Скачать fb2
Ветви Ихуа

Ветви Ихуа

Аннотация

    После того, как Земля пала под напором инопланетных захватчиков, кое-кто из людей уцелел, но их царствование на планете окончилось. Спустя сотни лет убежища в горах стали домом для двух новых рас – могучих бигемов-дикарей и разумных албов.
    Дикарь-мутант по имени Сигурд теряет общину и, случайно попав в один из городов, находит там цивилизацию искусственных людей, играющих в грандиозном театре абсурда. Обстоятельства заставляют Сигурда измениться, после чего у него появляется шанс повлиять на ход истории.


Александр Соловьёв Ветви Ихуа

    Человек — это будущее человека.
Франсис Понж

Часть первая
Шедар

1

    Когда на подходе зима, все силы общины брошены на заготовку мяса. Мясо — это жизнь. В леднике уже деревенеет сотня зайцев, полтора десятка косух и даже один килун-недоросток, забитый Юмами, но для шестидесяти четырех бигемов этого недостаточно. Перед «жертвенными» Мерло Джикер огласил, что не хватает около трехсот пятидесяти фунтов. В пересчете на туши это четыре косухи или пять десятков зайцев. Нехватку надо восполнить до первого снега, а снег — чхарь бы его пожрал! — может выпасть уже через две-три недели.
    Сигурд готов охотиться даже днем. Его крышка — прозрачный купол-защита — искусно переделана из двух албовских. Крышка не сковывает движений, даже самых умопомрачительных, на какие способен ловкий Сигурд. Как-то он охотился после восхода солнца. Мир казался сверкающей бездной, глаза жгло от яркого света, но в тот раз он вернулся в убежище с двумя упитанными косухами. За нарушение правил Мерло хотел его наказать, но Сигурд приволок гору мяса, а тот, кто приносит мясо, — герой, и ему все прощается.
    Каждый день Сигурд канючит у Мерло, чтобы он разрешил охотиться дополнительно в счет зимней работы. Всякий раз, когда истекает срок охоты, Сигурд чувствует, что есть силы еще на три-четыре приличных скачка. Охота Сигурду по душе — он любит травлю и убийство. Всем сердцем ненавидит сидеть в мастерской шахты, кроить тряпье, чинить прогнившее отопительное оборудование или детали генератора. Да только вождь упрям, он всегда артачится, когда замечает, что Сигурд норовит поступить не по правилам. Потому Сигурд вынужден охотиться только в установленные часы. Но каждую охоту, захлебываясь слюной азарта, он заходит все дальше и дальше на север — туда, где скал меньше и лес гуще. Он рыскает в поисках килуньего следа, ему надо все задачи одним ударом решить. Во-первых, завалив килуна, он станет героем и получит много браги. Во-вторых, запасов мяса хватит на всю зиму — для всех. Даже на прожорливую белоголовую суку, что месяц назад приволок один из Джикеров — Мохнатый Толстяк Уилл.
    Чужачка не дает покоя. Правила таковы, что раз уж ты берешь себе в рабыни суку, то до тех пор, покуда не сдохнет либо сам не прикончишь, тебе придется по часу в день выполнять дополнительные взыскные работы. А как по-другому лишний рот содержать?
    Но суки едят много. Никак не меньше, чем бигемки. Видал Сигурд, с какой алчностью рабыня объедки со стола уминала. Он не имел обычая особо задумываться, это его природе претило, но в тот раз он мозгами пораскинул и рассудил, что съедает она — будь здоров, а час лишней работы, которую сделает нерасторопный Уилл, не шибко привнесет в общее дело накопления жратвы и материалов. Потому Сигурду не нравилось, что Уилл приволок в шахту эту лупоглазую уродку. А что, как она колдунья?
    Но сам Уилл, похоже, был всем доволен: он и не думал прогонять или убивать рабыню, и за колдунью ее не считал, а только то и делал, что дрюкал день и ночь. Недаром говорят: суки дело свое знают, в постели они половчее бигемок.
    Да только ему, самому неистовому охотнику, плевать на то, что там эти блудливые суки в своих вонючих постелях вытворяют. Сигурд ненавидит их, как и всех албов, за длинные белые патлы, болотные глаза, бледную, как рыбий пузырь, кожу и тонкую кость. За то, что подлые албы мать его прикончили.
    Впрочем, и рыжих плечистых бигемок он любовью не особо жалует, так что нечасто с ними заговаривает. Сигурд вообще не любитель трепаться. Ярость его гложет — и это даже не какое-то там чувство, ведь чувства, вроде голода или хандры, приходят и уходят. Ярость — одна из сторон его чудовищной силы: она никогда не исчезает, она внутри спрятана, питает дюжее тело, она позволяет по ущельям носиться с быстротой ветра и взбираться на скалы с ловкостью хищника. Он знает это и доволен собой, — он чует собственную силу и видит свои отражения повсюду: ненавистью блещут его маленькие, близко посаженные глаза, и ненавистью насыщено его горячее дыханье.
    Как-то раз Сигурд заявил дяде Огину, что хотел бы, чтобы чужачка валила куда-нибудь из ихней шахты. Дядя сказал, что где-то на юге, за морем, живут смешанные общины, что так оно, якобы, даже легче. При всей любви к дяде Сигурд счел это брехней — не меньшей, чем существование Пустых Земель, над которыми будто бы не летают демоны. Тогда Сигурд обратился к Мерло: пускай колдунью прикончат, не то он сам это сделает. Мерло нахмурил бледные — почти как у албов — брови и ответил, что она вовсе не колдунья, и что до тех пор, пока Уилл будет правила соблюдать, только он один и сможет решать ее судьбу.
    «Ну, ты… вождь!» — Сигурд злобно засмеялся ему в лицо и ушел.

    Вот уже сто семь лет, как железяки не суют лапы в природную шахту на плато Шедара: щелевидный вход в нее прячется на дне воронки, среди валунов и кустарников. Изрядная глубина защищает жителей подземелья от глаз небесных врагов, что взирают на землю сквозь кроны деревьев. Пар от обогрева в зимнюю стужу не валит вверх, он рассеивается в боковые щели.
    Сто семь лет обитают здесь бигемы: они умело маскируются, путают следы, избегают дневной охоты и соблюдают Всеобщий Закон Территории.
    Болтают, что первыми сюда забрались предки Мерло Джикера, пришедшие с восточных холмов, что будто бы они обнаружили на дне шахты несколько десятков бигемовских скелетов да ржавый хлам. Кое-что удалось починить, остальное соорудили из того, что с собой приволокли, и, хоть в новых лесах не так-то легко обжиться, переселенцы оказались опытны и освоились в два счета.
    Говорят, что на тех землях, где в убежищах отыскивают скелеты, чистка уже завершена, и жить можно смело, — само собой, ежели бигемовские правила соблюдать. Но ходят, однако, и другие слухи: будто там, где железяки надумывают стройки затевать, бывают нежданные налеты даже на зачищенные убежища.
    В общине три семейства: сорока два Джикера, двадцать Юмов и два Дзендзеля — сам Сигурд и его дядя.
    Дядя Огин — единственный человек в мире, за кого Сигурд готов броситься в драку со стаей волчищ, с медведем, а то и с железякой, а горный массив Шедар с его скалами, пещерами, шахтами, сосновым и буковым лесом для Сигурда — все мироздание.
    Мать Сигурда уже двенадцать лет как погибла во время одного из албовских набегов. В те времена их скромная община состояла из шестерых Дзендзелей и пятерых Ченов. Из одиннадцати в живых осталось трое. Огин увел Сигурда и его маленькую сестру Кару задним ходом и через несколько недель скитаний им троим пофартило прибиться к Джикерам. В сравнении с Джикерами Дзендзели были неотесанными, зато от природы крепкими и выносливыми.
    Кара умерла три года назад, так и не родив своего ребенка, зачатого от одного из Юмов. Через полгода этот Юм — высокий зеленоглазый парень по имени Гатт — погиб во время парной охоты с Сигурдом, и один только Сигурд знал, что на самом деле случилось.
    Сигурд умел ненавидеть, умел помнить прошлое, но вот чего он не умел, так это о чем-либо жалеть.

    — Вставай, — трясет за плечо дядя Огин.
    Сигурд разлепляет веки. Плечистый горбатый силуэт маячит над ним на фоне серого купола пещеры, покрытого натеками. В закоулке Дзендзелей нет своей лампы, но освещения, которое проникает из среднего штрека, хватает, чтобы свободно ориентироваться и даже всякие бытовые дела делать.
    «С кем охочусь? Тьфу, дерьмо! С Обезьяной!»
    Сигурд садится, с кряхтением вычесывает на пояснице спиногрыза.
    — Шибко дрыхнешь, — ворчит дядя Огин. — О, Спаро великодухствующий, растолкай лежебочище. — Он повторяет это всякий раз, как будит племянника, вот уж двенадцать лет, что он Сигурду за отца и мать приходится.
    — Завалю килуна, — отзывается Сигурд и на ноги вскакивает.
    Два прыжка — и он уже у проема, что ведет к отхожему месту. В расщелину, по узкому проходу — и он на краю пропасти — как раз под маленькой лампочкой, прицепленной к своду в трех футах над головой. Помочившись в темную гулкую бездну, бросается обратно.
    — Дядя Огин! Слышь? Килуна завалю! Во как!
    Сигурд гогочет, сотрясается от злобного смеха, — вспыхивают маленькие глазки дяди Огина, спрятанные под выступающими надбровными дугами.
    — Гляди, Сижику… — Дядя Огин хватает племянника за плечи. — Ежели станешь к Северной Черте бегать, то таво… старому Джикеру нажалуюсь, пущай в твоем черепке балабанку-то прибавит, чтоб не энто…
    — Чего не энто? Он и так, небось, прибавил, — Сигурд освобождается от цепких дядиных рук, яростно чешет у себя под ошейником. — Точняк, прибавил. Башку теперь сносит — хана…
    — О, Спаро… — удрученно вздыхает дядя Огин.
    Сигурд снова гогочет, хватает со столика кувшин с водой: три глотка — и пуст. Ставит на место, причмокивает.
    — Что за дела, дядь Огин? Дрыхни давай. Слышь… я насчет килуна… нынче завалю. Точняк.
    Насильно уложив дядю в постель, он прижимается к нему — так они делают всякий раз перед выходом на верхняк, кроме тех случаев, когда вместе охотятся.
    — Не бегал бы к Северной Черте, Сижику, — шепотом убеждает дядя Огин. Сигурд отвечает ухмылкой, он натягивает до бровей вязаную шапку и, схватив крышку, бросается в штрек.
    Не по душе ему, конечно, когда дядя недоволен. По большому счету мог бы и наврать, что не подойдет близко к Северной Черте, да только кривить душой Сигурд не умеет, особенно с дядей: больно уж к нему привязан.
    Ладно. Первым делом — в кухню, ужинать. От одной только мысли рот слюной наполняется.
    Деревянные бочки разят остротой. Это брага дозревает. Ух, до чего славно ноздри щиплет!
    На столе для охотников еще пусто.
    — А где жрать? — спрашивает Сигурд у стряпухи Дины нарочито грубым тоном. Он всегда приходит на пять минут раньше, и бабы каждый раз не успевают подать.
    — Шибко ты хош, — недовольно, но с боязнью ворчит скуластая Дина.
    Сигурд ухмыляется. Он удовлетворен: любит, когда его боятся.
    Дина спешно рубит на широкой доске печеное мясо и зелень. На секунду оборачивается, разевает рот, хочет что-то сказать, но раздумывает и снова прячет маленькую рыжую голову за сутулой спиной.
    Сигурд прислоняет крышку к серой стене, валится на скамью. Упирает локти в столешницу, почесывает бороду. Он ждет, мрачно разглядывая Дину из-под бровей.
    Сколько ей, этой сгорбленной, плешивой грымзе? — ворочается мысль. — Тридцать? А может, сорок пять? У нее двое пацанов — маленьких рыжих Джикеров. С ними возиться надо, уму-разуму учить, кормить — до тех пор, покуда не вырастут… Помнится, однажды чем-то захворали, и Дина вместо того, чтобы еду готовить или одежду починять, сидела, тряслась над ними… Дерьмо это! Надо было дать природе самой выбрать, жить джикерятам или подохнуть.
    Сигурд сроду не хворал — во всяком случае, не помнил за собой такого. День-другой — и любая рана на нем сама собой затягивалась, а ежели небольшая, так вообще за несколько часов. Бигемы — они же не какие-то там албы мягкотелые, чтобы из-за мелких царапин и болячек скулить. Албы — так те даже снадобья из трав готовят, колдуны поганые, подлые твари… В тот раз, когда джикерята хворали, Мерло где-то разжился настоями. Дина дала их своим выродкам, и те оклемались. Сигурда это бесило: ежели бы подохли — то и поделом.
    Мать говорила, вот когда шестнадцать стукнет, тогда он непременно должен себе одну из вызревших девок взять.
    Девок у бигемов рождалось вдвое меньше, чем пацанов, но пацаны, вырастая и превращаясь в мужиков, гибли куда чаще. Когда наступал половозрелый возраст, парням приходилось состязаться за право обладать девкой. Тупое это дело и хреновое — из-за баб морды друг другу квасить, из-за дур этих! — так считал Сигурд. Плечистые, сутулые, с толстыми ляжками, маленькими черепками, покрытыми редкой рыжей щетиной, лысеющие раньше мужиков…
    Когда решалось, кому достанется Кара, сестра Сигурда, за нее бились Красавчик Гатт, Обезьяна Свон (оба из рода Юмов) и толстый, неповоротливый, обросший густой шерстью Уилл. С самого начала никто не сомневался, что исход поединка будет в пользу Гатта: на ту пору в общине он был самым сильным. Поединок был коротким, красавчик Гатт одолел соперников, не напрягаясь. Кара ушла с ним в один из закоулков Юмов.
    Сигурд скрежетал зубами, крошил в руках камни: он ненавидел Гатта, забравшего сестру, ненавидел всю общину и ее правила, но пришлось смириться.
    Через год Кара умерла: беременность ее погубила, а вернее, сучий сын Гатт, и он за это поплатился.
    Потом, когда подросла тощая, жилистая Джус, за нее должны были драться Свон, Уилл и достигший совершеннолетия Сигурд. Сигурд сказал, что Джус ему без надобности. Тогда Свон, побив рохлю Уилла, взял ее себе. Толстяк Уилл долгое время оставался один, а месяц назад привел эту заблудившуюся суку.
    Теперь у всех молодых охотников есть жены. Только у Сигурда никого нет. И не надо! — считал он.
    Дина поставила на стол мятое блюдо с горой нарубленного мяса и валом зелени вокруг.
    Сигурд знал, что все слопает и все равно останется голоден.
    — Здорово живешь, громила! — это Обезьяна Свон. Он бухнулся напротив.
    «Завалю килуна, а тебя, зараза, пусть чхарь пожрет», — подумал Сигурд и, опустив голову, зачавкал.
    Того килуна-недоростка, что ныне в леднике лежал, три недели назад забил в лесу Свон на пару со своим старшим братом Флаем. Теперь оба герои.
    Из-за этого Сигурд не находил себе места, особенно в те минуты, когда две эти рожи — Свон и Флай — на глаза попадались.
    — Кушай, Свон, — ласково сказала Дина, ставя на стол еще одно блюдо.
    — Хех… зайка! Ишь, откормился! — Свон, которого Обезьяной прозвали за большие, поросшие шерстью уши, расплылся в простодушной улыбке. Он с жадностью впился зубами в брызжущий жиром кусок.
    — Чтоб он тебе поперек стал, — проворчал Сигурд.
    — Злой ты, — сказала Дина и отошла.
    Бежать! — Сигурд в мыслях уже мчал по склону горы.
    Всегда у него как-то не ладилось с парной охотой, даже в те редкие разы, когда старался все по правилам делать. «Плечо товарища» — об этом то и дело талдычил Мерло. А начхать!
    В охоте Сигурд — медведь. Сам загонял жертву, валил ее, душил, задирал… Ежели вдвоем, так это уже не герой, считал он.
    Могучие челюсти охотников двигались скоро, и через несколько минут подносы оказались пусты.
    — Славно… — похвалил Свон, звучно отрыгнул и, вытерши руки об штаны, накинул на плечи подрамник. — Дина, завяжешь?
    Сигурд всегда делал это сам. Ни разу еще никакая баба не помогала ему надевать крышку. Еще чего! Крышка — это твой статус. У кого она есть, у того и право наверх вылезать. Крышка — доспех воина. Негоже, чтоб бабы его своими глупыми руками мацали.
    Весь верхняк захвачен демонами-железяками — подлыми тварями, посланцами чхаря. Злобный чхарь — он пять сотен лет назад приговорил старого бога, загробастал землю и небо, поставил железяк на стражу своего гнусного порядка. Дядя Огин говаривал, что до этого бигемы и албы якобы вкупе жили, — да только все это наверняка байки.
    Крышки придумали албы три века назад, когда пожируха спала, и люди стали понемногу из нор вылазить. Демоны сидели в тех штуковинах, что по небу ползали, и прямо оттуда бигемов по каким-то особым лучам отыскивали: лучи эти вроде как мозги испускают. Без крышек, стало быть, нельзя свободно по земле гулять. Летают демоны над землей и день, и ночь, чтоб им сдохнуть. Заметят хоть одного бигема или алба — и давай местность прочесывать туда-сюда, и карают нещадно, вытравливают, выжигают, выцарапывают, — камня на камне от людских убежищ не оставят. Так что крышки для охотников — спасение, они их невидимыми делают для тех небесных тварей.
    Жаль только, что это белобрысые албы, а не бигемы крышки придумали, ну да ничего не поделать: приходится смиряться с этим досадным фактом.

    — Сверим часы, громила? — предложил Свон. — На моих — двадцать три да еще пятнадцать. А свои-то еще не кокнул?
    Сигурд глянул только для виду. Наручные часы ничего для него не значили. Доверял он тем часам, что в голове: чутью.
    Он рывком накинул на плечи раму крышки, закрепил. Двумя резкими поворотами туловища надежность проверил.
    — Ну че, ты, Обезьяна… айда? — покосился на Свона, с презрением ухмыльнулся: пусть, мол, и не мечтает, что он — Сигурд Дзендзель — его к себе в пару возьмет.
    — Давай, громила, — не моргнув, ответил Свон.
    Они поднялись разом, молча вышли из-за стола и пошагали в центральный штрек, оттуда — к порогам. В закоулках Джикеров засмеялось дитя — там еще не спали.
    Обогнули натечную колонну, прошли мимо пещеры Мерло. Сигурду почудилось, будто бы вождь наблюдает за ними из темноты. Ну че вылупился, старый хрыч?
    «С килуном ворочусь!» — снова напомнил себе Сигурд.
    Не входя в скачок, перемахнули через круглую глыбу: она вздымалась перед первым порогом. Тут, на первом пороге пришлось, как всегда, поднапрячься. Несколько десятков футов отвесной стены одолели на одном дыхании. Оказавшись наверху, растерли ладони, стряхивая цепняк (по-умному эта зараза вообще-то гипертонусом зовется: из-за нее, бывает, руки-ноги так сводит — аж глаза на лоб лезут).
    Дальше, вперед, вверх… Следующие два порога ниже первого. Легко одолев их, Сигурд и Свон подступили к отвесному стволу: он состоял из цепи расщелин и узких колодцев протяженностью в шестьсот футов.
    Этот путь Сигурд мог одолеть за сорок три секунды. Он чемпион общины по отвесному бегу, и никто еще не побил его рекорд. Свон уступал почти на полминуты. И сегодня Сигурд решил, что не мешало бы показать Обезьяне его место.
    Вперед, к небу, к просторам, в леса… Бежать!
    Войдя в скачок, он включил наручный светильник и первым бросился вверх.

    Ночь распростерла над верхним платом Шедара свои черные крылья. Небо беззвездно. Природа на стороне охотников: слои облаков прятали их от ненавистных демонов.
    Сигурд стоял на краю огромной воронки. В темноте он видел отменно. Звездного света, что сочился сквозь толщу облаков, достаточно, чтобы силуэты валунов и низкорослых кустарников окрасились серым.
    Со стороны моря слабым потоком дул ветер. Плавно колыхались стебли сушняка. Сигурд весь превратился в слух. Уши ловили шорохи, долетавшие из горловины шахты: то мчался из нутра горы на верхняк, сигая с выступа на выступ, Свон. Да вот и он, железяка ему в печенку.
    Свон выскочил из разинутой пасти шахты, пронесся по верхняку и застыл на месте в трех шагах от Сигурда, перевел дух, несколькими махами стряхнул цепняк и стал растирать ладони.
    — Задождит, — заметил шепотом. — Айда в Тисово?
    Таки он дурень, этот Свон. В Тисовом ущелье килунов не бывает. Килуны все на севере.
    — Шуруй, куда хош, — отозвался Сигурд.
    Он вдохнул полной грудью запах сырости. На ум пришли слова одного из «жертвенных»: «Ветер — дыханье, камни — глаза, воздух — душа, земля — мое тело…»
    Куда теперь? Ясное дело, не в Тисово. На север надо, к Черте. Чтобы туда попасть, приходится крюк делать. Сначала — вперед, на юг. Далее — на Вертукаль: то бишь, сперва вправо, к расщелине, а по ней уже вниз, на нижнее плато.
    — Слышь, Обезьяна? Ты это… шуруй, куда надумал, в Тисово. — Сигурд умерил суровость, посмотрел на застывшую улыбку Свона. — А я — тудой…
    И не говоря больше ни слова, он слетел с места, помчался по вздымающемуся на юго-запад плато, едва касаясь ногами твердой почвы. Главное, чтобы Свон следом не увязался.
    Ветер ударил в лобовую пластину крышки. На бегу Сигурд перепрыгивал через мелкие воронки — ими тут все плато усеяно. Бежал как обычно — кривокосом: бигемы намеренно кривокосом бегают, чтобы тропы не оставались.
    Через несколько минут Сигурд был на краю обрыва. Внизу отвесная стена в полторы тысячи футов. Отсюда открывался вид на долину реки Антары. За ней серели отроги западных гор — там жили белобрысые. Раньше там жил Сигурд с матерью, сестрой и дядей Огином.
    Он свернул, перебрался через три больших валуна и спрыгнул на широкую ровную площадку, она заканчивалась расщелиной. Отсюда шел вниз крутой каменистый склон, и по нему змеились, обрываясь то там, то здесь, гладкие русла дождевых ручьев. Вот она — Вертукаль. Когда тут ливень, склон превращается в водопад. Тучи низко — потому-то Свон и предложил идти на восток, в Тисовое ущелье.
    Сигурда дождем не остановить. Он входит в скачок и с разбегу бросается вниз.
    Тысячи раз он слетал по Вертукали. Все ложбинки и выступы ему знакомы, нет надобности думать о них: ноги сами находят ступени, руки знают, когда и за что ухватиться, чтобы не проскочить поворот и не ухнуть в пропасть. И вот уже он стоит на широком лежневом выступе, простирающемся вдоль стены. Не давая себе времени на отдых, Сигурд мчится к лесу.
    Лежневик становится шире, мало-помалу превращается в нижнее плато. Слева гребнем отрога, поросшим деревьями, он спускается к реке.
    Сворачивать рано. Эта часть леса бедна живностью. Тут нет ничего, кроме мелкой дряни — крыс да ящериц.
    Стена уходит вправо, впереди равнина — широкая, местами всхолмленная, поросшая можжевельником и редкими соснами. Поодаль заросли густеют. Там плато идет под уклон, все больше обрастая густым сосновым лесом.
    Добежав до леса, Сигурд останавливается в зарослях: передышка. Самое время прислушаться, принюхаться…
    На ветру постанывают верхушки деревьев. Где-то вскрикивает птица. Какая-то тварь копошится под мягким хвойным ковром.
    «Ветер — дыханье… земля — мое тело…»
    Пару минут отдыха и в путь.
    Он крался тихо, не спеша, огибая стволы сосен, мало-помалу сворачивая к западу. Слева, за зарослями, в сотне футов отсюда, равнина сползала вниз. С другой стороны опускалась сначала полого, затем круто, местами едва ли не отвесно. Впереди — удобный спуск. Там, внизу, — долина и два ущелья, все лесом покрыто — Антарским лесом, семь миль до Северной Черты.
    Но сегодня Сигурд туда не собирался. Он миновал спуск и через полчаса был в конце плато, одолел гребень и оказался на краю обрыва. Слева, из-за деревьев серела скалистым боком гора Антара. Сигурд свернул и вскоре добрался до спуска. Несколько прыжков вниз — с камня на камень — и он в северном лесу.
    Кусок в полторы квадратных мили — место его охоты. Дальше — Черта. Подступишь близко, сторож в ошейнике заорет, станет по мозгам балабанить, — голова затрещит, из глаз искры посыпятся. До того, как Мерло проклятую балабанку прибавил, еще куда ни шло, можно было запросто вплотную подступить к Северной Черте, а то и пересечь, да еще и в запретную зону углубиться мили на полторы. Там — небольшое озерцо-болотце, которое любят килуны.
    Но теперь до него не доберешься. Атака на мозг начинается футов за восемьсот до Черты, и с каждым шагом усиливается, превращаясь в яростный долбеж. Проклятые правила!

