое чудище вздрогнуло и странным волнообразным движением крыльев перешло на восходящую спираль, карабкаясь к сизым тучам.
    – Черт! – ругнулся капитан. – Уйдет же ведь.
    – Святой Никола, оборони нас, грешных!
    Обручев посчитал необходимым вмешаться:
    – Серебряными пулями стреляете, Александр Васильевич?
    Колчак мрачно уставился на него. Ученый смутился.
    – Дурного тона шутка, Владимир Афанасьевич. Что это за потустороннее видение нас посетило? Просветите нас, пока я его не подстрелил.
    – Это какой-то вид птерозавра, – ответил Обручев, стараясь не выказать, до какой степени его нервирует пронзительный, непрерывный плач ящера.
    – Птеродактиль? – Колчак прищурился, пытаясь поймать кружащего, словно сорванный бурей лист, зверя в прицел.
    – Нет, птеродактиль был жителем юрского периода и вдобавок не столь… впечатляющим. По-моему, этот красавец в размахе крыльев будет две – две с половиной сажени.
    – Еще не хватало, чтобы он кого-нибудь из матросов закогтил, – буркнул капитан.
    Он примолк на секунду, целясь, выстрелил. Вой оборвался с внезапностью, пугавшей даже сильней, чем бесовские причитания.
    – Позовите профессора Никольского! – распорядился Колчак. – Попробуйте выловить эту тварь, покуда до нее не добрались морские змеи. Если только удастся затащить ее в шлюпку.
    Шлюпки, однако, не потребовалось – вернее сказать, не потребовалось спускать на воду. Вместо того чтобы на манер кленового листа спланировать в воду, летучее чудище в последний момент отчаянно замахало невредимым крылом и, зацепившись когтями за снасти, повалилось прямо в вельбот, подвешенный на талях у штирборта.
    Матросы шарахнулись разом в обе стороны – те, что посмелее, подступили к вельботу с баграми и вымбовками, остальные разом нашли себе дела поважнее, чем наблюдать за охотой на беса.
    – Нет, я все же прикончу эту скотину! – в сердцах пообещал Колчак, досылая очередной патрон.
    – Погодите, Александр Васильевич, – урезонил его Обручев. – Подождем профессора Никольского. И вы же сами давеча распоряжались – живьем брать певунов.
    – Не думал, что эта мразь такая огромная, – признался капитан, но стрелять не стал. – Как ее только крылья держат? На вид – чисто китайская бумага…
    – Должно быть, животное легче, чем кажется на вид, – предположил геолог. – Тонкие кости…
    На палубу выскочил, придерживая развевающиеся полы незаправленной рубашки, профессор Никольский. Глаза его дико блуждали.
    – Где? – выдохнул он.
    – Да вон, любуйтесь, – махнул рукой Колчак.
    Один из матросов осмелился постучать багром по днищу вельбота. Из-за борта высунулась несоразмерно огромная, уродливая башка. Теперь геолог смог разглядеть птерозавра получше, чем на фоне неба.
    Морда зверя ничем не напоминала рыло варана или крокодила; гораздо больше она походила на птичий клюв. В полуоткрытой пасти не было видно зубов. Шею покрывала короткая бурая шерсть, похожая на войлок, но голова оставалась голой, в особенности высокий гребень, венчавший череп и верхнюю челюсть. По гладкой синей коже тянулись яркие белые полосы, придавая гребню сходство с сигнальным флажком.
    Птероящер зашипел по-гусиному. Матросы попятились.
    – Как бы его изловить? – задумчиво поинтересовался непонятно у кого подошедший мичман Золотов. – Парусиной, что ли, накрыть…
    – Что скажете, профессор? – Капитан потряс за плечо застывшего Никольского.
    По выражению лица зоолога можно было предположить, что взгляд птероящера обладает гипнотическими свойствами.
    – Что?.. А. Вынужден признаться – не знаю. Если бы это была птица – может, это помогло бы. Но я понятия не имею, насколько крылатые ящеры похожи поведением на альбатросов.
    Зверь жалобно задудел – вместо бесовского тромбона прозвучала шутовская сопелка – и попытался выбраться из вельбота. Видно было, что люди его пугают, но и взлететь ящер не мог – не позволяло подраненное крыло-лапа. Оставалось только метаться по шлюпке, подволакивая левую сторону. Двигалось животное настолько странным манером, что на него больно было глядеть и к горлу подкатывала тошнота.
    – Словно паук, – выразил общее мнение Золотов. – Эк как он ловко… погань.
    – Однако надо как-то с этой скотиной разобраться, – заметил Колчак. – Боюсь, что плыть во Владивосток с птеродактилем в шлюпке никак невозможно.
    Словно в подтверждение, зверь шумно опростался на брезент, которым прикрывали скамьи гребцов.
    – Пристрелить, – посоветовал Золотов, – и дело с концом.
    – Да вы с ума сошли! – возмутился Никольский. – Одно дело – скелеты и шкуры, и совсем другое – привезти в Россию живого, настоящего птерозавра!
    – Вынужден напомнить, что «Манджур» – корабль военного флота, а не плавучий зверинец, – с прохладцей откликнулся капитан. – Я понимаю ваши чувства и разделяю… до некоторой степени… но мы не можем позволить себе устраивать цирк на палубе. В конце концов, нам предстоит еще высадка на Землю Толля, возможно, не одна, и мы вернемся домой с другими образцами.
    Матросы, ощутив, что зверь боится их не меньше, чем они его, осмелели. Кто-то уже попытался потыкать птеродактиля багром: ящер отмахнулся короткими когтистыми пальцами, растущими на сгибе крыла, в том месте, которым животное опиралось о землю.
    – Что за столпотворение? – послышался раскатистый баритон.
    Гомонившая команда притихла. Птеродактиль испустил очередной соловей-разбойницкий посвист.
    Геолог поджал губы. Корабельного священника «Манджуру» не полагалось по причине малости, и даже в столь продолжительную экспедицию такого не отправили, рассудив, что места и без того мало и ученые на борту нужнее. Поэтому уставные богослужения проводил старший лейтенант Злобин, нимало не соответствовавший своей фамилии. Это был необыкновенно рослый, очень молодой для своего чина и очень набожный человек. Доброта его доходила порою до простодушия, однако временами офицер выказывал проницательность, заставлявшую знакомых его предполагать, что образ наивного человеколюбца отнюдь не маска – для этого Злобин был слишком цельной натурой, – но внешняя оболочка, скрывавшая неожиданные глубины.
    Обручев общался со Злобиным реже, чем с любым другим из офицеров «Манджура». Можно было даже решить, что геолог его избегает. На самом деле он избегал обязательных для команды богослужений, отговариваясь занятостью. Из ученых только ботаник Комаров взял за правило регулярно посещать церковную палубу.
    Обернувшись, старший лейтенант увидал пристроившегося на борту вельбота птеродактиля и от восторга даже хлопнул себя по бедрам.
    – А ну, покажись-ка! – окликнул он зверя. – Поистине, чем Бог не веселит нас, своих тварей? Экий ты смешной…
    Птеродактиль разинул клюв. Зубов у него действительно не было. Матросы засмеялись. Даже капитан от неожиданности опустил карабин, наблюдая за нелепой сценой.
    Злобин шагнул к вельботу. Ящер попятился, едва не соскользнув задними лапками за борт, и враждебно зашипел. Геолог как-то отстраненно осознал, что вытянутая гребнистая башка в длину вместе с клювом, пожалуй, с человеческую руку, а когти на крыльях – в полпальца. Если зверь бросится на человека со страху, у корабельного врача будет много работы. Или уже не будет. Обручев хотел было напомнить, что русскому офицеру странно изображать из себя Франциска из Ассизи, когда события развернулись с пугающей внезапностью. То ли струсив, то ли озверев, ящер качнулся на локтях-ходулях – все тело его подалось вперед – и ударил клювом-гарпуном, пытаясь насадить Злобина на костяное острие.
    Старший лейтенант среагировал, не раздумывая. Кулак его врезался птеродактилю в основание клюва снизу. Послышался явственный хруст костей; голова ящера запрокинулась, темные безмысленные глаза помутнели, и зверюга выпала из вельбота, ломая крылья и заматываясь в собственные перепонки.
    У Никольского был такой вид, словно его вот-вот хватит удар. Из толпы матросов донеслось отчетливое: «Эвон как он его, беса».
    Но лучше всего общее настроение передал сам Злобин. Он сказал:
    – Ой!
    …В течение следующих двух дней казалось, что дохлый птероящер останется единственной добычей экспедиции. «Манджур» двигался на юго-запад в виду берега Земли Толля, но берег этот оставался непригоден для высадки. Грозные темные утесы, засиженные чайками-ихтиорнисами, сменялись рифами и устричными банками, уходившими далеко в море, оттесняя канонерку в открытые воды.
    Жертву злобинского кулака пришлось вскрывать прямо на палубе: затащить ее в кают-компанию, не переломав вконец крылья, не удалось бы. Профессор Никольский пребывал в восторженном ошалении и держался только на проедающем кружку чае. Он порывался заспиртовать птеродактиля если не целиком, то частями, но непременно всего, и только нужда экономить формалин не позволила ему исполнить эту мечту. Ограничились тем, что сохранили голову, враждебно взиравшую на ученых из-за толстого стекла, образцы перепонок и волосатой шкуры и кое-как, после долгого спора с корабельным ревизором Бутлеровым, выварили скелет. Для этого пришлось устанавливать котел на палубе: затея, приводившая моряков в ужас и ярость. От любых описанных палеонтологами видов ящер отличался – достаточно, чтобы выделить его самое малое в отдельный род. С легкой матросской руки птероящеров стали называть певучими бесами, а Никольский педантично именовал их на латыни – сордесами.
    Птероящеры появлялись в небе над кораблем еще не раз, однако были они, кажется, менее распространены, чем ихтиорнисы. Понаблюдав за их повадками, Обручев понял почему: доисторические звероптицы, как современные бакланы и гагары, могли с лету нырять за добычей, порою погружаясь довольно глубоко. Для сордесов такой способ рыбалки был закрыт – намочив перепонки крыльев, они не смогли бы взлететь. Поэтому они кормились иначе: выхватывая на лету клювом добычу из верхних слоев воды, или же вовсе паслись, наподобие аистов, на рифах в часы отлива.
    Но на третий день после того, как «Манджур» оставил за кормой жерло пролива между материком и Землей Толля, в четвертом часу пополудни, канонерка обогнула зловещий рифовый массив, и стоявшим в тот момент на палубе открылось зрелище столь же прекрасное, сколь поразительное.
    Словно вселенский кулинар приложил к скалам формочку для печенья – глубоко в берег врезался залив идеально круглой формы, будто очерченный циркулем. Дальний берег его терялся во влажной мгле, обычной для здешних мест, невзирая на постоянно дующий с океана ветер: все участники экспедиции успели заметить эту особенность климата Нового мира. Однако над полосой мглы виднелись поросшие лесом невысокие горы. В центре круга из зеркально-гладкой синей воды поднимался небольшой островок, скалистый и голый; над ним кружились сордесы. С океаном залив соединял неширокий – не более полумили – проход, где сегмент круга оказался срезанным, рассеченный вдобавок торчащими из воды скалами посредине.
    – Что за диво! – проговорил Злобин. В последние дни старший лейтенант взял манеру почти все свободное время проводить на палубе: то ли надеялся приманить и приручить сордеса силой молитвы, то ли… но тут Обручеву фантазия отказывала.
    – Кальдера, – пояснил геолог. – Кратер древнего вулкана, сточенный до самой земли. Островок в центре – это, вероятно, центральный пик, оставшийся после обрушения конуса.
    – Так вы говорите, богаты ископаемыми? – повторил Колчак, окидывая взглядом спокойные воды залива, уже окрещенного Зеркальным.
    – Обыкновенно, – уточнил Обручев. – Сказать точнее я не могу, не высаживаясь на берег. Что давно следовало бы сделать. По крайней мере, предварительную геологическую съемку побережья необходимо произвести.
    – Из этого залива получился бы отличный порт, – не вполне последовательно заметил капитан. – Может быть, недостаточно глубоководный… хотя даже правый рукав пролива вполне проходим для судов первого ранга, левый же мы так и не смогли промерить.
    Геолог промолчал.
    – Я намереваюсь рискнуть, – пояснил Колчак. – Задержаться здесь на неделю или на десять дней. Не просто набрать геологических образцов и провести съемку местности, а разбить лагерь на берегу и заложить символическое поселение. Первый русский поселок в Новом Свете. Возможно даже, оставить небольшую часть команды вместе с вами, господа ученые, в Зеркальном, и на «Манджуре» пройти вдоль берега, чтобы затем, вернувшись, двинуться напрямую через океан к Разлому и дальше в Россию. Сейчас мы находимся чуть южнее Петропавловска-Камчатского, но невозможно сказать, насколько далеко простирается к югу эта цепь островов и сколько времени отнимет у нас океанское плавание в низких широтах.
    – Петропавловска? – эхом откликнулся Обручев, с некоторым недоверием оглядывая берег. Издалека невозможно было без подзорной трубы различить отдельные деревья в невысоком густом лесу, но для начала северной весны Земля Толля выглядела подозрительно зеленой и цветущей.
    – Только не говорите, будто вы не заметили, что климат в здешних местах существенно теплей, чем в тех же широтах Старого Света… – Колчак запнулся. – Старого Нового Света. Американскому континенту придется подыскивать другое имя. Короче говоря, мы находимся на широте Британской Колумбии, и я каждое утро ожидаю, что пойдет снег.
    – Хм. – Обручев пригладил бороду. – Прошу простить покорно, Александр Васильевич, но вы решили сообщить мне об этом прежде, чем нашим товарищам, и притом наедине, имея в виду некую причину. Меня она также интересует.
    – По правде сказать, Владимир Афанасьевич, – объяснил Колчак, не смутившись, – я намерен возложить на вас руководство временным лагерем. Разумеется, командовать матросами я оставлю одного-двоих наших офицеров, но мы и так стеснены в людях. С другой стороны, у вас есть опыт в руководстве экспедициями, и вы не столь… увлекающаяся натура, как ваши коллеги. Мне ничего не остается, кроме как положиться на ваше здравомыслие.
    – Моего ассистента, – подсказал геолог, – вам придется взять с собой, если вы отправитесь на разведку. Конечно, без него будет немного сложнее…
    – Я выделю вам в помощь кого-нибудь из матросов посмышленее, – пообещал Колчак. – А взамен попрошу приложить руку к решению одной важной проблемы.
    Обручев поднял брови:
    – Проблемы пропитания. Если мы задержимся на Земле Толля дольше, чем на две недели, нам не хватит провизии на обратный путь, даже если урезать рационы. Единственное решение, которое мне приходит в голову, – это пополнить запасы на берегу. И я не могу положиться в этом на профессора Никольского. Хотя бы потому, что он значительно меньше вашего знаком с фауной мелового периода. Поэтому я прошу вас… – Капитан замялся. – Проконсультировать охотничьи партии. На всякий случай.
    …Обручев беспокойно огляделся. Вокруг царила деловая суета, напоминавшая трудовые будни муравейника – матросы ставили палатки, кто-то волок, покрякивая, тяжелый ящик, боцман выказывал положенные ему по чину познания в сквернословии, а профессор Никольский уже с полчаса сидел, подтянув под себя ноги, на рыже-черном валуне у кромки воды и вглядывался в набегающие волночки. Сидел неподвижно и молча: плохой признак.
    Геолог подошел. На плоской верхушке валуна, кроме профессора, с удобствами разместилась целая батарея склянок для образцов. Почти все они были пусты, лишь в нескольких шевелилось нечто многоногое, черное, неприятное. Образцы пород, по мнению Обручева, были значительно симпатичнее.
    – Что-то случилось, Александр Михайлович? – спросил геолог, глядя под ноги. Море подступало к самому основанию валуна, волны облизывали уже изрядно обсосанный выступ брекчии, выплескиваясь на обнаженные бока стеклянистых осколков и скатываясь обратно по глубоким промоинам, напоминавшим жилки гигантского каменного листа.
    – Вельтшмерц, – отозвался зоолог, не сводя взгляда с ближайшей прожилки.
    Обручев неопределенно хмыкнул. По его опыту, если человек начинал объясняться загадками, значит, ему отчаянно хочется выговориться. Главное тут – не мешать ему лишними расспросами.
    – Я начал собирать образцы… – проговорил Никольский и замолк.
    С образцов начали все участники научной группы, с той только разницей, что Обручев, безжалостно пользуясь старшинством, отправил Мушкетова бегать по окрестностям лагеря с молотком и сумкой – младшему из геологов предстояло отправиться в разведывательное плавание на «Манджуре», в то время как старшему – заниматься геологической съемкой на берегах Зеркального, почему последний и позволил себе немного расслабиться. Ботаник Комаров явочным порядком выделил себе в помощь двоих матросов, которые помогали ему корчевать и тащить на борт канонерки небольшой – по пояс человеку – древовидный хвощ, каким во множестве поросли склоны за линией, куда не долетали соленые брызги. Только зоолог трудился в одиночестве.
    – …Начал и понял, что можно просто идти вдоль линии прибоя и собирать все. Подряд. Что не попадалось прежде – в баночку. Здесь нет уже описанных видов. Не надо искать незнакомое: незнакомо все.
    Обручев хотел было возразить, что с того момента, как экспедиция пересекла Разлом, она только и сталкивалась с более-менее знакомыми – в ископаемом виде – созданиями, и тут же понял, что возразить ему нечего. Палеонтология изучала то, что соизволила сохранить для нее природа: остатки гигантских существ, разнесенные по геологическим слоям и разбросанные по всему свету, сосредотачиваясь в тех немногих местах, где условия способствовали захоронению уцелевших костяков. Чем глубже залегает слой, тем меньше шансов обнаружить в нем скелет допотопной твари.
    – Я шел и шел, – продолжал зоолог, не глядя на собеседника, – все медленнее и медленнее. Потом остановился у этого самого камня. Потому что осознал: мне не хватит места для образцов. Даже если я буду выбирать только самые интересные. Всех трюмов «Манджура» не хватит. Всех трюмов всех флотов мира не хватит. Мы только-только нахватались по верхам и возомнили, будто описали вчерне живой мир Земли, – и тут перед нами открывается новый мир, и его придется описывать заново.
    Он перевел дыхание.
    – Описывать заново. Заново смотреть и вновь видеть. Назовите как хотите – озарение, прозрение, мистический опыт, – но с моих глаз только что упало мутное стекло. И я не уверен, что не ослепну от света. – Никольский горько хохотнул. – Что за шутку сыграл с нами Всевышний, разломив мир, точно орех!
    – Всевышний? – переспросил Обручев. – Вы полагаете, это дело рук Господних?
    – А чьих же еще? Вы можете себе представить еще кого-то, кто мог бы сотворить… подобное? Или Разлом кажется вам естественным бедствием?
    – Естественным – нет, – тяжело отозвался геолог. – Все в нем кричит о педантичном рассудке, поделившем планету по той единственной линии, на которой не лежит ни единого клочка населенной суши. Но есть разница… между муравейником, разоренным шкодливыми мальчишками, и муравейником, который силами старательного энтомолога разрублен пополам и разделен прочными стеклянными стенками, чтобы ученому было удобнее изучать его внутреннее устройство. Разлом напоминает мне эксперимент необыкновенно могущественного и совершенно бесчеловечного ума… но не божественного, нет.
    – Радуйтесь тогда, Владимир Афанасьевич, что мы пали жертвами науки, а не искусства, – ответил Никольский, глядя, как растаскивают пестрые, черно-белые рачки еще живое, вяло шевелящееся тельце выброшенного волнами белемнита. – Мы можем осознать величие опыта, даже если его ставят над нами. Но что нам искусство, ради которого рушатся миры?
    …Паруса «Манджура» белели на самом горизонте, сливаясь с полосой пены, кипевшей на входе в Зеркальную бухту, у скалы, получившей название Ручки. Геолог заметил, что почти все оставшиеся в лагере провожают корабль взглядами. И неудивительно: канонерка служила якорем, привязывающим крошечный лагерь к далекому Старому Свету. Стоит ей сбиться с пути или напороться на скалы, и оставшихся на берегу ждут одиночество, лишения и смерть. Если последние оставались лишь грозными призраками будущего, то первое уже брало за горло. Тоскливо кричали сордесы, качая лазурными гребнями в шаровом небе. Солнце скрывала облачная дымка, и воды залива в бестеневом свете обращались в ртуть.
    – Владимир Афанасьич, осмелюсь к вам обратиться, – нарушил раздумья геолога Злобин. Старший лейтенант оставался в лагере за командира. Умом Обручев понимал разумность такого выбора: великан-офицер не только был на корабле старшим по званию после Колчака, но и отличался особым умением вразумлять простых матросов. Справиться с неповиновением нижних чинов, какого можно ожидать в тревожной и суровой обстановке, ему будет проще, чем младшим и менее опытным товарищам. Особенно если трудности связаны будут с непредсказуемой фауной здешних мест: после достопамятного случая с сордесом к старшему лейтенанту прочно прилипло прозвище Бесобой. И все равно неприязнь оставалась.
    – Слушаю вас, Николай Егорович, – отозвался ученый, стараясь ничем своего нерасположения не выказать.
    – Что можете посоветовать нашим охотникам? – перешел к делу Злобин. Он указал на первую партию, собравшуюся на краю лагеря, у завала из выдранных с корнем хвощей: наваленные грудой, они превращались в колючую баррикаду для защиты от хищников.
    Обручев нахмурился. Офицеры и матросы с «Манджура» все еще мыслили старыми категориями. Для них хищник – это волк, медведь, тигр. Геолог был твердо уверен, что ничего похожего здесь они не встретят. Ослепляющее ужасом прозрение, свалившее Никольского с приступом жесточайшей меланхолии, подкрадывалось исподволь.
    – Ничего, – резче, чем собирался, ответил он. – Мы пока ничего не знаем о местной дичи. Местность вокруг кажется плодородной, здесь должна быть живность… Водятся ящерицы… – Тут Обручев покривил душой простоты ради: существа, собиравшие вынесенную прибоем добычу на берегу в часы отлива, не были ящерицами в том смысле, какой вкладывает в это слово зоолог. Скорее они напоминали маленьких – в полторы ладони – крокодильчиков, если бы те могли встать на задние лапы. – Но крупной добычи не видно.
    – Распугали мы ее небось, добычу, – вздохнул Злобин. – На десять миль вокруг.
    Обручев пожал плечами:
    – Значит, надо идти дальше.
    Он окинул взглядом лагерь, прижавшиеся к земле палатки, матросов, будто заснувших с уходом «Манджура». И принял решение.
    – Угонятся ваши охотнички за стариком? – спросил он Злобина.
    – Какие ваши годы, Владимир Афанасьевич? Пятидесяти не… Подождите, не понимаю вас. Или вы желаете отправиться с отрядом вместе?
    – Именно, – кивнул геолог. – Сумку только прихвачу и молоток. Если не найдем ничего живого, так хоть образцов наберу… И спрошу Владимира Леонтьича, не собрать ли по его части всякой травы. Он, как я смотрю, поблизости от палаток найдет себе добычи вдоволь, но…
    – Травы, – повторил Злобин, перебив его. – Вот чего не хватает. Травы под ногами.
    – Больше не могу, – выдохнул геолог. – Привал.
    Он тяжело опустился прямо в гамак из сплетенных побегов. Живой пружинный матрац подался немного, но выдержал.
    Лет пятнадцать тому назад молодой Владимир Обручев исходил половину Центральной Азии. Только в потанинской экспедиции он прошагал и проехал по внутренним районам Китая тринадцать тысяч километров. Сейчас он готов был обменять их все на пять верст, пройденных только что по некрутым склонам Зазеркальной гряды.
    Внутренние склоны кратера, заключавшего в себя Зеркальную бухту, не были круты: время сточило их почти до основания. За пологими холмами простиралась изрезанная промоинами равнина, уходя на юг, где зеленели лесистые отроги центрального хребта. Совсем далеко, на грани видимости, касался неба правильный конус молодого вулкана, похожий на Фудзияму цвета хаки. Можно было ожидать, что по приморской равнине, вдобавок лишенной лесного покрова, идти будет легко и приятно. Но не тут-то было.
    Косность мышления, корил себя Обручев, потирая стонущие лодыжки. Кому могло прийти в голову, что природа не так давно обзавелась столь полезным изобретением, как травяной покров? И тем более представить, чем обернется для путешественников его отсутствие?
    Там, где зеленый полог прорвался, обнажив каменные кости земли, пройти было невозможно вовсе. Пласты туфа эрозия проела так старательно, что плита, на первый взгляд представлявшаяся монолитной, даже от тени сапога рассыпалась острой, скользкой крошкой. Идти по ней было примерно так же удобно, как шагать по намыленным бритвам. Волей-неволей приходилось держаться заросших участков, обходя промоины и голые пригорки.
    К несчастью, брести по заплетенному темно-зелеными лозами простору было ничуть не удобнее. Травы не было. Вместо нее землю покрывало подобие стланика, турецкий ковер из плауна и жесткого мха, сквозь который пробивались такие же жесткие побеги неизвестных растений с узловыми розетками мелких глянцевых листьев и оранжевыми вонючими стробилами – или соцветиями, трудно было понять. Ничего похожего в ископаемых мелового периода палеонтологи не описывали. Стоило шагнуть на этот рыхлый «ковер», как он продавливался, изгибаясь причудливым образом, словно стремился сбросить груз. Колючие отростки рвали штаны и пытались дырявить подошвы. В лучшем случае охотникам удавалось удержать равновесие на постоянно покачивающейся опоре. В худшем – неосторожного приходилось бережно выпутывать из колючих объятий «ковра», а то и вытаскивать из-под него – кое-где зеленая паутина заплетала промоины в массах слежавшегося пепла, образуя природные ловчие ямы. Местами из «ковра» торчали приземистые растения, похожие на миниатюрные цикадовые пальмы – волосатые бочонки-шишки стволов и кожистые листья, только не рассеченные, а цельные, точно пластинки веера.
    За полдня охотничьему отряду удалось пройти около пяти верст. При мысли о том, что возвращаться придется той же дорогой, да еще в ночь, Обручеву делалось дурно. И за все это время он не увидел ни единой живой твари, за вычетом крупных – почти с ладонь – бабочек с перламутровыми крыльями необычайной красоты, что кормились на оранжевых шишках.
    – Может, ну ее к лешему, такую охоту? – жалобно простонал Коля Жарков, самый молодой из охотников.
    – Цыть, – оборвал его Горшенин. Геолог, как человек, привязанный профессией к суше, так и не понял, что означал затейливый чин Павла Евграфовича и почему обращаться к нему матросам полагалось непременно «господин боцманмат». – Вон, опушка виднеется. Еще малость помаемся, а там, глядишь, и полегче, в лесу-то…
    Обручеву лес не внушал ни доверия, ни других теплых чувств. На опушке темнели стволы древовидных папоротников; дальше, над их развесистыми веерами, проступали из дымки окутанные салатовой дымкой ветви – то ли мелкая весенняя листва, то ли тонкие светлые иглы, издалека не разберешь. Странный это был лес, загадочный и мрачноватый, несмотря на прозрачность. Облака застилали солнце, и клочки тумана, не выжженные его лучами, продолжали висеть над землей.
    – Туман плывет, – пробормотал третий, самый неразговорчивый участник похода, комендор Черников.
    «Ветра же нет», – мелькнуло в голове у Обручева. Потом он вгляделся в колыхание ветвей, в ползущую мглу на ясном свету, под бессолнечным небом. И увидел.
    – Какие они большие…
    Они действительно были большими. Настолько большими и странными, что взгляд поначалу соскальзывал с очертаний тел. Проявлялись и вновь исчезали в сплетении теней лишь части: тяжелая поступь задних лап… могучие клювы… неимоверно длинные уплощенные хвосты… И лишь несколько секунд спустя мозаика сложилась.
    Странно, но мысль о том, что он, вероятно, первым из людей видит живого динозавра, Обручеву пришла в голову намного позднее. В первые минуты он мог лишь смотреть, зачарованный, как вдоль опушки леса бредут шесть огромных созданий.
    Они совершенно не были похожи на реконструкции палеонтологов. Кювье следовало перевернуться в гробу. Нелепый игуанодон в исполнении Мантелла, с когтем на носу, странным образом смахивал на живых ящеров сильней, чем более поздняя помесь кенгуру с крокодилом. Ящеры передвигались на четырех лапах, а не на двух; хвосты не гнулись в вертикальной плоскости и служили, кажется, противовесами для передней части тела – то один, то другой динозавр вскидывался на манер живого рычага, поднимая длинную клювастую голову к высоким веткам. И все же полного сходства не было. Основной опорой для массивного вытянутого туловища служили задние лапы: когда животное вставало на них, поднимаясь к верхушкам деревьев, оно и правда приобретало на миг сходство с великанским тушканчиком, особенно подтягивая цепкими передними лапами в пасть приглянувшиеся ветки. Движения головы были скорее птичьи; возможно, так казалось оттого, что челюсти венчал тяжелый острый клюв, напоминавший о попугаях, но в распахнутых пастях виднелись часто посаженные тупые зубы.
    Из шести динозавров трое были детенышами – так заключил Обручев, глядя на неторопливую поступь животных и не только согласуясь с их размерами. Более крупные особи как бы пасли меньших, прикрывая с трех сторон. Самый большой динозавр – патриарх, вожак маленького стада – вышагивал последним, по временам оглядываясь и нервно поводя из стороны в сторону великолепным полосатым хвостом.
    Расцветка животных поразила геолога особенно. Привычное к гравюрам сознание машинально раскрашивало динозавров в невнятный цвет грязного крокодила. В жизни чудовища оказались пестрыми, точно тропические ящерки. Детеныши и правда имели почти однородную буро-зеленую расцветку, но с возрастом брюхо животного светлело, спина – темнела (вожак был почти черно-белым), а на хвосте проявлялись вертикальные полосы, отчего маленькое стадо словно бы окружали три колышущихся вымпела. Узор из темных и светлых полос проявлялся и на голове, но у каждого животного – свой. Обручеву приходилось слышать, что не бывает одинаковых зебр; чертежная разметка шкуры позволяет особям отличать друг друга. Должно быть, пятна на голове ящеров служили той же цели – и у геолога не возникло и тени сомнения, что динозавры друг друга знают и различают. Это вовсе не были тупые горы мяса, какими представляли их палеонтологи. Они вели себя ничуть не менее осмысленно, чем олени или дикие быки в Старом Свете: жили стадами, берегли детенышей, подавали сигналы друг другу взмахами хвостов-вымпелов.
    Обычные звери.
    Просто очень, очень большие.
    На глаз вожак имел в длину метров семь. Или восемь – трудно было прикинуть, глядя на подергивающийся кончик хвоста. И не меньше двух с половиной в… крестце, решил Обручев. У животного, поминутно вскидывающегося на манер колодезного журавля, постоянной оставалась только высота шарнира, то есть тазобедренного сочленения. Голова обычно находилась на том же уровне, но могла в долю мгновения взмыть еще метра на два. В общем, животное габаритами не уступало крупнейшим африканским слонам, однако сложено было гораздо легче, тем более что более половины его длины составлял плоский хвост. И все же в силу некоей иллюзии казалось, что оно существенно крупнее.
    Одно из оставшихся взрослых животных – самок? – почти не уступало вожаку размерами, другое было заметно ниже и не столь ярко окрашено. Детеныши выглядели совсем маленькими, и только сосредоточившись, геолог осознавал, что каждый из них величиной почти с корову.
    – Это что же за… – просипел Горшенин ошарашенно.
    Лишь теперь Обручев вспомнил, что он не один.
    – Это, господин боцманмат, динозаврии, – уважительно ответил Жарков, с самого начала производивший на Обручева впечатление человека начитанного, хотя и легкомысленного. – Господин Обручев, наверное, точнее скажет.
    – Не скажу, – с трудом выговорил ученый. – Похожи на игуанодонов, но не больше, чем корова на оленя.
    – Тьфу! – Горшенин сплюнул. – Крокодилы какие-то. На них, что ли, охотиться?
    – Боюсь, что да. – Обручев пожал плечами. – Похоже, что на этих островах нет другой живности, кроме ящеров.
    Боцманмат тяжело повел плечами.
    – Ну, да французы и лягушек едят, – философски заключил он. – Вы, господин профессор…
    – Я не профессор, – поправил геолог. – Вот Александр Михайлович – он профессор, а я не дослужился.
    – Ну, так подскажите: куда этакого зверя бить лучше?
    – В глаз, как белку, – рассмеялся Жарков, поднимая ружье.
    Горшенин дал ему по рукам.
    – Остынь! Так что, ваше высокоблагородие?
    – Можно и в голову, – согласился Обручев. – Но промахнуться легко: мозг небольшой, кости тяжелые. Пуля может застрять. Лучше… в бок, чуть позади и ниже от плечевого сустава.
    – Попробуем добыть детеныша, – решил Горшенин.
    – А взрослые не вызверятся? – меланхолически предположил Черников.
    Обручев пожал плечами:
    – Эти звери еще не сталкивались с человеком. А каким образом они отреагируют на выстрел – понятия не имею.
    – Так, может, они вообще людей не боятся? – предположил Жарков. – Подойти к ним поближе, чтобы уж наверняка…
    Он поднялся на ноги.
    Ящер-вожак вскинул голову. Из глотки его исторгся звук, которому геолог не мог подобрать определения. Точней всего было бы сказать, что зверь взял неимоверно низкую ноту на огромной трубе.
    Детеныши метнулись в центр треугольника, образованного телами взрослых особей. Не переставая трубить, самки озирались в поисках врага, в то время как вожак, переступая с ноги на ногу, сделал несколько шагов в сторону обмерших горе-охотников. От его крика гудело в ушах. Полосатый хвост гипнотически метался из стороны в сторону, сшибая листья папоротников.
    Первым отреагировал молчун Черников. Извернувшись на подстилке из сплетенных плаунов, он с силой врезал пятками под колени Жаркову, так что молодой матрос повалился на спину, выронив ружье.
    – Ложись! – запоздало просипел Обручев, вжимаясь в пружинистый ковер. – Стреляйте в детеныша! Это его отвлечет!
    Два выстрела почти слились, третий последовал сразу за ними – Горшенин разрядил второй патрон из своей двустволки. Тоненько, отчаянно засвистел детеныш. Самец-вожак сделал несколько неуверенных шагов в сторону залегших охотников, раздираемый противоположными стремлениями – защитить потомство и разделаться со внезапно обнаружившими себя врагами. Клювастая башка колыхалась вверх-вниз, когти на передних лапах бессильно драли зеленый ковер.
    Геолог ожидал, что детеныш тут же свалится, получив три пули под лопатку, но тот стоял, чуть покачиваясь на птичьих лапках и оглашая окрестности пронзительными криками, напоминавшими тяжелое гудение самца, только транспонированное вверх на три октавы. Из ран струилась темная кровь, расплываясь по чешуйчатой шкуре.
    Горшенин ожесточенно пытался, не поднимаясь, забить патрон в патронник. Черникову это удалось раньше. Он тщательно, не отвлекаясь на беснование ящера-патриарха, прицелился и выстрелил. Колени детеныша подломились, и зверь тяжело повалился набок. Душераздирающий визг оборвался.
    Для взрослых ящеров это оказалось последней каплей. Взревев в последний раз, вожак тяжелой рысью устремился прочь вдоль лесной опушки на северо-восток, подгоняя перед собой обеих самок и уцелевших детенышей. Полосатые хвосты развевались, точно флаги.
    – Ч-черт, – выдохнул Горшенин, опуская ружье. – Легко отделались. А если бы бросился?
    Обручев молча покачал головой. Он до сих пор не отошел от изумления, насколько быстро двигались гигантские ящеры. Впрочем, глядя на бревном лежащего в воде крокодила, тоже не подумаешь, что тот способен одним броском завалить пришедшего на водопой буйвола.
    – Не вставай, дурень! – Боцманмат снова огрел незадачливого Жаркова по затылку. – Пусть отойдут. А ну как снова взъярятся?
    Ждать пришлось недолго – вскоре ящеры скрылись за узким языком леса, выступившим в направлении берега по невысокому туфовому холму. Охотники поднялись на ноги и осторожно один за другим подошли к мертвому детенышу.
    Вблизи животное оказалось не столь впечатляющим, как живой взрослый самец. В крестце оно имело не больше двух аршин. Голова, приплюснутая и маленькая по сравнению с растянутым туловищем, беспомощно запрокинулась. Кровь перестала течь, но темные потеки на боку не засохли.
    – Ну вот, добыли… – проговорил Горшенин, оглядывая тушу. – А как мы ее в лагерь-то потащим?
    Боцманмат огляделся.
    – Вот что, – решил он. – Вас, господин ученый, с Колей отправим назад: пускай, что ли, волокушу сварганят и бурлачков пригонят. А мы со Славой останемся, посторожим. Мало ли какая тварь тут водится. Стервятники, опять же…
    Жарков возражать не решился. Геолог кивнул и, махнув на прощание рукой, побрел по пружинной сетке кореньев назад, к далекому берегу.
    Они ведь испугались стоящего человека, думал он. Инстинктивно, едва завидев двуногую фигуру определенной величины. Но и сами ящеры вполне способны подняться на задние ноги. Значит, и хищники здешние, подобно аллозаврам и мегалозаврам, передвигаются таким же образом… только рост у них поменьше – сравним с человеческим. И это хорошо. Потому что при живучести, позволяющей выдержать три крупнокалиберные разрывные пули и не свалиться, крупные плотоядные могут стать неистребимым противником. А относительно мелкие вряд ли будут опасней тигра или леопарда.
    Но что-то мешало геологу до конца в это поверить.

