Скачать fb2
Фрунзе

Фрунзе

Аннотация

    Эта книга рассказывает о героической жизни верного ленинца, неутомимого подпольщика, активного участника трех революций, талантливого советского полководца.
    Преследования и аресты, ссылка, каторга и два смертных приговора — ничто не сломило твердокаменного большевика, борца против царизма и капитализма. Бежав из-под стражи, он снова включался в активную борьбу за дело рабочего класса.
    После Великого Октября М. В. Фрунзе стал выдающимся советским военачальником. Войска под его командованием одержали ряд замечательных побед на фронтах гражданской войны.
    Жизнь Фрунзе — великий пример для советской молодежи.
    Второе, исправленное и дополненное издание.


В.Лебедев, К.Ананьев
"Фрунзе"
(Жизнь замечательных людей. Выпуск 3(293))

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ДЕТСТВО и ЮНОСТЬ

1. ПИШПЕК

    Семиречье! Обширный, богато одаренный природою край на стыке Сибири, Китая и Туркестана. Его реки бегут с могучих, одетых вечными снегами горных хребтов — отрогов Тянь-Шаня.
    Здесь, у подножия Киргизского Алатау, стояла небольшая кокандская крепость — Пишпек, возле которой на протяжении веков проходили караванные и военные пути: с севера, из казахских степей, на юг, в Фергану, в Коканд — столицу ханства, и с запада на восток, от Аральского моря — в китайскую землю, Синьцзян…
    В 1863 году Россия помогла мирным аборигенам Семиречья — казахам и киргизам — освободиться от мрачного владычества жестоких среднеазиатских феодалов — кокандских ханов. У полуразрушенной ханской крепости стал разрастаться городок. Жителями его были частью пришлые — русские чиновники и военные, частью узбеки — ремесленники, огородники, торговцы. Основные же обитатели края — киргизы продолжали кочевать со своими стадами в прилегающих степях и горах.
    В Пишпек они съезжались по базарным дням на мелкорослых тонконогих коньках и двугорбых верблюдах, в длинношерстных овчинных шубах, не снимаемых даже летом. В горах всегда холодно! С конями, с седлами своими не расставались они и на базарной площади, между щебневатым мелкодонным руслом речки Аламединки и старым, еще кокандцами построенным подворьем, караван-сараем, единственным в то время двухэтажным зданием на весь городок! Кто б мог подумать тогда, что этот городишко превратится со временем в великолепный город Фрунзе, столицу союзной Киргизской республики!
    Почти все дома в Пишпеке были в ту пору приземистые, глинобитные, крытые камышом и обнесенные глиняными же оградами — дувалами. Колодцев не было, воду брали прямо из арыков — канав, ответвлявшихся от горных ручьев и потоков. Рядом с величавыми горами Алатау бурые мазанки Пишпека выглядели особенно маленькими и жалкими.
    Городская больница в Пишпеке в те годы была такая же плохонькая: под камышовой крышей, и всего только на десять коек. В этой крохотной больничке служил отставной военный фельдшер Василий Михайлович Фрунзе.
    Это был плечистый, смуглый, черноусый человек, родом из крепостных молдавских землеробов. В Семиречье попал в 1878 году с кавалерийским полком да так и остался в этих местах. Отбыв военную службу, Василий Фрунзе женился на дочери воронежского крестьянина-переселенца, красивой, скромной, трудолюбивой девушке — Мавре Ефимовне Бочкаревой, получил должность по лечебной части и начал обзаводиться семьей да хозяйством.
    У них родился сначала сын Константин, а через четыре года, 21 января (2 февраля по новому стилю) 1885 года, появился на свет второй сын — Михаил.
    Как и старший брат его, Миша был светловолосый, сероглазый, в воронежскую родню, о которой уместно сказать поподробнее.
    Присоединение Семиречья к России спасло сперва местных старожилов — казахов, киргизов, джунгар — от чисто средневекового гнета кокандского царька-хана. А затем, после полной ликвидации Кокандского ханства, стали приобщаться и другие пароды Туркестана к неизмеримо более передовой культуре русской. Пусть Россия считалась отсталой по сравнению, скажем, с Англией, с Францией, но Ф. Энгельс был прав, когда писал еще в середине прошлого века:
    Созданная русскими в Средней («Центральной», по выражению Энгельса) Азии обстановка относительно мирной, безопасной жизни породила там подъем и расцвет скотоводства, хлопководства, шелководства, виноградарства. Стали вестись и геологические поиски. Начали строиться две гигантские железные дороги — сперва, в восьмидесятых годах, так называемая Среднеазиатская от Красноводска до Коканда, а позже, в девяностых годах, Оренбургско-Ташкентская, длиной почти по две тысячи километров каждая. В Туркестане стал нарождаться пролетариат — транспортники, строители, оросители. Это были в первую очередь русские рабочие. Они сплачивали вокруг себя и местных уроженцев.
    Однако в семидесятых годах прошлого века переселение русских на просторы Семиречья было сопряжено с колоссальными трудностями и опасностями. Чтобы добраться до благодатной долины Чу, где стоял Пишпек, нужно было на скрипучих, утлых повозках пересечь тысячеверстную пустыню, страшную Голодную степь, по которой в те времена невозбранно бродили полчища волков и шакалов, а в камышовых болотах — сазах — обитали даже тигры.
    Все же немало измученных безземельем, поборами и нищетой русских и украинских крестьян решалось на такой подвижнический, продиктованный отчаянием переход. Часть погибала в дороге — от болезней и голода, от солнечных ударов и простуд, от диких зверей и недобрых людей.
    Уцелевшие, более удачливые или более упорные, кое-как добирались до желанной цели и находили здесь сравнительную вольность, благодатный климат, хорошие, богатые земли….
    Именно так, перенеся множество тревог, трудностей, лишений, добиралась до Семиречья воронежская родня Михаила Фрунзе: дед его, потомственный крестьянин Ефим Бочкарев, дядья Иван и Яков и мать, еще девочка тогда — Мавруша. Для детей путь этот был особенно тяжек.
    Вполне понятно, что, прибыв на новые земли, да еще такие щедрые, обильные, дед Ефим и его семья тотчас отдались привычному, желанному делу — хлебопашеству.
    — Золотая землица, драгоценная… — приговаривал Ефим Бочкарев.
    Действительно, это были наилучшие по плодородию почвы — ветровые наносы с гор, желтозем или лёсс, и на вид, цветом — золотистые, и качества поразительного даже для выходцев с чернозема — воронежцев.
    — Лбом достаточно прикоснуться к такой земле — подымется персиковое дерево! — говорили местные садоводы — узбеки.
    А переселенцы выражали эту мысль еще восторженней, ярче:
    — Спицу ткни — телега вырастет!
    Двух дождей, майского и июньского, было достаточно, чтобы «десятина» пшеничного посева при всей примитивности обработки и сева дала до полутораста пудов зерна — цифру, неслыханную в Центральной России!
    Но царская администрация тех дней, равнодушно-неповоротливая, мало задумывалась над тем, что просторы Семиречья при сколько-нибудь разумном их устройстве могли бы кормить население в тысячу раз большее. Не было ни мелиорации, ни орошения. В годы детства Михаила Фрунзе там царила самая отсталая система земледелия — «перелога». После нескольких лет посева поля забрасывались, и плодородная земля покрывалась вместо хлебов сорняками.
    Кроме стихийных переселенцев, наделялись землей отслужившие свой срок солдаты.
    Так было создано Семиреченское казачье войско по образцу Донского и Уральского. Не склонные к оседлости казахи и киргизы без особых возражений уступали пришельцам земли, близкие к рекам. Так и складывалось земледельческое население края.
    Городское население формировалось несколько иначе. В Туркестан ехали чиновники, жаждавшие выдвинуться или разбогатеть, стремились дельцы- авантюристы, искатели легкой наживы. Они тяготели к крупным городам, таким, как Ташкент, Коканд… Недаром в ту пору с убийственным сарказмом заклеймил подобную публику великий русский сатирик Салтыков-Щедрин известным прозвищем — «господа-ташкентцы»!
    Но и иных людей много попадало в Туркестан. Царское правительство направляло сюда не угодных ему лиц, высылало, особенно в Семиречье, граничившее с Сибирью, революционно настроенных студентов, интеллигентов, признанных неблагонадежными, поляков, причастных к восстанию 1863 года.

    В небольшом домишке Василия Михайловича часто собирались друзья: доктор Поярков, учитель Свирчевский, садовод Фетисов, Илья Федотович Терентьев, жена которого была записана крестной матерью Миши.
    Это были передовые по тому времени люди. Доктор Поярков занимался, кроме медицины, изучением древностей Семиречья. Учитель Свирчевский стремился сделать доступными для киргизов творения Пушкина, Гоголя, Толстого. Садовод Фетисов старался украсить город фруктовыми садами из яблонь, персиков, инжира, тутовника. По его почину на окраине Пишпека был заложен парк, ныне носящий название Карагачевой рощи, а одна из улиц, с двумя большими арыками, была засажена прекрасными белыми акациями. Они выросли в могучую густолиственную аллею и до сих пор остаются украшением города.
    Когда друзья собирались небольшим своим кружком в домике фельдшера Василия Михайловича, у них всегда начинались интересные разговоры, к которым прислушивался и маленький Миша Фрунзе.
    Доктор Поярков с увлечением и отличным знанием дела рассказывал о древностях края: о гигантских камнях с таинственными надписями, о башне Бурана, высившейся над степью к востоку от Пишпека и издалека видной караванщикам и пешеходам.
    Стены этой башни хранили на себе древние клинописные письмена. Самый вид их уже говорил о том, как много эпох сменилось в долине реки Чу, где, по преданию, побывали даже отряды знаменитого полководца Александра Македонского.
    Учитель Свирчевский с вдохновением декламировал Пушкина, Лермонтова, Некрасова — и новые впечатления западали в сердце мальчика.
    Когда же Фетисов начинал мечтать о том, как все Семиречье будет превращено в цветущий сад, какие чудесные растения и плоды можно выращивать на богатейшей земле этих мест, это звучало для Миши как увлекательная сказка.
    Интересны были беседы отца с его друзьями, но Миша был еще ребенком, и детский мирок его души не мог вместить всего, что он слышал.
    Он рос, как все другие дети. Играл со сверстниками, купался в арыках, делал запруды, строил игрушечные глиняные домики, охотился за ящерицами на обширном пустыре [2] около дома, поросшем высокой полынью и солодковым корнем, резвился на стенах былой ханской крепости, насквозь пропитывался благодатным солнцем Семиречья.
    Однако уже и тогда вместе с живительным, прекрасным воздухом Чуйской долины, вместе с горячими лучами почти никогда не закрываемого облаками солнца, вместе с прозрачной как хрусталь водой Аларчинки и Аламединки, на берегах которых Миша любил поддразнивать, расшевеливать сонных черепах, вместе со звуками заунывных киргизских песен, что доносились с предгорных троп, островосприимчивая психика мальчика впитывала нечто настораживающее, требующее если не немедленного осмысления, то по крайней мере запоминания — на будущее.
    Это было смутное, далекое от ясности, но настойчивое ощущение национального и социального неравенства, насаждавшегося в крае царскими властями.
    Формально «Белый царь» ввел в Туркестане, в степях его и горах, российское «право», свой, «императорский» суд, провозгласил ограждение личности от крепостнического рабства, феодальных расправ-самосудов, имущественного и земельного произвола. Коренные жители края могли обращаться за защитой к русским властям, могли даже просачиваться кое-где в ряды администрации.
    Но в горах и степях по-прежнему беднота терпела от киргизской верхушки — баев и манапов. Ощутимо сохранялся двойной, пусть и несколько замаскированный, гнет — царские власти давили на баев, а те отыгрывались на бедноте.
    Однако передовые русские люди, такие, как Василий Фрунзе и его друзья, немало сделали, каждый в меру своих сил, способностей, знаний, для укрепления братских связей между киргизами и русскими, для ослабления племенного антагонизма и розни.
    Поярков и Фрунзе лечили, как правило — безвозмездно, изнуряемую множеством болезней киргизскую бедноту. Возле домика Василия Михайловича всегда можно было видеть притороченных коней, пахнущих потом дальней дороги — с Сусамыра, с Кимени, с Каскелена.
    А Константин Свирчевский не щадил сил, чтобы привить русским и киргизам взаимное уважение, делал записи народных акынских сказаний, бесплатно обучал русскому языку киргизских ребятишек. Добрым словом вспоминали его впоследствии, в послереволюционные годы, видные деятели киргизской национальной культуры.
    И немало было таких, как эти скромные жители сверхзахолустного Пишпека, никому в ту пору не ведомый «даргер [3] Пурунзо» (так выговаривали эту фамилию киргизы) и его столь же малоизвестные товарищи. Поэтому мы вправе сказать, что сегодняшнее название былого Пишпека — город Фрунзе — должно напоминать нам не только о прославленном полководце революционных армий, но и о его незнаменитом отце!

2. РАННЕЕ ДЕТСТВО

    Весной, в марте — апреле, когда воздух по утрам был прозрачен, когда еще мало было в нем пыли, величественные горы Алатау четко обрисовывались своими белоснежными вершинами. А когда наступал вечер, горы вдруг перепоясывались огненным поясом, словно пылающая красная лава выступала на склонах от одного края неба до другого. Это киргизы выжигали на пастбищах сухой бурьян, чтобы не мешал он расти свежим весенним травам.
    Страстно хотелось в горы Мише Фрунзе. Не раз просил он отца, чтобы тот взял его с собой в поездку. Но отец все отказывал, отвечал:
    — Мал еще. Подрастешь — буду брать…
    Сверстники, приятели Миши — киргизские, узбекские и ^русские ребята, — постоянно толковали про горы. С гор бежали звонкие ручьи и реки, с гор киргизы привозили шипучий белопенный кумыс, а охотники приносили отливающих радугой фазанов, круторогих архаров и длиннохвостых, пушистых, опасных хищников — барсов. И, наконец, там, в горах, жил знаменитый Чолпонкул.
    Давно уже известен был Кыдыр Чолпонкул в Пишпеке и во всем крае как защитник бедняков.
    Если толстый, жирный, богатый бай, или волостной управитель — казий, или родовой старшина — манап душили непосильными поборами народ, Кыдыр Чолпонкул посылал им грозное предостережение, а затем и наказывал.
    Одной из любимых игр у ребят была игра в «Чолпонкула».
    — Я— Чолпонкул!
    — Нет, я! Нет, я! — спорили ребята на валу поросшей бурьяном старой крепости.
    — Чолпонкул никого на свете не боится, — рассказывали ребята.
    А Миша и сам кое-что знал про Чолпонкула.
    Несколько лет назад, когда он был совсем еще маленьким, в больничном саду вдруг появилась большая юрта. Ветви старой груши и персикового дерева перекрещивались над ней. Возле юрты стоял часовой.
    Часовой сторожил не пустую юрту. К ней каждое утро под командой унтер-офицера являлись четверо солдат с ружьями, к которым были примкну- ты штыки. Солдаты выводили из юрты рослого, красивого, бородатого киргиза с большими строгими глазами и вели его куда-то. Это как раз и был Кыдыр Чолпонкул, недавно схваченный по требованию баев. Он чем-то болел, его лечил отец Миши, однако его все-таки судили.
    Потом юрта исчезла. Чолпонкул а увезли в Сибирь, но через некоторое время он оттуда убежал и, по слухам, вернувшись, скрывался где-то в родных горах Алатау, по-прежнему наводя страх и на киргизских баев и на царскую полицию.
    И вот, наконец, мечта Миши сбылась…
    Приехали как-то весной к его отцу киргизы, позвали поохотиться на барса. На другой день утром отправился Василий Михайлович в горы, а семилетний Миша, обняв старый тонкоствольный дробовик, тайком забрался к отцу в телегу под сено и, никем не замеченный, свернулся там калачиком.
    До гор было близко. Сначала шли «привалки»— холмы — Паспельдек и Аламедин. Между ними лежала тенистая, сыроватая узкая дорога, поросшая огромным укропом — акщуваком. Потом шла котловина, изрезанная ручьями. Лошади потянулись медленным шагом, с трудом одолевая крутой подъем, и, наконец, стали.
    Когда затихли шаги отца, Миша вылез из-под сена, спрыгнул с повозки и огляделся.
    Глухо журчали невидимые ручьи. Кудахтали в кустах, в бурьяне горные курочки — кекелики.
    «Пойду и я барса искать», — решил Миша.
    Он двинулся в ту сторону, куда пошел отец. Тропинка вела все выше, идти было нелегко.
    Вдруг он услышал, что в кустах кто-то стонет.
    Несколько киргизов, верхами и пешие, стояли на лужайке; привалясь к скале, сидел среди них на камне чернобородый джигит. Отец Миши бинтовал ему ногу тугим бинтом, а киргиз морщился и время от времени тихонько стонал. Это был Кыдыр Чолпонкул.
    В том же году, ближе к осени, в Пишпек пожаловал военный губернатор Семиреченской области барон фон Таубе. Его резиденция находилась в городе Верном (ныне Алма-Ата), и поскольку железной дороги между Пишпеком и Верным тогда не было и в помине, путь этот проделывался на лихих сменных тройках. Начальник Пишпекского уезда выезжал встречать губернатора на границу своего уезда, к Курдайскому перевалу. Теперь он мчался на бричке впереди губернаторской тройки, оказывая барону фон Таубе установленные почести.
    Густая пыль облаками летела из-под копыт двух троек и полувзвода казаков, сопровождавших губернатора. Встречные возчики — арбакеши едва успевали отводить в сторону своих испуганных коней и волов, чтоб дать дорогу кавалькаде.
    При въезде в Пишпек барон фон Таубе принял хлеб-соль от депутации городских старшин и тут же начал их распекать:
    — От самой Чу надо бы полить дорогу… Так-то встречаете начальство!
    С крепостного вала, поросшего бурьяном, ребята — сверстники Миши — с любопытством смотрели на грозного гостя.
    — Это не ваш ли Ак-Хан (Белый царь)? — спрашивали у Миши мальчики-узбеки.
    Отчитав старшин, губернатор поехал осматривать городские учреждения. Город был еще неказист. Тополя росли хоть и быстро, но тени давали пока что мало. По арыкам текла мутная от растворенной в ней жирной лёссовой глины вода. Куда ни бросал фон Таубе свой начальственный взгляд, он видел всё те же саманные домики, камышовые крыши, глиняные серые дувалы и пыль, пыль, пыль…
    — Ну и городок… — бормотал губернатор.
    В казначействе, в училище, в уездном правлении — везде был слышен визгливый, придирчивый голос барона.
    А когда он добрался до Пишпекской больницы— тут уж совсем разошелся. Почти все койки в ней были заняты больными киргизами и узбеками.
    — Э-э-э… — не находя подходящих слов, уперся губернатор взором в сопровождавших его уездного начальника и фельдшера Василия Фрунзе.
    И вдруг, побагровев, закричал:
    — Додумались! Разве больница учреждена для инородцев?
    Уездный начальник разводил руками и лепетал:
    — Сто раз указывал…
    Уездный начальник отделался выговором, но фельдшер Фрунзе был вскоре по распоряжению губернатора уволен.
    Он был вынужден перейти на освободившуюся вакансию фельдшера в поселок Мерке, в ста километрах от Пишпека, уже в пределах другого губернаторства — Сыр-Дарьинского.
    Теперь он бывал в Пишпеке только наездами, редко. Старший его сын Константин был устроен в Верненскую гимназию, а Миша учился в Пишпекском начальном училище.
    Но вот в один из очередных приездов Василия Михайловича Фрунзе из Мерке в Пишпек к нему явился учитель Свирчевский и сообщил, что из Верненской гимназии пришло предложение рекомендовать для прохождения гимназического курса самого способного из учеников Пишпекской городской школы.
    — Ну и что же? — хмуро спросил Василий Михайлович. Он даже думать не смел еще и второго сына послать з гимназию, тем более что подрастали три малолетние дочери.
    Но Свирчевский набросился на него с упреками и уговорами:
    — Мы признали Мишу наиболее достойным… А раз так, то хоть из кожи вон вылезь, а образование дать ему необходимо. Просто преступлением будет не дать развиться таким способностям.
    И хоть очень туго приходилось семье фельдшера, а все-таки на последние гроши отправили Василий Михайлович с Маврой Ефимовной и Мишу учиться в город Верный, в гимназию.
    Отправлен он был, по скудости средств, с так называемой «оказией» — с дунганским товарным обозом. Путь в двести тридцать два километра такой обоз проходил за семь-восемь дней на непрестанно понукаемых неторопливых волах.
    К северу от Пишпека, в направлении Верного, местность с каждым километром выглядела все более унылой, угрюмой. Выжженная летним зноем степь, холмы и холмики, покрытые мелкорослой полынью, иглистыми кустиками эфедры. Только свист сусликов нарушал тягостную тишину. Но Миша не скучал в пути.
    Время от времени через дорогу, с западных пастбищ на восточные, поближе к горам оборванные джигиты перегоняли большие бараньи отары. Как будто какие-то полые воды вдруг хлынут поперек пути. Еще не остриженная шерсть на тысячах бараньих тел волнится, как рябь на воде, и вся эта живая река шерсти и мяса сопит, фыркает, разноголосо блеет…
    — Кимды кой-та? — кричит Миша Фрунзе погонщикам по-киргизски. — Чьи бараны?
    — Бектонбай-да… (Все принадлежит Бектон- баю), — слышится ответ джигита, помахивающего длинной тонкой жердью, похожей на пику.
    Перевалив Курдайский перевал, обоз несколько ускорил свое движение, и вот, наконец, Михаил увидел перед собой у подножия новой высоченной цепи гор знаменитый Верный, столицу Семиречья. По склонам гор спускались голубоватые хвойные леса, между которыми виднелись быстро несущиеся потоки. Город был весь в садах. Только крыши домов кое-где выступали из сплошной зелени.
    Густой яблочный запах висел над Верным. Недаром по-казахски город этот именовался Алма- Ата, что значит «отец яблок».
    Немногим оживленнее Пишпека, но так же зноен, дремотен был Верный. Только парады гарнизона да огромные скотные ярмарки всколыхивали время от времени вяло-размеренное течение верненскон жизни.
    Город Верный властвовал над необъятной казахской степью и над горами Семиречья, выколачивал из миллионов степных и горных кочевников богатые подати и поборы, жирел на бараньем сале, на бесчисленных множествах бараньих туш и шкур…
    В Верном жили все высшие чиновники края, стояло несколько полков пехоты и кавалерии. В центре города красовался дворец военного губернатора. Возле крепости, в полосатых будках, дежурили часовые, а в траве валялись маленькие, без лафетов пушки, отнятые когда-то у кокандцев.
    Гимназия, деревянная, одноэтажная, стояла возле большого городского сада. А неподалеку от нее виднелось полицейское управление — длинное серое здание, лишь с двумя окнами на улицу. Все остальные его окна глядели во двор.

3. ПОМОЩЬ ВЕЛИКОГО ПОЭТА

    И вот Миша Фрунзе в стенах гимназии. Он не слишком ощущал отсутствие семьи, не испытывал чувства одиночества. Родной брат его, Константин, с которым он вместе и поселился, учился уже в пятом классе, а вместе с Мишей поступили его товарищи — земляки по Пишпеку: Эраст Поярков, сын доктора, и Саша Ромодин, сын пишпекского нотариуса.
    Миша сразу проявил себя отличным учеником. Вокруг него, коренастого, ясноглазого, одетого в узковатую, перешитую из братниной курточку, всегда толпились одноклассники. Тому задачку помоги решить, другому переложение проверь…
    Видя способности Михаила Фрунзе, и педагоги относились к нему благосклонно. Только законоучитель, отец Филимон Янковский, все допытывался, какой он национальности.
    — Фрунзе, ты немец? — спрашивал он не один раз — сперва по забывчивости, а потом, как видно, ради благодушной шутки.
    — Нет, батюшка, я не немец, — отвечал Миша терпеливо.
    — Француз?..
    — Нет, и не француз…
    — Грузин?
    — Нет…
    — Грек?
    — Нет…
    — Так кто же ты наконец?
    — Из молдаван я, батюшка…
    — Полно врать! Молдаване — как жуки черные, а ты, гляди, какой русый, да и глаза голубые…
    На самом деле глаза у Миши были светло-серые.
    — Да я в мамашу, а она — чисто русская, воронежская… — поясняет Миша.
    — А ну-ка, перекрестись…
    Миша крестился, и отец Филимон на том успокаивался…
    — Ну, молодец, коли так… Учись, способный ты паренек…
    Но вот вдруг словно гром разразился над братьями Фрунзе: неожиданно умер в далеком местечке Мерке их отец, Василий Михайлович. Его нашли мертвым в рабочей комнате при Меркенской больнице. А был он совсем еще не стар, сравнительно крепок. Видно, не вынес посыпавшихся на него за последнее время мелких и крупных ударов.
    Разговоры и пересуды поднялись в Пишпеке. Одни приписывали смерть фельдшера разрыву сердца. Другие считали его жертвой собственной страсти изобретать новые лекарства и на себе их проверять. А некоторые подозревали даже самоубийство.
    Сообщение о смерти отца пришло в Верный в нелегкое для братьев время. Директор гимназии Вахрушев хоть и похваливал вместе с другими педагогами их успехи, но не забывал требовать и плату за ученье.
    Вызвав как-то Михаила, он велел ему написать письмо домой, чтобы поспешили со взносом денег.
    Миша поневоле написал про этот разговор матери в Пишпек, и та в смятении бросилась по всей родне. Однако ничего путного никто посоветовать ей не сумел, кроме мужа Мишиной крестной матери Ильи Терентьева.
    — Пишите, Мавра Ефимовна, по всей форме прошение Пишпекскому собранию старшин-уполномоченных…
    По совету Терентьевых Мавра Ефимовна испрашивала в своем ходатайстве во внимание к бывшим заслугам Василия Михайловича рублей сто-полтораста годового пособия на воспитание детей.
    Собрание пишпекских старост-уполномоченных состоялось не скоро. Оно происходило под открытым небом, во дворе городской управы. Среди уполномоченных было несколько узбеков и киргизов из перешедших на оседлость. Не без труда, но они все же понимали, о чем идет речь. Они хорошо помнили, как «даргер Васыл» лечил и их самих, и их детей.
    Однако нашелся и противник. Таковым оказался некий Бутин, у которого были какие-то личные счеты с Василием Михайловичем Фрунзе.
    — Мы живем на далекой окраине, окружены инородцами… Должны проявлять полное единомыслие с нашим начальством. И вот сейчас перед нами прошение от вдовы человека, который был на дурном счету у начальства… Каково будет, если мы как бы возьмем ее с детьми на наше общественное иждивение… Как начальство поглядит на это?
    У Мавры Ефимовны упало сердце. Речь Бутина произвела впечатление. Собрание колебалось.
    Но вот поднялся Константин Фролович Свирчевский, покровитель Миши и друг его отца.
    — Господа пишпекские уполномоченные… — торжественно начал он. — Известно ли вам о том, что в предстоящем 1899 году исполняется ровно сто лет со дня рождения великого российского поэта Александра Сергеевича Пушкина? Предлагаю ознаменовать это событие полезным делом — учредить от города Пишпека пособие имени великого Пушкина… И предоставить это пособие как весьма его достойному — уроженцу Пишпека Михаилу Фрунзе, обучающемуся в Верненской гимназии…
    Некоторые из уполномоченных, а быть может даже и большинство их, и одной строки Пушкина не читали и не слыхали. Но неожиданно предложенная Свирчевским формулировка понравилась всем и почти всех примирила с предстоящим расходом.
    Так и названа была стипендия, как предложил Свирчевский:
    «Пособие воспитаннику Верненской гимназии Михаилу Фрунзе в ознаменование 100-летия со дня рождения великого русского поэта Пушкина — 120 рублей ежегодно, до окончания курса».
    Седобородые узбеки в больших белых чалмах, важно восседавшие на принесенных с собою ковриках, и киргизы в своих малахаях-бюрюках единогласно присоединились к решению.
    Предоставление Мише Пушкинской стипендии несколько облегчило для Мавры Ефимовны Фрунзе огромные трудности ее вдовства с остававшимися на руках тремя маленькими дочерьми — Клавдией, Людмилой и Лидией.
    Но даже при всей тогдашней сравнительной дешевизне пишпекской жизни не приходилось думать о сколько-нибудь сносном существовании на два дома. Нельзя было и сыновей предоставить целиком самим себе, и вести немудрящее пишпекское хозяйство было невмоготу после потери Василия Михайловича. Друзей оставалось немного, а такой недоброжелатель, как Бутин, мог устроить и еще какой-ни- будь подвох против не угодной начальству «иждивенки общества»…
    К осени 1899 года Мавра Ефимовна с дочерьми тоже переселилась в город Верный. Она сняла здесь на верхней окраине города, близ Большого Арыка, крохотный домик. Все свои силы отдавала она воспитанию детей и заботам о них.
    Константин и Михаил старались не быть в долгу у матери, помогали ей. Они давали уроки отстающим гимназистам. Плата была грошовая: где два, где три рубля в месяц, а где, по договоренности, — и просто за обед и ужин.
    Приходилось мириться и с таким заработком, хоть времени он отнимал много, а прок был от него невелик. Скучное дело — давать уроки ленивым и тупым гимназистам!
    Только в одном доме любил бывать Миша. Это был дом верненского аптекаря Иосифа Сенчиковского, из ссыльных участников польского восстания 1863 года. Миша Фрунзе репетировал одного из сыновей Сенчиковского — Станислава, своего одноклассника.
    В доме Иосифа Сенчиковского собирались люди, подобно отцу Миши и его друзьям мечтавшие о лучшем будущем края и всей России. Среди них больше всего было русских. Иногда приходил на эти собрания огромного роста, бородатый, с громовым голосом политический ссыльный, студент. Его звали Павел Затинщиков.
    Бывало, сидят Миша со Станиславом, решают какую-нибудь задачу, а сквозь неплотно прикрытую дверь вместе с табачным дымом врываются обрывки разговоров, слышатся имена Маркса и Чернышевского, суровые, гневные слова по адресу царского строя и его представителей в Семиречье…