    Ухо ловит шорохи, но нет — чавканье, хрюканье, взвизгивание и уханье килунов ни с чем не спутаешь: это не килуны, это ветер шумит в ветвях.
    Вперед, на север. Сознание сосредоточено, только краешек разума мусолит мысль о дяде Огине: он будет горд, если удастся притащить желанную добычу.
    Снова шорохи. Где-то ворочается, зарываясь в листву, косуха. Сигурд быстро, бесшумно перемещается вбок, уходя с подветренной стороны. Косуха остается сбоку, до нее шагов двести. Надо обойти, подобраться ближе, чем на сто футов — тогда догнать ее будет делом нескольких секунд. Обыкновенно косуха успевает вскочить и сделать не больше трех прыжков, как Сигурд накрывает ее сверху.
    Сигурд зол на косуху. Ему нужен килун, но ведь и косухой поступиться нельзя. Косуха — она тоже мясо. Однако, гоня ее, он всполошит все зверье в округе.
    Ближе, чем на сто футов. А потом убьет ее голыми руками.
    Сигурд замедляет шаг, рыскает взглядом: где след? Всюду буки и дубы, чем дальше в лес, тем толще слой перегнившей листвы, а в нем то там, то сям — проклятые сухие ветки: громко хрустят, ежели наступить. Мягко прыгая с камня на камень, Сигурд углубляется в чащу. Чувства в нем угасают.
    Тело послушно, прыжки все длиннее, руки цепко хватаются за толстые ветви буков: он пролетает над поваленными деревьями и не выдает себя ни единым шорохом. Приземлившись на лысом взгорке, замирает. Минуту-другую стоит в бесстрастном ожидании.
    И снова отчетливый треск. Верно, косуха не больно крупная. Копошится в ложе, на ночлег укладывается. Теперь уже до нее футов сто с лишним…
    Килун на время забыт. Все внимание на косуху. Рот наполняется слюной. Ближе, ближе…
    Сигурд перепрыгивает на небольшой камень, снова застывает на минуту, опять прыгает, — и так, пока не подкрадывается к затаившейся в кустах косухе настолько близко, что ухо начинает слышать ее дыхание. И тут оно становится тише, — косуха тоже что-то чует.
    Скачок!
    Стволы деревьев бросаются навстречу.
    В темных зарослях — движение. Косуха неуклюже поднимается на ноги, кидается прочь.
    Вон пятачок пространства перед валуном, — там он накроет жертву. Прыжок… Еще…
    И в этот миг громкий треск веток где-то справа — (Килун!!!) — заставляет резко свернуть с намеченного пути. (Килун! — он несется, ломая сухие кустарники! Огромный вепрь!)
    Косухе невдомек, как ей повезло: она по-прежнему мечется по темному лесу, натыкаясь на стволы буков и колючие заросли, ранит себе грудь и ноги, но на самом деле она уже вне опасности — охотник захвачен новой погоней.
    Килун чуть дальше, чем в первый миг показалось Сигурду: рвется вглубь леса, снося кусты и сухолом на пути.
    Сигурд теряет секунды, чтобы одолеть осыпь и выйти на одну линию со зверем — и вот уже промежуток больше.
    Он мчится быстрей, на бегу выхватывает из-за пояса нож. Прыжки все шире, но и килун со всех ног драпает: верно, ему уже случалось попадаться бигемам, а может, просто издали ловил их опасный плотоядный запах.
    Килун-то места знает, вовремя успевает свернуть. Сигурд проскакивает поворот, налетает на шершавую глыбу. Опять несколько секунд теряется…
    Сигурд продирается меж завалов камней и веток. Выемка… пригорок… поваленный ствол. И вот земля становится ровнее, деревья — выше, а просветы между ними — больше.
    Сигурд усиливает скачок. Наконец-то! — цель видна: впереди мелькает зад вепря.
    Быстрее… Нет, опасно: это лес, не равнина. Но вот лес редеет, просматривается на добрых полторы сотни шагов, теперь можно поднажать.
    Расстояние между охотником и жертвой стремительно сокращается. И вдруг в голове три коротких всплеска, один за другим: это первый, предупредительный толчок. Через три сотни футов он повторится, а еще через три в голове разразится бойня.
    Сигурд крепче перехватывает рукоять ножа. Удар должен быть точным. Единственным! На такой скорости бить надо только наверняка. Нож — в цель, а сам — прочь от летящей кубарем туши.
    Еще сто пятьдесят футов, — килун уже близко, — тяжко стучат по земле копыта, дыхание надрывисто.
    Кроны дубов и буков густо смыкаются над головой, — темно в лесу.
    Чтобы не врезаться в невидимую преграду, Сигурд на секунду сбавляет скорость, но тут же становится ясно: он упустил момент для прыжка.
    Снова просвет, — состояние скачка на пределе.
    Всплески!
    Впереди — Черта. Впереди — черный тоннель. Впереди — запретная зона.
    Снова темно, нельзя прыгнуть, промах может стоить жизни.
    Гравий летит из-под килуньих копыт, бьет по крышке.
    Просвет, — килун огромен, — он устал, — пора! — в атаку!.. Прыжок! — мгновение подошвы ощущают твердую волну спины, — рука хватает толстую шерсть на загривке, — ярость! — удар! — длинное лезвие входит в бок чуть позади передней ноги, — волна проваливается в пустоту, чтобы тут же встать на дыбы, — рука скользит по шерсти, — Сигурд отталкивается и взлетает, хватается за ветвь, — его перебрасывает, переворачивает, он летит навстречу тьме, а под ним с ревом проносится смертельно-раненый вепрь.
    Толчок, неудачное приземление, но он все еще в скачке, он успевает кувыркнуться — прямо через купол крышки: опасный трюк, на секунду мозг становится доступен наблюдателям сверху, ежели они там есть.
    Сигурд раздирает рукав, царапает кожу и налетает на поваленный ствол. Сбоку обрывается визг килуна.
    В следующий миг по всему лесу разносится тяжелый вздох — это дождь ударяет по лиственной крыше.
    Сигурд вскакивает на ноги. Темно… Килун может быть жив… Подранок еще опасней. Добро бы светильник включить, уши проверить: коли жив, то прижаты. Нет, нельзя: вспышку могут засечь через дыру в облаках.
    Жив еще… тяжело, прерывисто дышит.
    Сигурд перепрыгивает через килуна, находит рукоятку: цела, не погнута. Он подтягивает нож, — еще два коротких тычка и резкий рывок. Тело килуна сотрясает судорога. Сигурд отскакивает на несколько шагов, его охватывает теплая радость: он завалил килуна!
    Удача!

2

    Дождь шуршал в кронах, но еще ни одна капля не упала на землю.
    Сигурд стоял, широко расставив ноги. Он вглядывался в очертания неподвижной туши. Отсюда до подъема на верхнее плато около девяти миль. В одиночку перетащить крупного килуна будет нелегко, особенно, если учесть, что сегодня много раз был в скачке.
    Потерев ладони, чтобы освободиться от остатков цепняка, он подошел к килуну и с силой пнул в бок. Постоял немного, внезапно упал на колени, задрал килуну переднюю ногу и одним махом рассек грудину. Быстро вытер лезвие о бок, убрал нож. Он ослабил ремни на плечах, сдвинул раму крышки назад, после чего широко развел края раны и, склонившись, припал губами к горячему ручью. Пил долго и жадно, не думая ни о чем, пока кровь не перестала течь. Облизал губы, перевел дух. Недурственно…
    Не вставая с колен, Сигурд стал постепенно наполнять мышцы полустачком: надо выбрать наилучшее усилие, не переборщить, — иначе до убежища не дотянуть. Туша весила не меньше пятисот фунтов. Крышка мешала взвалить ее на плечи. Ничего другого не оставалось, как тащить волоком.
    Сигурд снова закрепил крышку, развязал обвитый вокруг пояса трос, сделал петлю и, накинув ее на задние ноги, туго затянул. Вырезал из буковой ветки удобную ручку и закрепил ее на тросе. Готово!
    Кровь придала силы. Теперь можно рвать без передышек до самого подъема на верхнее плато. Путь займет часа полтора, от силы два. Останется ли в теле запас, чтобы поднять килуна по Вертукали? Кто знает? Ежели что, килуна можно будет камнями завалить — так, чтобы зверям не достался — и двинуть за подмогой. Неужто подмога двух-трех соплеменников умалит его поступок?

    Для того чтобы дотащить килуна до Шедара, понадобилось больше времени, чем рассчитывал Сигурд.
    Пройдя сотню шагов, он смекнул, что за голову волочить будет легче, — тогда жесткая шерсть не станет мешать движению. Как это он сразу не допер, верно говорят: век живи — век учись. Не беда, все-таки это его первый большой килун. Сигурд сделал надрез под нижней челюстью килуна, пропустил трос в клыкастую пасть и, вытянув конец через прорезь, обвязал вокруг основания головы. Попробовал, потянул. Тащить стало заметно легче.
    По пути килун дважды застревал в зарослях, один раз съехал по склону, когда Сигурд преодолевал узкий участок гребня. Но это не сердило его, — он возвращался домой с лучшей добычей, которую только можно пожелать. Его ждет признание. Ему дадут много браги.
    Он шел и шепотом разговаривал с дядей Огином. Мешал дождь — по крышке тарабанил. Мало-помалу усилившись, он размыл глину на открытых местах. Ноги скользили.
    Чтобы время шло быстрее, Сигурд стал шепотом напевать поочередно две песни, которые знал: «Сон крепкой собаки» — грустную, про то, как собаке, вожаку стаи, снилось, как раньше она и человек были друзьями, но злобный чухарь их рассорил, и вторую — «Спящие боги» — про то, что каждый человек — частица Спаро, и в каждом человеке есть его дух. Слова второй песни Сигурду не нравилась, но у нее был простой и приятный мотив.
    Часа через два Сигурд добрался до края соснового леса. Уже на подходе ему почудилось, что кто-то вопил на горе. Что за дела? Может, это Свон зовет его? Сигурд остановился, прислушался. Крик больше не повторялся. Однако к шелесту дождя примешивалось еще что-то — ровный гул: не то шум ветра, не то журчание реки. Да нет: нынче затишье, а река в другой стороне. Прежде чем выйти на открытое пространство нижнего плато, Сигурд отпустил трос и, подбежав к крайним деревьям, выглянул из-за них.
    На верхнем плато был свет! Проклятье!
    Дошло сразу: там железяки убивали бигемов.
    Небо стало красным…
    Перед тем, как Сигурд вспомнил о дяде, он успел подумать, что бигемы погибнут, так и не узнав про его килуна. В воображении появилось лицо дяди Огина. Сигурд застонал.
    Свон! Тупой Свон! Он прокололся…
    Дядя Огин!..
    Забыв о килуне, Сигурд рванулся вперед, на равнину.
    Он бежал, ни о чем не думая, исторгая из груди частые стоны.
    Оказавшись на открытом месте среди широкой каменистой поляны, он вдруг осознал, что ночь близилась к концу, за скалой уже брезжил рассвет.
    Он бросился в сторону, в заросли мокрого можжевельника. Пригнулся. Вперед, к самому краю плато, под кроны сосен. Оттуда — к подъему.
    Дух Спаро, помоги!.. Дух Спаро, помоги!
    Добежал туда, где плато переходило в голую каменистую полосу, остановился, рухнул на мокрую землю. Он колотил по ней кулаками, он рычал и содрогался, как большой раненый зверь…
    Мозгов хватило, чтобы предостеречь себя от самоубийства.
    Вверх ходить нельзя, решил он, когда первый приступ боли прошел. Там — твари. Они убивают дядю Огина…
    Кулаки в крови…
    Долбаные железяки! Твари…
    Почему у него нет оружия, которое убивает железяк?
    Снова наверху послышался сдавленный крик. Кто кричит? Он не узнал голос.
    Ежели взобраться на верхнее плато, можно себя выдать. У железяк тысячи глаз. Они запросто найдут его и тут.
    Сигурд вскочил и побежал назад. Через пять минут он был снова в лесу. Выбрав сосну повыше, вскарабкался на нее, попытался рассмотреть, что происходит вверху, но виден был только свет железного демона-геликоптера, висящего над воронкой. Да, слыхал он об этих тварях…
    Сигурд слетел вниз, заметался по лесу.
    — Дядя Огин… дядя Огин… — бормотал, глотая слезы.
    Наконец он упал на влажный ковер из сосновых иголок недалеко от килуньей туши и замер.

    Был полусон. В нем Сигурд раз за разом возвращался в шахту. Он успевал предупредить дядю Огина о надвигавшейся опасности. Килуна он таскал следом.
    Но дядя Огин не хотел слушать. Он махал руками и кричал: «Мы — трупы! Уходь в лес!»
    «У меня тут килун! — объяснял ему Сигурд. — Передай Мерло… это я завалил!»
    «Нет! — орал дядя. — Уходь! Сыщи другое убежище! Только на север не бегай!»