    Дмитрий Мушкетов смотрел на далекий берег, безуспешно пытаясь размять пальцами палубные поручни. Ему было неимоверно скучно.
    Конечно, с одной стороны, в решении оставить его – единственного из всей научной группы – на борту «Манджура» имелись резоны. Пожилым коллегам геолога тяжелее было переносить плавание, да и сбор образцов разумнее было поручить более опытным ученым. Однако вышло в результате, что единственным ученым на корабле остался геолог, а материал для его работы – гористый, изрезанный бухтами и оскалившийся рифами берег Земли Толля – проплывал мимо со скоростью шести узлов. Канонерка шла ходко, увлекаемая течением с севера; капитан уже объявил, что корабль ляжет на обратный курс к исходу следующего дня – выдерживать ту же скорость против течения и без уверенности в попутном ветре будет невозможно, а значит, и времени на дорогу к лагерю надо выделить больше. Геологу оставалось только делать наброски далеких берегов и пытаться определить на глаз геологический состав выступающих из воды скал. В бинокль.
    В небе парили сордесы и зверочайки-ихтиорнисы. За два дня плавания Мушкетов успел хорошо ознакомиться с их охотничьими привычками: как выслеживали косяки рыб и белемнитов, как ныряли в зеленые воды ихтиорнисы, как подхватывали с самых гребней волн свою добычу птероящеры. Еще у них была привычка гадить на палубу. Матросы ругались.
    Один раз в волнах показался гигантский ящер, явно близкий родич тому, что пытался перекусить шлюпкой во владивостокском порту. Некоторое время чудовище следовало за кораблем, потом отстало. Больше происшествий не случалось.
    Возможно, будь геолог более общителен, ему удалось бы развеяться беседами. Но с офицерами он не искал общего языка, полагая их, за сомнительным исключением капитана, бессмысленными мирмидонянами и опорой прогнившего царского режима – молодой человек склонялся к вольнодумству, когда оно не отвлекало его от работы. Разговаривать же с матросами ему не приходило в голову. Оставалось скучать, измышляя себе умственные игры.
    Один из мирмидонян как раз вымерял углы между береговыми ориентирами. Очертания северного берега Земли Толля ложились на листы ватмана, что копились в папках – бесценные карты, по которым пойдут следующие поколения исследователей. Работать мичману Шульцу было трудно: дул пронзительный западный ветер, нагоняя волну с океана, и «Манджур» подпрыгивал, словно в седле.
    – А скажите, Дмитрий Иванович, – поинтересовался моряк, подняв голову, – вот товарищ ваш говорил – вулканические горы. А вулканы здесь могут быть?
    Не ответить было бы невежливо, так что Мушкетов поневоле выбрался из приятного омута жалости к себе.
    – Вероятно есть, – ответил он. – Многие горы центрального хребта, насколько можно видеть с моря, похожи на вулканические конусы. Конечно, мы не можем с ходу сказать, действуют ли эти вулканы.
    – А извержение… – начал было Шульц, но Мушкетов, не обращая внимания, продолжил:
    – Не до конца заснувшие вулканы часто дают о себе знать – извергают газы, временами – пепел, вызывают трясение земли, но мы слишком далеко от гор, чтобы…
    Голос его сошел на нет.
    – Это?.. – с энтузиазмом переспросил Шульц.
    Геолог покачал головой.
    – Нет.
    Над прибрежными скалами, из-за высокого мыса, поднимался в блеклое небо тонкий, рваный столб дыма. Черные клубы сбивались в комья: три коротких… три длинных… еще одна короткая… еще одна… еще…

    …В тусклом свете костра скверно отчищенный череп походил на поделку из вулканического стекла: белая кость становилась багряной, ошметки мяса – черными.
    – Бедный Йорик, – не удержался Обручев, выходя к баррикаде.
    – Что? – Никольский поднял измученный взгляд.
    – Не обращайте внимания, Александр Михайлович, – отмахнулся геолог. – Глупая шутка. Я принес вашу долю жаркого.
    Он протянул палочку с насаженным на нее куском темного плотного мяса. Кусок был небольшой: если поделить даже динозавра на два десятка голодных мужчин, рацион выйдет довольно скромный.
    – И… – с сомнением проговорил зоолог, – на что оно похоже?
    – Не поверите, Александр Михайлович, – на курицу, – ответил Обручев, присаживаясь рядом, поближе к углям. – На ногу старого жесткого петуха, если уж на то пошло. И отдает какой-то травой вроде чабера, само по себе – непривычно, но вкусно. Только жестковато.
    Никольский оторвал зубами кусок динозаврового мяса.
    – М-м-м… – неразборчиво промычал он. – Только сейчас понял, как проголодался.
    Тушу ящера в лагерь притащили уже к закату. Матросы едва успели приволочь достаточно бревен для костров, когда невидимое за тучами солнце закатилось совсем и тугую, словно рыбий пузырь перед глазами, сумеречную мглу сменил кромешный мрак.
    С дровами в лагере вообще было сложно, как это выяснилось в первый же день. До ближайшего леса – пять верст, а на берегу не росло ничего такого, что годилось бы в костер. Хвощи гореть отказывались напрочь – чадили, стреляли почище китайских хлопушек, но не занимались. В конце концов оказалось, что жечь следует невысокие деревца, которые сначала посчитали цикадовыми и даже не пытались рубить – все равно внутри окажется волокнистая влажная каша. Вместо каши под волокнистой корой обнаружилась плотная масса, похожая на застывшую смолу, в которой с трудом можно было распознать древесину. Горела она тоже плохо, но давала долго тлеющие угли: света от такого костра было немного, зато для кухни дрова подходили в самый раз. Поначалу часовые у баррикады нервничали в почти полной темноте, но за три ночи ни одно животное так и не решилось приблизиться к лагерю – то ли звери опасались людского присутствия, то ли вовсе не водились в ничейной полосе между морем и лесом.
    – И все-таки это динозавры, – продолжил Никольский прерванный утром разговор, дожевывая кусок мяса. – Вкусно… хотя и жалко.
    – Жалко, что мы не смогли снять целиком шкуру, – согласился Обручев. – Но лучше для этого подстрелить взрослый экземпляр. Правда, его мясо мы вряд ли сможем разжевать.
    – Поразительное животное, – признался зоолог. – Я думал, что меня в этой стране чудес больше никакие чудеса удивить не смогут. Я ошибался. Вы знаете, что этот зверь отличается от известных нам классов рептилий не меньше, чем те – друг от друга?
    – Могу догадываться, – кивнул Обручев. – Конечно, палеонтология изучает лишь скелеты доисторической фауны – мягкие ткани сохраняются разве что в вечной мерзлоте, как у мамонтов… но этого достаточно, чтобы выделить динозавров в отдельную группу. Даже несколько отдельных групп.
    – У них четырехкамерное сердце, – сообщил Никольский. – Как у крокодилов. И необычайно удачно устроенные бедренные суставы. Вы говорите, они вставали на задние лапы?
    Геолог кивнул.
    – Было бы интересно увидеть представителей других групп ящеров… хотя я даже не знаю, можно ли называть их ящерами. По многим признакам они ближе, как ни странно, к птицам.
    Он облизнул палочку.
    – Заставляет задуматься, верно? – проговорил он. – Нам казалось, что эволюция несет живые формы в себе, словно река, к некоему преславному устью: идеалу приспособления, дарвиническому совершенству. А то, что мы видим в Новом Свете, напоминает игру в карты, биологический пасьянс. Отдельные приспособления, формы, решения – инженерные, не побоюсь этого слова, решения – возникают в существах, явным образом никак не связанных! Природа собирает мозаику или играет в меккано заранее подготовленными фигурками гомологий. Утконос, ихтиорнис, птерозавр – животные, будто составленные из лоскутов. Почему сердце динозавра гомологично сердцу курицы? Почему глаз человека носит пугающее сходство с глазом осьминога? Природа раскладывает карты и продолжает их тасовать… пока пасьянс не сойдется.
    – Это… телеологический подход, – брезгливо заметил Обручев.
    – Ага, – согласился Никольский. – Если вы не заметили, эксперимент Разлома тоже… телеологичен по своей сути.
    Оба ученых замолчали. Обручев чувствовал, что беседа соскальзывает в философское болото, куда ему вовсе не хотелось забираться. Он был по натуре своей ученым, и в его системе ценностей понятие «знать» непременно предшествовало «понимать», в то время как метафизика беспрестанно пыталась поменять их местами. К несчастью, продолжить разговор ему не удалось.
    В лагере царила тишина. Матросы разошлись по палаткам, если не считать часовых у баррикады. Молчала и природа: крикливые сордесы на ночь забирались в гнезда, замолкали местные сверчки и кузнечики. Только вздыхал прибой, и шелестел ветер, и чуть потрескивали угли в костре.
    Поэтому совершенно отчетливо был слышен звук, который невозможно перепутать ни с чем. Звук, глубоко врезанный в самые основы человеческого сознания как символ тревоги и ужаса.
    Мучительный, булькающий предсмертный хрип.
    – Версию с туземцами это отметает, – заметил Колчак суховато.
    Если бы Дмитрий Мушкетов не знал твердо, что Разлом случился менее года тому назад, то решил бы, что корабль покоится на рифах чуть меньше вечности. Видимо, он налетел на скалу всем бакбортом, и потом его долго возило по острым камням днищем, так что в конце концов шхуна попросту переломилась пополам, но не затонула – для этого в том месте, куда ее забросили волны, было слишком мелко, а повисла на рифах кормой, в то время как носовая часть, накренившись, застряла бушпритом в подводной яме. Паруса давно смело ветром, обломки мачт торчали гнилыми зубами. На корме проступало название: из-под наспех намалеванного дешевой краской «Maui Pearl» виднелось старое, вбитое бронзовыми буквами в доски «The Falconet».
    – Что за посудина? – поинтересовался геолог наивно. – Британская?
    – Если бы, – вздохнул Колчак. – Боюсь, что никакого значения не имеет, под каким флагом она плавала.
    Он глянул в бинокль на вершины прибрежных скал. Дымный столб оборвался, когда стало ясно, что канонерка не пройдет мимо, и сейчас жертвы кораблекрушения – если это были они – не подавали никаких признаков жизни.
    – Трехмачтовая шхуна, – пояснил он в ответ на непонимающий взгляд Мушкетова. – С дополнительными парусами – не штормовыми, а дополнительными: лиселя… впрочем, вам это будет непонятно. Буквы названия не набиты на доски, а врезаны заподлицо, чтобы можно было замазать, а потом отскрести старую краску. Построена для скорости и скрытности. Это корабль контрабандистов – в лучшем случае. А то и хуже. Скорей всего, американский: вот уж кто ничем не брезгует в Тихом океане. И котика бьют, и калана… это не зверобой, конечно, но скупать у туземцев меха – для такого корабля милое дело. Берутся за все, что может принести прибыль. Стервятники.
    Он вздохнул:
    – Не те люди, которых я предпочел бы спасать, но выбора нет. Николай Лаврентьевич! Становимся на якорь у вон того мыса, впереди по бакборту. И спускаем вельбот на воду.
    – Поразительно, что кто-то вообще уцелел после такого крушения, – пробормотал Мушкетов, с опаской глядя на окаймленные бурунами черные камни.
    Колчак пожал плечами и тут же сморщился – на ветру давал о себе знать приобретенный в полярных экспедициях ревматизм. Капитан бросил в рот таблетку из байеровской склянки – аспирин, – проглотил, не разжевывая.
    – Вероятно, поначалу все выглядело не так страшно. Корабль выбросило на камни, и экипаж успел добраться до берега, когда буря стихла.
    – Если это была буря, – заметил геолог.
    – Что вы хотите сказать?
    – Тихоокеанские побережья Старого Света после Разлома несколько раз страдали от приливных волн, цунами. Возможно, здесь было то же самое, – пояснил Мушкетов неловко.
    – Возможно, – согласился Колчак. – Даже вероятно. Гораздо примечательнее, что кто-то остался в живых, проведя несколько месяцев на незнакомом берегу. Значит, не так уж он негостеприимен. Правда, с моря не видно никаких признаков людского присутствия, но в этих скалах…
    – Капитан! – Юношеский голос Шульца сорвался. – Там, на берегу, человек! Сигналит! Сигналит флажком!
    – Что же, посмотрим, что ты нам расскажешь… «Соколик», – с тяжелой насмешкой промолвил Колчак.

    …Владимир Обручев успел подскочить к падающему прежде, чем тело коснулось земли, но уже после того, как над лагерем разнесся заполошный вопль второго часового. Придержать за плечи – и замереть, отпустив, осознав, что помощь больше не требуется. С такими ранами человек не успевает прожить достаточно долго, чтобы осознать свою смерть.
    Звук оплеухи вырвал геолога из оцепенения. Второй часовой замолк. На щеке его расплывалось красное пятно.
    – Ч-черт, – проговорил Никольский, встряхнув отбитой рукой. – Черт. Как же это?..
    – Господи Иисусе! – Выкарабкавшийся из палатки Злобин даже в исподнем выглядел внушительно. – Сюда! Все сюда!
    Обручев вскинул взгляд. Ему пришло в голову, что нечто, убившее матроса, может вот прямо сейчас перемахнуть через баррикаду и… Но Злобин уже держал у плеча выхваченную у часового трехлинейку, и паника отступила так же быстро, как накатила.
    – Черт, – в третий раз повторил Никольский. – Вот же… Русскому человеку выгребная яма не копана…
    Только тут геолог сообразил, что у матроса приспущены штаны.
    – Должно быть, решил справить нужду с баррикады, чтобы до гальюна не бежать, – раздумчиво произнес Злобин, не опуская винтовки. – Тут его и…
    Он осекся. «И…» выглядело страшно. Матросу вспороло живот – одним ударом, от груди до паха. Кишки вывалились наружу, влажно блестящим комком прикрыв срам. И, будто этого показалось мало, неведомая тварь вырвала несчастному горло.
    – Оно еще там, – с жуткой убежденностью промолвил Никольский, глядя поверх баррикады в ночную тьму.
    – Черный петух! – воскликнул второй часовой, суча ногами. – Черный петух его ударил!
    – Молчать! – приказал Злобин таким тоном, что смолкли все: даже плотная кучка мрачных матросов, сбившихся за спиной у старшего лейтенанта, ощетинясь стволами винтовок – примкнуть штык никто не успел. – Лампы сюда! Несите лампы!
    Кто-то почел за благо скрыться, пользуясь приказом. Остальные замерли, выжидая.
    Обручеву казалось, будто он слышит звуки из-за баррикады – то ли влажное чавканье, то ли шорох. Может, это шелестели на ветру хвощи… но вечерний бриз стих, и над лагерем повис мучительный, зябкий и душный штиль.
    Принесли фонари. Лампы несильно разгоняли темноту, но придавали уверенности. Злобин первым шагнул на баррикаду, сжимая винтовку в лапищах. Боцманмат Горшенин подсвечивал ему фонарем из-за спины.
    – Проклятие… – выдохнул лейтенант.
    Любопытство пересилило: геолог вскарабкался на груду колючих хвощей следом за моряками.
    Тушу ящера не стали затаскивать на огороженную, расчищенную площадку: разделали за баррикадой, перенесли в лагерь пласты темного, сочного мяса и образцы для Никольского, а остальное – потроха, несъедобные жилы, большую часть костей и куски шкуры – бросили на месте, среди засохших кровяных луж, собираясь наутро закопать. Погода стояла прохладная, и за ночь ошметки туши не должны были протухнуть.
    Они и не протухли. Их не было.
    Взгляду геолога предстал голый пятачок под баррикадой. Обглоданные позвонки с хорошую миску размером. Впитавшаяся в землю кровь. Комья полупереваренной зелени из кишок. И все.
    Обручеву показалось, что за пределами очерченного фонарем круга света мелькнуло что-то темное, стремительное, но возможно, то была лишь игра разгоряченного воображения.

    Чем дальше немногочисленный отряд углублялся в скалы, тем сильнее давил на Дмитрия Мушкетова неясный ужас. Все явственней делался запах серы: должно быть, где-то невдалеке выходили на поверхность минеральные источники. Черные стены почти смыкались над головами, стискивали тропу, дикими зигзагами сбегавшую к опасному берегу. Матросы поневоле растянулись цепочкой: идти плечом к плечу было невозможно. Геолога оттерли в самую середину отряда, как лицо гражданское и особо ценное, хотя в последнем молодой ученый усомнился после того, как капитан настоятельно попросил его отправиться на берег вместе с лейтенантом Бутлеровым в качестве запасного переводчика. То, что офицеров он мог раздражать не меньше, чем они его, Мушкетову в голову не пришло.
    Впереди маячила спина провожатого – бледного до лимонной желтизны изможденного азиата в рваной зюйдвестке. За все время тот произнес едва ли больше двух слов: «Como, como!»
    Расселина вывела моряков на тесную площадку на вершине скалы, зажатой между двумя утесами. По прикидкам геолога, дымовой сигнал подавали с вершины одного из них, – значит, дорога наверх существовала, но покуда он не видел, где она проходит. В одном месте утес нависал над площадкой, создавая нечто вроде неглубокой пещеры. Этот участок был отгорожен стеной из обломанных досок, затянутых парусиной. Заметно было, что люди обосновались здесь уже довольно давно, однако молодой ученый не мог не обратить внимания, что на скале подозрительно пусто: получалось, что жертвы кораблекрушения заняты поисками пропитания в другом месте… или не дожили до спасения.
    – Como, – повторил азиат дрожащим фальцетом, указывая на откинутый обрезок брезента, служивший дверью. Геолог попытался представить, что творилось на открытой со стороны моря площадке в дни бурь, и вздрогнул.
    Лейтенант пожал плечами и первым шагнул вперед.
    – Ярцев, Кобель, Орлов, – останьтесь на тропе, – бросил он через плечо.
    Еще четверо матросов остались сторожить вельбот; это значило, что вместе с Бутлеровым и Мушкетовым в пещеру втиснулось шесть человек. К удивлению геолога, внутри оказалось просторно. Низкая щель уходила глубоко в толщу скалы, и разместиться в пещере, хотя и без особых удобств, могло человек двадцать. К несчастью, в какой-то момент жителей здесь насчитывалось куда больше. Это ощущалось во всем; даже самый воздух был напитан, казалось, человеческим присутствием. А потом людей стало меньше. Осталась вонь, осталась духота, которую не разогнать никакими сквозняками, остались следы и вещи… но лагерь обезлюдел.
    Впрочем, один человек все же ожидал гостей. Или двое: трудно было сказать, скрывает ли что-то смятая груда одеял поверх кучи листьев, служивших подстилкой. Возможно, под ней кто-то дремал. А может, и нет.
    Тощий азиат откинул капюшон зюйдвестки, встряхнул копной темных волос.
    – Cap’n? – прозвучал осторожный голосок.
    Геолог напрягся. Мелкие несообразности внезапно сложились в общую картину.
    – Это ж баба! – полушепотом выпалил кто-то из матросов за спиной.
    Человек, сидевший рядом с грудой одеял, вскинул голову. Более зверской рожи Мушкетов не видел в своей жизни. По смуглой щеке сбегал ветвистый, кривой шрам, задевший веко, так что правый глаз остался постоянно прищуренным – в сочетании с монгольским разрезом выглядело это так, словно негодяй смотрел на мир поверх прицела. Азиат запустил жилистую руку под одеяло, потряс.
    Лежащий приподнялся. То был европеец, отчего геолог испытал слегка постыдное облегчение. Видно было, что этот человек много перестрадал за последнее время; волосы его лезли клочьями, лицо избороздили морщины, пропаханные болью.
    – Hello, my dear sirs, – произнес он задыхающимся голосом, полным смертнического веселья. – John Randolph, first mate on the «Falconet», at your service. Welcome to Gehenna.

    После бессонной ночи крепчайший чай казался Обручеву водой. Стиснув обеими руками кружку, ученый смотрел, как сквозь слоистые облака над лесом продирается, цепляясь лучами, неяркое северное солнце.
    Несмотря на всеобщую тревогу – а может, благодаря ей, – больше неведомые звери не нападали и даже не показывались. Если бы не накрытое саваном тело, можно было бы счесть пресловутого «черного петуха» игрой воображения. Из-за баррикады доносился глухой стук: матросы долбили заступами ломкий туф. В пределах лагеря могилу решили не выкапывать, а похоронить часового на соседнем холме, для верности насыпав небольшой курган поверх могилы, чтобы хищники не отрыли мертвеца. Обручев видел, что сделали челюсти неведомых зверей с костями динозавра: несколько позвонков были обглоданы до неузнаваемости. То было поведение падальщиков, и ученый не испытывал ни малейших сомнений в том, что твари доберутся до человеческого мяса, даже пролежавшего в земле неделю, будь у них хоть малейшая возможность. Как гиены.
    – Владимир Афанасьевич! – Злобин подошел бесшумно, а может, это от усталости в уши забилась неощутимая вата, приглушая звуки. – Поговорить бы.
    За прошедшие сутки старший лейтенант подрастерял былой пиетет перед учеными. В этом геолог не мог его винить.
    – Слушаю, Николай Егорович, – отозвался геолог, обернувшись к офицеру.
    – Что это за гады? – Нет, моряк не был склонен к пустопорожним рассуждениям. – Я уже побеседовал с профессором, но хотел бы и вашим мнением поинтересоваться.
    Обручев неопределенно повел плечами:
    – Не знаю. Хищники… стервятники… Думаю, их привлекла кровь.
    – Верно. – Великан степенно кивнул. – Но я о другом. Ничего похожего среди ваших окаменелостей?..
    Геолог покачал головой:
    – Трудно сказать. Мы ведь даже не разглядели его толком.
    – Александр Михайлович говорит, что рана на животе часового нанесена необыкновенно острым когтем длиной в пару дюймов, – добавил Злобин. – Одним когтем, словно на вытянутом пальце. Такое может быть?
    Обручев снова повел плечами, пригладил бороду – он давно обнаружил, что эти простенькие маньеризмы позволяют выгадать время, обдумывая ответ.
    – Все может быть, – ответил он. – Но выглядит это очень странно. У существующих животных мы не наблюдаем подобных приспособлений… и у вымерших – тоже.
    – Тогда, возможно, мы были не правы с самого начала? – предположил Злобин. – И мы вовсе не в допотопном прошлом? А в некоем… новом творении, лишь отдельными чертами схожем с привычным?
    Геолог решительно отмахнулся:
    – Это ни о чем не говорит. Думать, будто мы все досконально знаем о фауне мелового периода, – вот уж гордыня! Да хотя бы взять того ящера, которым мы вчера ужинали: именно такой разновидности палеонтология не знает. Но отдельные его черты несут столь явственное сходство с хорошо известным игуанодоном и в меньшей степени – с другими ископаемыми ящерами, что нам не остается ничего иного, как считать его динозавром из группы птицетазовых. Думаю, когда мы пристрелим нашего «черного петуха», ему тоже найдутся вымершие родичи.
    – Лучше бы они и оставались вымершими, – мрачно заметил Злобин.
    – Лучше бы вы подумали вот о чем, – в тон ему отозвался Обручев. – Эти животные, при всей своей опасности, – не главные хищники здесь. Они ведут себя как падальщики, подбирают остатки чужой добычи. Гиены. А рядом с гиенами должны быть львы. «Черные петухи», кажется, некрупные твари: с собаку размером. Существа, которых боятся травоядные ящеры, ростом не меньше человека. И мне очень не хотелось бы проверять, на что способны они, при свойственной рептилиям живучести, силе… и холодной, бессмысленной злобе.

    В проповедях церковников, заключил Дмитрий Мушкетов, содержалось здравое зерно. Свойства характера, приведшие к гибели капитана Генри Кайла, невозможно было назвать иначе как жадностью и гордыней.
    Жадность еще можно было оправдать: содержание «Фальконета» и почти трех десятков человек его разношерстной команды обходилось недешево, а прибыли в торговле всем подряд не всегда покрывали расходы. А вот твердую, ни на чем не основанную убежденность капитана в том, что самый завиральный план может быть выполнен, если только исполнение его обещает изрядный барыш, невозможно было объяснить ничем, кроме гордыни. В общении с туземцами Соломоновых островов, где капитан Кайл закупал копру и жемчуг, такой самоуверенности было самое место – дикарь, как известно, понимает лишь язык силы и нутром чувствует ману белого человека, если тот, конечно, наделен ею в достаточной степени. К несчастью, запугать или заворожить тем же способом скептических портовых чиновников оказывалось невозможно, что приводило капитана попеременно в недоумение и ярость, но никак не помогало осуществлению его – временами наполеоновских – планов.
    Приливная волна, возвестившая о Разломе, застала «Фальконет» в открытом море на пути к Филиппинам. Кому – бедствие, а кому и счастье: месяца три капитан Кайл перевозил беженцев и грузы между пострадавшими портами Индокитая, пользуясь тем, что волна цунами размазала о берег едва не треть торгового флота тамошних мест. Но ближе к осени капитану пришла в голову идея столь же преступная, сколь в потенции прибыльная: воспользоваться сумятицей и хаосом, чтобы направить часть потока переселенцев в более выгодное русло.
    Благодатная земля Северо-Американских Соединенных Штатов, откуда был родом капитан, привечала иммигрантов – но далеко не всяких. Покуда нищий житель Азии строил железные дороги и дамбы, ему находилось место в краю свободных людей. Когда оказалось, что трудолюбивый китаец или индус занимает место и зарабатывает деньги, которые считал своими белый человек, гостеприимство резко пошло на убыль. Начиная с печально известного Акта об исключении китайцев законы и суды встали преградами на пути переселенцев; а там, где видна преграда, всегда находится способ ее обойти. Землетрясение 1906 года, сровнявшее с землей Сан-Франциско, породило, будто вызвав по примеру Язона из пашни, сущие орды «бумажных сыновей» и «бумажных дочерей», получавших вид на жительство по фальшивым свидетельствам о якобы утерянных документах. Два года спустя их волна пошла на убыль, но теперь, когда на Западное побережье обрушилась новая катастрофа, самое время было влить в старые мехи новую кровь.
    Разумеется, договариваться с фальшивыми родственниками по ту сторону океана времени не было, но на этот случай у капитана Кайла имелась козырная карта. В поисках лучшей доли за море устремлялись работники. В первую очередь, естественно, мужчины. И тем из них, кто сумел устроиться в новой жизни, не всегда находились невесты. Капитан намеревался привезти в Америку полные трюмы молодых, здоровых, смазливых – насколько могут быть смазливы «узкоглазые обезьяны» – девок. И получить барыш с богоугодного дела создания новых семей.
    О том, что линия Разлома прервала сообщение между берегами Тихого океана, он не то чтобы не знал в тот момент, но попросту не поверил.
    Наперекосяк пошло все и сразу. Старпом Рэндольф, служивший на борту «Фальконета» штатным голосом разума и осторожности, так и не сумел убедить капитана, что китайцы станут платить разве что за китайских невест, а перспектива связать судьбу с филиппинками и кореянками привлечет их не больше, чем самого Кайла возможность пойти под венец с какой-нибудь папуаской с Новой Гвинеи. Потом оказалось, что запасти достаточно провизии и пресной воды, чтобы добраться до Калифорнии с живым грузом на борту, невозможно, и капитан, не в силах отказаться от своего предприятия, изменил план – недостающим решено было закупиться на Гавайях.
    Разумеется, до Сандвичевых островов шхуна не добралась. Капитан пожал плечами и уменьшил «желтомордым мартышкам» пайки. Бури на изломе года бушевали такие, что сильно отнесенный к северу «Фальконет» трижды репетировал свою гибель в волнах, прежде чем напороться на скалы в том месте, где – если верить картам старого мира – не было ничего, кроме океана на сотни миль на все тридцать два румба.
    Еще несколько дней команда пыталась бороться. Пробоину в борту кое-как заделали, и «Фальконет» двинулся вдоль берега на северо-восток: капитан, против всякой очевидности, решил, что ощерившийся рифами скальный массив Земли Толля – не что иное, как неведомый участок побережья Орегона или Британской Колумбии, и, если хорошо поискать, можно выйти к гавани Ванкувера, Сиэтла или Астории. Лишь бы унялась проклятая буря…
    Буря не унималась. А три дня спустя очередная приливная волна с размаху насадила шхуну на камни, переломив напополам. Команда и выжившие невесты-на-продажу оказались выброшены на незнакомый берег: без запасов провизии, истощившихся вконец еще до крушения, без средств к выживанию и безо всякого понятия о том, где находятся.
    Некоторое время капитан еще продолжал утверждать, что «Фальконет» достиг родных берегов. Разувериться в этом ему не довелось.
    – Эти проклятые птицы… – хрипел Рэндольф. Мушкетов понял его с трудом: старпом произносил «themdamnbirds» в одно слово. – Этипроклятыептицы…
    За скалистой стеной, естественным барьером против наступающих волн, простиралась равнина, поросшая редким лесом вперемешку с участками непролазного кустарника. Нашедшие укрытие в пещерах матросы обрадовались было, ожидая, что смогут прокормиться в ожидании проплывающего мимо побережья корабля, но их постигло жестокое разочарование. Растительность оказалась незнакомой и пугающей, никаких плодов не приносила – чему не стоило удивляться, учитывая время года, – и таила в себе множество опасностей.
    Самые крупные обитатели редколесья оказались относительно безобидными. Старпом называл их просто «чудовищами» и не мог внятно описать: у Мушкетова сложилось впечатление, что американцы столкнулись с какой-то разновидностью динозавров. Существа эти, достигавшие размеров слона, не переносили вида стоящего человека и набрасывались, пытаясь растоптать, но, стоило охотникам опуститься на корточки, теряли к ним всякий интерес и продолжали пастись. Однако за стадами чудовищ следовали хищники – те самые проклятые птицы.
    Как выглядели они, геолог тоже не понял. При упоминании их старпом впадал в немой ужас. За помощью приходилось обращаться к звероватому филиппинцу, который оказался боцманом «Фальконета» и отзывался на фамилию Поертена, но тот владел английским скверно, да вдобавок отличался невероятным акцентом. Птицы, да – на этом сходились оба; но птицы, лишенные крыльев. Перья, зубы и смертоносные задние лапы. Поертена пошарил под рубахой, вытащил обвязанный шнурком кривой черный нож, и геолог не сразу понял, что это – отрубленный коготь хищника. Оружие, самой природой созданное, чтобы рвать и резать. Капитану Кайлу такой коготь вспорол живот за миг до того, как страшные челюсти перекусили шею, а потом тварь в суматохе убила еще троих матросов и сдохла, только когда в ее жилистое тело угодило восемь пуль. Последняя вошла чудовищу между глаз, и даже после этого лапы судорожно дергались еще с четверть часа и не застыли, даже когда остальная стая драла остывающую тушу мертвого собрата.
    Были дни, когда «проклятые птицы» взяли маленький лагерь – часть матросов погибла при первом нападении хищников, азиатки пострадали меньше, но их погибло немало при крушении – в настоящую осаду, и если бы не естественные укрепления скальной стены, вряд ли бы кто-то из команды и пассажирок «Фальконета» остался в живых. Но крупным зверям, полагавшимся в охоте на стремительные прыжки и удары задними лапами, трудно было лазить по узким расселинам. Люди, как мыши, таились в норах, пробавляясь морской рыбой и тем немногим, что удавалось добыть на краю редколесья: мелкой дичью да немногими видами местных растений, которые оказались съедобными. От недоедания в лагере начались болезни. Глядя на жуткую рожу Поертены, геолог почти ожидал услышать не менее жуткий рассказ об убийствах и людоедстве, но до такого, кажется, не дошло.
    Побочным эффектом свалившихся несчастий стала полная перемена общественных ролей в лагере. Поначалу несостоявшиеся азиатские невесты были для матросов не более чем живым грузом: капризным, опасным и неприятным. После крушения, когда стало ясно, что экипаж «Фальконета» затерян на чужом берегу и вернется в знакомые воды не скоро, последовал всплеск насилия. Матросы надругались над женщинами, матросы делили женщин, матросы устраивали поножовщину из-за женщин, разом превратившихся из товара на продажу в ценный ресурс. А потом экипаж столкнулся с «этими проклятыми птицами», и, после нескольких попыток пройти через редколесье и долгой осады, когда хищники перекрикивались и шипели у самого входа в пещеру, как-то вдруг оказалось, что моряков выжило едва с дюжину, а пленниц несколько десятков, и, когда на одного матроса наваливается трое-четверо изнуренных, тощих, крошечных желтомазых мартышек… Погибло еще трое моряков. Впрочем, об этих никто особенно не жалел, и даже Рэндольф, которому не по душе пришлось новое положение дел, бросил походя: в сущности, к лучшему, что его избавили от смутьянов и бездельников. Постепенно установилось неустойчивое равновесие. Женщины добывали пропитание. Моряки защищали их во время вылазок. Те и другие умирали.
    К тому времени, как в виду Геенны показались паруса «Манджура», число потерпевших кораблекрушение сократилось до шестерых матросов, боцмана Поэртены, старпома Рэндольфа, который так и не оправился от случившегося месяцем раньше столкновения с «птицей», – в тот раз чудовище удалось завалить, но ценой двух человеческих жизней, – и восемнадцати женщин. Было понятно, что долго им не продержаться: чем меньше народу становилось в лагере, тем труднее было оборонять его от хищников и тем сложней – добывать пропитание в редкостое. «Птицы», те, что поменьше (у геолога сложилось впечатление, что речь шла о нескольких разновидностях хищников), разоряли силки и ловушки; за мелкой дичью приходилось охотиться днем, с палками и камнями – запасы патронов подходили к концу, и огнестрельное оружие использовали лишь для обороны от зверей. Из местных растений в пищу годились только саговники – из мучнистой, горькой мякоти стволов филиппинки выполаскивали ядовитый сок, чтобы выпечь безвкусные лепешки из оставшейся крахмалистой массы, – да еще тошнотворно-сладковатые цветочные почки неведомого кустарника, которые один из матросов взялся жевать с отчаяния и обнаружил, что мякоть пригодна в пищу. Попытки отыскать другие источники питания провалились; две кореянки, осмелившиеся попробовать съедобные на вид побеги, едва не отдали душу богу. Пару раз удалось сбить оставшиеся с осени круглые шишки с высоких, тонкоствольных хвойных деревьев, но крупные семена-орешки вроде кедровых почти подчистую выела неведомая мезозойская белка, а забредать далеко в редкостой было слишком опасно. Счастье еще, что за водой не надо было ходить далеко: ручей, вытекавший из горячих вулканических источников где-то в глубине острова, отчего вода отдавала железом и серой, просачивался в океан сквозь расселину в скалах недалеко от пещеры.
    К концу рассказа на глазах у Рэндольфа выступили слезы: не так от горя, решил Мушкетов, как от непосильного напряжения. Видно было, что старпом «Фальконета» с трудом удерживает себя в сознании.
    – Отдохните, мистер Рэндольф, – с сочувствием промолвил Бутлеров. – Ваши испытания, надеюсь, позади.
    – Вы… поможете нам вернуться? – прохрипел американец, протянув руку.
    Бутлеров кивнул, коротко пожав тощие, узловатые пальцы. Рэндольф облегченно выдохнул и тут же уснул, не отпуская лейтенантской руки. Офицеру пришлось разжимать его хватку силой, причем американец так и не проснулся.
    – Буэно, – одобрительно проговорил молчаливый Поэртена. – Вчера ему совсем плохо стало. Лучше встретить экек в лесу, чем потерять надежду.
    – Встретить кого? – переспросил геолог.
    – Экек, – повторил филиппинец. – Рэндолп говорит, «проклятые птицы». У нас знают, как их называть – экек, птица-ханту… птица-дьявол.
    Он снова показал нож-коготь.
    – Когда другой корабль ушел, Рэндолп терял надежду, – заключил он.
    – Другой корабль? – резко переспросил Бутлеров.
    Филиппинец кивнул.
    – Вчера на рассвете. Асванг Тала видела паруса. Видел я. Разожгли костер, но на корабле не заметили дым. Или не захотели вернуться. Корабль шел туда, откуда вы приплыли.
    Он помолчал.
    – Военный корабль.