4. ПУТЕШЕСТВИЕ НА ТЯНЬ-ШАНЬ

    Год за годом все серьезнее, требовательнее к самому себе, зорче и внимательнее к окружающей действительности становился Миша Фрунзе. Он не только блестяще — всегда на круглые пятерки — шел по гимназическим предметам, но и много читал, особенно по истории и естествознанию.
    Очень любил он и художественную литературу, знал наизусть целые страницы из поэм Пушкина, своего «шефа-опекуна», как он его шутливо называл, высоко ценил Чехова и Горького. Первого — «за мудрый и бичующий смех», а второго — «за гневную правду, могучую как море, как буря»… Так записал он у себя в гимназическом дневнике, когда был в седьмом классе. Преподаватель словесности Стратилатов — один из немногих передовых педагогов Верненской гимназии — успешно развивал у Миши литературный вкус, заложенный еще Свирчевским.
    Но вообще с педагогами отношения у Миши Фрунзе были довольно сложные. Особо натянутыми были они с инспектором гимназии Бенько, преподававшим греческий и латинский языки.
    Одного из товарищей Миши по классу, Константина Суконкина, Венько донимал обидным обращением:
    — А ну-ка, душа Тряпичкин, то бишь Суконкин, проспрягай глагол «феро»…
    Миша однажды не выдержал и подал едкую реплику:
    — У Хлестакова взаймы взято…
    Бенько опешил, не зная, как реагировать. Он невзлюбил после этого Мишу, но Миша, как выдающийся ученик, был неуязвим. Бенько смог расправиться только с Суконкиным: доконал его плохими отметками, заставил остаться на второй год и в связи с этим перевестись в другую гимназию — в Семипалатинск… Но теплая дружба и переписка у Миши с Суконкиным сохранились надолго.
    Доктор Федор Владимирович Поярков тоже к этому времени переселился из Пишпека в Верный и состоял теперь председателем Семиреченского отделения Российского географического общества. По смете общества числилась некоторая сумма на краеведческие экскурсии.
    Энтузиаст краеведения, Поярков, зная об интересе Миши Фрунзе и своего собственного сына Эраста к естествознанию, предложил им:
    — После экзаменов отправляйтесь-ка на озеро Иссык-Куль и в прилегающие районы Тянь-Шаня. Соберете там ботанические и энтомологические коллекции, проведете наблюдения, сделаете нужные записи…
    Миша и Эраст с восторгом подхватили эту мысль. Давно уже мечтал Миша Фрунзе побывать на знаменитом «Теплом море», чудесном соленоводном озере, тянущемся среди высоких гор Тянь-Шаня на двести с лишним километров с запада на восток, почти до самого подножия Хан-Тенгри, многоглавой горы на границе между Россией и Китаем.
    Овеянный памятью Пржевальского, похороненного на его восточном берегу, этот большой «морской Иссык-Куль» был не чета другому, малому Иссык-Кулю — небольшому озеру, лежавшему неподалеку от Верного, хотя и оно славилось красотой.
    К походу, кроме Миши и Эраста, примкнули еще двое одноклассников — Леонид Иванов и Драгутин Новак.
    Привольно было на высоких заоблачных горах. Ястребы, соколы, орлы-кумаи, белоголовые грифы плавали в вышине. А под ногами то собирались, то расходились похожие на вату облака. Громадные синие ели лепились по склонам. В лесах — множество птиц и зверей. Луга — сплошной ковер. Красные, голубые, оранжевые, лиловые узоры цветов лежали на зеленых буйных травах. Быстрые горные ручьи и речки кишели верткой крупной форелью…
    Молодые путешественники не только любовались красотами окружающей природы, но и вели между собой серьезные разговоры. Было лето 1903 года, они перешли уже в восьмой класс, их волновали вопросы о выборе жизненного пути, о мировоззрении.
    Эраст Поярков стоял за узкую научную специализацию.
    — Способности человека ограничены, как бы он ни преуспевал… — отрывисто, на отцовский манер, бросал он, вышагивая длинными ногами по раскаленной тропе. — А посему вывод естественный: чтобы чего-нибудь путного достигнуть, надо все свои способности посвятить определенному делу. Вот, например, зоология. Можно всю жизнь отдать не то что какому-нибудь зоологическому семейству, а далее просто одному-единстеенному виду, и все-таки мало окажется целой жизни…
    Михаил, держа твердый размеренный шаг, спорил с Эрастом:
    Можно, конечно, всю свою жизнь посвятить какой-нибудь амебе и ничем, кроме этого, не интересоваться… Но не значит ли это и самому уподобиться амебе?.. Где-то возле меня за окнами, за стенами будут страдать, бороться люди, рождая в муках новые формы общественного бытия, а я буду шепотом разговаривать со своей возлюбленной амебой, улыбаться ей тихой академической улыбкой, назначать ей свидания под микроскопом?.. Нет, я на это не способен…
    Эраст кипятился.
    — А я вот способен, да-да! — кричал он, размахивая сачком. — Разве такие естествоиспытатели, как Леббок, Фабр, Дарвин, меньше сделали для рождения новых форм общества, чем самые прославленные утописты и социологи? Пастер изучал одного микроба, а его имя благословляют миллионы…
    — И все-таки Маркс и Чернышевский выше стоят в моих глазах… — настаивал Миша Фрунзе.
    Неподалеку от Иссык-Куля молодые исследователи попали в тенистую, пышнотравную долину Киме- ни, небольшой горной речки, впадающей в Чу.
    Киргизы Кименьского джайло встретили их с интересом. Устный «телеграф», «узун-кулах» («длинное ухо»), уже оповестил местного князька Шабдана, что из-за Кастека появились русские «апицеры» с гербами на фуражках. За «гербы» были приняты гимназические значки.
    А Шабдан был особенный киргизский феодал-князек. За помощь против кокандцев Александр II пожаловал его чином полковника и несколькими медалями. Редко представлялся ему случай щегольнуть своим мундиром и эполетами перед русскими, и поэтому он обрадовался полученной вести, даже выслал отборных коней навстречу гостям.
    Шабдан и жил не как остальные киргизы — не в юрте, а в деревянном доме, возле Кимени. Юрты были разбросаны в почтительном отдалении от его деревянного «дворца».
    Полукругом сидели на траве седовласые аксакалы, а Шабдан, в полковничьем мундире, напяленном на шелковый чапан, стоя встречал гостей.
    Юные путешественники не сразу догадались, за кого он их принимает.
    Но вот Шабдан сделал под козырек и не без труда произнес по-русски:
    — Здравь желам, ваш благородь… — И добавил с некоторым недоумением: — А где погон?
    Все сразу стало ясно. Но Эраст не растерялся. Он не замедлил с ответом:
    — Российское географическое общество поручило нам изучить флору и фауну Иссык-Кульского побережья, включая и горные ответвления…
    Шабдан непонимающе смотрел на гостей. Тогда Миша Фрунзе заговорил по-киргизски:
    — В Петербурге тоже аксакалы есть… Хотят знать, где какой зверь живет, где какая птица летает, где какое дерево растет… Эти аксакалы — важные генералы. Понятно вам теперь, полковник Шабдан?
    Теперь Шабдан понял и одобрительно заулыбался. Запенился кумыс, белый, как снег горных вершин. Затрещали на огне в казанах кусочки жирных бараньих грудинок — бешбармак. Засверкал рис, пропитываясь пахучим вкусным салом. Защекотало в ноздрях у проголодавшихся исследователей флоры и фауны.
    Проведя гостей в свой неплохо обставленный дом, где все же сидеть нужно было на коврах и подушках, хозяин продолжил разговор:
    — Аксакалы его величества, говоришь, хотят знать, где какой птиса живет, так? А где горный арол живет, знают они?
    Шабдан поднял голову и, оправив мундир, горделиво посмотрел на гимназистов.
    — Ну, где же? — спросил Миша, улыбаясь.
    — А зыдесь, вот зыдесь… — Шабдан хлопнул по своему ковровому сиденью и раскатисто, самодовольно захохотал.
    В честь гостей, пусть и оказались они не «апицерами», Шабдан устроил конную игру «ер-саиш», подобие рыцарской схватки, на жердях, дал им с удобством переночевать, а затем, снабдив крепкими лошадками, отправил через перевал Тур-Айгыр на самый берег Иссык-Куля, к заветной цели.
    Перевал этот недаром носил свое название. В переводе Тур-Айгыр означает «Берегись, конь!».
    Путь пролегал над страшными кручами, над бездонными щелями, в которых, вероятно, немало киргизских коньков — опытных, привычных ползунов по горам — сложило свои безропотные головы.
    Но вот, наконец, внизу, вдалеке, заголубела гладь Иссык-Куля.
    — Таласса… Таласса!.. — закричал кто-то, и вся компания подхватила этот хорошо известный гимназистам клич древнегреческих воинов. Те тоже приветствовали так долгожданное море.
    Однако до самой воды Иссык-Куля было еще не так-то близко. Предстояло спуститься по склону и пересечь поросшую полынью, чием и эфедрой примерно семикилометровую береговую террасу. Пробравшись сквозь кромку «тюя-куйрюка» — верблюжьей колючки, друзья подошли к озеру и, на ходу сбрасывая амуницию, кинулись в голубоватую прозрачную воду.
    — Вот оно — море синее… — упоенно бормотал Михаил, еще не видавший до сих пор никакого другого моря. Действительно, на востоке горизонт Иссык-Куля сливался с небом, двести двадцать километров до Пржевальска, чем не море…
    Лишь к югу глаз различал неясные контуры Терскей-Алатау, южной ветви Тянь-Шаня, со всех сторон облегавшего это горное величественное озеро- море…
    Подошел старик пастух.
    Он был не очень словоохотлив, но все же поведал русским гостям местную легенду об Иссык-Куле. Она, кстати, немножко касалась и ботаники.
    — Тут было когда-то великое стойбище… — так начал старик. — Тысячи тысяч баранов и несметное множество коней паслось по межгорной степи… И владыкой над всем этим богатством был хан Хаспек со звездой над глазами… Хаспек был грозным правителем, и все окрестные роды трепетали, слыша его имя… Но нигде он не мог найти для себя по сердцу жену… Со всех концов света привозили к нему знатные и богатые киргизы своих дочерей, но он не хотел выбрать ни одну… В каждой он находил что-нибудь нехорошее… Либо худа, либо толста, либо нос слишком длинен, либо слишком короток, либо ума у нее слишком мало, либо слишком много… А то просто держаться не умеет, как полагалось бы жене Хаспека. Кудай [4], наконец, разгневался на Хаспека и говорит ему однажды: «До каких пор будешь ты бездетным, надменный хан! Когда выполнишь ты закон для живущих на земле?» Хаспек же, считая, что он даже Кудаю может дерзить, ответил так: «Ты родил солнце и луну, Кудай, и я тоже хочу рождать не жалких, смертных людей, а яркие, вечные звезды. Я хочу быть Джылдыз-Ата»… Кудай подумал и снизошел к желанию Хаспека. Он послал к нему самую красивую из всех своих небесных дев, и она родила две самые яркие звезды неба — Вечернюю и Утреннюю… Но даже и эту небесную деву не полюбил горделивый Хаспек. Он стал над ней издеваться, попрекать, что она не умеет ни верхом ездить, ни илечек [5] повязывать, ни варить бешбармак, ни доить кобылиц… И вот совсем уже разгневанный Кудай велел жене Хаспека, матери звезд, начать доить самую злую, бешеную кобылицу из всех несметных хаспековских табунов. Молоко полилось могучей струей, заполнило все талканы и бурдюки, потекло наземь, получилась река, она затопила свои берега и залила все великое Хаспеково стойбище… Страшное голубое молоко все прибывало, все подымалось, гналось за ним. Хаспек дрожал и кричал от ужаса, полз вверх по скалам — и вот почуял, что нет больше у него сил. Он взмолился о милости. Кудай подумал опять и сделал Хаспека высоким синим цветком, что называется сейчас «иссыкский корень»…
    — А молоко превратилось потом в воду? — шутливо спросил Миша у старика. — И вдобавок в соленую?
    — Да, видно, уж так… — вяло ответил старик, не расчуяв насмешливости вопроса, но добавил: —Это от слез покинутой жены соленый он стал, наш Иссык-Куль…
    Но легенда легендой, а что «иссыкский корень» существует, знали и Миша и Эраст. И даже латинское название его знали: «Аконитум напеллюс».
    — И вот растет синий цветок, бывший хан Хаспек, на горах… Он для всех страшен. Ни скот его не ест, ни человек его не трогает. Даже и другие травы не растут возле него… — так закончил старый пастух свой рассказ.
    Двинулись дальше вдоль берега Иссык-Куля. Безлюдно было на гигантском озере и на его гористых берегах. Ни паруса, ни даже лодки не скользило по синей глади. Тишину нарушали только пронзительные крики стрижей да свист скворцов, наделавших себе глубоких пещерок-гнезд в высоких срезах берегов.
    Время от времени клекот медленно проплывавшего гималайского грифа заставлял путников вскинуть головы. Не раз пробовали и Миша и Драгутин подбить грифа выстрелом, но ничего не получалось. Спокойно, величаво продолжал плыть белоголовый, крылатый великан над голубым простором гигантского озера, над бархатистыми складками гор…
    Целых десять дней продолжался путь от Тур-Айгыра до Каракола (Пржевальска), где находилась могила знаменитого исследователя Средней Азии и стоял на приколе в Джергаланской бухте оставшийся после Пржевальского парусный бриг. Делали роздыхи в Чолпон-ата, в Курумды, в Тюпе.
    Дальше, от Пржевальска, двинулись без Иванова и Новака, на лошадях, с провожатыми-киргизами. Позади остались целебные ключи Джеты-огуза и густой еловый лес с орхидеями, ирисами, толстыми палицами эремуруса.
    Образцы бесчисленных растений быстро пополняли ботаническую коллекцию Миши. Насекомыми и птицами занимался Эраст Поярков.
    Выше хвойного пояса, состоявшего из прославленной голубой тянь-шаньской ели, шли изумительные альпийские луга, усыпанные белыми эдельвейсами и огненным циноглоссумом. Воздух становился все более разреженным, трудноватым для дыхания. На восток и на юг снова тянулся покрытый вечными льдами горный массив. А далеко позади едва угадывался синеватыми проблесками сжавшийся, сузившийся Иссык-Куль.
    Но вот конь, на котором ехал Миша, вдруг отпрянул в сторону. Прямо перед глазами на гладкой голой полянке возвышался унизанный синими цветами высокий стебель аконитума напеллюс. Миша и Эраст сразу узнали это растение, по ядовитости равное самым страшным ядам — кураре и цикуте.
    Долго смотрел Миша на воплощение сказочного хана Хаспека и, наконец, сказал, обращаясь к Эрасту:
    Вот, брат, оно, олицетворение самовлюбленного, надменного одиночества…
    Они смело продолжали путешествие. Порой все же их охватывал страх. После захода солнца они чувствовали себя затерянными и одинокими среди суровых, мрачных, незнакомых им гор. Окутанные вечерним сумраком, покрытые снегом вершины виднелись уже не где-то вверху, а под ногами. Несмотря на то, что стоял самый жаркий месяц года — июль, на этой угрюмой, совершенно безлюдной высоте было холодно. Здесь была почти зима.
    Вот как описывал сам Михаил Фрунзе это увлекательное и полезное путешествие в письме приятелю К. Суконкину в Семипалатинск:
    «…Что за веселое время-то было! Мы объехали, во-первых, громадное пространство, были в Пржевальске, объехали озеро Иссык-Куль, затем перевалили Тянь-Шань, спустились к китайской границе, оттуда воротились в Нарын, из Нарына поехали на Сон-Куль — тоже озеро, а с Иссык-Куля — в долину Джумгал. С Джумгала — на Сусамыр, с Сусамыра — в Фергану к Андижану. Не доехав немного до Андижана, повернули в обратный путь. Ты, может быть, удивляешься тому, что я пишу все «объехали», между тем как мы отправились пешком. Но мы именно ехали, так как возле Кастека, по предписанию, нам дали лошадей, и мы с тех пор постоянно ехали верхом на переменных. В заключение несколько цифр.
    Мы проехали около 3-х тысяч верст; ехали 68 дней; сделали 16 перевалов, в том числе 9 снеговых; из снеговых самый большой — Тозор в Тянь-Шане; затем Ойчаны, Качены и Устор в Александровском хребте, и потом Курумдинский перевал… Алатау и Алма-атинский на Верный, а затем еще несколько почти таких же, как Алма-атинский. Экспедиция наша увенчалась полным успехом. Мы собрали 1 200 листов растений, 3 000 насекомых: при этом заметь, что растения собирал я один… Коллекции мы уже отправили в Императорское географическое общество и Ботанический сад. А что за местности-то мы видели! Одна прелесть!
    Куле, вот где охота-то! Дичи — гибель! Видал много волков, кабанов и всяких козлов. Вообще я очень доволен тем, как провел каникулы…
    В следующем письме напишу, как проводил время в Пржевальске. Отвечай скорее.
    Твой друг М. Фрунзе».

    Возвратившись в Верный, Миша обработал собранный им богатый гербарий высокогорной тянь- шаньской флоры и отослал его в Петербург. Оттуда пришел вскоре отзыв:
    «Ваша коллекция, как весьма ценная, включена в ботанический фонд Университета и Академии. Продолжайте работать по этой линии». [6]
    Все поздравляли Мишу.
    — Может быть, знаменитым ботаником станешь, — сказал ему директор гимназии Вахрушев.
    Но сердце все сильнее влекло Мишу к иному. Ему все яснее становилась несправедливость, жестокость, уродливость старого мира…

5. АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ

    Трудно приходилось братьям Фрунзе. Сестры подрастали, росли и расходы. Хотя сравнительно дешева была жизнь в Семиречье, все-таки и для тех мест недостаточен был заработок, осиротевшей семьи.
    Даже летом не всякий раз удавалось отдохнуть Константину и Михаилу. Готовили школяров к переэкзаменовкам.
    В Пишпек Михаил попадал все реже, но, когда такая возможность появлялась, он ехал туда с большим удовольствием и там тотчас же отправлялся с кем-нибудь из дядей своих Бочкаревых в поле, помогать в полевых работах. Вечером у костра Михаил заводил разговоры с крестьянами. Расспрашивал, как им живется, рассказывал про то, что сам читал и знал о жизни.
    Костер, подкармливаемый сухим кураем [7], трещит, вскидывая красные языки в темноту ночи. Позвякивают бубенцами стреноженные лошади. Чавкают волы. Где-то вдалеке, на Чуйских сазах [8], глухо кричит зобастый афганский гость — пеликан. Выпь застонет, гукнет сова, летучая мышь прошелестит совсем над ухом. Разгорается, как костер, беседа…
    Однажды Мише пришлось заночевать вместе с братом в развалинах старой «муллашки»: так называется у киргизов подобие мавзолеев — надгробий над могилами знатных и богатых покойников.
    Проснувшись на рассвете, брат его с ужасом увидел на обнаженной груди Михаила большую паукообразную фалангу, укусы которой считались смертельными.
    Но известно, что фаланга кусает только тогда, когда она потревожена.
    Константин вгляделся в лицо неподвижно лежавшего Миши — и поразился еще больше. Оказалось, что Миша не спал в этот момент. Медленное движение фаланги по телу разбудило его, но, открыв глаза, он ничем не проявил волнения или испуга. Хладнокровно он выждал, когда фаланга переползла на куртку, которой он был укрыт. Метким щелчком он сбил ее на землю и уже после этого учинил над ней расправу.
* * *
    Возвращаясь в августе 1903 года через Пишпек в Верный, Михаил встретился на конно-почтовой станции Сам-су с тем самым студентом Затиншиковым, который бывал в Верном у Сенчиковского.
    Он мало изменился: бородатый, все в той же потертой куртке и той же выгоревшей фуражке. Из-под мохнатых бровей смотрели суровые, решительные глаза. Отбыв ссылку, он возвращался в Россию.
    Сидеть на глухой станции было скучно. Лошадей пришлось ожидать долго. Вот, кажется, можно и ехать, но какой-нибудь чиновник прискачет в облаке пыли и перехватит подводу. За самоваром студент и Миша разговорились. Вспоминали о встречах у Сенчиковских, затрагивали и новейшие политические события.
    Прощаясь, студент сунул в руку Мише небольшой сверток.
    — Другому бы не дал, а тебе, кажется, довериться можно… — сказал он. — Жалко расставаться с книжечками… Но я, наверное, еще достану, а вам здесь пригодятся…
    Когда они расстались, Михаил, продолжая путь в Верный, развернул сверток и увидел несколько брошюр в скромных серых обложках. «Ленин» стояло на одной из них, «Маркс, Энгельс» — на другой. Одна называлась «Что делать?», другая — «Коммунистический манифест». Кроме того, там было несколько номеров «Искры» за 1902 год.
    Слова «Из искры возгорится пламя» стояли над крупно напечатанным заголовком газеты. Словно что-то озарило бескрайную холмистую степь, по которой ехал на тряской бричке Михаил Фрунзе. Он знал эти слова, знал, что они взяты из пламенного ответа декабристов Пушкину, и сразу понятно стало» ему что газета не простая, что в название ее вложен особенный смысл. Миша вспомнил неумирающие строки:
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
……………………………
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут — и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.

    Из текста газеты Миша узнал, что она издается уже два года. Он думал: «Если она попадает сюда, в Семиречье, то как же она должна быть широко известна в Центральной России!»
    Немало уже знал Михаил о борьбе народа за свои права и до беседы с Затинщиковым. Ему было известно, что разоренные помещиками крестьяне, подобно его деду Ефиму Бочкареву, вынуждены были бросать родные села, деревни и либо искать счастья на чужбине, либо идти в поисках заработка на шахты, рудники, заводы, на строительство железных дорог, за гроши продавать свой труд. Год за годом ширились, пополнялись ряды бесправного российского пролетариата.
    Давно уже начали возникать стачки, стихийные, разрозненные забастовки доводимых до отчаяния рабочих. Но, пользуясь большими резервами безработных, фабриканты и заводчики легко справлялись с такими вспышками. Пролетариат нуждался в организованности, в единстве.
    Еще в 1895 году Ленин объединил в Петербурге все марксистские рабочие кружки в единый «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Это было зарождение революционной, марксистской рабочей партии, превратившейся впоследствии в партию большевиков-коммунистов.
    А к 1903 году вся огромная Россия была уже охвачена революционной пропагандой и агитацией снабжалась боевой марксистской литературой приобретала смелые, самоотверженные кадры подпольщиков…
* * *
    Как только Миша вернулся в Верный, он созвал своих ближайших друзей, взял с них торжественное обещание о соблюдении тайны и объявил, что организует кружок самообразования, где будет читаться и обсуждаться политико-революционная литература. Возник важный вопрос: где собираться для чтения? Одни предлагали в горах, другие — в каком-нибудь уединенном саду.
    Порешили собираться под гимназией, в одной из залитых цементом траншей, которые были проложены в фундаменте здания для защиты его от землетрясений. Здесь ползали мокрицы и пауки и заниматься можно было только при тусклом свете фонаря. Зато уж никому из начальства не могло прийти в голову, что там нашла себе убежище «крамола»…
    С затаенным дыханием слушали товарищи Миши волнующие слова привезенной им книжки:
    «Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки… Мы соединились, по свободно принятому решению, именно для того, чтобы бороться с врагами и не оступаться в соседнее болото, обитатели которого с самого начала порицали нас за то, что мы выделились в особую группу и выбрали путь борьбы…» [9]
    Были прочитаны и остальные брошюры.
    Но вот гимназический инспектор Бенько, который по должности отвечал за «благонравие» учащихся, каким-то образом проведал о существовании кружка.
    Бенько нельзя было считать каким-то особенно злым или жестоким человеком — он был просто старательным чиновником. Чтобы уберечь себя от возможных неприятностей, он решил действовать.
    «Если до высшего начальства дойдет, обязательно выгонят из инспекторов как ротозея», — в страхе думал Бенько.
    Он даже заготовил было рапорт губернатору, но кто-то из его собственных детей, тоже учившихся в гимназии, оповестил об этом кружковцев. В тот же день, поздно вечером, когда Бенько возвращался из чиновничьего клуба, к нему подошли двое молодых людей. В одном из них, несмотря на поздний час, Бенько узнал Михаила Фрунзе.
    — Не советуем вам посылать ваш рапорт по адресу… — спокойно и внушительно сказал Михаил.
    На большой риск шел Фрунзе. Но Бенько взвесил все обстоятельства и принял совет. Рапорт не был послан по назначению.
    Пролетела еще одна зима, последняя верненская зима. Подошли выпускные экзамены.
    Выпускной экзамен сильно отличался от всех других гимназических экзаменов. Он и назывался по-особенному— «испытанием зрелости». Письменные темы этого экзамена присылались из Ташкента, из канцелярии окружного инспектора, в запечатанных конвертах. И распечатывать эти конверты должен был сам директор в торжественной тишине экзаменационного зала.
    И русский язык и математику сдал Миша, как всегда, на «пять», и по устным и по письменным заданиям.
    Дальше шли латынь и греческий. Экзаменовал Бенько.
    По три человека в алфавитном порядке подходили гимназисты к покрытому зеленым сукном столу и тянули билеты.
    Михаил стоял по алфавиту последним. Не очень весело было дожидаться ему своей очереди, но он уже привык к этому и был вполне спокоен.
    На его долю достался перевод из Юлия Цезаря и из Горация с подробным разбором. Все это Михаил Фрунзе проделал без запинки.
    Когда Бенько обмакнул в чернильницу перо взгляд его встретился со взглядом Михаила. Тот не моргнул. Бенько помедлил секунду И, поглядев на своих соседей-экзаменаторов, вздохнул И нарисовал В ведомости пятерку, но такую хилую, что она походила скорее на единицу.
    По греческому языку Михаилу достались военные темы: из «Анабазиса», а также из «Киропедии» — о военном воспитании персидского царя Кира Младшего.
    Поход горсточки греческих воинов через сожженную солнцем Малую Азию всегда волновал Михаила, когда он об этом читал.
    «…Вот они движутся размеренным, почти нечеловеческим шагом, поблескивая тяжелыми раскаленными латами. Мерно колышутся над шлемами высокие копья. Отстающих не дожидаются. Отстал — погиб. Поэтому хоть из последних сил, а все-таки идут, шагают одетые медью воины. Но вот — «Таласса! Таласса!» — кричат измученные солдаты. Они увидели цель и конец своего пути — берег моря…»
    Таков был отрывок, доставшийся Михаилу. Конечно, он вспомнил и о путешествии на Иссык-Куль…
    — Таласса! Таласса! Ура! Созрели! — кричали с радостным смехом выпускники, выбегая на крыльцо после последнего экзамена и бросая в воздух фуражки.
    Это было 2 июня 1904 года. Блестяще завершив курс, Фрунзе получил круглопятерочный аттестат с награждением золотой медалью.
    Товарищи, окончившие вместе с Фрунзе гимназию, весело обсуждали, кто куда поедет, кто где будет продолжать образование.
    — В Москву… В Питер… Харьков… Казань…
    Только у Михаила не так уж весело было на сердце. Семья едва существовала на скудные гроши. На денежную поддержку матери рассчитывать не приходилось. Но Михаил твердо решил ехать в столицу. Как бы то ни было, аттестат зрелости был завоеван. Полученная Михаилом Фрунзе золотая медаль открывала ему доступ в лучшие высшие учебные заведения того времени.
    Но не только жажда знаний влекла его в столицу. Он страстно мечтал увидеться с деятелями революции, услышать их боевые слова и действовать так, как учат они. А самой заветной мечтой Фрунзе было увидеть Ленина, чьи замечательные работы раскрыли ему глаза на окружающий мир.
    И вот в августе 1904 года Фрунзе отправился в Петербург, отделенный тогда от Верного расстоянием более семи тысяч километров. Железная дорога Ташкент — Оренбург была еще не готова, она открылась только в следующем году. Нужно было ехать кружным путем, по так называемой Среднеазиатской дороге через Ашхабад и Красноводск и затем по Каспийскому морю. Это было интересное, богатое впечатлениями путешествие. Но вместе с тем и кошмаров всяких насмотрелись на этом пути Миша Фрунзе и его спутники — Саша Ромодин и Эраст Поярков.
    Вот когда, видя пухнущую с голоду и «туземную» и русскую бедноту на станциях и на пристанях, на пароходных бескрышных палубах и в полускотских «телячьих» вагонах, неотразимо припирал Миша друга Эраста:
    — Ну, как все это тебе нравится? Можно ли оставаться равнодушным, хладнокровным, прятаться в кабинетную тишь?
    И не находилось у Эраста возражений!