    «Пойду на север», — очнувшись от липкого сна, сказал себе Сигурд.
    Но днем идти было нельзя. Дождь закончился, облака расползлись, показалось слепящее осеннее солнце.
    Со стороны верхнего плато лес сверкал: в ту сторону смотреть было невозможно.
    Сигурд протер наружную поверхность крышки от капель и иголок, рассеянно побродил вокруг туши и вдруг уселся на нее, отвернулся лицом к чаще леса.
    Как же это так? Теперь-то один совсем. Сначала албы мать убили. Потом бигемы сестре помогли умереть. И вот железяки дядю Огина прикончили, а с ним и всю общину бигемов. Ни единой родной души не осталось, ни одного знакомого.
    Бить надо железяк проклятых, на части рвать поганых. Покуда не изведет со света с десяток, душа будет ныть лютой холодной болью, не согреется, не успокоится.
    Стало быть, нечего тут сиднем сидеть… Нет больше дома, чужой теперь Шедар, рвать отсюда надо, да поскорее: чутье к этому призывает.
    Но сомнение копошится внутри, теснит Сигурду грудь. Поднимись, поднимись наверх, глянь-ка, что там. Что, как дядя Огин еще…
    Сигурд вскочил, большими упрямыми шагами двинул к лесу. Свет больно резал глаза. Дойдя до раздвоенного ствола пострадавшей много лет назад сосны, он присел и стал всматриваться в темные очертания горы. На фоне жгучей синевы неба гора казалась громадным сгорбленным стариком-бигемом. Воронка была скрыта от глаз за краем отвесной стены. Ни железяк, ни их праршивых машин. Но это вовсе не значило, что они убрались. Они могли быть еще там. Истребили общину и теперь в засады залегли, ждут его — ночного охотника, которому пофартило выжить.
    Предполагать-то он умеет, он тоже может быть хитрым…
    Злобные желания захлестнули Сигурда.
    — Отомщу… убью… — заскрежетал зубами и беззвучно затрясся — не-то от плача, не то от безумного смеха.
    Пережди день, а вечером в разведку… Ведь дядя Огин может быть еще…
    Он бросился к килуну, развернул его, поволок обратно в чащу по вчерашнему следу. Когда лес сгустился, и свет перестал нещадно выедать глаза, Сигурд свернул к склону.
    Подойти к самому краю мешали заросли.
    Сигурд выхватил нож и с преувеличенной злобой в два счета отсек килуну заднюю ногу. Откинув ее в сторону, снял трос, затолкал тушу в расщелину между двумя валунами, привалил камнями и стал закидывать ветками. Когда все было сделано, он схватил окорок, бросился в чащу, наполненную теплым, влажным воздухом.
    Отбежав на полмили, присел на поваленный ствол и прямо у себя на коленях стал свежевать килунью ногу. Сроду ему не приходилось шкуру выбрасывать, — все, что на охоте добыто, на хозяйство шло. Содранного куска на целый бутс хватило бы. Сигурд запихнул его под ствол. Вырезал фунтовый клин мяса, секунду поколебался и, впившись зубами, отгрыз ломоть.
    Сырое мясо ему и раньше приходилось есть, но килунину — впервые. Жестко, невкусно и смердюче… Следовало бы трав поискать, но сейчас не до роскошества? — сытость нужна.
    Съев столько, сколько влезло в желудок, Сигурд разгреб около ствола хвою, вырыл ножом и руками яму глубиной в локоть. Он порыскал вокруг, срезал два куста жгучки. Выстелил ими дно ямы, переложил мясо, заранее разделив на несколько кусков, плотно накрыл жгучкой, засыпал землей, а сверху — хвоей. После этого опять двинулся к краю леса.
    Солнце поднялось выше. Теперь гора была освещена иначе, да и он смотрел на нее с нового места. Изо всех сил щурясь, Сигурд долго и внимательно изучал местность. Ему показалось, что из-за бугристого верхняка плато что-то поблескивает, но это мог оказаться просто гладкий камень. У Мерло и некоторых старших бигемов были «пригляды» — такие штуки, отнятые у белобрысых, — они позволяли видеть то, что вдалеке, так, точно стоишь рядом. Эх, не было у Сигурда такого «пригляда»…
    — Отомщу, — снова прошипел он, и слова эти немного притупили боль.
    Место было небезопасное, Сигурд снова углубился в лес. Опустившись по отрогу к реке, напился воды и вернулся в заросли. Тут же, на склоне, отыскал ложбинку, заваленную хвоей, и улегся в нее. Полежав какое-то время с закрытыми глазами, он заснул.
    Его разбудил внезапный шум. Вскочив, он прислушался. Должно быть, то был всплеск крупной рыбы.
    Сигурд прикинул, не сходить ли снова на край леса. Сколько времени? Два или начало третьего. Он глянул на часы: так и есть. Сигурд спустился на несколько шагов, снова поднялся по склону, но, в конце концов, вернулся на прежнее место, улегся и опять задремал.
    Когда он проснулся, воздух был прохладнее, а свет стал мягче.
    Солнце спряталось за Антару. Где-то там, на равнинах, которые Сигурд никогда не видел, оно все еще расплескивало свое холодное сияние, а тут, на склоне, уже стоял вечер.
    Сигурд сходил к реке, попил воды, поплескал на лицо. Жаль, что он не таскал с собой фляги, как другие охотники. Обычно он легко переносил жажду и сроду не брал на охоту лишних вещей. Теперь фляга пригодилась бы.
    Выбравшись на нижнее плато, побродил по лесу. Минут через двадцать понял, что попусту наматывает круги. Стоит ли понапрасну тратить силы? Он уселся под деревом и просидел около часа, пока не стали сгущаться сумерки. Тогда он встал и вернулся туда, где было спрятано мясо. Раскопал его, очистил от жгучки, нюхнул. Жгучка, хоть и осень уже, а силу свою сохранила: мясо было таким же свежим, как утром. «Дина бы его смачно изжарила», — подумал Сигурд, отрезая ломоть.
    Поев, двинул к цели. В такое время охотники обыкновенно и носа не казали из шахты, но здесь, в лесу, было уже темно — почти как ночью.
    Выбравшись на пустырь, Сигурд вошел в скачок. Несколько перебежек от валуна к валуну — и он уже у края плато. Съехал вниз по сыпучему склону, мало-помалу стал пробираться вперед, пока вовсе не стало круто. Тогда снова поднялся на плато и притаился за кустом.
    Минут через пятнадцать окончательно стемнело. Пора! Сигурд выскачил из укрытия, бросился к Вертукали. Бежал в полсилы: не за чем до времени скачок расходовать.
    Что там, наверху? Если железяки убрались, надо будет в шахту спуститься, проверить их с дядей закоулок, взять, что осталось…
    Слишком мало он о железяках знал — только то, что дядя Огин рассказывал, да еще Мерло Джикер на собраниях. Железяки убежища взрывают, ежели кого в них находят, да так, чтобы после жилье уже отстроить заново нельзя было. Кабы они шахту развалили, грохот на весь лес стоял бы. Однако ночью шум едва был слышен.
    Достигнув стены, Сигурд свернул и побежал вдоль края осыпи. Оказавшись у начала подъема, глянул вверх, на миг представил себя карабкающимся по Вертукали. Куда ж ты прешь-то, болван?
    Мимо, захлопав крыльями, пронеслась летучая мышь. Сигурду предстояло последний раз посмотреть на мир с вершины Шедара либо умереть. Он приказал мышцам налиться сталью и ринулся на стену.
    Оказавшись на верхней площадке, он замер. На верхнем плато сегодня было безветренно. Ничто не нарушало тишину.
    Постояв несколько секунд, Сигурд рванул с места. Добежал до валунов, забрался на самый высокий из них, украдкой выглянул, готовый в любую секунду броситься обратно.
    Все как обычно. Ничего постороннего на плато. Однако еще несколько минут Сигурд не двигался, хотел удостовериться. Наконец он перемахнул через укрытие, скатился с валуна и что есть духу помчался к воронке. У самого ее края остановился, присел…
    А может, все почудилось сдуру? Перенапрягся, за килуном гоняя? Может, и не было вовсе поганых железяк. И сейчас дядя Огин там, внизу, изнывает от тоски и боли…
    Сигурд бросился к дыре. Уже подбегая, ощутил неприятный сладковато-тухлый запах, заставивший его остановиться у края и прислушаться. Здесь, в воронке, тишина закладывала уши. Бигемов, которых Сигурд обычно чувствовал со ста шагов, поблизости не было. Что же может так вонять?
    Он осторожно заглянул вниз. Абсолютная чернота. В несколько привычных движений добрался до большой ступени, спрыгнул на узкую площадку, перешел по кромке на другую сторону спуска, под каменный козырек и только тогда включил свой тусклый светильник.
    На миг показалось, что на него смотрит железяка, — точь-в-точь такая, какими он их и представлял. Но тут же дошло это всего лишь выступ на отвесной стене с двумя отверстиями, выбитыми каплями.
    Где-то здесь спрятан глазок. Наблюдатель внизу должен сейчас его видеть.
    Сигурд начал спускаться. Он топал вглубь, а тухлый запах становился все крепче. От этого запаха голова кружилась, как от браги. Сигурд усилил состояние скачка, но в то же время и перед глазами у него все сильнее заметалось. Запах раздражал до неприятного зуда в груди. Сигурд выругался, тряхнул головой, пытаясь прогнать ощущение, которое мешало спускаться. Он чуть не промахнулся, приземляясь на небольшой пятачок, — замер, вцепившись в стену руками, собрался. Запах сделали железяки — дошло, наконец.
    Тут где-то зашуршало. Сверху, из бокового ответвления ствола. То была расщелина, из которой веками вымывалась горная порода.
    Сигурд поднял светильник. Ответвление шло под углом вверх.
    Выхватив нож, он резко оттолкнулся и прыгнул в расщелину. Тут же к запаху, наполнявшему шахту, примешался знакомый — бигемовский.
    Что за дела?
    Сигурд шмыгнул внутрь. Ход свернул влево и сразу за поворотом он наткнулся на тело. Припав на колено, развернул лежащего, посветил в лицо. Это был Мохнатый Толстяк Уилл. Глаза его были широко раскрыты, а на губах засохла желтоватая пена.
    Сигурд осмотрелся. Ход вел дальше, продолжая подниматься вверх. Перескочив через Уилла, Сигурд бросился вперед. Ответвление сначала сузилось, затем вновь расширилось, стало почти отвесным. Тут воняло поменьше, но было душно. Впереди вырисовался глухой свод. Прижавшись к нему, держась обеими руками за выступы, на камне сидела белоголовая рабыня Толстяка Уилла.
    Сигурд выругался и не спеша вынул нож. Какой момент. Сколько ждал. Наконец-то он с этой тварью разделается.
    Албианка чуть развернулась, сильнее вжалась в стену. Не мигая она смотрела на светильник. Он знал: белобрысые в темноте видят куда хуже бигемов, а значит, такой слабый свет не мог ее ослепить.
    Худое лицо рабыни исказилось от испуга. Не сводя со светильника серых, с зеленцой, глаз, она пробормотала:
    — Сигурд… ты? Прошу… выслушай…
    Ага, доперла, признала… Чует, стало быть: конец пришел.
    Он молча переложил нож в другую руку.
    — Сигурд, пожалуйста… — от страха она стала задыхаться. — Это терракотеры… они убили всех!
    Ишь, как перекосило! Вот зараза.
    — Эй… что за дела?
    — Не убивай… я расскажу… пригожусь… ты, главное, вниз не ходи…
    Как же! Толстяка Уилла никогда не любил, но белобрысых — их-то он куда больше ненавидел.
    — Огин — там… кончу тебя и пойду к нему.
    — Не убивай меня… я помогу…
    — Заткнись!
    «Пора. Только вот… — он задумался, — ежели ей щас горло чикнуть… то как же? Кто растолкует, чего тут было?»
    Он нехотя опустил нож.
    — Ну, ты… сюда шуруй!
    Ее трясло. Оторвалась от стены, она стала спускаться. Двигалась как пьяная. Оказавшись в двух шагах, неожиданно отшантулась.
    — Терракотеры…
    — Где?
    — Это они! Железяки…
    — У, тварь! — Сигурд снова вскинул нож. Он и без нее знал, кто уделал общину.
    Прицелился… только вот… кажется, надо ее кое о чем спросить. Как же это так? Отчего она жива — эта чахлая албианская сука? Отчего Уилл подох, а она нет? Как это она ухитрилась Уилла и других проворных бигемов обойти?
    Албианка воспользовалась заминкой и бросилась к стене. Куда там… Сигурд схватив ее за ногу, рванул на себя. Обдирая локти, она с воплем сползла, белые волосы рассыпались по темному камню.
    — Отпусти!
    Он схватил ее за железный ремень, — албы носили их день и ночь, как бигемы ошейники.
    Подняв женщину на вытянутой руке, неглубоко ткнул ее ножом в бок. Албианка взвыла. На шерстяной тунике появилось пятно.
    — Тупица… — простонала она в отчаянии. — Сдохнешь ты…
    — Воздух… чем тут воняет? — спросил Сигурд.
    Албианка перестала трепыхаться: смекнула, что есть шанс отсрочить смерть.
    — Газ… тут закоулок, Сигурд… тут запаха нет… тут воздушный пузырь… газ тяжелее воздуха, понимаешь?
    — А? — Сигурд потянул носом. Он понимал, что тут запах и впрямь слабее, а больше ничего не понимал. — Ты отчего живая?
    Приподнял ее выше, откинул волосы ножом. Острие чиркнуло по щеке, оцарапало. Рабыня даже не дернулась. Держась рукой за рану на боку, она упрямо бормотала:
    — Тут воздушный пузырь… газ тяжелее…
    — Сука… — Сигурд швырнул рабыню. Она упала на камни, глухо застонала, захлебнулась в кашле.
    — Мой дядя Огин. Где он? Говори: ты отчего живая? Ну?
    — Я пыталась их убедить, — женщина поднялась на четвереньки, попятилась. — Они не захотели… они все внизу.
    Ей удалось взобраться обратно под свод. Одной рукой она держалась за окровавленный бок.
    Сигурд метил в сердце, готовясь сделать выпад.
    — Погоди! — закричала албианка. — Я кое-что знаю. Мы договоримся… Поможем друг другу…
    Ее глаза горели, она хотела жить.
    — Прошу тебя!.. Если не поверишь… потом сам решишь, как поступить.
    — Боишься? — оскалился он. — Ну? Кто я? Дикарь? Вы, твари белобрысые, много таких уделали?
    — Нет! — она замотала головой. — Я никого не убивала. И мои братья не убивали. Клянусь!
    — Брехня! Говори, как Огин помирал? Ну! Отчего его нет, а ты живая?
    — Уилл… он меня спас… он первым наружу кинулся. Он схватил меня и наверх потащил…
    Сигурд почувствовал, что сейчас ее убьет. Албианка тоже это поняла, она застыла. Сигурд представил ее мертвой — почему-то в гладком белом ложе.
    Он сплюнул, убрал нож за пояс.
    — Говори, — велел. — Медленно… понятно.
    — Да! Да! — она вытерла лицо рукавом. — Послушай… было около четырех утра, все спали… Флай сидел за пультом… и вдруг он объявил тревогу. Он сообщил: на выходе движение — датчик уловил… не кожан, как обычно, и точно не кто-то из вас… Мерло тотчас приказал собраться. Двоих на разведку послали — Гая и Джи… Гай вернулся, еле на ногах стоял. Джи не вернулся… Тут мы все и почувствовали его — этот проклятый запах, даже я… Большинство решило отступать в ледники. Я вспомнила, что в шахте карманы… я кричала, пыталась объяснить, что вниз нельзя, ведь ясно же: это терракотеры травят…
    — Понятно говори! — гаркнул Сигурд.
    — Я и говорю… тер… железяки травят… газ до дна дошел… значит, он тяжелее воздуха, всегда вниз и вниз… понимаешь? Я сказала: надо до карманов добраться… Мерло сказал: «да», но другие взбунтовались, некоторые запаниковали…
    Сигурд напряженно слушал. Он не понимал, что там на самом деле случилось. Но он все больше убеждался, что, перед тем, как убивать белобрысую, разумно будет из нее выжать все, что знает. «Вот так… думай — потом делай», — сказал себе. Он попробовал унять гнев.
    — Возможно, контрольный рейд… Мы поняли, что вот-вот начнем задыхаться… все бросились вниз… и твой дядя тоже… Началась суматоха. Тогда Уилл накинул экран, схватил меня — и к стволу… он мне поверил. Мы наткнулись на Джи, он был уже мертв… Я вдохнула сильнее, задержала дыхание… а Уилл, он вверх рванул… но чем выше, тем медленнее… иногда он вдыхал… а я терпела. Нас обогнали… два раза… но они падали обратно… И потом я почувствовала, Уилл слабеет… а он все лез… из последних сил… Мы таки добрались… там были гибкие трубы… по ним терракотеры пускали газ. Тогда я вдохнула…
    Тонкими дрожащими пальцами она откинула с лица волосы, украдкой отерла кровь со щеки.
    — Концентрация… — сказала она. — Тут она слабее, чем внизу. Но мне хватило. Я уже начала отключаться… Мы как раз за край пещеры зацепились. Чувствую, Уилл сознание теряет. Я помогла ему забраться, пыталась тащить, но куда там… пришлось бросить… Пещера вела вверх, тут я и подумала про воздушную подушку, появилась надежда… Если вверху глухой тупик и нет щелей, газу некуда идти, он заставит воздух уплотниться, но не вытеснит его. Можно пересидеть…
    Стало быть, дядя Огин внизу. Его отравили. Из груди Сигурда вырвался стон.
    Женщина побледнела.
    — А Обезьяна? — прохрипел Сигурд. — Он как? воротился?
    Она закивала, глянула мельком на раненый бок: кровь пропитала ткань и расползалась темным пятном.
    — А что мясо?.. Приволок? Ну!
    — Свон вернулся с косухой и больше уже не ходил наверх.
    — Обезьяна прокололся! — прорычал Сигурд. — Точняк… засекли…
    — Кто знает… может, это и не его вина. Время от времени терракотеры обрабатывают места возможных поселений. Если бы Свон прокололся, они бы всю шахту взорвали. Скорей всего, это был обычный профилактический рейд. Ведь шахта до сих пор не взорвана, — значит, они не догадались.
    Какого чхаря она Свона защищает? Сигурд заскрежетал зубами, но за нож больше не хватался.
    Он решил просто уйти.
    Отвернувшись, осветил путь обратно. Убивать албианку перехотелось, только зря руки марать. Пускай идет куда хочет, а нет — так тут подыхает.
    А сейчас выбираться надо: в любое время могут опять железяки нагрянуть.
    Албианка чуть слышно перевела дыхание.
    — Железяки — падлюги, — проворчал он. — Вонь… Когда она уйдет?
    — Не знаю… Концентрация уменьшилась. Шахта сообщается с большими полостями. Ты здесь, значит, газа стало меньше.
    Сигурд стал спускаться.
    — Постой, — позвала албианка.
    Он не замедлил шагу, не обернулся.
    — Помоги выбраться… — Она запнулась, испугалась своей дерзости. — Сиг, я пригожусь… обещаю.… хоть на время. Прошу тебя.
    Сигурд не ответил. Двинулся дальше, пролез по узкому ходу, с отвращением перешагнул через тучное тело Мохнатого Уилла и добрался до выхода в ствол. От тухлого запаха голова снова пошла кругом. Далеко внизу, в леднике, лежал дядя Огин. Несправедливо.
    — Железяки — твари…
    Сигурд попытался представить, как это было: бегут, падают, стонут…
    Дядя Огин… он умер в страданиях. Все умерли. А что бы он сам делал, будь в ту минуту среди них?
    Тут что-то на него нашло: он кинулся назад, вернулся к тупику, схватил албианку за руку, потащил за собой. Спотыкаясь о камни, она заспешила следом. Сигурд вспомнил, что албианка ранена. На секунду осветил ее, глянул. Рана обильно кровоточила… Сигурд мимоходом отметил, что албианка закусила губу, чтобы не застонать.
    «Терпи. Тебе же лучше, — подумал. — Станешь выть — брошу».
    В узком месте хода он отпустил албианку, протиснулся первым.
    — Давай!
    Она пролезла, он схватил ее за локоть, поволок к выходу.
    — Стой! — Остановился перед трупом Уилла. Рывком стащил с него крышку и подрамник, кинул ей. — Быстро!
    Путаясь в ремнях, она стала надевать крышку. Подрамник был ей слишком велик.
    — Шевелись! — хрипел Сигурд, быстрыми движениями указывая, куда просунуть ремни.
    Она, как могла, приспособила раму, убрала волосы, схватилась за бок, судорожно втянула воздух. Глянув на Уилла, всхлипнула.
    Ну все, айда! Сигурд вошел в скачок, обхватил албианку рукой, взялся за железный ремень, пнул камень, заграждавший путь. Камень ухнул в пропасть, глухо застучал о стены шахты.
    Сигурд напряг мускулы. Албианка не выдержала и утробно, по-животному, взвыла.
    Он бросился в шахту и тут же прыткой ящерицей устремился вверх.
    Выскочив из дыры, отпустил албианку. Она попыталась удержаться на ногах, но колени подогнулись, и она упала на землю. Сигурд поднял ее за ремень и поставил рядом. Какой дурацкий у нее вид в крышке Уилла. Впрочем, ростом она была ему до ключиц — для албианки она великанша. Он кивнул головой на восток.
    — Там — тропы. Мне плевать, куда пойдешь. Слетит крышка — демоны засекут. Тут как тут будут… Вали от меня.
    Он развернулся, пошагал к спуску. Позади спотыкалась, падала, пытаясь его догнать, албианка. Сигурд зло подумал, что шуму от нее — точно стадо килунов ломится. Он пошагал быстрее — и албианка тоже ускорила шаг. Она уже почти бежала рядом, тяжело, прерывисто дыша.
    — Пошла отсюда! — Сигурд бросился к спуску.
    Он был уже далеко, когда его догнал отчаянный крик:
    — Я знаю, как убивать железяк!
    — Цыц, тварь… — ругнулся сквозь зубы он и побежал обратно, проклиная себя за то, что вытащил ее. Он намеревался убить албианку, но пока бежал, передумал.
    — Ну! Учи! Немедля!
    Рабыня стояла, согнувшись. В глазах было упрямство.
    Он молчал, ожидая ответа.
    — Сначала надо уйти в лес, — тяжело дыша, выговорила женщина.
    — Нет. Сказано, тут!
    Она покачала головой и сдавленно, борясь с болью, пробормотала:
    — Надо спуститься с горы. Тут опасно.
    — Зараза! — Сигурд заскрежетал зубами. Скачок и ярость слились в нем воедино. Он схватил албианку за ремень и невероятными прыжками помчался к отвесному спуску. Взлетел на валуны, не сбавляя скорости, перебросил албианку на плечо, пробежал площадку, на мгновение застыл на краю, стопоря инерцию, и спрыгнул вниз.

3

    Лукава албианка, но и бигем хитер: вот сейчас он узнает о железяках все, что знает она. Тот, кто не изучил повадки жертвы, — скверный охотник. Когда он все выведает, то прикончит ее. На этот раз точно.
    Албианка брела за ним по лесу и бубнила, чтобы не потерять сознание.
    Ее звали Руной, она родилась в общине албов двадцать пять лет назад. В общине было всего девять человек, обитали они в искусственной пещере: ее выкопали в жерле вулкана, что потух миллионы лет тому. Вулкан тот где-то на юго-западе от Шедара — так сказала Руна. Он невысок и далеко врезается в море. Сигурд не слыхал раньше ни о каком вулкане на юго-западе. Он много раз видал море издали, со скал, но никогда не был на берегу. Все, что он знал — это охота в горах.
    Сигурд мягко ступал по хвойному ковру и не слышал собственных шагов. Под ногами албианки, как нарочно, то и дело потрескивали ветки. Она едва уже тащилась, то и дело выставляла руки, нащупывая стволы, и было видно: слабела с каждым шагом. Она плохо видела в темноте, замедляла ход, опасалась наткнуться на острую ветку. Албианка продолжала бубнить. Голос ее постепенно слабел, но она не переставала вспоминать ненавистных Сигурду албов, возбуждая в нем желание выхватить нож. Ведьма явно испытывала судьбу.
    Сигурд терпел и за нож не хватался. Он даже не рычал. Было очень важно, чтобы хитрая сука научила его убивать железяк.
    Дойдя до поваленного дерева, под которым были спрятаны остатки мяса, он остановился.
    — Сядь. Тут мясо. Сырое.
    — Я могу его приготовить, — сказала она, с тяжелым вздохом опускаясь на хвою.
    Он откопал мясо, бросил ей увесистый ломоть.
    — Ну?
    Руна ощупала в темноте мясо.
    — Разрежь его, пожалуйста.
    Ребром ладони показала, какие нужны куски. Отцепила от ремня две пластины — потянулись серебристые нити проводков. Сигурд рассек мясо на несколько кусков, передал ей, стал наблюдать.
    Она возилась, кривясь от боли. У нее вытянутое лицо, тонкие губы, большие, болотного цвета с отливом, немного раскосые глаза. Такие лица были у древних, Сигурд видал их на картинках.
    Положив перед собой кусок, Руна сдавила его пластинами и, закрыв глаза, замерла. Царапина на впалой щеке темнела нелепым продолжением рта.
    Не прошло и минуты, и Сигурд уловил запах печеного мяса.
    Охренеть! Эта баба кое-что умеет! Неужели она и впрямь о железяках знает?
    Руна отвела пластины.
    — Готово…
    Сигурд всадил нож в дымящуюся мякоть. Подул, сцарапнул ногтем прилипшие хвоинки и впился зубами. Сочно, мягко… Злобный чхарь! Он жадно зачавкал. Руна взялась за второй кусок, тут же качнула головой и медленно повалилась на хвою.
    Сигурд с аппетитом жевал мясо, искоса поглядывая на албианку. Ему казалось, что сквозь исцарапанную крышку он различает вздрагивание подкожного сосуда на шее, темной рядом с белоснежными волосами.
    — Ну, — сказал, доев. — Хватит, что ли?
    Албианка не ответила.
    Сигурд обхватил колени руками, на минуту задумался. Чутье подсказывало: надо найти новое укрытие, нужна община, никто в этом мире не живет в одиночку. Только он твердо знал: сейчас общину искать не станет. Будет кочевать по лесам и убивать железяк. Пускай рабыня его всему научит.
    — Вставай! — приказал он и, повернувшись, тряхнул ее за плечо.
    Руна не шевелилась.
    Он ухватил ее за ремень, откинул назад. Темное пятно на тунике расползлось по всему боку.
    «Чхарь бы ее… — ругнулся он в мыслях. — Сдохнет…»
    Умей он раскаиваться, чему учил Мерло, наверняка, признался бы себе, что поступил худо, но Сигурд не был мягкотел.
    Он наклонился над порезанным боком албианки, соображая, сколько она еще протянет с такой раной. Под соснами слишком темно, чтобы толком разобраться. Он повернул ее, подтащил к стволу, прислонил так, чтобы голова держалась прямо. Болтавшиеся пластины вложил ей в руки.
    Руна сидела с закрытыми глазами, но, судя по перекошенному лицу, была в сознании.
    — Вставай!
    «Дохлячка…» — Сигурд вспомнил, как дядя Огин говорил, что иногда албы мрут даже от небольших ран. Недоразвитая раса. Если бы не их оружие, бигемы давно бы отняли у белобрысых их пещеры.
    Рабыня выглядела так, словно и впрямь вот-вот отдаст концы. Он несильно ткнул ее кулаком в плечо. Руна застонала, повалилась набок. Он подхватил ее, усадил прямо. И что теперь с ней делать? Нельзя лежать. Как говорится: дай боли волю, полежав, да помрешь.
    В общине не было лекаря, как в большинстве бигемовских общин. Ванг Юм умел зашивать раны нитями, он сам крутил их из косухиных кишок. Мерло Джикер какие-то отвары делал, а еще промакивал порезы брагой, настоянной на чистотеле. О тонкостях всех этих лекарских дел Сигурд не имел ни малейшего представления.
    Наклонившись к Руне, он попытался вытащить из-под ремня толстую тунику, но не смог: ремень сидел плотно. Тогда он надорвал края разреза. Все внутри облепил темный сгусток, но рана уже почти не кровоточила.
    «Ей надо попить», — подумал он и огляделся: что бы такое найти вместо посудины? Встал, бестолково потоптался на месте. Ничего не оставалось, как тащить албианку к воде.
    Наколов на нож несколько кусков мяса, Сигурд взвалил рабыню на плечо и спустился к реке. Он бросил нож с мясом на камни, опустил Руну и, отведя крышку, побрызгал ей на губы водой. Зачерпнул еще воды.
    — Пей, давай.
    Не открывая глаз, она глотнула, потом еще несколько раз, пока не закашлялась.
    — Ну… не валяй дурня.
    Она тяжело дышала и не хотела больше пить. Тогда он отпустил ее и, осторожно приподняв крышку, напился сам.
    — Здесь еще мясо, — он обернулся к ней. — Изжарь себе и ешь. Попустит.
    — Нет… — Она ощупывал камни позади себя.
    — Эй, не ложись! Надо обратно в лес. Готова про железяк говорить?
    — Уходи, — пробормотала она. — Не могу…
    — Чего не могу? Эй, как их убивать, ты!
    — Нет… — лицо ее было белым, как луна. — Оставь… отнеси… к каньону… Поселение…
    Похоже, она бредила.
    «Пожрать ей надо», — упрямо думал он.
    — Шевели своими мозгами, ты! Албы — умники, или это все брехня?
    Она пыталась что-то сказать, но не могла.
    — Эй! Один хрен я никуда не пойду. Надо быть тут.
    Она покачала головой.
    — Щас не пойду, — повторил он. — Вот как помрешь, тогда подумаю.
    — Запах… — пробормотала Руна. На лбу ее заблестели мелкие капельки пота.
    — Чего запах?
    — Ты охотник… кабанина… верно говорили… ты — лучший… в каньон…
    Она несколько раз надрывисто вздохнула, ресницы дрогнули, глаза остались закрыты.
    — В каньон… — пробормотала снова и притихла.
    Он поддерживал ее за спину, не зная, что делать. Чего это она такое сейчас болтала? Кто лучший охотник? Он, что ли? Или показалось? Сигурд невольно усмехнулся. Каково, а? Ни одна баба еще не говорила так. Да такого никто ему не говорил. Разве только дядя Огин.