    – Х-холера, – ругнулся Горшенин. – Уже мерещится…
    – Вам не померещилось, – отозвался Обручев. – Земля дрожит.
    – Трясение, что ли? – Боцманмат вскинул голову, опершись ладонью о глыбу пемзы, почти преграждавшую путь мелкой речки. Но стена пролома в кратерном валу, вдоль которой пробирались охотники, держалась крепко. Лишь осыпалась от толчка каменная крошка.
    – Ну да, – подтвердил геолог, прислушиваясь. За первыми двумя толчками последовал третий, совсем слабый, и все утихло. – Очевидно, вулкан, в кратере которого мы расположились, не вполне потух.
    – Хотя его и залило водой по самую макушку? – усомнился Злобин.
    В этот раз лейтенант решил сам отправиться с охотничьей партией. Про себя геолог решил, что иначе Злобин рисковал матросским бунтом: ночное нападение «черного петуха» сильно подорвало моральный дух команды. Моряки, еще вчера легкомысленно хваставшиеся друг перед другом будущими подвигами, с неохотой выбирались из-за хвощевой баррикады, дарившей призрачное чувство защиты. В этих условиях лейтенант решил, что важнее поддержать охотников, чем наводить порядок в лагере – последним, в конце концов, могут заняться и унтера.
    – Вулкан питается подземным жаром, – пояснил Обручев, чувствуя себя немного неловко оттого, что приходится разъяснять очевидные вещи. – Резервуары лавы залегают на очень больших глубинах, и для них не имеет никакого значения, находится ли над ними вода. Возможно даже, что в глубинах океана вулканов не меньше, чем на суше, – просто мы замечаем их извержения, лишь когда следы их достигают поверхности. В семнадцатом веке извержение подводного вулкана Коломбо в Эгейском море опустошило остров Санторини. Не так давно, в прошлом столетии, индонезийский остров Бануа Вуху дважды поднимался над волнами и вскоре тонул.
    – Не может ли случиться, что здешний вулкан тоже очнется? – с некоторым беспокойством переспросил Злобин и обернулся, будто ожидая, что мирные воды Зеркальной бухты вскипят от подземного жара.
    – Может, – не стал спорить Обручев. – А может уснуть вечным сном. Предсказать поведение вулкана практически невозможно. Можно, правда, предполагать, каким будет характер извержения, если оно все же случится. В нашем случае ничего хорошего посулить будущим поселенцам я не могу.
    – Почему это? – сварливо спросил Горшенин. За последние дни боцманмат, наслушавшись рассказов геолога о плодородии вулканических почв, превратился в большого энтузиаста колонизации Нового Света.
    Обручев поднял принесенный течением осколок серого камня.
    – Вот, посмотрите, – проговорил он, показывая охотникам образец вулканической породы. – Под туфами и пуццоланой и вперемешку с ними мы находим брекчии из той же породы, что складывает основную часть вулканического конуса: риолита. Риолит и гранит – вот что лежит в основе этого адского котла. Кислые и чрезвычайно кислые породы, с высоким содержанием кремнезема…
    Он оборвал себя, заметив, как стекленеют глаза у слушателей.
    – Важно это в том отношении, что кремнеземистые лавы тугоплавки и, как следствие, весьма вязки. Если базальтовые лавы вроде гавайских текут рекой, заливая все на своем пути, то гранитные внутреннее давление с трудом выталкивает из кратера. И когда давление это достигает предела, оно прорывается катастрофическими взрывами, вроде того, который шесть лет назад уничтожил город Сен-Пьер на острове Мартиника. Облако раскаленного пепла, рожденное вулканом Мон-Пеле, за считаные минуты убило тридцать тысяч человек.
    Геолог помолчал для пущего эффекта.
    – Подобного характера извержений можно ожидать и здесь.
    – Выходит, мы на пороховой бочке сидим? – выпалил Жарков.
    – В каком-то смысле. Но предсказывать, когда случится извержение, мы не умеем. Нужны годы наблюдений для того хотя бы, чтобы выяснить – обычны для здешних мест сотрясения, подобные только что пережитому нами, или возвещают о близкой катастрофе, – разъяснил Обручев.
    – Прискорбно, – заметил лейтенант. – Выходит, что порт в Зеркальной бухте обустраивать опасно, а других подходящих для военного флота гаваней мы за время пути от северной оконечности Земли Толля не обнаружили.
    – Возможно, они найдутся на другой стороне острова, – утешил его геолог. – Можно предположить, что обращенный к относительно узкому проливу между Землей Толля и материком дальний берег окажется более изрезанным, нежели этот, сточенный океанскими волнами до твердых плутонических пород.
    Он неосторожно ступил на скользкий булыжник и с размаху наступил в глубокую лужу.
    – Черт! Пойдемте быстрей, господа. Хотелось бы добраться до опушки леса и вернуться после этого в лагерь до темноты.
    Все, не сговариваясь, прибавили шагу.
    Перспектива отправляться за добычей по пружинистому растительному ковру, затянувшему приморские холмы, оказалась настолько непривлекательной всем, кто волок двумя днями раньше в лагерь тушу динозавреныша, что единодушным решением стало поискать иного пути. По другую сторону бухты от возвышавшейся на входе скалы Ручки кратерный вал тоже раскалывался, и там в море впадал холодный, бурный ручей, стекавший с далеких предгорий. Воды его размывали мягкий туф, оставляя глубоко проточенную в камне долину, дно которой усеяно было валунами и булыжником – обломками более твердых пород. Идти по ним было не слишком удобно, но по сравнению с негостеприимными плауновыми пустошами речная долина являла собой настоящий торный тракт. Правда, чтобы добраться по нему до опушки «прозрачного леса», приходилось делать изрядный крюк вдоль берега залива, но времени на это уходило почти столько же, сколько на прямую дорогу, а сил тратилось не в пример меньше.
    – Уже недалеко, – проворчал Горшенин, шлепая по воде. – Вон, смотрю, верхушки деревьев колышутся.
    – Глядите, глядите! – вскрикнул внезапно Жарков, припадая на колено.
    Обручев замер. С этого места долина просматривалась как на ладони – охотники добрались до низкого гребня, за которым ручей разливался широкой чистой лужей, слишком мелкой, чтобы назвать ее проточным озером. Вниз по склону к воде спускались динозавры.
    Зрелище было одновременно грандиозное и комичное. Наверное, так же нелепо выглядел бы слон в попытках спуститься с обрыва. Крупный, почти черный ящер-великан топтался на краю, оскальзываясь и переминаясь с ноги на ногу. Стоило ему сделать шаг, как тяжелый крестец начинал перевешивать, и под угрозой потерять равновесие и кубарем скатиться вниз ящер торопливо сдавал назад. В конце концов в крошечную голову его забрела простая мысль – спускаться хвостом вперед, но и тут не все шло гладко: негнущийся хвост мешал, упираясь нижней кромкой в камни.
    – Это не водопой, – вслух подумал геолог. – Нет тропы вниз. Они все идут в одну сторону…
    То стадо, с которым охотники столкнулись двумя дням раньше, тоже направлялось на север. Наступала весна; возможно, ящеры мигрировали, подобно птицам?
    Обручев обернулся. Лейтенант Злобин, не сводя взгляда с гигантских рептилий, размашисто и безостановочно крестился. Трудно было сказать, что творилось в голове у моряка, вживе увидавшего допотопных тварей.
    Ящер-вожак сумел наконец спуститься к воде. Геолог ожидал, что зверь склонится к луже, чтобы напиться. Вместо этого чудище, проковыляв несколько шагов по камням, рухнуло в ледяную воду всей тушей, подняв фонтан брызг, и гулко заухало – очевидно, от невыразимого удовольствия. Детеныши – их было пятеро, – будто по сигналу, ссыпались по склону вниз один за другим: Обручеву мигом пришло на ум сравнение с воронятами, скатывающимися с крыши. Одна из самок неспешно последовала за ними; другая осталась наверху, бдительно оглядывая окрестности. Людей она то ли не заметила – охотники затаились в нагромождении валунов под обрывистым склоном, – то ли не сочла достаточно близкой угрозой.
    Травянисто-зеленые молодые ящерята носились вокруг старого самца, издавая странные щебечущие трели. Вначале геолог не мог понять отчего, а потом вдруг сообразил – динозавры играли. Выглядело это особенно смешно оттого, что неуклюжие… птенцы, решил про себя геолог, были размером с ломовую лошадь. Раньше Обручеву никогда не доводилось видеть, чтобы детеныши рептилий проявляли способность к игре – даже мысль об этом не приходила в голову. Возможно, гигантские создания и впрямь относились не к ящерам, а к некоему промежуточному отряду позвоночных, сочетавшему черты рептилий, птиц и зверей.
    – Даже жалко таких стрелять, – прошептал Жарков, скорчившись за глыбой риолита.
    – Днесь всяка тварь веселится и радуется, – протянул Злобин певческим басом, – яко во святую Пасху Господю.
    Идиллия рассыпалась внезапно. Самка-сторож на краю обрыва вскинулась всем телом, поднявшись на задние лапы, и над долиной разнесся уже знакомый Обручеву долгий полустон-полувой гигантской трубы.
    Ящер-вожак встрепенулся. От долгого лежания в холодной воде у него, должно быть, закаменели мышцы: он несколько минут не мог встать, беспомощно поводя плоским хвостом из стороны в сторону. За это время вторая самка успела отогнать присмиревших детенышей к склону под смотровым постом вахтенной динозаврихи. Протяжный вопль не умолкал; тяжело вздымались полосатые бока, набирая воздух в легкие. Видно было, что звери напуганы, но пока никто из охотников не мог понять – чем.
    Пока на краю обрыва с другой стороны долины не показалась – силуэтом на фоне бледного неба – первая стимфалида.
    Они двигались молниеносно. Лапы вожака не успели коснуться дна долины, а на краю обрыва раскинули крылья прусскими орлами остальные хищники – две… три… четыре стремительные пернатые твари. Геолог не успевал разглядеть их как следует: каждая из полуптиц замирала на мгновение, оценивая обстановку, покуда остальные ртутными каплями раскатывались вдоль русла, обходя застывшее семейство гигантских ящеров, и затем срывалась с места, в то время как паузу делала другая.
    Черный гигант взревел пароходной сиреной и принялся переминаться с ноги на ногу. Самка-сторож ссыпалась вниз с обрыва так торопливо, что Обручев абсурдным образом испугался за нее: а ну как шею переломает? Хотя для остальных ящеров такой исход был бы, пожалуй, наилучшим: занятые беспомощной добычей хищники позволили бы им уйти. Детеныши жались к бокам родителей.
    – Что делать? – хрипло просипел Жарков, стискивая в руках винтовку.
    – Ждем, – не услышав приказа от лейтенанта, отозвался Горшенин. – Сейчас эти птички детеныша завалят и примутся пировать. Тут-то мы их и постреляем.
    Обручев пожевал губами. Уверенность боцманмата казалась ему необоснованной. Неведомые хищники выглядели гораздо более опасными, чем львы или волки, прежде всего потому, что не походили на известных животных. Или птиц – несмотря на оперение. Невозможно было предугадать, как поведут они себя при виде людей, как отреагируют на выстрелы… и долго ли проживут, получив пулю. Если судить по детенышу травоядного динозавра, которого добыли охотники двумя днями раньше, животные Нового Света были не слишком чувствительны к быстро летящему свинцу.
    Или все же птицы? Тела и передние лапы хищников покрывало пестрое оперение – даже, решил про себя геолог, пестренькое; очертания тел рассыпались галькой. Своего рода маскировочная расцветка… но вдоль ленты маховых перьев – тоже нелепость, зачем маховые перья существу, неспособному оторваться от земли? – шли алая и белая полосы, бившие по глазам, стоило зверю вскинуть лапы. Это походило на сигнальные флажки. Хищники переблескивались из-за камней, сжимая кольцо вокруг яростно и тоскливо ухающих динозавров, но сами не издавали ни звука.
    – Что они делают? – недоуменно прошептал Жарков.
    – Эх, молодежь! – крякнул Горшенин. – А еще охотники. Детеныша скрадают, вот что.
    Чернобокий ящер сделал пару шагов вперед, опустив голову и поводя из стороны в сторону плоским хвостом. Одна из зверептиц вскочила на валун, раскинув крылья, и впервые за все время охоты издала звук: дребезжащую короткую трель придушенного кларнета. И тут остальные бросились разом.
    Все произошло так быстро, что геолог лишь несколько минут спустя осознал, насколько умно и ловко действовали хищники. Тот, что подал сигнал, отвлек травоядных на долю мгновения, но этого оказалось достаточно. Четыре пестрые стрелы мелькнули в воздухе. Два хищника ложными бросками отвлекли внимание самок. Остальным достался детеныш: на него набросились две твари разом, будто одна страховала другую.
    Предположения Никольского оказались верны. Местные хищники действительно впивались в горло жертвы зубами и одновременно били сверху вниз когтистой лапой. Ящеренок не успел вскрикнуть от боли: должно быть, захлебнулся собственной кровью, прежде чем кишки его выпали из распоротого брюха.
    Два вожака – черный великан и припавшая к земле противоестественная пернатая тварь – на миг застыли, впившись друг в друга взглядами немигающих глаз. Потом великан качнулся вбок, хлестнув хвостом. Полосатый чешуйчатый флаг поймал одну из зверептиц – ту, что металась перед самым клювом у младшей самки, – в прыжке.
    Хрустнули кости. Тварь отлетела под обрыв, и самка, исторгая из легких мучительный гул, раздавила ее тяжелой лапой и продолжала топтаться на размазанных по камням перьях, мстительно ухая и пританцовывая.
    А вожак продолжал яриться. Движения его обрели странный, рваный ритм: шаг вперед – удар хвостом – шаг, шаг вбок, уходя от прыжка, от растопыренных когтей и зубов – удар хвостом, шаг в сторону – удар – шаг вперед, удар лапами, удар! Чудовище, превосходившее размерами слона, двигалось с убийственной грацией скакового жеребца. Сама его масса служила оружием, хвост резал воздух, точно бич. Но хищники не отставали. Оставив мертвого детеныша, две твари отгоняли самок, в то время как остальные продолжали смертельный танец с вожаком, но теперь уже не пытаясь отвлечь. Птицезверей обуяла жажда крови. Она сверкала в глазах, она виднелась в каждом движении.
    Старшая из тварей, припав на миг к воде, взмыла в невообразимом прыжке – на миг Обручеву померещилось, что она взлетит, – приземлившись прямо на загривок вожаку. Жуткие когти пропороли шкуру, потекла кровь, но ящер встряхнулся с такой силой, что тварь отлетела, не удержавшись. И тут же попала под удар тяжелой передней лапы, такой короткой в сравнении с задними конечностями, что забывалось, какая сила может в ней таиться. Все же звери были отменно живучи: тварь продолжала дергаться, расплескивая ледяную воду ручья, но ясно было, что ей уже не подняться. По крайней мере до того, как тяжелая пята динозавра втопчет ее в дно.
    Поняли это и три оставшиеся твари. Очевидно было, что им не справиться с осатаневшим вожаком, не говоря уже о двух самках. Добыча есть, и теперь главное – не лишиться ее в бессмысленной схватке. Хищники принялись отступать; они не переставали делать ложные броски в сторону детенышей, но без особого прилежания, в основном стараясь не подвернуться под удары страшного хвоста.
    Отступили и гиганты. Даже оставшись втроем, хищники представляли собой угрозу, о чем недвусмысленно свидетельствовали рваные раны на загривке вожака. Взревев напоследок, черный великан начал отступать. Самки, словно по неслышной команде, погнали детенышей прочь, вверх по течению ручья. Поле боя осталось за пестрыми зверептицами. Самая наглая – должно быть, метившая на место главаря стаи, – вскочила на еще подергивающийся труп детеныша динозавра и несколько раз молча взмахнула крыльями… или все же лапами? Сверкнули на солнце алые перья.
    – А вот теперь – по команде, – азартно прошептал Горшенин. – Моя дальняя будет.
    – Моя справа, – выдавил Жарков, прицеливаясь.
    – Огонь!
    Три выстрела почти слились. Геолог чихнул от порохового дыма, а когда открыл глаза, дальняя тварь уже валялась в луже на берегу ручья. Та, что танцевала на туше мертвого ящера, свалилась наземь, подраненная, и билась в попытках встать.
    Третью пуля миновала. Тварь с пугающей неспешностью обернулась к груде валунов, за которой прятались охотники, и пронзительно вскрикнула – словно ножом по стеклу. Обручев понял, что она их видит. И болтавшееся на плече ружье вдруг показалось ему совсем ненадежной защитой.
    Несколько секунд не происходило ничего. Чудовище медленным шагом двигалось вперед, покачивая головой. Геолог не сразу сообразил, отчего зрелище это вызывает в нем безотчетный ужас. Твари до такой степени походили на птиц, что от них и поведение ожидалось соответствующее, а большинство птиц неспособны разглядывать предмет прямо: глаза их посажены по бокам головы. Если только птицы эти не хищные. Пернатое существо разглядывало людей, точно коршун – мышей или кроликов. Обручев потянул с плеча винтовку, краем рассудка осознавая, что вскинуть ее уже не успеет.
    Внезапно тварь раскинула лапы-крылья. Сухо скрипнули перья, разворачиваясь бело-алыми веерами. Из зубастой пасти вырвался журчащий соловьиный перелив, до жути неуместный под нежарким солнцем мезозойской весны.
    Горшенин судорожно перезаряжал ружье. У Жаркова патрон выпал из онемевших пальцев.
    Тварь бросилась.
    Даже недавний бой великанов не подготовил геолога к тому, насколько быстры могут быть обитатели эпохи динозавров. Жесткие перья мелькнули перед самым его лицом, когти рванули ремень берданки из рук, и геолог выпустил ружье. Откуда-то потекла кровь – почему? Времени раздумывать не было. Обручев отшатнулся, задел каблуком сколький булыжник и повалился спиной на камень, за которым прятался до этого. Просвистел над головой длинный оперенный хвост.
    Геолога спасло только то, что тварь отвлеклась. Если бы ей хватило рассудка или слепой кровожадности по очереди растерзать охотников, она оставила бы поле боя за собой. Но когда чудовищные когти на задних лапах вспороли торс Жаркова, словно кинжал – подушку, зверь остановился, чтобы добить уже мертвого матроса.
    Грохнул выстрел. Зверь отмахнулся когтистым крылом, разорвав китель на груди Горшенина и отшвырнув боцманмата в сторону. Но это дало Злобину нужные ему мгновения.
    Великан-офицер с ревом бросился на зверя, оставив разряженное оружие, – лейтенанту, в отличие от остальных участников похода, досталось отличное охотничье ружье, но зарядить его второпях он не сумел. Лапищи его сомкнулись на самом уязвимом месте зверя – длинной гибкой шее, вдавливая тварь в землю. Ей, в противоположность Антею, требовалось поднять сильную заднюю лапу, чтобы нанести охотничьим когтем смертельный удар. Щелкали челюсти, лапы-крылья били, словно лопасти корабельного винта, разрывая ткань, превращая в кровавую кашу лицо Злобина, плечи, грудь, но лейтенант продолжал удерживать чудовище.
    – Да стреляйте же! – прохрипел он, и только тогда вышедший из мгновенного оцепенения Обручев рванул к себе за ремень отлетевшую берданку, вскинул к плечу и всадил пулю прямо в брюхо жуткой твари.
    Еще несколько мгновений продолжалась борьба, в которой слабеющий от боли и кровопотери Злобин понемногу уступал своему противнику. А потом стало тихо.
    …Обручев отложил перо, сорвал с планшетки порванный лист и, смяв, отбросил в сторону кострища, где уже валялось три таких же комка. «Придется, – подумал он, – отложить разбор образцов до завтра. Когда перестанут трястись руки».
    Рыжее тусклое солнце уже зацепилось краем за горизонт, а геолога до сих пор трясло, слабо, но неудержимо. Трясущимися руками он перевязывал израненного Злобина; вздрагивая от впитавшегося в кости страха, тащил обвисшего на плечах лейтенанта вниз по долине к бухте и дальше, вдоль берега – к лагерю; и все так же, не отходя от первобытного ужаса, показывал дорогу отряду носильщиков. Тушу детеныша динозавра немного обглодали сордесы, но тела хищников остались нетронутыми. Очевидно, стервятники, так проворно очистившие от падали разделочную площадку у лагеря, до заката не появлялись.
    Вернувшись в лагерь уже окончательно, геолог попытался сосредоточиться на работе, но получалось плохо. Образцы валились из рук, перья рвали бумагу, вдобавок Обручев чуть не расколотил банку с клеем, что было бы особенно неприятно – чернильницу можно было одолжить у Никольского, а клей для ярлыков трое ученых использовали по очереди, потому что запасная бутыль осталась на борту «Манджура». Но всякий раз, когда лучи предзакатного солнца падали на планшет, перед глазами вставали ало-белые перья.
    Подошел Никольский, оттирая ладони мокрой тряпкой. Нарукавники зоолога были испачканы кровью.
    – Как ваши раны? – спросил он.
    Обручев потер щеку и сморщился.
    – По сравнению с лейтенантом не стоят упоминания. Как он?
    – Спит. Я дал ему настойки опия и промыл раны. Владимир Леонтьевич посидит с нашим Геркулесом. Боюсь, впредь его улыбкой можно будет пугать детей. Если бы с нами был врач…
    Но доктор Билич остался на «Манджуре». Тогда это решение казалось оправданным: в конце концов, лишь малая часть команды высаживалась на берег, и нужды большинства перевешивали. Из жителей лагеря навыками оказания медицинской помощи обладали Никольский и, к несчастью, тот же Злобин, сейчас валявшийся в тяжелом маковом забытьи.
    – Я так и не понял, чем она меня, – признался геолог. – Все случилось так быстро…
    – Перьями, – ответил Никольский, присаживаясь рядом. – Поразительная тварь. Ее покрывают настоящие перья, совершенно подобные птичьим по строению. И там, где у птиц мы видим маховые перья, ремигии, у этих созданий имеются аналогичные, ярко расцвеченные. Но для полета они непригодны… зато края бородок у них сливаются в режущую кромку. Бритвенной остроты. Не знаю, насколько это оружие пригодно против их обычной добычи, но вам, Владимир Афанасьевич, повезло, что вы не лишились глаза.
    – Медные перья-кинжалы, – пробормотал Обручев. – «Даже Геракл не смог, когда в Аркадию прибыл, птиц одолеть, живущих в озере Стимфалийском».
    – Стимфалиды, – повторил за ним зоолог. – Хорошее название.
    – Вот только для того, чтобы с ними справиться, потребовался полубог, – мрачно напомнил Обручев.
    – У лейтенанта это, с божьей помощью, получилось и так, – коротко усмехнулся Никольский. – Хотя ему очень повезло.
    – Если бы Жарков не промахнулся… – прошептал геолог.
    – Он не промахнулся. Я же вскрывал вашу стимфалиду. Не промахнулся никто. Тварь получила две пули из берданки – оба ранения в принципе смертельные – и после этого прожила достаточно долго, чтобы убить одного человека и изувечить другого. Как я сказал, лейтенанту очень повезло, что животное уложил ваш выстрел. Перебил ей брюшную ветвь аорты.
    – Но первые две упали сразу, – напомнил Обручев.
    – Повезло, – в третий раз повторил зоолог. – Одной снесло голову, другая получила пулю в бедро: с перебитой костью не попрыгаешь. Сказочная удача, Владимир Афанасьевич. С двумя вы бы не справились.
    Обручеву вспомнилось, как сипела от ярости и боли последняя тварь, когда Горшенин на подкашивающихся ногах подошел к ней, чтобы всадить пулю между горящими золотыми глазами.
    – Не справились бы, – согласился он. – Я давеча имел беседу с лейтенантом Злобиным о повадках здешних хищников. Мы еще гадали, насколько опасны могут оказаться местные подобия львов или тигров. Кажется, теперь мы знаем.
    – Боюсь, что мы еще не знаем очень многого, – тяжело промолвил Никольский. – Результаты вскрытия меня не обнадеживают. Если не считать того, что моя теория имманентных форм живого обретает все более четкие очертания, практической пользы от этой теории все равно никакой.
    – Рассказывайте, Александр Михайлович, – проговорил Обручев. – Хотя… пока лейтенант болен, старшим по званию из моряков в лагере остается Павел Евграфович, не так ли?
    Вопрос был риторический: собственно, по этой причине отряд носильщиков пришлось сопровождать геологу – иначе не на кого было бы оставить лагерь, и еще неизвестно, до каких панических фантазий додумались бы матросы в отсутствие твердой руки. Хотя при наборе людей в экспедицию участников недавних событий исключали сразу, сочувствие не так легко выявить, как содействие.
    – Тогда, наверное, надо и его привлечь к нашему симпозию, – решил геолог. – В конце концов, от моряков зависит наша безопасность. Им в первую очередь следует знать, с чем мы сталкиваемся.
    – Я его позову, – вызвался Никольский. – Посидите пока, Владимир Афанасьевич.
    Вернулся он через пару минут вместе с Горшениным. Боцманмат выглядел усталым. Обручеву пришло в голову, что моряк на протяжении дня удерживал на лице маску уверенности и силы и только теперь позволил себе ее снять.
    – Итак – стимфалида, – проговорил зоолог, присаживаясь у кострища. – Я внимательнейшим образом изучил анатомию этого существа. Две особенности поразили меня прежде всего. Первое – чрезвычайное сходство с птицами на фоне столь же очевидных отличий.
    – То, о чем вы говорили раньше, Александр Михайлович? – вмешался геолог. – Признаки, перетасованные… будто колода карт?
    – Еще любопытнее, – отозвался Никольский. – Эти существа – не помесь ящера и птицы, как может померещиться. Это скорее птицы, сохранившие определенные черты рептилий.
    Например, зубы, докончил про себя Обручев, вздрогнув. И лапы.
    – И о чем это нам говорит? – поинтересовался геолог, сообразив, что боцманмат, скорей всего, никаких вопросов задавать не осмелится. Горшенин, по его впечатлению, питал необоснованное уважение к научному составу экспедиции.
    Никольский поморщился:
    – Похоже, это были худшие черты. Вы обратили внимание, какая она легкая?
    – Не больно-то, – вымолвил Горшенин осторожно. – Тяжелей человека будет.
    – Вот именно! – зоолог хлопнул себя по коленям. – Именно! Она намного меньше весом, чем тигр или медведь. Чуть тяжелее волка, несмотря на впечатляющую разницу в размерах. И вот это некрупное существо охотится на динозавров… Кстати, Владимир Афанасьевич, мы ведь так и не договорились о систематическом наименовании крупных травоядных Земли Толля… да. Охотится. Сколько было в том детеныше? Пудов сорок?
    Горшенин молча кивнул.
    – А теперь вдумайтесь: ящерицы едят меньше, чем теплокровные. Здешние динозавры не нуждаются в таком количестве растительной пищи, какое потреблял бы, например, слон. Значит, их может пастись на той же площади намного больше. А если стимфалидам нужно соответственно меньше пропитания, чем хищникам Старого Света, какое же количество их может прокормить остров?
    Зоолог помолчал.
    – Их могут быть сотни, – прошептал он. – Тысячи. Мы просто выбрали для лагеря удачное место: на прибрежную равнину крупные ящеры не забредают, а значит, нет и хищников. А остальная территория острова может быть очень, очень опасным местом.
    Воцарилось мрачное молчание.
    – Вы сказали – две особенности, – нарушил его Обручев. – Какая же вторая?
    Никольский молча извлек из кармана нечто, с первого взгляда принятое геологом за кривой нож. Потом он понял.
    – Так вот чем…
    – Нет! – зоолог раздраженно тряхнул головой. – Вот именно, что нет! Когти стимфалид по всем признакам походят на то орудие, которым был убит матрос Костин. Кроме одного. Они намного крупнее. То есть вы были правы, Владимир Афанасьевич. Здесь водится еще один вид хищников или падальщиков, схожий со стимфалидами общим строением, но намного меньше размером: в два-три раза. И даже эти мелкие твари способны убить человека в считаные секунды.
    – Умеете вы, Александр Михайлович, обнадежить, – сухо заметил Обручев.
    – Ясненько, – промолвил Горшенин, потирая затылок, словно от забот у него голова разболелась. Возможно, так и было. – Значит, вахты надобно усилить. Непременно.
    – Раз уж мы начали делиться дурными вестями, – делая над собой усилие, выговорил геолог, – то и я… Господа, но это должно остаться между нами. Я – уж простите, Павел Евграфович, – опасаюсь за дисциплину среди матросов.
    В ответ на недоуменные взгляды он запустил руку в мешок для образцов.
    – Вот, – бросил он, разжимая ладонь.
    Последний косой луч закатного солнца выбил из мелких камешков багряные и золотые искры.
    Горшенин прищурился, потом придушенно ахнул.
    – Мне кажется, – неестественно спокойным тоном произнес Никольский, – или у вас полная горсть рубинов?
    – Это не рубины, – пояснил геолог и, не дав слушателям облегченно вздохнуть, добавил: – Это красные бериллы. Изумруды, если хотите.
    – Разве такие бывают? – изумился Никольский. – Впрочем, не важно. А желтые?..
    – Топазы. – Обручев ссыпал самоцветы обратно в мешочек. – Их довольно много в россыпи: топаз – тяжелый камень, вода вымывает их из жил, но далеко не уносит. Бериллов меньше, но тоже можно отыскать.
    Он пригладил бороду.
    – Следовало ожидать чего-то похожего: риолитам часто сопутствуют бериллы и топазы, а мы стоим на изрядно подточенном эрозией риолитовом массиве, пронизанном геотермальными жилами. Но я не думал, что мы столкнемся с уже размытой жилой. Полагаю, когда об этом станет известно в Старом Свете, может начаться настоящая самоцветная лихорадка. Но это в будущем… а сейчас меня больше волнует, что случится, если об этом станет известно матросам. И не случится ли так, что половина лагеря, бросив все дела, отправится намывать камушки, а вторая половина попытается перерезать первой глотки ради добычи?
    – Ну, это у вас уже какой-то дикий Юкон получается! – усмехнулся Никольский, но, глядя на Горшенина, осекся. Боцманмат кивал с таким видом, словно каждое слово геолога подтверждало его тайные страхи.
    – Так что я бы просил вас не распространяться о моей находке, – заключил Обручев.
    – Ну что ж, – проговорил зоолог после неловкой паузы. – Нас двадцать человек в неведомом краю. Наш корабль вернется неизвестно когда. Старший офицер ранен диким зверем и лежит без сознания. Вокруг лагеря рыщут твари, способные выдержать две-три пули в живот и после этого убить человека одним ударом лапы. Под нами спящий вулкан, способный проснуться в любую минуту. Матросы могут разбежаться, стоит им прослышать, что в соседнем ручье можно горстями собирать драгоценные камни. В конце концов, что еще может случиться?
    – Господин боцманмат! Господин боцманмат!
    – Ну, что еще? – Горшенин вскочил на ноги, напуская суровый и решительный вид.
    – Парус на горизонте! – выпалил матрос, показывая в направлении выхода из бухты.
    – Что же, «Манджур» вернулся? – расцвел в улыбке Горшенин. – Это хорошо…
    – Нет! – матрос мотнул головой. – Не «Манджур».
    – Ты что ж, шутки вздумал шутить? – боцманмат нахмурился.
    – Что ж я, «Манджура» нашего не отличу? – обиделся матрос. – Это шхуна, не баркентина. И трубы у нее две. А у «Манджура» – одна!
    В этот миг солнце, с тягостной медлительностью сползавшее под горизонт, наконец скрылось в волнах океана. Накатила тревожная, ледяная темнота. Стихли закатные крики сордесов. И только издалека донесся самый пугающий из звуков: еле слышный цепенящий вой пароходной сирены.
    …Ближе к полуночи Обручев понял, что заснуть ему не удастся. Ботаник Комаров тихонько похрапывал под одеялом, Никольский после заката стушевался, читать при свете керосиновой лампы удавалось недолго – болели глаза, да вдобавок налетали крупные мошки: не кусались, но мельтешили, сгорали в огне, рассыпаясь угольками, и вообще отвлекали. Оставалось лежать в темноте и бояться.
    Темнота за баррикадой полнилась черными глазами стимфалид. Темнота застила глаза перьями «черных петухов». Темнота шептала голосами матросов с таинственного корабля. Кто плывет на нем – враги ли, соперники? Можно ли ожидать друзей здесь, в Новом Свете, или линия Разлома отсекла все человеческие отношения и законы? Да человеческие ли? Возможно, здесь, в краю птицезверей и гигантских ящеров, нашлась форма жизни, наделенная разумом под стать людскому, и по вантам снуют хвостатые, чешуйчатые фигуры…
    Спустя некоторое время геолог понял, что если не прервется, то накрутит себя до такого нервического напряжения, что начнет шарахаться от каждой тени и не уснет до утра. Он поднялся, стараясь не шуметь, и вышел из палатки.
    Никольского он нашел у баррикады. Зоолог пристроился на полурасстеленном брезенте за грудой хвощей, между лампой и фонарем.
    – Александр Михайлович…
    – Тш! – цыкнул на него Никольский, не оборачиваясь. – Ложитесь.
    – Что вы делаете? – с интересом прошептал Обручев, опускаясь на брезент.
    – Пытаюсь увидеть стервятников, – так же тихо ответил зоолог. – «Черных петухов». От стимфалиды осталась гора обрезков: не меньше пуда мяса и жил. Оставлять их в лагере – значит приглашать этих тварей внутрь. Я приказал все вышвырнуть на разделочную площадку и разбросать. Теперь сижу, жду. Мне кажется, кто-то пробегал в темноте, но пока никого разглядеть не удается.
    – Вы с ума сошли! – поразился Обручев. – А если они на вас бросятся?
    – Не может такого быть, – отозвался Никольский. – Они ночные твари, должны бояться света. Костин пострадал, потому что выбрался на баррикаду. Кроме того, у меня есть ружье.
    Геолог вспомнил, как стремительно метались стимфалиды, уворачиваясь от тяжелых ударов динозаврова хвоста. Вряд ли ему удалось бы подстрелить тварь прежде, чем ее зубы вырвали ему горло.
    – Они ночные, ночные падальщики и хищники, – шептал зоолог. – Значит, у них хорошее зрение, но слух – еще лучше. Как у совы.
    – Нюх? – предположил Обручев.
    Никольский покосился на него.
    – Птицы. У птиц, кроме стервятников, с обонянием скверно. Хотя эти – тоже в чем-то стервятники… Да, и нюх тоже. О!
    Он полувскинул руку и замер, опасаясь спугнуть возникшую на краю тускло освещенного пятна тень. Та застыла на миг черным силуэтом в черноте и растаяла, отступив в ночь.
    – Они здесь, – прошептал зоолог еле слышно.
    Рука Обручева сама собой потянулась к ружью. Но он не успел нащупать приклад, прежде чем в полушаге от его лица, за полупрозрачным нагромождением колючих хвощей, открылись полные зеленого огня круглые внимательные глаза.
    Тварь тут же шарахнулась прочь, вылетев на открытое место.
    Неопытный наблюдатель принял бы ее за уменьшенное подобие стимфалиды, только покрытое не пестрым, а матово-черным оперением. Геолог Обручев, для которого обитатели Земли Толля перед мысленным взором истаивали в привычные костяки, видел разницу. Животные определенно находились в родстве, но и не более того.
    Зверептица тревожно оглянулась – стремительным, сорочьим движением. Подхватила с земли кусок мяса, поспешно заглотнула. Снова глянула на баррикаду. До «черного петуха» было рукой подать – от силы четыре шага. Геолога пробрала дрожь при мысли, что, если твари вздумается, она сможет перемахнуть кучу веток и пустить в ход жуткий кривой коготь на задней лапе быстрей, чем жертва успеет вскрикнуть.
    Свет фонаря берилловыми искрами отражался в огромных умных глазах. Голова твари казалась до странности широкой: будто под пушистыми черными перьями прятались развесистые уши, которых ни у птицы, ни у ящерицы быть не могло. «Совы, – мелькнуло у Обручева в голове. – Они как совы. Ночные хищные птицы».
    Еще один кусок мяса отправился в глотку. Тварь переступила с ноги на ногу, подозрительно поглядывая в сторону невидимых ею людей. Геолог обратил внимание, что охотничий коготь при ходьбе не касался земли. Палец, увенчанный им, оставался постоянно отогнут вверх, так что при ходьбе животное опиралось только на два свободных, как страус. Чувствовалось, что животное встревожено: «черный петух» принюхивался, поводя лапами-крыльями, и поминутно открывал зубастую пасть. Зубы у него были мелкие, острые, приспособленные откусывать, хватать и рвать.
    Геологу отчаянно захотелось сделать что-нибудь, чтобы спугнуть зверя. Что угодно: крикнуть, замахать руками, пальнуть в темноту из «трехлинейки». Небольшое – едва по пояс человеку – животное вызывало ощущение невыносимой угрозы. Но он удержался.
    А потом из темноты показались еще два «петуха». Они держались в стороне от баррикады, подбирая куски, разбросанные по краю площадки. Жрали торопливо, жадно, подхватывая цепкими когтистыми пальцами куски и отправляя в пасть, но – странное дело – не дрались между собой, будто в неслышной беседе поделили добычу.
    Пиршество продолжалось так долго, что Обручев успел подивиться, как влезает этакая прорва в столь мелких тварей. «Петухи» явно вознамерились умять на троих все обрезки, что вывалил им на поживу любопытный зоолог. А если тот не ошибся в своих прикидках, то на каждого хищника приходилось добрых десять-двенадцать фунтов мяса.
    Внезапно один из «петухов» напрягся, вздернув голову на длинной шее. Тварь издала короткий, пронзительный до неслышности и очень тихий свист, и все три «черных петуха», будто по команде, метнулись в темноту и растворились в ней.
    – Что?.. – шепотом начал Никольский, но Обручев вскинул руку, останавливая товарища.
    Далеко, где-то в стороне от лагеря, с шумом ломилось сквозь хвощи что-то большое, грузное, неловкое. Судя по звуку, оно шло мимо, но это геолога не успокаивало.
    – Снова большие ящеры? – предположил Никольский вполголоса.
    – Вероятно, – кивнул геолог. – Травоядные, скорее всего. Но… хищники следуют за ними. Как думаете, Александр Михайлович, догорят наши фонари до утра?