ГЛАВА ВТОРАЯ
РЕВОЛЮЦИОННАЯ ЗАКАЛКА

1. ФРУНЗЕ — СТУДЕНТ

    Петербург встретил Михаила Фрунзе туманом, хмурой погодой, но, несмотря на это, казался сказочным городом. Многоэтажные здания высились по обе стороны широкого Невского проспекта. По гладкой торцовой мостовой мчались, печатая копытами, холеные рысаки. У императорских дворцов, у памятников царям стояли на часах бородатые лейб-гренадеры в высоких меховых шапках.
    Однако все это великолепие поблекло в глазах Михаила Фрунзе, как только он поехал туда, где расположена многотрубная заводская Выборгская сторона. Он направлялся к Политехническому институту, куда решил поступить на экономическое отделение. Политехнический институт был расположен в значительном отдалении от города, в местности, известной под названием Лесной.
    Жалкие деревянные домишки, кабаки, пустыри проплывали перед окнами небольших вагончиков паровичка. Оборванные ребята копошились в мусоре и отбросах. Ветхие тряпки раскачивались на веревках. А над всем этим высились бесчисленные трубы, дымя густым, черным и бурым дымом.
    Не без волнения переступили Михаил Фрунзе и его земляк Саша Ромодин порог Политехнического института.
    Подошли к висевшему на стене списку принятых. Переглянулись: «Ого!»
    В списке красовались громкие фамилии:
    — «Князь Касаткин-Ростовский»…
    — «Барон фон Гильдебрант»…
    — «Де Санкти-Мауро-Гаевский»…
    — «Князь Черкизов»…
    Миша, однако, быстро приметил в институтских коридорах таких же провинциальных пареньков, как и они с Сашей Ромодиным. Им, как видно, тоже было не совсем по себе возле развязных аристократов, но они не слишком робели.
    Вот и первая институтская лекция популярного в то время профессора-историка Н. И. Кареева. Седой профессор Кареев, современник Тургенева, Гончарова, Некрасова, закончил свою вступительную лекцию пылкими словами:
    — Да здравствуют молодые искатели правды-истины!
    Он даже раскраснелся, произнося эти слова, и старческим кулачком стукнул по пюпитру кафедры.
    Фрунзе обвел взглядом ряды. «Белоподкладочники» надменно поджимали губы. Среди них слышался неодобрительный шепот. Зато остальные студенты повскакали с мест и бурными аплодисментами проводили маститого профессора-демократа.
    Вскоре после лекции к Мише подошел черный высокий студент, уставился на него горячими глазами:
    — Понравилось? Крепко в ладоши бил, видал… Будем знакомы — Асатур Арбекян… Искать истину хочешь? А? Записать тебя в кружок?
    — В какой кружок? — спросил Фрунзе.
    Асатур подмигнул:
    — В кружок по изучению «политической экономии»… Ну? Записать?
    Миша догадался и с улыбкой кивнул новому знакомому:
    — Конечно… Конечно…
    Ни удаленность от центра Петербурга, ни толстые стены общежития, ни швейцары в золотых позументах не помогали начальству института в борьбе против революционной «заразы». Тем более что среди самой профессуры Политехнического института имелись также революционно настроенные люди: молодые еще тогда профессора А. А. Байков, М. А. Шателен, М. А. Павлов, ставшие впоследствии выдающимися деятелями советской науки.
    Однажды, после обеда в институтской столовой, Асатур Арбекян опять схватил Мишу за плечо:
    — Слушай, Фрунзе… Сегодня в восемь, в пятой аудитории кое-что будет… Приходи обязательно…
    В восемь вечера пятая аудитория была переполнена. Арбекян взбежал на кафедру и крикнул:
    — Ближайшие задачи момента… Докладчик Бергштейн… — и, хитро подмигнув, добавил: — Оратор первый сорт, в-ва…
    На трибуну поднялся один из вожаков институтской меньшевистской группировки — студент Бергштейн. Уверенным, почти профессорским тоном он повел свою речь:
    — В некоторых кругах пролетариата ощущается тенденция к недооценке силы автократического режима России. Наша обязанность предостеречь пролетариат от чрезмерных иллюзий, внедрить в психику масс идею не только революции, но и эволюции, сделать массы более сговорчивыми в отношении смежных политических партий, контакт с которыми будет неизбежен даже в условиях минимального парламентаризма…
    Постепенно смысл речи «первосортного оратора» становился все яснее. Он склонял к отказу от борьбы, к приспособленчеству.
    — Довольно! — вдруг неожиданно для самого себя крикнул Михаил. И его выкрик был тотчас же подхвачен.
    — Долой меньшевистского болтуна! — поддержал Мишу худощавый студент-туляк Василий Шрамов и сам взбежал на трибуну. Заговорил горячо, гневно:
    — Наших товарищей, девушек-курсисток полиция бьет нагайками как раз за то, что порицал предыдущий оратор. Значит ли это, что господин Бергштейн прав? Он пока что не отведал царской нагайки, нам таких учителей не надо!..
    — Не надо!.. Правильно!.. — снова подхватила аудитория.
    Михаил Фрунзе окунулся в самую гущу событий. Несколько раз выступал на студенческих сходках, активно участвовал в замаскированном «изучением политической экономии» институтском социал-демократическом кружке, понемногу связался и с большевистским подпольем. Сначала ему давали поручения в рабочие кружки на Выборгской стороне, потом он стал самостоятельно вести подобный же кружок рабочих на Обводном канале, близ порта.
    Из Верного, от провизора Иосифа Сенчиковского, он привез с собой рекомендательное письмо к известному в то время писателю народнического направления Николаю Федоровичу Анненскому. Долго раздумывал, стоит ли знакомиться с «ненастоящим марксистом». Но все же пошел.
    Анненский жил в хорошей квартире, возле Царскосельского вокзала. Принял Мишу радушно, расспросил про город Верный, пригласил бывать по средам у него на собраниях.
    — Вы студент? Политехник-экономист? Хорошо… Нужная народу специальность.
    Большая квартира Анненского всегда была полна людей. В комнатах густо висел табачный дым, совсем так же, как в Верном у Сенчиковских. Перед Мишей проходили здесь самые разнообразные люди: и адвокаты, и доктора, и студенты, и журналисты, и инженеры. Бывали и рабочие.
    Выступления рабочих сильно отличались от выступлений интеллигентов. И те и другие высказывались о революции, но одни словно красивые стихи декламировали, рабочие же говорили на революционные темы просто и скупо, как о насущном, будничном, кровном для них деле.
    Анненский был членом редакционной коллегии влиятельного журнала «Русское богатство». Вместе с ним этим журналом руководил Владимир Галактионович Короленко.
    Он тоже обратил внимание на симпатичного юношу, приехавшего с далекой окраины России, горячо и возмущенно рассказывавшего о произволе царизма в Семиречье.
    Впоследствии, в момент величайшей опасности для жизни Фрунзе, когда он находился под угрозой царской виселицы за революционную деятельность, Короленко вспомнил его и присоединил свой веский голос к общественному протесту против казни молодого студента-революционера.
    Около 20 ноября 1904 года на собрании у того же Анненского Михаил Фрунзе увидел и услышал Максима Горького. Горький был тоже еще молод. Волосы у него были длинные, русые, и он пятерней, широким жестом отбрасывал их, когда они ему мешали. Говорил он медленно, глуховатым басом. Все затаив дыхание слушали его, уже на весь мир знаменитого писателя.
    — Многие сейчас желают быть сверхгероями, Геракловы подвиги совершать… — говорил Горький, сильно, по-волжски нажимая на «о». — Но победу-то завоюет как раз простой рабочий человек… Надо ему в этом помогать. Надо идти на заводы, на фабрики… Вот это и будет подвиг, не хуже всяких других… А комнатными разговорами победы, конечно, не добиться…
    Глубоко запали в сердце Михаилу эти слова, еще больше укрепили в нем революционную решимость.
    Вот как Фрунзе описывает свою жизнь тех дней в письме к тому же К. Суконкину, с которым продолжал дружескую переписку:
    «Извини, Костя, что я так долго не отвечал тебе.
    Но ты не поверишь, что у меня положительно нет времени писать письма; сейчас у нас идет сильное брожение, да не только у нас, но и во всех слоях общества; в печати теперь пишут так, как никогда не писали; везде предъявляются к правительству требования конституции, отмены самодержавия; движение очень сильно. Не нынче, так завтра конституция будет дана; не дадут в этом году, дадут в следующем. 6 ноября в Петербурге было назначено заседание представителей от всех земств; это заседание, хотя и не было разрешено правительством, все-таки состоялось и выработало программу, исполнения которой потребуют у правительства. Между прочим, § 11-й этой программы заключает требование созыва Учредительного собрания для выработки им конституции. Сейчас среди студенчества и рабочих, а также и среди частных лиц идут оживленные приготовления к грандиозной манифестации, ряд частичных демонстраций уже был как у нас в Питере, так и в других городах; но это только не что иное, как прелюдия к самому главному, которое имеет быть в начале декабря. Вчера у нас был устроен вечер в здании института, была масса народу: профессоров, студентов, курсисток и вообще всякой публики; после вечера собралась сходка, на которой присутствовало свыше 2-х тысяч человек. На этой сходке было решено вверить руководство главному комитету социал-демократической партии. От него в нужный момент и пойдут приказания…
    …Еще раз повторяю: читай побольше, чтобы быть по приезде в Питер настоящим студентом, а не жалкой пародией на него…
    Познакомься с развитием социализма, так как первенствующая сейчас партия социал-демократов вся основана на социализме…
    Сейчас я преусердно занимаюсь чтением… Подзаймись-ка, Константин, да поступай к нам в институт…»
    Действительно, революционное движение в Петербурге все разрасталось.
    В самом центре императорской столицы, на площади возле Казанского собора, состоялась многолюдная демонстрация. Это было для того времени неслыханно смело, дерзко! Белоперчаточная царская полиция растерялась. Над огромной толпой, состоявшей главным образом из студентов и курсисток, появились красные флаги, зазвучала революционная песня — «Марсельеза». Между высоких, массивных колонн соборной галереи начали выступать ораторы, призывая к протестам против никому не нужной войны, против произвола самодержавия.
    Были вызваны казаки, считавшиеся в ту пору самыми надёжными служаками царя. Демонстрантов стали оттеснять в прилегающие улицы. Фрунзе с товарищами оказался на Михайловской улице, возле Петербургской городской думы. И уже много лет спустя, бывая в Питере, он показывал запомнившееся на всю жизнь место, где он впервые отведал царской нагайки, где был в первый раз схвачен полицией и подвергнут допросу:
    — Кто такой?
    — Студент…
    — Фамилия?
    — Тачапский.
    — Имя?
    — Борис…
    — Откуда родом?
    — Петровск на Медведице…
    Все это были явно смехотворные ответы! Фрунзе назвался именем одного из верненских гимназистов, которого он когда-то репетировал. Тачапский, юноша, далекий от политики, никак не мог фигурировать в это время в роли представителя революционных сил, не говоря уже о совершенно неоспоримом «алиби»: до Верного было дней десять пути… Но по полицейским правилам задержанный должен был быть выслан именно в тот город, который он назвал как место своего происхождения. Так и поступили с мнимым Борисом Тачапским!
    Эту вынужденную поездку Фрунзе использовал, однако, совсем в нежелательном для полиции духе.
    Именно в Петровске, городке небольшом, но все же имевшем около 25 промышленных предприятий,
    Михаил Фрунзе оформил свое вступление в ряды Российской социал-демократической рабочей партии. Затем он был направлен агитатором в Славянск и Ливны, а в середине декабря возвратился в Петербург и возобновил свои занятия в Политехническом институте.

2. КРОВАВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ

    Наступил 1905 год, год «генеральной репетиции» великой социалистической революции, по крылатому выражению В. И. Ленина.
    Шедшая в то время на Дальнем Востоке русско-японская война приносила царизму поражение за поражением. Пал осажденный японцами Порт-Артур, а пытавшийся прийти ему на помощь бездарный главнокомандующий русской армии генерал Куропаткин отходил все дальше на север.
    Военным неудачам сопутствовало и бедственное внутреннее положение страны. В Центральной России, на Тамбовщине, на Рязанщине и особенно в Поволжье властвовали в те дни голод и нищета. Задыхалось в тисках очередного недорода, кулацких и помещичьих поборов безземельное и малоземельное крестьянство. Угрюмы, мрачны, озлоблены были рабочие промышленных городов.
    Царская полиция старалась руками своих агентов, таких, как Зубатов, Гапон, всячески ослабить революционное, пролетарское движение.
    «Доверие батюшке царю» — таков был лозунг, который агенты царской охранки противопоставляли лозунгу большевиков: «Долой царя, помещиков и капиталистов!»
    Кое-каких успехов полицейская агентура достигала. Зубатовцы создали в некоторых городах свои организации. Они носили разные маскировочные названия: «Общество воскресных чтений», «Общество трезвости» и т. п. По тому же образцу было создано Галоном в 1904 году «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Петербурга».
    Русско-японская война вскрыла всю бездарность и преступность царского правительства, война ускорила ход событий. Расчеты царизма на удушение революции войной не оправдались. Народ восстал. Началом послужил зверский расстрел безоружных рабочих — Кровавое воскресенье 9 января 1905 года в Петербурге.

    Петербург был одет снегом. Небо медленно затягивалось грузными облаками… На первый взгляд это было обыкновенное воскресное утро. Не торопились чиновники на службу, не сновали извозчики. Но в рабочих районах столицы и в ее пригородах было необычайное оживление. За Нарвской, Московской, Невской заставами, на Выборгской стороне, у Шлис- сельбургских ворот — всюду собирались многочисленные группы рабочих. Эти группы соединялись и через некоторое время, заполнив до отказа улицы площади, сплошной массой начали подвигаться к центру столицы.
    А там, в центре города, полк за полком — Измайловский, Семеновский, Егерский — выходили из казарм и занимали указанные им места у дворцов и мостов. Серые шинели были крест-накрест перетянуты башлычными лентами. Мерно покачивались штыки над широкими плечами гвардейцев. На Дворцовой площади рота за ротой, как на смотру, разворачивались и выстраивались спиной к Зимнему дворцу.
    Тем временем от рабочих окраин к Дворцовой площади неторопливо двигались многочисленные толпы людей. У них не было оружия. Над рядами блестели золотые церковные хоругви, а впереди в больших рамах толпа несла портреты царя.
    Трудовой народ Петербурга шел к Зимнему дворцу, чтобы вручить царю петицию, в которой были перечислены нужды народа. Организатором этого шествия был провокатор Гапон.
    Большевики пытались разъяснить бесполезность этой затеи, но многие рабочие искренне верили в ее успех, и было невозможно остановить движение масс.
    Тогда большевики пошли вместе с рабочими к Зимнему дворцу.
    «Нет сил более, — говорилось в письме, которое народ нес царю, — настал предел терпению. Бездарное правительство довело великую страну до разорения, позорно проиграло войну с Японией и все дальше и дальше влечет Россию к гибели…»
    Письмо убеждало царя назначить других министров, освободить из тюрем борцов за права народа, сделать так, чтобы фабриканты увеличили заработки рабочих.
    «Не отзовешься на нашу мольбу, мы умрем здесь на площади перед твоим дворцом, — заканчивалось письмо, — пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России…»
    Накануне вечером на одном из собраний Михаил Фрунзе слушал, как обсуждалось это письмо. Помещение было переполнено людьми. Керосиновые лампы чадили и гасли.
    Кто-то на трибуне, размахивая руками, выкрикивал:
    — Братья!.. Друзья!.. Клянемся, что все, как один, пойдем с письмом к государю…
    — Нас там штыками да пулями встретят!.. — не удержавшись, громко возразил Фрунзе, чем навлек на себя неудовольствие соседей, еще веривших Галону.
    Однако большевистская партия постановила быть в этот день с родным ей рабочим народом, и 9 января молодой большевик Михаил Фрунзе шагал в одной из колонн.
    Все ближе подвигались толпы к Зимнему дворцу.
    — Вот и дошли! — послышались голоса. — Вот и дворец…
    Глаза идущих впереди начали уже искать на балконах дворца фигуру Николая II.
    Но как только голова движущейся колонны поравнялась с решеткой Александровского сквера, серая неподвижная стена солдат, преграждавшая вход на Дворцовую площадь, вдруг зловеще зашевелилась и навстречу толпе раздались залпы.
    А когда народ, оставляя на окровавленном снегу сотни раненых и убитых, отхлынул назад, пехота расступилась и пропустила гремящую копытами кавалерию.
    Сверкающие клинки сабель обрушились на головы безоружных рабочих… Люди в ужасе взбирались на заборы, на деревья. Пробовали прятаться в подъездах. Кавалерия не давала подбирать упавших. Кони давили людей тяжелыми копытами.
    Человеческая волна понесла Михаила Фрунзе назад. Шальная пуля задела ему руку. От крови намок рукав пальто. С трудом добрался Фрунзе до своей комнаты в общежитии студентов. В этот же день войска стреляли в толпы рабочих у Нарвских ворот и Невской заставы. И там были убитые и раненые.
    Народ назвал этот день «кровавым воскресеньем».
    Рабочие говорили: «Царь нам всыпал, ну и мы ему всыпем!»
    Уже к вечеру 9 января в рабочих районах стали строить баррикады.
    «В России началась революция…» — писал Ленин, оценивая это событие.
    Через несколько дней Михаил Фрунзе с трудом написал раненой рукой в Верный матери большое письмо.
    «Милая мама, — писал он в этом письме. — У тебя есть сын Костя, есть и дочери. Надеюсь, что они тебя не оставят, позаботятся о тебе в трудную минуту, а на мне, пожалуй, должна ты поставить крест… Потоки крови, пролитые девятого января, требуют расплаты. Жребий брошен, Рубикон перейден, дорога определилась. Отдаю всего себя революции. Не удивляйся никаким вестям обо мне. Путь, выбранный мною, не гладкий…»
    Поплакала Мавра Ефимовна, получив это письмо. И с тех пор каждый день только и ждала: вдруг да придет какая-нибудь страшная весть о Мише.
    А он, выполняя поручения партии, отдавал всего себя революционной работе.
    Побывал как агитатор в Екатеринославе, снова в Ливнах, в Москве: снабжал подпольной литературой местные партийные организации, налаживал партийные связи, горячо агитировал за большевистские, ленинские идеи, призывал к борьбе с царизмом и капитализмом.
    Фрунзе был уже знаком к этому времени с работой Ленина «Шаг вперед, два шага назад» и знал, как остро высмеивает основатель большевистской партии тех «марксистов от моды», которые только болтали о марксизме, считая для себя зазорным состоять в какой-либо партийной организации, подчиняться партийной дисциплине, вести будничную кропотливую работу по укреплению и расширению рядов партии. Это были лжесоциалисты, вредившие делу революции. Таким Фрунзе быть не желал.
    В списке студентов Политехнического института фамилия Фрунзе в течение всего времени, с января по ноябрь 1905 года, была обведена чертой, а на полях стоял вопросительный знак. Как видно, это был период, когда его отсутствие было таким частым и длительным, что обращало на себя внимание институтской инспектуры.