    Прошло с полчаса. Албианка все еще дышала. Он прислушался. Дыхание было ровным.
    — Эй, белобрысая. А что твой ремень? Там у тебя всякое, да? Снадобья есть? Вы, албы, в этом толк знаете…
    — Нет… — промычала, не открывая глаз.
    — Чего нет?
    — Персоль не поможет… травы…
    — А? Говори, какие! Я принесу. Клятая рана…
    Она разлепила веки, пьяно посмотрела на движущуюся воду.
    — Эй! Какие травы? Говори! — потребовал Сигурд. — Делай что-нибудь, железяка в печенку! Не сиди так!
    «Не будет жарить — сырого натолкаю», — решил он, стаскивая с ножа кусок.
    Албианка протянула руку, взяла мясо. Пальцы не удержали: кусок вывалился на камень.
    — Давай, жарь. — Сигурд схватил ее за плечи, чтобы снова не упала.
    Его вдруг смутило, что он теряет столько времени на бабу. Захотелось встряхнуться, войти в скачок. Что-то происходило внутри: албианка расслабляла, отнимала силу. Колдует? «Брехня… — подумал. — Со мной тебе не совладать…»
    Мясо испеклось. Руна отщипнула кусочек и, слабо подув на него, стала жевать.
    — Крупный сосуд… — она оттянула край туники. — Вена… давление падает…
    Сигурд почесал бороду: слова мудреные и малопонятные.
    — Спасибо… — Она оперлась обеими руками за спиной, откинулась назад. — Страшно умирать в шахте… одной… в темноте… Лучше уж тут… А ты иди через реку, на запад… Там кого-нибудь найдешь…
    — Я килуна завалил, а они не узнали, — проворчал Сигурд.
    — Не беда, — утешила Руна. — Никто в общине не сомневался, что ты сильнее всех. Уилл говорил: Сигурд сильнее медведя. Это правда. Мерло тоже так считал. И Флай, и Пит. И Свон. И другие — все так думали.
    — Чего?
    Сигурд мало кому верил, но этой албианке каким-то чудом удавалось его завораживать. Он представил Мерло и Флая, что восхваляют во всеуслышание его доблести. Сигурд вспомнил свою погоню за килуном, и ему захотелось рассказать обо всем Руне. Он даже усмехнулся мыслям.
    — Килун… Хочешь увидать его целиком? Он там, в кустах… я запрятал. Отнести тебя! Ты таво… Ты как?
    — Плохо, — рассеянно отозвалась албианка. — Может, чуть попустило… если не двигаться… Только кровь идет… Я посижу здесь. Тут, у реки, кое-что должно расти. Может, смогу встать…
    Он хотел подняться по склону туда, где провел день, но внезапно его кольнуло сомнение.
    — Только гляди мне, не хитри! Следить стану. Надумаешь обмануть — каюк тебе.
    Сигурд вытащил из мяса нож, вытер об колено и сунул за пояс. Этот жест приободрил его, он почувствовал себя главным.
    — Обмануть… — Она покачала головой. — Зачем ты так?.. Я хочу помочь… Если выживу…
    — Хватит! — оборвал он. — Шуруй, ищи свои травы.
    Он отошел в сторону, опустился на плоский камень под искривленной сосной и задумался.
    Руна продолжала сидеть. Через несколько минут она медленно встала на четвереньки, подобралась к воде, попила. Сигурд видел, как ее ремень вдруг сам собой расстегнулся. Она подхватила его, положила рядом, задрала тунику. Оголив спину, стала плескать воду на рану, смывая кровь, слабо постанывая. Она стонала, как стонали бабы во время совокупления — Сигурд не раз слыхивал их стоны. «Вот тварь», — почти беззлобно подумал он.
    Албианка вымыла рану, искоса глянула на Сигурда, опустила тунику. Затем надела ремень. Сигурд видел, как она дрожала.
    Руна медленно, с трудом, поднялась и, согнувшись, держась рукой за бок, двинулась вдоль берега. Перед глазами Сигурда все еще стояла ее обнаженная спина. У албов кожа гладкая, без волос, не такая, как у бигемов.
    Она вернулась спустя четверть часа с охапкой травы. Бросив ее на камень, тяжело опустилась на колени. Взяла булыжник, стала перетирать траву в кашу. Когда снадобье было готово, зачерпнула горсть, понюхала, приложила к ране, замерла. Затем албианка отделила от ремня железную полосу, приложила поверх травяного компресса. Пошел пар.
    Сигурд наблюдал. Его мучило сомнение. Он всегда презирал албов за немощность тел и коварный ум. Это было не только его мнение: так думали все бигемы, хоть Мерло порой и учил быть терпимым к лукавым соседям. «Оба народа объединены одной целью, — повторял он. — Враг у всех один».
    Рабыня ухитрилась уцелеть после атаки железяк, она умеет мясо без огня жарить, толк в травах знает. Если это и не снимает с нее всех грехов албианских, то все ж какую-то поблажку дает.
    Ладно, так и быть, надо дать ей немного времени. Скажем, час. Пускай сил малехо наберется. Тогда-то уж растолкует все, что о демонах да железяках знает.
    Руна убрала пластину, глубоко вздохнула. Видать, травяная каша помогла ей.
    Сигурд стал вслушиваться в ночные звуки. Он ожидал возвращения железяк. Было тихо. Только река шумела выше по течению, где билась о каменные ступени.
    Похолодало. Осенью чем больше звезд на небе, тем ночь холоднее.
    Прошло полчаса. Сигурд поднялся и подошел к албианке.
    — Все. Тебе лучше, албианка. Давай про гребаных железяк!
    Руна взялась за края крышки и повернулась к нему, глянула снизу вверх.
    — Будь добр, помоги встать.
    Он дал ей руку. Она вложила свою узкую ладонь, медленно поднялась.
    — Готова идти, — сказала. — По пути буду говорить.
    Сигурд покачал головой.
    — До тебя не доходит, да? Я покуда намерен тута жить. Железяки воротятся. Я их встречу. Вот как прибью одну-двух, может, тогда и свалю. Только учти, албианка, мой путь — на север.
    — Что? Зачем?
    — Стало быть, так нужно, — отрезал он.
    Схватив Руну за локоть, потащил ее по склону вверх.
    — Послушай, — взмолилась она. — Терракотеров изучают годами, о них за час не расскажешь. Поселения албов… они этим занимаются. Надо оружие… у нас с тобой его нет, и самим нам его не сделать.
    — Ты мне набрехала.
    — Нет. Просто пойми… здесь опасно, и на север нельзя. Ошейник, Черта… Мертвая Зона… что ты надумал? Куда пойдешь? Там — города, а в них — сам знаешь кто. Там все им принадлежит. Послушай, Сигурд. Перейдем реку вброд, потом по долине, к морю… Дальше — вдоль берега, на запад…
    — Нет, ты набрехала. Удавлю тебя — и все дела! Прям щас, ты.
    — И что? Легче станет? Да хоть и просто прогонишь. День-два в лесу — и мне конец… Но знай: тебе тоже будет туго… Одной злобой ничего не добьешься… Сиг, ты ведь сам знаешь, что я могу пригодиться. Мы нужны друг другу, Сигурд. Если ты меня сразу не убил, то…
    — А оружие… как его сделать? Что нужно?
    — Материалы, Сиг… энергия… специалисты… Все это в подземных поселениях… Самое большое из них — там, на западе, в каньоне… Экран, что на тебе, ошейник, часы, — кто, по-твоему, их сделал?
    Они вошли в чащу.
    — Крышки бигемы делают, — проворчал Сигурд. — И ошейники тож, чхарь бы их пожрал…
    — Нет. — Она покачала головой. — Их собирают из готовых деталей. Детали делают албы. Бигемы не способны на такие сложности. Это электроника. К сожалению, из вас не более пяти процентов в состоянии освоить ее азы. Албы всегда учили вас этому. Даже ваши вожди — чаще всего ими становятся полукровки, Да, Сиг, они наполовину албы, иначе…
    «Брехливая псица!» — подумал он и схватил ее за горло.
    — Вспомни… Мерло… — прохрипела она. — Его лицо… волосы…
    — Дерьмо! — Он оттолкнул ее от себя. Руна закашлялась.
    Мерло Джикер всегда казался Сигурду слишком хлипким для бигема. И уж больно умным.
    — Что там за города, про какие ты болтала? — с раздражением спросил он.
    — Это такие большие территории на поверхности… там построены дома. — Она держалась за горло. — Дома… сооружения для жилья.
    — Чего?
    — Сигурд. Если ты вправду хочешь свести с ними счеты, нужно много учиться. Потребуется время. Терракотеры — серьезный враг. Серьезный, но не всесильный. Я знаю. Мой дядя занимался этим, и брат…
    — Нахрена?
    — Что именно?
    — Все это. Железяки, наши подземелья… те твои дерьмовые города?
    — Потом все узнаешь. — Она протянула руку. — Пошли. Там, на западе, повстанцы, албы… Мы найдем их. В горах есть остатки старой дороги… местами там опасно. Возможно, где-то уже снег… Но ничего, доберемся. Вместе — проще. Нас примут. Слово за тобой, Сиг.
    Он отмахнулся.
    — Пускай их чхарь пожрет… они мне не друзья.
    — Твоя ненависть… сколько же в тебе ее? — она коснулась его локтя. — Если кто-то из албов сделал тебе больно, разве это значит, что все остальные тоже виновны? А ты не слыхал? — среди албов живут бигемы. Они — гонцы, наемники… вносят вклад в общее дело. И ты мог бы помочь им. Я уверена: это то, что тебе нужно, Сиг. В каждом подземном поселении албов — настоящая армия. В Большом — самая сильная. Может, им как раз нужны такие как ты? Ты такой сильный и ловкий, ты пользовался бы среди них уважением. Уж они-то точно смогли бы тебя по достоинству оценить…
    — Заткнись! — волной нахлынула привычная ярость. — Сказано, к чхарю все! Я хотел завалить хоть одну из них! Слышь, ты? А раз нет… Раз так, я в лесе не останусь. Пускай пропадет это место!
    — Послушай, Сиг…
    — Нет! Проваливай! Двину немедля на север. Вернусь потом… опосля. Ежели вернусь…
    Он глянул в ту сторону, где в зарослях был спрятан килун. «Спаро… возьми… жертва…»
    Сигурд набрал полную грудь воздуху, готовясь к скачку.
    — Не оставляй меня! — взмолилась Руна.
    Тут послышался шум, он доносился с северо-запада и постепенно нарастал.
    — Они, — прошептала Руна. — Патруль. Сиг…
    Она бросилась к нему. Уже сорвавшись с места, он сообразил, что держит албианку на плече: он схватил ее машинально, и теперь какое-то странное чувство не давало ее сбросить.
    Руна вцепилась руками в бортики его крышки. Неудобное положение не могло не причинять ей боль, но она терпела. Сигурд бежал почти беззвучно. Ноша весила не много и практически не стесняла движений.
    Машина железяк пронеслась в нескольких сотнях футов. Она летела к верхнему плато. Чего этим тварям от мертвых-то надо?
    Прижимая к себе албианку, Сигурд мчался к Антарскому лесу. Путь был хорошо изученным, его можно было преодолеть с закрытыми глазами. До спуска около мили. Шум оставался позади и становился все тише.
    Руна одной рукой уперлась Сигурду в лопатку, другой поправила его сместившуюся крышку.
    Подбежав к склону, Сигурд остановился и опустил женщину на ноги. Она схватилась за бок, но стон сдержала.
    — Топай, — велел он. — Ну!
    Двинулись вниз, прошли по оголенному месту, снова оказались под кронами.
    — Ничего не вижу, — пробормотала Руна. — Помоги, пожалуйста…
    Он подал руку, снова повинуясь неясному желанию. В голову стукнула мысль: албианка с тобой что-то сделала — там, у реки. Злобный чхарь! Эти ее непонятные слова… А как она зыркает! Зря их что ли хитрыми суками зовут? Вот же ж зараза! — верно, она все это нарочно разыграла: он, вроде, ждал, а она мешкала, он ее откачивал — она — ох да ах… А потом ко всему еще и оголилась. Да уж, слыхали о всех этих албианских уловках. Надо поосторожней с ней.
    — Ты сама держись, — проворчал Сигурд, подставляя локоть.
    Она цепко схватилась двумя руками.
    — Это северный лес? — спросила, принюхиваясь.
    Воздух был влажным. Пахло дубом.
    — Антарский, — буркнул Сигурд. — Вон гора. Будем справа обходить.
    Минут через пятнадцать крутой спуск закончился. Здесь, под высокими деревьями с сомкнувшимися кронами, они были в относительной безопасности. С Шедара все еще доносился слабый рокот. Должно быть, железяки снова пускали газ.
    — Твой ошейник, — сказала Руна. — Он ведь по-прежнему действует. Генератор в убежище продолжает работать.
    Сигурд промолчал.
    — Эй, ты что? Все равно решил идти?
    — Не твое дело.
    — Но ты не выдержишь.
    — Заткнись, ты.
    — Вот что. Я попытаюсь его отключить. Конечно, я не спец, но в моем ремне есть набор программ от бигемовских ошейников.
    Сигурд промолчал. Он напряженно думал. Вот так албы… Ну как они до всех этих хитростей доходят?
    Ладно. Опять — ладно.
    Они шли дальше, путаясь в зарослях. Сигурд то и дело выхватывал нож, рассекал ветки, освобождая проход. Время от времени он входил в состояние скачка, легко подхватывал спутницу и карабкался по толстым ветвям деревьев.
    Из-за гор выглянула луна. Иногда она пробивалась между крон, освещая дорогу.
    Через час остановились на краю оврага.
    — Еще один кусок жизни канул в прошлое, — грустно сказала Руна.
    Сигурд посмотрел на нее. Она вся блестела от пота.
    Почесав у себя под ошейником, он поправил натершие кожу ремни, стал всматриваться в дно оврага.
    Вот погибли бигемы. Все они стали ненавистными еще тогда, когда сестру Кару погубили. Но бигемы были нужны ему. Как пить дать, нужны. С ними он чувствовал, что мир, в котором он живет, будет существовать и завтра. Все мироздание было замкнуто невидимыми пределами Шедара и этим поганым ошейником. Теперь пределов нет. И нет устойчивости. Кто его знает, что будет завтра, а вчера попросту утратило смысл.
    — Лезь на спину, — велел Сигурд. — Лезь и говори. Я несу — ты болтаешь. Ясно?
    Он наклонился, подставляя спину. Руна послушно взобралась на нее. Их крышки соприкоснулись.
    — Хапайся крепче.
    Он соскочил в овраг, пробежал по вязкому дну, перепрыгивая через валуны и заболоченные места, взобрался по глинистому склону, схватился за влажный ствол дуба.
    — Все-таки лучше было идти на запад, — пробормотала Руна.
    — Еще раз вякнешь об этом — стряхну, — хладнокровно предупредил он.
    — Не буду, — торопливо сказала она. — Сиг, что ты знаешь о бигемах и албах?
    — Мы — силачи, а вы — дохляки, — прохрипел он, подтягиваясь. — И еще вы больно хитрые.
    — И все? Тебя прежде никогда не интересовало, почему так сложилось?
    — Я больше по охоте, — отозвался он, выбираясь на твердую поверхность.
    «Отсюда миля с лишком — и начнется предгорье Антары, — смекнул Сигурд. — Малость протопать, и будет Северная Черта».
    — Терракотеры прилетели на Землю, когда на ней был рай, — сказала Руна. — В ту пору человечество достигло вершины расцвета.
    — Дурацкие байки, — бросил Сигурд. — Говори, как убивать этих твоих… про кого ты болтала.
    — Это не байки, это история, — сказала Руна. Она покачивалась за спиной, цепко обнимая его руками за шею, пропустив их под крышкой. — Ты мог бы о многом еще узнать. Терракотеры — не слуги чхаря, как считают бигемы. Терракотеры — посланцы иного мира. Они прилетели, чтоб очистить планету от нас, коренных обитателей. Возможно, они готовят ее для кого-то. Например… для пришельцев.
    — Кто такие? Говори толком.
    — Чужаки. — Она показала пальцем в небо. — Видел звезды, Сигурд? Это далекие солнца, вокруг которых…
    — Я не дурень, — отрезал он. — Я говорю, кто они такие, эти твари? И еще: как вы до всего доперли?
    — Терракотеры — обычные машины, хоть и сложные. Кто-то должен был создать их, верно? Не сами же они себя изготовили. Албы изучают терракотеров. На западе есть большая община. Долгие годы она занимается подготовкой. У них есть камеры слежения, терракотеры не могут их обнаружить. Терракотеры строят города, создают условия для существования созданий, подобных нам. Мало того, они повторяют историю, вернее, копируют ее, снимают кальку с определенного времени. С той эпохи, которая уже была когда-то на земле. Это очень и очень странно, наши ученые не могут понять… Есть несколько догадок, но ни одна из них не убедительна. Некоторые думают, это просто стиль, мода. Но ты ведь не знаешь, что такое мода, я объясню потом, это непросто…
    — Говори тихо, — сказал Сигурд. — Буду следить. Шум, зверье… Надо поймать ночью. Днем нужна будет жратва.
    — Ты прав, Сигурд, — шепнула Руна, прижимаясь крепче. — Слушай дальше.
    Она продолжала рассказ. В голове у Сигурда рисовались города, похожие на скалы, возникали пришельцы, смахивающие лицами на албов, и злобные железяки-терракотеры. Вскоре Сигурду надоело слушать. Не умея уложить в голове так много нового, он переключился на звуки леса.
    — Говорят, технологии терракотеров имеют общие корни с нашими, — где-то далеко бормотала Руна. — Албам не раз удавалось заправиться от их источников. Но та цивилизация, которую они создают, слишком отстала. Она уступает в технологическом развитии не только их собственной, но и нашей. Это шаг назад, в прошлое. Один мудрый алб, его звали Велимир, считал, что подобная стилизация имеет скорей игровой характер, чем…
    Тут Сигурд одним движением стряхнул Руну со спины, не заботясь о том, куда и как она приземлится. В один миг он превратился в хищника. Заяц, притаившийся в кустах и спугнутый разговором Руны, выдал себя нечаянным шорохом и через пару секунд Сигурд в немыслимом прыжке накрыл его.
    Вернувшись к Руне, он нашел ее перепуганной.
    — Я думала, ты меня бросил, — сказала она.
    Сигурд показал зайца. В темноте она его не увидела.
    — Скоро Черта, — пробурчал он. — Что ты там про ошейник болтала? Можешь его снять совсем?
    — Иди сюда, — позвала она. — Присядь.
    Он опустился на колени.
    — Свяжись с ним, — попросила Руна.
    — Чего?
    — Ты должен визуализировать ключ. Помнишь тот день, когда тебе его меняли?
    — День посвящения. Не знаю. Это Мерло делал. Мне стукнуло шестнадцать.
    — Помнишь, что он тебе говорил?
    Сигурд заскрежетал зубами и сдавил заячью тушку.
    — Он сказал, нельзя за Черту. Сволочь…
    — Не сердись, Сиг… Я о другом. Перед тем, как защелкнуть замок, он попросил тебя кое о чем подумать, верно?
    Сигурд насупился. Он хорошо помнил тот день. Это был его третий ошейник — пожизненный. Первый, самый маленький, на него нацепили в шесть лет; второй, побольше, — в двенадцать.
    «Ярость — это твоя сила, — говорил старый Мерло, положив руку ему на плечо. — Получи над ней власть — станешь славным охотником». «Верно, Мерло! Он будет лучшим охотником», — подтвердил стоявший рядом дядя Огин. Сигурду дали кувшин какого-то настоя. Он его опустошил. А в следующую минуту его схватили за руки двое — Гатт и Флай. Мерло накинул ошейник и, приблизив лицо, заорал: «Твой страх! Думай о том, чего боишься!» — и выхватил нож. Сигурд вскипел. Войдя в скачок, он напряг мускулы и изо всех сил дернулся. В ту же секунду ошейник захлопнулся сам собой, Мерло успел отскочить, Флай полетел на землю, а Гатт едва удержался на ногах. «Готово!» — крикнул Мерло, и Сигурда отпустили.
    — Хрень, — проворчал Сигурд. — Он велел о страхе думать.
    — И?.. — Руна отогнула на своем ремне какую-то пластину, затем просунула руки под крышку Сигурда, взялась за ошейник.
    — К чхарю, — сказал он. — Дерьмо это. Не знаю.
    — Чего не знаешь?
    — Не знаю, как бояться.
    — Хм… Может, ты боялся кого-то потерять? — осторожно предположила она.
    — Эй, чего ты хочешь, албианка? — Допрос его злил. Он не любил, когда лезут в душу. Терпеть не мог. — Сними его! А не можешь — отвали!
    — Успокойся, Сиг. Ты должен вспомнить, о чем думал, когда надевали ошейник. Пойми: это и есть ключ.
    — Дерьмо!
    Он зажмурился, напрягал память, пока не удалось оживить лицо Флая, но Гатта он припомнить не мог: Гатт погиб два с половиной года назад. Вспомнились только его раскосые зеленые глаза.
    Он оттолкнул ее, впихнул ей в руки зайца.
    — На! Пошли.
    — Сиг, ты не сможешь преодолеть Черту, — сказала Руна. — Надо вспомнить. Дай мне только ключ — все остальное я сделаю сама.
    — Вставай! — он вскочил на ноги и двинулся с места.
    — Подожди! — она поднялась, поспешила за ним. — Здесь темно, Сигурд! Помоги мне…
    Он шагнул назад; не оборачиваясь, закинул ее на спину и помчался по лесу. Руна затихла, прижалась к нему. Заяц сплющился между ними, он был теплым и влажным.
    Начался пологий спуск в низину. Лес стал гуще, дубы сменились буком. Сигурд петлял, не снижая скорости. Что там впереди, за Чертой? Ему хотелось пересечь ее и как можно дальше углубиться в запретную зону.
    «Страх… страх… Проклятый Мерло…»
    Сигурд знал, как его боялись косухи, которых он преследовал в лесу, у их страха был особый запах. Бигемы, на которых он, бывало, косился тяжелым взглядом, тоже боялись. Все вокруг боялись. Но не он. Разве он боялся?
    Иной раз что-то не ладилось, тогда его бросало в жар, в глазах темнело… Вот то, что с ним случалось. Но это же не страх, это злоба, буйство. Должно быть, ему надлежало опасаться самого себя. Да только он и себя не боялся.
    Всплески!
    На бегу его передернуло. Он едва успел свернуть, чтоб не врезаться в ствол бука. Руна за плечами вскрикнула.
    Ругнувшись про себя, он побежал дальше. Место было топким. Где-то рядом то ли ручей, то ли болотце, — он не видел. Взяв немного влево, вскоре оказался на каменистом подъеме. Слева, за лесом — отроги Антары. Выбежав на оголенную площадку, Сигурд увидел впереди узкий обрыв.
    — Держись! — бросил Руне и, разогнавшись, прыгнул.
    Перед глазами вспыхнули огни — как раз в ту секунду, когда летел над обрывом. Он успел выставить руки вперед, шмякнулся о мокрую глину. Тяжесть за спиной неудержимо потянула вниз. Руки наткнулись на что-то твердое — похоже корневище дерева.
    — Держись, — хрипел он.
    Руна впилась в плечи Сигурда, крепче обхватила его ногами.
    Зрение начало возвращаться. Сигурд напрягся и в два рывка оказался на краю. Вскочил на ноги, пробежал несколько шагов и остановился.
    — Ладно. Давай еще раз. — Он выпрямился, давая Руне сползти на землю. Заяц шлепнулся к ногам.
    Сигурд приподнял крышку, освобождая пространство для ее рук.
    — Ну!
    — Подожди минуту… пальцы онемели.
    Руна растерла руки, взялась за ошейник.
    — Персоль… то есть, мой ремень — его сканирует, — сказала она. — Как только дашь ему ключ, персоль это обнаружит и отключит замок. Вспоминай, что было в твоей голове в тот момент, когда Мерло…
    — Ничего не было, — отрезал Сигурд. — Мерло… он хотел, чтобы я о страхе думал, и только.
    — Но ты не думал, — догадалась она. — Выходит, ты нечаянно создал другой ключ. Теперь вспоминай. Это мог быть какой-нибудь образ. Или цвет. Или голос.
    Сигурд раздраженно фыркнул, однако задумался и стал перебирать в памяти голоса тех, кого знал. Все они звучали глухо и отдаленно. Он вспомнил унылый серый цвет шахты.
    — Нет. Сделай сама, — сказал Сигурд. — Я не вспомню.
    — Ты сможешь. Это мог быть звук. Или запах. Давай, Сиг…
    — Ладно, все! — отрезал он. — Надо к Черте топать и баста! Малость потерплю, за Чертой попустит.
    — Нет! За Чертой будет еще хуже.
    — Брехня… попустит.
    — Хочешь, чтобы я объяснила тебе механизм действия территориального ограничителя?
    — Дерьмо, какого чхаря!
    — Тогда вспоминай.
    Он стиснул зубы, стал ворошить прошлое. Память снова подсунула Флая, затем безликого Гатта: одни только зеленые глаза не забылись… От напряжения замутило: съеденное мясо лезло к горлу.
    Сигурд зарычал, схватил Руну за руки, сдавил, она завопила, — крики их слились воедино. В эту минуту в его голове будто сместилось что-то, такое на него бешенство накатило, что кожа на Руниных запястьях вмялись под его пальцами.
    Щелкнул ошейник. Мгновение он оставался на месте, затем свалился в ладони албианки.
    Жуть! — Сигурд схватился за шею: точно кожу сняли.
    Он даже попятился от неожиданности.
    — Однако ж… как это?
    Она тихо засмеялась, шагнула следом, удерживая ошейник под крышкой.
    — Сиг, да это… вроде как злость твоя была! Твоя ярость! Погоди, мне отключиться надо. — Руна несколько минут стояла, держа руки у него на груди, чего-то ожидая. Он слышал ее дыхание и думал: «Ишь ты… мозги-то албианские… сила…»
    — Все, — сказала она наконец.
    Он схватил ошейник, развернулся, метнул его между двух темных крон. Пробив листву, ошейник исчез в небе. Через несколько секунд послышалось, как он ударился о ствол дальнего дерева и, отрикошетив, шлепнулся на землю.
    — А твой ремень, — спросил Сигурд. — Он-то как… пустит тебя через Черту?
    — Черты нет, — сказала она. — Ты последний, для кого она существовала. Албы сами управляют персолями.
    — Подбери зайца, влезай на спину, — буркнул он, разворачиваясь.
    Руна сделала, что он сказал.
    Сигурд не знал других албов и каковы они в деле, но об этой женщине мог сказать, что терпеть она умела. Это хорошо.
    Он ухватил ее под колени и побежал вполсилы. Теперь можно и не спешить. Он вошел в самый легкий скачок, который мог удерживать. Бывало, он входил и раньше в такой вот «полускачок» — особенно, когда после удачной охоты оставалось время, а чутье говорило, что добычи больше не предвидится. Тогда он летел над плато невесомым бегом, едва отталкиваясь ногами, дыша полной грудью. Это были его самые лучшие минуты…
    За полчаса он пробежал миль десять. Лес начал редеть, горы понемногу расступились. Впереди долина расширялась, вспучивалась холмом. Сигурд вбежал на взгорок, остановился и глянул назад. Неужто это Антара? Как же она мала. Край Шедара слева от нее походил на ступени. Справа от Антары темнели незнакомые горы.
    — Слезай, — сказал он. — Смотри-ка.
    — Не вижу ничего, только контуры, — призналась Руна.
    — Горы… вишь, какие низкие.
    — Наверняка отсюда они кажутся невысокими, — согласилась Руна.
    Она вздохнула и устало опустилась на землю.
    — Нет. Идем дальше.
    — Моя рана, — прошептала она. — Там все горит. Нужна перевязка… Прошу тебя.
    Он присел на корточки рядом с ней, заглянул в лицо: оно вытянулось, рот казался темным и слишком большим.
    Сигурд почесал шею. Странно без ошейника, непривычно. Он повертел головой, просунул руки себе под крышку, стащил вязаную шапку, вытер вспотевшее от бега лицо.
    — Слышь? Ладно. Привал.
    Руна что-то промычала в ответ.