    При дневном свете корабль не казался таким угрожающим. Это действительно была канонерская лодка, но перепутать ее с «Манджуром» не мог бы даже самый невнимательный сухопутный наблюдатель. А для такого олуха на флагштоке был вывешен снежно-белый вымпел с черным крестом.
    – Немцы, значит, – пояснил Горшенин для ученых. – Вот же принес черт…
    Ботаник Комаров, ради такого случая оторвавшийся от своего гербария – ему, в отличие от остальных специалистов, не требовалось отходить далеко от лагеря для сбора образцов, он деловито общипал всю растительность в пределах десяти шагов от баррикады и, кажется, обеспечил себя работой на столько же лет вперед, – поправил воротник.
    – Может… они нас и не заметят? – предположил он. – Если постараться…
    – Какое там! – отмахнулся боцманмат. – Это надо быть похмельным кротом.
    Он махнул рукой – не от раздражения, а указывая на водруженный в первый же день на берегу флагшток. Не заметить развевавшийся на ветру Андреевский флаг было затруднительно.
    – Оно и к лучшему, – заключил Горшенин. – А ну как решат колбасники, что берег этот ничейный?
    – Как бы они ни решили его сделать ничейным, – мрачно посулил Никольский. После ночного бдения он был еще растрепан и возбужден. – Нас тут двух дюжин человек не наберется. А у них…
    Канонерка медленно пересекала бухту, направляясь к лагерю. На мачте подняли два сигнальных флажка.
    – Что у них там… – проворчал боцманмат, глядя в бинокль: излишняя, на взгляд Обручева, предосторожность, потому что флаги видны были и так. На одном, белом, красовался синий прямой крест, второй разделен был на желтое и синее поля.
    Горшенин выругался.
    – Экие наглецы! Значит: «Бросай все, смотри на меня» и «Желаю вести разговор». Пойду, что ли, Ерошку позову, отсемафорим немчуре что-нибудь на двоих…
    – Как там лейтенант? – вполголоса поинтересовался геолог, когда моряк отошел.
    Никольский пожал плечами:
    – Нашими молитвами и милостью Божьей. По крайней мере, раны не загноились. Это, кстати, очень примечательно: даже у матросов, пострадавших при разбивке лагеря и других работах, почти нет нагноений. Но он еще слаб, и я вынужден время от времени давать ему опий – просто чтобы больной спал, не ворочаясь от боли, а то кровотечение начинается снова.
    – Понятно. Значит, вести переговоры с немцами придется Горшенину, а он, при всем уважении, человек довольно ограниченный… и нам.
    – Мгм, – вмешался ботаник. – Значит, надо тянуть время. Хоть кота за хвост, но когда вернется «Манджур», все станет гораздо проще.
    – Если вернется, – хмуро поправил Никольский.
    Горшенин с матросом Ерошко поднялись на пригорок с флагштоком. Что они там семафорили подходящему кораблю, Обручев не знал, но вскоре с канонерки, вставшей на якорь вблизи от лагеря, спустили шлюпку.
    – Сейчас, – пояснил подошедший боцманмат, – на берег сойдут, тогда и поговорим…
    Тут он смутился.
    – А вы, господа, немецким не владеете? – поинтересовался он как бы невзначай. – А то мне…
    – Разумеется, Павел Евграфович, – успокоил его Никольский. – Немецкий – язык науки. Мы будем только рады перевести…
    Его прервал громкий треск.
    – Аа! А! Черт! – Дикий вопль. – Пошла! Пошла прочь! Скотина! А-а-а!
    Обернувшись, геолог ощутил, как почва уходит у него из-под ног. По другую сторону лагеря из-за баррикады выступали гигантские буйволиные рога.
    Но для того, чтобы таранить лбом груду сухих хвощей, невидимый бык должен был плыть в земле, попирая копытами подземные скалы.
    Наваждение тут же схлынуло: ясно было, что даже доисторические ящеры не могли прокопать ход, в брекчиях древнего кратера. Животное просто скрывалось за барьером, но какие оно для этого должно было иметь пропорции – оставалось загадкой.
    – Владимир Леонтьевич, оставайтесь здесь, – бросил Обручев уже на бегу. – Встретите гостей.
    Ботаник, привыкший, что объекты его изучения не представляют опасности для крупных позвоночных, подчинился с явным облегчением.
    Баррикада содрогалась, рассыпаясь под давлением снаружи. Двое матросов на ее краю с трудом удерживали равновесие, выкрикивая что-то неразборчивое. Горшенин пытался навести порядок среди малодушных. Еще несколько человек металось, выбирая места для стрельбы. Короче говоря, в лагере царил полнейший беспорядок. «Интересно, – мелькнуло в голове у геолога, – если бы через баррикаду ломился носорог, люди вели бы себя бы так же глупо?»
    Затем баррикада рухнула.
    Стоявшее за ней животное выглядело настолько невероятно, что Обручеву захотелось протереть глаза. Общими очертаниями тела оно походило на крокодила и бегемота одновременно: широко расставленные колоннообразные лапы, раздутое брюхо, длинный чешуйчатый хвост. Спину твари покрывали костяные бляшки, тоже приводившие на память крокодилов; над крестцом они срастались в единый щит. Но не это поразило геолога. Над лопатками животного росли состоявшие из того же материала, что и бляшки, впечатляющие рога – их-то Обручев и принял издалека за коровьи. Три пары похожих рожек, только поменьше, украшали шею, два ряда коротких шипов тянулись параллельно позвоночнику по бокам до самого хвоста. Клювастая башка, обсыпанная костяными пирамидками, покачивалась из стороны в сторону; бессмысленные глазки ворочались в орбитах. Тварь открыла пасть – геолог разглядел в ней мелкие острые зубы – и, прицелившись, откусила ветку сухого хвоща. Проглотила, не жуя (ну да, сообразил геолог, она и не может жевать). Потянулась за следующей.
    – Пошла вон! – обиженно заорал рослый матрос, протянув тварь по хребту куском каната. Зверюга даже не обернулась. – Пошла! Вашбродь, – обернулся он к ученому, – да что с ней, скотиной такой, делать?! Весь забор сожрет, иродина!
    Обручев хотел сказать, что прежде всего скотину не стоит злить: на вид она была никак не меньше носорога, только по сложению своему гораздо более приземиста, так что кончики спинных рогов колыхались аккурат на уровне глаз геолога. Кроме того, челюсти, способные враз перекусить местный хвощ, который с трудом поддавался топорику (умаявшись рубить их на строительстве баррикады, матросы, по совету ботаника Комарова, просто выдергивали хвощи с корнем), могли отхватить полруки с той же легкостью – лишь бы в клюв влезло.
    Но тут животное, получив по спине лопатой, решило, что с него довольно. Угрозы со стороны шумных мелких обезьян оно не чувствовало, но суета отвлекала, не позволяя заметить приближения действительно опасных хищников. Отодвинув бронированным плечом остатки баррикады, оно двинулось дальше. Прямо через лагерь.
    К счастью, даже куцых мозгов рептилии хватило, чтобы не ломиться сквозь палатки. Их животное обходило, неспешно и аккуратно… а потом сметало взмахами длинного сильного хвоста. У кострища зверь замер на миг, раздувая бока – принюхивался, потом решительно развернулся и потрусил прочь, отвлеченный запахом дыма.
    – Да что же это такое! – Подбежавший Горшенин растерянно поводил дулом ружья, не зная, куда целить. – Куда ее бить-то?!
    – В глаз, – меланхолично отозвался Никольский. – Как белку.
    Боцманмат попытался исполнить совет буквально: шагнул к животному и упер ствол в костяной валик над глазом. Тварь мотнула головой, и «трехлинейка» отлетела вместе с Горшениным.
    – Да не трогайте вы ее! – взорвался Обручев. – Вы же видите: она идет к берегу. Пройдет лагерь насквозь и двинется дальше.
    – А может, все-таки… того? – предложил боцманмат, отряхиваясь. – Мяса-то сколько!
    – Только не в лагере! – отмахнулся геолог. – Представляете, что будет, если хищники набегут на запах крови? Ограда сломана…
    – Ей, скотине, спасибо скажите, – проворчал боцманмат, опуская винтовку.
    – А я бы предложил ее привязать, – отстраненно заметил Никольский. Выражение его лица заставило геолога подумать о смирительной рубашке. И чем бы ее заменить. Что за притча – всякому, кто замещал в лагере должность медика, самому тут же требовался лекарь…
    – К колышку? – саркастически переспросил Обручев.
    – К чему-нибудь, – отмахнулся зоолог. – Она же совершенно ручная, разве вы не видите? Людей не боится.
    – Я бы на ее месте тоже не боялся, – хмыкнул Горшенин. – Не зверь, а просто крейсер на ножках. Крокодила броненосная.
    Никольский решительно шагнул к зверю, стараясь не подвернуться под удар хвоста или острие спинного рога, и шлепнул животное по раздутому пузу. Тварь отозвалась утробным урчанием и скрипом.
    – Очень странно, – растерянно пробормотал зоолог, проводя ладонями по грубой пластинчатой шкуре. – Очень…
    Зверюга качнула спинными шипами и перешла на быстрый шаг. Двигалась она неуклюже: передние лапы были явно короче и семенили быстро-быстро, пока бронированный купол крестца торжественно колыхался в такт поступи задних. Впереди была ограда, но животное это не смутило. Зажмурившись и не сбавляя шага, «крокодила» прошла баррикаду насквозь.
    – Ско-ти-на! – взвыл получивший колючей веткой по лицу матрос. – Твою мать!..
    Вырвавшись из лагеря на свободу, где не сновали вокруг людишки, ящер немного успокоился. Чего нельзя было сказать о двух немецких офицерах, только что выбравшихся из шлюпки. Потому что когда на тебя прогулочным шагом движется ящерица величиной с бегемота, это не способствует крепости нервов.
    – Что за?.. – проговорил старший немец. Младший потянул из кобуры пистолет и замер, сообразив, что против такой махины его оружие – не более чем пугач.
    Обручев понял, что спасать положение придется ему. Забежав вперед, он встал между шлюпкой и броненосным зверем и, обратившись про себя ко Всевышнему и всем святым, пнул зверя в мягкую складку под челюстью.
    Чудовище замерло.
    – Пошла прочь! – повелительно крикнул геолог и пнул ящера снова, ожидая, что острые кромки клюва сейчас оттяпают ему ногу.
    Ничего подобного не произошло. Животное недовольно заворчало и побрело прочь, вдоль берега, разочарованно помахивая хвостом и время от времени склоняя голову, чтобы подобрать пучок водорослей.
    – Прошу прощения за неудобство, господа, – обратился геолог к гостям. – У нас… э… тератавр удрал.

Двумя днями раньше

    В пещерном лагере наблюдательных приборов не имелось. Бинокль капитана и старая подзорная труба остались где-то на шхуне, а вернее всего – на дне морском. Единственный уцелевший глаз Поэртены послужил им неважной заменой: в рассветной дымке, да на фоне темного неба боцман мало что сумел разглядеть – две мачты, две трубы, орудийные башни в носу и корме. А настойчивые вопросы Колчака добавили к уже сказанному одну лишь смутную догадку-воспоминание: «Где-то я его видел раньше». Большего филиппинец сказать не смог, хотя вспомни он о странном украшении на флагштоке гюйса, и гадания капитана прекратились бы тотчас. В 1908 году от Рождества Христова военные корабли с парусным вооружением имелись пока еще во флотах многих держав, но право носить копию ордена «Пур ле Мерит» заслужил всего лишь один.
    На германской канонерской лодке «Ильтис» недостатка в превосходной оптике не наблюдалось, однако сигнальный костер там не заметили. По иронии судьбы, причиной тому стали останки «Фальконета», притянувшие к себе взоры сигнальщиков, вахтенного офицера и даже совершавшего утренний моцион по верхней палубе доктора Гельмута Хеске. Злосчастная шхуна даже в нынешнем прискорбном состоянии еще раз подвела свой экипаж.
    Впрочем, окажись «Фальконет» первым разбитым кораблем, найденным германской канлодкой у новооткрытых берегов, возможно, и он бы послужил сигналом не хуже наспех разложенного костра. Но в четвертый раз наступать на одни и те же грабли было весьма сомнительным удовольствием.
    – Значит, корпус разломан…
    Сидевший на койке человек произнес это не как вопрос, а скорее, просто повторил вслух собственную мысль. Но стоявший напротив лейтенант счел необходимым уточнить:
    – Совершенно верно, господин капитан.
    – В таком случае… – После ночной вахты и всего лишь получаса сна мысли путались, заставляя делать паузы между словами. – Полагаю, нам нет нужды останавливаться и высылать на берег партию. Вряд ли там остались выжившие… или, – резко подняв голову, произнес капитан, – вы, Отто, считаете иначе?
    – Шанс есть всегда, господин капитан. – Первый офицер канлодки отчего-то решил уклониться от прямого ответа. – Вопрос вероятности…
    – Верно. И в данном случае вероятность потерять еще нескольких человек, обшаривая эти чертовы утесы, заметно больше. – Капитан помолчал и, убедившись, что возражений так и не последовало, добавил: – Следуем прежним курсом.
    Первый офицер коротко кивнул и, развернувшись, вышел из каюты.
    Корветтен-капитан Карл Нергер задумчиво уставился на закрывшуюся дверь и с трудом сдержал желание грязно выругаться.
    В том, что между капитаном «Ильтиса» и его первым офицером пробежала не просто черная кошка, а целая стая здоровенных котов, трудно было назвать виновным кого-то конкретного. Вряд ли командовавший канлодкой до ноября Макс Ланс по своей воле оказался в госпитале Циндао. Равным образом командующий эскадрой вице-адмирал фон Керпер был совершенно прав, считая, что командовать стоящей на рейде канлодкой может и лейтенант цур зее, однако же для дальнего плавания с весьма ответственным заданием следует назначить на корабль более опытного капитана. Особенно когда «под рукой» имеется именно такой офицер – ветеран боя у форта Таку, знающий все закоулки корабля лучше, чем собственный карман.
    Все это первый офицер понимал, однако при этом полагал – и имел к тому все основания, – что и сам бы справился с заданием ничуть не хуже Нергера. Когда же стало ясно, что «смелые» мечты Адмиралтейства об одном-двух клочках поднявшейся из пучины вулканической суши не имеют ни малейшего сходства с открывшейся им реальностью… тут-то лейтенант цур зее окончательно сломался. Нет, внешне все осталось по-прежнему – лейтенант все так же выглядел лощеным красавцем, живой рекламой кайзермарине и мечтой всех юных фройляйн, – но только внешне. Внутри же…
    Далеко не каждый может остаться прежним, осознав, что упустил шанс, выпадающий раз в столетие. Новый материк, новый мир – все это теперь навсегда окажется связанным с именем другого, кому повезло лишь на малую толику больше. С одним именем.
    Ибо память людская хранит лишь одного Колумба, а не всех, кто плыл с ним раздвигать края ойкумены.

    – Позволите, господин кондуктор?
    Прежде чем ответить, стоявший около бочки с водой «баковый аристократ» окинул цепким взглядом палубу «Манджура» – пустую в этот утренний час, за вычетом нескольких вахтенных, чье внимание было сосредоточено на бурунах прямо по курсу, и лишь затем медленно, словно нехотя, кивнул.
    – Благодарствую, – подошедший, нагнувшись, раскурил от фитиля дешевую глиняную трубку и, выпустив первое облако дыма, тихо прошептал: – Поговорить бы нам, наконец, Сергей Константинович!
    – Я же вам четко приказал, Николай, – так же тихо отозвался невысокий узколицый человек в шинели со знаками различия минного унтер-офицера, – до прибытия в порт никаких контактов между нами быть не должно.
    – Так не видать что-то этого вашего порта, доктор! – с неожиданной злостью выдохнул Николай. – Случись чего, даже за борт не сиганешь – если морские чудо-юды не схарчат, так на суше точно в клочки разорвут, не успеешь и шагу ступить. Я тут послушал этого боцмана страхолюдного, так он, Сергей Константинович, такие вещи рассказывает, что прям чувствуешь, как сердце в пятки проваливается.
    – Не знал, – задумчиво произнес «доктор», – что вы настолько свободно владеете английским.
    – Так я ж с детства в порту, – торопливо начал оправдываться Николай, отчего-то испугавшийся интонации старшего товарища, – вот и нахватался. За своего, конечно, не сойду, но матросский говор с пятого на десятое разбираю. Да и боцман ихний тоже не бог весть какой оратор, только и знает, что божью маму через слово поминать.
    – Вы не волнуйтесь так, право же… – Мнимый унтер замолчал, ожидая, пока мимо пробежит один из вахтенных. – Спокойнее, спокойнее.
    – Да спокоен я, Сергей Константинович!
    – А чего тогда кулаками размахиваете? – усмехнулся «доктор». – И вообще, не нравится мне ваш вид, Николай.
    – Это ж в каком таком смысле «не нравится»?!
    – В самом прямом, внешнем, он же медицинский. Мешки под глазами, цвет лица. Спите, должно быть, вполуха, чтобы во сне лишнего не сболтнуть?
    – Сергей Константинович, – обиженно начал Николай, – я к вам для совсем другого разговора подошел. Мы с этой экспедицией попали, словно кур в ощип, и что делать, я уж прямо не знаю…
    – На самом деле все не так уж и страшно, – неожиданно весело произнес «доктор». – Подумайте лучше, в каком воистину революционном предприятии нам выпало принять участие. Нынешнее наше плавание, вне всякого сомнения, станет историческим событием, сравнимым по значению разве что с путешествием Колумба, с него начнут отсчет новой эпохи Великих Открытий. Представьте только: пройдет каких-нибудь три-четыре века, и никто, кроме кучки пыльных книжных червей, не будет помнить имена нынешних императоров и президентов, а пушки с «Манджура» будут стоять в музее какой-нибудь республики Колчакия и служить приманкой для толп туристов обоих миров. А где-нибудь рядом, под стеклом, окажется и ваша бескозырка – бесценный раритет, выкупленный за немыслимые деньги. Признаюсь вам, Николай, я уже лет двадцать как оставил наивные юношеские мечты попасть в анналы, так сказать, через парадный вход храма науки, а не через наш, черный… а оно, как любит говорить мой сосед по каюте, «вона как хитро повернулось-то».
    – Наука – это, конечно, хорошо, – упрямо произнес Николай. – Но, Сергей Константинович, мы-то сюда заявились не науку двигать. Ежели «Манджур» после всех здешних открытий обратно во Владивосток воротится, как тогда быть? Нас же небось в кандалы закуют раньше, чем на якорь станем.
    – Это, – возразил «доктор», – маловероятный исход. Если писарь не проболтается, а он, судя по всему, замазан крепко, и не только в нашем деле, то искать двух бомбистов на борту возвращающегося из экспедиции корабля никому и в голову не придет. Логика-с… мы бы и сами здесь не оказались, знай заранее, куда именно уходит «Манджур». Нет, Николай, я уверен, встречать нас будут не с наручниками наготове, а с оркестром, цветами, салютом, ну и всем прочим, что в таких случаях положено.
    – Ну да, – оживился Николай, но почти сразу же вновь помрачнел. – Так ведь и эти, с ящиками своими набегут… фотографы. Как нащелкают нас в разных своих ракурсах, так и все, уж на тыщу-то народу непременно найдется какой-нибудь ушлый и памятливый жандарм, что догадается наши портреты по разыскным спискам проверить.
    – А вы не лезьте под самые объективы, – посоветовал «доктор», – и проблем с ними не будет. Опять же, можно перед самым возвращением что-нибудь придумать для маскировки… к примеру, лоб о комингс рассадить или зубами заболеть. И то… наверняка господ репортеров более всего будет привлекать наш бравый капитан или господин Обручев. Простых же матросов, как мы с вами, разве что снимут разок общим планом, что, учитывая качество газетной печати, даже самому глазастому сыщику вряд ли даст повод озадачиться.
    – Так-то оно, конечно, так… – протянул Николай, у которого после слов «доктора» опасение ушло, сменившись легким чувством обиды, – нашего брата матроса всегда затереть норовят, это вы, товарищ Щукин, совершенно правильно подметили.
    – Подумайте вот о чем, – добавил «доктор». – Помните, как чествовали экипаж «Варяга»? В нашем случае прием будет ничуть не менее восторженным. А между тем «варяжцев» принимал в Зимнем дворце сам император. Понимаете?
    – Понимаю, – одними губами прошептал Николай, явственно стекленея взглядом. Вместо узкой палубы он сейчас видел узорный паркет Георгиевского зала, где вдоль замершего строя неторопливо шел ЦАРЬ. Все ближе, ближе… вот уже совсем рядом, принимает из рук склонившегося свитского генерала очередную побрякушку, и в этот момент Николай вскидывает «браунинг» и жмет на спуск – раз, другой, третий…
    – Вижу, вас тоже впечатлили открывшиеся перспективы…
    – А вы, значит, – Николай сглотнул набежавшую слюну, – считаете, что у нас может появиться шанс?
    – Шанс есть всегда. – Поднявшись, «доктор» принялся осторожно вычищать свою давно погасшую трубку. – Вопрос лишь в вероятности. Нам с вами выпал довольно уникальный… но пока… пока наша первейшая задача – всячески способствовать успешному завершению экспедиции. Очень, знаете ли, – помрачнев, закончил он, – не хочется попасть в историю как пример первой неудачной попытки открытия Нового Света.

Двумя месяцами раньше

    Старший – среднего роста, по возрасту ближе к сорока, наверное, был бы принят за преуспевающего доктора или инженера. В пользу первого говорило наличие на спинке стула обычного, что называется, штатского сюртука вместо мундира, в пользу второго – отсутствие на столе пациента. Житель более просвещенной страны, возможно, добавит в список возможных профессий еще и ученого. Но для Российской империи это еще был слишком нетипичный образ, с которым шелковая жилетка – и особенно выглядывающая из ее кармана платиновая часовая цепочка – явно дисгармонировала. Внимательно присмотревшись, российский обыватель ввернул бы разве что предположение о «немецких кровях». Больно уж аккуратно-выверенным был как весь облик старшего: от тщательно зачесанных волос на макушке до лакового блеска стоящих в углу туфель, – так и его движения. Это – по мнению все того же обывателя – явно вычеркивало из списка занятий денежные дела, ибо звание купчины на Руси предполагало известную широту души, а не выглаженные до бритвенной остроты стрелки брюк.
    Второй находившийся в комнате представлял собой куда более простую загадку, ибо и выглядел заметно проще. Косоворотка и потертый пиджак, поперек лба след от пристроившегося на углу стола мятого картуза, но при этом отметин близкой и постоянной дружбы с зеленым змием не видать, присутствует некая живость – все это почти безошибочно указывало на фабричного мастера средней руки, из «выбившихся наверх».
    Все эти предположения были, конечно же, весьма далеки от истины. Указать же на нее могли б разве что разложенные на столе детали, но еще в начале работы «немец» приказал «мастеру» накрыть их газетой – именно во избежание стороннего взгляда. Приказ этот был встречен с недоумением – комната, где происходило действие, располагалась на втором этаже окраинного дома и окнами выходила на тайгу, – но исполнен тотчас же и беспрекословно, так же как прочие распоряжения «доктора». Которых было не так уж много: по большей части «доктор» обходился жестами, а то и без них – когда «мастер», словно ассистент при операции, заранее держал наготове нужный инструмент или деталь.
    Однако как раз «доктор» и нарушил этот выверенно-механичный ритм.
    – Ну-с вот, почти готово, – выдохнул он, кладя на стол продолговатую трубку с коротким шнуром на конце. – Можно сказать, почти готово. Причем заметьте, Николай, сегодня, – выдернув из кармашка часы, «доктор» щелкнул крышкой, – всего за каких-то четверть часа управились. Рекорд-с.
    – С вашим-то умением, Сергей Константинович, немудрено. Доктор подрывных наук, чай.
    – Но-но, это вы бросьте, право слово, – улыбнулся «доктор». – Я все-таки не юная барышня, чтобы услаждать свой слух комплиментами.
    – Так ведь я ж от чистого сердца, ей-ей, – горячо затараторил Николай, – вот вы сами сказали, всего за четверть часа управились. А, помню, в прошлом годе был я в Самаре, то же самое, считай, делал… с двумя студентами… Михаил и второй, чернявый такой, из жидовчиков… целый день тогда провозились, от зари до зари.
    – Это все от лености, милейший. – Судя по довольному тону, лесть, несмотря на отговорку, все же подействовала на «подрывных наук доктора». – Когда недоучившиеся студентики, вьюноши со взором горящим, лезут в дело… пребывая при этом, по большей части, в стране радужных грез, ничего хорошего из этого, как правило, не выходит. И ведь все туда же, в бомбисты. Вон, гляньте, – брезгливо скривившись, «доктор» указал на разворот газеты. – «ЕКАТЕРИНОСЛАВ, 20,II. В девять часов вечера сын домовладельца Петрушевский, перенося бомбу в сарай, уронил ее. Страшным взрывом Петрушевский опасно ранен. Найдены еще бомбы». А вот еще: «ВАРШАВА, 21,II. Некий Лейпцигер, шестнадцатилетний юноша, без определенных занятий, проходя по двору дома на улице Новолипье, где он проживал, поскользнулся вследствие гололедицы и упал. В тот же момент раздался страшный взрыв. Оказалось, что при падении взорвалась бомба, которую он нес спрятать. Взрывом Лейпцигера разорвало на куски. Арестована вся его родня и товарищи».
    – Случается и такое. – Николай потянул было щепоть ко лбу, опомнился и, густо покраснев, спрятал «виноватую» руку за спину. – Все под смертью ходим.
    – Случается, потому что в голове мысли о геройской гибели во благо народа всю неорганическую химию вытеснили, – ехидно бросил «доктор». – Потому и лепят невесть что… – уже с раздражением добавил он, – чудо-бомбы, которые для них же опаснее, чем для наших пресловутых сатрапов. Запал нормальный сделать не могут, а все туда же…
    – Запал – это да! – закивал Николай. – Этот их любимый, ударного действия, такая подлючая штука, что не приведи господь. Каждый раз, как с ним дело имел, мурашки по спине: а ну как споткнешься или просто пихнут в толчее локтем – и все сразу, как этих, из газеты… в куски. То ли дело ваш терочный… дернул за шнурок и бросил, а до того – хоть гвозди заколачивай.
    – Ну-с, положим, – начал доктор и осекся, разворачиваясь к двери.
    Николай, разом подобравшись, сунул руку за отворот пиджака.
    – Сапожищами бухают…
    – Значит, не боятся, не скрадываются, – резюмировал «доктор», – а может, наоборот, глушат, – задумчиво добавил он. – Ответишь им, – бросил он Николаю, – как я учил, будто в подпитии.
    В дверь застучали – громко, уверенно.
    – К-кого там, и-ик, черти принесли?!
    От волнения Николай явно пережимал, но «доктор» понадеялся, что сквозь дверь это не будет заметно. В конце концов, кто бы там ни стоял, придирчивые театралы среди них вряд ли сыщутся.
    – Дворник я здешний, Прохор, – хриплым басом отозвались из-за двери. – И трубочист со мной. Барышня из третьей квартиры давеча угорели, дык хозяин велел проверить.
    – М-минуточку, – выкрикнул «доктор», искусно добавляя в голос пьяные нотки, – с-сейчас н-надену п-пенсне…
    С этими словами он резким движением опрокинул набок мензурку и прокатил ее по столу.
    – Врет, – быстро зашептал Николай, – видел я здешнего дворника, китаец он или еще какой азиат. Они это, товарищ Щукин, по всему видать. Эх, говорил я, надо было ту квартиру брать, на Японской. Пусть и отхожее место во дворе, зато черный ход имелся! А теперь… – он с безнадежным видом махнул рукой с пистолетом. – Так бы мы по нему шасть, и все, а теперь… разве что, – Николай оглянулся в сторону окна, – туда…
    – …и прямиком в засаду, – твердо произнес «доктор». – Право же, товарищ Рыбак, не считайте уж этих самых их полными иванами-дурачками. Если уж это и впрямь они нас вычислили, то перекрыть все выходы как-нибудь догадаются.
    – Ну, коли вы так говорите, так оно и есть, – вздохнул Николай. – Попали мы…
    – А мы выйдем через вход, – весело заявил «доктор». – Как там у Радина… «В царство свободы дорогу грудью проложим себе»? – неожиданно хорошим тенором пропел он, подходя к столу. – Жаль, право, не довелось быть лично знакомыми, а теперь уже и не… а то посоветовал бы изменить строчку. «Грудью» – это скорее к феминисткам, право слово, наш припев должен учить иному. А теперь слушайте внимательно, – враз посерьезнев, велел он. – Сейчас вы начнете возиться с замком, но дверь откроете только по моему приказу, ни в коем случае не раньше. Ясно вам?
    – Чего ж тут неясного, товарищ Щукин, – бледнея, пробормотал Николай. – Яснее уж и некуда.
    «Доктор» строго взглянул на него, аккуратно водрузил снаряженную бомбу на прикроватную тумбочку и достал из саквояжа большой, тускло блестевший вороненой сталью пистолет.
    – Начинайте, – шепотом скомандовал он.
    Николай, прижавшись к стене слева от двери, начал проворачивать ключ. Щелчок, второй. Те, за дверью, напряглись, затаили дыханье – и в этот миг «доктор», вскинув пистолет, начал стрелять.
    Он выпустил обойму за пару секунд, цепочка пробоин ровной, словно по линейке, строчкой прочертила дверь слева направо, на уровне груди. Николай услышал чей-то свистящий хрип, затем прямо у него над ухом рявкнули «открывай», он дернул ручку – и «доктор», изогнувшись, забросил бомбу в открывшийся проем.
    – К стене, живо! – выдохнул он.
    С лестницы донесся дикий, безумный крик, в котором уже нельзя было разобрать слов. Затем глухо, тяжело ухнуло, старый дом содрогнулся, наполняясь треском и звоном разбитого стекла. Лампочка под потолком разом потускнела, вдобавок всю комнату заполнило пылью и дымом, сквозь которые Николай с трудом различил, что дверь вышибло напрочь – она улетела к дальней стене.
    – Не ранены?
    – Вроде… нет, – без особой уверенности выдохнул Николай. – Оглоушило малехо, это есть…
    – Тогда, – «доктор», недобро оскалившись, загнал в «маузер» новую обойму, – вперед, точнее, вниз.
    …Эта комната была заметно хуже предыдущей. Собственно, комнатой ее можно было назвать лишь с большой натяжкой: «каморка» или «чулан» подходило заметно лучше, особенно если принять во внимание, что попасть в нее можно было лишь через недра массивного платяного шкафа.
    Впрочем, оба ее нынешних постояльца считали, что лучше какое-то время пересидеть в каморке без окон, чем на куда более длительный срок переселиться в просторную комнату с решетками на оных. Схожего мнения придерживался заглянувший «на огонек» оплывшей свечи и сам хозяин конспиративной квартиры. За последние полчаса он не раз успел изрядно пожалеть, что вызвался приютить столь опасных постояльцев, и сейчас ему настоятельно требовалось дать «среди своих» выход эмоциям.
    – Вродь обошлось! – шумно выдохнул он, оседая на край узкой лавки. – Ушел околоточный. Три чашки первосортного чая выдул, здоровенный калач целиком сожрал… чтоб он ему поперек горла стал, сатрапу…
    – А чего это вдруг он к вам зашел-то, почаевничать? – с тревогой спросил Николай. – Мож, соседи чего видели?
    – Тут соседям не до чужих дворов, – хозяин расстегнул ворот, потер шею, – за своим все следят. Заборы в три сажени понаставили, псов понасажали… жлобы, одно слово. Вот Митрич ко мне и ходит чаи гонять. С лавочников-то ему что – ситца отрез, да сыра полкруга, да трешку по праздникам, зашел, взял положенное и пошел. А у него, вишь, душа культурного разговору требует… вот и повадился. Ох-хо-хо…
    – Понимаю ваше положение, – кивнул «доктор». – Дело, конечно, нервное… но с другой стороны, это дает вам доступ к весьма ценному источнику информации.
    – Да был бы он источник! – скривился хозяин. – Был бы хоть пристав, а с околоточного надзирателя чего возьмешь? У него всех сведений: кто третьего дня пьяного в луже обобрал или гуся со двора у Хворостинской уволок. Сейчас вот тоже – не я его, а он меня пытал, что за шум в Экипажной слободке приключился. Дескать, им в участке ничего толком и не сказали, а слухи ходят, один другого дивнее.
    – Секретят, значит, – Николай, подбоченившись, оглянулся на «доктора». – Видать, неплохо мы там пошумели, а, товарищ Щукин, коль даже от своих-то секретят.
    – Да уж, – вздохнул хозяин. – Нашумели вы, товарищи, ох и нашумели… ладно бы еще стрельба, но бонбой-то…
    – А что, по-вашему, – тут же окрысился Николай, – надо было по-тихому, по благородному ручки кверху поднять да выйти сдаваться? Так, что ли?
    – Нет, ну что вы! – не ожидавший столько бурной реакции хозяин оглянулся на «доктора». – Товарищ Щукин, вы-то меня понимаете?
    – Признаться, не очень, – холодно произнес «доктор». – Тихий выход из той ситуации, что сложилась у нас, товарищ Рыбак обрисовал хоть и несколько экспрессивно, но в целом верно. «Бонбу» в рядовых жандармов нам пришлось бросать, уж поверьте, не из любви к громким звукам. У нас, если помните, была для нее намечена куда более важная цель…
    – …о которой вам теперь придется надолго забыть! – перебил его хозяин. – Их высокопревосходительство теперь без казачьего конвоя и носа из дому не кажет.
    – В чем-то это может сыграть нам на руку, – задумчиво произнес «доктор». – Если они ждут бомбиста… Товарищ Бобров, ваша организация сможет достать винтовку с хорошим боем? Лучше всего штуцер Франкотта, хотя «маузер» тоже подойдет…
    – Нет, нет и еще раз нет!
    От волнения хозяин конспиративной квартиры даже попытался вскочить с лавки, но вовремя вспомнил про низкий потолок каморки.
    – Лично я… да что там, все руководство нашей городской ячейки… мы будем категорически против дальнейших попыток провести акцию в нынешней обстановке. Шансы на успех…
    – Шансы на успех, – перебил его «доктор», – уж представьте оценивать нам, специалистам.
    – Нет уж, – язвительно хмыкнул Бобров, – вы их уже один раз оценили, спасибо. Весь город на уши поставили, о нормальной работе речи нет, люди пачку листовок за квартал отнести боятся.
    Оба бомбиста понимающе переглянулись. Подобные жалобы они слышали уже не в первый раз, это уже успело стать для них раздражающе-привычным, словно ноющий зуб. С одной стороны, проведение громкой акции заметно поднимало авторитет осуществившей ее партии – за теми, кто ведет реальную борьбу здесь и сейчас, простой народ идет охотнее, чем за пустомелями-говорунами. Но с другой стороны, и под ответные удары разъяренной охранки попадали в первую очередь местные, а не «варяжские гости».
    – Надеюсь, – начал «доктор», – вы не считаете, что нам сложившееся положение чем-то нравится? Если уж на то пошло, вопрос, откуда полиции стало известно про нашу квартиру, пока остается без ответа.
    – Вот-вот, – поддакнул Николай. – Адресочек-то знали немногие.
    – Ваш прошлый адрес был известен лишь нескольким особо проверенным товарищам, – твердо произнес хозяин. – В том числе и мне. И если вы полагаете…
    – Тише! – «доктор» вскинул руку. – Василий Петрович, я сейчас никого не обвиняю. Для обвинения нужны доказательства, которых у меня нет, а без них можно лишь гадать. Могло быть все, что угодно: наша неосторожность, донос кого-то со стороны, просто несчастливая случайность… разумеется, возможность предательства тоже нельзя исключать, и думаю, вы это понимаете ничуть не хуже меня. Но сейчас речь не об этом, а о планировавшейся нами акции. Мы прибыли во Владивосток специально для ее проведения. Я по-прежнему считаю, что мы должны ее осуществить и это можно сделать с достаточно высокими шансами на успех. Правда, в сложившихся обстоятельствах нам потребуется от вас бо́льшая степень поддержки, нежели планировалось изначально. Если вы считаете, что ваша организация не в состоянии предоставить нам эту поддержку, что ж… – «Доктор» пожал плечами. – Нам остается лишь откланяться и постараться как можно быстрее убраться отсюда.
    – Убраться… – повторил хозяин. – Не так-то это и просто, товарищи… убраться. На вокзале сейчас шпиков больше, чем блох на барбоске. Каждого уезжающего по три раза с ног до макушки обнюхивают.
    – Тю, – непритворно удивился Николай, – а зачем нам поезд? У вас же тайга бескрайняя прямо за домами начинается.
    – Тайга-то бескрайняя, – угрюмо возразил хозяин каморки, – а вот дорог в ней мало. И по тем дорогам сейчас разъезды казачьи вовсю шпарят.
    – Так то ж по дорогам. Нам-то, – принялся растолковывать Николай, – дороги ни к чему. Нам лучше, наоборот, сторонкой… Верно я говорю, товарищ Щукин?
    Его товарищ промолчал, чем заслужил одобрительный кивок хозяина.
    – Сторонкой, оно, конечно, можно попробовать. Многие пробовали… кой-кого даже и находили после. Не целиком, понятно, но по одеже узнать было можно.
    – Это что ж, значит, получается? – после долгой паузы уже тоном ниже произнес Николай. – Поездом нельзя, ножками али еще как – тоже. Что остается-то? По морю, что ль?
    – Полагаю, – вкрадчиво произнес «доктор», – именно к этой мысли нас товарищ Бобров и подводил… не так ли? Что ж, Владивосток – крупный порт, товарищу Рыбаку морского опыта, как говорится, не занимать, да и я сам кое-что умею, – с ноткой мечтательности добавил он, явно вспоминая далеко не самый неприятный момент своей биографии. – Наймемся на трамп до Фриско, оттуда на поезде через Штаты… Я в чем-то не прав? – удивленно спросил он, видя, как хозяин качает головой.
    – Не так-то все просто, товарищ. В Сан-Франциско уж боле месяца как ничего доплыть не может. Множество кораблей от цунами пострадало, но дело даже не столько в этом, – хозяин перешел на шепот, – несколько кораблей, что вышли уже после землетрясения, вернулись назад, с полдороги. Точно ничего не известно, но слухи, товарищи, ходят, и весьма странные. Говорят, что…
    – Слухи, – холодно произнес «доктор», – меня мало волнуют. Если нельзя плыть напрямую – будем добираться хотя бы до Шанхая. С ним-то, надеюсь, пароходное сообщение пока не прервалось?
    – Не прервалось, – подтвердил Бобров. – Только доложу я вам, не так-то это просто будет – попасть на корабль. После катастрофы… и слухов… многие капитаны просто боятся выводить корабли в море, так что с матросами, да и не только с матросами, в порту, как понимаете, явный переизбыток. Попасть сейчас на корабль, не имея нужных знакомств… или хотя бы надежных рекомендаций… боюсь, будет весьма сложно.
    – Так что ж получается! – Николай в сердцах треснул кулаком по стене, едва не прошибив насквозь хлипкую фанеру. – Нам в энтом чулане и дальше сидеть?!
    – Есть один план, – медленно, словно бы нехотя, начал Бобров. – Вчера на сходке предложил один товарищ, из студентов, довольно толковый малый… и эта идея, на мой взгляд, стоящая. Нам стало известно, что флотское начальство готовит один из кораблей к экспедиции на восток, надо полагать, – не удержался он от шпильки, – для проверки тех самых слухов, о которых вы, товарищ Щукин, изволили столь пренебрежительно отозваться.
    – И как же нам попасть на его борт? – скептически осведомился «доктор». – Военные, конечно, не любят жандармов, но вряд ли эта нелюбовь простирается настолько далеко, чтобы переправить через океан двух разыскиваемых охранкой.
    – Организовать это, конечно, будет весьма непросто, – сказал Бобров. – Но, как я уже сказал, у нас есть одна хорошая идея…

    Можно было ожидать, что спасенные жертвы кораблекрушения с «Фальконета» заполнят некоторую пустоту, образовавшуюся на корабле после того, как часть команды была оставлена в лагере у Зеркальной бухты. Ничуть не бывало: за исключением отправленного в лазарет бывшего старпома Рэндольфа, выжившие обосновались, по приказу капитана Колчака, на палубе, где сразу стало тесно. Теперь корма «Манджура» напоминала табор мертвых цыган. Мертвых – потому что веселья, танцев и медведей на веревке не следовало ожидать от людей, до конца не поверивших еще в собственное избавление. А еще потому, что смердело от них, несмотря на помывку, изрядно.
    Поэтому Дмитрий Мушкетов предпочитал коротать часы на носу корабля, куда ветер не приносил иных запахов, кроме соленой морской пыли и водорослей. Тут можно было сделать вид, будто на корабле ничего не изменилось, кроме того, что берег теперь виднелся не по левую руку – по бакборту, а совсем наоборот. «Манджур» возвращался на север, продвигаясь галсами против течения. Машины капитан приказал не заводить, и дорога угрожала занять куда больше двух суток, которые отняло плавание к рифам, на которых гнил «Фальконет».
    Однако, выбравшись в очередной раз из тесной каюты, молодой человек обнаружил, что облюбованное им место у поручней занято.
    Большую часть одежды спасенным пришлось бросить: ее невозможно было даже пустить на ветошь. Женщина была одета в матросские штаны и тельняшку. Мушкетов бы на ее месте окоченел через пять минут – ветер с океана дул холодный и сильный, – но казалось, ей было все равно.
    – Простите… – машинально пробормотал молодой ученый и тут же одернул себя: вряд ли азиатка знала русский.
    Женщина обернулась к нему.
    – Buenos dias, senor, – проговорила она. Голос ее был неожиданно низок и звучен для хрупкой фигурки. По лицу невозможно было определить возраст: привычные, с детства впитанные признаки не срабатывали.
    – Э… Do you speak English? – спросил Мушкетов, чувствуя себя глуповато. Но кто мог предположить, что в жизни ему пригодятся не только немецкий, французский и английский, которыми молодой человек владел свободно, но и испанский? Кому вообще нужен испанский в наше время? Вряд ли ослабевшее, прогнившее изнутри королевство, только что лишившееся последних ценных колоний, отхватит себе новую империю обеих Америк.
    – Немного, – коротко ответила женщина на том же языке. – Учила… у моряки.
    – Вам не холодно? – принужденно спросил Мушкетов.
    Женщина покачала головой.
    Геолог оперся о поручни, глядя в море.
    – Вы… падре? – внезапно спросила азиатка, покосившись на Дмитрия. – Пастор?
    – Нет! Почему вы решили? – изумился тот.
    – Поэртена сказать… вы тот, который… знает вещи, – пояснила она.
    – Ученый, – подсказал Мушкетов.
    – Да, – женщина кивнула. – Это другое?
    – Совсем другое, – убежденно проговорил молодой человек.
    – Что?
    Дмитрий минут пять пытался переложить на пиджин-инглиш объяснение тому, чем занимается геолог. В конце концов женщина довольно кивнула.
    – Кулам-набато, – проговорила она. – Stone witchery. Это хорошо. Только не говори Поэртена. Он боится манку-кулам. Он бы оставить меня ханту, если б не думать, что я асванг. По-испански говорят – bruja. Ведьма.