3. ТРИФОНЫЧ

    В один из первых дней мая 1905 года по городу Иваново-Вознесенску медленно шел молодой человек в синей косоворотке и простой фуражке. Внимательно осмотрев город, высокие белые каменные дома фабрикантов, торговый ряд, вытянувшуюся вдоль речки Уводи кирпичную линию фабрик, приезжий направился в рабочий пригород — Ямскую слободку. Там ему немало пришлось побродить, пока он нашел то, что было нужно.
    Ямской слободой называлось место, где жили многие тысячи ивановских текстильщиков. Деревянные кособокие домишки жались один к другому. В узких переулках стояла грязь. Тяжелая копоть фабричных труб густо оседала на крышах, на заборах, на тщедушной траве, летела в окна. Зимой она бурым бархатистым налетом ложилась на сугробы снега. В сильные ветры и метели дрожали, скрипели деревянные хибарки. Ежились под жалкими ситцевыми одеялами детишки на жестких, щелистых, пронизываемых ветром полах.
    Как раз одна из таких хибарок и была сейчас перед приезжим.
    — Евлампий дома? — спросил он, когда на его стук открылось кривое окошко. — Ждет гостя?
    — Ждет… — был ответ. И гость в синен рубашке быстро вошел в калитку. Это был Михаил Фрунзе.
    Во дворе его встретил худощавый, среднего роста человек с рябоватым лицом и большими возбужденно горящими глазами. Он не улыбался, да и вообще трудно было вообразить улыбку на его суровом лице. Это был знаменитый вожак ивановских рабочих Евлампий Дунаев, или «Бешеный ткач», как его звали фабриканты.
    — Трифоныч? — спросил он, протянув гостю руку.
    — Да, — ответил Михаил Фрунзе, подтверждая свою подпольную кличку.
    У Иваново-Вознесенска была своеобразная история. Уже в XVI веке было известно село Иваново, числившееся в списке «царевых вотчин» и населенное искусными мастерами ручного тканья, поставщиками высококачественных льняных тканей, гладких и набойных, к Московскому царскому двору. Закрепощение крестьян, проведенное Борисом Годуновым, сделало село Иваново собственностью «свояков» Грозного— князей Черкасских, а позднее — могущественного рода Шереметьевых, но ткацкое рукомесло продолжало оставаться основным занятием местных жителей. Наиболее удачливые из них богатели, откупались от крепостной зависимости или переходили на так называемый оброк — платеж постоянных процентов князьям-хозяевам. Такие счастливцы и территориально отселялись от крепостных на другой берег немудрой речки Уводи, где вокруг церкви Вознесения образовывался и разрастался посад (то есть местожительство более или менее свободных людей) Вознесенский; он-то и начал застраиваться сперва мелкими, а потом все более крупными «мануфактурами», фабриками с применением механических ткацких станков. Потомственные ткачи-кустари шли на фабрики, становились пролетариями. Постепенно и в окрестностях этого Иваново-Вознесенского текстильного «гнезда» задымили фабрики быстро богатевших предпринимателей — Ясюнинских, Гарелиных, Дербеневых, Куваевых… Громадные многокорпусные мануфактуры вырастали в разных точках тихого владимирско-костромского захолустья. Середа, Вичуга, Кинешма, Тейково, Кохма, Шуя — обширный край был охвачен властным шествием ткацкой машины. Удобное местоположение Иваново-Шуйского текстильного края — близость к Москве и к Нижнему Новгороду (ныне Горький) со знаменитой ярмаркой, узлом европейско-азиатской торговли — способствовало его стремительному развитию. Быстрое обеднение крестьянства неуклонно и обильно пополняло ряды пролетариата. К началу XX столетия около пятидесяти тысяч рабочих трудилось на фабриках Иваново-Вознесенска и в близлежащих местах.
    В этом пролетарском крае энергично развивалось и рабочее движение. Одна из первых в России стачек рабочих произошла как раз в Иваново-Вознесенске еще в 1879 году.
    Впоследствии, вспоминая об ивановском периоде своей деятельности, Фрунзе отмечал, что «все рабочее движение района развивалось под знаком гегемонии партии большевиков».
    Евлампий Александрович Дунаев считался вожаком ивановских ткачей, но и, кроме него, были там крепкие, закаленные люди: отчаянный, бесстрашный руководитель боевиков Иван Уткин, по прозвищу «Станко», Роман Семенчиков, по прозвищу «Громовой», неутомимый Семен Балашов, по прозвищу «Странник», Федор Самойлов. Особым почетом пользовался Федор Афанасьевич Афанасьев, которого все рабочие-подпольщики звали «Отец».
    Никаких разногласий не было у этих людей во взглядах на революцию и характер борьбы за нее. Они верили в победу рабочего класса так же, как люди верят в приход весны, в наступление лета, в то, что солнце взойдет после ночи. И борьбу за свои права они вели с непоколебимым упорством, как само собой разумеющееся, повседневно обязательное дело.
    Одного из таких «прирожденных» большевиков и видел сейчас перед собой Михаил Фрунзе. Фрунзе был прислан в качестве окружного агитатора и ответственного организатора по району одновременно двумя большевистскими комитетами РСДРП — Московским и Северным. Ему предстояла задача почетная, но нелегкая: завоевать среди ивановцев доверие и авторитет, оказаться достойным той миссии, которая была на него возложена партией.
    — Милости просим, товарищ, как раз ко времени прибыл, — сказал Евлампий Дунаев. — Сейчас Отец придет и другие соберутся. Готовимся к делам серьезным…
    — Дело идет к революции, товарищи, — начал Фрунзе, когда собрались люди у Дунаева и беседа разгорелась. — Девятое января показало, что царизм не намерен уступить свои позиции без ожесточенного боя… Царя и хозяев слезой не прошибешь, надо готовиться к вооруженной борьбе…
    Фрунзе рассказал, как по всей России рабочие поднимаются на борьбу. Далеко за полночь просидели собравшиеся, слушая молодого приезжего. Обсуждали, как приступить к стачке. Уже на рассвете разошлись по домам…
    А вскоре начались небывалые даже и для Иваново-Вознесенска события.
    12 мая [10] 1905 года по единому сигналу остановились все фабрики. Тысячи ивановских ткачей двинулись к опушке талкинского подгородного леса. Весенний ветер овевал их лица.
    В неширокой речке Талке отражались высоченные розовостволые сосны, щетинистые ели. На тенистых полянках молодой папоротник готовился развернуть туго закрученные спирали своих листьев.
    Место это впоследствии вошло в историю под названием «Талкинский университет». Здесь проводилась подготовка к грандиозной политической стачке, охватившей в эти дни все предприятия Иваново-Вознесенска. Передовые рабочие текстильного города принимали здесь на засекреченных сходках представителей партийных центров: из Ярославля и Костромы приезжали Подвойский и Караваев, из Москвы — Ст. Вольский, из Владимира — Самохвалов. Все они внесли свой вклад в дело сплочения местных пролетарских сил, придали боевое большевистское направление замышляемой стачке.
    На следующий день, 13 мая, около 32 тысяч рабочих собралось на центральной площади Иваново- Вознесенска, перед зданием городской управы.
    Здесь, на митинге, после вступительного слова Евлампия Дунаева и ряда горячих, боевых выступлений рабочих были обсуждены и приняты 26 требований к фабрикантам. Эти требования были тут же вручены фабричному инспектору Свирскому для передачи по назначению.
    Затем начались выборы уполномоченных для переговоров с хозяевами и властями — так возник первый Совет рабочих депутатов.
    За несколько дней в Иваново-Вознесенский Совет рабочих депутатов было избрано сто пятьдесят человек, большинство среди которых составляли члены РСДРП — большевики, в том числе самые закаленные и уважаемые: С. Балашов, Е. Дунаев, Ф. Самойлов, Н. Жиделев, И. Уткин, Н. Грачев, И. Косяков, М. Лакин и другие, не менее известные и авторитетные товарищи. Первым председателем Совета был избран Авенир Ноздрин, популярный пролетарский поэт, сам в ту пору работавший у станка.
    Фабриканты, подбадриваемые полицией, отказались удовлетворить предъявленные им требования. Они заявили:
    — Никакого Совета знать мы не желаем… Если и будем с вами разговаривать, то только в отдельности по каждой фабрике, но никоим образом не с самозванным органом вашей власти!
    Было ясно, что они распознали политический характер забастовки и по достоинству оценили создание в Иваново-Вознесенске прообраза тех Советов, которым суждено было спустя двенадцать лет взять в свои руки управление всем государством. Как видно, не столь уж плохое чутье было у всех этих Дербеневых, бакулиных, грязновых… Да и большое начальство крепко забеспокоилось. Уже 14 мая в Иваново-Вознесенск прибыл сам владимирский губернатор Леонтьев в сопровождении военных частей. Он опубликовал за своей подписью приказ, строжайше запрещавший какие бы то ни было сборища и сходки рабочих под угрозой суровой расправы.
    Весть об Ивановской стачке облетела страну. Она дошла и до В. И. Ленина, находившегося за пределами России. Он тотчас откликнулся на это событие:
    «Посмотрите на центральный промышленный район. Давно ли казался он нам спящим глубоким сном, давно ли считали там возможным только частичное, дробное, мелкое, профессиональное движение? А там уже разгорелась всеобщая стачка». [11]
    3 июня, утром, когда Трифоныч и другие, как обычно, занимались в лесу с рабочими политической и военной учебой, к опушке талкинского леса подошли воинские части, пешая и конная полиция. Они оцепили лес и стремительно двинулись вглубь. Солдатам и полицейским был дан приказ во что бы то ни стало схватить рабочих главарей, в том числе и неизвестного агитатора — «синюю косоворотку».
    Хоть и ждали ткачи подобного набега, но все же были не вполне к нему готовы. Все сидели, как обычно, кто на траве, кто на пеньках, слушали Трифоныча и Дунаева. Вдруг загремели выстрелы. В прогалинах между деревьями показались жандармы.
    — Боевики, вперед! — крикнул Трифоныч.
    Боевики развернулись цепью, стали отстреливаться. Закипел настоящий бой. На черничник и папоротник падали зарубленные шашками и подстреленные люди. Под прикрытием боевиков безоружные ткачи и ткачихи старались уйти из-под обстрела. Это была вошедшая в историю Талкинская бойня.
    Солдат и полиции было больше, чем боевиков. Боевикам пришлось отступать. Началась и за Трифонычем погоня.
    Он был оттеснен к опушке и выбежал на открытое поле. В полуверсте от опушки леса стоял двухэтажный деревянный барак для рабочих, строивших невдалеке новую фабрику миллионера Витова. Плотники и каменщики, люди деревенские, пришлые, жили в этом бараке. В ответ жандармам, преследовавшим его, Фрунзе посылал пулю за пулей. Но вот, наконец, дверь барака… Фрунзе пробежал между рядами тесно поставленных нар-топчанов. Раскрыв рты, бородатые плотники изумленно смотрели на него.
    — Ты кто таков?! — крикнул было один.
    — Прячьте-ка лучше, чем расспрашивать, — отрезал Фрунзе.
    И вот он исчез.
    — Где бегляк?! — заорали, вломившись следом, жандармы.
    — Не знаем, — отвечали жильцы барака.
    — Как так не знаем? Видали?
    — Никак нет…
    — Куда же он делся? В воздухе, что ли, растаял?
    — Не знаем, не знаем, служивые, — стояли на своем плотники.
    Пока жандармы шарили под нарами, переворачивали тюфяки, проверяли жильцов по списку, Михаил Фрунзе был уже далеко. Хозяева барака выпустили его через погребной люк. Скрываясь в высоких зарослях лебеды и крапивы, он благополучно перебрался на другую сторону Талки. Плотники не выдали большевика Трифоныча.
    «Талкинский университет» был на время разгромлен. Но как только по городу разнеслась весть о налете полиции на Талку, рабочие дали, наконец, волю долго сдерживаемой ярости. Загорелись дачи и особняки фабрикантов. Из окон городской управы со звоном полетели стекла. Словно ураган пронесся по ивановским улицам.
    Фабрикант Бурылин в те дни писал своим родственникам:
    «То, что произошло за три дня, не поддается описанию. Невиданная картина событий. Я лишен кучера, сам кипячу чай, с фабрики последнего сторожа сняли, сам охраняю фабрику. Начальство растерялось. У наших нет единого мнения. Мое честное убеждение — надо поскорее идти на небольшие уступки рабочим требованиям. Нам угрожают колоссальные убытки. Две партии непромытого вареного товара преют в котлах, в красильной — мокрые ролики. Мне известно из достоверных источников, что руководители забастовки — люди приезжие, с образованием. Руководят хлестко. Чувствуется в городе двоевластие. Рабочие не хотят договариваться на своих фабриках, выставляют общие требования».
    Недешево обошлась бойня на Талке ивановским фабрикантам.
    Забастовка продолжалась. Упрямо, со стиснутыми зубами ткачи-ивановцы подтягивали потуже свои пояса.
    — Не сдадимся на милость…
    Полиция из кожи лезла вон, стараясь напасть на след Михаила Фрунзе. И в одиночку и патрулями разыскивали полицейские неуловимого Трифоныча, а он был поблизости: то в самом Иванове, то в Кохме, то в Шуе, и всюду продолжал революционную работу.
* * *
    Стачка всколыхнула весь Иваново-Вознесенский район. Она охватила десятки тысяч рабочих и работниц и стойко продолжалась почти два с половиной месяца (начало мая — конец июля).
    Десятки тысяч участников этой знаменитой стачки, руководимой Московским и Северным комитетами партии большевиков, впервые в истории революционного движения в России создали Совет уполномоченных. Он был, по существу, первым Советом рабочих депутатов, прообразом советской власти.
    Накануне стачки и в ходе ее Фрунзе неустанно сколачивал боевую дружину из наиболее преданных делу партии рабочих; он обучал их обращению с оружием, организовал доставку огнестрельного оружия и изготовление ручных бомб своими силами.
    Это была первая военная работа Фрунзе, которую поручила ему партия.
    В то же время Фрунзе продолжал и пропагандистскую работу. Он удачно вел ее даже среди расположенных в районе воинских команд.
    Общеизвестно, что царское правительство считало казаков наравне с гвардией, вербовавшейся главным образом из кулачества, самой надежной своей опорой.
    Но среди казаков встречались и иные люди. Видимо, к числу таких принадлежал и молодой вахмистр фельдшер Воротынцев, с которым Фрунзе познакомил шуйский большевик Сабуров.
    Обаянием своей личности Фрунзе мог покорить и не такого человека, здесь же сразу почувствовалось, что каждое слово попадало на благоприятную, податливую почву. Первая встреча произошла в так называемой Марьиной роще, близ Шуи.
    — Неужели вам не претит, — спросил Фрунзе молодого казака, — что казачество считают лютыми церберами вроде опричников былых?
    Собеседник его заметно сконфузился.
    — Претит, конечно… — пробормотал он. — Да что поделаешь, служба, присяга. К тому же давно так ведется…
    — Но ведь и Ермак, и Степан Разин, и Пугачев тоже были из казаков, — возразил Фрунзе. — А какой славой овеяли они русское казачество…
    Довод был убедительный, доходчивый. Вахмистр- фельдшер выдвинул мысль о встрече уже не с ним одним, а с целой группой молодых казаков на одном из шуйских кладбищ. Это уже пахло немалым риском. Вдруг засада, ловушка?
    Фрунзе все же пошел. Его сопровождали Сабуров и Балашов, а казаков, приведенных Воротынцевым, оказалось чуть не два десятка — целый митинг получился!
    Опять вспомнили про Ермака и про Разина, затронули великие жертвы, понесенные казачеством в бездарно проигранной царизмом воине против Японии.
    — А теперь царь велит вам рабочих пороть нагайками… — подытожил Фрунзе.
    Смущенно молчали казаки. Воротынцев подал голос:
    — Казак нагайке хозяин… Пороть не будем…
    Но вскоре какой-то «слухач» донес о работе Фрунзе среди военных. Казаки и воинские команды были заменены.
    В эти горячие боевые месяцы 1905 года Фрунзе был также одним из организаторов окружной партийной организации и затем Иваново-Вознесенского союза РСДРП, охватившего весь этот обширный промышленный район.
    В лесах и оврагах близ Иваново-Вознесенска, в Шуе, Кохме, Середе Фрунзе проводил боевые сборы, готовил рабочих к вооруженной беспощадной борьбе с самодержавием.
    Простым, доходчивым языком разъяснял ткачам окружной агитатор Трифоныч революционное учение Маркса и Ленина. Легко находил он доступ и к сердцам местных крестьян.
    Фрунзе хорошо усвоил ленинское указание о том, что победа революции требует союза рабочего класса с крестьянством. Поэтому он считал своим долгом одновременно с работой среди ткачей вести революционную агитацию среди населения деревень и фабрично-земледельческих поселков — Тейкова, Лежнева, Южи, Парского, Горок.
    Часто, как бы невзначай, он заходил в какую-либо деревню или село и начинал с жителями обстоятельный, заранее продуманный разговор о революции и об отношении к ней крестьян.
    — Когда грянет час, кого будет правильнее поддерживать крестьянам: фабрикантов и помещиков или своего брата — рабочих, мастеровых? — такой вопрос ставил обычно Трифоныч перед своими собеседниками. Он, разумеется, знал, что из крестьянства, из кулаческого его слоя выходило и немало капита-листов, но вместе с тем огромное большинство выходцев из деревни пополняли ряды пролетариата, кровными узами связывали рабочий класс и маломощное, нещадно эксплуатируемое сельское население.
    Меньшевики не имели в ту пору в Иваново-Шуйском районе сколько-нибудь заметного влияния, но Фрунзе нередко приходилось сталкиваться с противодействием эсеров, или «социалистов-революционеров», как с важностью именовали себя эти идеологи сельского кулачества, мелкой буржуазии. Эсеры, последыши народовольчества, придерживались принципов индивидуального террора — бросать бомбы в губернаторов, министров, поджигать помещичьи усадьбы, а также пропагандировали индивидуальные, хуторские хозяйства. Все это большевики считали ошибочным, вредным для революции, не приносящим народу никакой пользы.
    Однажды в помещении школы села Парского был устроен своеобразный, надолго запомнившийся окрестному населению «диспут» между местными интеллигентами: одним, представлявшим что-то среднее между кадетом и меньшевиком, и другим — эсеровским пропагандистом — и выступавшим против них обоих молодым большевистским агитатором Трифонычем.
    Оба оппонента Фрунзе были вооружены пачками книг, откуда они поочередно вычитывали «убийственные», с их точки зрения, цитаты и «справки»:
    — Михайловский говорит так… Гильфердинг этак… А Бебель вот как… — обстреливали «ученые мужи» розовощекого, с едва пробивающимися усами и бородкой, веселоглазого, с прищуркой Трифоныча.
    А тот, хотя и не был вооружен объемистыми томами для контробстрела, все же ни на йоту не уступал своим оппонентам и в эрудиции и в умении ею пользоваться. Особенно досталось в этом «диспуте» первому, которого Трифоныч после этого прозвал «недожаренным двуногим без перьев».
    — Одна нога у него меньшевистская, другая — монархистская, и на обе хромает…
    «Мудрецы» такого типа пытались подыгрываться к крестьянству с позиций сохранения в должности «батюшки-царя». Крестьянство еще довольно сильно тяготело к царизму.
    Известность Трифоныча в деревнях все более росла. Это не на шутку тревожило местную власть. За поимку Трифоныча полицейским была обещана крупная денежная награда и повышение в чине.
    Однако шли дни, недели и месяцы, а Трифоныч оставался неуловимым. Он продолжал вести настойчивую работу, полную опасностей и лишений. Много раз случалось ему ночевать и в стогу сена и просто в лесу, питаться краюшкой черного хлеба да ключевой водой.
    Небогата была партийная касса тех времен, в силу этого и жизнь агитатора, пропагандиста была в материальном смысле сплошным подвижничеством. Казначей ивановской организации Федор Афанасьевич Афанасьев строго блюл каждую копейку, причем иной раз дело доходило, как говорится, «до горького смеха».
    Провожая однажды Трифоныча, которого, кстати сказать, он очень любил и уважал, Федор Афанасьевич протянул ему на ладошке бережно три потертых пятиалтынных, как тогда назывались пятнадцатикопеечные монеты. Поездка Трифонычу предстояла, правда, не очень дальняя, не то в Родники, не то в Кохму, но все-таки железнодорожные билеты туда и обратно стоили не меньше тридцати копеек, да, кроме того, жить там предстояло дня три-четыре…
    Однако и эта невеликая сумма предназначалась Трифонычу не целиком!
    — Ты, дружок, дай мне три копейки сдачи… — деловито и строго сказал при этом Отец. — Тебе полагается на поездку ровно сорок две копейки…
    Фрунзе так же серьезно и деловито развел руками:
    — Федор Афанасьевич, ей-ей, нечем сдать… Пуст карман!
    Афанасьев ответу такому нимало не удивился, необыкновенного ничего в этом не было, но он решительно и твердо распорядился:
    — Тогда изволь сбегать в лавочку на угол, попроси разменять и три копейки все-таки принеси обязательно…
    Трифоныч, конечно, безропотно выполнил Отцово требование, хотя и представлял вполне отчетливо, каково будет ему в этой «командировке» из расчета по… три копейки в сутки на все про все, и «кормовых», и «квартирных», и на, так сказать, «орграсходы»… Только и можно было уповать на краюшку черного хлеба…
    В августе 1905 года иваново-шуйская организация партии послала Фрунзе в Казань на подпольную конференцию по весьма важному для революции аграрно-крестьянскому вопросу. Это доказывало, что Трифоныч-Фрунзе обладал уже к этому времени серьезным опытом работы среди крестьян и пользовался у них авторитетом.
    17 октября 1905 года под давлением народа Николай II издал так называемый «конституционный манифест» — указ о «даровании» народу ряда политических прав. Но, обещая на словах свободу, царь и его правительство на деле ничего не дали. «Манифест» был обманом.
    Буквально на другой же день после получения этого «манифеста» в Иваново-Вознесенске полиция и так называемая «черная сотня» устроили избиение рабочих, требовавших освобождения из местной тюрьмы заключенных по политическим делам. Черной сотней были убиты в этот день Федор Афанасьев (Отец) и на одной из станций неподалеку от Иваново-Вознесенска один из популярнейших рабочих трибунов — Михаил Лакин.
    А несколькими днями позже в Иванове же, возле вокзала, была зверски растерзана черной сотней студентка-связная Ольга Генкина, привезшая в Иваново груз нелегальной политической литературы.
    Такова была оборотная сторона «всемилостивого» императорского манифеста о пяти «неприкосновенных» свободах — «слова, личности, совести, передвижения и печати…»
* * *
    Стоял ненастный осенний день. Шел мелкий, колючий дождь. Конца не было видно ему.
    В лесу близ Иваново-Вознесенска, в маленькой лесной сторожке, Фрунзе, обламывая карандаш, писал на клочке бумаги слова, полные возмущения. Он готовил листовку, разоблачающую царский «манифест».
    Листовка гласила:
    «…Пусть нас бьют, пусть пытают огнем, пусть по тюрьмам сажают, а мы все будем делать свое дело и кричать: «Проклятие и смерть самодержавцам! Свобода родному народу и вечная слава героям-борцам, погибшим за эту свободу!»
    Листовка написана, набрана. Оттиск за оттиском слетают с маленького печатного станка, укрытого в не внушающем подозрений лесном домике. Один из помощников стоит на страже у дверей. Остальные двое печатают на станке.
    Но вот все листовки готовы. Упакованы в пачки.
    Как только стало смеркаться, Фрунзе и его товарищи вышли из сторожки. Повыше подняли воротники, подвернули полы пальто и двинулись к городу по безлюдному Дуниловскому тракту. Ноги вязли чуть не по колено в глинистой чавкающей грязи. Дождь продолжался…
    Вышли из леса. Спустились в овражек. По скользкому мостику перебрались через разбухший от дождя ручей. Поравнялись с Витовской фабрикой. В густых сумерках уже видны тускло-желтые мигающие огоньки рабочих хибарок.
    — Ну, вот и Ямская! — обернулся Фрунзе к спутникам. — Сейчас нырнем в какой-нибудь переулок — и дело сделано. Добрались…
    Внезапно за поворотом дороги, из темноты, совсем рядом, раздалось хлюпанье копыт по жидкой грязи.
    Грянул зычный окрик:
    — Эй, кто там на дороге? Стой!
    — Полиция! — спутники Фрунзе остановились.
    Да, это был патруль конной полиции. Четыре верховых стражника с урядником во главе, мокрые и злые, на мокрых от дождя конях вынеслись из темноты, чуть не смяли Фрунзе и его спутников, до шапок забрызгали грязью.
    Несколько секунд конные и пешие пристально разглядывали друг друга.
    — Кто такие? — грозно повторил урядник.
    — Прохожие, — невозмутимо ответил Фрунзе.
    — Обыскать до нитки, — взмахнул рукой с нагайкой начальник патруля.
    Стражники соскочили с коней:
    — А ну, скидай одёжу…
    Видя, что Фрунзе не подчиняется, один из стражников ударил его нагайкой. Силой содрали пальто. Под синей косовороткой нашли листовки.
    Чиркая на мокром ветру спичку за спичкой, по складам прочел урядник первые слова: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
    — Ого, — радостно загоготал он, — крупная дичь попалась! В аркан!
    И вот повернули всадники к городу, пошли рысью, а за ними, то падая в липкую глубокую грязь, то снова поднимаясь на ноги, бежали на арканах люди. Ремни арканов впивались им под мышки, в шею, грозя задушить. Малейшая задержка — и конь волоком тащил пленника по камням, по колдобинам дороги.
    Когда верховые со своей добычей въехали в Ямскую слободу, начальник патруля вдруг остановил коня.
    — Эй, парень! — крикнул он, обращаясь к Фрунзе. — Устал ты, я вижу. Полезай-ка на изгородь. Я тебя на коня подсажу.
    С трудом, морщась от боли, Фрунзе сделал то, что ему было сказано. У него теплилась надежда сорвать аркан и, перепрыгнув через изгородь, убежать.
    — Ну, а теперь петухом пой! — злорадно заржал урядник.
    — Мерзавец ты! — гневно сказал Фрунзе.
    Урядник изо всей силы хлестнул коня. Фрунзе зацепился ногами за частокол и с размаху рухнул в грязь, на мокрые камни. От страшного удара он потерял сознание. А когда очнулся в Ямской тюрьме, у него оказалась вывернутой коленная чашечка.
    Вскоре, при помощи друзей ему удалось освободиться, но к списку его примет прибавилась еще одна: «хромает». На всю жизнь остался у Михаила Фрунзе след этого увечья. С тех пор при быстрой ходьбе ему нередко приходилось на ходу вправлять выпадающую коленную чашечку.
    Фрунзе был в административном порядке выслан в Казань. Там впервые за долгое время он встретился с братом Константином, кончавшим Казанский университет. Как студент-медик, он был на русско-японской войне и только что оттуда вернулся. На вопрос брата, что у него с ногой, Фрунзе ответил улыбаясь:
    — Полиция постаралась увеличить список моих особых примет… Но я, со своей стороны, стараюсь не дать им этим воспользоваться…
    И верно, даже находясь среди товарищей, он старался, чтоб хромота его была не очень заметна.

4. НА БАРРИКАДАХ КРАСНОЙ ПРЕСНИ

    Тем временем продолжала бурно нарастать волна всенародного гнева. Шло ощутимое брожение в обозленной и обесславленной, понесшей огромные потери царской армии. В революционное движение включились также военные моряки. В течение 1905 года дважды восставали, подняв красное знамя, боевые корабли Черноморского флота. Сперва — в июне— броненосец «Потемкин», затем — «Очаков». Восстания эти были жестоко подавлены, однако имели широчайший отзвук, всколыхнули всю страну.
    В ноябре 1905 года в Россию для личного руководства назревающей революцией вернулся из эмиграции Ленин. Он сразу же принял непосредственное участие в подготовке вооруженного воестания. Его статьи в большевистской газете «Новая жизнь» служили указаниями в повседневной работе партии.
    Царское правительство объявило ряд губерний на военном положении и, издав приказ — «патронов не жалеть», повело всюду наступление на пролетариат и крестьянство, стремясь уничтожить руководителей революционного движения, разогнать Советы рабочих депутатов.
    Несмотря на это, Московский Совет рабочих депутатов, опираясь на пролетариат Москвы, его боевые дружины, насчитывавшие несколько тысяч дружинников, решил начать политическую забастовку с тем, чтобы превратить ее в вооруженное восстание.
    Руководители рассчитывали на активную поддержку восстания в Петербурге и быстрое распространение его по всей стране. Однако эти расчеты оправдались только отчасти. Меньшевики предали восставших рабочих и крестьян.
    В начале декабря великий вождь революции Ленин руководил конференцией большевиков в Таммерфорсе, в Финляндии. В это время пришла весть о начавшемся восстании в Москве.
    Конференция, по предложению Ленина, прекратила свою работу, чтобы делегаты могли возглавить восстание и принять в нем личное участие.
    В Московском Совете руководящая роль принадлежала большевикам. 7 декабря 1905 года по решению Совета на всех предприятиях Москвы, включая железные дороги, почту, телеграф, городской транспорт, электростанции, водопровод, пекарни, началась всеобщая политическая забастовка. Сотни тысяч людей вышли на улицу со знаменами, на которых было написано: «Долой самодержавие!» Рабочие, ремесленники, студенчество, учителя, артисты, инженеры, даже многие военные приняли участие в этих грандиозных демонстрациях. Через несколько дней забастовка переросла в широкое, охватившее все районы Москвы, вооруженное восстание. Большевики подготовили это восстание и были в первых рядах восставших. Большевистские боевые отряды были душой и оплотом восстания.
    На улицах Москвы появились баррикады. Туг были и опрокинутые трамвайные вагоны, хлебные и угольные повозки, афишные тумбы, сани и тачки, столы и кровати, бочки и ящики, телеги ломовиков, мешки с песком, шкафы из контор.
    Бои развернулись во всех частях Москвы и в особенности на рабочих окраинах — на Пресне, а Замоскворечье, на Миусах, на Домниковке, в районе Мещанских улиц, в Сыромятниках. Зарева пожарищ поднялись над Москвой.
    Вооруженные главным образом револьверами и охотничьими ружьями боевики-революционеры мужественно отражали атаки карателей. Только артиллерии было под силу разгромить баррикады.
    Артиллерийский обстрел вызывал большие пожары, но это не ослабляло сопротивления восставших. Восстание расширялось. Оно перекидывалось из квартала в квартал, с улицы на улицу. И стар и млад принимали участие в борьбе. Вся рабочая Москва вышла на баррикады. С крыш, чердаков, из окон гремели выстрелы, летела горящая пакля, лилась расплавленная смола. Из Смоленска, Тулы, Брянска, Орла, Коломны, Звенигорода — отовсюду спешили на помощь московским рабочим небольшие, но смелые, решительные группы боевиков.
    Из Шуи тоже прибыла в Москву на помощь восставшим дружина вооруженных рабочих во главе с Михаилом Фрунзе-Трифонычем.
    По пути от Шуи до Москвы дружине пришлось проделать много пересадок и даже пеших маршей. В эти дни поезда ходили только по нарядам забастовочных комитетов. Высадиться пришлось в Перове.
    С Рогожской заставы, куда добралась, наконец, шуйская дружина, видно было огромное зарево в северной и северо-западной части Москвы. Горели Мещанские улицы, Сущевка, Миусы.
    После нескольких схваток с царскими войсками в ряде мест на пути от Рогожской заставы, под вечер, с большим трудом добрался отряд Фрунзе до Пресни.
    Здесь их встретили с радостью. Взяли из рук только что убитого бойца винтовку, дали Фрунзе:
    — Бей, товарищ, карателей…
    Метко повел стрельбу Фрунзе по наступавшим усмирителям. Вот когда пригодилась ему отцовская охотничья выучка в родных горах!
    — Молодец!.. — то и дело слышал он одобрительный возглас. — Без промаха бьет…
    Но против винтовок, против охотничьих ружей и пистолетов были наведены пушки. Сплошное пламя бушевало на Пресне. Горели не. только дома, но даже деревья и самые баррикады. Усмирители двинулись в атаку. Они думали, что уже сломлено боевое упорство рабочих боевиков-дружинников. Гвардейские бескозырки карателей мелькали на перекрестках переулков, освещенных светом пожара.
    Постепенно, хотя и неся значительные потери, царские лейб-гвардейцы приближались к баррикаде, где был Михаил Фрунзе.
    — Требуем сдачи, — замахал белой перчаткой офицер.
    — Сдачи? — отвечали с баррикады. — Получайте!
    И снова загремели ружейные залпы. Атака была отбита.
    Фрунзе вызвали с баррикады в штаб восстания. Ему, как опытному агитатору, поручили навербовать новых бойцов.
    В темном брошенном помещении на Камер-Коллежском валу Фрунзе собрал человек семьдесят подкрепления. Он наскоро рассказал им о том, что происходит на Пресне, и повел на баррикады.
    Но когда они прибыли к месту боя, сопротивление Пресни уже было сломлено.
    Пришлось Фрунзе и товарищам его уходить в подмосковные леса.
    — Уходим… Отступаем… — слышались с горечью произносимые слова.
    — Ничего, будут и у нас когда-нибудь пушки…
    Отступаем временно, для того чтобы победить, — утешал своих товарищей Фрунзе.
    Декабрьские события наглядно подтвердили марксистское положение о том, что восстание — это искусство, главное правило которого — «отчаянносмелое, бесповоротно-решительное наступление».
    «Мы недостаточно усвоили себе эту истину, — писал В. И. Ленин. — …Мы должны наверстать теперь упущенное нами со всей энергией».
    И Владимир Ильич уверенно восклицает:
    «…Победа будет за нами в следующем всероссийском вооруженном восстании».

5. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ЛЕНИНЫМ

    В апреле 1906 года по серо-свинцовым, тяжело перекатывающимся волнам Балтийского моря шел курсом из Ханге на Стокгольм небольшой финский полугрузовой пароход.
    Седая могучая волна Балтики крепко покачивала пароход, и многие пассажиры, непривычные к морским путешествиям, отсиживались в каютах.
    Пассажиры на пароходе были необычные. В большинстве своем — это подпольщики, делегаты на IV съезд Российской социал-демократической рабочей партии. В пределах России, в обстановке усиленной слежки со стороны жандармерии и полиции, собраться такой съезд не мог, и потому было решено провести его в Швеции, в Стокгольме.
    Отправлялись туда через Финляндию с большими предосторожностями, не на обычных пассажирских пароходах, за которыми велось особо усиленное наблюдение. Решено было целой группой разместиться на полугрузовом, специально зафрахтованном пароходе. Делегатов было много, и среди них — молодой сероглазый Арсений Арсеньев.
    Фрунзе принял новый партийный псевдоним, так как под прежним именем после осеннего ареста и особенно после боев на Пресне ему уже трудно было скрываться. Но он по-прежнему оставался в Иваново-Шуйском районе. Мандат, с которым Михаил Фрунзе ехал сейчас в Стокгольм, был вручен ему объединенной конференцией ивановских и шуйских большевиков.
    Пароход миновал последние шхеры. Сумрак апрельского вечера смешался с морским туманом. Стоя на палубе, Арсений с наслаждением вдыхал запах Балтики, по которой он плыл впервые.
    Внезапно сильный удар встряхнул пароход. Тревожно зазвонил сигнальный колокол штурвальной рубки. Из кубриков выбежала наверх команда. Палуба вмиг заполнилась людьми.
    — Что такое?.. Крушение?.. — тревожно спрашивали пассажиры.
    Пароход не двигался вперед. Пассажиры тормошили капитана-финна, но тот только отмахивался:
    — Не снаю… Ничево не снаю…
    Крен становился все заметнее. Среди делегатов разнесся слух, что к аварии причастна рука полиции. Слух этот был похож на правду. Недаром в Ханге, в районе порта, шныряли какие-то подозрительные личности. Для царской полиции, конечно, был бы большой праздник, если бы им удалось утопить в море выдающихся деятелей рабочего класса.
    Но вот в сгустившейся темноте, на резком шквалистом ветру вдруг загремела бодрая «Варшавянка»:
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут…

    Вокруг Арсения Арсеньева собралось несколько молодых пассажиров; они решили взяться за откачку воды судовыми помпами и, по русской привычке, запели. В числе певших был также большевик Володин — румяный, с веселыми и смелыми глазами — делегат от рабочего города Луганска. Но Володин — это подпольный псевдоним. Настоящая его фамилия была Ворошилов.
В бой роковой мы вступили с врагами…—