4

     Наутро ей стало еще паршивее. Она сидела, привалившись к стволу дерева, и ее всю трясло.
    — Оставишь меня здесь, да? — слабым голосом спросила Руна.
    — Не знаю, — буркнул Сигурд.
    Перед сном у него внутри была непонятная пустота; пробудившись же, он почувствовал раздражение.
    Сигурд насобирав веток, кое-как сложил шалаш. Стенки вышли провислыми, зато почти не пропускали свет, а это важно: после вчерашнего солнечного дня в глазах пекло, словно на них соли насыпали. В убежище, где обитала община, осталось две пары солнцезащитных очков. Там было еще немало полезных штуковин, которые могли бы пригодиться, и теперь Сигурд жалел о них.
    Заяц оказался что надо — жирный, мясной. Свежуя его, Сигурд старался не испортить шкурку. Из нее он смастерил своеобразный бурдюк. Закончив, он помотался по округе, отыскал родник, напился и набрал воды. На обратном пути надергал пахучих трав — для мяса.
    Когда он вернулся, Руна спала. Сигурд сел рядом.
    Албианка лежала в такой позе, в какой он ее оставил — полусидя: главное, что крышка не сползла. Сигурд попробовал пристроить мешок с водой, но вода начала растекаться. Он снял с пояса веревку, завязал мешок и подвесил его внутри шалаша, затем снова повернулся к албианке.
    «Вон оно как, — думал он. — Железяки поганцы… да ежели бы не они, бигемы и албы уж давно бы из нор повылазили. И что? Как пить дать уже все друг друга перебили бы».
    У него не было сомненья, что бигемы албам задали бы перцу, хотя и албам надо отдать должное — хитры, как лисы, и совладать с ними было бы не так-то просто. Впрочем, могло бы и перемирие случиться, ведь как-то же удалось обеим расам договориться в тех смешанных заморских общинах.
    Левая рука Руны лежала вдоль туловища, правая на груди. На месте раны темнело пятно. На ремне также были пятна засохшей крови. Толстая, мягкая туника плотно облегала низ живота, бедра, образуя между ними ровную ложбинку. Сигурду отчего-то захотелось потрогать дно этой ложбинки. Он поднял руку, подержал несколько секунд на весу, затем осторожно опустил на колено Руны. Она вздрогнула, тихо застонала. Сигурд отдернул руку.
    Он выглянул наружу. Солнце уже взошло над лесом, и свет желтыми столбами пронизал кроны. Птицы свистели и щелкали на все лады, сотрясая тишину. Сигурд прислушался к их голосам, пытаясь по оттенкам уловить, какой будет день.
    Но кто их знает, этих дневных птиц? В гомоне их — радость, осторожность, жалостность, упование… Должно быть, обитатели леса — и большие, и малые — готовились к зиме, точно так же, как совсем недавно это делала община бигемов, и каждый теплый день давал новый прилив бодрости.
    Сигурд выбрался из шалаша и, подойдя к солнечному пятну, стал в самую его середину, задрал голову. Свет ударил по глазам, заискрился на исцарапанной поверхности крышки. Он зажмурился, затем медленно открыл глаза, попытался удержать взглядом солнечный круг. Снова резь — снова зажмурился.
    «Не сразу, но обвыкну», — сказал себе.
    В животе стало посасывать. Вернувшись в шалаш, Сигурд покромсал зайца на ломти и потянулся к ремню албианки, хотел отсоединить пластины. Руна открыла глаза, испуганно оттолкнула его руки.
    — Мясо надо изжарить, — сказал он.
    — Нет. Ты все равно не сумеешь. Ремень — персональный. — Она приставила палец ко лбу. — Я одна могу им управлять.
    Руна села, и лицо ее на миг скривилось от боли, но она тут же справилась, отсоединила пластины. Сигурд положил мясо на листья папоротника, и через минуту в воздухе пахло печеной зайчатиной.
    Покончив с приготовлением мяса, Руна выбралась из шалаша. Сигурд остался жевать в одиночестве. Заяц был сочным, вприкуску с черемшой мясо казалось неправдоподобно вкусным. Поедать жратву на поверхности было куда смачнее, чем в подземной кухне. Странно…
    Руна долго не возвращалась.
    Наконец зашелестела опавшая листва, и албианка заглянула в шалаш. Лицо ее казалось еще более бледным.
    — Сделала повязку, — сообщила она. — Рана пока ничего, и будто бы уже не так знобит.
    — Вода там. — Сигурд кивнул на мешок. — Еду тебе оставил. Ешь и снова ложись. И мне надо покемарить. Я ночной зверь. Днем идти не хочу.
    — Это светобоязнь. Временное явление. — Руна принялась за жареную печень. — Потом проходит. Ты адаптируешься. Знаю по себе.
    Когда она поела, он заставил ее лечь и лег сам. Почесывая бок, искусанный спиногрызами, попросил ее рассказать еще о железяках, но, стоило ей начать, как им овладел сон.
    Ему снилось, что он завалил килуна, но, убивая его, сломал нож.
    Проснулся он, когда в лес возвратились сумерки. Руна сидела рядом, дожаривала остатки мяса.
    — Мне лучше, — уверенно сказала она. — Это поверхностный порез. Процедуры помогли. Я могу идти сама. Но сначала хочу еще раз кое-что предложить. Альтернативный вариант. Слушай, Сиг, еще не поздно вернуться к Шедару и пойти на запад.
    Сигурд замотал головой, схватил кусок мяса и, обжигаясь, стал жевать.
    «Дикие места, — подумал он. — Непуганые звери. Косуху сегодня словлю. Будет много мяса».
    — Пойдем на север, — сказал он. — Больше не болтай про запад.
    Глаза слипались, — казалось, в них попала пыль. Наверняка это из-за солнца.
    Руна защелкнула пластины на ремне, положила перед Сигурдом на лист сумши еще кусок, себе взяла переднюю лапу.
    — Ну скажи, почему ты такой злобный? — не вытерпела она. — Комок ярости… тебе бы только крушить…
    Ее вопрос ничуть его не задел.
    — Мстить хочу, — спокойно ответил он.
    Разделавшись с едой, Сигурд вытер руки о штаны, поправил ремни и придвинулся к албианке.
    — Почему ты со мной? Хочу знать.
    Она перестала жевать, положила заячью ножку на подстилку из широких листьев.
    — Мы нужны друг другу, — сказала тихо, с упрямством.
    Сигурд самодовольно хохотнул.
    — Лукавая… это я нужен тебе. Без меня пропадешь. Я — сильный.
    Она опустила глаза, не то пряча обиду, не то притворяясь, что делает это.
    — Ты сняла ошейник, — сказал он. — Ты по уму сделала. Но это не все. Мы сыщем железяк. Подсобишь мне?
    — Как? — Она рассмеялась, на глазах у нее блеснули слезы. — Я предложила тебе идти в каньон, к албам, ты мог бы там многому научиться. Но ты отказался. Что теперь собираешься делать? Бить терракотеров кулаками?
    — Сперва хочу на них глянуть. С близкоты. Усекла? Надо повадки их уразуметь. Так что, подсобишь? А потом… потом грохнем одного из них. Или двух.
    Она шумно вздохнула и покачала головой.
    — Сиг, ты сам понимаешь, что говоришь? Это не повадки, это сложные технологии. Ты не сможешь понять терратокеров, не имея базовых знаний.
    — Так я тебя заставлю, — сказал он, насупившись.
    — Боюсь, мне придется тебя разочаровать, Сиг. Я простая албианка, меня никто толком не учил… Персоль, мой ремень — больше у меня ничего нет.
    — Все, заткнись! — Сигурд с размаху хлопнул себя ладонью по бедру. Руна вздрогнула.
    Он сидел, задумавшись, потом сказал:
    — Тьфу ты… размяк я из-за тебя. Пока все таво… пускай — как есть, так и есть, ладно… Буду и дальше переть тебя. Но ежели замечу, что силу забираешь, отделаюсь от тебя, и только… Усекла?
    Она кивнула и сделалась серьезной.
    Сигурд подобрал лежавшую рядом веревку, обвил ею пояс.
    — Ладно, вылезай! — велел он.
    Руна выбралась, Сигурд — за ней. Одним пинком он снес шалаш, — от него осталась лишь куча наваленных веток.
    Было еще слишком светло, но под кронами передвижение казалось безопасным.
    Они двинулись вперед, на север. Когда сгустилась тьма, он подставил спину, Руна взобралась, и Сигурд побежал. Через час он поднялся на голую вершину холма. Северный склон был обрывистым и лишенным растительности. Впереди, в нескольких милях возвышалась гряда невысоких скал. Сигурд хотел указать на них Руне, но тут смекнул, что она едва ли увидит их в темноте.
    Перескакивая через камни и буераки, он побежал к скалам. Спустя четверть часа оказался в низине и вскоре набрел на ручей, там и тут поросший очеретом, местами задавленный гладкими камнями. Отыскав участок чистого русла, он ссадил Руну.
    Подошли ближе, попили.
    — Можно помоюсь? — робко спросила Руна.
    Он с недоумением посмотрел на нее, потом понял, чего ей надо и, поднявшись, отошел в сторону.
    Пока Руна мылась и застирывала — большей частью на ощупь — тунику, Сигурд забрался на крупный валун и внимательно осмотрел окружающую местность.
    Луна уже взошла, и пространство вокруг заполнилось ее холодным светом. Всюду вспучивались голубоватые холмы и взгорки, то там, то здесь торчали кустарники да валуны. Казалось, это — огромное плато, вроде Шедара, хотя Сигурд знал — теперь они куда ниже.
    Тут его взгляд наткнулся на кое-что, заставившее оцепенеть. Вдали, между двух покатых холмов, выглядывала самая странная и нелепая штука, которую он когда-либо видел: скала — не скала, лестница — не лестница… Это было громадное сооружение, сделанное, как казалось, из прямых столбов.
    Увиденное было до того невероятным, что Сигурд невольно вошел в скачок. Взяв себя в руки, он спрыгнул с валуна и снова застыл, таращась на обнаруженное диво.
    Чудо-штуковина имела на удивление правильную форму и походила на неподвижного великана с растопыренными в стороны руками-перекладинами. От перекладин уползали в пространство тонкие нити.
    До сооружения было миль шесть, а то и семь. Чтобы как следует его рассмотреть, необходимо было подобраться ближе. Оба холма по бокам от «великана» плешивы, но чуть западнее была возвышенность, поросшая лесом. Вблизи-то этот лес мог оказаться растущими там-сям деревцами с полуосыпавшейся листвой и негодным для укрытия, но других вариантов, кроме как идти в ту сторону, не было.
    Сигурд еще раз оглядел равнину и, удостоверившись, что никто за ними не следит, вернулся к Руне.
    Подрагивая от холода, женщина расправляла на бедрах влажную тунику. Сигурд недовольно фыркнул. Далось ей это пятно! В любом случае тепло он предпочел бы чистоте. Поди, пойми этих албов, как они устроены, в который раз убедился он и развернулся к женщине спиной.
    — А ну давай, ты…
    Она поднялась, молча влезла ему на спину, вцепилась в плечи.
    Сигурд вошел в скачок, перепрыгнул ручей и помчался на северо-запад. Вздрагивая и искажаясь, неслась перед ним его собственная зловещая тень…
    Минут через десять, обогнув один из холмов, он перешел на шаг, стряхнул на ходу цепняк. Теперь великан возвышался справа. Луна четко высвечивала железные грани столбов.
    «Спаро!» — пробормотал Сигурд, сроду до этого даже в мыслях не взывавший к подземному духу. Великан подпирал небо. Теперь было видно, что на самом деле он держал толстые канаты, которые тянулись с севера, от другого великана, стоявшего в полумиле, а за тем, в свою очередь, имелся еще ряд великанов-близнецов.
    — Демоны… — прошептал Сигурд. — Гиганты…
    — Что? — Руна встрепенулась и тоже увидела сооружение. — Возможно, линия электропередач…
    Сигурд повторил про себя ее слова и стал высматривать место на верхняке, где лес погуще. Выбрав большое скопление лиственных деревьев, стал подниматься.
    Добравшись до леса, он вошел в заросли. Ему нужно было удобное для наблюдения место. Пришлось немного побродить, пока не наткнулся на подходящую площадку. Ссадив Руну, Сигурд пробрался к густому кустарнику. Отсюда открывался вид на просторную равнину, на которой и стояли великаны. Сигурд смотрел на них еще несколько минут и понял, что ни чего нового не высмотрит. Между тем, внимание привлекла гладкая светлая полоса: приличный кусок ее просматривался сквозь заросли. Чтобы увидеть, куда она тянется, пришлось перейти на другое место. Велев Руне ждать, Сигурд выбрался из зарослей и лесом пробрался в северную сторону шагов на сто. Дважды натыкался на колючие кусты, обходил, продираясь глубже. Неожиданно впереди проглянуло звездное небо, деревья закончились, и Сигурд оказался на краю невысокого обрыва.
    Впереди было широкое ухоженное пространство — ровное, как стоячая вода. Всю поверхность выстилал серый материал — в точности такой же, из которого сделана полоса. Посредине большого круглого пустыря стояло чудо-юдо: громадное кольцо, а внутри — крест.
    Сигурд сжал кулаки, стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть от восторга. Город!
    Он мог бы поспорить, что в этой штуке из железа, походившей на огромную снежинку, без труда вместилось бы тысячи полторы народу. То, что крест-кольцо служило для жилья или хотя бы временного пребывания людей, можно было предположить из-за рядов прямоугольных дыр, закрытых дверцами и идущих по ходу ответвлений-труб. Вот только ни бигемов, ни албов видно не было.
    В отдалении темнело несколько прямоугольных коробок. Дома?! Неужто они таки добрались до города, о котором албианка болтала?
    Дома были невысокими — в три бигемовских роста, зато в длину каждое тянулось сотни на полторы футов. В отдалении от них ближе к линии столбов, стояло круглое строение, а рядом кое-что такое, что совсем уж в голову не укладывалось — большущий ящик с прозрачными, как бигемовские крышки, стенками, и ящик тот стоял не на земле, а был взгроможден на одинаковые черные круги. Через стенки, кое-где занавешенные кусками ткани, просматривались ряды досок, обитых чем-то на вид мягким.
    На подступах к территории стояло два ряда высокой железной сетки. Это еще для чего? Защита, что ли? Сигурд фыркнул: если понадобится, сетку он в два счета одолеет.
    Над странным поселением висела тишина. Освещения не было. Слабый ветерок, дувший с севера, приносил в числе прочих запахов и запах людей, хоть люди эти были чужими, слишком чистыми и какими-то нездешними.
    Сигурд несколько минут принюхивался, пытаясь уловить что-нибудь такое, что даст подсказку, но ничего особенного больше не унюхал.
    Ему представилось, как он перепрыгивает сетку, проносится по гладкой поверхности, врывается в один из домов, отыскивает там спящих железяк и, покуда они — гады — очухиваются, всех убивает, по очереди проламывая каждому башку.
    Сигурд вообразил себе несколько путей — к чудо-сооружению, к домам-коробкам, к округлому зданию. Да вот только спят ли железяки? А что как они притаились, дожидаясь противника? А может, стены их обиталищ повсюду глазками утыканы, и стоит ему появиться как тут же такая балабань начнется — все вмиг сбегутся?
    Неожиданно, словно подавая дурной знак, под ногой треснула сухая ветка. Сигурд отступил назад, в заросли. Захотелось вернуться к Руне, рассказать ей обо всем.
    Забыв о том, что чуть больше часа назад угрожал албианке избавиться от нее, он с колотящимся сердцем бросился ее искать. Бесшумно проскочив заросли, подбежал к сидевшей на траве албианке и, упав на колени, схватил ее за руки.
    — Слышь, белобрысая… Город! Нашли… вставай!
    Она замотала головой, вцепилась ему в плечи. Лицо ее исказилось.
    — Нет, Сигурд, нет! Пока хватит того, что ты видел… Теперь мы знаем, где он расположен. Это может быть какая-нибудь их база. Поверь мне, если пойдешь к ним, обречешь себя на верную гибель.
    Она с такой силой вдавила пальцы ему в плечи, что он удивленно фыркнул.
    — Дядя Огин, — пробурчал. — Понимаешь, ты? Я им не прощу!
    Он встряхнулся, чтобы избавиться от ее хватки, но Руна вцепилась еще крепче.
    — Нет, Сиг! Теперь надо отступить, затаиться… Уйдем в лес! Вглубь! Будущей ночью вернемся, если хочешь. Но лучше совсем уйти. На зап…
    Она осеклась, закрыла рот рукой.
    Сигурд оскалился:
    — Ага. Так лучше. Вставай… шуруй за мной.
    Он провел ее к краю леса, откуда открывался вид на территорию железяк. В лунном свете даже албианка могла как следует разглядеть фантастические контуры сооружений. Руна схватилась за локоть Сигурда.
    — Видишь машину с прозрачными окнами? — прошептала она. — Их транспорт. Не помню, как назывался, но несколько веков назад в таких штуках возили людей целыми группами. Я видела старые видеозаписи.
    — Пахнет… — сказал Сигурд. — Людьми пахнет… Только не бигемами… Что-то не так. Люди… они не живут на верхняке. Железяки их в эти штуки впихнули. Эй, какого чхаря?
    — Мы не знаем, Сиг. Чтобы понять, нужно время. Надо соорудить укрытие. Отойдем в сторону, подальше. Тут в самом деле что-то странное происходит. Мы не знаем, что…
    Он оттолкнул ее и, взявшись руками за толстую ветвь, стал напряженно всматриваться в одну из дверей прямоугольного здания: она казалась приоткрытой. Может, просто падала тень, но ему почудилось, что кто-то смотрит на него из темноты.
    Сигурд презрительно сплюнул.