    – Доктор, вы знаете, что у нас на борту сумасшедшая? – спросил Мушкетов, когда Билич отложил перо.
    – Мне иногда кажется, что у нас на борту полторы сотни сумасшедших, – вздохнул врач, снимая пенсне. – Как глаза болят… Так что там стряслось?
    – Одна из спасенных филиппинок заявила мне, что она ведьма, – вздохнул молодой геолог, без спросу опускаясь на край койки.
    Кэп Рэндольф спал, да и бодрствующим не мог бы вмешаться в разговор по причине незнания русского языка. Как и немецкого. И французского. Английского не знал Билич, и как он объяснялся со своим пациентом, способным виртуозно ругаться на шести языках, распространенных в портах Тихого океана, но не слишком интересных морякам Российского флота, было не совсем понятно.
    – Ну и что? – Билич запрокинул голову и покрутил ею из стороны в сторону, придерживая обеими руками, будто опасался, что она отвинтится. – Это не повод разбрасываться диагнозами.
    – Вообще-то я полагал, что ведьмы – это дикарское суеверие, – с некоторой язвительностью отозвался молодой человек.
    – И суеверие – не повод, – строго заметил врач. – Мало ли в какие глупости верят люди. Вот хотя бы взять вас.
    – Ну, знаете… – Мушкетов даже обиделся немного.
    – Мгм. – Билич отпустил виски и резко кивнул. Позвонки хрустнули. – Вы убеждены, что все люди должны вести себя разумно и не иметь нелепых мнений. Самое что ни на есть суеверие. А уж то, что вы ко мне пришли за помощью, и вовсе мракобесие. Потому что душевные болезни, молодой человек, скальпелем не лечат. Психика – материя тонкая, и, покуда мы не разобрались в узорах ее нитей, лучше не вмешиваться. Noli nocere, знаете ли.
    – Ну почему? – возразил Мушкетов. – Исследования немецких психиатров…
    – Вы про этого венского шарлатана? – Билич громко и презрительно фыркнул. – И вы еще что-то смеете говорить о суевериях? Следующим этапом станут, как я понимаю, пляски с бубном и трещоткой вокруг постели больного, на манер даяков! И вообще, – врач снова водрузил пенсне на нос, едва заметно поморщившись при этом, – отчего вы прицепились к этой вашей ведьме? Она что, на помеле летала или жабой сушеной кормила, а вы есть отказались?
    – Да нет, – признался геолог, – просто меня немного тревожит…
    Он замялся.
    – Что? Люди вокруг живые тревожат? Привыкайте. Люди – они разные бывают. Кто-то и в колдунов верит. У нас на Украине что ни красивая вдовица, то ведьма. Кто-то в мировой социализм верит. А кто и вовсе в разную пакость.
    – Вы боцмана американского видели? – спросил Мушкетов. – Филиппинца?
    – Со шрамом на глазу? Как же не видеть. Он к капитану своему, – Билич указал на Рэндольфа, – наведывается по семь раз на дню. Как только колею не протоптал.
    Геолог с трудом мог представить, чтобы настолько зверская рожа могла испытывать к кому бы то ни было дружескую привязанность.
    – Он тоже называл эту женщину ведьмой, – пояснил молодой человек. – Дикари…
    – Будьте проще, – посоветовал Билич, опять снимая пенсне. Он вытянул из шкатулки кусочек фланели и бережно протер стекла. – Очнется мистер Рэндольф, его и спросите, что там случилось на берегу, из-за чего ваша знакомая заработала себе дурную славу.

    Назад шлюпка плыла заметно быстрее, чем к берегу, – и неудивительно, подумал Нергер, разглядывая в бинокль неторопливо вышагивающего вдоль кромки воды ящера. Впрочем, судя по тому, как безбоязненно – и традиционно бестолково – суетились вокруг него русские матросы, этот конкретный динозавр был мирным травоядным. Ископаемой коровой…
    …у которой русские, похоже, уже пытаются добывать ископаемое молоко. Да, это явно экспедиция, решил Нергер, такая же, как и их собственная… по крайней мере, часть ее. Будь они потерпевшими кораблекрушение, стояли бы сейчас по горло в воде и орали так, что у входа в бухту было бы слышно. А корабля не видно… значит, высадив десант, он ушел, скорее всего – вдоль побережья. Интересно куда… впрочем, к чему гадать, подумал капитан, опуская бинокль, когда через пару минут можно будет получить все ответы.
    К удивлению капитана «Ильтиса», один из гостей с берега оказался штатским. Причем держался он заметно спокойнее своего товарища с боцманскими нашивками.
    Впрочем, более всего прочего Нергера заинтересовала надпись на бескозырке русского боцмана. «Манджур» был хорошо знаком капитану, и отнюдь не по картинкам и справочникам – во время его прошлой службы канлодки не раз оказывались в одном и том же порту. Забавно, что и в этом безумном краю судьба вновь свела корабли вместе, хотя, если вдуматься, ничего такого уж удивительного в этом не было – после столь неудачной для них войны с Японией у русских на Тихом океане вообще осталось не так уж много кораблей, тем более – с парусным снаряжением.
    – Добро пожаловать на борт «Ильтиса», – проговорил Нергер, решив сразу взять ход беседы в свои руки. – Позвольте представиться: корветтен-капитан Карл-Август Нергер. С кем имею честь?
    – Владимир Афанасьевич Обручев, декан горного отделения Томского технологического института, – ответил штатский. – А это – Павел Евграфович Горшенин, боцманмат с канонерской лодки Российского флота «Манджур».
    – Как я понимаю, герр Обрутшефф, – поинтересовался корветтен-капитан, – вы не относитесь к числу потерпевших кораблекрушение, а являетесь экспедицией, специально направленной за Грань?
    Прежде чем ответить, русский геолог сначала перевел вопрос капитана своему спутнику и выслушал его комментарий.
    – Вы правы, герр капитан. Одно только небольшое уточнение – мы являемся лишь частью экспедиции. Остальные наши товарищи сейчас продолжают обследование побережья.
    – К северу от бухты?
    – Нет. К югу.
    Капитан «Ильтиса» перевел взгляд на своего первого помощника. Лейтенант цур зее едва заметно пожал плечами.
    – Мы вполне могли разминуться с ними, – сказал он. – Например, во время захода в бухту.
    – Но в таком случае… – медленно, словно размышляя вслух, произнес Нергер, – может возникнуть вопрос… приоритетов.
    – Полагаю, – быстро сказал Обручев, – когда «Манджур» вернется, то вы с капитаном Колчаком легко сможете решить этот вопрос. Или же отложить его для решения более… компетентными в подобных вопросах инстанциями.
    – Вопрос в том, – вполголоса заметил первый помощник, – сколько потребуется времени на ожидание. Наши запасы продовольствия…
    – Это, – перебил его Нергер, – вполне решаемая проблема. Мы останемся здесь.
    Глядя на явно оживившегося немецкого капитана, Обручев вдруг понял, что его идея задержать гостей до прибытия Колчака, возможно, не так уж хороша. Если немцы тоже захотят обосноваться в Зеркальной…
    – Я также собираюсь высадить здесь партию для устройства берегового лагеря, – продолжил Нергер. – По другую сторону реки от вашего, чтобы, – корветтен-капитан улыбнулся, – наши охотничьи партии не мешали друг другу. Впрочем, – добавил он, – герр Обрутшефф, поскольку вы являетесь в некотором роде старожилами на этих берегах, возможно, вы порекомендуете нам лучшее место для обустройства?
    Геолог нахмурился.
    – Откровенно говоря, герр капитан, – наконец произнес он, – я бы вообще не рекомендовал вам высаживаться здесь.
    – Но почему? – наигранно удивился Нергер. – С точки зрения международного права это ничейный берег.
    – Это весьма опасный берег, – резко произнес Обручев. – Далеко не все здешние обитатели столь же флегматичны и безобидны, как тератавр, которого вы могли видеть на берегу.
    Судя по лицу первого помощника, на языке у него вертелся, готовый сорваться, весьма едкий ответ для русского. Но на этот раз вмешиваться Отто не решился.
    Нергер же задумчиво рассматривал переборку. За ней, в кают-компании, находилась главная причина того, что ему пришлось принимать гостей с берега в своей каюте – труп одной из «сорок», над которым уже почти сутки восторженно кудахтал доктор Хеске вместе с Беренсом. К сожалению, для демонстрации публике результат их изысканий был мало пригоден.
    – Поверьте, герр Обрутшефф, – начал Карл, – мы вполне представляем возможные проблемы.
    – Сомневаюсь, – глядя прямо в глаза капитана, возразил геолог. – Очень сомневаюсь, герр капитан, что вы, я или кто-нибудь еще имеет даже отдаленное представление о том, какие проблемы могут встретить нас на этом берегу.

    – А вы уверены, что она не удерет? – поинтересовался Обручев с сомнением.
    Никольский пожал плечами:
    – Ни на грош. Перехватит клювом канат и будет такова.
    – Тогда зачем мы ее привязывали? – возмутился геолог, опираясь о теплый бок динозавра. Тот шелохнулся, и Обручеву пришлось пригнуться, чтобы не получить спинным рогом по голове.
    – Ну ведь она не знает, что может перекусить привязь, – рассудительно заметил зоолог. – Корму довольно, люди вокруг не суетятся… не очень суетятся, – поправился он. – Что ей еще надо?
    – А почему «ей»? – внезапно сообразил Обручев. – С каких пор мы решили, что это самка?
    – Понятия не имею, какого оно пола, – признался Никольский. – Не в клоаку же лезть… «Ей» – потому что «скотине».
    – Ну хорошо, – сдался геолог. – Раз уж мы тератавра приручили, давайте, Александр Михайлович, подумаем, что дальше делать.
    – Я бы предложил выпить, – ответил Никольский, осторожно прикасаясь к грубой шкуре ящера.
    Костяные бляшки покрывали бока животного так плотно, что кожа проглядывала между ними только на раздутом от обжорства брюхе. В нескольких местах между ними исхитрились впиться крупные, с ноготь, клещи. Внутри ящера что-то отчетливо поскрипывало – Обручеву пришлось поинтересоваться у зоолога, что именно: оказалось – зобные камни.
    – Знаете, Александр Михайлович, мне ваше настроение не нравится, – невыразительным голосом заметил геолог.
    Никольский пожал плечами:
    – Знаете, Владимир Афанасьевич, я настолько потрясен, что мне оно самому не нравится. И что с того?
    – Нам еще надо решить, о чем рассказывать германским офицерам, а о чем лучше пока умолчать, – напомнил геолог.
    – Да пусть хоть в четыре руки записывают, – отмахнулся Никольский. – Через два-три дня вернется «Манджур», и эта их калоша стушуется, как будто ее и не было. Только китайцев пугать годится, а мы, слава богу, не китайцы.
    – И дальше? – не отставал упрямый геолог. – Вернется «Хорек» в Циндао. Мы вернемся во Владивосток. И каждый заявит свои права на эту злосчастную бухту. Единственную, сколько мы знаем, на этом проклятом побережье, которая годится под военный порт!
    – А и черт с ней, – с показным хладнокровием отозвался Никольский. Он погладил бурый шип, выпиравший над роговой черепицей. – Я удивляюсь вам, Владимир Афанасьевич. Как вы можете отвлекаться на мелочную политику, в то время как мы с вами творим историю науки!
    – Вы думаете, что, кроме нас, некому будет описать здешнюю фауну? – Обручев пожал плечами. – Это гордыня, профессор.
    – Описать может любой студент, – отрезал зоолог. – Осмыслить! Вот что мы должны сделать. Вы понимаете, что с каждым новым открытым видом все теории, которые я строил, рассыпаются в прах?
    – Вот и отлично, – отозвался Обручев. – Время осмыслить у нас будет. И, похоже, это не последний открытый нами вид. Так вы поддержите меня, когда я попытаюсь задержать наших непрошеных гостей до прибытия «Манджура»?
    – Во всяком случае, у меня не будет никаких сил вам помешать, – криво усмехнулся зоолог. – Да и… Стойте!
    Он сорвал картуз и, развернувшись, метнулся всем телом в сторону нагромождения камней, служившего естественной стеной загона для единственного в мире ручного динозавра, накрывая головным убором что-то, неосмотрительно выбравшееся на плоский валун.
    – Есть! – торжествующе просипел он.
    – Вас заинтересовала крыса? – с недоумением поинтересовался Обручев.
    – Это не… Зараза! Куда ты рвешься! – Зоолог для надежности сунул картуз за пазуху вместе с добычей. Добыча истошно пищала. – Это не крыса. А вы говорите…
    Голос его пресекся. Обручев с изумлением осознал, что по лицу его коллеги текут слезы.
    – Ну разве вы не понимаете? – с тоской проговорил Никольский. – Это млекопитающее. Местное. Определенно местное, потому что это не корабельная крыса, а больше мы никого с собой привезти не могли. И все теории – снова в пыль! Если под ногами у динозавров миллионы лет метались жалкие грызуны…
    – Мне жаль разочаровывать вас в вашем несчастье, – решительно перебил его Обручев, – но Марш еще лет тридцать назад описывал очень интересные зубы, как он это называл, аллотериев – мелких примитивных млекопитающих мезозоя. Вы ломитесь в открытую дверь.
    – А?.. – Зоолог осекся. – Извините. Сорвался. Но эта скотинка…
    Скотинка высунула голову из-под смявшегося картуза и ощерила желтоватые резцы.
    – Та-ак! – протянул Обручев, неосторожно нагнувшись к животному. Существо рванулось с такой силой, что Никольский едва его не выпустил. – Экий у нас с вами, Александр Михайлович, зверинец намечается. Подержите покрепче, пока я найду палочку. Хочу посмотреть на его зубы.
    – Я его долго не удержу, – признался зоолог. – Сильная какая тварь. Так и бьет задними лапками. Ай!
    Животное все же цапнуло его за палец. От неожиданности зоолог выронил драгоценное млекопитающее вместе с картузом. Зверушка метнулась было прочь, ощутила, как волочится позади зацепившийся головной убор, и замерла.
    – Вот так так! – выдохнул Обручев.
    Профан не нашел бы в застывшем на камне существе ничего особенного. Не то крыса, не то… не крыса. Но для ученых различия были очевидны.
    – Это… не млекопитающее, – без нужды заметил Никольский.
    Мохнатые задние лапки псевдокрысы растопырились по-ящеричьи, так что зверушка напоминала записного кавалериста или японского борца. Возникало ощущение, что поза и строение тела не очень подходили друг другу: не то животному стоило бы располнеть втрое, не то конечностям принять более удобное положение.
    Тварь пискнула, стряхнула с задней лапы прицепившуюся ленту от картуза и – прыгнула, оттолкнувшись одновременно всеми четырьмя конечностями. Миг спустя ее и след простыл.
    Никольский только после этого заметил, что у него идет кровь.
    – Надеюсь, вы не будете заливать гипсом мои раны? – спросил он, заматывая палец носовым платком. – Отпечатки зубов, боюсь, получатся нечеткие.
    – Не буду, – отозвался Обручев, глядя вслед исчезнувшему животному. – Вряд ли это последняя крысожаба на этом берегу. Поймаем еще.
    В голосе его отчетливо слышалось предвкушение. В отличие от гигантских динозавров, мелкие животные доисторических эпох сохранялись в окаменелостях плохо. Правду сказать, почти совсем не сохранялись, если не считать зубов. Все остатки ископаемых млекопитающих мезозоя во всех коллекциях мира можно было уместить в обувной коробке. Первым описать полный скелет аллотерия… а лучше – привезти живой образец. Согласится ли Колчак тащить в Старый Свет тератавра – большой вопрос. Согласится ли тератавр сидеть в трюме и жевать сухие ветки – вопрос не меньший. А крыса, даже мелового периода, – она маленькая…

    От Рэндольфа воняло. Умом Мушкетов понимал, что отмыть за один день въевшийся за месяцы смрад невозможно. Но все равно с большим трудом удерживался от того, чтобы не морщить нос.
    Еще первого помощника с разбившегося «Фальконета» трясло. Мелкой, непрерывной дрожью, невзирая на одеяло, которым изможденный американец накрылся едва не с головой.
    – Мистер Рэндольф? – осторожно спросил геолог, присаживаясь рядом с койкой.
    Больной открыл было рот и мучительно, как чахоточный, закашлялся.
    – Добрый день, господин… Мускетофф, не так ли? – отозвался он, когда голос снова стал повиноваться ему. – Благодарю, что подошли. Ваш доктор – замечательный человек, но общаться с ним тяжело. А я, признаться, истосковался по свежим лицам.
    Судя по тому, как жадно вглядывался американец в лицо молодого ученого, истосковался он смертной тоской. Неудивительно: проторчав четыре месяца на гибельном берегу, в окружении одних и тех же физиономий, можно было соскучиться по цивилизованному общению.
    – Неловко признаваться, – ответил Мушкетов, – но я к вам с вопросом. Ваш боцман, Поертена, назвал одну из женщин… э-э… ведьмой. Я бы не обратил внимания, но она сама…
    – А-а, – протянул Рэндольф, перебив его. – Вы повстречались с Талой, да?
    Геолог молча кивнул, не желая признаваться, что забыл, как называл филиппинку Поэртена, а спросить у нее имя не подумал.
    – Вы ведь ученый? – без всякой связи с предыдущим уточнил американец и, дождавшись еще одного кивка, пояснил: – Тогда вы вряд ли мне поверите. В Европе и в Штатах легко смеяться над дикарскими суевериями. А где-нибудь на Соломоновых островах или на Фиджи… смеяться тоже можно, но не очень хочется. На краю цивилизованного мира всякое случается.
    Мушкетову пришло в голову, что он понимает, как доктор Билич общается со своим пациентом сквозь языковой барьер. В каком-то смысле они говорили на одном языке, и это не был прозрачный, ясный насквозь язык науки.
    – А нас вынесло за край мира, – продолжал Рэндольф. – Если тут водятся драконы и этипроклятыептицы…
    Он вздохнул.
    – На самом деле Талу вначале обозвали ведьмой ее же товарки, – пояснил он. – Она сразу поставила себя наособицу. Правду сказать, эта капитанская затея скверно попахивала изначально. На обещания трепетных женихов в дальнем краю за океаном могла купиться только патентованая дура… ну, половину нашего груза невест и составляли такие дуры. А вторую – девчонки, которым проще в омут с головой, чем терпеть старую жизнь. Не к нам в трюм, так в портовые шлюхи. Тала из последних, только из нее потаскухи не получилось бы. По горлу ножом, и в воду. Слишком своевольная. Слишком. Дурам, конечно, не нравилось. В Новой Англии сказали бы – дьявольское отродье. А тут по-простому – ведьма.
    Он вздохнул.
    – А вот когда нас вынесло на скалы… тут мы один за другим начали верить этим дурам.
    – Почему? – спросил Мушкетов, когда пауза затянулась.
    – Она не ошибалась, – пояснил Рэндольф, заворошившись под одеялом. – Виски бы глоток… но ваш доктор запрещает. Поначалу-то мы ничего не замечали. Но когда капитана достала проклятая птица и мы, будто крысы, забились в щель среди прибрежных скал…
    Из сбивчивого рассказа американца, постоянно соскальзывавшего в разговоре на какие-то посторонние воспоминания, геолог уловил одно: кличку – или титул «ведьмы» – филиппинка Тала заработала кровью. Чужой кровью. Потому что те, кто не следовал ее предупреждениям, умирали.
    – Этипроклятыептицы… Поэртена звал их «экек», птицы-люди. Или «ханту» – бесы. Ханту сводят людей с ума, прежде чем убить. Пожирают души. Назовите меня скверным христианином, если хотите, но я видел, как матросы, которые не боялись ни Бога, ни черта, ни большой волны, бледнели и принимались молиться, заслышав крик птицы-демона. Они красиво кричат. Словно поют.
    Филиппинская ведьма неким странным чутьем предсказывала поведение хищников. Кое-кто – Поертена в их числе – божился, будто она понимает язык лесных бесов, или что там сходит у них за наречие. Рэндольф не верил в птичий язык, но твари, несомненно, каким-то образом общались между собой. И Тале удавалось вклиниться в их общение: уловить смысл поданных сигналов, а порой – изобразить пронзительный щебет так убедительно, что тварей это сбивало с толку.
    За проведенные в Геенне месяцы это умение не раз спасало выживших. Казалось естественным, учитывая человеческую природу, что друзей это филиппинке не добавило. Поэртена в разговоре со старпомом несколько раз упоминал, что с удовольствием отдал бы ведьму на растерзание «ее любимым бесам», если бы не боялся, что твари отомстят. Лагерь пережил одну осаду; вторая оказалась бы роковой.
    Были у ведьмы и другие таланты. Она лучше всех остальных женщин ставила силки на мелкую дичь – колючих ящериц и странных, уродливых крыс. А однажды, перебудив вскоре после заката весь лагерь, заставила всех выйти из ущелья – незадолго до того, как встряхнулась и проворчала что-то беспокойная земля. К счастью, сотрясение не обрушило убежища команды «Фальконета», но после того случая даже самые болтливые борцы с нечистью прикусили языки. Мало ли что за несчастье сможет предсказать асванг Тала в следующий раз. Даже если кое-кто и нашептывал вполголоса, что ведьма не предугадывает беды, а притягивает их.
    Рэндольф прервался внезапно: просто заснул на полуслове, нелепо запрокинув голову. Мушкетов несколько минут смотрел на американца, потом уложил спящего поудобнее и вышел из лазарета.
    Тала стояла в одиночестве на том же месте, где геолог встретил ее несколькими часами раньше. Можно было подумать, что она не покидала палубы.
    – Мисс Тала… – неловко начал молодой человек и запнулся, вспомнив, что даже не спросил у старпома, как ее фамилия. Уж, наверное, тот за месяцы невольного заключения в Геенне накрепко затвердил имена всех выживших. – Я говорил с мистером Рэндольфом…
    – Кэп Рэндольп не верит в панку-кулам. – Филиппинка усмехнулась одними уголками губ. – Американцам не положено верить в колдовство.
    – Он сказал, что вы много знаете о злых птицах. Которых Поертена зовет «экек».
    – Не «знаю», – поправила Тала. – Чую.
    – Расскажите мне о них, – попросил Мушкетов. – Мне надо знать.

    – Мне кажется, – проговорил Никольский с сомнением, – или они притащили с собой пулемет?
    Обручев прищурился.
    – Не кажется. В некотором смысле это… подтверждает вчерашний рассказ капитана Нергера. С местной фауной господа германцы определенно знакомы.
    – Вряд ли пулеметом можно остановить стимфалид, – усомнился зоолог. – Они, по вашему рассказу, слишком быстрые.
    Обручев пожал плечами.
    – Если выпустить достаточно пуль, хоть одна да найдет цель, – ответил он. – Англичане в Трансваале очень наглядно это доказали. Как там ваше подопечное?
    – Катя? Катя изволит жрать, – сообщил Никольский. – Поразительно прожорливая скотина. Впрочем, при ее размерах…
    Геолог подавился воздухом.
    – Почему Катя?
    – Потому что весьма напоминает мифического катоблепа. Так я ее и назвал.
    – Вам не кажется, Александр Михайлович, что мы злоупотребляем мифологией? – спросил Обручев рассеянно. – Стимфалиды, катоблепасы…
    Никольский пожал плечами.
    – Традиция, – отозвался он. – Вас же не смущают жуки-голиафы и ящерицы-василиски? Не говоря уже о лемурах. Не то, – добавил он, – чтобы мы могли поинтересоваться у туземцев, как называют они то или иное животное.
    Геолог отмахнулся.
    – Собственно, я не об этом хотел поговорить. Нам с вами придется отправиться в экспедицию вместе.
    Никольский молча поднял брови.
    – Охотничью, – пояснил Обручев. – Павла Евграфовича придется оставить в лагере… хотя бы ради того, чтобы господин Злобин не вставал.
    Зоолог поморщился. Вверенный его попечению пациент оказался несговорчив: порывался, наплевав на рекомендации врача-дилетанта, встать и мужественно исполнять служебные обязанности. Приходилось его укладывать силой – к счастью, от ран моряк сильно ослабел, и в попытках вылечить его не приходилось калечить.
    – Кроме того, с немецким у него скверно, – дипломатично добавил геолог. – Из моряков я собираюсь взять с собой комендора Черникова… и, пожалуй, матроса Скрипко, он посмышленей будет.
    – Уже не первый день собираюсь выбраться из лагеря, – отозвался Никольский, жадно вглядываясь в горизонт. – Стыдно будет сказать: я вскрывал динозавров двух разновидностей и не видел живого ни одного из них. Когда выходим? Мне надо собрать сумку…
    – А вот когда наши гости выгрузятся. – Обручев махнул рукой в сторону немецкой шлюпки.
    – А они тут при чем? – изумился зоолог.
    Геолог подозрительно покосился на него. Ему не верилось, чтобы человек достаточно умный, чтобы стать профессором зоологии, мог сохранить подобную аполитичную наивность.
    – Не хочу оставлять их без присмотра, – пояснил он. – Мы должны поддерживать иллюзию, будто берег сей принадлежит нам давно, прочно и правомочно. В частности – иллюзию, будто мы гораздо подробнее знакомы с местностью, чем на самом деле. Не уверен, что могу это кому-то поручить. Поэтому – Черников и Скрипко, которые не говорят по-немецки. И мы с вами. И, Александр Михайлович, если я начну говорить что-то, на ваш взгляд, несообразное… не удивляйтесь и подыгрывайте.

Двумя днями раньше

    – …от прочих африканских зверей, на которых мне доводилось охотиться, крокодил отличался невероятной живучестью. Только попавшая в мозг пуля способна уложить его на месте. Попадание в любую другую точку приводит к тому, что животное скрывается в воде или, – говоривший сделал паузу, – бросается на охотника. Поэтому…
    Нергер захлопнул иллюминатор и обернулся:
    – А вы что скажете, Отто?
    – Про крокодилов?
    – Нет, конечно же. Про высадку.
    Лейтенант цур зее ответил не сразу.
    – Я не могу отрицать ее необходимость, – неохотно признался он. – Конечно же, любые сведения о происходящем на суше будут чрезвычайно ценны… и необходимы для подготовки следующих экспедиций. Однако меня в первую очередь волнуют проблемы «Ильтиса», господин капитан, а с этой точки зрения я не могу приветствовать идею отправить несколько десятков матросов на… столь рискованное предприятие.
    Первоначально он хотел сказать «в пасть адским тварям», подумал Нергер, и это было бы весьма точное определение. На чудовищных обитателей здешних вод они уже нагляделись вдосталь, опыт же единственной стычки с обитателями суши свидетельствовал не в пользу людей. Из четверых матросов лишь один успел выстрелить, а затем… всякий раз при этом воспоминании у капитана появлялся горький привкус во рту. Неведомый хищник поработал не хуже снаряда, в считаные секунды разорвав четырех человек буквально в клочья. Зрелище, жуткое даже для привычных ко многому военных моряков.
    – Откровенно говоря, Отто, – задумчиво произнес капитан, – идея этой вылазки меня также не вдохновляет. Но…
    – У вас не нашлось достаточно веских возражений?
    – Скорее на сей раз я считаю это неизбежным злом, – отозвался Нергер. – Поскольку мы все равно зашли в эту бухту за пресной водой. И потом, нам действительно не помешает пополнить запасы продовольствия.
    – Ну, по этому поводу наш друг Пауль полон оптимизма, – заметил первый офицер. – Как и приват-доцент Беренс. Если его теория о связи этого мира с… прошлым верна, то по здешним равнинам должны бродить настоящие мясные горы.
    – Паулю не терпится пополнить коллекцию охотничьих трофеев, – раздраженно буркнул капитан. – А мысль о том, что и сам он может стать очередным трофеем здешних чудовищ, его посещает явно реже, чем следовало бы. И поэтому рядом с ним должен находиться кто-то, способный… – при этих словах Нергер покосился на иллюминатор, – вовремя придержать нашего любителя африканских охот. Вот только…
    – Если позволите, господин капитан, – лейтенант встал, – я бы хотел принять личное участие в этой экспедиции. Как вы сами только что сказали, господина майора, возможно, потребуется… сдерживать, а я все-таки после вас старший по званию офицер на этом корабле.
    – Именно, – кивнул Нергер. – И заменить вас куда сложнее, чем кочегара.
    – Значит, – спокойно произнес лейтенант цур зее, – я приложу максимум усилий, чтобы меня не потребовалось заменять.