    разносилась песня над ворчащим морем.
    Вскоре паника улеглась. Арсений и его товарищи хорошо поработали на помпах, помогая команде, подавая всем пример. Оказалось, что пароход наскочил на подводный камень.
    Утром пассажиров с полузатонувшего корабля снял проходивший мимо пароход, и делегаты, хоть и с опозданием, все же добрались до Швеции.
    После долгого плутання между высоких зеленых берегов по извилистому заливу Солтсьен пароход, пришвартовался к главной набережной Стокгольма. Среди делегатов-большевиков поднялось радостное волнение:
    — Ленин нас встречает!.. Смотрите, Ленин!
    На пирсе в толпе чопорных шведов видна была крепкая небольшая фигура. Она ясно выделялась знакомыми русскими чертами. Это был Ленин.
    Как оказалось, он приехал в Стокгольм раньше и теперь встречал земляков-большевиков, издали махая им рукой. Многих делегатов он уже знал и дружески пожимал им руки, когда приехавшие сошли с парохода.
    — Ну как, мореплаватели, порох не подмочили в пороховницах? — шутил он. — Молодежь приехала, отлично… — добавил Владимир Ильич, увидев Арсения и Володина.
    И, как бы проверяя, умеют ли молодые большевики держать, когда нужно, язык за зубами, Ленин вдруг с лукавой улыбкой спросил Володина, которого он встречал уже и раньше:
    — А ну-ка, как ваша фамилия, товарищ?
    Володин не растерялся.
    — Антимеков [12], товарищ Ленин, — ответил он, не моргнув глазом.
    — Молодцом! — засмеялся Ленин. — Только, пожалуй, это уж чересчур задорно. Меньшевики отвод заявят.
    Фрунзе не сводил с Ленина восторженных глаз.
    «Вот он какой, наш Ильич!»
    Разместившись по гостиницам, делегаты отправились на площадь Остер мальмдорг, к большому зданию, сплошь в башенках и шпилях. Это был стокгольмский народный дом — Фольксхусет.
    В огромном главном зале Фольксхусета небольшая кучка приехавших просто затерялась. Зал был рассчитан тысячи ка полторы, а делегатов было всего сто двадцать человек. Гулко звучали голоса под высокими сводами, над длинными рядами кресел.
    — Удивительный конгресс… — перешептывались служители-шведы. — И эта горсточка люден намеревается преобразовать Россию!
    Когда делегаты рассаживались, Володин-Антиме- ков шепнул Арсеньеву:
    — Меньшевиков больше прибыло, чем нас. Надо нам поближе друг к другу держаться.
    Меньшевиков в самом деле при подсчете оказалось больше на шестнадцать человек. Это произошло потому, что в некоторых непромышленных городах партийные организации разбухли от непролетарских элементов, шедших за меньшевиками, а в крупных промышленных городах большевистские организации были после восстания разгромлены.
    Уже несколько лет шла борьба внутри РСДРП, разделившейся в 1903 году, на II съезде партии, на две группы: большевиков и меньшевиков.
    Народ, простые люди России, говорил так:
    — Большевики — это те, что большего требуют, мелочами не довольствуются, добиваются для рабочих и крестьян полной победы, а меньшевикам и малого довольно, им и подачек достаточно.
    Формально большевики и. меньшевики числились в одной партии — РСДРП, но разногласия были настолько большими, что уже тогда было как бы две различные партии.
    IV съезд, созванный в Стокгольме в апреле 1906 года, замышлялся как попытка объединения, он и вошел в историю партии как «объединительный», но настоящего объединения достигнуто на нем не было.
    Председательствовали на съезде поочередно Ленин и Плеханов. И тот и другой были уже известны далеко за пределами России как авторы больших исследований по теории марксизма, как выдающиеся ученые.
    Плеханов всеми силами старался поддержать на съезде дух академической научности. Возможно, что он надеялся обуздать этим революционную энергию молодых, большевистских делегатов съезда. Речь Плеханова была полна отвлеченных ссылок, экскурсов в историю и философию. Он как бы лекции читал с трибуны, призывая к осторожности, осмотрительности, к оглядкам на революции прошлого, на «неподготовленность» экономики, на «психологическую» будто бы «инертность народных масс». Он говорил гладко и размеренно, жесты его были однообразны и скупы.
    В противоположность Плеханову Ленин был сама жизнь, кипение. Он то энергичными движениями перелистывал бумаги, подчеркивая что-то карандашом. То, прищурившись и насмешливо склонив голову набок, иронически кивал, слушая какого-нибудь меньшевистского «краснопевца». То обменивался записками с кем-нибудь из большевистских делегатов съезда. То, не выдержав, сам брал слово для резкого, сурового, уничтожающего отпора меньшевистским говорунам.
    Высмеивая меньшевиков за их стремление уберечь существовавший тогда общественный строй от революционных потрясении, Ленин бросил по их адресу крылатое выражение: «Лудильщики умывальников…»
    Всякий раз, когда Ленин поднимался с места, чтобы сказать что-нибудь съезду, тотчас замолкали всякий шепот и шорох. И друзья и противники слушали Ленина затаив дыхание. Давно уже мечтал Михаил Фрунзе увидеть Ленина или услышать его голос, и вот теперь мечта его сбылась.
    В один из перерывов Фрунзе привелось непосредственно поговорить с Владимиром Ильичем.
    — Вы от иваново-вознесенцев? Очень хорошо… — сказал Владимир Ильич и, присев на подоконник, начал задавать Арсению вопрос за вопросом.
    Фрунзе рассказал о забастовке текстильщиков летом минувшего 1905 года, об «университете на Талке», о полицейских провокациях и расправах.
    Сообщил об участии ивановских и шуйских боевиков в баррикадных боях в Москве.
    Владимир Ильич оживился:
    — Вы были свидетелем этих событий и даже участником? Это очень ценно и важно — не поделитесь ли, какие мысли у вас возникли в связи с этим, какой опыт вы вынесли?
    Фрунзе несколько секунд помолчал.
    — У нас было мало и военных знаний, и боевого оружия… — ответил он после недолгого раздумья, как бы воскресив в памяти декабрьские дни. — Много было энтузиазма, самоотверженности, готовности ринуться в любое пекло, но для победы этого оказалось недостаточно… Царские офицеры лучше владели и тактикой, располагали и неизмеримо лучшей техникой… С нашей же стороны было немало неиспользованных моментов.
    Владимир Ильич тоже задумчиво кивал, слушая своего молодого собеседника.
    — Вы совершенно правы… — сказал он. — Нам надо не хуже царских офицеров знать военное дело, уметь пользоваться и всеми родами оружия и всеми тонкостями тактики и стратегии.
    Слегка прищурившись, он спросил:
    — Вы читали «Анти-Дюринг»? Там у Энгельса есть прямое указание на необходимость для революционеров иметь свои военные кадры, вполне квалифицированные… Об этом особенно надо помнить вам, молодым! Ну, а как Стокгольм вам понравился?
    Арсений признался, что не успел еще как следует посмотреть столицу Швеции.
    — Нет, обязательно познакомьтесь! — повторил Ленин.
    По целому ряду вопросов съездом при незначительном перевесе голосов были приняты меньшевистские решения, в частности об участии в Государственной думе,
    Для молодых делегатов-большевиков, таких, как Володин и Арсений, Стокгольмский съезд был замечательной школой. Они учились непосредственно у Ленина большевистской твердости, упорству, выдержке. Здесь же делегаты-большевики знакомились и друг с другом.
    Вот в небольшом буфете, рядом с залом заседаний, питерский токарь с русой бородкой и в косоворотке — Калинин — за стаканом чая беседует с представителем большевиков Закавказья — Степаном Шаумяном… Вот горячо спорят о чем-то рослый, в инженерской тужурке Красин и киевский работник партии Луначарский. Вот спокойная молодая женщина разговаривает с худощавым Дзержинским. Это Крупская, под именем Саблиной. А вот и Арсений с Володиным разбирают, обсуждают очередную махинацию меньшевиков…
    Крепко сдружились Арсений и Володин за время съезда; вместе голосовали за большевистские резолюции, за предложения Ленина, вместе бродили в свободные часы по незнакомому красивому городу Стокгольму. И когда расставались, то сказали друг другу не «прощай», а теплое, дружеское «до свиданья».
    Однако свидание это состоялось не скоро.

6. ПОСЛЕ СЪЕЗДА

    Вернувшись из Стокгольма, Михаил Фрунзе сделал в Иванове и Шуе отчет о съезде, обошел и другие крупные рабочие поселки — Кохму, Тейково, Гаврилово, Родники. Всюду он делал обстоятельные доклады о съезде, о его решениях, о борьбе ленинцев-большевиков против половинчатой, трусливой идеологии и тактики меньшевизма, разъяснял, что решения, принятые на съезде меньшевистским большинством, являются временными, условными.
    Он напоминал своим слушателям, рабочим-партийцам, вошедшие в историю слова Ленина: «Мы победим, ибо мы правы!»
    Фрунзе распространял среди рабочих написанную им прокламацию, кончавшуюся уверенными, бодрыми словами:
    «…Буря грянет скоро! В народных низах идёт беспрерывная работа накопления революционных сил. Новый взрыв неизбежен. Решительный бой приближается… К победе! Готовьтесь, товарищи! Да здравствует революция!»
    А потом, чтобы сбить с толку полицию, уже пронюхавшую, что он побывал в Стокгольме, Фрунзе поехал на Каму, в Чистопольский уезд. Там, в глуши лесов, невдалеке от Бугульминско-Бугурусланского тракта, в сельце Петропавловке, работал врачом его брат Константин, только что окончивший Казанский университет.
    В Прикамье, как и во всей России, было неспокойно в те дни. Крутом горели помещичьи усадьбы. По вечерам зарево пожарищ вставало по горизонту. Край был наводнен войсками: пехотой, драгунами, конной полицией.
    Михаил Фрунзе с утра до вечера бродил с ружьем по окрестным лугам, лесам и болотом. Как бывало в степи близ Пишпека, он подсаживался к кострам косарей, заводил беседы. Отдаленные выстрелы, топот конных карательных отрядов, проносящихся то на юг, то на. север по Бугуруслан- скому тракту, дым и тревожный запах гари — все это было наглядным доказательством того, о чем говорил Фрунзе: чаша народного терпения все более переполняется, час расплаты с самодержавием и капитализмом неотвратим…
    Но вот пришла из Шуи телеграмма: «Выезжай, ждем». И в тот же день покинул Михаил Фрунзе гостеприимный кров своего брата в прикамской глуши.
    Пока Фрунзе был в отъезде, товарищи подыскали ему в Шуе новое жилье. Это была крохотная комнатка в слободке Поречной, на Малой Ивановской улице, в доме торговца разной мелочью Соколова. Стул, колченогий столик да узенькая кровать с трудом умещались б этой каморке.
    Хозяин Соколов не интересовался ничем на свете, кроме своих селедок и мыла. Он и не подозревал, какого опасного жильца принимает к себе на квартиру. Ему было сказано, что жилец этот, по паспорту — московский студент Борис Тачапский, проходит практику на Небурчиловской фабрике и будет скоро инженером.
    Всякий раз, видя жильца, Семен Соколов почтительно кланялся, спрашивал:
    — Как клопики ноне, не беспокоили?
    — Беспокоили, проклятые, да еще и как, — улыбаясь, отвечал Арсений. — Почти всю ночь не спал…
    — Эх, ведь напасть какая! — с искренним сокрушением вздыхал Семен Соколов. — Ума не приложу, что с ними делать.
    Арсений в самом деле просиживал напролет целые ночи за работой. Политическую борьбу приходилось вести сейчас не только против открыто враждебных пролетариату сил — царизма и капитализма, но и против меньшевиков. Нужно было писать тексты для подпольных листовок, письма, готовиться к беседам в рабочих кружках. Фрунзе не ограничивался работой только в Шуе, он не порывал связи и с иваново-вознесенской организацией.
    Часто и вовсе не ночевал дома Арсений, если засиживался где-нибудь «в гостях», на тайной беседе, на подпольном собрании в Маремьяновке, или в Панфиловке, или в Дубках, или на Осиновой горке над рекой Тезой.
    Дети ткачей, у которых бывал Михаил Фрунзе, уже хорошо знали, что если отец велит пораньше лечь спать да получше укрыться одеялом, это значит наверняка кто-то вечером будет.
    Рано укладывались ребята перед приходом Арсения спать под свои рваные ситцевые одеяла, но из-под них украдкой им удавалось его увидеть. Широко раскрытыми глазами смотрели они на замечательного гостя, как только переступал он порог хибарки, следили за каждым его движением, старались запомнить его слова, хоть и не очень понимали, что они значат.
* * *
    Все больше и больше охватывало местные власти беспокойство. Настоящая охота была организована за Арсением.
    Шуйский исправник Лавров умел подбирать себе подручных. Один из его любимцев — старший урядник конной полиции Никита Перлов — был рыжий, кряжистый человек с красными злобными глазами и тяжелым кулаком. «Допрашивать» арестованных в центральный шуйский участок всегда вызывали Перлова.
    Чуть доходил до Перлова малейший слушок об Арсении, он устремлялся на указанное место. Однако хоть и мал был городок Шуя, но в перепутанных улочках с плотными высокими заборами, со множеством проходных дворов нелегко было нащупать опытного революционера-подпольщика.
    Однажды сыщики донесли Перлову, что Арсений находится на ночевке у шуйского ткача Личаева в Нагорной слободке, возле механического завода. Михаил Фрунзе в самом деле был там. Он спал на лавке, хозяева — на запечной лежанке, а ребята — кучкой на полу под общим большим, изрядно потрепанным одеялом.
    И вот среди ночи под тяжестью многих ног заскрипели вдруг ступени крыльца. Полицейские забарабанили в дверь. Хилый домишко сотрясался от ударов. Все проснулись — и дети, и хозяева, и Арсений.
    Хозяйка пошла открывать дверь, нарочно медля. Казалось, все было кончено. Но вдруг сын хозяина, мальчуган лет десяти, вскочил с пола, подбежал к Михаилу Фрунзе и зашептал:
    — Дяденька Арсений, полезай к нам под одеяло…
    Фрунзе секунду подумал и послушался мальчугана. Все равно другого пути к спасению не было.
    Схватив свою куртку, он залез под большое рваное одеяло из ситцевых лоскутьев и свернулся там, как только сумел. Едва он успел это сделать, как полицейские ввалились в комнату.
    Весь домишко обшарили полицейские, И в печи и в запечье посмотрели. Только не догадались заглянуть под одеяло к ребятам. Перехитрил мальчуган Личаев опытного полицейского урядника Перлова,
* * *
    Расправившись с декабрьским восстанием в Москве, правительство Николая II повело наступление на рабочие революционные организации по всей России и в первую очередь в промышленных районах. Многие из них подверглись разгрому. Массовые аресты ослабили их численно. Ослаблению большевистских рабочих групп весьма способствовала ликвидаторская капитулянтская позиция меньшевиков.
    Но в иваново-шуйской организации меньшевики не допускались к руководству. Влияния их в этом обширном пролетарском районе не чувствовалось совершенно. Большевистский отряд иваново-вознесенцев продолжал расти и дошел к началу 1907 года до пяти с половиной тысяч человек. На долю Шуи приходилось из этого числа более пятисот большевиков вместо нескольких десятков, которые были там ко времени приезда Трифоныча-Арсения.
    Близились выборы во II Государственную думу. Так именовался учрежденный под давлением народа, в результате революционных событий 1905 года, сильно ограниченный в правах российский парламент.
    Партия большевиков, бойкотировавшая I Думу, на сей раз решила- принять участие в выборах во II Государственную думу, чтобы использовать ее трибуну в интересах революции. Кандидатом от большевиков по Шуйскому промышленному району был выдвинут рабочий Н. Жиделев.
    Царское правительство прилагало все усилия, чтобы обеспечить победу на выборах партиям, представлявшим интересы помещиков и крупной буржуазии. Они обладали свободой агитации. К их услугам было все.
    Совершенно в ином положении находилась революционная рабочая партия. Типографиям было запрещено принимать от большевиков заказы, печатать их воззвания, листовки, газеты. Большевики как бы отстранялись от избирательной борьбы, как бы сковывались по рукам и ногам. Но в интересах своей родной партии Фрунзе-Арсений сумел и в этом деле проявить находчивость.
    На центральной площади Шуи стояли высокие белые дома. В них жили шуйские фабриканты Павловы, Терентьевы, Небурчиловы. Каждый старался построить себе дом покрасивее. Ансамбль площади нарушало красное, в два этажа, кирпичное, неоштукатуренное снаружи здание Лимоновской типографии. Управлял ею сын Лимонова, не делавший ни шагу без указки отца. Соседи-купцы не раз говорили старому Сидору Лимонову, когда тот приезжал из Родников проведать свое шуйское владение:
    — Что барак-то свой не побелишь, почтеннейший?
    Но Сидор Лимонов отмалчивался или отшучивался. Типография была чисто торговым предприятием, не приносившим никакой существенной пользы жителям города. Ни одной газеты, книги или брошюры не печаталось в типографии Лимонова. Шестеро наборщиков лимоновской типографии изо дня в день выковыривали из запыленных наборных касс цифры на отчеты фабричного инспектора, на квитанции, на расчетные ведомости, делали изредка афиши для заезжего цирка. О буквенном запасе не заботились, набор подолгу валялся неразобранным по углам, кассы почти не пополнялись новым шрифтом, хотя некоторый запас шрифта и был в конторке у старшего мастера.
    Но вот как-то один из наборщиков, Алексей Орешкин, заявил мастеру:
    — А ведь не дело, что у нас кассы полупустые… Случись большой да срочный заказ да еще на четком, чистом шрифте — вот будет конфуз да горячка…
    Старший мастер подумал и согласился:
    — И верно, пожалуй… Ну-ка, вот займись!
    Он не только выдал Алеше Орешкину увесистые пачки свежего, нового шрифта для раскладки по кассам, но и поставил ему в подмогу еще двоих наборщиков — Рыбакова и Сергеева. Невдомек ему было, что Орешкин действовал по согласованию с Павлом Гусевым, членом Шуйского комитета РСДРП (б) и ближайшим другом, соратником Арсения.
    Когда все кассы были заполнены шрифтом, когда и шпаций и марзанов было достаточно, подошел Алексей Орешкин к кучке куривших у печурки товарищей и сказал слегка загадочно:
    — Вот теперь наша наборная хоть куда… С любым заказом справимся…
    И вот семнадцатого января 1907 года, когда зимние сумерки уже спустились на Шую и стрелка часов показывала без десяти шесть, двери, ведшие в типографию распахнулись. В густых клубах морозного пара один за другим вошло около десятка человек, причем все были в белых заячьих шапках-ушанках и до самых глаз укутаны шарфами, так что отличить их друг от друга было просто невозможно.
    Трое из них быстро прошагали в контору к хозяину Лимонову, а остальные, рассыпавшись по типографии, заняли все входы и выходы.
    — Здравствуйте, господин Лимонов, — сказал хозяину один из пришедших. — Не примете ли вы у нас заказец?
    Испуганный Лимонов поднял вверх обе руки, хотя никто от него этого не требовал.
    — Можете рук не поднимать, — продолжал незнакомец добродушным, но решительным голосом. — Мы не грабители, мы заказчики. Только мы сами вручим наш заказ вашим наборщикам, а вас убедительно просим с кресла никуда не двигаться и в особенности к телефону…
    Лимонову пришлось подчиниться. Возле него сел один из неожиданных гостей, а Михаил Фрунзе пошел в наборную и здесь сказал рабочим:
    — Товарищи наборщики! Сейчас вы будете набирать заказ революции. То, что вы наберете, раскроет глаза тысячам рабочих — вашим товарищам, укажет им правильный путь. Времени в нашем распоряжении немного. Надо приналечь вовсю.
    Алеша Орешкин торжествующе оглядел товарищей: «Вот он вам, заказ обещанный».
    Никогда еще с такой быстротой не двигались руки у лимоновских наборщиков, доставая из полных кассовых гнезд свинцовые буквы. Одна за другой плотными рядами укладывались буквы в верстатках, и вот уже тискает Алеша Орешкин на станке, под влажным сукном, слегка раскосые оттиски корректуры.
    Фрунзе подошел к столу, быстро сделал необходимые исправления.
    — Можно печатать, — объявил он и вышел в коридор.
    А там тем временем творились довольно забавные вещи. Чтобы не возбудить подозрений, дверь в типографию была оставлена незапертой. Приходили заказчики… Но едва они переступали порог, как им тотчас вежливо предлагалось:
    — Не волноваться, вести себя спокойно…
    Заказчики, словно онемев, садились на стулья в кабинете Лимонова и сидели, безмолвно помаргивая, не решаясь даже кашлянуть или высморкаться.
    Около семи часов к дверям типографии подкатил за хозяином запряженный в санки лимоновский иноходец. Из саней вышла жена Лимонова и прошла в типографию. Вслед за ней зашел и кучер — погреться. И хозяйка и кучер крепко уселись на стульях в кабинете.
    Но вот лошадь соскучилась стоять одна на морозе и полезла на тротуар. Стоявший на посту городовой свел лошадь с тротуара и решил зайти в типографию, чтобы пробрать нерадивого кучера, а заодно и погреться.
    Но едва он перешагнул порог, как кобура его расстегнулась, и дуло его же собственного револьвера отпечаталось кружочком у него на лбу. Ему пришлось сесть там, где он стоял.
    А работа продолжала кипеть. Вот над сверстанной страницей протянулась крупная четкая надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Вскоре завертелись валы машины, и большие плоские деревянные пальцы акцептора начали выкладывать отпечатанные листовки с революционными лозунгами и требованиями.
    «Избирайте только тех, кто может защищать ваши интересы! — заканчивалась листовка. — Все голоса кандидату рабочих!»
    Михаил Фрунзе по-хозяйски расхаживал по печатному отделению. У него был уже немалый опыт работы в подпольных типографиях. Он лично проверил приправку, густоту краски, подсчитывал пачки готовых прокламаций.
    Было без десяти минут восемь, когда старший печатник вручил Фрунзе вторую тысячу прокламаций. Уходя, Фрунзе подошел к Лимонову:
    — Вы хорошо себя вели, господин Лимонов. Сейчас мы уходим. В полицию можете звонить через десять минут после нашего ухода.
    Все боевики исчезли из типографии так же быстро и организованно, как и явились.
    Затрещал звонок телефона, и еще через десять минут типография наполнилась суетящимися полицейскими.
    Начался обыск. Обыскивали в панике и наборщиков и заказчиков, но жандармы побегали, побегали по типографии, да с тем и ушли. Даже набора не нашли — он был уже рассыпан…
    …На другой день жандармское отделение в Шуе послало донесение губернатору:
    «Совершено дерзкое нападение на частную типографию Лимонова. Вооруженными злоумышленниками напечатано 2 тысячи противоправительственных воззваний, Злоумышленники скрылись в неизвестном направлении. Листовки не отобраны».
    Захват типографии дал свои плоды: именно большевистский кандидат от Владимирской губернии Н. А. Жиделев и был избран во II Государственную думу голосами десятков тысяч рабочих, ивановских и шуйских текстильщиков.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ГОДЫ НЕВОЛИ

1. АРЕСТ

    Фрунзе-Арсений не давал спокойно спать фабрикантам и властям края. Он как бы все время напоминал им: «Вы считаете, что расправились с революцией? Наивное самообольщение! Только отсрочки, оттяжки добились вы, притом ненадолго!..»
    В январе 1907 года Арсений возглавил массовое движение шуйских рабочих против повышения цен на хлеб. Пользуясь послевоенной хозяйственной неурядицей, купцы и торгаши безудержно набивали карманы за счет трудовых народных копеек.
    На центральной площади Шуи собрался митинг ткачей. Арсений выступил с горячей и острой речью. Он жестоко бичевал и высмеивал главаря шуйских толстосумов, городского голову Китаева.
    — Увы, не секрет, — едко говорил он, — что есть на свете, так сказать, «безголовые головы»… Пример тому — шуйский градоправитель…
    Полиция издали слушала и созерцала Арсения, но протиснуться к трибуне сквозь толпу жандармам оказалось не по силам…
    Чем ближе пробирались шпики и переодетые полицейские к трибуне, тем плотнее становилась толпа. Шагах в восьмидесяти-ста от трибуны рабочие стояли, держась за руки. Это была уже заградительная цепь пролетарской охраны, боевики-дружинники. Арсений спокойно закончил речь и исчез.
    — Как в воду канул… — сокрушенно рапортовали полицейские исправнику.
    Еще азартнее, принялась полиция выслеживать нёуловимого Арсения. Сбившиеся с ног сыщики в первых числах февраля 1907 года сообщили Перлову, что Арсения только что видели в поселке Дмитриевке возле уездной земской больницы. Перлов как раз приехал откуда-то домой. Он даже и коня выпрягать не стал, прямо помчался в санках к больнице.
    Он подозревал, что Арсений у одного из неблагонадежных врачей больницы. И он не ошибся: в квартире жившей при больнице врача Дымской Арсений, сопровождаемый верным другом Павлом Гусевым, как раз проводил беседу с сочувствовавшими партии медицинскими работниками, которые могли быть, в свою очередь, использованы как агитаторы.
    Поляна возле больницы, занесенная снегом, была безлюдна. Дело было уже после полудня, а зимний день короток. Но Перлов был опытен и терпелив. Он поставил сани с лошадью у ворот одного из прилегавших к полянке дворов, а сам прошел в него. Долго сидел там Перлов, не сводя глаз с больницы.
    Уже начинало смеркаться, когда из больничных ворот показались два человека. Один из них легонько прихрамывал, а это, по данным полиции, была одна из главных примет Арсения. Не теряя ни секунды, Перлов выскочил на улицу.
    У спутника Фрунзе, ткача Павла Гусева, был зоркий глаз. Он ткнул Арсения в бок:
    — Перлов! Нас выследили. Облава!
    Фрунзе на миг представил себя в лапах у палача. Вот он — мастер пыток, скулодробитель Перлов. Надо прорываться! Фрунзе припал на колено, прицелился. Грянули выстрелы.
    — Павел, стреляй ты, заело в подаче…
    Гусев тоже нажал курок.
    Перлов присел на корточки за кузов своих саней и тоже принялся стрелять. Из домов начали выскакивать люди. Донесся топот лошадей. На выстрелы мчалась конная полиция.
    Сбежав с высокой железнодорожной насыпи, которая пролегала возле самой больницы, Фрунзе и Гусев нырнули в одну из улочек поселка…
    Перлов был взбешен и обескуражен.
    — Сейчас бунтовщик Арсений напал на меня и пытался убить, стрелял несколько раз, — доложил он начальству.
    Теперь Арсению, если бы его поймали, угрожала смертная казнь.
    Но Арсений был Арсением только в Шуе. В Петербурге, в Политехническом институте, на каждую зачетную сессию аккуратно являлся способный и старательный студент Михаил Фрунзе. Именно таким помнили его академик А. А. Байков и заслуженный профессор М. А. Павлов, тогдашние его педагоги по Политехническому институту. Профессора с удовольствием ставили высшие отметки в зачетную книжку этого студента. Он даже обогнал своих однокурсников и по ряду наук числился уже на четвертом курсе.
    — Замечательные способности! — говорили о нем профессора.
    Труднейшие предметы успешно сдавал Михаил Фрунзе. И никому из почтенных профессоров в голову не приходило, что этот русый, с веселыми глазами студент держит в трепете и страхе полицию и фабрикантов огромного района, выполняя ответственные поручения партии.
    После стычки с Перловым у земской больницы Михаил Фрунзе уехал на несколько недель в Петербург сдавать зачеты.
    Шуйские сыщики уже начали впадать в уныние. Им неизменно приходилось рапортовать:
    — Никак нет-с, не видать, не слыхать Арсения…
    В Шую Фрунзе вернулся в середине марта того же 1907 года. С крыш уже капало по-весеннему. Серо-грязные пятна лежали на подтаивающих сугробах.
    Поколесив по улицам, прилегавшим к вокзалу, Фрунзе добрался до соколовского домика и, как обычно, вошел не во двор, а в мелочную лавчонку.
    В полутемной небольшой лавчонке был всего только один покупатель. Бросив на вошедшего искоса короткий взгляд, он продолжал рассматривать образцы вяленой воблы, которые висели над прилавком, пропахшим селедками и керосином.
    Когда Фрунзе скрылся в низкую дверь, ведшую во внутренние помещения, покупатель в упор спросил Соколова:
    — Кто это такой?
    — Кто это? — нисколько не смутившись, вскинулся Семен Иванович. — Да жилец наш. Студент, практикант, инженером скоро будет…
    — Смотри, Соколов, — постучал пальцем по стелу покупатель, понизив голос. — Будут ужо тебе практиканты…
    — Да я при чем-с?.. Я ни при чем-с… — засуетился Семен Иванович. — Пачпорт представил. Денежки плотит… В нутро нешто влезешь?.. А что?
    — Ладно, ладно, поговорим еще, — таинственно и многозначительно буркнул шпик-покупатель и вышел из лавочки, хлопнув дверью.
    Несколько дней прошло, как обычно. «Практикант» рано уходил, поздно возвращался. 23 марта, как всегда поздно вернувшись с подпольного заседания, Арсений был встречен в дверях ткачом Василием Малышевым, который жил с ним вместе на квартире.
    Малышеву партия доверила оберегать Арсения и предупреждать об опасности.
    — Не сплю, дорогой, — тихонько сказал Малышев. — Тебя дожидаюсь. Кто-то шныряет по переулку. Не переночевать ли тебе сегодня где-нибудь в другом месте?
    Фрунзе помолчал.
    — Умаялся я за день, Вася. Отдохнуть хочется, — ответил он. И добавил успокоительно: — Почудилось тебе, вероятно.
    А сам подумал:
    «Кое-что предусмотрено на случай обыска… Окно не замазано, налево за забором — пустырь, в заборе направо — незакрепленные доски…»
    Все было тихо. Когда часы показали половину четвертого, Фрунзе поднялся со стула. «Надо, пожалуй, ложиться спать. Конечно, нечего уж и думать о налете полиции».
    Но едва погасил Фрунзе свою лампу, как раздался тяжелый стук в наружные двери. Знаком уже был этот стук Арсению. Стук был угрожающий, властный, настойчивый.
    В соседней комнате заскрипели половицы. Это вскочил, проснувшись, сосед и друг Василий Малышев. Через секунду его взволнованное лицо просунулось в дверь:
    — Полиция, Арсений!
    Фрунзе молниеносно вынул из окна раму, распахнул вторую. Еще через секунду с двумя револьверами в руках он хотел прыгнуть во двор и скрыться.
    «Разрядить револьвер в дверь, в полицейских, и уйти…» Но из-за тонкой перегородки уже умоляюще бормотала хозяйка:
    — Деток пожалей малых… Убьют, аль поранят, аль напугают, до смерти…
    Не стреляя, Фрунзе прыгнул во двор, и в тот же миг на него обрушились удары — по голове наганом, в бок винтовкой, потом ногой в живот и в лицо. Только случайно избежал Фрунзе смертельной раны. Однако от зверских ударов потерял сознание, а когда пришел в себя, увидел обыскивающих его полицейских.
    Никита Перлов прохрипел:
    — Очнулся! Вы арестованы, агитатор Арсений!
    Через час после обыска и допроса Михаила Фрунзе под усиленным конвоем повели в шуйское полицейское управление. В ту же ночь был арестован и рабочий Павел Гусев.
    Владимирский губернатор был в восторге от поимки большевика Арсения. Он поспешил порадовать министра внутренних дел телеграммой об аресте Арсения.
    «Министру внутренних дел: в Шуе арестован Арсений. Назвался Борисом Тачапским. Большевик, вооружен браунингом и маузером. Найдены два винчестера, переписка. Выслан во Владимир.
    Губернатор Сазонов».