    Подходящее место нашлось футах в шестистах западнее по дуге, образованной обрывистым склоном лесистой возвышенности. Отсюда хорошо обозревались и поселение и линия электропередач и серая полоса на земле; Руна назвала ее дорогой.
    В такой близости от железяк Сигурд не решился делать навес. Найдя уютное место под крупной елью, он накидал под нее в несколько слоев широких листьев сумши и велел Руне туда забраться. Сам он устроил себе наблюдательный пункт в густом кустарнике пушистой скумпии, росшей на самом краю обрыва. Нарвав гибких, мохнатых веток, он соорудил из них маскировку для крышки. Затем, улегшись на мягкую землю, стал наблюдать.
    Прошло часа три. Ни одно случайное движение не нарушило неподвижной картины селения железяк. Только редкие ночные птицы несколько раз пролетали над равниной. Сигурд не заметил, как уснул.
    Его разбудила Руна. Она трясла его за ногу и повторяла:
    — Сиг, вставай. Сиг, проснись.
    Справа, за холмами, брезжил рассвет. Сигурд подскочил, хрустнув ветками. Он рассвирепел: это албианка вынудила его ветками хрустнуть.
    Сигурд развернулся и обмер. Было из-за чего. Руна сидела перед ним на коленях, и на ней не было крышки.
    «Кокнуть ее, заразу! — прикинул Сигурд. — Секунда дела! Помрет — демоны мозгов не заприметят».
    Похоже, Руна почуяла его намерения.
    — Мы… перешли границу… — пробормотала лихорадочно. — На земле терракотеров крышки не нужны… тут не следят со спутников. Иначе невозможно было бы вот это. — Она указала жестом за его плечо.
    Сигурд обернулся и прищурился: света было еще не много, но со сна он все равно слепил.
    Около одной из ветвей крестообразного сооружения маячило что-то, верхней частью походившее на неестественно огромного бигема. Сигурд протер глаза, присмотрелся. Две длинные белые руки — как змеи, вместо головы — блестящий шар.
    Сигурд едва утерпел, чтобы не выругаться вслух. Мышцы в один миг напряглись, он бессознательно подался вперед, в то же время прижимаясь к земле.
    Нижняя часть твари смахивала на электрическую плиту — ту, что стояла на кухне в их убежище, — такая же массивная, с прямыми углами. Узкие продольные щели делили ее на три части. От плиты эту штуку отличало наличие нескольких кругов вроде тех, что имелись под машиной с прозрачными стенами. Штуковина ползла вдоль трубы, руки-змеи по очереди задевали закрытые двери.
    Не было никакого сомнения, что это самая настоящая железяка — гнусная, паскудная железяка! Сигурд стиснул зубы, сдерживая рычание.
    Злобный чхарь! Кто мог подумать, что они такие здоровенные — эти железяки? Да уж, силищи в них, должно быть, хоть отбавляй… и все же не настолько, чтобы нельзя было сравнить с его — Сигурда — силой. Да, она — из железа, а он из мяса, ну и что с того? Если кинуться на нее врасплох, то он успеет свернуть этот дурацкий шар либо расколоть его большим камнем…
    А это что за сборище в стороне? Сигурд протер глаза.
    Однако же…
    В нескольких шагах от круглого строения переминалась толпа мужиков и баб — человек сорок. Они были разного возраста и роста, а одеты до того нелепо, что на Сигурд еле сдержался, чтобы от смеха не фыркнуть. Он быстро оглянулся на Руну, смотрит ли она, и снова уставился на диковинное зрелище.
    Кто они? Похожи на албов — такие же тонкокостные, хлюпкие, мозглявые, но в чем-то походят и на бигемов: среди них двое бородачей, один и вовсе рыжий, издали смахивает на Обезьяну Свона, если не брать во внимание странную плоскую шапочку на косматой голове. У нескольких баб и мужиков из-под шапок торчат волосы немыслимого цвета — темные, почти черные.
    — Эй, видала? — Сигурд оглянулся. — Ихние волосы… Слышь, ты! Твоя крышка… какого чхаря?
    — Экран не нужен, Сиг. Эту территорию не зондируют, я проверила. — Руна похлопала себя по ремню. — Можешь снять. Давай.
    — Что?
    До него дошло: люди возле круглого здания тоже не защищены. Они стояли там с таким безразличным видом, будто именно так и надо ходить под открытым небом, и никаких демонов никогда и в помине не было.
    — Что за дела? Пустые Земли?
    — Нет, Сиг, это земли терракотеров.
    Он оторопел, глядя на чудо. Диковинные шапки, расширенные книзу штаны, узкие куртки, туники странного покроя — все красное, зеленое, фиолетовое… Как летние цветы…
    — Албы? — спросил Сигурд. — Бигемы?
    — Понятия не имею, — прошептала Руна. — Я сама только что проснулась. Эй, а ты? Долго ты спал?
    Он не ответил. Теперь ему мешала крышка. Они все без крышек, белобрысая без крышки, а он что, самый осторожный?
    Ну, давай… Рука взялась за ремень, застыла: слишком глубоко въелась привычка прятать мозги от демонов — намертво спаялась с инстинктом самосохранения.
    Тем временем железяка добралась до середины крестообразного сооружения, свернула и покатилась вдоль другой ветки. Из открытой двери одного из прямоугольных домов с той же неторопливостью выкатилась другая, точная копия первой. В руках у нее был человек в синей одежде. Подкатившись к машине с прозрачными стенами и зеленым низом и крышей, железяка свободной — третьей — рукой открыла дверь, которую до того Сигурд не замечал, и аккуратно усадила человека на специально предназначенное место. Тот схватился руками за торчавшее перед ним кольцо.
    — Железяки, — пробормотал Сигурд. Он не спрашивал, а только хотел получить подтверждение Руны.
    — Да. Это терракотеры. Одна из моделей, — отозвалась она. — Колесный вариант. Я таких в записях видала. Тот, за рулем, он тоже терракотер. Похоже, их хотят куда-то увозить.
    — Все ты знаешь, — проворчал Сигурд. — Почему до сих пор не сказала, как убивать? Я бы уже завалил. Пока спали.
    — Тебе нравится валять дурака, Сиг? Терракотеры — машины. Как они могут спать? Ты в самом деле такой… непонятливый?
    Сигурд насупился, щелкнул железной застежкой. Затем второй. Не сводя взгляда с синего человека, выскользнул из своей объемистой крышки, вдохнул побольше воздуху.
    Ощущение было еще отвратительнее, чем после того, как от ошейника освободился: точно тебя наизнанку вывернули.
    Синий человек схватился рукой за дверь и бесшумно захлопнул. Звук хлопка долетел через полсекунды.
    — Так и есть, их увозят, — сказала Руна. — И это не албы. Это тоже чужаки.

5

    Тот терракотер, что усадил водителя, катился к группе «разноцветных». Некоторые из людей таращились на него с любопытством, другие безучастно глядели по сторонам. Объехав зеленую машину, терракотер остановился. Через прозрачные стены было видно, как проворно извиваются его руки.
    «Змееруки», — подумал Сигурд.
    На обратной стороне распахнулась дверь. Терракотер подъехал к «разноцветным» и стал бойко хлопать их по плечам. Несколько человек тронулись с места, вразвалку пошагали к открытой двери. Другие продолжали стоять. Терракотер суетился, «змееруки» мотались все быстрее. Еще человек пять побрело к машине. Один отделился от толпы — тот самый рыжий. Он развернулся и пошагал ко входу в круглое здание. Низенький старичок с квадратной сумкой на плече пригнул лохматую седую голову и бросился бежать в сторону линии электропередач, к раскрытым сетчатым воротам. Терракотер немедленно пустился вдогонку. Настигнув старика, он подхватил его подмышки и на вытянутых руках повез обратно.
    К этому времени первый терракотер завершил обход всех четырех ветвей крестообразного сооружения и устремился к дверям, из которых минуту назад выехал второй. Когда основная масса людей оказалась в машине, а снаружи остались только двое, второй терракотер загнал этих двоих вслед за рыжим в здание. Затем он подъехал к двери машины, секунду постоял на месте и вдруг проворно забрался внутрь, но край платформы, на которой он ездил, по-прежнему остался торчать из-за машины. Сквозь окна Сигурд видел, как терракотер рассаживает людей по местам. Кто-то уже успел и сам сесть, некоторые упирались, и терракотерам приходилось применять силу.
    — Тупые придурки, — проворчал Сигурд, когда терракотер, закончив суетиться, выбрался наружу. — Зачем дают так собой помыкать?
    — У них нет выбора, — голос Руны упал до шепота. — И мозгов, кажется, тоже. О, это просто ужас!
    — Что? Почему? — Сигурд стащил шапку, растер заспанное лицо и натянул обратно.
    — Я не знаю, что творится. — Она всхлипнула.
    Терракотер захлопнул дверь, взгромоздился на платформы и укатил в круглое здание. Руки водителя пришли в движение, и до слуха Сигурда донесся рокот. Из-под машины едва заметной струйкой ударил дым.
    — Без мозгов, — пробормотал Сигурд. — Тьфу, дерьмо.
    Он поймал себя на том, что остро ощущает нехватку крышки над головой, и провел ладонью по макушке.
    Машина тронулась с места, выкатилась, покачиваясь, на серую полосу, проехала в открытые ворота, и те автоматически захлопнулись. Сигурд проводил машину взглядом. Она проползла под канатами электропередач, свернула вправо, на некоторое время скрылась за отрогом холма, затем вновь показалась, проделала путь по гладкой полосе вверх, взобралась на возвышение и, перевалив через него, окончательно скрылась из виду.
    — Вспомнила, — прошептала Руна. — Это автобус… кажется, так раньше называлась эта штука.
    Территория снова опустела. Сигурд поднялся, неторопливо сходил за деревья отлить. Когда он вернулся, Руна металлической перегородкой, вынутой из рамы крышки, разгребала землю вокруг пожелтевших побегов травянистого растения, которые, собрав в пучок, удерживала в руке.
    — Козелец, — сказала она. — Съедобный. Его тут полным-полно.
    Сигурд поморщился, выглянул из-за кустов. Все там, у терракотеров, было без изменения.
    — В корнях влага, только ее немного, — сказала Руна. — Надо поискать воду…
    — Слушай, ты, — перебил ее Сигурд. — Еда-вода — потом. Много болтаешь. Хватит! Мне это не нравится.
    Она опустила голову, усердно продолжила рытье. Он присел, отодвинул в сторону ненужную крышку, осторожно пробрался сквозь мохнатую скумпию к месту наблюдения.
    Небо было ясным, день обещал быть теплым. Приятным открытием оказалось то, что глазам стало легче переносить дневной свет.
    Сигурд лежал, упершись локтями в землю, почесывая шею. Долгие годы он не мог делать это из-за ошейника.
    Пахло сыростью, утренней прохладой, прелой травой, насекомыми и гниющими грибами-поганками.
    — Как в болоте, — процедил Сигурд.
    Вдруг с новой силой его кольнула боль потери. «Все ушло, чхарь бы его…», — подумал он, и почему-то в памяти всплыло лицо Мерло Джикера. Думай о страхе!
    Сигурд оценил дальность от этого места до того, где на дне шахты лежал убитый терракотерами дядя Огин. Как далеко они забрели, безрассудно ступив на чужие земли?
    Нет жизни: ни у мертвых, ни у живых, ни у бигемов, ни у албов. Железяки тоже — мертвечина. Кому это нужно — убивать людей, вышвыривать их из убежищ? Кому нужно было травить дядю Огина тухлым газом? Долбаные спиногрызы. Разве старик причинял железякам зло? Думай о страхе! Хватит прикидываться! Разве это не страшно, когда все уходит, когда нет жизни, нет родных, нет дома, нет воды, нет места, где можно все это найти, — где-то тут должен быть страх!
    Сигурд сообразил, что упирается лицом в землю, с силой давя в нее подбородком. Он вскинул голову; отплевываясь, вытер губы и бороду. «Думай же, тупая ты башка!» — приказал он себе. Мысли давались с трудом, но надо было принять решение. Назад, в горы, на запад, к албам, в их пещеры, либо, если повезет, к бигемам, снова в ошейник? Дерьмо! Нет! Он не поведется на уговоры албианки. Все, что она хочет, это вернуться к своим. Может, и есть еще много такого, чего он не знает, но помогать албам — не его путь. Он должен мстить, действовать, рисковать — уже сейчас, немедленно. Он подкрадется к железякам — близко, впритык. Ему поможет чутье. Он оставит албианку здесь — пускай выживает, как может. А сам проберется в то круглое здание, прикинется одним из разноцветных: неужто железяки смогут отличить его от других людей? Только там, в круглом здании и в домах терракотеров — отгадки. Глазки и камеры албов бестолковы. Не помогут отомстить.
    Одна из дверей прямоугольного здания была чуть приоткрыта. Сигурд напряг зрение, силясь разглядеть, что происходит в темноте находящегося за ней помещения, но ничего не увидел. Он всматривался до тех пор, пока из глаз не начали сочиться слезы. Пролежав еще несколько минут, он выбрался из зарослей.
    Руна сидела под стволом дерева. Съежившись от холода, чистила выкопанные коренья. Мельком глянув на Сигурда, она опустила голову и продолжила дело с удвоенным рвением. Вдруг, словно что-то почуяв, она остановилась.
    — Что ты задумал, Сиг?
    — Я иду прям щас, — твердо сказал он. — Ты — остаешься.
    Руна негромко вскрикнула. Бросилась к его ногам, схватила за голени.
    — Миленький…
    Он грубо отпихнул ее. Она вцепилась в его грязные холщовые штаны. Нагнувшись, он забрал в ладонь толстый пучок ее волос, накрутил на руку, — волосы затрещали. Руна тихонько взвыла и отпустила его, уперлась руками в землю.
    Заставив ее подняться на ноги, он отпихнул ее, и женщина повалилась в кусты. Она убрала с лица волосы, и посмотрела на него. Тут что-то сдавило ему горло.
    — Шуруй, куда хочешь, — прохрипел он.
    Глаза албианки расширились от ужаса. Вскочив, она снова кинулась к нему. Сигурд остановил ее легким толчком в грудь, он постарался не переборщить с силой. Руна устояла.
    — Это самоубийство, — прошептала она. — Ты умрешь, а я выживу! Назло тебе! Слышишь?
    В эту секунду вдалеке, за спиной Сигурда, послышался смех. Он обернулся. В сторону крестообразного сооружения широкими неуклюжими шагами бежал рыжебородый мужик. Он беззаботно смеялся и неуклюже размахивал руками. Из круглого здания выкатился, вращая шаром-головой, терракотер и ринулся в погоню. Промежуток между беглецом и преследователем стал быстро сокращаться.
    Оттолкнув Сигурда, Руна бросилась в заросли. Постояв несколько секунд, Сигурд вошел в скачок и кинулся за ней. Настигнув албианку, он сообразил, что она задумала. Руна бежала к селению терракотеров — в обход, по краю обрыва, стараясь при этом не высовываться из-за зарослей. Высоко подпрыгнув, Сигурд уцепился за ветвь и, подтянувшись на одной руке, выглянул: что там, с тем человеком. Терракотер почти настиг рыжебородого, но тот юркнул под ветвь сооружения. Он все еще хохотал.
    Сигурд спрыгнул и побежал дальше. В мгновенье ока он обогнал Руну и спустя несколько секунд остановился там, откуда впервые ночью увидел поселение.
    Терракотер завернул за ветвь сооружения, и его длинные извивающиеся руки стали ловить беглеца. Тот упал на четвереньки, на брюхо и пополз. Терракотер бросился за ним, и его голова исчезла за сооружением. Перед Сигурдом открылась возможность. Миг, когда надо рискнуть.
    Раздался приближающийся треск: это из последних сил через лес неслась Руна. Ждать нельзя. Сигурд перепрыгнул через кусты и заскользил по крутому склону. Краем глаза он видел Руну: срезая путь, она пыталась пробраться через заросли. Мысленно проклиная ее, он побежал к сетке. Терракотер все еще не выглянул из-за сооружения, но человек, которого он ловил, отчаянно орал, должно быть, пытаясь вырваться. Сигурд оглянулся. По склону катилась Руна, кувыркаясь через голову. Ей удалось вскочить на ноги и пробежать шаг-два, но инерция тут же свалила ее, и она покатилась дальше. Сигурд подскочил к одному из столбов, поддерживающих сетку.

    Чтобы преодолеть преграду, надо усилить скачок до отказа. Подошвы албианки уже стучат по земле.
    Терракотеру, похоже, удается угомонить беглеца. Теперь он объезжает сооружение с другой стороны. Из-под ветви сооружения видны вращающиеся круги платформы.
    Можно плюнуть на белобрысую, но поймают ее — станут искать и того, кто был с ней.
    Ах ты псица преподлая…
    Сигурд разворачивается, подставляет спину… стук шагов ближе… вдруг — шлепок, шелест гравия… вот зараза-то!..
    Возня… опять шаги — та-та-та!.. тяжелое дыхание… ну, соображай, белобрысая…
    Сообразила таки: с разбегу прыгает ему на спину.
    Так, хорошо… теперь живо вверх, через сетку… он успевает заметить блестящую макушку железяки… толчок!.. Руна тыкается лбом о его затылок… Сигурд вскакивает, несется к зияющей пасти круглого здания…
    Из-за угла железяки не видно. Снова смех-карканье рыжебородого, он все ближе… Но Сигурд быстрее, он уже влетает внутрь здания и… застывает перед железякой.
    Терракотер готов к бою, «змееруки» воздеты к потолку.
    Сигурд сбрасывает Руну, выхватывает нож… вон оно, место для удара — квадратная пластина на передней поверхности корпуса — на вид хрупко… Шаг в сторону — и…
    — Нет… — страшным шепотом останавливает Руна. — Он выключен!
    Точняк… Сигурд перекидывает нож в другую руку, хватает албианку за локоть. Справа вход — туда. Короткий проход. Три двери, на пол падает зеленоватый свет. А смех рыжебородого все ближе.
    Отпустив Руну, Сигурд заскакивает в одну из дверей. В помещении тепло. Вдоль стены сидит несколько десятков человек — мужики, бабы, детвора. Сложили руки на коленях, некоторые, шурша обертками, откусывают какую-то еду… запах странный… жуют неторопливо… есть незанятые места… Сигурд кивает Руне, бросается к одному из них.
    — Нет, нет! Одежда! Нужна другая! — шипит Руна вслед, но Сигурд уже свалился на мягкое сиденье.
    Где Руна?
    Проклятие!
    Сигурд вскакивает, бросается за ней. Остаются считанные секунды: терракотер вот-вот вкатится.
    Руны нет и в проходе. На ум приходит мысль, что вот оно — самое время принять бой.
    Он занимает оборонительную позу, сжимает рукоятку, но тут албианка с круглыми от ужаса глазами выбегает из соседнего помещения.
    — Назад! — В рукаху нее ворох синих тряпок. — Переодевайся. Мигом. Нож убери.
    Не время для упрямства. На ходу Сигурд скидывает куртку. Они снова в зале жующих, и в этот самый момент терракотер наконец втаскивает в здание хохочущего мужика.
    В скачке Сигурду совладать с одеждой быстрее, чем Руне. Албианке некогда стаскивать тунику, она накидывает поверх синюю куртку с красным меховым воротником.
    Сигурд перехватывает нож зубами, натягивает штаны: почти впору, только с застежкой никак не сладить, и куртка маловата.
    Новый приступ безумного смеха наполняет здание эхом, заглушает треск отрываемых рукавов. Самодельный жилет налезает с горем пополам. Запихнув старую одежду и остатки новой за спинки сидений, Руна и Сигурд плюхаются рядом, плечом к плечу. Сигурд спешно прячет нож за пазуху. Мужик справа судорожно вздыхает.
    Похоже, всей этой жующей толпе плевать на их появление, все поглощены своими нехитрыми животными занятиями. Лишь одного пухлого мальчугана лет десяти заинтересовывают внезапно ворвавшиеся мужчина и женщина. Поднявшись, он неуклюже подкрадывается к Руне, тычет пальцем в ее белоснежные волосы. Сигурд резко перехватывает его руку — тонкую, как веточка, и по лицу мальчика пробегает гримаса боли.
    — Нет, — шепчет Руна, вцепившись обеими руками Сигурду в плечо.
    Отстранив его руку, она встает и, взяв мальчика за плечи, быстро отводит на место. Вернувшись, наклоняется к уху Сигурда:
    — Так ты сам себя выдашь.
    — Заткнись, — огрызается шепотом.
    Руна притискивается к нему, пытается унять дрожь. Ее суматошность начинает его бесить.
    За стеной слышится возня, — там железяка в угрюмом молчании борется с идиотом.
    — Въедет терракотер — не двигайся, — шепчет Руна. — Ни на что не смотри, не разговаривай. Притворись, будто у тебя нет мозгов, и всё. Представь, что ты один из них…
    — Заткнись, — опять огрызается Сигурд.
    Еще слово, и он ее стукнет.