    – Вас подождать? – спросил Обручев, останавливаясь за огромной риолитовой глыбой, разделявшей надвое мелкий Жарковский ручей.
    Немецкий лейтенант его заботу не оценил.
    – Будьте так любезны, герр Обрушефф, – процедил он сквозь зубы.
    Справедливости ради лейтенанту приходилось легко: на его долю досталась всего лишь коробка с патронами. Тяжело приходилось его подчиненным, вынужденным тащить на себе пулемет. Про себя геолог решил, что настроение лейтенанта значительно бы улучшилось, если бы тот мог прихватить с собой еще одного матроса и взвалить патроны на него, но как раз Обручев, поддержанный Горшениным, настоял, чтобы русских в маленькой экспедиции-экскурсии было больше, чем немцев. Выходило: четверо своих и трое гостей. Правда, зачем нужен пулемет, ученый так и не понял. Лейтенант, озлобившись, скупо отвечал, что «у него приказ». Возможно, рассуждал про себя геолог, немцы уже сталкивались при высадках с местной фауной… но тогда должны были понимать, что стимфалиду остановить пулеметом трудно. Разве что заранее ее приметив на открытой местности. И то – попробуй попади в нее!
    До места, где не так давно разыгралась трагедия, оставалось недалеко. Впереди уже виднелась осыпь, которую с таким трудом преодолевали гигантские ящеры, прежде чем стать добычей стаи стимфалид. В стороне оставались валуны, за которыми тогда прятались охотники, вскоре превратившиеся в дичь. Геолог ощутил некоторое смятение. До сих пор отряд двигался по местности, хорошо ему знакомой и потому, вопреки доводам рассудка, воспринимавшейся как безопасная. Но за осыпью… там водились драконы. Самые настоящие. Ученый покосился на взмокших немецких матросов. Возможно, идея прихватить пулемет была не такой уж глупой…
    – Владимир Афанасьевич, – сдавленным голосом промолвил Никольский, – я верно понимаю, что вы столкнулись со стимфалидами в этом самом месте?
    Геолог кивнул.
    – Ручей глубоко проточил рыхлые изверженные породы, – пояснил он. – Склоны долины обрывисты, спуститься к воде можно лишь в немногих местах. Если нас интересует только добыча, то возможно, разумней было бы остаться здесь и подстеречь ее у схода. Стоит подсказать эту мысль нашему лейтенанту.
    – Но сами вы хотите подняться на равнину? – загорелся Никольский. – Я с вами.
    – Безусловно. Хотя с точки зрения геологии было бы интересней подняться выше по течению этой речки. Ведь где-то же она размывает те минеральные жилы…
    Геолог осекся, пробуравив взглядом спину матроса Черникова. Тот, по природной толстокожести, не обернулся. Открывать тайну самоцветных россыпей экипажу Обручев не хотел, но еще опасней было бы выдать ее немцам. Приват-доцент Беренс, единственный ученый на борту «Ильтиса», производил впечатление недалекого верхогляда, вдобавок полного профана в геологии. Вряд ли он сможет отговорить капитана Нергера, буде тому придет в голову, что перед ним на берегу – новый Кимберли или, верней, новая Голконда.
    – Интересно, – с некоторым напряжением отозвался Никольский, которому в голову, очевидно, пришла схожая мысль. – Но, полагаю, с этим можно повременить.
    – Да, – согласился Обручев. – Безусловно.
    Он зашагал быстрей. Лужи плескались под башмаками, и взблескивали на солнце самоцветами мокрые камушки. Дымка, висевшая над головами почти все время, что исследователи пробыли в Новом Свете, рассеялась, небо приобрело непривычный оттенок – ярко-голубое, но с легкой прозеленью. Только солнце светило, будто прежде, нежаркое, но ослепительное. Геологу пришло в голову, что такой хорошей погоды еще не бывало с того дня, как «Манджур» вошел в Зеркальную бухту. Конечно, на широте Ванкувера не стоило ожидать в марте многих ясных дней, но, с другой стороны, климат здешний определенно отличался от старосветского в лучшую сторону. Или хотя бы в сторону умеренности.
    – Поторопитесь, Александр Михайлович, – кинул он через плечо засмотревшемуся на переливы холодного, чистого ручья Никольскому. – Вон, смотрите, удобное место, чтобы взобраться на осыпь.
    Размытая дождями изверженная масса просела полуворонкой, образуя естественную лестницу из обломков туфа. Кое-где ее ступени покосились, раздавленные тяжелой поступью ящеров.
    – Герр лейтенант! – крикнул геолог немцу, нетерпеливо поджидавшему запарившихся матросов. – Я бы попросил вас организовать нам позицию для отступления. Сейчас, – пояснил он, – мы поднимемся на равнину за добычей. И если добыча решит поохотиться на нас, было бы лучше, чтобы ваш пулемет мог ее встретить огнем поверх наших голов, если мы, паче чаяния, поспешно ретируемся к ручью.
    Немец неохотно кивнул.
    – Мы займем позицию между этими камнями, – указал он на два удачно примостившихся на краю воды валуна. – Будем вас ждать. Не задерживайтесь.
    Геолог поджал губы, но смолчал.
    Матросам – Черникову и Скрипко – пришлось перевести суть короткого разговора. Если комендор был отличным стрелком и охотником, то его напарника Обручев выбрал именно за невежество в области языков.
    – Александр Михайлович! – снова крикнул геолог, заметив, что зоолог по-прежнему отстает. – Ну что же вы?..
    – Лес шумит, – с отрешенным видом промолвил Никольский, прибавляя шагу. Ему, по молодости лет, легче было перепрыгивать с камня на камень.
    Геолог прислушался, не сбавляя ходу.
    – Быстрей! – заорал он, переходя на бег и взмахами рук подгоняя товарищей. – Быстрей! Наверх!
    В груди мучительно закололо. Шум все усиливался, накатывая волнами. Охотники карабкались вверх по осыпи, почти опускаясь на четвереньки. Камни, утоптанные тяжелой ящериной поступью, все же выскальзывали порой из-под ног. Обручеву уже казалось, что они успеют, что угроза миновала, когда из-за гребня осыпи, с ослепляюще ясного неба, бурлящей темной волной обрушилось на них стремительно мчащееся стадо динозавров.
    Мгновение геологу казалось, что смерть пришла. Что его изуродованное тело упокоится в Земле Толля за многие миллионы лет до рождения.
    Потом волна захлестнула их, и геолог осознал, что самый крупный из ящеров едва доходит ему до плеча.
    Нельзя сказать, чтобы встреча со стадом оказалась безопасной или приятной. Твари мчались с поразительной быстротой, едва успевая отвернуть, когда на пути их вставали, словно рифы, застывшие в изумлении путешественники. Несколько раз чешуйчатые бока цепляли геолога за рукава, больно хлестали по ногам украшенные колючими гребнями хвосты, но ни один ящер не налетел на человека, не сбил с ног, не ударил сильной задней лапой под дых. Только пощелкивали попугаячьи клювы да слышался почти заглушенный топотом сотен ног жалобный пересвист. Резал горло острый, горький запах.
    Обручев не смел шевельнуться, чтобы не попасть под ноги мчащимся тварям. Время растянулось, как это бывает в секунды наибольшей опасности: кажется, что прошли если не часы, то минуты, хотя последние ящеры миновали неожиданную преграду на пути к воде в тот же миг, как Черников вскинул винтовку к плечу.
    Грянул выстрел. Отставший ящерик кувыркнулся через голову и замер, распялив голые лапы и стыдновато напоминая при этом ощипанную куру. Собратья его даже не обернулись на грохот. Стадо вломилось в ручей. Задние ряды скрылись в облаке брызг, в то время как вожаки уже взлетали длинными прыжками по скату на другом краю долины.
    Снизу послышалась пулеметная очередь. Еще несколько динозавров упало. Остальные только прибавили ходу.
    – Ф-фу!.. – Никольский утер пот со лба. – Чуть сердце не остановилось. Кажется, добычей мы обеспечены.
    Обручев пересчитал окровавленные тушки.
    – Федор, – обратился он к Скрипко, – помогите нашим гостям собрать добычу.
    – Так, Владимир Афанасьич, я же по-ихнему… – развел руками матрос.
    – Ничего страшного, – успокоительно промолвил ученый. – Вы, главное, присмотрите, чтобы они не начудили.
    – Есть! – Чести Скрипко, само собой, не отдавал, но принял такой молодцеватый вид, что упущение это не замечалось.
    Матрос запрыгал вниз по каменным ступеням.
    – Ну, Александр Михайлович, последний рывок. – Геолог махнул рукой в направлении гребня. – Если нам никто больше не помешает. Ужасно хочется посмотреть – что же там, на равнине? Как заколдованный этот ручей, все от него отойти не можем – всякий раз мешает что-то…
    Черников молча перезарядил винтовку.
    Обручев сделал шаг и понял, что от пережитого потрясения подкашиваются колени. Стиснув зубы, он вскарабкался на бугристую глыбу игнимбрита, перепрыгнул на другую, пробежался по осыпающейся под ногами груде обломков… и взору его открылась равнина, поросшая редким прозрачным лесом. На равнине паслись динозавры.
    Геологу уже приходило в голову, что гигантские ящеры, не нуждаясь в таком количестве пищи, как равных размеров млекопитающие, могли плотнее заселять ландшафты мезозойской эры.
    Но он не представлял, насколько же их может оказаться много.
    Владимир Обручев многое повидал в своей жизни. Он видел стада сайгаков в туркестанской степи и табуны оленей в ленской тундре. Он наблюдал птичьи базары на курильских берегах и взирал однажды, как плывут чередой в океане киты. Но никогда в прежней жизни не доводилось ему узреть большего сосредоточения разнообразной жизни, чем на равнинах Земли Толля. Быть может, саванны тропической Африки могли бы сравниться с ними, вытоптанные стадами антилоп, жирафов, носорогов и слонов, – но те саванны не лежали в камчатских широтах.
    За годы путешествий геологу не приходилось видеть подобного ландшафта. Нет, подлежащие основы, пласты изверженных пород просматривались отчетливо для опытного взгляда, и не представляли интереса – разве что как подтверждения принципа актуализма. Но живой, зеленый полог Земли выглядел совершенно иначе, чем бессознательно предполагали пришельцы из Старого Света. То, что издалека казалось лесом, с трудом заслуживало этого имени. Деревья, похожие на высокие ивы с игольчато-тонкой плакучей листвой, росли редко, будто избегая общества друг друга. Кое-где между ними торчали и вовсе диковинные растения, более всего напоминавшие процветшие телеграфные столбы: покрытые кудрявой листвой, но напрочь лишенные веток, совершенно прямые. Зато на высоте, чуть большей человеческого роста, сплетались кроны невысоких деревьев или кустарника – трудно было подобрать определение. Такие же прозрачные, они казались намного темнее, и оттого редколесье виделось двуцветным, полосатым, точно хвосты-вымпелы гигантских ящеров. Третий ярус составляли папоротники и невысокие, по колено, кусты, заменявшие отсутствующую траву.
    И сквозь прозрачный, просвеченный полуденным солнцем лес шествовали, покачиваясь на ходу, бесчисленные титаны.
    Уже знакомые исследователям гигантские ящеры с полосатыми хвостами были самыми крупными в этой процессии, но лишь едва: ненамного уступали им другие, сложенные сходным образом, но передвигавшиеся на задних лапах и более подвижные. Двуногие великаны были окрашены менее ярко и держались не семейными группами, а стайками особей одного размера: Обручеву попались на глаза несмешивающиеся, точно вода и масло, стада одной породы существ, из которых одно уступало другому ростом вдвое.
    Торжественно выступали тератавры, колыхая спинными рогами. Эти двигались поодиночке: им, должно быть, соображения не хватало держаться вместе с сородичами, решил геолог. Катя-катоблепа не произвела на него впечатления особенно умного существа.
    Но если эти великаны были слонами и носорогами эпохи динозавров, то вокруг них сновали антилопы мезозоя. Стадо, едва не растоптавшее ученых на осыпи, было не единственным и даже не самым большим. Обручев в первые же минуты насчитал самое малое три разновидности мелких ящеров, отличавшихся не меньше, чем коза от коровы, и вовсе не был уверен, что при более внимательном рассмотрении разнообразие форм травоядных, кормившихся в прозрачном лесу, не увеличится.
    И – Господи Всевышний – как же их было много!
    Геолог попытался подсчитать хотя бы ящеров-гигантов и тут же сбился. Потом попробовал пересчитать хотя бы стада и сбился со счету снова. Сталкиваясь не с абстрактными числами, а с реальным, неторопливо бредущим, отхватывая пучки листьев, чешуйчатым множеством, рассудок отступал в первобытную простоту: одна, две… много. Быть может, непроглядные тьмы бизоньих стад, переполнявших до краев чашу великих прерий, могли произвести подобное же впечатление – но они были однородны, как и табуны сайгаков в степях Центральной Азии. А здесь живая материя являла себя в немыслимом, расточительнейшем многообразии. На ум приходил затертый оборот «плотские излишества»: тонны и тонны плоти вели свое незамысловатое существование на просторах вулканической равнины, и разум полагал их излишними.
    Особенно когда осознаешь, что вся эта масса понемногу, шаг за шагом, надвигается на тебя.
    Весна пришла в Землю Толля. Весна окрасила зеленью редколесье, весна развесила причудливые шишки на тонколистых ветвях и погнала с южных пастбищ на север стада динозавров, пережидавших зиму в теплых краях. Они ведь похожи на птиц, подумалось Обручеву мельком, неудивительно, что они мигрируют… Трудно было сказать, проходил ли через окрестности Зеркальной бухты основной путь этой миграции или волна переселения затронула эти места лишь краем, но сейчас стадо за стадом упиралось в крутые склоны долины и поневоле сворачивало к единственному месту в пределах досягаемости, где могли спуститься вниз, к воде: той самой осыпи, на вершине которой стояли трое первопроходцев.
    – Александр Михайлович, – проговорил Обручев вполголоса, будто опасаясь спугнуть животных, – вам не кажется…
    Никольский с трудом оторвался от созерцания пасущихся ящеров.
    – Что?.. А-а! – Он обернулся, разглядывая медленно приближающегося черного великана. Ящер бдительно озирался, вскидывая узкую голову. Исследователи уже знали, в какое неистовство приводит гигантов все, хоть отдаленно напоминающее силуэт стимфалиды, в том числе очертания человеческого тела.
    – Опасаетесь, затопчут? Не стоит.
    Зоолог решительно двинулся в сторону пестрохвостых ящеров («Определенно, – мелькнуло в голове у Обручева, – надо дать им какое-то название»). Черников поднял ружье и застыл, опасаясь выстрелом спугнуть вожака.
    Чудовище заметило человека и тоже застыло, наклонив голову. В глотке зверя заклокотал тяжелый, нарастающий гул. Никольский по инерции сделал еще пару шагов вперед, заложил руки за спину и отвесил ящеру поясной поклон. Да так и замер, не разгибаясь.
    Великан тяжело вздохнул-застонал, колыхнув раздутыми боками, и медленно двинулся дальше, время от времени бросая косой взгляд на странное существо, больше не представляющее угрозы. Зоолог посеменил за ним, не меняя нелепой позы и высоко задирая колени. Ящер-самец все же ворчал, когда к нему подходили слишком близко, но самки позволили человеку похлопать себя по шершавым голеням, прежде чем предупреждающе клацнуть челюстями над головой наглеца.
    Обручев дернул Черникова за рукав.
    – Делайте, как он, – цыкнул геолог.
    – Что?.. – комендор растерянно обернулся.
    – Делайте, как он. – Обручев поморщился, сгибаясь в пояснице. – Или нас сейчас растопчут.
    Вблизи от ящеров несло. Меньше, чем можно было ожидать от зверя столь огромного, и не то чтобы очень неприятно: пахло горько и резко смолой, дегтем и полынью. Геолог украдкой прикоснулся к ляжке неторопливо бредущей мимо самки: ее кожа была шершавой, сухой, неожиданно теплой. Зверь ощутил его касание: вытянутая башка качнулась вниз, едва не уткнувшись клювом в макушку человека. Мгновение Обручев смотрел прямо в темный, бездонный зрачок. Острые кромки челюстей маячили совсем рядом. Травоядные или нет, гиганты могли одним движением откусить голову ничтожной мелочи, потревожившей их покой.
    Самка тяжело вздохнула и двинулась вниз по осыпи, осторожно переступая четырехпалыми лапами. Геолог вздохнул и очнулся от раздумий.
    – Александр Михайлович, – прошептал он, перебегая к валуну, за которым скрылся зоолог. Бежать в позе атакующего гуся было неудобно, и от непривычной позы спина болела невыносимо. – Спускаемся!
    – Погодите! – отмахнулся тот. – Мы еще ничего не…
    – Внизу остались немцы, – прошипел геолог. – Как думаете, если лейтенанту придет в голову открыть огонь по ящерам, те нас не затопчут в панике?
    Никольский вздрогнул.
    – А если тут будет валяться туша убитого зверя… Мелких бегунков мы как-нибудь оттащим к устью, а там до лагеря недалеко, но большого ящера нашими силами не доволочь. А на падаль сбегутся стимфалиды.
    Они побежали, вперевалку, неловко, опасаясь разжать сцепленные за спиной руки и приподняться хоть немного. Над головами разносились короткие, мелодичные гудки, словно готовился к выступлению духовой оркестр.
    Опасения геолога оказались не напрасны: немецкий лейтенант командовал разворачивать станок, не обращая внимания на трубный рев ящера-вожака.
    – Ложись! – в голос крикнул Обручев. – К земле!
    Скрипко послушно согнулся за ближайшим камнем. Геолог, хлопнув себя по лбу, повторил на немецком. Только после этого лейтенант в некоторой растерянности присел на корточки. Видно было, что ощущает он себя теряющим офицерское достоинство.
    – Не пугайте зверей! – просипел геолог, в последнем броске распластавшись перед станком.
    – Это будет славная добыча, – отозвался лейтенант, прицельно выщурившись на динозавра-вожака.
    Детеныши и самки склоняли головы к ручью, но великан стоял перед ними часовым, оглядывая бдительно долину.
    – Которая привлечет хищников, – отрезал Обручев. – Вы сталкивались со здешними?
    Лейтенант разом обмяк.
    – Пришлось, – сухо признался он. – Впечатления остались… неприятные.
    Никольский приподнялся, вглядываясь немцу в лицо.
    – Сколько человек потеряли? – отрывисто спросил он.
    – Тогда – нисколько, – отозвался лейтенант и больше ничего не добавил.

Двумя днями раньше

    Однако на практике все оказалось не так просто. Заросли папоротников, начинавшиеся буквально сразу за береговыми утесами, хоть и недотягивали до человеческого роста, но совсем немного. И если стрелки еще имели хоть малый шанс проявить себя – разумеется, при условии, что их мишень тоже захочет высунуться из переплетения зеленых вееров, – то пулеметчиков заросли скрывали полностью.
    – Плохо дело, – констатировал майор, не выглядевший, впрочем, особо удрученным. – В Африке, во время войны с гереро, нам приходилось действовать среди тамошних кустарников, «пори». В подобного рода близком бою – несколько шагов! – столкновение разыгрывается накоротке и в несколько минут. Так в 1891 году погибла Целевская экспедиция у Иринги.
    – Не хотелось бы пополнить этот список. Вернее, для этих земель – открыть его.
    Лейтенант отломил верх папоротникового побега. Листья ожившего ископаемого были жесткие и неприятно шершавые на ощупь. Нергер вдруг подумал, что вполне возможно, этот же самый лист в виде угля сгорает сейчас в топке «Ильтиса», и эта мысль лишь усилила чувство глубокой неправильности происходящего. Если теория доктора Хеске верна…
    Отто привык верить специалистам, но, бог мой, разве кто-то мог быть специалистом по Разлому?
    – Пойдем вдоль реки. – Стек в руке майора указал на щель в утесах, пробитую водой. – Лучше промочить ноги, чем лишиться головы, не так ли?
    – Не уверен, – тут же возразил ему Йозеф Беренс. – Мы пока не знаем, что водится в здешних реках…
    Майор Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек удивленно посмотрел на ученого.
    – Не думаю, – сказал он, – что родственники добытого нами морского змея смогли бы подняться вверх по пятиметровому водопаду.
    Один из стоявших поблизости матросов явственно фыркнул, да и сам Отто повернулся в сторону, пряча усмешку. Однако маленький приват-доцент не смутился.
    – К вашему сведению, Пауль, – начал он хорошо поставленным «лекторским» тоном, – форель, идя на нерест, преодолевает пороги высотой примерно в пять раз больше собственных размеров. Так что теоретически можно предположить, что расстрелянный «Ильтисом» плезиозавр мог бы подняться на нерест и на куда большую высоту…
    Лейтенант цур зее честно попытался представить себе прыгающее по водопаду морское чудовище. Это было воистину фантасмагорическое зрелище… но, с другой стороны, он лично видел прыжки китов, рассказы о которых до этого числил досужими байками.
    – …Однако я больше опасаюсь не огромных зубастых чудищ, – продолжил тем временем Беренс, – а куда более мелких существ. Например, в Амазонии тамошние аборигены рассказали нам…
    – Йозеф, – перебил его майор, – поверьте, я бы с огромным удовольствием расспросил здешних дикарей о том, кто водится в этой речке и в зарослях на ее берегах. Но боюсь, если теория этого британца Дарвина окажется верной, искать их здесь придется очень, очень долго. И я не думаю, что капитан Нергер согласится ждать нас десяток-другой миллионов лет.
    – Но…
    – Займите свое место, Йозеф, – улыбаясь, приказал майор. – Да-да, в середине колонны.
    Первые минуты небольшой отряд двигался в тишине – матросы напряженно вглядывались в стену зарослей вдоль берега, из которой в любой миг могла выскочить неведомая тварь. Некоторые бросали опасливые взгляды и на воду, хотя на мелководье у берега вряд ли смогло бы укрыться что-то крупнее лягушки.
    Впрочем, и самому лейтенанту было не так-то просто изобразить подобающее спокойствие. Военный моряк, он был готов к встрече со смертью – но среди волн, на морском просторе. А зеленая чащоба таила в себе неизвестность – и страх. Тот же страх, который испытывала перед чудовищными хищниками шныряющая в этих зарослях безвестная доисторическая мышь, впечатался в кровь и плоть ее потомков – и сейчас, когда колдовство Разлома разрушило миллионолетнюю стену, именно этот страх заставлял матросов до боли в пальцах сжимать винтовки, а лейтенанта…
    Поймав краем глаза усмешку майора, Отто вдруг ощутил, как страх отходит, давая место смущению, – и, покраснев, словно юная фройляйн, принялся неловко засовывать «парабеллум» обратно в кобуру.
    – Вряд ли, – задумчиво произнес Форбек, – в этих папоротниках нам встретится что-то по-настоящему крупное и опасное.
    – Почему вы так решили?
    – Лев ищет себе добычу не у мышиного водопоя, – майор указал на тонкую цепочку следов к воде и обратно. – Кроме того, даже самый ловкий хищник не проскользнет через эти заросли незаметно – шум и треск будут слышны даже на канонерке.
    – Вы исходите из предположения, – тут же возразил приват-доцент, – что здешние хищники тождественны привычным для нас. Но мы в новом мире, мире, о котором почти ничего не известно… кроме того, что здесь водится кто-то чрезвычайно опасный.
    – Разумеется, разумеется, – произнес Форбек. – Однако лично мне сложно поверить, что здешние крысы или бурундуки способны за несколько секунд разорвать четырех человек.
    – А если они на это и впрямь способны?
    – Йозеф, – майор перешел на вкрадчивый шепот, – вы не боитесь, что вот этот, к примеру, куст сейчас прыгнет на вас и задушит корнями?
    – Куст?! Что за чушь?! – возмущенно фыркнул приват-доцент, одновременно делая шаг в сторону от указанного растения.
    – Ну как же! Мы ведь в новом мире…
    – Господин майор, – унтер-офицер кивком указал куда-то вперед, поверх винтовочного ствола. – Смотрите… вон там… впереди… метров двести… на берегу.
    – Вижу.
    Первый встреченный экспедицией крупный обитатель суши вовсе не состоял из одних лишь клыков и когтей. Он даже не выглядел особо необычным – лежавшая на узкой песчаной косе зеленая рептилия напоминала азиатского крокодила-гавиала. Да и размера она была такого же: верных три метра от головы до кончика хвоста.
    На появившихся из-за изгиба речушки людей рептилия никак не среагировала, то ли не разглядев их вовсе, то ли сочтя разделявшую их дистанцию достаточной гарантией безопасности.
    Рядом с лейтенантом лязгнула складная железная нога.
    – Стрелять, господин майор? – прошептал пулеметчик.
    – Нет, – быстро отозвался Форбек, – ленту побережем, – и, обернувшись к матросам, скомандовал: – Залпом… целься… огонь!
    Слитный грохот десяти «маузеров» прокатился вдоль берегов ручья. Однако реакция крокодила была вовсе не той, которую ждал Отто. Вместо того чтобы свалиться замертво, «гавиал» подпрыгнул на метр-полтора и забился на месте, бешено молотя лапами воздух, воду и прибрежный песок.
    – Стреляй!
    Первая очередь – короткая, пуль на пять, – легла выше и левее «гавиала», выбив из взбаламученной воды ряд фонтанчиков. Вторая, более длинная, пришлась точно в цель – дрыгнувшись напоследок, громадная ящерица медленно завалилась на спину и замерла.
    – Ну а что вы хотели от «джентльменской маузеровской пули»? – шепотом отозвался майор. – Рептилии – это вам не китаец и даже не черный дикарь с островов. Вы что, никогда не слышали про пули арсенала «дум-дум»?
    – Слышал, – отозвался лейтенант, – что их запретили Гаагской конвенцией.
    – Запретили к применению во время войны, – педантично уточнил майор. – Но мы-то здесь не с людьми воевать собрались.
    Изрытый пулями берег позади дохлого крокодила подтверждал его слова со всей ясностью.
    Форбек покачал головой.
    – Идем прежним порядком! – скомандовал он.
    Впрочем, на подходе к убитому ящеру порядок был нарушен, причем нарушителем стал не кто иной, как приват-доцент – не выдержав, он выскочил на береговую кромку и бегом преодолел оставшиеся до первого трофея экспедиции метры.
    – Назад! – резкий окрик майора заставил Беренса не только затормозить, но и сжаться, испуганно втянув голову в плечи. Впрочем, он почти сразу же пришел в себя и с возмущением оглянулся назад:
    – Позвольте…
    – Не позволю.
    Обойдя замершего на берегу ученого, Форбек взял у ближайшего матроса винтовку и, осторожно приблизившись к туше, несколько раз ткнул в нее штыком.
    – Вот теперь можете подходить, – разрешил он. – И не смотрите на меня так злобно, господин ученый. Пара лишних дырок в шкуре этой зверюги, право же, не стоит какой-либо из ваших конечностей.
    Беренс не обратил на его слова внимания. Ученый едва не приплясывал вокруг рептилии, то приседая на корточки, то наклоняясь, чтобы повнимательнее рассмотреть тушу.
    – Невероятно, – бормотал при этом он.
    – Что вас так смутило, Йозеф? – фамильярно поинтересовался майор.
    – Это не гавиал, – отозвался Беренс, едва не зарываясь в тушу носом. – В зоологическом понимании, это вовсе не представитель crocodilia, и я не уверен даже, можно ли относить его к reptilia в узком понимании… хотя это уже слишком. Reptilia, конечно… но вы посмотрите только: у нее…
    – Йозеф, – перебил майор. – Не время.
    – Может, – ученый озабоченно глянул на заросли, – стоит оставить нескольких человек для его охраны? Чтобы не растащили хищники?
    Судя по хмурым взглядам столпившихся вокруг матросов, идея остаться наедине с чьим-то потенциальным обедом особого энтузиазма у них не вызвала.
    – Разделять отряд я не буду! – отрезал майор. – Нас и без того мало.
    – В таком случае, – выпрямившись, заявил Беренс, – я настаиваю, чтобы мы взяли это… этот экземпляр с собой.
    – Вы лично потащите эту тушу? – с иронией осведомился Форбек.
    В принципе, одной из целей экспедиции было пополнение продовольственных запасов «Ильтиса», но упоминание об этом, решил Отто, сейчас вряд ли утешит приват-доцента.
    – Думаю, – начал он, – достаточно будет стащить ваш… экземпляр в воду. До водопада на берегу он вряд ли доплывет, скорее, застрянет на одной из отмелей, а на обратном пути мы просто возьмем его «на буксир».
    – И как скоро это случится? – с подозрением осведомился Беренс.
    – Скоро, – успокоил его майор. – Видите во-он ту гряду? Право же, разве вам самому не интересно, что скрывается за этими холмами? Всего каких-то два десятка минут – и вы станете покорителем первой вершины этого Нового Света.
    – Двадцать? – скептически уточнил приват-доцент, явно не прельщенный лаврами Бальмата и Паккара и, главное, не желавший оставлять последнее слово за майором. – А по-моему, никак не меньше часа.
    – Двадцать минут ускоренного марша! – сухо уточнил майор. – Вперед!
    Как вскоре выяснилось, в этом споре наука гражданская была ближе к истине, чем военная. Возможно, африканские подчиненные Форбека и могли уложиться в названный им срок, но служба на канлодке не располагала к получению опыта долгих маршей. Особенно маршей с таким тяжелым и неудобным грузом, как пулемет. Вдобавок лишенные травяного покрова склоны холмов оказались куда более крепким орешком для желающих взобраться, чем это казалось по виду издалека.
    В итоге прошел даже не час, а добрых полтора, прежде чем небольшой отряд выбрался-таки на вершину одной из «этих чертовых куч» и…
    – Мой бог… – выдохнул майор.
    Кто-то из нижних чинов, не сдержавшись, выразил обуревавшие его чувства и более крепкими выражениями, но сейчас офицерам было не до нарушителей дисциплины. Как и матросы, они затаив дыхание смотрели вниз, в долину…
    На динозавров.
    Их было множество, самых разнообразных – от мелких суетливых двуногих ящеров, отчего-то напомнивших лейтенанту сусликов, до вальяжно-неторопливых гигантов с длинными хвостами. В первый момент Отто показалось, что эти неторопливо шествующие «мясные горы» по размеру сравнимы с их кораблем. Приглядевшись, он с облегчением осознал, что ящеры все же не настолько велики, но все равно – большие, очень большие…
    – Невероятно! – Беренс дрожащими от волнения руками снял пенсне, протер и вновь водрузил его на переносицу. – Этого просто… не может быть. Невозможно. Их здесь… слишком уж много.
    Невозможно, мысленно согласился с ним лейтенант. Долина перед ними выглядела не уголком дикой природы, а зоопарком местного Хагенбека. Или Ноевым ковчегом. А ведь и вправду, подумал Отто, с трудом сдерживая неуместное хихиканье, все эта толпа просто не успела на ковчег.
    – Рассыпной строй! – Голос майора хлестнул по столпившимся, словно штормовая волна. – Пулеметы – на фланги!
    – Что случилось?
    – Видите этих… страусов? – Форбек указал на небольшую, в шесть-восемь особей, стаю ящеров примерно в полукилометре от их отряда.
    – Сейчас… – лейтенант поднял бинокль.
    Приближенные оптикой, ящеры… вернее, ящероптицы, больше напоминали сорок, чем знакомых Отто лишь по рисункам страусов. Длинный хвост, пестрое оперение… лейтенант подстроил резкость и неожиданно понял, что эти «сороки» по размерам вполне сравнимы с человеком, а то и превосходят его.
    Ящеры, судя по всему, тоже заметили людей. Стая сжалась, несколько ящероптиц сошлись почти вплотную – и ожесточенно заспорили, по крайней мере, со стороны это выглядело именно так. До лейтенанта донеслось едва слышное стрекотание, сопровождавшееся, как разглядел он, взмахами оперенных лап или бесполезных крыльев, понять было трудно. Словно торговки на базаре бранятся, подумал Отто, глядя на «сорок». Долго, впрочем, спор не продлился.
    – Мне, – задумчиво произнес майор, – не нравится поведение этих… птичек. Знаю, это прозвучит странно, но ведут они себя, словно стая гиен на охоте. Пулеметчик!
    Окрик майора лишь на мгновение опередил хриплый клекот вожака «сорок», а в следующий миг ящероптицы атаковали. Они двигались очень быстро – лейтенант едва успел опустить бинокль, а твари уже были у подножия холма.
    Затем раздалось ровное «так-так-так-так». Пулемет на левом фланге очертил стволом широкую дугу, одну за другой скосив четырех ящероптиц. Но справа дело не заладилось. Выплюнув короткую очередь, «максим» замолк, и, пока пулеметчик вместе со вторым номером отчаянно дергал перекосившую ленту, «сороки» стремительно приближались.
    Медленно, словно во сне, лейтенант потащил из кобуры «люгер». Рядом с ним вразнобой хлопали винтовки матросов. Вот упала одна из оставшихся ящероптиц, затем еще две, но последняя, словно заколдованная, продолжала бежать.
    – Спокойней! – В отличие от лейтенанта, Форбек даже не пытался воспользоваться своим оружием. – Не жгите зря пули. Подпустите ее ближе, цельтесь по ногам… Огонь!
    Тварь была уже почти рядом, когда пули все-таки настигли ее, заставив с разбегу грохнуться оземь. Но даже это не остановило ее до конца – пронзительно шипя, «сорока» приподнялась на передних лапах-крыльях, и в этот момент ожил наконец-то пулемет, разразившись затяжной очередью. Шквал свинца отшвырнул хищника назад, разом превратив жуткую тварь в комок окровавленных перьев. И даже этот комок продолжал, царапая землю когтями, подтягиваться на перебитых лапах, пытаясь добраться до ненавистного врага, пока не уткнулся мордой в грязные сапоги застывшего от потрясения лейтенанта. Царапнул зубами кожаный мысок. И только тогда, наконец, умер.

    В два захода удалось оттащить тушки убитых мелких ящеров с дороги. Долина на глазах превращалась в проходной двор: едва пестрохвостые титаны отошли достаточно, чтобы люди могли приблизиться к добыче, не сгибаясь, как с осыпи к ручью помчались некрупные, стремительные звери, пугливые, точно антилопы: их удалось отогнать, размахивая руками, под богатырское уханье Скрипко и вопли диких апачей в исполнении профессора Никольского. Обручев уже вздрагивал больше не от страха перед динозаврами, а при каждой мысли о том, что на спусковом крючке пулемета лежит палец немецкого лейтенанта. Тот явственно нервничал при виде чудовищ, и геолог про себя рассудил, что встреча немецкой экспедиции с доисторической фауной прошла неудачно.
    Добыча невольных охотников напоминала крупных кенгуру с птичьими головами. Шкуры животных покрывала мелкая колючая чешуя – Скрипко заметил, что она похожа на акулью. Хвосты украшали странные пучки длинных плоских игл. Никольский вначале предположил, что это средство защиты, подобное иглам дикобраза, но заколоть такой иглой даже мышь было бы затруднительно, а уж пробить плотное оперение стимфалиды… Сошлись на том, что пестрыми флажками на хвостах звери подают друг другу сигналы на бегу. Хотя никто этого в суматохе, сам собой, не заметил, идея оказалась настолько убедительной, что Обручев к концу и сам почти поверил, будто наблюдал ящериный телеграф своими глазами.
    Когда волокли к пулеметной позиции последние тушки, над ручьем уже кружились два певучих беса. Заметно было, что сухопутные стервятники отличаются от птероящеров-рыболовов – они были крупнее, имели гребни другой формы и окрашенные иначе, не в синий и белый, а в рыжий и белый цвета. В остальном твари были сходны, в том числе манерой передвигаться по земле паучьим манером, опираясь на то место, которое у человека соответствовало костяшкам пальцев. Геолог обратил внимание, что задние лапы животных опирались при ходьбе на всю стопу, как у медведя.
    – Раньше мы таких не замечали, – указал Обручев.
    Никольский прищурился.
    – Должно быть, падальщики сопровождают стадо в его передвижениях, – предположил он. – Без крупных ящеров они умрут с голоду… Вы мне лучше скажите, Владимир Афанасьевич, вам не кажется все это странным?
    – В последние дни мне уже ничего не кажется странным, – отозвался геолог. – Должно быть, чудометр зашкалило после пережитого. А вы о чем?
    – Птероящеры передвигаются по земле не как летучие мыши, – рассеянно проговорил Никольский. – Казалось бы, анатомически они к ним ближе, чем к птицам… Но я не о том. Видите, над ящерами кружат мелкие птицы? Вроде скворцов?
    Обручев кивнул, сбрасывая с плеч тушку флагохвоста.
    – Мне кажется совершенно абсурдным, что птицы сосуществуют с птеродактилями, – признался зоолог. – Пока мы не повидали Новый Свет, казалось очевидным: птицы и млекопитающие, высшие, теплокровные формы жизни, вытеснили гигантских рептилий, оказавшись более приспособленными. Но я гляжу на живых динозавров и не могу найти в них неисправимого изъяна. В драке за добычу стаи стимфалид и львиного прайда я не рискнул бы поставить на львов. Я не понимаю, отчего птероящеры менее приспособлены, нежели птицы. И так ад инфинитум!
    Геолог пожал плечами. В спине противно хрустнуло.
    – Вы смотрите на срубленное дерево и пытаетесь понять, почему оно таким странным уродилось, – ответил он. – Откуда нам знать: быть может, в представлении ученых будущего наша зоология – такая же смесь нерожденного с отжившим? И большинству привычных нам форм жизни уготовано скорое и бесславное угасание, а какие-то мелкие твари, что путаются у нас под ногами, станут корнями обширного и развесистого генеалогического… то есть, простите, эволюционного дерева?
    Никольский всплеснул руками.
    – Ну что вы, право, как студенту… Это все самоочевидно! Я пытаюсь понять: почему?! Где тот признак, по которому зерна отделяются от плевел?
    – А он есть? – Обручев бросил на коллегу косой взгляд. – Вот эти гигантские ящеры, динозавры, правили Землей миллионы лет, целую геологическую эру. И вдруг – вымерли. Так что же, по-вашему, жили они с этим отделительным признаком столько времени и вдруг разом устарели, точно коллекция дамских мод?
    – Вы ведь повторяете мои слова, – Никольский развел руками.
    – Нет, – геолог покачал головой. – Вы сказали «приспособленными» и спросили: «чем?» А надо было бы спрашивать «к чему?». Не живые твари соревнуются на арене эволюции, а условия существования меняются медлительно и неуклонно… или мгновенно и необратимо, судя по той стремительности, с какой исчезают из геологической летописи остатки динозавров в определенный ее момент.
    – Это очень красивый образ, – хмыкнул Никольский, раздраженно ероша волосы под шляпой. – Но он не объясняет, откуда берутся конкуренты. Пока существуют птероящеры, птицам взяться вроде бы неоткуда. То есть появиться – могут, но как сумеют они выдержать соперничество с уже приспособившимися формами?
    – Возможно, наблюдение за местной фауной поможет нам прояснить этот вопрос, – неопределенно высказался геолог, пытаясь не выказать, что для него этот вопрос – такая же загадка, как и для его собеседника. – Давайте лучше прикинем, как нам лучше будет доставить этих… флагохвостов к устью ручья. Оттуда, полагаю, можно будет вызвать подмогу из лагеря.
    – А почему не сейчас? – предложил Никольский. – Вон, я смотрю, кто-то торопится…
    Обручев пригляделся.
    – Да, – согласился он. – Я его знаю. Матрос Карцев. Павел Евграфович о нем хорошо отзывался. Однако что же случилось в лагере, если за нами пришлось посылать? Готовьтесь, Александр Михайлович, не иначе как лейтенанту стало хуже, и ему нужен врач.
    – Если так, то я вернусь в лагерь налегке, – отозвался зоолог, хмурясь. – А за дичью пришлем моряков. Вы, главное, не давайте падальщикам до нее добраться.
    – Непременно, – уверил его Обручев, про себя уже твердо решив, что, если на добычу позарятся стимфалиды, он им ее оставит.
    На бегу матрос опасливо пригибался, должно быть ожидая, что из-за валунов на него набросятся стаей «черные петухи» и заклюют.
    – Что стряслось, любезный? – окликнул его Никольский.
    – А, вашбродь! – обрадовался матрос. – Вот вы где! Палевграфыч за вами посылал. Просил возвращаться немедля. И… – Карцев глянул на немецкого лейтенанта, облокотившегося о пулемет. – И гостей прихватить.
    – Что, Николаю Егоровичу стало хуже? – с беспокойством осведомился зоолог, примериваясь, как бы половчей взгромоздить на плечи дохлого флагохвоста.
    – Да нет, господь с вами! – замахал руками матрос. – Бродит, ихбродь, по берегу. Хромает, ругается, а бродит, ложиться не хочет.
    – Ну так что случилось? – перебил его Обручев. – Не тяните, рассказывайте толком.
    Матрос запнулся, снова покосившись на немцев.
    – Наши гости по-русски не разумеют, – напомнил геолог, – говорите смело.
    – Тут вот что вышло… – Карцев подтянулся и заговорил четче: – В бухту входит корабль.
    – Ну наконец-то! – вздохнул Никольский. – Я уже начал волноваться за «Манджура» и его команду. Воды неведомые, знаете…
    Матрос затряс головой так отчаянно, что Обручеву показалось – отвалится.
    – Это не «Манджур». Это английский крейсер.
    Ученые молча переглянулись. Стоявший рядом молчун Черников крякнул. Скрипко пробормотал что-то неразборчивое.
    – Александр Михайлович, – выразил общее мнение Обручев, – вам не кажется, что на этом необитаемом острове становится как-то слишком уж людно?
    – Бухта, – промолвил Черников. Геолог до этого не обращал внимания, какой у моряка звучный голос – наверное, потому, что тот редко его подавал.
    – Ну, конечно! – Никольский раздраженно хлопнул себя по бедру. – Единственная привлекательная гавань на многие мили вдоль берега… конечно, все экспедиции встречаются в этом месте. Как оазис посреди Сахары…
    – И почему-то все караваны приходят в оазис одновременно, – хмуро заметил Обручев.
    – Потому что всем участникам гонки за новыми землями нужно было время для подготовки экспедиций, – подсказал зоолог. – А время это – оно для всех примерно одинаковое. И то… как проговорился доцент Беренс, «Ильтис» вдоль берегов этого архипелага шел дольше, чем «Манджур», и двигался с юга. Мы – с севера. А британцы, вполне возможно, уткнулись по случайности в Зеркальную бухту с первого захода.
    – Все это пустое, – подытожил геолог. – Сейчас нам пора немедля возвращаться в лагерь. Николай Егорович, должно быть, уже от волнения опять слег. С его ранами… Я, пожалуй, переведу для герра лейтенанта. А лишняя пара рук нам как раз очень пригодится – нести добычу.
    – Погодите, – проговорил Обручев отстраненно. – Погодите. Вы, мил-человек, сказали: корабль входит в бухту.
    – Ну да, вашбро…
    – Один корабль, – с напором повторил геолог. – Крейсер. Не канонерка с парусным вооружением.
    Он обвел взглядом товарищей. Черников, кажется, начинал понимать.
    – Уголь, – промолвил Обручев. – Не построен еще крейсер, который на запасе в своих погребах может добраться до Нового Света и вернуться. Если англичане пригнали его сюда – рядом должен быть тендер. Где он? И почему мы его не видим?