    Губернатор несколько предупреждал события. В это время в Шуе в полицейском управлении, в кабинете исправника, шел допрос Фрунзе.
    Лицо Фрунзе было в кровоподтеках от ночного избиения.
    — Имя, фамилия? — допрашивал исправник Лавров.
    — Борис Тачапский. Больше я вам ничего не скажу и на ваши вопросы отвечать не буду, — сказал Фрунзе.
    Он был тверд. Больше ни слова не добились от него полицейские.
    Наступило утро. На фабрики Шуи шли тысячи рабочих и работниц. Они громко обсуждали уже разнесшуюся по рабочим кварталам весть. Были слышны отдельные фразы:
    — Освободить надо Арсения! Все пойдем к полицейскому управлению!
    Члены шуйской партийной организации и шуйской боевой дружины еще ночью были осведомлены об аресте Фрунзе. Они решили организовать забастовку протеста и освободить своего руководителя. Тотчас же ими была послана телеграмма члену Государственной думы Жиделеву с просьбой настоять перед владимирским губернатором на освобождении Арсения.
    В 10 часов утра 24 марта тревожно загудел сначала один гудок, затем к нему присоединился другой, и через несколько минут гудки всех фабрик Шуи сигнализировали рабочим о начале забастовки.
    — Кончай работу, товарищи! Выходи за ворота! Сейчас идем освобождать Арсения! — говорили уполномоченные комитета партии и члены боевой дружины в цехах.
    Одна за другой все фабрики остановились.
    Тысячи рабочих и работниц, бросив работу, выходили из ворот.
    Соединившись в общую колонну, они всей пятнадцатитысячной массой двинулись к шуйскому полицейскому управлению.
    — Свободу Арсению! Выпустить Арсения!
    У полицейского управления их ожидали выстроенные в шеренгу полицейские и жандармы, вооруженные винтовками. Лица полицейских были тревожны. Грозная масса пятнадцати тысяч рабочих двигалась, готовая разнести в щепы полицейское управление.
    В это время телеграфисты выстукивали:
    «В Шуе, — дополнительно рапортовал владимирскому губернатору 24 марта 1907 года шуйский уездный исправник, — арестован окружной агитатор Арсений. Все фабрики встали, требуют освобождения. Ожидаю столкновений… Необходимо немедленно подкрепление в составе не менее двух рот».
    «Министру внутренних дел, его высокопревосходительству тайному советнику Столыпину: в Шуе забастовали фабрики вследствие ареста агитатора.
    Губернатор Сазонов».

    «Командиру казачьей сотни. Ковров. Предлагаю немедленно выступить в Шую для оказания поддержки исправнику, осажденному толпой рабочих.
    Губернатор Сазонов».

    «Шуйскому исправнику. Посылаются казаки и пехота. Открытый бунт не может быть допущен.
    Владимирский губернатор Сазонов».

    «Шуйскому исправнику. Предложите толпе разойтись. Объясните, что дело будет расследовано. Если не разойдутся, примите меры, указанные циркулярами.
    Губернатор Сазонов. 24 марта 1907 года».
    Шуйский исправник хорошо знал «циркулярные меры». Это был узаконенный в таких случаях расстрел — ружейный огонь по демонстрации.
    Когда рабочие подошли к полицейскому управлению на расстояние примерно двухсот шагов, перед строем полицейских появился исправник Лавров.
    — Стой! — кричал он. — Дальше ни шагу. Буду стрелять!
    Но рабочие продолжали двигаться. Впереди демонстрации шли боевики-дружинники, члены партии большевиков.
    — Свободу Арсению! Освободите Арсения! — возмущенно гудела толпа. Особенно выделялся раскатистый бас ткача Егора Баранова, который несколько часов назад провожал Арсения с заседания почти до самого дома.
    Исправник и городовые со страхом смотрели на двигающуюся на них многотысячную гневную массу рабочих.
    Исправник истерически скомандовал:
    — К бою готовьсь!
    Рабочие замедлили шаг, голоса стихли, и в наступившей тишине было слышно, как щелкали затворы винтовок. Дула винтовок были направлены на рабочих. Еще миг, и раздались бы залпы, полилась кровь…
    Лавина рабочих остановилась. К исправнику направилась группа членов комитета партии.
    — От имени рабочих и работниц города Шуи и всего Иваново-Вознесенского района мы требуем освобождения товарища Арсения.
    — Арсений сам просит вас разойтись! — начал уверять рабочих исправник. — Я пошлю сейчас же телеграмму губернатору, вероятно, он немедленно распорядится освободить Арсения.
    — Врешь, лиса! — прервал его рабочий Баранов. — Знаем вас, палачей!
    Представители комитета были в затруднении. Многотысячная толпа рабочих безоружна, а ей угрожает свинцовый ливень. До сумерек стояла рабочая масса возле полицейского управления и тюрьмы, требуя немедленного освобождения Арсения, но все же вынуждена была покинуть площадь.
    Вечером 24 марта 1907 года, когда рабочие разошлись по домам, шуйский исправник телеграфировал владимирскому губернатору:
    «Сегодня решительное намерение отразить нападение оружием заставило рабочих отступить и разойтись. Завтра собираются повторить нападение соединенными силами Шуи, Кохмы и Иванова, прошу выслать пехоту. Положение очень серьезное.
    Исправник Лавров. 24 марта 1907 года».
    Всю ночь шло совместное заседание Шуйского комитета РСДРП (б) и руководителей боевой дружины— Уткина, Балакина и других. Ломали головы, как освободить арестованных товарищей, попавших в цепкие и безжалостные когти царской охранки.
    — Добра не жди, живьем их не выпустят жандармы! — негодовал и волновался член комитета Егор Баранов, не случайно носивший подпольную кличку «Буря». — Ни перед чем нельзя останавливаться, чтобы выручить Арсения и Павла…
    Решено было совершить нападение на поезд, на первом от Шуи полустанке обезоружить охрану и взломать, если понадобится, двери вагона.
    Полтора десятка боевиков так и не ложились спать в эту ночь — чистили, проверяли свое оружие, распределяли, что кому делать. Налет на поезд был продуман во всех подробностях. Удача казалась несомненной.

2. В ТЮРЬМЕ

    На рассвете следующего дня, когда город еще спал, от Шуйского вокзала, стуча коваными копытами, прошла к полицейскому управлению казачья сотня, прибывшая из Коврова, а за ней через короткое время проследовали две роты пехоты в полном боевом снаряжении.
    Войска расположились биваком там, где накануне яростно бушевала многотысячная толпа. Теперь нелегко было даже на дальний выстрел приблизиться к тюрьме и к полицейскому управлению.
    Велико было удивление не только зрителей со стороны, но даже и самих казаков и солдат, когда их выстроили плотным прямоугольником, ввели в середину этого прямоугольника двух безоружных молодых людей и дали команду всей этой воинской силе двигаться к вокзалу плечо к плечу, винтовка к винтовке, конь к коню.
    Шагали солдаты; покачивались штыки; хлюпали по раскисшей смеси снега и грязи подковы казачьих коней, позвякивали сабли, колыхались пики. С узеньких тротуаров с трудом можно было различить, что все это «могучее» войско ведет куда-то всего лишь двух арестантов. Так были страшны царизму большевистский агитатор — двадцатидвухлетний Михаил Фрунзе и его боевой товарищ по партии шуйский пролетарий Павел Гусев.
    Из Шуи они были отправлены во Владимир в тюремном, кругом обрешеченном вагоне, причем и на площадках его и внутри был размещен усиленный караул, а кроме того, и на паровоз к машинисту была приставлена вооруженная охрана.
    Нечего было и думать при таких обстоятельствах о нападении на поезд.
    Растаял снег во дворе Владимирской следственной тюрьмы, лопнули на тополях желтые тугие почки, дав волю зеленой листве. Сияло в весеннем небе яркое солнце. Жаворонки оглашали голубую высь. Зацвела буйноцветная вишня-владимирка. Освобождаясь от полой воды, зазеленели пойменные луга на южном берегу Клязьмы. Тонкие запахи садов начали просачиваться в узкое окошечко тюремной камеры. До боли хотелось Фрунзе вырваться на свободу.
    Ощущение неволи было особенно мучительно, так как Фрунзе знал, что в это время, в мае 1907 года, за рубежом, в Лондоне, происходил V съезд партии, на который и он, Фрунзе, за несколько дней до ареста был избран делегатом от иваново-вознесенских и шуйских большевиков.
    Снова он мог увидеть и услышать там Ленина и его соратников, встретиться, быть может, и с луганским делегатом Володиным, с которым подружился в Стокгольме год назад, побывать вместе с ним на могиле Карла Маркса, побродить по пролетарским кварталам Лондона.
    «Кому сейчас принадлежит большинство на съезде? Как складываются его решения», — волновался Фрунзе, расхаживая по тесной тюремной камере.
    Как был бы он рад узнать, что на съезде в Лондоне большинство теперь принадлежало снова большевикам. Большевистских делегатов было 105, а меньшевиков — 97.
    Год упорной, настойчивой большевистской работы в массах не пропал даром.
    Все важнейшие промышленные районы страны — Петербург, Москва, Урал, Донбасс, Иваново-Вознесенск— послали на съезд большевиков. Съезд со всей очевидностью, показал, что основная масса пролетариата крупных промышленных районов полностью на стороне большевиков.
    В свою очередь, располагая агентурными сведениями о преобладании на Лондонском съезде большевиков, царское правительство усилило репрессии против РСДРП.
    3 июня 1907 года царь по предложению премьер-министра Столыпина приказал арестовать 65 депутатов социал-демократической думской фракции II Государственной думы и сослать их в Сибирь, а думу распустить. Столыпин, прозванный «вешателем», возложил расправу с революционерами на военно-полевые суды, пачками выносившие смертные приговоры. Многие деятели большевистской партии оказались в тюрьме, на каторге. Царская полиция едва не схватила Ленина, тайно жившего в это время в Финляндии. Лишь с огромными трудностями Владимиру Ильичу удалось избежать ареста.
    Карательные экспедиции рыскали по деревням и селам. Разбитые японцами царские генералы одерживали теперь «победы» над безоружными рабочими и крестьянами.
    Столыпин, охранка, полиция старались ликвидировать все сколько-нибудь заметные завоевания революции 1905 года. На рудниках, шахтах, в фабрично-заводских городах и поселках стояли воинские части. Народ России переживал тяжелые годы столыпинской реакции…

3. МЕЖДУ СМЕРТЬЮ И КАТОРГОЙ…

    Запрятав Фрунзе в одиночную камеру Владимирской тюрьмы, так называемой «предварилки», царские судьи не особенно торопились со следствием. Оно велось около двух лет. Два томительных года Фрунзе просидел в «предварилке» до первого суда. Однако бодрость, энергия не оставляли его.
    После посещения, тюрьмы владимирским губернатором, пришедшим посмотреть на любимца рабочих— знаменитого большевика Арсения-Трифоныча — и убедиться в крепости тюремных решеток, Фрунзе пишет в письме друзьям:
    «Губернатор изволил назвать меня «бравым молодчиком» и приказал перевести в «отдельную камеру», т. е. в одиночку со строжайшей изоляцией». Владимирский губернатор Сазонов знал, что иваново-вознесенские и шуйские пролетарии не могут примириться с арестом их руководителя.
    В связи с этим строгость тюремного режима особо усиливается. Следователи изощряются в составлении обвинительного акта по делу Фрунзе, а сам он содержится в исключительно суровом заключении, з так называемом «Польском корпусе» Владимирского тюремного «централа»…
    Среди материалов, которые жандармский следователь предъявлял Фрунзе, оказалась одна из листовок, отпечатанных в Лимоновской типографии перед выборами во II Государственную думу. Набор, с которого печаталась эта листовка, был, как уже сказано, предусмотрительно рассыпан участниками налета на типографию сразу же после отпечатания листовки, но характер ее текста говорил сам за себя: все рабочие призывались голосовать за кандидата трудящихся, то есть в данном случае за большевика Н. А. Жиделева.
    Следствию была ясна причастность Арсения к этому делу, но прямых улик все же не было, и он имел возможность отрицать свое участие.
    — Ведь ваших рук дело!.. — с досадой повторял следователь, тыча Фрунзе в глаза изрядно помятую листовку.
    — Нет… — невозмутимо отвечал Фрунзе.
    Даже видавшего виды жандарма ошеломила такая дерзость. Чуть не задохнулся он от ярости.
    Два года — немалый срок! И тем более в тюремных стенах, где время тянется с особенной медленностью, где каждый день мучительно похож на предыдущий… И все же, вспоминая об этом периоде жизни М. В. Фрунзе, его тогдашние товарищи по заключению— известные деятели партии Николай Ростопчин и Иван Козлов — сообщают много интересных подробностей.
    Арестованный во Владимире Н. П. Ростопчин попал в «Польский корпус» Владимирской тюрьмы почти одновременно с Арсением и уже через несколько дней распознал, ощутил в его лице незаурядного, выдающегося партийца. Прежде всего Арсений был едва ли не единственным на всю тюрьму «одиночником» из политических.
    Покорило Ростопчина и бодрое, веселое спокойствие Арсения.
    — Не играете ли в шахматы, коллега? — окликнул его Арсений сквозь решетку своей камеры, когда Ростопчин случайно проходил мимо по коридору.
    Ростопчин выразил недоумение, как же они смогли бы играть, Арсений засмеялся:
    — На воле играют по переписке, а мы можем «по перекличке».
    Шахматы были наделаны из хлебного мякиша, доску начертили куском известки на полу, и игра в самом деле началась «по перекличке». Добровольцы связные сообщали партнерам очередные ходы, и вскоре Н. Ростопчин, сам неплохо умевший играть в «игру королей», убедился, с каким сильным противником пришлось ему иметь дело в лице Арсения.
    Но и не только в шахматах проявлялись несокрушимое спокойствие, железная выдержка совсем еще молодого человека, каким был в эту пору Арсений. Он изумлял всех товарищей по заключению: вел себя так, как будто совершенно никаких темных туч не сгущается над его головой. По специально составленному им списку он добился выдачи ему таких книг, как «Политическая экономия в связи с финансами» Ходского и «Введение в изучение права и нравственности» Петражицкого. Хотя эти книги и полемизировали в какой-то мере с марксизмом, но Фрунзе черпал из них то, что ему было нужно для усиления своей идейной вооруженности, сам критически подходя к каждой главе этих книг. В то же время он упорно, настойчиво занимался французским и английским языками по учебникам, также затребованным им на правах политического заключенного.
    — Авось пригодится! — с улыбкой отвечал он на недоумения товарищей.
    При этом он отнюдь не замыкался в рамки своей личности. Он втягивал в самообразование и других, да и не только в самообразование, в тренировку ума, а и в поддержание крепости, выносливости тела!
    После перевода из одиночки камеры № 2 в четырехкоечную камеру № 3, где, между прочим, был и его соратник по Шуе Павел Гусев, Арсений всех коллег по камере заставил ежедневно делать гимнастику, а потом даже заниматься фехтованием на палках — ручках от полотерных тюремных швабр!
    — Финт!.. Батман!.. Глиссада! — командовал Арсений, припоминая немногочисленные уроки этого вида спорта, которые бывали когда-то в Верненской гимназии.
    И обожавший его Павел Гусев покорно, старательно выполнял указания наставника, который был моложе его примерно года на три.
    Понемногу и другие заключенные увлеклись такими занятиями. А многие включились в организованный им же, Арсением, своеобразный лекторий. Он читал лекции по культуре и экономике Запада, по основам марксизма, даже по математике для тех, у кого была в этом потребность.
    Возле Фрунзе-Арсения и в стенах тюрьмы с обычной быстротой и естественностью сложился кружок единомышленников-почитателей. Основное ядро среди них составляли идейные друзья, но было немало и таких, которые просто видели или ощущали в нем некий неодолимый центр притяжения, Человека с большой буквы. Мы видели, что таким был Миша Фрунзе еще в стенах гимназии, был он таким и в Политехническом институте, и на ивановской Талке, и среди шуйских партийцев-боевиков…
    Всех влекла и располагала к нему какая-то особенная обаятельность, некий душевный магнетизм, слагавшийся в равной степени и из железной принципиальности и из необычайной отзывчивости, доброты. Довольно редкостное в общем сочетание, но Фрунзе был именно таким! Ему были при этом в равной мере чужды и мрачность и «разудалость», он всегда был приветливо-ясен, улыбчив, любил и острую умную шутку и хорошую, берущую за сердце песню.
    И Ростопчин и Козлов вспоминают, как, бывало, в самые тяжелые, безотрадные, казалось бы, дни и часы тюремной жизни во Владимирской «предварилке» Арсений-Фрунзе всегда с подъемом включался в хоровое пение заключенных, вряд ли не единственное доступное им развлечение.
    Сколько, в самом деле, было в таком тюремном пении некоей сгущенной, конденсированной силы! И всегда неизмеримо меньше тоски, скорби, нежели веры в светлое будущее, пусть и грустна была порою песня по словам своим, по стиху. Вот звучит, например, внешне минорно, даже почти заунывно:
Далеко, далеко степь за Волгу ушла,
В той степи, в той дали — буйна воля жила…

    Но сколько силы душевной и сердечного жара вкладывает в бесхитростные эти строфы вся поющая тюремная камера, а вместе со всеми, и даже больше других, быть может, пленный Арсений!
    Однако свобода все же неодолимо влекла к себе, и Фрунзе-Арсений с помощью и участием Ростопчина, при содействии товарищей по заключению Скобенникова и Кокушкина замыслил побег.
    — В самом деле, пока их чертова суда дождешься, могут и все волосы на голове выпасть и все зубы во рту… — горько-шутливо говорил он, разрабатывая план побега.
    Главную часть подготовки — распил тюремной решетки — взял на себя Николай Ростопчин. Скобенни- ков и Кокушкин обрабатывали тюремно-дворовых надзирателей. Но в последний момент уже было согласившиеся надзиратели струсили, отказались от содействия дерзкому замыслу, и побег не состоялся… А вскоре Ростопчина отправили в Тихвин, и связь его с Арсением надолго прервалась.
    Только 25 января 1909 года Фрунзе был предъявлен обвинительный акт, а 26 января в городе Владимире его, как особо важного государственного преступника, судил в закрытом судебном заседании выездной суд Московского военного округа.
    Михаил Фрунзе обвинялся в вооруженном сопротивлении властям, в организации и руководстве «террористической группой», в преднамеренном нападении на представителя полиции» — словом, в целом ряде таких проступков, из которых каждый мог стоить человеку головы…
    Суд приговорил Фрунзе к лишению всех прав состояния и смертной казни через повешение. В записке, составленной судом, значилось: «Поводов к подаче протеста не имеется».
    С 26 января по 6 апреля 1909 года Михаил Фрунзе, закованный в кандалы, находился в заключении в камере смертников, ожидая вызова на казнь.
    После вынесения приговора присутствовавшая на суде сестра Михаила Фрунзе Клавдия Васильевна приложила все усилия, чтобы добиться свидания с братом. Свидание было разрешено.
    Она направилась в тюрьму с намерением ободрить брата, сказать ему, что была восхищена его поведением, его смелостью на суде, шла сообщить ему, что и товарищи по революционному движению восхищаются его мужеством.
    Но когда, введенная в камеру свиданий, она увидела сквозь двойную решетку исхудавшего, обросшего бородой брата в арестантском халате и кандалах, которые зловеще звенели при каждом его движении, все приготовленные ею слова улетучились из памяти. Слезы подступили к горлу, хлынули из глаз неудержимым потоком.
    — Миша… Миша… — только и повторяла она.
    Смертник Фрунзе спокойно и ласково утешал сестру, как мог:
    — Ничего, Клаша… Друзья примут меры к отмене приговора, я верю… Жду… Если отменят — тогда каторга… Только ни в коем случае не надо подавать царю прошения с просьбой о помиловании. Это я категорически запрещаю и даже перед лицом смерти своих убеждений не изменю.
    Короткий срок свидания истекал. Тюремщик приказал прощаться. Продолжая рыдать, Клавдия Васильевна двинулась к выходу. А брат настойчиво повторил ей вслед:
    — Так помни же: ни в коем случае не подавать прошения на царское имя! Прощай!
    Семья Фрунзе, жившая в Верном, узнала о приговоре по телеграфу. Из далекого Верного, из Пшипека, от матери, от сестер и от брата приходили на имя смертника письма. На получаемых письмах он без труда различал пятна — следы горьких слез. Сердце Фрунзе сжималось при виде этих красноречивых знаков глубокой любви к нему матери и сестер.
    Шли дни… Смерть ждала совсем неподалеку. Приговоренных вешали тут же, в тюремном дворе… Каждый вечер могли прийти и за Михаилом Фрунзе…
* * *
    Весть о суде над Фрунзе дошла и до Петербурга. Передовая часть профессоров Политехнического института послала командующему войсками Московского военного округа протест против приговора. Известный русский писатель Владимир Галактионович Короленко тоже поднял свой голос в защиту молодого революционера. В газетах появился ряд статен, требовавших отмены приговора. Видные адвокаты тех дней также заинтересовались этим делом и приняли участие в кассационном разбирательстве его в Главном военном суде.
    Друзья, остававшиеся на свободе, большевики сделали все, что было в их силах: через защитников и передовую прессу им удалось добиться отмены смертной казни.
    5 марта 1909 года Главный военный суд был вынужден отменить смертный приговор Фрунзе и передать дело на новое рассмотрение.
    Друзьям Фрунзе удалось на время отвести от него руку палача.
    6 апреля Фрунзе было объявлено об отмене смертного приговора. В тот же день с него сняли кандалы.
    Фрунзе так рассказывает об этом:
    «Мы, смертники, обыкновенно не спали часов до пяти утра, чутко прислушиваясь к каждому шороху после полуночи, то есть в часы, когда обыкновенно брали кого-нибудь и уводили вешать. 6 'апреля 1909 года один. из защитников, присяжный поверенный, получил около 12 часов ночи из Москвы телеграмму, что приговор отменен и будет назначен пересмотр дела. Он немедленно отправляется в тюрьму, чтобы сообщить мне об этом. Приходит надзиратель в камеру и говорит: «Фрунзе, в контору». Это обычная шаблонная формула, с которой обращались к смертникам, приходя за ними. Конечно, у меня не было ни одной секунды сомнения, что меня ведут на казнь. До того, как позвали, было мучительнее. Теперь сама смерть была уже не так страшна. Я великолепно помню это состояние. Выхожу из камеры, кричу: «Товарищи, прощайте! Меня ведут повесить!» Помню невероятный шум тюрьмы. Приходим в тюремную канцелярию. Вдруг подходит адвокат и говорит: «Михаил Васильевич, приговор отменен». Я думаю: «Зачем человек обманывает меня, чего успокаивает? Я вовсе этого не хочу и нисколько этому не верю». Только когда стали снимать с меня кандалы, я понял, что могу еще жить».
    Однако отмена смертного приговора отнюдь не означала освобождения. 19 июня 1909 года Фрунзе был предъявлен новый обвинительный акт, а 5 февраля 1910 года состоялось заседание нового военного суда там же, во Владимире, судившего Фрунзе за участие «в обществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение, путем вооруженного народного восстания, существующего в России основными законами установленного образа правления и замену его демократической республикой». Одновременно Фрунзе обвинялся «в хранении с целью распространения нелегальной литературы».
    На этот раз рядом с ним на скамье подсудимых сидел цвет Иваново-Вознесенского окружного союза РСДРП (б), всего 38 человек. Тут были и П. Караваев, и П. Постышев (Ермак), и А. Бубнов (Студент), и Е. Киселев, и П. Сулкин, и много других, ставших впоследствии видными деятелями Октябрьской революции.
    Судебные заседания, разбиравшие в целом дело об Иваново-Вознесенском центре РСДРП, продолжались с 5 по 12 февраля 1910 года. Суд приговорил
    Фрунзе к четырем годам каторжных работ. Отбывать каторжные работы Фрунзе должен был во Владимирской каторжной тюрьме, куда и был тотчас же переведен.
    Фрунзе работает в столярной мастерской тюрьмы, делает столы, стулья, табуретки, полирует их. Не сразу далось ему ремесло. Прежде чем стать хорошим мастером, научиться столярному делу, Фрунзе целый год строгал брусья. Пришлось ему делать даже и гробы. Десятки заключенных погибали в тюрьме от туберкулеза и цинги… Много требовалось гробов…
    Тюремщики заставляли заключенных носить тяжелые, восьмипудовые кипы пеньковых веревок, вырабатываемых в тюрьме. Это было особенно тяжело для Фрунзе, у которого была повреждена нога.
    Михаилу Васильевичу пришлось сидеть в одной камере со звероподобным уголовником — убийцей Бабичем.
    Бабич был грозой всей тюрьмы. Все пять этажей Владимирского каторжного централа дрожали перед ним. Убить для Бабича было таким же простым делом, как чихнуть или плюнуть.
    Расчет тюремщиков был прост. Они, как видно, намекнули Бабичу, что если он расправится под каким-нибудь предлогом с Михаилом Фрунзе, то ничего плохого за это ему не будет.
    Но на вызовы Бабича Фрунзе не поддавался. Обязанности свои он выполнял без оговорок: и «парашу» вытаскивал, и пол подметал, и клопов шпарил кипятком в дощатых нарах в свое дежурство. А когда не был занят, все читал книги; не расставался с учебниками английского и французского языков.
    Бабич всячески старался вызвать Фрунзе на ссору. То в плечо двинет, то на ногу наступит по-медвежьи, то смачно кашлянет прямо в лицо, то обругает без причины свирепой бранью.
    Но Фрунзе был словно каменный — никакого внимания.
    Заключенные быстро заметили, что новичок стал поперек горла грозному Бабичу.
    Бабич был большой любитель картежной игры. Но горе было тому, кто осмеливался у него выиграть. Однажды, совсем нечаянно, один несообразительный арестант выиграл у Бабича пустячную сумму денег. Бабич ударил своего партнера по голове табуреткой с такой силой, что игрок замертво свалился на пол.
    В тот же день арестанты собрались у койки Михаила Фрунзе, который пользовался всеобщим уважением и любовью, и попросили его быть председателем в суде над Бабичем.
    — Ты, Фрунзе, один только Бабича не боишься, — заявили они. — А он никого из нас в грош не ставит.
    — Надо проучить его, — ответил Фрунзе. — Бойкот объявим.
    Как только Бабич услыхал эти слова, он кинулся к нарам Михаила Фрунзе.
    — Ты!.. ты!.. ты!.. — задыхаясь от ярости, орал он. — Судить меня вздумал?
    Схватив табурет, он замахнулся на поднявшегося Фрунзе.
    — Не на того замахиваешься, на кого нужно, — спокойно сказал ему Михаил Фрунзе.
    Разъяренным взглядом Бабич уперся в строгие, спокойные глаза Михаила Фрунзе и… уронил табурет на пол. Потом он плюхнулся к себе на нары и пролежал так до вечера, не оборачиваясь. А после стал относиться к Фрунзе, как к победителю: слушался его во всем.
    В этом же году Фрунзе помогал в организации побега из тюрьмы матросам, участникам Свеаборгского восстания. Побег предполагалось осуществить посредством подкопа под стену тюрьмы. Фрунзе разрабатывал план и принимал деятельное участие в его выполнении. Колоссальной трудности работа была уже почти доведена до конца, оставалось завершить подкоп на две-три сажени — и участники дела были бы на свободе. Разумеется, никаких креплений в подкопе не было, и весь расчет был на твердость грунта. Но случилось так, что проезжавший по двору тюрьмы воз с дровами провалился в подземную выемку.
    Побег не удался. Ожидаемую свободу заменили новые кары.
    Судебные и следственные органы продолжали возню вокруг дела Фрунзе. Было совершенно ясно, что царский суд, министерство внутренних дел, царское правительство не могли примириться с таким «мягким» приговором, как четыре года каторжных работ.
    13 августа 1910 года Фрунзе было предъявлено повторное обвинение — в покушении на убийство конно-полицейского урядника Перлова. Суд был организован на широкую ногу.
    2 сентября военный прокурор генерал-майор Домбровский просит у главного военного прокурора разрешения «лично поддержать обвинение по делу Михаила Фрунзе». Согласие он получает. Нетрудно было предвидеть, что Домбровский будет требовать для Фрунзе смертной казни.
    22 сентября военный суд в городе Владимире, вновь судил Фрунзе. На этом суде со стороны обвинения выступали только двое «свидетелей»: сам урядник Перлов и некий Быков — подгородный шуйский крестьянин, выставленный как «очевидец» происшествия.
    — Да, этот человек в меня стрелял, — показывая тяжелым волосатым перстом на спокойно смотревшего Михаила Фрунзе, сказал урядник.
    Однако сколь ни запуган был Перловым крестьянин Быков, он, взглянув в спокойные глаза Фрунзе, смутился.
    — Ежели это Арсений, так, стало быть, он… — только и нашел что сказать суду Быков.
    Но для защиты своего отважного бойца партия большевиков тоже приняла ряд нужных мер.
    На процесс был приглашен сочувствовавший партии видный, опытный московский адвокат Якулов, сумевший предъявить суду трех лиц как свидетелей в пользу Фрунзе.
    Это были медицинские работники: фельдшерица Моравицкая, больничная сестра Питалева и доктор Химкинской больницы Иванов.
    Задачей защиты было доказать суду, что в день «покушения» на Перлова, 21 февраля 1907 года, Фрунзе находился не в Шуе, а в Химках, под Москвой. Этим было бы засвидетельствовано так называемое «алиби», достаточное для оправдания.
    Допросили Питалеву.
    — Да… — заявила она. — Двадцатого февраля обвиняемый был у меня в гостях в Химках, вечером почувствовал себя плохо, остался ночевать, а наутро, двадцать первого, был осмотрен доктором Ивановым, нашедшим у него сердечный приступ…
    Суд вызвал в зал доктора Иванова. А тот, по правде, и в глаза не видывал Фрунзе никогда…
    Прокурор Домбровский, догадываясь об этом, внезапно потребовал от доктора Иванова:
    — Укажите, свидетель, который из сидящих на скамье подсудимых был вашим пациентом двадцать первого февраля…
    Бедняга доктор вздрогнул: «Как быть? Который, в самом деле, Фрунзе?» Рядом сидел и Гусев.
    Но адвокат Якулов не растерялся.
    — Подзащитный, встаньте и выдвиньтесь… — скомандовал он. — В зале темно…
    Доктору Иванову оставалось мысленно поблагодарить находчивого адвоката и подтвердить:
    — Да, вот именно этого молодого человека я и осматривал двадцать первого февраля…
    После долгого совещания военный суд все же вынес заранее намеченный приговор. «Лишить Михаила Фрунзе всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение», — сухим, безучастным голосом прочитал секретарь суда.
    Прокурор Домбровский мог успокоиться. Он добился смертного приговора.
    Фрунзе держал себя на суде, как и подобало коммунисту, с исключительным достоинством. От своего защитника Фрунзе вновь категорически потребовал заверения, что ни он, ни родственники ни в каком случае не подадут прошения царю о помиловании.
    Этот вторичный смертный приговор вызвал возмущение не только пролетариев Иваново-Вознесенска, Шуи, Кинешмы, но и других городов России. Видные общественные деятели, в том числе и депутаты- большевики III Государственной думы, вновь резко протестовали против приговора. Партия большевиков снова сделала все, чтобы спасти жизнь товарища.
    Под нажимом общественного мнения командующий войсками Московского военного округа вынужден был в начале октября 1910 года заменить смертную казнь Фрунзе каторжными работами сроком на шесть лет. С присоединением предыдущего четырехлетнего срока Фрунзе в итоге был приговорен к десяти годам каторжных работ.
    Снова железные кандалы, снова изо дня в день тяжелый, беспросветный, принудительный труд…
    Тяжелые, изнурительные работы во Владимирской каторжной тюрьме, наконец, истощили физические силы Фрунзе. Он заболел туберкулезом. После долгих усилий родным удалось добиться перевода Фрунзе на юг, в Николаевскую тюрьму, но эта «южная» тюрьма по своему режиму оказалась еще более страшной каторгой. Она стояла невдалеке от города Николаева, на излучине, при впадении реки Ингульца в реку Южный Буг. Чудом считалось, если кто-нибудь живым выходил из ее стен. Потому-то заключенные и называли ее «Николаевская могила». Начальник этой тюрьмы Колченко и надзиратель Корббко так и хвалились: «Мы живыми от себя не выпускаем».
    О пребывании Фрунзе в Николаевской каторжной тюрьме один из сидевших с ним вместе заключенных рассказывал:
    «Фрунзе быстро стал пользоваться уважением и любовью товарищей.
    …Фрунзе отдавал все, что получал из дому, и не интересовался, как и на что расходовались его деньги. Своих желаний выписать то или другое не выражал, а ел все, что имелось на сей день, без возражений. Словом, вел себя как рядовой товарищ.
    Удивительная способность сразу понимать человека, его интересы и его стремления, простой язык, всегда дельный совет — все это создало ему огромную популярность: даже администрации каким-то неведомым способом сумел он внушить к себе уважение. Надзиратель Коробко, хотя и язвил и обещал всякие пакости, но шашкой в бок уже не тыкал.
    Удивительная была голова у Фрунзе, и память прямо поразительная. Бывало, к нему, как к энциклопедии, обращались и всегда получали разъяснения.
    Поражала нас также немало его способность читать книги серьезного характера. Особенно всякого рода философские сочинения. Читаешь этакую толстенную книгу неделю-другую: слов много, а смысла, сути книги никак не поймешь. Фрунзе книгу эту полистает день, много два, и готово: разжует тебе и в рот положит, да заодно и объяснит, что в ней есть дельного…
    Играл Фрунзе в шахматы чертовски хорошо. Даст тебе королеву вперед, и все же не успеешь оглянуться, как уже мат!.. Обставлял он нас и по одному и сразу кучей. Мы пробовали выставлять против него по 3–4 лучших игрока разом, но результат все тот же…»
    Как-то весной, когда заключенных особенно тянуло на свободу и они готовы были на все, чтобы совершить побег, Фрунзе придумал для этого довольно сложный путь. Он попросил тюремного библиотекаря, который был одновременно пономарем и регентом тюремной церкви, принять его, Фрунзе, и еще нескольких товарищей в тюремный церковный хор, составляемый из арестантов. Певчим предоставлялась некоторая свобода; поэтому не исключена была возможность побега. Однако и этот замысел разгадали тюремщики: Фрунзе был исключен из хора, и план рухнул. Однажды за пение революционной песни Фрунзе и его товарищи были брошены в карцер, представлявший тюрьму в тюрьме.
    Никаких разговоров и апелляций быть не могло… Снова процедура обыска, чтобы как-нибудь не пропустить спичек и табаку. Ремни и подкандальники сняты. Затем открывается дверка, и люди вталкиваются буквально в могилу — каменный мешок. Темнота, молчание… Все ошеломлены… Слышны лишь удаляющиеся шаги. Но вот и это стихло…
    А время тянется, тянется без конца. Лечь в карцере нельзя, можно только присесть на корточки да так и спать. Но узники предпочитали даже и к этому не прибегать, так как дерзкие и голодные, крысы этого страшного подземелья не только вырывали из рук жалкие крохи пайкового арестантского хлеба, но пытались кусать беспомощных людей.
    Однако во время отбывания каторги во Владимирской и Николаевской каторжных тюрьмах Фрунзе все время чувствовал поддержку партии. Разными нелегальными способами в тюрьму к Фрунзе проникали сведения о ходе революционного движения, о крупнейших политических событиях, о деятельности партии. С большими трудностями, но все же передавали с воли газеты, журналы, книги, среди них нелегальные, а в книги нередко вкладывали записки. Под видом родственников в тюрьму приходили посланцы партии. Свидания обычно происходили в присутствии охранника, через две решетки, и были очень короткими, но они придавали Фрунзе бодрость.