    Шум в переходе утих: сдается, на этот раз смеющийся окончательно угомонился. На минуту наступила тишина, — теперь ее нарушало только чавканье присутствующих.
    Сигурд глянул по сторонам. Светящийся потолок, серо-зеленые стены с окошками — одни из них закрыты дверцами, другие растворены; в просветах видны остатки пищи.
    Больше всего удивлял гладкий пол. Надо же, как им это удалось?
    Бессмысленные глаза людей делали их похожими на мертвецом. У соседа справа отвисла челюсть. У сидящей неподалеку толстухи из мерно чавкающего рта вываливалась пережеванная пища.
    «Дурни!» — подумал Сигурд. Сроду до этого ему не приходилось чувствовать себя умнее кого-то, но эта толпа выглядела так, словно всем им и впрямь мозги вынули.
    Внезапно из коридора послышалось негромкое жужжание. Сигурд замер: руки на коленях, спина прямая. Застыла и Руна…
    Первым в проеме появился бородач. Он парил в воздухе, схваченный под мышки железными руками терракотера. На лице бородача — бессмысленная улыбка. Сигурд успел оценить разницу между незнакомцем и Своном, с которым он его первоначально сравнил: чужак в кости потоньше, да и ростом поменьше.
    Вот вкатился и сам терракотер. Вблизи он казался гигантом. Сигурд отвел взгляд и с безразличием уставился на стену. Он был готов к драке. Немного мешало напряжение, исходившее от спутницы. Сигурд чувствовал запах страха, охватившего албианку. Что, как и железяка это слышит?
    Терракотер наполз железной скалой и со слабым гудением прокатился мимо, на ходу плавно опуская человека. Ноги бородача коснулись пола. Краем глаза Сигурд заметил, что, разворачивая мужика, железяка использовала все три «змееруки». Усадив человека, терракотер отъехал назад, минуту постоял, затем развернулся всеми кругами и стремительно покинул помещение. Еще несколько мгновений ступни Сигурда продолжали ощущать вибрацию.
    Минуту или две Сигурд и Руна сидели неподвижно. В это время любопытный мальчишка снова встал, боком подобрался к Руне, остановился в трех шагах. Мальчишка молчал и только тупо таращился на ее волосы.
    — Сиг, послушай, — шепнула Руна. — Там, в соседнем помещении, еще люди. Голые… совсем. Там прозрачные перегородки… И стеллажи с одеждой… Там ее на сотни… нет, тысячи человек!
    За дверью снова зашуршало, Руна отпрянула. Терракотер прокатился мимо входа. Дождавшись, пока звук утихнет, Руна быстро повернулась к Сигурду:
    — Какая-нибудь ужасная лаборатория. Мы пропали.
    — Хватит, ты! — Сигурда охватила ярость. — Железяка нас не засекла.
    Какие еще лаборатории? Белобрысая — дура. Да и сам идиот: пожалел, не убил… А эти… Кто такие? Чужаки. Странно пахнут. Он видел их. Видел пищу, одежду, машину… она их увозит. Куда? Да чхарь его знает.
    Руна прижалась к нему. Он оттолкнул ее. Он готов был стукнуть албианку. Стоило труда, чтобы подавить злость.
    — Железяка… — прошептала албианка. — Тот терракотер, он был просто охранником… За людьми следят не терракотеры… датчики…
    Сигурда что-то кольнуло в пупок. Нож. Сунул руку за пазуху, поправил.
    Пользуясь тем, что внимание большого человека отвлечено, мальчишка снова потянулся к белым прядям женщины.
    — Нет… — Руна откинула их за спину. — Ну сядь же.
    Мальчишка повторил одними губами: «Ну. Сядь. Же».
    Сосед справа громко испортил воздух и печально вздохнул.
    Сигурд осторожно вынул нож, нащупал на поясе брюк небольшую петлю, сунул в нее лезвие. Нож повис, накренился: чуток привстанешь — тут же вывалится. «Выкинь», — заныл внутренний голос. Нет, еще чего! Оружие… оно три года было товарищем. Вытащил нож, задрал штанину, попробовал запихнуть за голенище бутса — лезвие оцарапало косточку.
    Руна махнула рукой, гоня от себя назойливого мальчишку; снова негромко хохотнул рыжебородый. Из соседнего помещения — хлопки. Кто-то там взвыл, словно от боли, и тут же бухнуло упавшее тело.
    — Ну же, топай на место, — шикнула Руна и пригрозила мальчишке пальцем.
    Сигурд распахнул жилет. На внутренней поверхности — карман. Ага! — то, что надо… Сунул туда лезвие, аккуратно прорезал дно. Нож лег удобно, острие — где-то на уровне пояса, но в кожу не упирается.
    Разобравшись с ножом, он вскочил, взял маленького приставалу за шиворот и понес в дальний угол. Мальчишка не брыкался. Сигурд опустил его на стул. Тут в переходе зашуршали круги. Терракотер! Сигурд повалился на первое попавшееся место, раскинул ноги. Надо бы рожу поглупее сделать…
    Въехал терракотер, в двух руках была кипа одежды, третьей он вел за собой низенького голого человечка: член маленький, как у ребенка. Поставив его около стены, терракотер бросил одежду на пол, положил одну из «змеерук» человечку на голову, словно бы измеряя рост. Затем подобрал что-то из вещей, стал ловко натягивать на него. Сигурд отвел взгляд, продолжая наблюдать боковым зрением.
    Въехал еще один терракотер, ведя за собой двоих — мужчину и женщину. Подтолкнув их к куче тряпья, стал одевать. Одетых железяки гнали к свободным местам, затем уезжали и через минуту возвращались с голыми новичками. Когда заканчивалась одежда, терракотеры подвозили еще ворох. Весь процесс длился не меньше часа. За это время людей в помещении заметно прибавилось. Стало шумно. Люди толкали друг друга, некоторые поднимались с мест, раскачивались, переваливаясь с ноги на ногу, гудели, всхлипывали, бродили вдоль стен, жевали пищу, которую находили в окошках.
    Вернуться к белобрысой или не стоит? Сигурд решил, что изображать сидячего идиота проще, чем движущегося.
    Внезапно по стенам и полу прошла дрожь. Снаружи долетел низкий протяжный гул, точно где-то там огромный, как гора, великан испустил тяжелый вздох. Гомонящая толпа на секунду притихла, но тут же зашумела вновь.
    Сигурд вскочил, быстро отыскал глазами албианку, сидевшую в противоположном конце ряда.
    Руна вертела головой по сторонам: она, как и он, силилась понять, что происходит. Их взгляды встретились. «Что нам делать, Сиг?» — спросили ее глаза.
    «Надо таки пробираться к ней», — подумал Сигурд, но тут же вспомнил, что он слишком заметен. Как ни крути, а он на голову выше самого высокого мужика из толпы. Чтобы не привлекать лишнего внимания, он снова уселся на сиденье рядом с долговязым парнем и уставился на стену.
    Тем временем оба терракотера завершили одевание новичков и принялись наводить порядок. Через несколько минут большинство людей сидели на местах. Один из терракотеров укатил, другой не спеша двинулся вдоль ряда, удерживая «змееруки» так же, как и тот терракотер, что на входе. По пути он время от времени выбрасывал одну из рук, подталкивая замешкавшихся людей к сиденьям.
    Сигурд зевнул, демонстративно вывалил язык, повесил голову. Сердце билось ровно. В минуты опасности Сигурда всегда охватывало особое спокойствие — из этого состояния легче было делать скачок.
    Железяка приближалась. Ох, и здоровущая, зараза… Вон та квадратная пластину на корпусе — на вид, вроде бы, хлипко. Если железяка кинуться вздумает, он в мгновение ока войдет в скачок, выхватит нож — и прямо в пластину!
    Рот Сигурда наполнился терпкой слюной. Так бывало всегда за мгновение до прыжка на жертву. Он медленно вдохнул…
    Терракотер прогудел мимо, ни на секунду не замедлив движения. Доехав до конца ряда и, видно, убедившись, что никто из людей устраивать дебош не собирается, он возвратился к выходу и остановился.
    Сигурд перевел дыхание.
    Тут снаружи что-то протяжно загудело. Сигурд навострил уши, но в эту минуту снова защелкало, захлопало в соседнем помещении, глуша другие звуки.
    Вскорости и второй терракотер вернулся. Оба выехали на середину помещения, постояли, точно решая, что делать, и вдруг, развернувшись, двинулись прямо на Сигурда.
    Нужно время, чтобы изучить противника. Сигурд не знал, насколько сильны железяки, но он усвоил с детства: нельзя недооценивать соперника. Неясны помыслы надвигавшихся терракотеров, но глупо выдавать себя до того, как соперник сделает первый шаг. Было бы нелепо потерять жизнь, ввязавшись в рискованную драку с двумя гигантами.
    Сигурд дал себе установку не подпускать железяк ближе, чем на семь футов, до тех пор, пока не выяснит их намерений.
    Испуганно отпрянул в сторону мальчишка, не вовремя оказавшийся на пути железяк. Один из терракотеров подхватил его и, повернув, мягко опустил в стороне. Второй заставил подняться молодую женщину, подтолкнул к мальчишке. «Змееруки» замелькали, собирая людей в кучу.
    Зачем? Наверняка их повезут в город! Раз так, то и он с ними! Это шанс! Там как-нибудь притаится, обживется, ведь нынче же выходит прикидываться одним из них. Авось там ему пофартит узнать, где у железяк слабое место… Вот тогда-то и наступит час отмщения! За дядю Огина! За всех погибших бигемов!
    Когда очередь дошла до сидящего рядом темноволосого парня, Сигурд расслабился. После того, как парень перекочевал к другим отобранным, змееруки метнулись к нему, защекотали подмышками, обхватили туловище — бережно, мамаша берет свое дитя. Сигурд взлетел в воздух, пронесся над краем платформы терракотера, приземлился и вот он в толпе. Слишком высокий, слишком напряженный… Чуть присел, ссутулился… Делая как другие, намерился уйти, и тут мягкий толчок «змееруки» вернул его на место.
    Один из терракотеров объехал группу людей, стал подталкивать сзади, второй загородил путь к сиденьям, куда хотели вернуться некоторые «дурни». Повинуясь толчкам «змеерук», толпа повалила к выходу.
    Сигурд чувствовал взгляд албианки, но в ее сторону не смотрел.
    На выходе случилась небольшая давка, но терракотеры в два счета растолкали людей. Через минуту все стояли у выхода перед сверкающей в солнечных лучах машиной с прозрачными стенами и такими же зелеными боками и низом, как у той, что уже увезла куда-то группу людей.
    Автобус!
    Сигурд огляделся и обмер. Того огромного крестообразного сооружения и след простыл! Гладкое пустое поле! Поверхность опустевшей территории поражала своей гладкостью. Сигурд вспомнил протяжный гул, заставивший вздрогнуть стены. Что за сила смогла оторвать единым махом от земли громадину и переместить ее, не прорвав сетчатого ограждения и не переломав деревьев в округе? Отмахнувшись от этих мыслей, Сигурд сосредоточился на происходящем. Он согнул ноги, чтобы меньше выделяться в толпе.
    На месте водителя сидел терракотер. А может, это и не терракотер: слишком уж похож он на одного из этих людей.
    Сигурд осмотрел спутников, стараясь выглядеть равнодушным. «Дурни» больше походили на албов, лишь у двоих-троих волосы щетинились как у бигемов. У того парня, что сидел по соседству, были маленькие, близко посаженные глаза — характерная бигемовская черта, но темные волосы, к тому же завивающиеся колечками, делали его странным, забавным и уродливым. Пухлый мальчишка своим круглым лицом, усеянным коричневыми крапинами, вовсе не походил ни кого из виденных Сигурдом за свою жизнь людей.
    Куда их везут? Для чего железякам «дурни»? Сигурд стал воображать, как этих людей и его в их числе превращают в рабов — точно так же, как бигемы превращали в рабов подлых албов. Тут терракотеры принялись загонять их одного за другим в автобус, и он снова отвлекся от мыслей.
    Мальчишка, которого затолкнули первым, прошел по проходу между сиденьями, свернул и, плюхнувшись на одно из них, придвинулся к окну. Он схватил кусок ткани, которым было завешено окно, и стал его немилосердно теребить. Мужчины и женщины, вошедшие следом, не садились, а продолжали толпиться в проходе, толкая друг друга, постанывая и вздыхая. Сигурд, войдя в автобус, также остался стоять. Потолок был низким, голову приходилось наклонять, и затылок упирался в прогибавшуюся крышу. Левую руку Сигурд прижал к груди, осторожно ощупал нож. В тесноте автобуса он чувствовал себя не достаточно уверенно.
    Отцепившись от платформы, в автобус забрался терракотер. Он быстро распределил всех по местам и вернулся, чтобы загнать оставшихся. Вскоре все места были заняты. Рядом с Сигурдом опустилась старая женщина и почти тут же задремала. Продолжая разыгрывать ненормального, Сигурд стал таращиться в окно.
    Пустота на месте крестообразного сооружения выла на неземном, безмолвном языке о небывалой мощи терракотеров, о странной судьбе «дурней», о неясном будущем взбунтовавшегося бигема…

6

    Гладкая серая полоса, по которой катится автобус, пролегает по узкой лесистой долине между холмов, огибая их, порой взбираясь вверх и снова спускаясь вниз. На поворотах полосу ограничивают ряды столбцов. Через несколько миль от поселка терракотеров вдоль полосы среди высоких елей и сосен начинают попадаться прямоугольные щиты с яркими изображениями женских лиц и фигур и неизвестных предметов. Когда холмы заканчиваются, автобус выезжает к месту, где полосу пересекает другая, вдвое шире. Автобус сворачивает влево и движется на северо-запад. В маленькое зеркальце отражается приветливое лицо водителя. На водителе синяя одежда — точь-в-точь такая же, как и на том, первом. Возможно, албианка все-таки обманулась насчет того, что водитель терракотер: хоть оба они и похожи, как братья, да только больно уж этот тип на обычного парня смахивает. Пожалуй, водитель единственное существо, которое может контролировать в автобусе рабов. Стало быть, снова есть свобода выбора. Вряд ли стоит особого труда прикончить парня в синей одежде. Скажем, это можно сделать на одном из поворотов, когда автобус будет ехать медленнее. Затем, разбив окно, можно выскочить наружу.
    Ладно, пускай пока тебе будет достаточно того, что ты осознаешь эту свободу.
    Время от времени рука машинально нащупывает через ткань жилета рукоять ножа. Проклятье… ты ведешь себя как зверь, которого загнали в ловушку. Кончай дергаться.
    Сигурд оглядывается на дремлющих спутников. Да уж, чахлый народец… Чхарь его знает, для какой это грязной работы железяки собираются использовать полоумных рабов.
    Пухлый мальчишка вертит головой, глазея то на ярко-зеленую внутреннюю обшивку автобуса, то на разноцветные щиты за окном. Темноволосый парень пытается улечься на сидении; не найдя удобного положения, он растягивается прямо в проходе.
    — Ма-лах… — бубнит во сне соседка. — Пу-ту-лух…
    Неожиданно она вскрикивает и, дернувшись, просыпается. Медленно поворачивает лицо к Сигурду. От идиотского выражения старухи ему становится тошно до кислого вкуса во рту. Сигурд пихает ее локтем, отворачивается к окну.
    Лес редеет, впереди виднеются серо-зеленые луга. В отдалении то там, то здесь торчат столбы, явно рукотворные, а по ним тянутся тонкие нити.
    На вершине невысокого холма белеет сооружение. Полоса, огибая пологую низину с поблескивающим водоемом, ведет к тому холму. Чем ближе, тем отчетливее вырисовывается здание с двумя маленькими оконцами — и стоит оно почему-то на столбах. Под зданием возится человеческая фигура в оранжевой одежде. Дорога идет по дуге. Когда автобус подкатывает ближе, Сигурд замечает толстуху. Теперь становится ясно: она прибирает участок. Под столбами — невысокое белое ограждение, оно подпирает густые кустарники. Между домом и дорогой торчит наклонившаяся жердь с красно-белыми полосками.
    «Стало быть, это ее жилище. Прямо под открытым небом». До чего же нелепая мысль, и все же Сигурд прекрасно знает: так оно и есть!
    Толстая баба в яркой оранжевой одежде без крышки да еще среди белого дня — настоящее диво, но, похоже, ему придется привыкать и к более странным вещам.
    Автобус поворачивает. А это еще что такое? — дорогу за столбом пересекают несколько узких металлических полос — прямых, одинаковых, невероятно длмнных, но не хватает времени толком их рассмотреть — деревья заслоняют вид.
    Перед тем, как проехать мимо дома с толстухой, автобус замедляет движение. Баба поднимает голову, смотрит на автобус пустым взглядом, снова принимается за работу. Бабе автобус не в диковинку. Сигурд едет дальше, и тут он видит нечто поразительное. Четыре убегающих вдаль металлических полосы лежат на нескончаемых рядах серых одинаковых камней правильной формы. Это за пределами понимания Сигурда, и у него невольно отвисает челюсть. Автобус несколько раз ощутимо встряхивает. Чтобы не выдавать себя, Сигурд отводит взгляд от полос и смотрит вдаль.
    Поверхность земли сглаживается, постепенно превращаясь в равнину. Вдали кое-где темнеют редкие перелески. Впереди, в нескольких милях, видна россыпь светлых построек разной формы и величины. Разветвленные цепи домов, укутанных бледной осенней растительностью, облегают застывшую волну горизонта.
    Город…
    Да, железяка в печенку, самый настоящий! Нет нужды в подтверждениях. Достаточно один раз взглянуть. Сотни… тысячи домов — тех самых, о которых говорила албианка, — рассыпались по всей равнине. Их настроили терракотеры. Вот для этих дурней.
    Соседка что-то промычала.
    — Когда ты заткнешься? — шепотом огрызнулся Сигурд.
    Как же он ненавидит своих попутчиков. Той самой ненавистью, что и раньше в нем была: теперь она обращена на тех, кого он назвал «дурнями». Зачем этим идиотам город? Бигемы, которых убили железяки, — не лучше ли им жить в этих домах?
    Осознание несправедливости внезапно стало сводить Сигурда с ума. Ему захотелось пихнуть женщину так, чтобы та оказалась в проходе. Он уже вообразил, как она падает, но заставил себя сдержаться. За два дня знакомства с Руной Сигурд все-таки кое-что уяснил. Буйство укрощать надо — будь ты на охоте, перед броском или в обычной жизни.
    Шевели мозгами, бигем! Ты ведь не считаешь, что твое буйство всюду тебя выручит. Переборщи с этим — бед не оберешься. А коли считаешь, что это не так, вспомни Гатта…
    Да уж, когда буйство в тебе через край, можно все потерять. Ты уж лучше сперва разберись, что долбаные железяки задумали. Разберись!
    Ты — охотник. Силач, ловкач. Сумеешь удрать, спрятаться, защитить себя и прокормить. Ты веришь только в себя, обязан верить, ведь если веру потеряешь — пропадешь. Но какими бы ни были твои сила и ловкость, понять разум железяк они едва ли помогут. В голове не укладывается, зачем железякам убивать бигемов, которые умеют думать и говорить, и при этом давать одежду и дома каким-то дурачкам, что только мычат да гогочут.
    Вот дерьмо! Внезапно Сигурд понял, как сильно не хватает албианки. Так сильно, что он сам с собой разговаривать начал. Скверно, что она там осталась. В паре-то все-таки было проще.
    В конце концов, Сигурд решил, что Руну, скорее всего, подвезут следующим автобусом. А пока, хочешь — не хочешь, придется в засаде пересидеть. Когда она прибудет, он ее встретит, и дальнейший путь они продолжат вдвоем.
    Город тем временем приближался, странные его очертания постепенно менялись. Хотелось бы знать, есть ли там, между домами, хвойный лес, пещеры?.. Через несколько дней листья облетят, схорониться можно будет только в елях и соснах. Приедет Руна, и он соорудит для них временное жилье. Впрочем, наверняка албианка тоже что-нибудь подскажет… Тут Сигурд окончательно рассердился на себя: слишком быстро стал он прислушиваться к мнению чужачки, из-за которой Толстяка Уилла ненавидел и которую прикончить хотел.
    Нечаянно встретившись взглядом с водителем, он стал корчить из себя безумного, поглядывая в окно.
    Неожиданно среди дальних деревьев мелькнуло ярко-оранжевое пятно. Это оказался еще один автобус, правда, другой формы. Он катил по дороге, пересекавшей ту, по которой ехал Сигурд. Через пару минут оба автобуса должны были проехать друг мимо друга.
    Подкатившись к перекрестью дорог, водитель остановил автобус, пропуская второй, мчавшийся, не снижая скорости. Он был набит людьми. Сигурд успел их разглядеть. «Дурни», сомнений не было.
    Вдали показалась еще одна машина — синяя. Размерами она заметно уступала автобусам. Рассмотреть ее не хватило времени: автобус повернул и двинулся вслед за оранжевым. Было видно, как сидевшая сзади девчонка развернулась и прильнула носом к окну.
    Через четверть часа город остался справа. Автобусы один за другим съехали с широкой дороги на узкую. Впереди белело маленькое поселение — несколько невысоких зданий, окруженных каменным ограждением. Автобусы подъехали, и ворота сами собой открылись.
    Внутреннее пространство было ухоженным, деревья росли вдоль зданий правильными рядами.
    Человек в длинной белой одежде заметил приближающийся автобус. Обернувшись, он что-то крикнул.
    Первый автобус остановился возле входа. Второй прокатился мимо, доехал до следующего сооружения, замедлил движение и тоже остановился. Из здания быстро вышли двое мужчин в белом. У каждого в руках — короткая черная палка. Но что с их лицами? Гладкие и неподвижные, как у мертвецов.
    Дверь автобуса с шумом распахнулась. Один из них заскочил внутрь и первым делом бросился к лежавшему на полу парню. Он коснулся парня своей палочкой, и тот, продрав глаза, заорал на весь автобус. Мужчина что-то сказал и, схватив парня за шиворот, заставил его подняться, а затем вытолкнул из автобуса. Напарник немедленно загнал его в темный дверной проем.
    Сигурд огляделся. Глухие стены зданий, вдали справа и слева — ограды. Сбежать прямо сейчас — не задача, но будет переполох, а надо еще дождаться Руну, и неизвестно, приедет ли она следующим автобусом или придется торчать тут целый день. Как ни крути, а придется покориться обстоятельствам.
    Сигурду не удалось избежать болезненного прикосновения палочки — не настолько болезненного, чтобы вопить, как тот парень, но все же малоприятного. Выскочив из автобуса, он двинулся вслед за остальными.
    В здании их ожидало еще несколько человек в белом — в основном мужчины и среди них две женщины. Люди в белом брали входящих под руки и уводили по двое. Сигурд оказался в паре с той самой старухой, с которой сидел в автобусе. Крепкий мужчина схватил их за локти и поволок по зеленому переходу. Подведя к одной из открытых дверей, он подтолкнул прибывших.
    Пол и стены помещения выстилали блестящие квадраты — гладкие, точно выпиленные изо льда, безупречно правильные. Два ложа, сиденье в углу, непонятные устройства, провода, тумбы. Две женщины в белом с лицами-масками двинулись навстречу, взяли спутницу Сигурда за плечи, подвели к сидению и усадили. Одна из них подошла к странной штуковине, стоявшей на трех тонких ногах, другая взяла старуху за подбородок, повернула лицом к этой штуковине, отошла. Вспышка! Старуха дернулась, ее тут же подняли с сидения, подвели к ложу, помогли взобраться.
    Настала очередь Сигурда оказаться на сидении. Женщина шагнула к нему и, ухватив за бороду, развернула к странному световому устройству. На Сигурда уставился немигающий блестящий глаз. Проклятье! Ослепить надумали! Сигурд понял, что сейчас выдаст себя криком, и зажмурился. Женщина что-то проворчала. Тут же подскочил мужчина, встряхнул Сигурда. Злобный чхарь! Перебить людей в белом — это ж раз плюнуть. Сигурд взял себя в руки: рано драться. Он выпрямил спину, мужчина и женщина отстранились. Щелчок — и в глазах Сигурда побелело, а затем наступила ночь — вся в переливающихся пятнах.
    Он стиснул зубы, чтобы не взвыть. Его схватили подмышки и заставили подняться.
    «Терпи, бигем, — велел себе. — Зрение вернется… вскорости будешь видеть…»
    Его уложили на ровную поверхность, к вискам и лбу прислонили какие-то прохладные штуки.
    Коли хотели бы убить, наверняка бы давно уже сделали это. Стали бы так далеко везти его — до самого города?
    Сигурд на секунду открыл глаза. На белом мерцающем поле двигались, переплетаясь две тени. Он снова зажмурился. В эту минуту на запястьях и голенях разом защелкнулось несколько ремней. Где-то над головой что-то клацнуло, затем ровно тихо загудело, — этот звук увлек бигема в беспросветную темноту.