Днем раньше

    Джон Гарланд зябко поежился. Прошел только первый из четырех часов его вахты, а штурман уже чувствовал себя продрогшим до самых костей.
    – Отличная ночка, – неслышно подошедший сзади высокий моряк в штормовке усмехнулся, стряхивая капли росы с пышных рыжих бакенбард, – не правда ли, Джонни?
    – М-м… да, сэр. Наверное, – уточнил штурман. Возражать старшему офицеру впрямую он все же не решился, хотя в глубине души счел, что капитан-лейтенант сам не очень-то верит в собственные слова.
    – …если бы не этот чертов туман…
    – Туман, да… – капитан-лейтенант посмотрел вперед – туда, где едва ли в сотне метров от носа корабля луч прожектора бессильно истаивал в белой мути. – Но зато море спокойно. Вспомни, как мы шли через Грань.
    – Ох, – вздрогнув, жалобно попросил Джонни, – лучше не напоминайте, сэр.
    Капитан-лейтенант Харлоу улыбнулся. Ему был симпатичен молодой штурман, чем-то напоминавший его самого лет десять назад.
    – Откровенно говоря, сэр, – осмелев, добавил штурман, – я вообще не очень понимаю, почему в этот поход послали именно нас. Все же одно дело – вывести корабль из резерва… это понятно, учитывая, какие потери понес флот от цунами. Но посылать за Грань… при всем моем почтении, наш «Бенбоу» – далеко не самый новый корабль на флоте.
    – Говорите уж прямо, – усмехнулся капитан-лейтенант, – старый ржавый сундук. К сожалению, Джонни, у меня нет прямой связи с Адмиралтейством, так что мы можем лишь гадать…
    – Гадать, сэр?
    – Например, в Адмиралтейство могли поступить сведения, что за Грань уже отправился кое-кто другой, – покосившись на сигнальщика, тихо произнес Харлоу. – Вряд ли для такой экспедиции рискнут первоклассным кораблем, гораздо более вероятно посылка какого-нибудь дряхлого корыта, по принципу: утонет – не жалко. Если так, то вполне логично, что наше корыто должно быть сильнее ихнего, а в этом смысле наш старикан, – Харлоу кивнул в сторону черной громады носового орудия, – вполне способен себя показать.
    – Звучит логично, сэр, – согласился штурман. – Правда, на мой взгляд, броненосный крейсер, скажем, «Монмут», справился бы с этой задачей не хуже, но…
    – Джонни… если бы все приказы из Лондона были логичны, наша жизнь была бы куда приятнее… и скучнее. И потом, – добавил капитан-лейтенант, – как я говорил, это всего лишь гипотеза. Ничуть не удивлюсь, если в итоге окажется, что нас выпихнули в этот поход лишь потому, что силуэт «адмирала» не нравился начальнику Китайской военно-морской станции. А может…
    Не договорив, Харлоу обернулся в сторону трапа. Впрочем, штурман и сам уже услышал тяжелое «бух-бух-бух» – звуки, знакомые и понятные всему экипажу «Бенбоу». На мостик поднимался капитан броненосца, причем «Борода лопатой» – он же капитан первого ранга сэр Кристофер Джордж Фрэнсис Морис Крэдок – явно пребывал далеко не в лучшем расположении духа.
    – Что у вас?
    – Без происшествий, сэр, – доложил Харлоу. – Туман стал еще плотнее, так что я, как вы и приказывали, полчаса назад велел снизить скорость до шести узлов.
    – Ясно.
    Капитан подошел к ограждению и примерно полминуты, щурясь, вглядывался в туманную пелену перед кораблем.
    – Чертов угольщик опять отстал, – раздраженно произнес он. – Сигнальщик говорит, что последний раз видел его носовой огонь десять минут назад.
    – Десять минут, сэр… – озабоченно повторил Харлоу. – Прикажете подать звуковой сигнал?
    Тревога старшего помощника была более чем объяснима – ржавый трамп, а точнее, лежащий в его трюмах кардифф, был для «Бенбоу» обратным билетом. Большая часть запаса угольных ям броненосца была истрачена в безумной мешанине водных и воздушных масс на стыке двух миров. Привычка «адмиралов» даже при умеренном волнении зарываться во встречную волну, теряя при этом значительную часть скорости, давно стала источником проклятий как для служивших на этих кораблях моряков, так и для бухгалтеров флота.
    – Если он не появится в ближайшие пять минут, так и сделаем, – пообещал Крэдок. – А затем я выскажу этому старому попугаю Смиту все, что думаю о нем и о его китайско-индийском сброде. Сейчас нет никакой бури, так что если он опять…
    – Скалы! – закричал сигнальщик. – Скалы прямо по курсу!
    Подскочив к ограждению мостика, капитан и старший офицер одновременно увидели впереди, на самом краю освещенного прожектором участка, неровную цепь черных пятен. До них было чуть меньше сотни метров, и это расстояние быстро сокращалось, не оставляя времени на раздумья.
    – Право руля!
    Несколько мучительно долгих секунд не происходило, казалось, ничего – черные пятна становились все ближе. Затем наконец действие повернутого «до упора» руля стало заметно – зловещая цепочка начала смещаться влево. Увы – слишком медленно, хотя шанс пройти мимо, хоть и «впритирку», пока еще был…
    Штурман растерянно моргнул. Этого не могло быть, но в какой-то момент ему показалось, что камни двигаются, словно разбегаясь с пути броненосца. Бред, безумие, но…
    Внезапно из воды рядом с одним из «камней» показалась крокодилья башка на длинной тонкой шее, похожей на удилище, – и все сразу стало понятно.
    – Это морские змеи, сэр! – выдохнул Джонни.
    – Ч-черт-черт-черт…
    То, что слова Харлоу относились вовсе не к удирающим из-под форштевня ящерам, штурман осознал несколькими секундами позже, когда из тумана по правому борту проступил силуэт парохода. Очевидно, отстав от броненосца, капитан угольщика приказал увеличить ход и теперь…
    – Обе машины полный назад! Самый полный!
    Стоявший рядом с капитаном Харлоу еще успел подумать, что этим приказом «Борода» лишь ухудшил ситуацию, но высказать эту мысль вслух времени у старшего офицера уже не осталось – грохот и визг раздираемого металла заглушил все прочие звуки. К тому же расстояние было слишком уж мало, чтобы инерцию десяти тысяч тонн «Бенбоу» могло преодолеть что-либо, кроме божественного вмешательства.
    Таран броненосца распорол борт парохода под надстройкой. Прожектор сразу же погас, но ходовые огни пока еще горели. Затаив дыхание Харлоу смотрел, как нос их корабля все глубже и глубже уходит в «тело» угольщика. В какой-то миг он даже решил, что «Бенбоу» попросту разрежет его пополам, но для этого «адмиралу» все же не хватило скорости. Он двигался все медленней и медленней, наконец замер, а затем двинулся назад.
    – Стоп машина! – Этот приказ должен был отдать капитан, но потрясенного случившимся Крэдока хватало лишь на шевеление губами – совершенно беззвучное. В схожем состоянии пребывал и матрос у машинного телеграфа. Выругавшись сквозь зубы, Харлоу оттолкнул его и рывком перекинул обе рукоятки на «стоп!».
    Слишком поздно. Форштевень броненосца уже метра на два вылез из оставленной им в борту парохода чудовищной раны, а в освобожденное им место хлынула вода.

    Утренний кофе в чашке давно уже остыл. Это был первосортный бразильский черный кофе, запросто способный одним лишь ароматом своим вырвать человека из объятий Морфея. Однако сидевший перед чашкой офицер по-прежнему не торопился браться за китайский фарфор – наоборот, он смотрел на чашку со всевозрастающим отвращением.
    Несмотря на ранний час, капитану первого ранга сэру Кристоферу Крэдоку очень хотелось напиться.
    Разумеется, топить проблемы в спиртном было бы поступком, совершенно недостойным Королевского флота. Но более разумного выхода из сложившейся ситуации каперанг Крэдок попросту не видел. И тот факт, что вряд ли кто-то смог бы обвинить в произошедшем лично его, мало помогал делу.
    Строго говоря, вину за произошедшее вообще сложно было возложить на какую-то конкретную персону. Цепь случайностей, приведшая к трагическому исходу, – так обычно принято называть подобные случаи. При этом каждый отдельный шаг, будучи рассмотрен в отрыве от прочих, вовсе не выглядел ступенькой к пропасти. Королевский флот пострадал от серии цунами едва ли не больше всех прочих, разве что по японским союзникам стихия ударила сильнее и отправка на Дальний Восток дополнительных кораблей была вполне логичным шагом Их Лордств. А что среди этих кораблей оказался вытащенной из нафталина плимутской резервной стоянки старый «адмирал» – так не «дредноут» же отправлять из европейских вод в момент очередного «обострения отношений».
    Чуть менее разумным казался выбор именно этого корабля для проверки слухов о загадочной линии посреди океана. Но и для этого решения можно было подыскать разумное или, по крайней мере, звучащее почти таковым объяснение – и Крэдок ничуть не сомневался, что командующий Азиатской эскадрой уже озаботился придумыванием такового.
    Капитану же «Бенбоу» нужно было придумать нечто куда более значительное: способ достать несколько тысяч тонн угля в мире, где – если поверить этой безумной теории старшего штурмана – еще не выросли все деревья, впоследствии в этот уголь превратившиеся. Но даже не беря в расчет бредни о путешествии в доисторические времена… даже… на этом течение мыслей Крэдока прервалось, и даже выпитый наконец-то глоток уже остывшего кофе не помог исправить положение. Толку с него… после бессонной ночи, когда самые безумные варианты, вроде путешествия через полосу бурь на двух вельботах «Бенбоу», были уже раз по двадцать рассмотрены – и отброшены как негодный хлам. Самые безумные из разумных, – повернув голову, капитан посмотрел на кровать, где рядом с подушкой лежал открытый молитвенник. Просить чуда в ситуации, когда только чудо и может спасти, – не самая плохая идея, и наверняка многие на «Бенбоу» этой ночью занимались тем же. Но услышат ли эти мольбы небеса, под которыми еще не родился Иисус?
    Торопливый стук в дверь каюты прервал размышления каперанга.
    – Вахтенный офицер срочно просит вас подняться на мостик.
    – Сейчас буду.
    Залпом допив остатки кофе, Крэдок взял с полки фуражку и вышел.
    – Что случилось, Харлоу?
    – Есть две новости, сэр: хорошая и неизвестно какая.
    – Начните с первой.
    – Мы наконец нашли подходящую бухту, сэр. – Первый помощник отступил чуть назад, одновременно поворачиваясь. – Взгляните, сэр.
    Открывшийся вид впечатлял даже без помощи бинокля. Круглый залив был настолько велик, что в нем без особого труда встал бы на якорь весь Флот Метрополии. И тем горше было видеть его именно сейчас. «Ну что стоило Провидению вывести нас к нему всего лишь на сутки раньше, – тоскливо подумал Крэдок. – Если бы мы успели перегрузить уголь, проклятый трамп мог бы проваливаться хоть на дно морское, хоть в саму преисподнюю!»
    Впрочем, даже в их нынешнем положении обнаружение бухты являлось отменно хорошей новостью, тут Харлоу не ошибся. Возможность спокойно стать на якорь в здешних водах стоила немало – эту истину они уже успели усвоить за время своего путешествия вдоль побережья. Получить время… а затем…
    – Вы сказали, две новости, – развернулся капитан к первому помощнику, – я же пока вижу лишь одну.
    – Вторая видна только с марса, сэр. Точнее, – Харлоу оглянулся на окаймлявшую залив цепочку скал, – сейчас не видна вовсе, но сигнальщик клянется, что минуту назад видел там верхушки мачт. Похоже, мы не первые, кто нашел этот райский уголок, сэр.
    – Мачт?! – радостно-возбужденно повторил Крэдок. – Так это же замечательно, просто потрясающе! Право же, Майкл, я не понимаю, почему вы назвали эту новость непонятно какой – на мой взгляд, в нашей нынешней ситуации она явно лучше первой. Если там и впрямь стоит какая-то парусная посудина, мы купим ее… в крайнем случае просто конфискуем – и отправим назад с донесением.
    – Вижу людей на берегу! – не отрываясь от бинокля, доложил сигнальщик. – На полмили слева от устья реки шлюпка и пять, нет, семь человек.
    Харлоу никак не отреагировал на это сообщение – мысли капитан-лейтенанта сейчас целиком занимала волна, ощутимо покачнувшая броненосец. Зато словами наблюдателя живо заинтересовался стоявший тут же, на мостике, майор Ричард Кармонди, командовавший морской пехотой «Бенбоу».
    – Похоже, – с явным неудовольствием заметил он минутой позже, – колбасники уже считают этот берег своей собственностью. Уже разбили лагерь… странно даже, что посреди него еще нет конной статуи кайзера.
    – В любом случае, – примирительно произнес Харлоу, – нам следует вознести хвалу Всевышнему за эту встречу. Теперь, по крайней мере, нам есть кого просить о помощи.
    – По-вашему, нам следует говорить им о нашей проблеме?
    До сегодняшнего дня Харлоу не замечал за Кармонди склонности к дурным шуткам. Но сейчас ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: да, майор был совершенно серьезен.
    – Они же не идиоты, – пожал плечами капитан-лейтенант, – и наверняка имеют глаза, справочник, и владеют простейшей арифметикой. Наш корабль не может нести запасы угля, достаточные для такого плаванья. А раз угольщика с нами нет… да и к тому же нам все равно придется просить их о помощи, а если так – какой смысл резать собачий хвост по частям?
    – Какой еще хвост? – не понял майор.
    – А вы не знаете эту притчу? – в свою очередь удивился Харлоу. – Это старая шотландская история… к тому же пристойная, в отличие от многих других. Шотландцы, как известно, экономны до скупости. Как-то раз один из них решил отрезать своей собаке хвост, чтобы зимой, выпуская ее на двор, быстрее закрывать дверь, сохраняя тепло в доме. Но поскольку он очень любил пса, то решил из жалости отрезать хвост не в один присест, а по дюйму зараз. Чтобы не было так больно.
    – Теперь понятно, – кивнул майор с таким видом, словно Харлоу незаметно скормил ему лимонную дольку.
    – Выбора у нас все равно нет, – помолчав, сказал капитан-лейтенант. – Мы не можем вернуться обратно… и не можем остаться здесь на сколь-нибудь значительное время. Нам и так придется урезать пайки в ожидании спасателей. И молиться, чтобы помощь пришла вовремя.
    – Можно заняться охотой, – Кармонди, похоже, был рад увести разговор в сторону от ставшей тягостной для обоих офицеров темы, – думаю, многие на «Бенбоу» не откажутся размять ноги, заодно подстрелив десяток-другой оленей.
    – Осталось узнать, водятся ли здесь олени, – усмехнулся Харлоу. – Вы ведь не были на палубе вчера, когда Додсон подстрелил-таки одну из местных чаек? К сожалению, мы не успели ее подцепить, но пока она барахталась в волнах, я успел навести бинокль. Зрелище, скажу вам, было не из приятных и уж точно не из тех, что пробуждают аппетит. К тому же, – добавил капитан-лейтенант, – здешние берега выглядят на редкость непривлекательно. Словно даже растения обходят их стороной.
    – Мы уже встречали плавающие бревна, – возразил майор, – и не один раз. Здесь есть леса, ну а в них…
    Договорить майору помешал вскрик сигнальщика. Буквально впечатавшись лицом в бинокль, тот указывал на берег к северу от броненосца, в противоположной стороне от немецкого лагеря.
    Харлоу прищурился.
    Нет, это были не олени. Определенно не олени.
    Четыре… нет, пять буро-зеленых зверей шагали вереницей по буро-зеленой равнине, почти сливаясь по цвету с ползучим кустарником, будто чудовища нарядились в новомодную армейскую форму цвета хаки. Вряд ли это была маскировка: трудно на голой равнине не заметить существо ростом со слона.
    Правда, и на слонов они не очень походили. Скорее на помесь крокодила с кенгуру, решил ошеломленный Харлоу, и то не слишком. Юношеские воспоминания всплыли в памяти: гипсовые фигуры среди зелени. Гибкие фигуры титанов не очень походили на изваяния в парке у Хрустального дворца, на что стоило бы попенять мистеру Хокинсу, но по берегу залива, на глазах у всего экипажа «Бенбоу», шли настоящие, ничуть не вымершие, живые, безо всякого сомнения…
    – Это еще что за чертовня? – прохрипел Кармонди.
    – Динозавры, – ответил Харлоу приглушенно. – Как живу и дышу – это динозавры, майор.
    – Так что же… – Кармонди скрипнул зубами. Морские змеи и зубастые чайки не вызывали у офицера морской пехоты реакции столь бурной: должно быть, потому, что проходили по Нептунову ведомству, а у морского бога в рундуке какой только дряни не водится.
    – Похоже, что Грань и правда ведет в прошлое, – промолвил Харлоу, не сводя глаз с удаляющихся чудовищ. – В допотопное прошлое, когда динозавры правили Землей. И теперь, после того как мы в этом убедились… здешние берега стали мне нравиться еще меньше.
    Головной ящер приподнялся на задних лапах, отчего стал похож не на кенгуру даже, а на зеленого поджарого тушканчика, и затрубил. Над спокойными водами вулканической бухты пронесся гулкий вой, будто зверь взял ноту на трубе из собственных ноздрей. Остальные откликнулись по очереди, не сбиваясь с шага.
    – И с охотой нам не повезло, – заключил капитан-лейтенант.
    – Почему? – Кармонди тоже провожал взглядом уходящих динозавров.
    – Мы же не французы какие-нибудь, чтобы питаться огромными лягушками.
    Вот теперь майор обернулся к Харлоу. Возмущению на его лице позавидовала бы старая дева, получившая непристойное предложение от пьяного бродяги.
    – И отказаться от такой добычи?!

    С немецкой канлодки вползающую в залив бронированную тушу разглядывал почти весь экипаж. Причем если среди матросов преобладало удивление, отчасти разбавленное опасением – слишком уж грозно выглядел британец в сравнении с их кораблем, – то на мостике среди офицеров главной эмоцией являлось изумление.
    – Я же говорил вам, что это «адмирал»! – обер-лейтенант Лотар фон Горен торжествующе взмахнул «Джейном». В этот момент щуплый офицер был очень похож на студента-первокурсника, зубами вырвавшего у экзаменатора высший бал. – Вот, смотрите!
    – Приходится поверить, – вздохнул капитан. – И вам, и собственным глазам. Хотя, признаюсь, с большим трудом. Очень, знаете ли, трудно представить, как это оказалось здесь, а не у скупщика стального лома.
    – Я слышал, что британцы вывели ряд кораблей из резерва, – заметил штурман «Ильтиса» лейтенант Хафнер, – чтобы восполнить потери от цунами.
    – «Восполнять потери» этот горшок мог бы и на портсмутском рейде, – буркнул Нергер. – В крайнем случае в Сингапуре. Но здесь…
    – Может, он случайно сюда попал, по ошибке? – неожиданно хихикнул фон Горен. – В конце концов, если один Разлом лег посреди Тихого океана, почему бы еще одному не пройти, скажем, точно по меридиану Гринвича?
    Натужной шутке не улыбнулся никто из стоявших на мостике, да и сам артиллерист несколькими мгновениями позже осознал: если его предположение окажется правдой – это будет новость из разряда тех, которые лучше не получать никогда. Окажись, что за первым Разломом последовал второй… сколько их всего будет? Доколе неведомая рука будет нарезать планету на ломтики? На что станет похож мир, когда она наконец остановится?.. Если он вообще останется в целости, а не разлетится на части.
    – Полагаю, этот корабль все же попал сюда обычным путем, – нарушил тишину штурман. – То есть, – тут же поправился он, – тем же, что и мы, – слово «обычный» тут вряд ли применимо. Вспомните появление Разлома и последовавшие за этим катаклизмы. Не думаю, что этот корабль, – Отто махнул перчаткой в сторону осторожно пробирающегося по проливу броненосца, – способен обогнать цунами. Скорее всего, это действительно экспедиция, аналогичная нашей.
    – Но кто посылает в экспедицию броненосец? – изумился старший механик. – У него ведь расход угля, – с неподдельным возмущением, почти ужасом, добавил он, – впятеро больше нашего!
    – Британцы! – Капитан «Ильтиса» произнес это насмешливо, хотя человеку, хорошо знающему Нергера, наверняка был бы слышен и отголосок зависти. – У короля угля много.
    – Зато теперь этим новоявленным Кукам предстоит встать в очередь, – хихикнул фон Горен. – За нами и русскими. Наверняка это будет большим ударом для гордых сынов Альбиона – они-то не привыкли быть первыми с конца.
    – Не привыкли, – подтвердил штурман. – К тому же… у них есть одно весьма подходящее к случаю выражение: последний по счету, но не по важности. А важности этим джентльменам не занимать – с их-то калибрами.
    – В любом случае, – решительно произнес Нергер, – мы пришли сюда раньше их, и этот факт неоспорим. Особенно если майор Форбек поторопится с обустройством лагеря на суше.
    …В отличие от капитана Нергера, майору Форбеку было не с кем устраивать совещания. Занятые сооружением лагеря матросы под командованием боцмана Штромма, – которые во главе с самим боцманом глазели на входящий в бухту корабль, – подходили для этого мало. Как и бродивший вокруг периметра – в сопровождении четырех моряков и со строжайшим приказом не удаляться более чем на пятьдесят метров – приват-доцент Беренс, который удостоил английский броненосец лишь мимолетного взгляда и вновь с головой ушел в изучение своих оживших окаменелостей. Впрочем, боцмана и доцента Форбек все же подозвал, но лишь после короткого раздумья и только затем, чтобы ознакомить с принятым решением.
    – Мы сворачиваемся. Те палатки, что уже установили, бросаем здесь, а все остальное тащим дальше, за холмы.
    – Герр майор, вы сказали «бросаем»? – Штромм явно не поверил услышанному.
    – Да, именно так я и сказал. – подтвердил Форбек. – Оставляем их здесь.
    – Но, герр майор… – Боцман, прослуживший на канонерке без малого пятнадцать лет, похоже, испытал шок – настолько сильный, что даже решился возразить офицеру. – Это же казенное имущество! А здесь кругом эти адские твари шныряют… и русские!
    – Русский лагерь на другом берегу ручья, – отмахнулся от него майор. – И ваши палатки нужны им еще меньше, чем динозаврам. Давайте-давайте, действуйте – я хочу, чтобы мы убрались отсюда как можно быстрее. И вы тоже! – Последняя фраза относилась уже к приват-доценту.
    – Но, – начал Беренс, – я не совсем понимаю. Вы же сами выбрали это место для лагеря!
    – Совершенно верно, – кивнул майор. – Но в тот момент я не размышлял над тем, насколько хорошую мишень для корабельных пушек он будет представлять.
    К чести приват-доцента, он хоть и не сразу, а после полуминутной задумчивости, самостоятельно, без подсказки догадался, для чьих пушек могут стать целью их палатки.
    – Вы в самом деле считаете, – задушенным шепотом просипел он, – что англичане могут напасть на нас?
    – Могут, – серьезно подтвердил Форбек. – Не скажу, что это произойдет обязательно… но если произойдет, я предпочту находиться вне досягаемости калибров этого чертового сундука из кладовки еще Ее покойного величества королевы Виктории.
    – Но… мой бог, зачем им это?
    – А вы не догадываетесь? Да вот за этим! – Майор вскинул руки, будто охватывая исполинский кратер. – Новая земля, огромный остров, а может, и целый континент, а эта прекрасная бухта – единственный приличный порт на несколько дней пути в обе стороны. Очень может быть, что на всем этом чертовом побережье нет другой столь же удобной бухты. И единственная помеха, которая сейчас мешает джентльменам под «Юнион Джеком» объявить все эти земли собственностью британской короны, – наш малыш «Ильтис»… да еще и русские, но на их лагерь и одного «чемодана» хватит.
    – Однако… – растерянно пробормотал Беренс, – не могут же они, в самом деле…
    – Англичане – и «не могут»? – рассмеялся Форбек. – Расскажите это датчанам, чей флот Нельсон утопил прямо посреди копенгагенской бухты. Или испанцам… вы ведь наверняка не знаете, как именно британцам достался Гибралтар? После неудавшегося штурма они потребовали у гарнизона крепости сдаться, угрожая в противном случае уничтожить всех жителей города… начиная с тех, кто укрылся в окрестных монастырях.
    – Нет, конечно, я понимаю, что в прошлом происходили всякие… вещи. Но сейчас! Мы все-таки живем в двадцатом веке.
    – Конкретно мы сейчас живем непонятно в каком веке, – сняв шлем, Форбек аккуратно промокнул платком вспотевший лоб. – Если теория вашего коллеги, доктора Хеске, и впрямь верна, – а все, что мы пока видели, говорит в ее пользу! – то мы сейчас в черт-те скольких миллионах лет от двадцатого века. Это во-первых. А во-вторых – разве в двадцатом веке у людей выросли нимбы над головами или хотя бы крылья?

    – Значит, красная полоса вдоль крыла… – Дмитрий Мушкетов дописал строку, отставил непроливайку и только после этого позволил себе поднять голову. Ему очень неловко было пялить глаза на свою собеседницу, но пересилить себя до конца он никак не мог. С каждой новой беседой асванг Тала привлекала его все больше. Можно было даже сказать – привораживала.
    «Асванг» означало «ведьма» – bruja, как говорил Поэртена, хотя, по мнению наслушавшегося самых диких баек геолога, правильнее было бы выражаться «ламия». К сожалению, кроме русских офицеров, никто на борту «Манджура» не был знаком с греческой мифологией. Даже довольно образованный для моряка Рэндольф. Асванг перекидывались в чудовищ по ночам, пожирали внутренности нерожденных детей и вообще служили для филиппинцев универсальным пугалом.
    Геолог Мушкетов не верил в нечистую силу – ни в кобольдов, ни в горных духов, ни тем более в ламий. Но понять невежественных и суеверных азиатов, как ему казалось, мог. Тала и впрямь была очень странной.
    Отчасти общение с нею подрывало мировоззренческие устои молодого ученого. Годы учебы в Горном институте сформировали в нем интеллигентское убеждение, будто образование отражает ум, и даже экспедиция по реке Лене, в которой он принимал участие студентом, лет пять тому назад, не столкнула его с людьми, которые могли бы это ложное мнение подорвать. Бесфамильная Тала стала для него живым, потрясающим примером того, как глубокий природный ум может сочетаться с ошеломляющим невежеством.
    Рассудок филиппинки, жадный до всякого знания, впитывал все, до чего мог дотянуться, черпая сведения из подслушанных бесед, оговорок, обрывков. В отсутствие систематического образования усвоенное складывалось, как могло, в уже существующую картину мира: мира, где пароходы безо всякого труда сосуществовали с демонами, а формальная логика едва пробивалась из-под нагромождения нелепиц и суеверий. Результаты потрясали. В один момент Мушкетов едва не бросил затею расспросить Талу о повадках виденных ею доисторических существ, когда в процессе расспросов выяснилось, что слово «тикбаланг», которым филиппинцы называли гигантских травоядных ящеров, означало демона в виде человеко-коня. С длинными ногами, как наивно пояснила женщина.
    – Но почему демона?! – не выдержал геолог.
    – Если оно похоже на тикбаланг, – рассудительно ответила Тала, – и ведет себя как тикбаланг, оно и есть тикбаланг.
    – Да, – не отставал Мушкетов, – но как можно знать, что зверь похож на демона, если ты демона никогда не видел?
    Филиппинка пожала плечами: это вообще был ее любимый жест.
    – Но я знаю, какой из себя тикбаланг. Это он и есть.
    Идея «порочного круга» пока оставалась для нее недостижимой. Впрочем, Мушкетов не оставлял надежды: ему за день удалось втолковать Тале принцип исключенного третьего.
    – Иногда нет полосы, – добавила филиппинка, будто очнувшись. – Одни есть, другие нет. – Она помолчала. – Разводят котлы.
    Перед мысленным взором геолога предстала устрашающая картина огромных птиц – он так и не видел живьем загадочных птиц-бесов, и его воображению они представлялись чем-то вроде рукастых страусов – кидающих уголь в топку. Потом он сообразил, что хочет сказать Тала. В трюме «Манджура» заработали паровые машины.
    Мушкетов уже собирался задать следующий вопрос, когда ему пришло в голову, что в решении капитана идти под парами есть что-то несуразное. Запасы угля в ямах невелики: их едва должно было хватить на то, чтобы пересечь на машинном ходу пояс бурь, протянувшийся вдоль Разлома. Если их приходится тратить до срока, рискуя отдаться на милость ветров в самый рискованный момент, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.
    – Надо бы узнать почему, – проговорил он, поднимаясь на ноги.
    Ему все еще было неловко, что расспрашивать филиппинку приходится в каюте, вдали от чужих глаз. Но отыскать на борту место удобное и в то же время не слишком уединенное, где можно побеседовать в пристойной обстановке, было невозможно. Не то чтобы молодого человека сковывали нормы приличия, но все же – что подумают люди?
    – Я с тобой, – отозвалась Тала голосом, не терпящим возражений.
    Мушкетов ничего не ответил.
    Искать долго не пришлось: едва выбравшись на палубу, геолог едва не уткнулся носом в спину капитана, вполголоса распекавшего вахтенного офицера.
    – …И чтобы впредь такого не повторялось! – Колчак стремительно обернулся: – Чего вы хотели, Дмитрий Иванович?
    – Я вам не помешал, Александр Васильевич? – Геолог от волнения пригладил волосы. – Хотел спросить: отчего машины запущены?
    – А вот об этом мы как раз с Александром Михайловичем спорили. – Капитан уголком губ указал на вахтенного. – Барометр падает.
    Мушкетов машинально глянул в небо. Редкие облака почти сливались с сизой бездной над головами. Все время хотелось поежиться в ожидании дождя, будто вот-вот посыплются за шиворот мелкие холодные капли, хотя погода оставалась ясной.
    – Это плохо? – спросил он, не вполне понимая, к чему клонит Колчак.
    – Это очень странно, – ответил тот в своей обычной стремительной манере. – Все время, что мы находимся в Новом Свете, над океаном и Землей Толля стоял необычайно стойкий антициклон. Невзирая ни на какие изменения погоды. Казалось, что здесь нормальное атмосферное давление заметно выше, чем в Старом мире… но теперь оно уже опустилось практически до нормального: барометр показывает семьсот шестьдесят пять миллиметров. И продолжает падать.
    Он перевел дыхание. Молодой геолог втянул соленый воздух, будто пытаясь запастись им, утекающим за горизонт, и ощутил, что впервые за много дней дышится прозрачно и легко. Словно из-за пазухи вынули камень.
    – Будет буря, – вымолвил капитан, взглядом остановив пытавшегося заговорить вахтенного. – Будет такая буря, что черти утонут в небе. И я не рискну встретить ее у этих берегов. Нам придется или до ее прихода встать на якорь в бухте Зеркальной, или уходить в открытое море. И то и другое опасно… но все же не так рискованно, как пытаться идти на парусах в шторм вдоль здешних скал.
    Мушкетов вспомнил насаженный на камни, разбитый бурями «Фальконет» и тут же живо представил себе «Манджур» в таком же беспомощном положении: у чужих, враждебных берегов, кишащих опасными тварями. Он обернулся к релингу: на горизонте сгущалась голубиная, сизая мгла, на глазах наливаясь опасной темнотой.
    Филиппинка шумно принюхалась.
    – Будет буря, – проговорила она по-английски. – Сильная.
    Еще с полчаса канонерка, пачкая дымом небо, ползла вдоль угрюмого берега, мимо торчащих из воды черных скал. Потом резко отвернула, направляясь в открытое море. Очевидно, капитан потерял надежду добраться до Зеркальной до начала шторма.
    Ветер, и без того слабый, стих, навалилась духота. Воздух, только что легкий и чистый, вдруг гипсом застыл в горле. Почти все паруса уже были зарифлены, стакселя обвисли. Даже мерное сердцебиение паровых машин казалось в этой давящей атмосфере натужным.
    Окинув взглядом море, молодой геолог обратил внимание на то, что прежде не казалось ему странным. Насыщенная водорослями, морской ряской и планктоном вода совершенно не пенилась. С запада шла, набирая силу, безветренная мертвая зыбь, волны всплескивались накрест, сохраняя маслянистый блеск. Ребристое зеркало отражало стальную гладь небес, и казалось, что канонерка затерялась не в море, а среди чешуй мирового змея, величайшего из гигантских ящеров Нового мира, такого огромного, что весь океан не в силах был вместить его и сам поместился под неровной, спазматически подрагивающей шкурой.
    Небо вздрогнуло. Темная занавесь, колыхавшаяся на горизонте, понеслась навстречу мучительно проламывающему водные гряды «Манджуру». Мушкетов вдруг осознал, что остался на палубе вдвоем с Талой. Филиппинка впилась в релинг с такой силой, что смуглые пальцы обрели цвет слоновой кости. Все затаило дыхание в ожидании шторма, и даже тучи замерли, цепляясь сизыми когтями за стеклянный потолок небес. Потом нос канонерки пробил темную стену, и штиль разбился тысячей осколков ветра.
    Буря ударила по кораблю с такой силой, что стон металла перекрыл даже ее сокрушительный вопль. Воздух смешался с водой, накрыв ученого пластом непроглядной иззелена-белой пены. Геолог проклял себя, что вовремя не спустился в каюту, но было поздно – первым же шквалом его промочило до костей, а шторм только усиливался. Ветер сбивал с ног, пытаясь выворотить стоящих на палубе за борт. В вышине, на реях, что-то трепетало со струнным звоном и лопалось под сухой грохот коротких, как морзянка, молний.
    Мушкетов попытался сделать шаг – и не смог. Руки приковала к релингу мучительная судорога, ноги не сходили с места. Он мог только смотреть в немом ошеломлении, как вокруг бушует стихия. Сине-белые разряды разбивали бурю на кадры, точно синематографическую ленту. Валы вздымались вокруг, обрушиваясь на палубу, окатывая ученого с головы до ног. Отдаленный уголок сознания молодого ученого не переставал изумляться тому, что ни его, ни филиппинку еще не смыло. А расчетливая, холодная рептилия, угнездившаяся в стволе мозга, непрерывно взвешивала шансы внезапно ставшего крошечным и хрупким корабля выжить в страшном тайфуне и находила их почти невесомыми.

    …С берега британский корабль смотрелся впечатляюще. «Как двухголовый слон, – подумал Обручев, – чтобы не сказать хуже». Исполинские орудийные стволы, торчавшие из башен, наводили на мысли почти непристойные. Рядом с броненосцем немецкая канонерка разом показалась маленькой.
    – Экий урод, – проворчал геолог себе под нос. – Федор, меня глаза подводят – там у него флаги сигнальные вывешены?
    – Точно так, вашбродь, – подтвердил матрос. – Только отсюда не разобрать… хотя…
    Обручев оборвал его взмахом руки.
    – Лейтенант, – перешел геолог на немецкий, – не подскажете, что сигналит этот британец?
    Германский моряк поднял к глазам бинокль.
    – …Имею срочное сообщение… – проговорил он, вглядываясь. – …Остановиться и ждать моего сигнала… нуждаюсь в помощи. Вот ведь наглецы!
    Обручев воздержался от упоминания о том, что первый сигнал с «Ильтиса» выглядел почти так же. Но только немецкая канонерка не нуждалась в помощи.
    – Идемте, господа, – произнес он. – Нам еще долго ковылять вдоль берега… Холера бы взяла здешний стланик, из-за него невозможно выбраться из лагеря. Может, стоило бы перенести его… позже…
    Геолога прервал низкий гул. Камни под ногами тяжело шевельнулись.
    – Назад! – вскрикнул Обручев, отшатываясь от воды. – Прочь от берега!
    Зеркало бухты колыхнулось, разглаживая морщинки на воде. Что-то огромное лениво приподнялось со дна и так же неспешно улеглось обратно. Невысокая волна пробежала от центрального рифа к берегам круглого залива, покачнув корабли и разбившись о щебенчатый пляж, по которому брели с добычей запыхавшиеся охотники. А следом за волной прикатился невыносимый смрад серы и тухлых яиц, быстро рассеявшийся под морским ветром.
    – Опять землетрясение, – пробормотал бледный Никольский, приглаживая волосы под фуражкой. – Часто они здесь.
    – Часто, – отстраненно подтвердил Обручев, не сводя взгляда с чего-то, видимого лишь ему одному во взбаламученной прибрежной воде.
    Сделав несколько быстрых шагов, геолог запустил руку между камнями, не обращая внимания на следующую волну, накрывшую его с головой.
    – Вот, – проговорил он с таким видом, словно вытащил по меньшей мере Экскалибур из озера Морганы. Третья волна ударила геолога под колени, но он устоял, пошатнувшись.
    Камушек в его ладони сверкнул на солнце. Никольский протянул руку. Камень оказался скользким и неожиданно тяжелым. В черной массе искрились металлом гнойно-желтые чешуйки.
    – Это… – Зоолог нервно сглотнул. – Это золото?
    Промокший до костей Обручев решительно мотнул головой.
    – Колчедан. Медный колчедан.
    – Тогда… – Никольский осекся. – Это важно?
    – Очень. – Геолог обернулся, окидывая взглядом вновь успокоившиеся воды и темные скалы за устьем Жарковского ручья. – Это значит, что на идее закладывать порт в этой бухте можно ставить крест. Да и лагерь стоило бы перенести подальше от берега. Иначе может выйти… нехорошо. Причем в самое ближайшее время.
    Над головами проплыл, раскинув крылья, одинокий сордес. Ввинтился в уши пронзительный вопль проклятой души, горящей в вулканических глубинах ада. И Никольскому показалось, будто земля под его ногами дрогнула снова.
    – Почему? – спросил зоолог, понизив голос.
    Обручев вздохнул:
    – Халькопирит не встречается в изверженных породах. Его образуют, просачиваясь из глубин, насыщенные минералами подземные воды. Гидротермальным процессам мы обязаны существованием многих рудных массивов: большая часть сульфидных минералов мира имеет подобное происхождение. Возможно, кратер, на краю которого мы стоим сейчас, в будущем, через миллионы лет, окажется заполнен такими рудами до краев и послужит источником сырья для канадских горняков, активно разрабатывающих никелевые, медные, свинцовые и цинковые месторождения… Но я отвлекся. Медный колчедан осаждается там, где термальные источники выходят на поверхность, сталкиваясь с холодными морскими водами. А теперь вдумайтесь – как его тяжелые осколки могли попасть на берег?
    Никольский с сомнением глянул на камушек в своей ладони.
    – Вынесло волнами?
    – Какие волны взбаламутят дно этой чаши? – парировал геолог. – Нет, Александр Михайлович, боюсь, что все проще и страшней. Вулкан, в залитом водою жерле которого мы столь неосмотрительно обосновались, не заснул до конца. Об этом свидетельствуют и регулярные трясения земли, какие мы уже дважды наблюдали. Первое я мог бы списать на движения глубинных слоев, вызванные Разломом, но два подряд… тем более сопровождаемые извержением вулканических газов… Одним словом, я предполагаю, что в ближайшее время следует ожидать если не полномасштабного извержения, то прорыва раскаленных газов и лавы на поверхность, что в соприкосновении с морской водой породит грандиозный взрыв. Внимательно присмотревшись, можно найти достаточно свидетельств тому, что подобные события происходят в этой местности регулярно. Взрывная волна сносит и выжигает лес в окрестностях кратера, осколки тяжелых пород из глубины выносит на склоны, все живое погибает… – Обручев глянул на переменившегося в лице зоолога и уточнил: – Ближайшее время в данном случае следует понимать геологически. Это не вопрос часов или дней, хотя нельзя исключить и такого развития событий… Но скорее речь идет все же о годах.
    – То есть порт в столь удобной бухте будет очень скоро сметен взрывом здешнего Кракатау, – заключил Никольский. – Очень утешительная перспектива. Знаете, Владимир Афанасьевич, я поддерживаю ваше предложение переместить куда-нибудь наш лагерь. Куда-нибудь подальше от вашего вулкана, и желательно – от здешних обреченных островов.
    – Ну, «Кракатау» – это вы палку перегнули, – укорил его геолог. – Такие извержения регулярно не случаются, и между ними могут пройти тысячи, десятки тысяч лет, даже если вулкан не исчерпал себя в единственном пароксизме активности. А вот судьбу несчастного Сен-Пьера наш гипотетический порт вполне мог бы повторить. Вы, я думаю, слышали об этом несчастье?
    – Трудно было не слышать, – Николький бледно усмехнулся, – хотя в тот год почти все мое внимание занимали «Пресмыкающиеся и земноводные Российской империи». Но ведь, если верить газетам, город был уничтожен облаком раскаленного пепла?
    – Палящей тучей, как называли его очевидцы, – кивнул Обручев. – Намекаете, что из воды пепел не поднимется? Но при извержении вода обратится в пар, и его облако накроет окрестности с той же гибельностью. Верните мне образец, будьте добры.
    Зоолог молча отдал товарищу тяжелый камень.
    – Пойдемте, – предложил геолог, – а то мы успели изрядно отстать от наших спутников. Это может быть небезопасно… хотя животные почти не встречаются внутри кратера. Обратили внимание?
    – Кроме «черных петухов», – напомнил Никольский. – И катоблепа. По сравнению с тем буйством жизни, что мы видели на равнине, это, конечно, ничтожно мало. Но если на нас бросится очень одинокий «петух»…
    – Полагаю, одинокого мы вдвоем как-нибудь одолеем, – шутливо отозвался Обручев. – А поторопиться стоит. Чувствуете, как заштилело?
    Зоолог поднял голову. Действительно, бриз утих. Сизое небо ложилось на землю свинцовой плитой, и под ее тяжестью все замирало. Сордесы тянулись к гнездовьям, ящерочайки носились над головами, тревожно вскрикивая. Над западным горизонтом, сквозь белую дымку, затянувшую даль, проглядывала темная полоса туч.
    – Похоже, будет шторм, – заметил Никольский. – Англичанам повезло, что они нашли бухту до того, как попасть в него.
    – Зато не повезло «Манджуру», – ответил геолог, прибавляя шаг. В сапогах у него явственно чавкало. – Я рассчитывал, что корабль вернется сегодня. Тогда бы мы, по крайней мере, могли свалить на капитана ответственность за переговоры с англичанами и немцами. А так получается, что канонерка рискует переждать бурю в открытом море. Куда ее может унести и когда «Манджур» найдет обратную дорогу – бог весть.
    – Если буря выйдет сильная, всякие переговоры придется прервать. Даже в гавани, на якоре, кораблям придется несладко, – проговорил зоолог.
    – Сильная – это весьма скромно сказано, – проворчал геолог. – Мне кажется, что после Разлома погода будто сошла с ума. Догадываюсь почему: если мы и впрямь попали в прошлое, то климат здесь намного теплее, чем в нашу эпоху. И теперь по одну сторону линии Разлома может идти снег, а по другую – цвести розы.
    – Но ведь линия же проходит через океан, – усомнился зоолог.
    – Фигурально выражаясь, – отмахнулся Обручев. – Хотя непременно есть континент, этой линией пересеченный. Мы забыли об Антарктиде.
    – Действительно, – согласился Никольский. – Но тогда получается…
    Он осекся.
    – Получается… – повторил он, – что вековой ледник Южного полюса подмывают сейчас теплые меловые воды. Или обдувают теплые ветра. На Северном полюсе, кстати, та же картина.
    – Ну вот, – согласился геолог. – А вы говорите – шторм. Таких бурь Земля не видывала, верно, с допотопных времен.
    – Я не об этом! – Никольский нервным жестом пригладил усы. – Полярные ледники тают. Похоже, что здешняя бухта не годится для постоянного поселения не только из-за вулкана. Очень скоро… в геологическом смысле… она окажется под водой целиком.
    – И Петроград, – мрачно заключил Обручев. – Вот ведь… проклятье. Умеете вы обнадежить, Александр Михайлович…

    Буря настигла охотников на входе в лагерь. Возможно, Обручев успел бы добежать до палатки, но ноги отказали ему, когда он увидел летящую по воде тень. Черные тучи накатывали на берег исполинской волной, и между небом и землей не было видно прогала. В миг, когда завеса накрыла палатки, геологу показалось, будто он лицом натолкнулся на мокрую, холодную штукатурку. А потом пришел ветер.
    Фуражку унесло первым же порывом. Какое-то мгновение Обручеву думалось, будто и его сейчас подхватит под полы шинели и поволочет прочь, по вскипевшей воде. Потом тяжелая простынь смешанного с дождем ветра с оттягом ударила его по лицу, повалив наземь. Потемнело так, что геолог с трудом разбирал очертания палаток и колючей баррикады. Небо осыпалось тысячей сверкающих осколков, расколотое непрерывно вспыхивающими молниями, но синеватое блистание ничего не освещало – мир погрузился в лютый, жадный мрак. Что-то цеплялось из темноты, тянуло когтистые лапы, а ветер хлестал в лицо, сбивал с ног, вынуждал жаться к земле, нашаривать руками единственную надежную опору в пространстве, наполненном колючей водной пылью. Каждый шаг давался с натугой, и с каждым шагом вместе с теплом тела уходила надежда добраться до ненадежного убежища. В трех вершках от палатки, посреди лагеря, опытный исследователь ощутил себя беспомощным и одиноким, заплутавшим в бескрайнем просторе.
    Потом пальцы его нашарили клапан палатки, чьи-то руки втащили ученого внутрь, в слепящий блеск одинокой лампы и душный жар чужого дыхания, тут же выметенный студеной метлой ветра.
    – Однако! – просипел Никольский, всем весом прижимая к земле попытавшийся улететь край полотнища.
    – Держите, вашбродь! – Горшенин затянул клапан, и в палатке стало тихо.
    – Николай Егорович, – выдавил геолог, пытаясь выпутаться из ремня наплечной сумки. – Кажется, мы вас надолго стесним. До нашей палатки нам, боюсь…
    – Дай бог нам всем без крыши не остаться, – проговорил лейтенант, с трудом перекрывая ослабевшим после болезни голосом грохот ветра. – Снесет, как пить дать…
    Злобин вздохнул. После ранения он сильно осунулся, но глаза его потеряли нехороший лихорадочный блеск, так тревоживший зоолога. Похоже было, что опасность заражения отступила, и оставалось ждать, пока заживут раны, оставленные зубами и когтями стимфалиды. Скорее всего, дети и кони будут шарахаться от Злобина до конца его дней, но, по крайней мере, жизнь моряка оказалась вне опасности.
    – «Поднял меня и заставил меня носиться по ветру и сокрушаешь меня».
    – По вам, так это просто кара небесная выходит, – проворчал Никольский.
    – Не кара, – лейтенант поднял палец. – «Господь говорил Иову из бури». Нам он ниспосылает испытание. – Он поворочался под одеялом. – Возможно, ему будет угодно лишить нас палаток.
    Обручев только хмыкнул, пытаясь выпрямить ноги. В тесноте сделать это было трудновато.
    – Палатку мы как-нибудь вчетвером удержим, – отозвался он. – Трудней будет дождаться, пока буря стихнет. Если Всевышний и желает испытать что-то, то, очевидно, наше терпение.