4. ВЕЧНОЕ ПОСЕЛЕНИЕ

    Семь с половиной лет, звеня кандалами, пробыл Фрунзе на изнурительных работах в тюрьмах.
    7 марта 1914 года, ожидая отправки на поселение в Сибирь, Фрунзе в письме писал:
    «Знаете, я до сих пор как-то не верю, что скоро буду на свободе [14]. Ведь больше 7 лет провел в неволе и как-то совсем разучился представлять себя на воле. Это мне кажется чем-то невозможным… Правда, временами хвораю и даже сильно, но теперь в общем и целом чувствую себя совершенно здоровым. Одно меня удручает — это глаза. Болят уже более 4-х лет. Неужели же не вылечу их на воле? Сейчас все время ощущаю в себе прилив энергии. Тороплюсь использовать это время в самых разнообразных отношениях…
    Я ведь кем, чем только не был на каторге. Начал свою рабочую карьеру в качестве столяра, был затем садовником, огородником, а в настоящее время занимаюсь починкой водопроводов, сигнализации и, кроме того, делаю ведра, кастрюли, чиню самовары и пр. Как видите, обладаю целым ворохом ремесленных знаний. Не могу сказать, что знаю их в совершенстве, но все же кое-что знаю…»
    В этом же письме Фрунзе писал: «Итак, скоро буду в Сибири. Там, по всей вероятности, ждать долго не буду… Не можете ли позондировать… не могу ли я рассчитывать на поддержку с их стороны [15] на случай отъезда из Сибири. Нужен будет паспорт и некоторая сумма денег…
    …Знаете, у меня есть старуха мать, которая ждет не дождется меня, есть и брат и 3 сестры, которые мое предстоящее освобождение тоже связывают с целым рядом проектов, а я… А я, кажется, всех их обману…»
    К сентябрю 1914 года Михаила Фрунзе загнали на вечное поселение в село Манзурка Верхоленского уезда Иркутской губернии. На пути туда в виде протеста против произвола тюремных властей он организует голодовку политзаключенных, не страшась навлечь на себя новые репрессии.
    Дело заключалось в том, что в связи с начавшейся первой мировой войной царское правительство побаивалось выпустить из тюремных стен хотя бы даже на поднадзорное положение ссыльнопоселенцев несколько сот политзаключенных, скопившихся в иркутском Александровском централе. Они считались отбывшими свой срок тюрьмы и каторги, но власти не решались предоставить им, в том числе и Михаилу Фрунзе, хотя бы даже и отдаленное подобие свободы.
    С мая по август томились Фрунзе и его товарищи в Иркутской тюрьме, затмевавшей по части всяческих ужасов даже и «Николаевскую могилу», откуда ему только что удалось кое-как выбраться.
    — Места вашего поселения еще не определены… — неизменно отвечало тюремное начальство на все запросы политзаключенных.
    Наконец терпение лопнуло, и по централу пронесся клич:
    — Хватит! Объявляем голодовку протеста!..
    Только так и смогли возглавляемые Михаилом
    Фрунзе кандидаты на поселение добиться выхода из кошмарных тюремных стен. Впрочем, всех их рассовали по разным местам. Фрунзе и еще пятерых ссыльных, в том числе большевика Иосифа Гамбурга, завезли в небольшое притрактовое село Манзурка, в ста восьмидесяти километрах от Иркутска.
    Поселилась эта ссыльная «шестерка», у коренной сибирячки — крестьянки Аграфены Ивановны Рогалевой — в одной из двух половин ее просторной, по сибирскому обычаю, избы. Образовали нечто вроде коммуны и, конечно, тотчас же установили контакт с другими ссыльными, раньше их поселенными в Манзурке.
    Прибайкальская осень, холодная, но сухая и солнечная, чистый, словно ключевая вода, сибирский воздух, возможность, не считая часов и минут, сколько душе угодно, вволю дышать этим целительным воздухом — все это быстро восстановило здоровье Фрунзе, сильно подорванное семью годами тюрем.
    Среди политических ссыльных того времени было немало людей, поддавшихся идейному надлому. Некоторые, утомленные борьбой, сидением в тюрьмах, начисто отказывались от продолжения революционной работы, от «политики» вообще, женились на местных крестьянках, обзаводились семьей, хозяйством. Некоторые превращались даже в «оборонцев»: перейдя на сторону правительства, проповедовали необходимость «примирения» с ним.
    Но железная большевистская когорта, закаленные большевики, находившиеся в то время в сибирской ссылке, — Калинин, Свердлов, Сталин, Фрунзе, Дзержинский, Куйбышев, Орджоникидзе и другие — стойко хранили верность революционному знамени и энергично вели революционную работу, держа посто-янную связь с Лениным. Сложнейшими, почти непостижимыми путями осуществляли они из далекой Сибири, из-под Туруханска, Якутска, Верхоленска и Верхоянска, переписку со Швейцарией, где жил тогда Владимир Ильич.
    Издеваясь над Фрунзе, изнуряя его тяжелыми работами и плохим питанием в сырых каменных застенках, царские тюремщики полагали, что за семь с половиной лет тюрьмы и каторги они сломили революционный дух молодого большевика. Высылая Михаила Фрунзе «навечно» в Сибирь, тюремщики считали, что Фрунзе, «подавленный» морально и физически многолетним заключением и тяжелыми каторжными работами в тюрьме, уже не вернется на путь революционера, тем более что дорога из сибирской ссылки Михаилу Фрунзе навсегда была закрыта царским законом. Они жестоко просчитались.
    Фрунзе внимательно следил за боевыми действиями на фронте. Он организовал среди ссыльных кружок военного искусства, поражая товарищей верными политическими и оперативно-стратегическими прогнозами и выводами. Фрунзе писал из ссылки: «Россия из этой войны никак не может уйти не побитой. Обратите внимание на заграничные письма Ленина. Готовится большевистская конференция, места ее я еще не знаю. Получил свежие газеты из Женевы».
    Сохранилась и довольно широко известна фотография, относящаяся к этому периоду жизни Михаила Фрунзе. На ней мы видим так называемый «коробок» — характерную для Сибири упряжку с двумя лошадьми. В ней сидят два седока, а на козлах, на месте кучера, — Михаил Васильевич в пиджаке и кепке.
    Долгое время оставалось неясным, что это: шуточный снимок фотографа или нечто иное? И лишь совсем недавно выяснилось, что эта как бы веселая, курьезная фотокартинка отражает весьма интересный, овеянный немалым драматизмом эпизод из жизни Михаила Фрунзе в ссылке.
    Однажды, поздним вечером, как раз во время очередного занятия в тайном военном кружке ссыльных, когда Фрунзе развивал перед товарищами идеи и принципы военного дела применительно к задачам революции, вдруг послышался настойчивый стук в завешенное окно.
    Первая мысль была — не полиция ли? Приняв меры предосторожности, открыли дверь. В комнату вбежал взволнованный человек. Его узнали. Это был тоже ссыльнопоселенец — некий Дрямов, из поселка Баяндай, отстоявшего от Манзурки примерно на полсотни километров.
    — Тут ли доктор Петров? — заговорил он возбужденно… — Ребенок, малыш, у меня заболел… Нужна срочная помощь…
    Федор Николаевич Петров, ныне крупный, заслуженный деятель советской медицинской науки, был тогда тоже в ссылке и тоже участвовал в военном кружке Фрунзе.
    Дрямов прискакал верхом. Для доктора нужна была повозка и кони, да и возница, понятно…
    И вот Михаил Васильевич Фрунзе, уже обладавший в Манзурке большим авторитетом, раздобыл и лошадей и довольно исправный «коробок» и сам взялся быть ямщиком-возницей. Меньше чем за четыре часа он доставил доктора Петрова к опасно заболевшему ребенку, несмотря на ночь и непогоду. Мальчику была сделана операция, спасшая жизнь.
    Момент его возвращения из Баяндая и запечатлен на шуточной на первый взгляд фотографии.
    До смешного страшась общения между ссыльными, полиция, бдительно следившая за их поведением и образом жизни, вскоре постаралась разъединить, расселить «шестерку», сплотившуюся вокруг Фрунзе. Пусть и в пределах села Манзурки, но все же по разным домам.
    «Спокойнее так-то»… — рассуждали, по-видимому, жандармские блюстители «порядка».
    Но Фрунзе было не легко «разоружить», он не смирился с таким оборотом дела.
    Зашел к одному, к другому товарищу, поговорили.
    — А что, если нам организовать здесь, в Ман-зурке, столярную мастерскую? — подал он мысль своему ближайшему соседу и приятелю Иосифу Гамбургу.
    Тот быстро оценил замысел:
    — Неплохая идея!
    Начали агитировать и других ссыльных. Кое-кто из них, так же как и сам Фрунзе, уже был знаком со столярным делом, поднаторел в нем по тюремным и каторжным мастерским. Кроме общения в часы работы, в обстановке «дикой» ссылочной скуки занятие столярным ремеслом сулило и некоторый доход, заработок в дополнение к предельно скудному, «скаредному» поселенческому пенсиону, в шутку именоновавшемуся «царевым алтыном».
    — Сбывать поделки будем в Иркутск! — бодро, оптимистично заявлял товарищам Иосиф Гамбург, загоревшийся затеей Арсения. — Постараюсь туда скатать потихоньку, налажу сбыт да заодно и инструмента побольше и материалов необходимых раздо- буду — наждаку, клею, лаку.
    Составили ходатайство по начальству:
    Так, мол, и так… Не изнывать же людям от безделья… Надо, дескать, чем-то «полезно-производительным» заниматься. А тут и ремесло, и государству доход.
    Столярную мастерскую открыть было разрешено…
    Десять-двенадцать человек из числа поселенцев записались в мастерскую, в том числе, конечно, и Фрунзе — вдохновитель этого дела. Внешне для полицейского ока все выглядело благопристойно: закипела в мастерской работа, запенилась стружка под рубанками и фуганками. Пахло столярным клеем, подогреваемым на печурке, свежим смолистым деревом. Никаких особых подозрений не могло возникнуть у заходивших для контроля полицейских.
    Но на деле эта мастерская была своего рода продолжением ивановского лесного «университета» и владимирской «тюремной академии», где Фрунзе также занимался с заключенными. Каждый обучал своих товарищей тому, в чем он был наиболее силен. Фрунзе вел в этой тайной, замаскированной «академии» три предмета: английский язык, экономическую статистику и военное дело.
    Гладко выструганные доски были заменой черным доскам университетских аудиторий; углем наносили формулы, уравнения, аналитические кривые, схемы военных оперативных задач, а как только появлялся поблизости представитель надзора — пристав или урядник, тотчас под быстрыми взмахами рубанка формулы и чертежи летели в виде стружек на пол.
    Но, видимо, не все были достаточно сдержанны, молчаливы, надежны среди участников занятий. Мало-помалу дополз до начальства слух, что якобы в Манзурке ссыльные готовят какой-то заговор. Полиция устроила внезапный налет на мастерскую, и в руки к жандармам попала одна из досок с военными схемами.
    Вдобавок в момент обыска Фрунзе разорвал на мелкие клочки какую-то бумагу. Понять по обрывкам ее, что на ней было написано, полицейские по малограмотности своей не сумели, но в протоколах сей факт записали… А бумага была действительно довольно важная: это был внутренний устав для созданной Михаилом Фрунзе партийной организации ссыльных.
    Полицейским не было дела до того, что Михаил Фрунзе с товарищами разбирал в этот день Бородинское сражение и сопоставлял его данные с событиями первой империалистической войны. «Ссыльные изучали военное дело» — стало быть, слух о военном заговоре подтверждался.
    Полетел соответствующий рапорт к иркутскому генерал-губернатору. Фрунзе был арестован. Снова предстояло возвратиться под страшные могильные своды тюрьмы.
    «Бежать!.. Бежать!..» — твердо сложилось у Фрунзе решение.
* * *
    Вскоре по Верхоленскому тракту на Иркутск катила под конвоем солдат с саблями наголо большая казенная телега, запряженная тройкой мохнатых лошадей-сибирок. Песок и ухабы сильно замедляли ее движение. Дорога, освещенная скуповатым байкальским солнцем, переползала с холма на холм, откуда на десятки верст кругом видны были голубые просторы сибирской тайги и лесостепи, перелески, гривки кустарника, луга…
    На телеге среди других арестованных находился и Михаил Фрунзе. Его везли в Иркутск на новую расправу. Иркутской жандармерией уже начато было «дело» о том, что ссыльный поселенец манзурского этапа большевик Михаил Фрунзе замыслил неслыханную дерзость. Он собирался будто бы поднять среди ссыльных мятеж, вооружив их отнятым у солдат и полиции оружием.
    Утомленные движением по песчаной дороге лошади остановились у станка Оёк, возле этапного двора, окруженного островерхим частоколом и хвойным густым лесом. «Станками» в Сибири с давних пор назывались этапные ямские станции. Внутри двора стояла большая изба, бревенчатая, с шатровой крышей. В ней отдыхали конвойные и арестанты.
    Наружный часовой распахнул ворота, и телега въехала во двор. Снова наглухо закрылись ворота. Поспрыгивали с телеги, разминая ноги, конвойные, а за ними и арестованные. До Иркутска оставалось верст сорок. Больше ночевок не предвиделось.
    Фрунзе напряженно обдумывал положение. Попасть в Иркутск означало снова надеть кандалы, снова оказаться каторжником долгого срока, а может быть, даже и быть расстрелянным; суд военного времени беспощаден.
    Быстро созрел план. Товарищи не побоялись помочь хорошо известному в партии Арсению. Устроили шуточное «качанье» на руках, подтянулись поближе к окружавшему двор частоколу и, улучив момент, в сгущавшихся сумерках незаметно для конвоиров перебросили Фрунзе через забор. А за ним — и еще одного, по кличке «Владимир»… Конвойные хватились беглецов не скоро. Подняли тревогу, но было уже поздно.
    Фрунзе не сразу расстался со своим компаньоном по бегству. Тот оказался слабее, пришлось ему помогать во время нелегкого движения по густому таежному лесу. Ветки елей и молодых сосен хлестали его по лицу, сучья рвали на нем куртку и рубаху, но он шел не останавливаясь.
    Конвойные сбились с ног, обыскивая лес. Но беглеца не нашли. В Иркутске вместо Фрунзе сдали начальству только документы на его имя.

    Примерно через неделю после происшествия на этапном станке Оёк в главном городе Забайкальского генерал-губернаторства Чите появился человек с паспортом на имя Владимира Григорьевича Василенко. Это был Фрунзе, которому удалось уйти от преследования и добраться до Читы, где он знал только адрес явочной квартиры местной партийной организации, и ничего более…
    Песчаные улицы Читы с деревянными тротуарами, почти сплошь застроенные деревянными домами из массивных лиственничных бревен. Ни одной вроде знакомой души, да и ждать ее откуда, такую знакомую душу? Чужой, совсем чужой город.
    И вдруг начинаются удивительные вещи: оказывается, во-первых, живет в Чите хорошо знакомая по Шуе большевичка, фельдшерица Вера Любимова, высланная сюда на поселение. А кроме того, здесь же, в Чите, в статистическом бюро местного областного переселенческого управления состоит заместителем начальника бывший питерский студент Василий Соколов, член РСДРП (б) с 1898 года! По партийной изустной молве плюс по газетным отчетам он должен бы знать о нашумевшем деле Арсения.
    Наконец есть в Чите и еще целый ряд ссыльных марксистов, как, например, прекрасная семья Колтановских.
    — Так вы, Значит, питерский политехник? — внимательно ощупывает его взглядом начальник статистического бюро Монтвид. — И когда же вы окончили наш славный институт имени великого Петра?
    — Да я, собственно, его еще не закончил… Неблагоприятное стечение обстоятельств…
    Монтвид переглядывается с Соколовым.
    — Что ж, ничего, работайте… Люди вашего уровня и кругозора нам нужны…
    И вот Владимир Василенко становится работником Забайкальского переселенческого управления с целым рядом прав и преимуществ и с не очень сложным, хотя и трудоемким, кругом обязанностей.
    Едва оглядевшись в далекой Чите, мнимый Василенко развертывает бурно-кипучую деятельность. Эта деятельность протекает в двух планах — легальном и нелегальном. Сохранилось удостоверение личности под № 1747 от 2 октября 1915 года, подписанное военным губернатором Забайкальской области генерал- лейтенантом Кияшко и гласящее: «Предъявителю сего, статистику Переселенческого управления Василенко В. Г. оказывать всяческое содействие…» Сейчас это выглядит как явная ирония истории, а тогда такое удостоверение представляло надежнейшее прикрытие, своего рода щит, пользуясь которым Михаил Фрунзе мог совершать настоящие чудеса в конспиративной своей работе.
    Почти тотчас же после приезда Фрунзе в Читу там возникает искусно замаскированная еженедельная большевистская газета «Забайкальское обозрение» (в личной анкете М. В. Фрунзе она неточно названа «Восточное обозрение»), В. Г. Василенко оказывается ее редактором и одним из наиболее активных авторов.
    Переселенческое управление публикует ежегодник — сборник «Урожайность хлебов и трав в Забайкалье»; статистик В. Г. Василенко дает в этом сборнике обстоятельно, с полным знанием дела написанную статью «Урожаи трав на покосах». Вот когда неожиданно пригодились солидные познания по ботанике, приобретенные еще в Верном, усиленные сбором горно-лугового гербария на Тянь-Шане!
    А вот как проявляется и второе, подлинное лицо беглеца из Манзурской ссылки, былого чудо-богатыря подпольной работы Арсения: перед нами письмо его начальнику статотдела В. Э. Монтвиду в Читу:
    «Мой привет Вам, многоуважаемый Виктор Эдуардович!
    Извините, что до сих пор не собрался уведомить Вас о себе… Пишу сейчас со станции Заиграево, где сижу усталый, злой и голодный… в ожидании поезда. Придет он часов в 11 (вечера), а сейчас только 6.40. Вот я и воспользовался, чтоб сообщить Вам о том, где и что я сделал за это время.
    Прежде всего должен сказать, что уже с самого начала маршрут был мной изменен. Уже с Могзона я отправился прямо в Иркутск. В Иркутск я прибыл, кажется, 18 или 19 числа и пробыл там три дня…
    По выезде из Иркутска успел объехать Мысовую, Кабанское, Верхнеудинск, Онохой и Заиграево.
    Должен сознаться, не предполагал, что работа будет настолько утомительной. Встречается масса неудобств. При мало-мальски добросовестном отношении к делу приходится испытывать бездну треволнений… Сегодня ночью выезжаю на Петровский завод. Дней через 10 надеюсь быть в Чите.
    Пока всего лучшего, привет всей «статистике»!
    В. Василенко».

    Письмо это, написанное на бланке с грифом «Статистический Отдел» и датированное 27 октября 1915 года, проливает некоторый свет на подпольную деятельность Михаила Фрунзе в Забайкалье, в местах, с детства овеянных для него романтикой и славой декабристов. Ведь буквально рядом со станцией Заиграево — знаменитый Тарбагатай, где жила целая когорта декабристов, где их героические жены, «русские женщины» Некрасова, понастроили деревянных лачуг. А Петровский завод!
    Но это все же достояние прошлого, былого, а сейчас? О, и сейчас, в дни этой замечательной поездки Михаила Васильевича по Забайкалью, здесь повсюду разбросаны подневольные жилища революционеров, унаследовавших если не идеи декабристов, то, во всяком случае, их несокрушимый боевой дух, гордые и высокие традиции.
    Проследим маршрут Фрунзе по пунктам: во-первых, он смело едет в Иркутск, где просто случайно встреченный на улице тюремщик или стражник может схватить его за плечо. Риск? Бесспорно! Однако в Иркутске живет в это время под надзором полиции знаменитый кавказский революционер — большевик Миха Цхакая, впоследствии председатель ЦИК Закавказья. У него наверняка имеются большие тайные связи с центром, а может быть, даже и со Швейцарией, где находится в это время Ленин. Как же не использовать такую возможность обогатиться свежими, новыми политическими вестями, как не поговорить о ближайших, назревающих делах!
    В Мысовой тоже есть смысл побывать. Независимо от статистического задания по командировке там, тоже под надзором, живет отбывший каторгу большевик Василий Серов, депутат II Государственной думы, той самой, по выборам в которую своеобразно «поработал» Фрунзе-Арсений налетом на Лимоновскую типографию зимой 1907 года. Как известно, все 65 социал-демократических депутатов этой думы были указом царя лишены депутатских полномочий и разогнаны кто в ссылку, кто на каторгу. Живет такой же бывший депутат от рабочих, большевик Алексей Вагжанов на «вечном поселении» и в Верхнеудинске, куда тоже заехал неутомимый Владимир Василенко- Фрунзе… Вероятно, тоже нашлось о чем поговорить!
    И так в каждом из пунктов, перечисленных в его письме-отчете Монтвиду, непременно есть человек, с которым нужно и важно побеседовать по насущнейшим политическим проблемам дня, по партийным делам и вопросам.
    В Кабанском — большевик Андрей Плис, в Онохое — рабочая группа при местном крупном лесопильном заводе, в Тарбагатае — угольные копи, а в самом Заиграеве, где писалось письмо, — большевик Федор Петров.
    Разговоры ведутся не праздные, не «вообще». В ряде мест в результате этих заездов и бесед возникают определенные последствия. Так, на Петровском заводе вскоре после посещения его Михаилом Васильевичем Фрунзе в образе статистика Василенко вспыхивает характерный для того времени «голодный бунт» местных солдаток, то есть жен призванных на войну рабочих. А известно, что это была за сила!
    А на станции Хилок, где тоже побывал Фрунзе, в так называемом «Казенном доме» (общежитии железнодорожников), появилась широко распространяемая большевистская подпольная литература.
    Рабочие местных предприятий сообщали много ценных данных, которые Фрунзе мастерски использовал для печати, причем не только подпольной, а и для легальной читинской газеты «Забайкальское обозрение». Зазвучали смелые слова, широко разносясь над просторами Забайкалья. Это были сигналы надвигающейся революции, слова протеста против продолжающейся на фронтах бойни.
    Увы, опять подвела случайность. Был однажды статистик Василенко, во время поездки по делам службы, в гостях в одном доме. И надо же было произойти такому совпадению, что за одним с ним столом оказался человек, знавший всю семью и родственников того, настоящего В. Г. Василенко, чей паспорт был на руках у Михаила Васильевича. Вопрос за вопросом:
    — Как поживает ваш батюшка? А как здоровье вашей тетушки? А где сейчас сестрица ваша, Анна Григорьевна, пребывает?
    Заметив какую-то неточность в храбрых ответах собеседника, любознательный гость проявил уже некоторую подозрительность. Вопросы становились все труднее. Но Фрунзе, скрывавшийся под именем Владимира Василенко, все-таки нашелся.
    — Знаете ли, — хладнокровно прервал он, наконец, назойливые расспросы, — я и с папашей, и с тетушкой, и со всеми сестрицами давно уже не имею никакого общения… В политических взглядах разошлись…
    Выпив с той же невозмутимостью еще стакан чаю, он откланялся и удалился. Но на другой день в гостиницу, где он занимал номер, пришла на его имя из Читы условная телеграмма:
    «Был визитом Охапкин. Соня».

    Расшифровать смысл этой короткой телеграммы было нетрудно. «Охапкин» значило «представитель охранного отделения». Подпись принадлежала Софье Алексеевне Поповой-Колтановской.
    По-видимому, случай за чаепитием не прошел даром. Возвращаться в Читу было опасно.
    Студент Московского университета Ивановец Павел Батурин по просьбе Фрунзе прислал ему надежный документ на случай каких-нибудь проверок в дороге.
    И вот в марте 1916 года Михаил Васильевич отправляется снова в пределы Европейской России.
    Прибыв в Москву, Фрунзе повидался прежде всего с сестрой Клавдией Васильевной Гавриловой, потом с Павлом Батуриным. Решено было «отшлифовать» временный, условный документ на имя Михаила Михайлова, придать ему абсолютную безукоризненность. Для этого Фрунзе и Батурину пришлось съездить в Петроград, где жили родители подлинного Михаила Александровича Михайлова, молодого человека, погибшего на войне.
    Не без труда удалось уговорить стариков, чтоб они не чинили препятствий своеобразному «воскрешению» их сына в образе почти его одногодка, тоже Михаила, лишь по отчеству и по фамилии другого… Кандидат на воскрешение понравился родителям его тезки, договоренность была достигнута.
    Под новым именем Фрунзе выехал в уже совершенно дерзкий маршрут — в Минск, на Западный фронт, где малейший намек на опознание его властями грозил ему немедленным военным судом, притом без всяких надежд на кассацию! Расстрел в двадцать четыре часа, по всей строгости законов военного времени!

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
АРСЕНИЙ ВЕРНУЛСЯ

1. МИНСК

    Уже два года гремели орудия на полях сражений первой империалистической войны. Два года лилась кровь рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели.
    Среди народных масс бурно росло движение против потерявшего всякий авторитет царизма. Тыл и фронт, центр и окраины России были едины в своем справедливом гневе против царя, его правительства и генералитета.
    Уже было ясно, что ничто не может спасти империю Романовых от нового военного поражения. Уроки русско-японской войны и революции 1905 года ничему не научили ни царя Николая II, ни его министров, ни большинство его бездарных и тупых генералов.
    Даже русская буржуазия, связанная тесными узами с американским и англо-французским капиталом, все больше убеждалась, что царское правительство не способно управлять страной и что неизбежен новый, решающий взрыв народного гнева.
    Народ требовал хлеба и жаждал мира.
* * *
    Прибыв на Западный фронт, Фрунзе числился некоторое время вольноопределяющимся под фамилией Михайлова в 57-й артиллерийской бригаде, расквартированной в районе местечка Ивенец, затем перешел в Минск на должность военного статистика в так называемый Земсоюз — подсобную военно-хозяйственную организацию, созданную «общественностью» в помощь армии.
    В большом городе Минске, переполненном военными людьми всех рангов, всех родов войск, скромная личность земсоюзовского статистика Михайлова долгое время не привлекала внимания полиции. А он, со своей стороны, тоже старался быть незаметным, но не терял времени даром. Вскоре из его маленькой комнаты над Свислочью — речкой, разделяющей Минск на две части, — начали протягиваться невидимые нити к фронтовым частям передовой линии. То и дело появлялись в скромной комнатке Фрунзе в Минске представители фронтовых большевистских ячеек. Люди сообщали о настроении частей, получали указания, советы, литературу, явки в главный руководящий центр фронтовой большевистской организации.
    Этот период был для Михаила Фрунзе периодом большого обогащения военными знаниями.
    — Пребывание в Минске было для меня чем-то вроде настоящей военной академии, — вспоминал он впоследствии шутливо, но в этой шутке было много правды.
    Расквартирование войск, организация управления армиями, вопросы снабжения, формирования, боевого обеспечения, связи, военных передвижений, санитарно-эвакуационной службы, работа штабов — все это глубоко интересовало Фрунзе, остро воспринималось им и критически осмысливалось. Именно в Минске Фрунзе познакомился с организационной и оперативной сторонами военного дела, а также хорошо узнал все солдатские нужды.
    Михаилу Михайлову довольно часто приходилось выезжать на передовую линию фронта — под Молодечно, Замирье, Пинск, Соколинцы. Все это были места сами по себе интересные. Там и сям горделиво возвышались старинные замки земельных магнатов — князей Друцких, Святополк-Мирских, Соколинских. Как бы по какому-то неофициальному соглашению между немецким и русским командованием артиллерия обеих сторон щадила эти белокаменные княжеские гнезда с парками и колоннадами, где располагались войсковые штабы, в то же время засыпая ураганными ливнями снарядов многострадальные окопы пехоты, вырытые мозолистыми руками солдат.
    Попадая в окопы, Фрунзе не мог пройти мимо столь очевидного контраста.
    — Война империалистов между собой, — говорил он бородачам-окопникам, — не мешает им оберегать, соблюдать их взаимные интересы. Солдатская кровь, жизни и головы «серой скотинки» ни во что не ценятся заправилами этой никому не нужной бойни… Не пора ли положить конец издевательству над целыми народами?..
    Одетого в военную форму Фрунзе-Михайлова солдаты принимали за офицера и потому с удвоенным вниманием вслушивались в его разоблачительные речи.
    Все же с течением времени личность военного статистика Михаила Михайлова заинтересовала полицию. Началась слежка. Когда в управлении минской полиции был накоплен против Михайлова ряд улик, состоялось распоряжение о его аресте.
    Но было уже поздно: грянула Февральская революция.
    25 февраля (10 марта) революционное движение охватило весь Петроград. В течение короткого времени оно распространилось по всей стране.
    Армия и флот в первые же дни встали на сторону восставшего народа. Даже гвардия и казаки отказались защищать царя.
    К моменту февральского переворота Фрунзе был одним из руководителей подпольной революционной организации Белоруссии, имевшей ряд мощных военных групп в 3-й и 10-й армиях Западного фронта с центром в Минске.
    Минским революционным комитетом Михайлов- Фрунзе был назначен на должность начальника Минской народной милиции, созданной для обеспечения революционного порядка.
    Когда Фрунзе с отрядом красногвардейцев занял помещение минской полиции, он нашел на столе ее начальника только что подписанный приказ об аресте «сотрудника Земсоюза М. Михайлова». Приказ был подписан минским градоначальником бароном Рауш фон Траубенбергом.
    Просчитались охранители старого строя: под арест попали сам Рауш фон Траубенберг и его шеф генерал Эверт, главнокомандующий Западного фронта.
    Начался новый этап в жизни Фрунзе. Из разыскиваемого «беглого ссыльного» он превратился в руководителя народной милиции, охраняющей революционную законность. В обстановке прифронтового города, где каждый час можно было ожидать контрреволюционного заговора, не говоря уже о всякого рода бесчинствах уголовных элементов, должность начальника народно-революционной милиции была весьма ответственна.
    Неоднократно вступал Михаил Михайлов-Фрунзе в непосредственную перестрелку с бандитами и заговорщиками. Не раз его жизни угрожала опасность не меньшая, чем те, через которые он прошел в предыдущие годы на подпольной работе.
    Над Минском еще летали черные кайзеровские «таубе», бомбардировочные немецкие самолеты того времени, но на фронте уже шло братание между германскими и русскими солдатами, а в набитых битком, до отказа гостиницах офицеры и генералы просиживали напролет целые ночи, вырабатывая планы борьбы с большевизмом, планы «спасения армии и России…».
    В этих планах не забывался и загадочный Михайлов, некий вездесущий, всюду поспевающий большевик!
    И здесь вновь проявилась всегда поражавшая всех разносторонность Фрунзе, его удивительная способность выполнять одновременно такую работу, которой впору было бы для троих-четверых!
    Мало того, что он был фактически начальником вооруженных сил революционного Минска, мало также и того, что он был председателем Совета солдатских депутатов Минской губернии, он в довершение ко всему руководит созданной при его же ближайшем участии минской большевистской газетой, ныне уже «маститой», справившей свое сорокалетие, «Звездой».
    Вместе с другим известным деятелем партии А. Ф. Мясниковым, впоследствии погибшим при авиационной катастрофе, Михаил Фрунзе-Михайлов проявляет при издании и редактировании первой революционной газеты Белоруссии большой и зрелый политический такт, безошибочно разбирается во всех тонкостях сложного национального вопроса, отбивает наскоки буржуазных националистов, за спиной которых маячат фигуры князей Радзивиллов и Тышкевичей.
    — В Минске учился я и военному делу, — вспоминал Фрунзе шутливо впоследствии, — там же постигал и глубины национальной политики.
    Немало из этого опыта пригодилось ему в еще более сложной национальной обстановке Советского Туркестана, куда он послан был партией через три года.
    А пока что здесь, в Минске, ему приходилось, кроме борьбы с заговорщиками и бандитами разных мастей, воевать еще и против отравленных стрел клеветы, злостных, пусть и смехотворных «уток».
    Буржуазные шовинисты пустили, например, слух, что Михайлов на самом деле вовсе не Михайлов и даже не русский человек, а переодетый и загримированный племянник германского кайзера Вильгельма, специально присланный для присоединения Белоруссии к германским владениям!
    Как говорится, дальше некуда!

    Один за другим возвращались из тюрем и ссылок виднейшие деятели большевистской партии: Сталин, Свердлов, Дзержинский, Куйбышев и многие другие.
    Из длительной эмиграции вернулся в апреле в Россию Владимир Ильич Ленин. На станции Белоостров его встретила делегация рабочих Петрограда. Ленин приехал в Петроград 3 (16) апреля 1917 года.
    24 апреля на VII конференции большевиков он выдвинул лозунг: «Вся власть Советам!»
    И вот в освободившейся от царизма России начался еще небывалый в ее истории, да, пожалуй, и в мировой истории период политического двоевластия.
    Буржуазные и социал-соглашательские партии образовали так называемое «коалиционное Временное правительство». Его лозунгами были: «Война до победы! Мир и дружба между помещиками и капиталистами, с одной стороны, и рабочими и крестьянами — с другой! Созыв всероссийского Учредительного собрания для выработки нового государственного строя!»
    Ленин своим призывом «Вся власть Советам!» опрокинул все надежды и расчеты буржуазии и ее приспешников.
    Лозунги Советов были прямо противоположными: «Долой войну! Долой капиталистов и помещиков! Да здравствует Советская социалистическая республика!»
    Таких дерзких требований не провозглашала еще ни одна из известных истории революций! Как наивно и ограниченно выглядели все когда-то происходившие революционные взрывы по сравнению с короткими, но смертельными, как удары молний, девизами ленинской социальной революции!
    В течение нескольких месяцев в России как бы параллельно, фактически же все более и более расходясь в своих решениях и действиях, со все более нарастающими конфликтами и спорами, существовали два правительства: одно, буржуазно-соглашательское, пыталось представительствовать перед миром, перед военными союзниками России, продолжало вести войну с Германией, другое же, рабочее, пролетарское, в лице мощной системы Советов, занималось в основном внутренними делами, неумолимо расшатывало устои капитализма.
    Большевик Фрунзе энергично выполнял директивы партии. 4 марта при его активном участии в Минске создается Совет рабочих депутатов, б марта в Совет рабочих депутатов вливаются представители воинских частей. Этот Совет становится большевистским революционным центром для всего Западного фронта и Белоруссии.
    Фрунзе провел два съезда белорусского крестьянства, был избран председателем Совета крестьянских депутатов Белоруссии и председателем его исполнительного комитета.
    Посланный представителем белорусского крестьянства на Всероссийский съезд крестьянских депутатов, Фрунзе-Михайлов избирается членом его президиума. Этот съезд происходил в Петрограде в мае 1917 года.
    Фрунзе вторично в своей жизни встретился на этом съезде с Владимиром Ильичем Лениным.
    Вот как произошло это исключительно важное для Фрунзе событие по рассказу самого Михаила Васильевича.
    Большевики на этом съезде были в меньшинстве. Фрунзе, однако, внес проект резолюции о немедленной безвозмездной передаче земли крестьянам, о необходимости создания правительства, которое пользовалось бы доверием народа.
    Эсеры и меньшевики, руководившие съездом, отвергли эту резолюцию. Когда огорченный неудачей Фрунзе углубился в свои мысли, кто-то тронул его за плечо. Перед ним стоял удивительно знакомый человек.
    — Владимир Ильич! — прошептал изумленный Фрунзе. После встречи в Стокгольме прошло одиннадцать лет, но и Ленин не забыл Арсения, узнал его.
    Фрунзе прервал очередного оратора-меньшевнка и объявил:
    — Товарищи! На наш съезд только что прибыл Владимир Ильич Ленин. Предлагаем предоставить ему внеочередное слово.
    Крестьяне-делегаты встретили это предложение аплодисментами. Им было хорошо известно имя Ленина, хотелось услышать его, от него узнать правду о войне, мире и революции. В зале раздались приветственные выкрики:
    — Просим! Товарищ Ленин! Ленину слово!
    После выступления, когда Владимир Ильич уходил со съезда, он подозвал Фрунзе:
    — Очень рад вас видеть. Как идут дела в Иванове, в Шуе, каковы настроения в массах?
    — Владимир Ильич, — ответил Фрунзе. — Я из Сибири прямо попал на Западный фронт. Здесь, на съезде, я делегатом от Минска. В Иванове и Шуе не пришлось побывать…
    — Так… А знаете, товарищ Арсений, очень важно, очень важно, — подчеркнул Владимир Ильич, — чтобы в промышленных центрах, в рабочей массе, было побольше надежных партийцев. События развиваются молниеносно. Надо быть наготове. Не вернуться ли вам в Иваново? Поедете, конечно, по поручению Цека.
    — Я согласен, Владимир Ильич, — ответил Фрунзе.
    На этом же Всероссийском съезде крестьянских депутатов делегатом от Шуйского уезда был крестьянин — солдат Борисов. Вернувшись домой, он рассказал землякам, что на состоявшемся съезде с ним разговаривал Михайлов и очень интересовался Шуей. Шуйский рабочий А. И. Зайцев вспоминает: «На вопрос «Какой он из себя?» Борисов ответил: «Не больше среднего роста, русый, хороший оратор».
    Задумались, кто это такой? Аникин, участник революции 1905–1907 годов в Шуе, говорит: «А не Арсений ли? Давайте пошлем телеграмму». Я сажусь и строчу телеграмму: «Если вы наш шуйский Арсений, го рабочие Шуи просят Вас приехать». Дня через два получаем ответную телеграмму, в которой говорилось: «Да, это я самый, Арсений, приеду».

2. «ШУЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА»

    Ритмично стучат колеса пассажирского поезда. Все ближе и ближе места Владимирской и Костромской губерний, места, ставшие родными, близкими, бесконечно памятные, связанные с тяжелыми и радостными воспоминаниями.
    Вот поезд приближается к одному из старейших русских городов — Владимиру, расположенному на высоком крутом берегу реки Клязьмы. Фрунзе не отходит от открытого окна вагона. Из окна хорошо видны древние памятники русской архитектуры: храмы, Золотые Ворота; за ними поодаль резким диссонансом — мрачное, массивное здание Владимирской каторжной тюрьмы. Когда-то в этой тюрьме Михаил Фрунзе, приговоренный к казни, ждал в течение многих месяцев решения своей участи… Три года провел он, закованный в кандалы, в этом страшном централе.
    Воспоминания нахлынули, как кошмарный сон… Поезд идет дальше, а Михаил Васильевич все еще не спускает глаз с серого мрачного здания тюрьмы.
    Но вот потянулись и шуйские поля с перелесками, полустанки, деревни, обезлюдевшие за время войны. Все ближе Шуя с ее красными фабричными корпусами, с высокими колокольнями, с голубой речкой Тезой…
    Стоял теплый и тихий августовский день. Солнце щедро дарило свои лучи людям, зеленым лесам, лугам, уже поспевшей в полях золотистой ржи, но за кажущейся тишиной угадывалась новая назревающая буря.
    Вот и Шуя. Была пятница 11 августа 1917 года. Но фабрики не работали, как в праздничный день. Многотысячные массы рабочих и солдат запрудили всю вокзальную площадь и прилегающие к вокзалу улицы.
    Шуя ждала и торжественно встречала своего Арсения — Михаила Васильевича Фрунзе. Звуки оркестра, возгласы. Старые рабочие, боевики-дружинники, жали руки Фрунзе.
    — Здорово, Арсений!
    — Здравствуй, милый Трифоныч!
    — Миша, дорогой, привет!
    Рабочие заключали его в объятия, целовали, как родного. Все помнили молодого пламенного борца за их рабочее дело.
    С горячей приветственной речью на митинге у вокзала выступил бывший член Государственной думы большевик Жиделев. Его избранию Фрунзе помог в свое время захватом Лимоновской типографии…
    Под звуки оркестра стройной колонной тысячи рабочих пошли к центру города, сопровождая Михаила Фрунзе.
    Он ехал туда же на медленно идущей машине, ехал по тем самым улицам, по которым когда-то вели его, арестованного, закованного в кандалы, под конвоем сотни казаков с пиками и двух рот пехоты с примкнутыми штыками. Сколько воспоминаний, сколько потрясающе-ярких картин воскресало в памяти былого «смертника»…
    А сейчас старые шуйские товарищи по подпольной работе как бы составляли его почетный эскорт.
    Шуйская буржуазия и все ее пособники, местные власти, меньшевики и эсеры, впали в уныние, узнав о возвращении Арсения. Они тоже хорошо помнили этого бесстрашного революционера-большевика, с которым десять лет назад они, казалось, расстались навсегда. А теперь они видели его вернувшимся. Было отчего прийти в смятение. Шуя никогда еще никого так не встречала!
    Это были волнующие дни. Внешне как будто ничего не изменилось в старой купеческо-фабрикантской вотчине Шуе. Так же гляделись в неширокую тихую Тезу древние, времен царя Василия Шуйского, монастырские стены, белокаменные и кирпичные особняки богатеев, деревянная россыпь пролетарских домишек, высокие закоптелые трубы «мануфактур», как тогда назывались крупные текстильные предприятия… Жаркая предосенняя погода, казалось, окутывала не очень большой городок обычной сонливой тишиной…
    Но никому в эти дни было не до дремоты — ни шуйским хозяйчикам, ни шуйским рабочим и солдатам местного гарнизона.
    Первые же по приезде выступления вернувшегося Арсения как бы наэлектризовали трудовой народ Шуи и ее гарнизон, состоявший в основном из последних резервов царизма — совсем юной, безусой крестьянской молодежи и «ратников ополчения» — деревенских бородачей…
    Премьер-министр тогдашнего буржуазного правительства России эсер Керенский истерически грозился «железом и кровью» подавить революционное движение рабочих, беспощадно расправиться с крестьянами. Его пособник, глава контрреволюционных военных сил генерал Корнилов, требовал пушечного мяса для продолжения войны с Германией, партия большевиков была загнана в подполье, объявлена «вне закона». Но, невзирая на все это, бурно и неукротимо всколыхнулась пролетарская Шуя. Ленин был прав, посылая Фрунзе в хорошо знакомый ему край иваново-шуйских ткачей. Появление среди них закаленного, испытанного деятеля партии, которого они так давно знали и любили, сыграло огромную роль — ход событий неизмеримо убыстрился…
    Уже 17 августа в Шуе состоялось общее собрание фабрично-заводских комитетов, которое от имени многих тысяч рабочих заявило:
    «…Требуем всю власть народу, а не капиталистам, и требуем, чтобы фабриканты подчинились всем постановлениям рабочих организаций».
    На этом собрании председательствовал Фрунзе.
    Шуя готовилась к выборам в городскую думу. Поскольку партия большевиков, как запрещенная, не имела права открыто выдвигать свой список, рабочие Шуи составили особый список — «трудовой», состоявший из большевиков и беспартийных старых рабочих.
    Первым кандидатом в нем стоял Михаил Фрунзе. На выборах, несмотря на упорное сопротивление фабрикантов, эсеров, меньшевиков, победил «трудовой список». В составе гласных городской думы и членов управы абсолютное большинство получили большевики. Михаил Фрунзе был избран председателем городской думы и городской управы. Рабочий класс вручил ему эти посты. Буржуазии был нанесен первый сокрушительный удар. За ним последовали другие…
    Сторонники буржуазного Временного правительства, не имея поддержки рабочих, крестьян и солдат, один за другим теряли важнейшие позиции в самой Шуе и в Шуйском уезде. Городская дума, земская управа, совет профсоюзов, фабрично-заводские, полковые и ротные комитеты, милиция — все эти органы и организации день за днем переходили под контроль большевиков, возглавлявшихся в Шуе бывшим Арсением, ныне уже открыто носившим свою настоящую фамилию Фрунзе, лишь с добавлением последнего подпольного псевдонима — Михайлов.
    За два месяца до Великой Октябрьской социалистической революции трудовой народ Шуи уже фактически вверил власть Совету рабочих и солдатских депутатов, руководимому большевиком Фрунзе. В буржуазных газетах того времени в Москве, в Петрограде появилось злобно-насмешливое наименование: «Шуйская республика».
    Буржуазные газетчики хотели подчеркнуть этим, что уж очень ограничен, стало быть, и беспомощен этот очаг большевизма, не так-то уж трудно с ним, стало быть, и расправиться…
    Однако дело не ограничивалось одной только Шуей. Непосредственно соседствовавший с ней Иваново-Вознесенск, рабочий город с десятками тысяч ткачей, безоговорочно поддерживавших партию Ленина, тоже пошел по стопам Шуи. Войска, расквартированные там, тоже не желали оборонять буржуазию и Керенского. Там тоже узнали о возвращении былого Трифоныча-Арсения и несколько раз приглашали его выступать перед пролетариатом «текстильной столицы».
    Словом, пределы «Шуйской республики» были далеко не так-то узки… В те дни это был как бы зародыш будущего Советского государства среди ряда других подобных очагов нового строя по всей стране.
    Теряя голову, в паническом ужасе перед близящимся концом своего господства иваново-вознесенская и шуйская буржуазия пыталась прибегнуть к самым крайним мерам. Принадлежавшие ей газеты начали усиленно распространять версию, что Михаил Фрунзе-Михайлов не имеет совершенно ничего общего с былым Арсением и былым Трифонычем, что это просто якобы некий новоявленный «Лжедимитрий» или Пугачев…
    «Не слушайте большевистского самозванца, не идите за ним…» — истошно надрывались буржуазные крикуны.
    Конечно, Фрунзе и все его старые товарищи только потешались над всеми этими жалкими потугами дискредитации. Фрунзе писал, вспоминая об этой горячей поре:
    «Партия самым легальнейшим образом к середине сентября 1917 года утвердилась во всех местных органах власти, заполучив их в свои руки».
    Весь Иваново-Вознесенский район, руководимый большевиками, ждал только сигнала ЦК, чтобы полностью оформить уже фактически установившуюся здесь советскую власть.
    В конце сентября и начале октября Фрунзе вновь посещает Минск, где проводит большую работу по подготовке минского гарнизона и войск Западного фронта к восстанию, к отправке корпуса революционных войск в Петроград.

3. ПОБЕДА НАРОДА

    18 октября под председательством Михаила Васильевича Фрунзе открылся в Шуе уездный съезд Советов рабочих депутатов, представлявший 45 тысяч рабочих и работниц.
    По предложению Фрунзе Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов были слиты в единый Совет. Было также решено организовать Шуйский боевой центр — штаб пролетарских вооруженных сил.
    В Шуе сохранилось немало прежних боевиков- дружинников, которые двенадцать лет назад вместе с Арсением изучали основы военного дела, практиковались в укромных подгородных местах — оврагах и рощах — с огнестрельным оружием, участвовали в декабрьских боях в Москве, в восстании на Пресне. Сейчас они составили ядро многочисленного местного отряда Красной гвардии, внушительную боевую силу, способную выдержать схватку с регулярными войсками гарнизона.
    Но надобности в такой пробе сил не возникло. Гарнизон Шуи, в котором даже и офицерский состав имел немалую пролетарскую прослойку, полон был выходцев из трудовой среды и не проявлял никакого желания сражаться против сил революции..
    23 октября Фрунзе провел в Шуе многотысячную совместную демонстрацию рабочих и солдат. Солдаты прошли в строю с оркестром, игравшим революционные марши «Марсельезу» и «Варшавянку». На митинге Фрунзе в горячей речи призвал рабочих и солдат к дружной борьбе за переход государственной власти полностью в руки Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.
    Он предложил составленную им лично резолюцию, которая должна была быть направлена в адрес II Всероссийского съезда Советов, назначенного на 25 октября в Петрограде.
    «Положение страны, — говорилось в этой резолюции, — становится все более и более грозным. Хозяйство разорено, надвигается голод и спутники его — бунты и погромы. Мы, рабочие всех шуйских фабрик и заводов, солдаты гарнизона и граждане г. Шуи, принимая все это во внимание, считаем: только переход власти в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов как в центре, так и на местах может помочь народу справиться с надвигающимся кризисом.
    Ввиду этого мы требуем от Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов решительных шагов в этом направлении и обещаем ему нашу всемерную поддержку».
    Эта резолюция была доставлена в Петроград к открытию съезда.
    А через два дня в тогдашней столице России — Петрограде — как раз и произошли решающие события.
    24 октября Ленин вернулся в Петроград и прибыл в Смольный для непосредственного руководства вооруженным восстанием пролетариата против Временного правительства Керенского.
    В ночь на 25 октября с революционного крейсера «Аврора», стоявшего на Неве, прогремели орудийные выстрелы, повергнувшие в ужас министров Временного правительства. Одновременно Красная гвардия и отряды революционных солдат и матросов начали штурм Зимнего дворца. Вдохновляемые великим Лениным, под его непосредственным руководством, пролетарии Петрограда, поддержанные революционными солдатами Петроградского гарнизона и матросами Балтийского флота, одержали решающую победу над сопротивлявшимися силами старого мира.
    В 10 часов 45 минут вечера 25 октября в Петрограде открылся II Всероссийский съезд Советов.
    От имени съезда было объявлено о переходе власти по всей стране в руки Советов.
    II съезд Советов принял декреты о мире и земле.
    Съездом было создано революционное правительство — Совет Народных Комиссаров во главе с Лениным.
    Радио и телеграф оповестили весь мир о создании Российской Социалистической Федеративной Советской Республики.
    Свершилось то, во имя чего вот уже тринадцать лет в рядах армии великого пролетарского стратега Ленина, в рядах партии большевиков боролся словом и сражался с оружием в руках бесстрашный революционер, большевик-ленинец «Трифоныч» — «Арсений» — «Василенко» — «Михайлов», обретший только в 1917 году свои собственные имя, отчество и фамилию — Михаил Васильевич Фрунзе.

4. СНОВА В МОСКВЕ

    Однако, потерпев молниеносное и решительное поражение в Петрограде, контрреволюционная буржуазия еще удерживала в своих руках Москву. Опираясь на некоторую часть московского гарнизона, а в основном на юнкеров и офицеров, московский генералитет, промышленники, банкиры, купцы и домовладельцы повели борьбу против только что провозглашенной советской власти.
    Завязались ожесточенные бои за Кремль, за центральные районы Москвы. Борьба была упорная и кровопролитная. Некоторые кварталы по нескольку раз переходили из рук в руки. Юнкерам удалось захватить Кремль, который сначала был в руках революционных солдат. Буржуазия уже трубила о победе, но это был лишь временный успех… Командующий Московским военным округом, ставленник Керенского — полковник Рябцев, оповестил о «подавлении большевистского мятежа» все входившие в состав округа гарнизоны, в том числе и Шуйский, и потребовал поисылки подкреплений для похода на «еще не освобожденный от большевиков Петроград».
    Так гласил его шифрованный телеграфный циркуляр, имевший целью поднять дух контрреволюции.
    Но этот циркуляр полковника Рябцева попал в руки Фрунзе.
    — Хорошо… Мы им пошлем «подкрепление»… — сказал он своим товарищам по Шуйскому штабу.
    Срочно был организован отряд Красной гвардии, в который, кроме дружинников, вошли роты солдат расквартированных в Шуе 237-го и 89-го пехотных запасных полков, обшей численностью до девятисот человек. Отряд, составивший около двух тысяч штыков, был готов к немедленной отправке в Москву. Фрунзе усмехался:
    — Рябцев не очень-то будет доволен такой «подмогой»!
    Не получая непосредственных сообщений от Московского ревкома, Фрунзе отдал приказ об отправке бойцов в Москву, а сам выехал туда раньше отряда— 31 октября.
    Следом за Фрунзе выехал и отряд. Шуя торжественно, под звуки оркестра провожала его. На вокзале у вагонов эшелона состоялся митинг, на котором солдаты и красногвардейцы поклялись победить или погибнуть.
    «…Раздался звонок, заиграла музыка, и поезд тихо тронулся под звуки «Марсельезы» и тысяч голосов, кричавших прощальное слово… Вот здесь-то и сказалась вся сила нашей великой революции… Поистине велик и могуч ты, русский революционный народ», — так описывала эти проводы шуйская газета «Маяк».
    1 ноября Фрунзе прибыл в Москву и с трудом пробрался от Курского вокзала на Тверскую (ныне улица Горького) в Военно-революционный центр Московского комитета партии, помещавшийся в отбитой у белых резиденции бывшего московского генерал-губернатора (ныне здание Моссовета).
    Доложив Мосревкому о боевой готовности шуйского революционного подкрепления, Фрунзе тут же по телеграфу передал соответствующую директиву уже идущему отряду. Затем Фрунзе вышел на Скобелевскую площадь (ныне Советская площадь). Там строился батальон красногвардейцев. В командире батальона Фрунзе узнал человека, знакомого ему по Минску.
    — Мозалевский! Привет! — окликнул он. И сразу же попросил разрешения присоединиться. Шуйский отряд должен был прибыть не раньше пяти часов вечера. Сердце бойца не могло примириться с бездействием в эти часы.
    Снова, как двенадцать лет назад, в дни декабрьского восстания 1905 года, дым пожаров висел над огромным городом. Пушечная пальба сотрясала стены многоэтажных домов.
    День был холодный, пасмурный. Дождь сменялся резкими порывами ветра.
    Револю