    Дмитрий Мушкетов проснулся оттого, что его перестало мотать по койке.
    Он не мог сказать, какой час на улице, – за иллюминатором стояла непроглядная темень. Корабль швыряло с волны на волну, но демонический голос бури, проникавший сквозь броню и переборки, утих. Черноту наполняли звуки штормовой ночи: скрип и скрежет, неясный гул, мерное биение поршней в паровых машинах, мелодии дерева и металла. В иное время молодой геолог, возможно, испытывал бы страх при мысли о том, что «Манджур» отдан на волю стихии. Сейчас им овладело облегчение оттого, что стихия отвратила свой мрачный взор от затерянного в океане корабля, пройдя мимо, к лежащим на восходе островам.
    С осторожностью, нашаривая в темноте потерявшие привычность вещи, ученый зажег лампу. В ее тусклом свете можно было различить стрелки на циферблате. За непроницаемым слоем облаков поднималось в небеса невидимое солнце. Получалось, что страшная буря не помешала молодому человеку проспать большую часть ночи, хотя, спустившись с захлестываемой ледяными волнами палубы, он думал, что до самого утра ему придется сидеть, скорчившись, под негреющим одеялом, прислушиваясь к реву шторма и стонам гнущихся шпангоутов. Одежда, намокшая от первого шквала, конечно, за ночь ничуть не просохла. Пришлось, поминутно ударяясь то плечами, то головой, добывать из багажа сухую, вполголоса ругая себя: надо же было выйти на палубу без непромокаемого плаща.
    В коридорах было одновременно клаустрофобически тесно и пугающе пусто. В такой обстановке принято описывать разные романтические ужасы, но никого страшней мичмана Шульца геолог не встретил. Румяная физиономия моряка поблекла от усталости.
    – Что, Дмитрий Иванович, не спится? – с неубедительным интересом спросил моряк, пробираясь мимо прижавшегося к переборке Мушкетова к люку.
    – Да я уже, признаться, выспался, – ответил молодой геолог, пытаясь понять, зачем вообще выбирался из каюты. Конечно, там душно и тесно… но в кают-компании не лучше, а на палубу в шторм лучше не соваться.
    Шульц одобрительно мотнул головой.
    – Однако. Ночью штормило немного.
    – А сейчас? – полюбопытствовал Мушкетов.
    За бортом выл ветер, но с невозмутимого остзейца сталось бы ответить «штиль».
    – Стихает, – отозвался тот. – К полудню, должно быть, сможем повернуть обратно.
    Геолог нахмурился. Навигация в Новом Свете вернулась к состоянию искусства: по незнакомым звездам, в неведомых морях ориентироваться с прежней точностью было невозможно. И куда буря занесла корабль, определенно моряки смогут сказать лишь по возвращении к уже знакомым берегам Земли Толля. Если «Манджур» не отнесло намного южнее отголосками течения.
    – Я тревожусь за коллег, – вполголоса пояснил он. – В лагере. Бурей могло… Да и вообще, после рассказов уцелевших с «Фальконета»…
    – Страшные байки это все, – убежденно проговорил Шульц. – Ничего с ними не случится.

    Беседовать, перекрикивая рев бури, было почти невозможно. Пошевелиться, не рискуя сорвать с места подрагивающую под ударами ветра палатку, – тем более. Оставалось молча ежиться, с отвращением втягивая спертый, смрадный, стынущий воздух, то впадая в сонное забытье, то вздрагивая и просыпаясь. Было холодно. Казалось, что струи дождя за тонкой стеной брезента вот-вот начнут сосульками замерзать на лету. Сквозь плотную палаточную ткань ветер проходил, как сквозь марлю, выдувая остатки тепла, но не принося свежести. Некоторое время Обручев развлекал себя, пытаясь представить, как отреагируют на перемену погоды местные ящеры. Если хищники были, подобно птицам, теплокровны, то тератавр Катя походил на очень большую ящерицу. Вряд ли катоблепа смоет в море штормом, но при попытке представить себе засыпанного снегом динозавра геолог почувствовал, что его картина мира дает трещины. Гигантские бронтозавры, бредущие сквозь пургу, выхватывая из-под сугробов клочья ягеля…
    Что-то заскреблось под краем брезента. Только тогда Обручев осознал, что буря стихает. Возможно, еще немного, и ему удастся выбраться наружу, не рискуя жизнью, доползти до своей палатки и там кое-как уснуть… И тут его скрутил ужас.
    Что могло бродить вокруг палаток в опустевшем лагере, между погасшими кострами? И зачем пытается проникнуть внутрь?
    – Ружье, – прошептал Никольский.
    – Нету, – выдавил Горшенин, пытаясь отодвинуться от угрожающей стенки, не снося при этом палатку целиком. – Снаружи.
    – «Наган», – проговорил Злобин гулко. Шевелились только иссеченные губы лейтенанта; лицо и тело застыли уродливой статуей, раскрашенной плывущими тенями. – В изголовье.
    Боцманмат запустил руку под сброшенное одеяло.
    – Не могу нащупать.
    Край брезента заколебался под чьими-то лапами. Скрип и шорох стали слышней.
    – Стимфалиды? – одними губами спросил Обручев.
    Никольский мотнул головой:
    – Нет. Может, «петухи».
    Зашевелилась галька под краем палатки.
    – Копает, – прошептал Горшенин, целясь из «нагана» в колышущееся полотно. – Щ-щас я ему…
    – Стойте! – одернул Никольский. – Оно какое-то… маленькое.
    Галька брызнула в стороны. Вместе с порывом холодного ветра в палатку просочилось мохнатое, жирное тельце размером не больше крупной крысы, расчерченное по-бурундучьи яркими полосками.
    – Гора родила мышь, – прокомментировал Никольский в некоторой растерянности. – А мы перетрусили, надо же…
    – Замерзла, что ль, болезная? – осведомился Горшенин, опуская пистолет.
    Животное окинуло людей подслеповатым взглядом глазок-бусинок, не шевелясь и как бы позволяя рассмотреть себя во всех подробностях: от куцего хвостика до рыже-черной мордочки, странным образом напоминавшей причудливо изрисованные клювастые челюсти флагохвостов.
    И чем дольше Обручев приглядывался к нему, тем сильней охватывал его необъяснимый страх.
    – Сухаря тебе подкинуть? – спросил Горшенин у зверя. – Ну ладно, коли хочешь…
    – Стойте! – снова одернул моряка зоолог. – Оно совершенно нас не боится.
    – С чего бы? Непуганая, – с трудом выговорил лейтенант, морщась от боли.
    – Здесь водятся «черные петухи». И стимфалиды. На этом берегу даже динозаврам ростом со слона есть чего бояться. – Зоолог провел рукой по воздуху над животным. Существо не дрогнуло, только проследило взглядом и поплотнее прижалось к земле. – Почему не боится она?
    Зверушка повернула голову на звук. Обручев заметил, что у нее нет ушей, по крайней мере, выступающих из-под гладкого меха. В остальном она напоминала строением и размером обыкновенного хомяка: такая же толстенькая, обманчиво неуклюжая.
    – На шмеля похожа, – пробормотал он. – Предупреждающая окраска?
    – Мгм. – Никольский осторожно кивнул, не сводя взгляда со зверушки. – Я с ходу вспоминаю только одно млекопитающее со схожей расцветкой и схожими повадками.
    Он примолк. Существо пошевелилось, втягивая воздух, потом сделало несколько шагов к лампе: должно быть, искало тепла. На пути ему попалась складка одеяла. Зверушка ткнулась в него носом, чихнула, продемонстрировав множество мелких зубов, и решительно разлеглась в ногах у лейтенанта Злобина.
    – Не шевелитесь! – посоветовал зоолог сквозь стиснутые челюсти.
    – Почему? – шепотом переспросил подозрительный Горшенин.
    – Есть такое животное… тоже пестрое и бесстрашное. Называется «американский скунс», – вполголоса объяснил Никольский.
    – Кто-кто? – нахмурился боцманмат.
    – Как хорьки воняют, знаете? Скунс вдесятеро хуже и вдобавок выбрызгивает свои выделения на несколько шагов. От него медведи шарахаются.
    У моряка отвисла челюсть.
    – Так это она, может… пальнуть?
    Зверушке не понравились переговоры за ее спиной: она приподнялась с належанного места и зашипела, снова показав зубы.
    – Ну-ка, ну-ка… – Никольский невольно подался вперед. – Как интересно!..
    Зверек фыркнул и задними лапами попытался прокопать ямку в одеяле – надо полагать, выражал безграничное свое презрение к двуногим строителям брезентовых хаток. Потом снялся с места и неторопливо потопал обратно, к пролазу под стеной палатки, откуда невыносимо дуло. Несколько секунд видны были его отчаянно шевелящиеся задние лапки, потом животное скрылось. Обручев поспешно прикопал дыру галькой и накрыл краем брезента для верности.
    – У нее поразительные зубы, – сообщил Никольский всем, кто готов был его слушать – то есть ровным счетом никому из замерзающих в палатке. – Владимир Афанасьевич, вы, кажется, говорили, что палеонтологам известны ископаемые зубы меловых млекопитающих? Непременно надо будет сравнить. Ничего похожего на ее зубную формулу мне не приходилось встречать. Хотя, может быть, у китообразных… нет, там другое… У нее четыре пары резцов, вы заметили? И позади клыков…
    – Нет, – отрезал геолог. Ему очень хотелось спать. – Будет день, Александр Михайлович, поймаем вам экземпляр, и препарируйте его, пока душа не успокоится. Где-нибудь по ветру от лагеря. А пока попробуем подремать, что ли.
    – Я становлюсь слишком стар для экспедиций, – вздохнул Обручев, с благодарностью принимая от матроса кружку с чернильно-крепким чаем.
    – Да полно вам, Владимир Афанасьевич, – Никольский зажмурился, стискивая такую же кружку в окоченевших ладонях. – Вы еще нас всех переживете. Я, знаете ли, сам не в первый раз в поле, но чувствую себя после этой ночи скверно.
    – Эта ночь еще не кончилась, – проворчал геолог, оглядываясь.
    Порыв ледяного ветра хлестнул его по лицу, и плечи вновь свело от боли…
    Солнце взошло давно – время подбиралось к полудню, – но свет его не проникал сквозь тяжелые, брюхатые дождем тучи. Буря унялась еще к утру, но с океана по-прежнему накатывали шквал за шквалом, перемежаясь мгновениями холодной тишины, и за кратерной грядой гремели валы, накатывая на оголенный берег, и стоял над бухтой сизый полумрак, который даже вспышкам далеких беззвучных молний не удавалось разогнать.
    Береговой партии очень повезло: то ли пологий склон кратера все же заслонил лагерь от полной ярости шторма, то ли буря промчалась, не касаясь земли, но палатки уцелели почти все, кроме двух, унесенных ветром, и пострадавших не было, если не считать промерзших и промокших. Едва стало возможно выбраться наружу без того, чтобы затеряться в кромешной темноте, рассеченной дождем, за дело мигом взялся Горшенин. Под его руководством матросы сволокли оставшиеся в окрестностях лагеря «угольные пальмы» на кострище. Правда, поджечь их не удавалось долго: смолистая мякоть стволов не желала заниматься под ударами порывистого ветра. Пришлось извести на растопку изрядную порцию ценного керосина. В конце концов посреди лагеря заполыхал костер, настолько огромный и жаркий, что к нему не удавалось даже приблизиться, зато давший немного света и позволявший понемногу сушить промокшую одежду.
    – Катя удрала, знаете? – проговорил зоолог, ополовинив кружку с чаем.
    Обручев помотал головой.
    – Выдрала с корнем хвощ, к которому был привязана веревка, и удрала, – продолжил Никольский. – Я думал, перекусит, нет, какое там… Вот же глупая скотина. Зацепится еще за что, застрянет, удавится.
    – Интересно, что делают здешние животные в такую непогоду? – задумчиво проговорил геолог. – Те же «петухи». Где пережидают дождь, снег? Крупные ящеры, мы знаем, откочевывают на юг зимой. А мелкие? Они вроде птиц, значит, их не должен цепенить холод. Чем они питаются тогда?
    – Меня больше занимает другое, – азартно продолжил Никольский, дохлебывая чай. – Если подумать: вы же сами говорите, что уже лет пятьдесят палеонтологи знают, что одновременно с динозаврами существовали мелкие млекопитающие. Но ведь рептилии избегают областей с арктическим климатом! Почему в полярных регионах не сложилась теплокровная фауна? И почему никому не пришло в голову, что динозавры – это не совсем рептилии?
    – Потому что… – Обручев примолк. – А ведь мы, если вдуматься, не знаем толком мезозойских ископаемых полярного климата. Вот и все. Мы уже имели не один случай убедиться, что нам очень мало известно о животном мире этой эпохи.
    – И о растительном, – поддержал зоолог. – Кстати, вы не видели Владимира Леонтьевича?
    Обручев оглянулся, нашаривая взглядом палатку ботаника.
    – Нет, – ответил он, – мне кажется, я с ним после бури вовсе не сталкивался. Может, он еще спит?
    – Разве что ему буря не позволила глаз сомкнуть всю ночь, – отозвался Никольский. – Я бы и сам не отказался… но…
    Обручев поморщился. В его палатке тоже промокло насквозь все, что не было упаковано в походный мешок. В том числе пострадали одеяла, одежда и, что особенно раздражало геолога, оставленный в спешке полевой дневник, из которого теперь можно было делать папье-маше.
    – Надо бы его разбудить, – промолвил он. – Мне отчего-то кажется, что после того, как вокруг нашей стоянки не осталось смоляных пальм, Павлу Евграфовичу непросто будет обеспечить лагерь дровами. А этот животрепещущий вопрос – по ботанической части.
    Он шагнул к палатке ботаника и отдернул клапан.
    Словно сквозь вату геолог услышал тревожное «Владимир Афанасьевич, что с вами?» Никольского.
    Обручеву не раз доводилось видеть покойников – в последний раз два дня тому назад. И то, что ботаник Комаров был мертв, поразило его, но не потрясло. В оцепенение геолога вогнало выражение иссиня-бледного лица. На нем застыли, смешавшись, адская мука и немыслимый ужас.
    – С добры… – начал Никольский, заглядывая геологу через плечо, и осекся.
    – Надо позвать лейтенанта, – проговорил Обручев, не сводя глаз с мертвеца. – Пусть… псалтирь почитает.
    Он машинально перекрестился.
    – И Павла Евграфовича, – добавил зоолог. – Вторую уже могилу придется кому-то долбить. Проклятое место, право слово.
    – Сердце сдало, – решил Обручев. – В бурю…
    – Нет, – Никольский покачал головой. – Смотрите.
    – Куда? – не понял геолог.
    – Рука. На запястье.
    Теперь Обручев увидел: жирная запятая запекшейся крови.
    – Он умер от яда, – уверенно произнес зоолог. – Что-то забралось к нему в палатку, как та зверушка. И ужалило.
    – Укусило, – поправил геолог.
    – Нет. Ранка только одна.
    Оба замолкли. Обручев вернул клапан палатки на место, скрывая жуткую гримасу на лице покойника.
    – С каждым часом этот берег становится все опаснее, – не выдержал напряжения Никольский.
    – Ядовитые гады и хищные твари – еще не самая большая опасность, – мрачно посулил Обручев, покосившись на темнеющий вдали силуэт британского корабля, едва видимый во мгле над водой. – Когда же вернется «Манджур»?
    – Не раньше завтрашнего дня, – уверенно ответил зоолог. – Я спрашивал у лейтенанта: в такую погоду к берегу приближаться – смерти подобно. Утихнет шторм, тогда можно будет войти в бухту. Если, конечно, «Манджур» ее отыщет к этому времени – мало ли куда его могло отнести.
    О том, что корабль мог и не пережить бури, он не заговаривал.
    – Вы, Владимир Афанасьевич, побудьте пока с усопшим, – проговорил Никольский. – Я позабочусь…
    Он отошел, не договорив – о чем. Обручев остался. Несколько мгновений он смотрел на промокшую палатку.
    – Проклятье, – с силой пробормотал он, пнув кучку щебня. Хотелось сорвать на чем-нибудь разочарование и злость, порожденные бессилием. Но ничего подходящего не нашлось. – Проклятье. Проклятье.

    Открыв глаза, Майкл Харлоу с удивлением осознал, что пытается расстегнуть кобуру висевшего над койкой револьвера. Лишь затем он расслышал негромкое постукивание и понял, что именно этот звук заставил его протянуть руку за оружием. Стук в дверь каюты был непривычный – и вымотанный почти суточным бодрствованием рассудок определил его как опасность прежде, чем капитан-лейтенант проснулся до конца.
    – Какого дьяв… Кто там?
    – Это я, Майкл.
    Голос «Бороды», пусть и странно искаженный, невозможно было не узнать, но лишь распахнув дверь, Харлоу окончательно поверил в реальность происходящего.
    – Сэр? Что-то случилось?
    – Случилось. Нет-нет, – быстро добавил Крэдок, увидев, как старший офицер напрягся, словно готовясь к прыжку, – не в этом смысле. Будь это еще одна буря или напади на нас огнедышащий ящер размером с броненосец, я бы послал за вами вестового. В этом смысле, хвала Господу, все в порядке.
    – Тогда… – Харлоу с трудом сдержал зевок, – в чем дело, сэр?
    – Может, – Крэдок оглянулся на коридор, причем взгляд его сложно было назвать иначе, чем «вороватый», – вы сначала позволите мне войти, Майкл?
    – Да, сэр, конечно же, проходите. Прошу прощения.
    На самом деле Харлоу с огромным удовольствием оставил бы Крэдока за порогом. И дело было даже не в том, что пронесшаяся над бухтой буря и устранение ее последствий выжали из капитан-лейтенанта силы буквально досуха, ничуть не хуже, чем валики в корабельной прачечной – воду из матросских форменок. Просто даже в нынешнем полусонном состоянии Майкл превосходно сознавал, что явиться – или, вернее, прокрасться – в каюту старшего офицера могла заставить капитана лишь очень веская причина. И узнавать эту причину Харлоу отчего-то совершенно не хотелось.
    – Присаживайтесь, сэр.
    – Благодарю вас, Майкл.
    «А ведь он здорово сдал за последние дни», – подумал старший офицер. Дело даже не в седых волосах или морщинах – на пятом десятке редко кто из моряков обходится без этих знаков отличий. Нет, изменения не были настолько внешними – по крайней мере, пока. Но привычный Харлоу бравый каперанг исчез – на стуле перед ним сидел, сутулясь и понурив голову, сломленный непосильной ношей старик.
    – Сэр…
    – А… простите, Майкл. Я задумался… задумался, с чего начать наш разговор. Несколько непривычно… – Крэдок снова замолк.
    – Мы и находимся в несколько непривычном плавании, сэр, – нарушил затянувшееся молчание Харлоу.
    – Да, – слабо улыбнулся каперанг, – чертовски верно подмечено. Я как раз и думал… то есть хотел спросить: что вы, Майкл, думаете о сложившейся ситуации?
    Харлоу потребовалось секунд двадцать, чтобы понять, вернее, попытаться угадать, которая из ситуаций интересует капитана «Бенбоу». Еще почти полминуты он потратил на размышления: стоит ли быть с Крэдоком откровенным и насколько далеко?
    – Полагаю, нам все же больше повезло, чем нет, сэр. По крайней мере, мы теперь сможем спокойно ждать помощи, а не посылать людей, пусть даже и добровольцев, на скорлупках в этот адский котел на границе миров. При всем уважении к лейтенанту Додсону и его квалификации яхтсмена… это были бы далеко не шлюпочные гонки.
    – Да-да, тут вы, разумеется, правы, идея юного Додсона была слишком рискованна, – рассеянно кивнул капитан. – И конечно же, хороший, крепкий корабль, вроде этого «Ильтиса», имеет намного большие шансы благополучно вернуться назад.
    – Надеюсь на это, сэр. И чем быстрее, тем лучше. Нам и так придется урезать пайки, а если помощь задержится… – Харлоу замялся. – Сэр, я бы все-таки просил вас еще раз подумать над моим предложением…
    – Передать на «Ильтис» и корабль русских часть команды «Бенбоу»? Я думал над ним и… знаете, наверно, в чем-то вы правы…
    Это признание удивило Харлоу едва ли не больше, чем сам факт визита каперанга. Еще бы: вчера, на мостике Крэдок не просто высказался против идеи первого офицера – он разбил, разнес ее на мелкие кусочки, а затем сплясал на них победный танец.
    – …На корабле, вроде этой германской канонерки, наши бравые парни… под командованием, разумеется, опытного, знающего свое дело офицера… да, они в два счета добрались бы назад. Особенно если, – запрокинув голову, Крэдок коротко-визгливо хохотнул, – всякие тевтоны не будут мешаться у них под ногами.
    Харлоу тоже улыбнулся – одними губами, отчего улыбка выглядела словно приклеенной к лицу. На самом деле ничего смешного капитан-лейтенант в шутке Крэдока не нашел.
    – Да, это было бы прекрасно. – Каперанг прекратил смеяться так же внезапно, как начал. – Увы, но вряд ли капитан Нергер согласится уступить нам свой корабль. Разве что, – голос Крэдока упал до едва слышного шепота, – мы его убедительнейшим образом попросим об этом. Что скажете, Майкл?
    «Вы рехнулись, сэр!» – именно такой была первая мысль капитан-лейтенанта, и он едва не выпалил это вслух. Эмоционально… хотя в данном случае это была не эмоция, а чистой воды диагноз. «Бедный старик! – с жалостью подумал Харлоу. – Рассудок не выдержал. Слишком уж много на него свалилось последнее время – целый новый мир».
    – Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – сказал он.
    – Хотите, чтобы я говорил начистоту, – понимающе кивнул каперанг. – Ну что ж… капитан-лейтенант Харлоу, я считаю, что мы должны… мы обязаны захватить германскую канлодку! Этого требует наш долг перед нашей родиной и Его Величеством, и мы должны исполнить его! Англия ждет от нас этого!
    «Господи, какая патетика! – тоскливо подумал Харлоу. – Какая блестящая демонстрация прославленной отваги капитана Крэдока! Жаль только, декорации неподходящие. На мостике, под аккомпанемент вражеских снарядов этот парафраз Нельсона выглядел бы уместнее, а здесь… ладно, я тоже доиграю свою роль».
    – Наш долг требует без всякого повода напасть на военный корабль другой страны? – с деланым изумлением произнес он. – Даже двух стран… ведь русская канонерка может вернуться в любой момент. Я правильно понял ваши слова, сэр?
    – Этого требуют интересы Империи. А повод, – Крэдок махнул ладонью, – при желании можно найти. Главное – иметь это желание, Майкл, проявить должное рвение… и будьте уверены, награда, заслуженная награда…
    – Можете не продолжать! – перебил каперанга Харлоу. – Я понял вас, сэр… и считаю своим долгом, – первый офицер старательно выделил это слово, – заявить, что не разделяю ваше мнение. Я считаю, что наилучшим вариантом для нас было бы остаться в этой бухте и ждать, пока…
    – Ждать… – Крэдок подался вперед, глаза его блестели, – ждать, пока кто-то из этих «флотов младшей лиги» протянет нам руку помощи… разумеется, после того, как урвет себе лучшие куски от Нового мира? А имеем ли мы на это право, Майкл? Сидеть сложа руки в то самое время, когда другие, более везучие, лишают Британскую империю будущего?
    «Или кое-кто лишается шанса стать вторым Бобом Клайвом», – мысленно усмехнулся Харлоу.
    – Прошу прощения, сэр, но к чему эти громкие слова? Если предположения насчет природы этого нового мира верны, то перед нами величайшее географическое открытие в истории человечества. Даже Колумбу не выпадал подобный шанс…
    – Именно! – с жаром подхватил каперанг. – Именно, Майкл. И лишь от нас зависит, получит ли наша родина достойную ее величия часть этого нового мира. Сейчас, в самом начале гонки, решающими могут оказаться даже не дни – часы! Тот, кто первым… чья держава объявит эти земли своими… тот получит все, все богатства этого нового мира. Вспомните, как это было в Америке, Майкл, раз уж вы упомянили Колумба! Он, Кортес и другие в считаные годы превратили Испанию в самую могущественную державу тех времен. И нам, я имею в виду англичан, пришлось потом и кровью отвоевывать себе место под солнцем. А теперь эта история может повториться… – от волнения Крэдок даже чуть привстал, – уже повторяется!
    – Сядьте, сэр, – мягко произнес Харлоу. – Признаюсь, я не был первым по истории, но, насколько я помню, испанцы со своими конкистадорами пришли на готовое. Им надо было только собрать урожай с индейских царств… как мы собрали его в Индии. Судя же по рассказу немецкого капитана, здешние «индейцы» готовы разве что разнообразить всякими Кортесами свое обеденное меню.
    – Вы полагаете, я преувеличиваю?! Взять хотя бы эту бухту. Ничего похожего мы не видели на всем пути вдоль побережья! Ни-че-го, Майкл! А значит, этот залив может оказаться важнее Гибралтара и Мальты, вместе взятых!
    – Мы плыли вдоль побережья всего несколько дней, – возразил первый офицер. – И в любом случае… сэр, то, что вы задумали, – это фактически повод к войне, большой войне. Возможно, эти земли в любом случае станут яблоком раздора, но я не считаю, что мы должны начинать войну здесь и сейчас. При всем моем к вам уважении, сэр! – с внезапно прорвавшейся горечью выдохнул Харлоу.
    Крэдок медленно поднялся со стула. Еще миг назад он надеялся переубедить своего офицера, но последняя фраза поставила жирную точку над «i».
    – Что ж… – с тяжелым вздохом произнес он. – Мне очень жаль.
    – Мне тоже, сэр, – стеклянно глядя перед собой, негромко проронил Харлоу. – Очень, очень жаль.
    – …Но атака, – докончил капитан, – начнется перед рассветом.

    Отто Шнивинд оперся о переборку и потряс головой, пытаясь разогнать серый туман перед глазами. Усталость свинцовыми погонами легла на плечи.
    В закрытой бухте, на якоре, «Ильтису» удалось пережить первый сокрушительный удар шторма. Лейтенант с содроганием думал о том, что могло бы случиться, застань непогода канонерку в море, по другую сторону клыкастых скал, обозначавших вход в заливчик. Но последующие сутки слились для офицеров и матросов корабля в непрерывный аврал, когда буря рвала снасти с голых рей, когда «Ильтис» мотало на якорных цепях, словно последний листок на березке, когда казалось, что с минуты на минуту из трюма донесется глухой удар и сквозь пропоротые донными камнями борта хлынут внутрь морские воды. Были минуты, когда лейтенант завидовал оставшимся на берегу с майором Форбеком. Потом сквозь мглу в голове пробивалась мысль, что там, на продутой ветрами пустоши, где не росли даже деревья и только хвощи и папоротники царапали горизонт, ничуть не лучше.
    Но теперь буря утихла. Отто успел даже поспать в промежутке между вахтами, но усталости это не сняло.
    – Ну… цып-цып-цып… – донеслось до лейтенанта сквозь полуоткрытую дверь. Отто невольно вслушался. Голос доктора Хеске звучал умоляюще, почти заглушая еле слышный посвист.
    Лейтенант заглянул в кладовую, да так и замер.
    При отплытии из Циньдао на борт канонерки погрузили, помимо галет, солонины и прочего осточертевшего любому военному моряку провианта, несколько десятков живых кур. Куры так и не увидели Нового Света, отправившись еще до Разлома в офицерский котел, а вот клетка от них осталась, занимая место в одной из кладовых. Перед ней и сидел на корточках корабельный медик, а по совместительству полигност и полиглот доктор Хеске. Только теперь клетка была туго заплетена проволокой поверх крупной сетки и деревянного каркаса. А главное – вовсе не пустовала.
    Забившись в дальний угол, как можно дальше от доктора и почти в той же позе, нелепым отражением сидела, как показалось лейтенанту вначале, крупная черная птица.
    – Цып-цып… – пробормотал Хеске, едва не уткнувшись носом в сетку.
    Когти процарапали немузыкальный аккорд на железных струнах перед самыми его глазами. Врач шарахнулся, усевшись прямо на пол.
    – Доктор, что это? – заинтересованно осведомился Отто, перешагнув через комингс.
    – Это, герр лейтенант… – Хеске тяжело поднялся на ноги. – Не знаю что. Наш первый живой образец.
    Он торопливо отряхнулся.
    – Поймали перед самой бурей. У лагеря на берегу. Верите, нет – накрыли пустым мешком и так скрутили.
    Существо в клетке беззвучно приоткрыло клюв… нет, пасть: в неярком свете лампы блеснули острые зубы, похожие на крошечные наконечники копий. Будто из темноты на людей собралась наступать лилипутская фаланга. Круглые глаза, взблескивающие зеленым огнем, следили за каждым движением.
    – Да, русские говорили об этих тварях – «черных петухах». Но… – Отто взмахнул рукой, не в силах подобрать слов. – Что оно такое?!
    – Птица. Ящер. Зверь. – Хеске небрежно махнул рукой. – Порождение первобытного хаоса. Дело в климате.
    – Что? – Лейтенант с трудом оторвал взгляд от зеленых глаз чудовища.
    – Моя теория. Жаркий климат древних эпох. Холодное дыхание севера кристаллизует! – Хеске многозначительно поднял палец. – Смешение черт – антагонизм нордической ясности. Допотопные твари Нового Света – прообразы будущего: неясные, смутные. Расплывчатые. Им предстоит ощутить на себе поступь ледникового периода. Холод приносит порядок. Холод придает жизненные силы! Германская раса была откована ледяными молотами в горниле севера! Холод закаляет!
    – Да? – скептически поинтересовался Шнивинд. – Тогда почему на вас свитер, доктор?
    Сбившись с мысли, Хеске растерянно оглядел собственное брюшко, будто обвиняя его в измене и предательстве расы.
    – Не важно, – без особого убеждения пробормотал он.
    – Чем вы его кормите? – перевел лейтенант разговор на менее скользкую тему.
    – Пока ничем, – признался врач. – Нужно мясо. Свежее мясо. А свежего больше нет.
    – Так, может, оно от голода на вас бросается? – предположил Отто.
    – Может быть, – неожиданно легко согласился Хеске. – Но! Эти твари нападали на людей. Уже дважды. Первобытная злоба? Может быть. Или недостаток пищи на пустынном берегу.
    Отто вспомнил непрерывную череду мигрирующих динозавров. Если «сороки», по словам русских, стаей легко добывали ящеров-титанов, то их меньшие сородичи, очевидно, могли бы справляться с флагохвостами. А тех было очень много.
    – Вряд ли, – покачал он головой. – Отойди от берега на несколько километров, и добычи там хватит на легион таких «петухов».
    Тварь издала мучительный, сдавленный писк, резавший уши, точно скрежет ножа по стеклу, и снова бросилась на сетку. Когти на передних лапах нашарили слабое место: проволока лопнула. Отто вскинулся было и тут же замер: сетка держалась. Хеске молча вскинул руку, требуя внимания.
    Зверь ткнулся мордой в оборванную проволоку, отдернул голову. Приоткрыв пасть, он попробовал на зуб вначале крепкую часть сетки, потом пострадавшую. Попытался перекусить проволоку – не вышло. Задумался, склонив голову набок и еле слышно посвистывая.
    Потом впился когтями крыльев в крышу клетки и заколотил по сетке жуткими когтями-кинжалами задних лап. Отто буквально слышал сквозь грохот и писк, как рвется тонкая проволока, стальная нить за нитью.
    Доктор Хеске среагировал быстрей. Ухватив с полки жестяную коробку, он с размаху треснул зверя по торчащим сквозь крышку клетки пальцам. Тварь свалилась на дно и зашипела.
    – Ц-цум доннерветтер, – просипел врач, роняя коробку.
    – Я скажу боцману, пусть пришлет матросов укрепить клетку, – сказал Отто, глядя на бессильно буравящую людей взглядом черную тварь.
    – Да, п-пожалуйста, – ответил Хеске. – Вы заметили… Да! Вы заметили какой-то шум?
    Лейтенант прислушался.
    – Идемте, доктор, – скомандовал он. – И заприте дверь. Нам сейчас будет не до зверья.

    – Что случилось?
    Нергер даже не пытался скрыть раздражение. Этим вечером он долго не мог заставить себя уснуть, но удалось ему это лишь час назад. Стук в дверь и просьба срочно подняться на мостик вырвали капитана из тягучей, без сновидений, дремоты, преподнеся взамен боль в висках и противный вкус в пересохшем рту.
    – На «адмирале» какая-то суета, господин капитан, – доложил вахтенный офицер. – Все началось минуты четыре назад, со взрыва около их правого борта.
    – Взрыва? – недоверчиво повторил Нергер. – Вы уверены, мичман?
    – Я в тот момент находился за рубкой, господин капитан, – чуть смутившись, ответил мичман. – Вахтенный сигнальщик, матрос Бремер, сказал, что это было похоже именно на небольшой взрыв.
    – Понятно.
    Хмурясь, ка