Часть вторая
Город Алгирск

1

    «Любить географию — это одно, а преподавать ее нынешним сомолфедам — совсем другое», — к такому выводу пришел Орест Крофович Зубров, проработав три месяца и одну неделю в средней школе номер один города Алгирска.
    Когда три года назад в кабинете привинчивали доску — узкую, скользкую, с браком, — Зубров учился в Багровском Университете, и плотники не могли знать о том, что однажды этот кабинет перейдет в его распоряжение. Тем более, вряд ли они догадывались о поразительных габаритах будущего географа, за которые ученики дадут ему прозвище Бульдозер. Зубров и сам неожиданно понял, что до последнего времени словно и не замечал своих невероятных размеров, и теперь, внезапно ощутив их, никак не мог совладать с этим большим телом. Как бы там ни было, доска висела на обычном, стандартном уровне, и, когда, загораживая ее наполовину, молодой учитель писал, ему приходилось скукоживаться и приседать, и всякий раз это зрелище вызывало приступ веселья у сидящих в классе.
    Зубров выбрал кусок мела покрупнее.
    — А теперь запишем название этого массива, — сказал он.
    Держа мел как щепотку соли, он стал выводить неровными буквами:
    Т Р А П Е З У С
    В студенческие времена это слово по непостижимой причине вызывало в нем благоговейный трепет — тот самый, который в альпинистах, должно быть, вызывает название Эверест. Кто знает, быть может, именно из-за этого подсознательного влечения Зубров на последнем курсе обратился в деканат с просьбой распределить его в Алгирск, расположенный в тридцати километрах от Трапезуса. Но сейчас в душе молодого учителя не было места для переживаний подобного рода, — стоя у доски, он терял в себе уверенность.
    Корявый, блуждающий почерк Зуброва был предметом насмешек. Памятуя об этом, он старался писать аккуратно, как мог, но все же мел в руке, даже самому ему напоминавшей ковш экскаватора, уже на первой букве угрожающе затрещал. Когда Зубров подчеркивал надпись, обломок окончательно раскрошился, и вышло так, что конец черты он намалевал большим пальцем.
    — Мел экономь…те, — напомнил Контиков, сидевший на задней парте. — Государственное добро.
    — Это вам не хухры-мухры, — лениво добавил Гудастов, его сосед.
    Послышались смешки — злобные, ждавшие своего часа. В ту же минуту что-то неожиданно стукнулось о толстый рукав пиджака — то ли бумажный комок, то ли ластик. «Началось», — подумал Зубров, досадуя на собственную беспомощность. Тут же по привычке он принялся себя убеждать: «Так. Возьми себя в руки. Они не должны видеть, что тебе плохо».
    До февраля, пока учитель химии и классный руководитель десятого «А» Жанна Генриховна не вернется с курсов, Зубров за неимением других кандидатур был временно назначен на ее место. В десятом «А» учились отпрыски известных в Алгирске людей — завгороно, завунивермага, второго секретаря горкома партии, и, самое главное, любимец всей школы Ард Локков — сын секретаря Алгирского обкома.
    Зубров не мог понять этих странных, жестоких подростков. Семь-восемь лет назад, когда он сам сидел на школьной скамье, все представлялось иначе, и сомолфеды были другими. Всех его бывших товарищей можно было, не кривя душой, назвать достойными членами славной организации, имя которой они носили — Союза Молодежи Федерации. Вместе учились, вместе пели песни, ходили на лыжах, играли в хоккей… Что же изменилось? Прошло всего несколько лет, а как будто — целое столетие. Зуброву казалось, что в сегодняшних подростках странным образом соединены ребячья беспечность и взрослая умудренность. Он их побаивался, а, когда они нападали, становился малодушным. Стоя перед классом, он чувствовал себя смешным, несведущим и в чем-то даже виноватым. С одной стороны нынешние сомолфеды были прогрессивны — умели достаточно ловко прихвастнуть знанием федерационных кодексов, казались политически подковаными, что, несомненно, являлось плюсом. С другой — они хоть убей не желали учить школьные предметы, носили длинные спутанные волосы, брюки-клеш и какую-то нелепейшую атрибутику в виде обручей и разукрашенных амулетов, что было, говоря словами директрисы, ересью. Даже Локков (да что там «даже» — он-то как раз в особенности!) вытворял что-то немыслимое со своей внешностью: патлы, кулоны, веревочки какие-то — скоморох, да и только. И вот эти ряженные подростки целый день занимались тем, что лениво перекидывались репликами о политической обстановке, а если кто-нибудь запускал тему о новой моде или заграничных музыкантах, то ее тут же подхватывали и тоже начинали развивать. И в этой всеядности нынешних сомолфедов был страшный, непостижимый парадокс, сводивший Зуброва с ума.
    На эти маскарады и ереси ни директриса Табитта Цвяк, ни завуч Гера Омовна, ни другие учителя прямо не указывали. Они лишь порой как бы мимоходом касались вопроса какими-то замысловатыми намеками, вроде «Мы, конечно, не лучшие, но и не худшие» или «Знайте меру, товарищи учителя, и помните: если что, спрашивать будут с вас». Однако Зубров прекрасно понимал, что, например, под выражением «планомерное строительство психологической матрицы современного школьника», которое директриса и завуч любили повторять, они понимали не что иное, как необходимость борьбы с элементами чуждой идеологии в школьной среде. «И почему же не говорить прямо?» — удивлялся он про себя поначалу. Но со временем привык.
    Да уж, это, конечно, неприятность, что сын секретаря обкома и его приятели подвержены заграничной заразе, и где-то это невнимательность учителей и родителей, но ведь это подростки, а значит все еще можно исправить. Тем не менее, Зубров и сам поддерживал эту странную игру и о двойственном поведении учеников вслух никогда не говорил. Он добросовестно ломал голову над тем, как противостоять «заграничной дряни», как он в мыслях это называл. Будучи от природы осторожным, он не спешил высказывать своих взглядов перед классом — слишком много сомнений возникало у него по ходу раздумий. Порой ему казалось, что ученики знают об этих его колебаниях и их протест — не что иное, как попытки его расшевелить. «Они сговорились и испытывают меня? — думал он. — Что если им открыта какая-то особая правда, которая еще не очевидна для нас, взрослых? А я все тяну и тяну. А они ждут, когда же я пойму, в конце концов…» Но на этом цепь его позитивных рассуждений обрывалась, и он снова начинал сомневаться.
    Зубров пытался вспомнить самый первый день, самое первое впечатление от встречи с учениками десятого «А», но воспоминание было каким-то смутным и день ото дня менялось. Порой ему казалось, что когда он впервые вошел в класс, ученики встали и даже поздоровались в ответ на его приветствие, в другие моменты он видел себя таким как обычно — растерянным, удрученным, переминающимся с ноги на ногу перед гомонящим, не замечающим его классом.
    Обдумывая, какую позицию лучше всего занять, Зубров решил для начала попытаться быть тем, что, по его мнению, составляло образ добропорядочного педагога. Он старательно готовился к урокам и проводил их в строгом соответствии с методичками. Его не слушали, его присутствием откровенно пренебрегали. Притворяясь, что не замечает бардака в классе, Зубров усердно рассказывал об экспедиции Амундсена в Антарктиду или об открытии Колумбом Болгарии, и все это было до того нелепо и фальшиво, что у него развилась депрессия.
    Ни о каком «планомерном строительстве матрицы» не могло быть и речи. С тех пор, как Жанна Генриховна оставила воспитанников, дисциплина стала неумолимо падать: школьная форма окончательно сменилась джинсами и мини-юбками, в партах появились смятые пачки от сигарет «Варнус», на девчоночьих лицах запестрела броская косметика, а самые смелые нарушители начали приносить в школу транзисторы, настроенные на болгарскую волну. Безусловно, все это попахивало настоящим отступничеством и саботажем: среда сомолфедов явно была заражена мерзкими пороками болгарского империализма.
    Однажды Табитта Цвяк вызвала Зуброва и произнесла короткую, но поучительную лекцию об ответственности, важности научного подхода и чувстве коллективизма. Но опять же — никаких советов о том, как восстановить дисциплину.
    Получив такую своеобразную взбучку от директрисы, Зубров решил поступить по-своему. Он сходил в библиотеку, добросовестно подготовил лекцию о вреде западных влияний на несформировавшуюся психику подростков, но на классный час, который он назначил на прошлую среду, явилось всего двое — Лина Рене, отличница, и Данила Верник, ее поклонник, лопоухий дылда, который ни за что не пришел бы, если бы не Лина.
    Зубров попытался проглотить холодный, колючий ком. Он несколько раз мысленно перечитал надпись и обернулся, намереваясь ее озвучить, но в эту самую минуту отчаянно затрещал звонок, и тема опять осталась не разобранной. Он нервно прикусил губу, глядя, как ученики, схватив сумки, повалили к выходу. Неожиданно Локков, шедший сзади с двумя сумками на плечах — одной для учебников, другой — для своей знаменитой радиолы, обернулся, и они встретились взглядами. В глазах Локкова было любопытство. «Что бы это обозначало?» — растерянно подумал Зубров, и тут ему стало совсем паршиво. Он увидел себя как бы со стороны — здоровенного, сгорбленного, рыжего, напуганного, в старомодном коричневом костюме, и у него на руках и ногах сами собой стали вздуваться мышцы. Пряча досаду на лице, Зубров отвернулся, схватил с подставки влажную губку и принялся яростно тереть руку. Напряжение мышц продолжало расти, но в последние дни это непроизвольное явление перестало казаться Зуброву опасным, он начинал к нему привыкать. Хотя поначалу это его здорово пугало. Стоило ему выйти из себя, как он проваливался в странную гиперреальность. Тело начинало цепенеть, руки сжимались в кулаки, а во рту ощущался солоноватый привкус. Спустя несколько минут приступ проходил, оставляя после себя отупение и опустошенность. Зубров собирался сходить к доктору, но все как-то времени не было.
    Как ни странно, растирание ладоней начало его понемногу успокаивать, и мышцы постепенно расслабились. Зубров вспомнил, что не продиктовал задание.
    — На следующий урок пятнадцатый параграф, — сказал, не оборачиваясь. — Тавронские горы, главная гряда…
    Но уже почти все разошлись. Сквозь затихающий шум Зубров расслышал (вот еще одна странность последних дней — ни с того, ни с сего обострившийся слух!), как отозвалась старательным поскрипыванием одинокая чернильная ручка. Он знал: это Лина Рене, рыжая девочка с косицами, та самая отличница. Она сидела на второй парте и усердно записывала задание в дневник. Рене была из тех, кто становится фаворитками учителей, вот только сам Зубров не из тех, кто хотел бы иметь фаворитов, будь он даже самым авторитетным учителем в школе.
    Продолжая растирать руки, он шагнул к окну.
    Пасмурно, но как-то слишком светло. Просторный школьный двор, лужи, неубранная куча листьев, штукатуреный забор, за ним — дорога. На противоположной стороне — серый трехэтажный дом. В одном из окон меж коричневых раздвинутых занавесок, в глубине комнаты, на краю журнального столика — серебристый будильник «Слава». Стрелки показывают пятнадцать минут второго. Прямо под осью — маленький черный пентаэдр — знак качества.
    Зубров ясно понимал, что невозможно с такого расстояния видеть маленький значок на циферблате, и, тем не менее, он его видел. Мало того — мог детально рассмотреть. А что, если все эти внезапно обострившиеся чувства — результат какого-то редкого неврологического заболевания? Может ним случиться такое заболевание? Вполне. Этот вопрос нет-нет да приходил к нему в голову.
    «Надо в учительскую идти», — напомнил себе Зубров.
    — Орест Крофович!
    Он обернулся.
    — Моя бабушка — спелеолог, — сказала Лина. — Она была на Трапезусе много лет назад.
    — Ты серьезно?
    Девочка с таинственной улыбкой кивнула.
    Вот так: порой случается, что какая-нибудь мелочь задевает тонкие струны души, и они начинают звучать. Зубров услышал, как внутри что-то тревожно скрипнуло.
    Единственным, что до сих пор кое-как смягчало его неприязнь к тесному провинциальному Алгирску была та самая необъяснимая тяга к Тавронским горам, к вершинам, синеющим на горизонте, и в особенности к горному массиву полуторакилометровой высоты — Трапезусу, о котором он знал только из монографий и атласов. До сих пор Зубров никому не говорил о своей тяге — даже тогда, в деканате. И вот те на! — Лина Рене, единственный сочувствующий ему человек из класса, остается после урока, чтобы ни с того, ни с сего заговорить о Трапезусе.
    — Я видела снимки, Орест Крофович.
    — Да ты что?
    — Боже, как же там, должно быть, красиво! — вздохнула Лина.
    — Бога нет. — Зубров машинально нахмурился.
    — Да, я знаю. — Девочка чуть покраснела.
    Зуброву неожиданно захотелось признаться ей в том, как сильно и необъяснимо его тянет к этой таинственной горе, но он понимал, что это будет звучать чересчур сентиментально.
    — А вот я там ни разу не был, — сказал он и тут же, чтоб не подумала, будто ему не интересно, добавил: — Я учился в Багровске, и все мои практики проходили на Конской возвышенности.
    Глаза Лины смешливо заблестели.
    — На какой возвышенности?
    — На Конской, Рене. По названию реки Конки. По программе мы это в третьей четверти проходим…
    Тут Зубров поймал себя на том, что от всех впечатлений о походе по лесостепи Конской возвышенности сохранилось лишь воспоминание, как он выслеживает в кустах некрупную косулю, что само по себе, конечно, невозможно. Снова мелькнула мысль о заболевании.
    — Но мы заберемся на Трапезус, Рене! — неожиданно воскликнул он. — Там — острые скалы и глубокие пещеры. Пройдем по пологому склону и будем наверху. Увидим мир с высоты птичьего полета. Представь себе, какая там красота! Шедар — это силища!
    — А что это — Шедар?
    Он и сам не знал. Даже не оговорка, а черт знает что! Зубров почувствовал, что заливается краской.
    Лина смотрела восторженно.
    — Я правильно поняла, вы хотите организовать поход?
    — Не знаю… может быть, — пробормотал Зубров и неожиданно для себя стал оправдываться: — Пойми, я ведь в Алгирске только с августа, по распределению. До сих пор в горах не был. А дело это хорошее. Надо только группу набрать… И сходим. Обязательно сходим. Не раньше весны, разумеется. Сейчас там, должно быть, уже сугробы.
    — Здорово! — зачарованно сказала Лина.
    «Слыхала, наверное, как меня Бульдозером называют», — ни с того, ни с сего подумал Зубров.
    — Ладно, — проронил сухо. — Бери пожитки и дуй на следующий урок.
    Лина нехотя собрала сумку и ушла. Оставшись один, Зубров порылся в памяти, пытаясь отыскать связь с невесть откуда выскочившим словом.
    Шедар… Шатер… Шакал… Шагал… Тут он ни с того, ни с сего вспомнил, что сегодня вечером у него намечена встреча с Инзой Берком — единственным старым знакомым из Багровска. Снова Зубров принесет аккуратную стопку отпечатанных еще на прошлой неделе листов — очередной раздел кандидатской Инзы, а взамен Инза расплатится по семьдесят копеек за страницу и станет, как обычно, показывать фотографии раскопок, сделанные в загранкомандировке. Инза мог бы расплатиться и иначе. Например, тем, что по дешевке продал бы что-нибудь из заграничных шмоток, которые привез с собой, но ведь ни одна из них на Зуброва не налезла бы, — он одевался и обувался либо в ателье, либо в магазине «Великан»: к счастью в Алгирске такой магазин был, он находился на улице Свободы.
    Зубров сел за стол, пододвинул журнал, взял ручку и, скрепя сердце, выставил против нескольких фамилий корявые «тройбаны». Как он ни старался смягчать силу нажатия, в одном месте стержень прорвал толстый журнальный лист. Выругавшись про себя, Зубров закрыл журнал, затем снова открыл и, еще раз выругавшись, поставил напротив фамилии Локкова «пятерку». После этого он переложил из ящика письменного стола в пакет пустую стеклянную банку из-под тормозка (тормозки он начал брать с собой после того, как его стали донимать косые взгляды коллег, когда в столовой он поставил на свой поднос сразу три борща и четыре порции пельменей). Зубров задумался.
    К началу декабря в душе накопилось столько отвращения к унылой доле, что он стал всерьез помышлять о перемене работы. Думать о новой профессии, конечно, абсурд, но крамольные мысли лезли сами. И дело вовсе не в том, что он готов был сдаться и уступить трудностям, — так убеждал он себя, — а в полном и решительном несоответствии его роли учителя. Странное чувство: словно заново себя обнаружил после долгого болезненного сна. «С чего же все это началось?» — в очередной раз спрашивал он себя иногда и никак не мог вспомнить.
    До того, как ему поручили десятый «А», все шло более или менее гладко. Ученики приходили и уходили; Зубров вел занятия, проверял самостоятельные и выставлял оценки; иногда он гулял по Алгирску, пару раз сидел в кафе «Сон в летнюю ночь» на улице Пушкина, один раз посмотрел в кинотеатре «Космос» кинокартину «Приключения Неуловимого».
    Теперь Зуброву отчего-то казалось, что все это было давным-давно и вовсе не с ним. Лишь в конце прошлой недели он окончательно осознал, что жизнь течет сквозь пальцы, а великие события, о которых он мечтал на пятом курсе, не происходят.
    Зубров начал сомневаться почти во всем, что делал. Все чаще хотелось вырваться из кабинета — хоть в окно выпрыгивай! — и нестись, сломя голову, по улице, пока не закончатся дома и не начнутся сероватые холмы: они хорошо видны из окна его кухни.
    Всю неделю Зубров с нетерпением ждал выходных, он собирался выехать за город, исследовать округу, но так и не выезжал: осень уже прошла, а в начале декабря неожиданно испортилась погода, пошли мелкие затяжные дожди. Стены кабинета постепенно стали сближаться, уменьшая пространство. Это пугало. Завтрашний день виделся мрачным и больным. Появилось гнетущее чувство, что линия жизни неумолимо скручивалась в спираль.
    Коллеги сторонились Зуброва, молодые учительницы в открытую шарахались. Сомолфеды и младшие ученики, бионеры, которые поначалу поглядывали на него вроде бы даже с опаской, убедившись в абсолютной безвредности, стали глумиться за спиной. С каждым днем насмешки становились откровеннее, и теперь его неавторитетное положение стало настолько очевидным, что продолжать притворяться, будто все в порядке, было невозможно.
    «Во всем виновата Табита Цвяк, она сама себе противоречит, — думал Зубров. — Двояки нельзя лепить, гороно требует, видите ли. Нет, на самом деле она секретаря обкома боится, вот что».
    Мысли о секретаре обкома вызвали в нем трепет и чувство безысходности. О том, чтобы пригласить в школу Локкова-старшего им попросить помощи, не могло быть и речи.
    «Теперь никаких рычагов не осталось, — вздохнул Зубров. — Не колотить же их, в конце-то концов! Тоже мне, сомолфеды… Всем, кроме Лины Рене, и еще двоих-троих натянутых хорошистов, тройбаны малюешь, они и довольны. Тему поведения разбирали… На внеклассном часе… Посмеиваются… Бульдозер… Считают, я — полный кретин, нормальным мужским делом заняться не способен, даром, что два метра ростом. Думают, какой-нибудь ущербный, иначе с чего бы такому держиморде учителем становиться, да еще — географии. Наверняка, об этом между собой говорят. А я им двояк даже не могу… Тьфу!»
    Руки у него снова стали деревенеть. Зубров спохватился, стал торопливо потирать ладони.
    «Теперь у тебя неврастения, парень. Надо успокоительное пить. Эх, черт… Ну, хватит тебе уже. Хватит. Спокойно. Вдох… выдох. Еще раз. И еще раз».
    Зубров вышел из кабинета и заторопился в учительскую. Он свернул в восточное крыло второго этажа, прошел под багровым плакатом с белой трафаретной надписью «БИОНЕРЫ ВСЕЙ СТРАНЫ ДЕЛУ ЛИНИНГА ВЕРНЫ!», как тут в коридоре показалась Табитта Цвяк.
    Цвяк-цвяк-цвяк! — стучат по полу старомодные каблуки. Каждый новый шаг — копия предыдущего: в этом особенность ее походки. Поверни она голову или кивни — от этого ритм и характер движения не изменится.
    Зубров отшатнулся назад, хотел было убежать, но тут же сам посмеялся над собой, представив, как глупо это будет выглядеть, тем более что директриса уже наверняка его заметила. Несмотря на посещавшие его две минуты назад гневные мысли в ее адрес, он уже невольно принял предупредительную позу, готовясь поздороваться издалека и сопроводить приветствие учтивым поклоном. Он испытал наростающее чувство вины: урок должен был вот-вот начаться, а он до сих пор не успел передать журнал. Вот незадача! Ну почему он такой нерасторопный?
    Руки сами собой вытянулись по швам: в одной — журнал, в другой — пакет с банкой.
    — Здравствуйте, Табитта Геннадьевна, — громко сказал он, когда между ними оставалось шагов десять.
    Не отвечая, директриса продолжала выстукивать каблуками и остановилась, лишь оказавшись в трех шагах от него. Вид у нее был не вполне дружелюбный, и Зуброву стало неловко смотреть ей в глаза. Он уставился на ее ноги-бутылочки, обтянутые коричневыми колготами, но тут же, сообразив, что это неприлично, перевел взгляд на морщинистый подбородок, свисавший мешочком.
    — Вот объясните, Зубров, — сказала директриса, — ради всего святого объясните… Почему. После. Вашего. Урока. Учителя. Должны. Каждый. Раз. Рыскать. По школе. В поисках. Журнала?
    Зубров усмехнулся, хоть он знал, что усмехаться не следовало, но это как-то само собой получилось. Просто ему вдруг представились эти рыскающие учителя, и он невольно начал было выдумывать по этому поводу какую-то шутку. Сообразив, что шутить в самом деле будет очень неуместно, он сказал:
    — Виноват, Табитта Геннадьевна… Признаю…
    Они некоторое время молча смотрели друг другу в глаза. Зубров поймал себя на том, что по-прежнему улыбается, и заставил себя принять серьезный вид. Он понимал, что отшутиться все равно не получится.
    — Где вы были? — спросила директриса.
    — В своем классе.
    Зубров успел заучить ее привычку начинать всякий разговор с легкой, предупреждающей угрозы, а затем в зависимости от развития темы усиливать ее до угрозы явной либо смягчать высокомерной иронией. Выстраивая защиту, он стремился предугадывать ее настроение. Иногда он в этом преуспевал, но чаще директриса вела себя непредсказуемо.
    — Что вы там делали? — спросила Табитта Геннадиевна.
    Его охватило чувство вины. В голове засуетились беспорядоченые оправдания — одно нелепее другого: «Потерял сознание… пошла из носа кровь… поднялась температура…»
    — Проставлял оценки…
    Табитта молчала. Он засмущался, стал пожимать плечами. Теперь он и сам не понимал, какого черта так долго торчал в классе.
    — Проставлял, проставлял, — передразнила Табитта Геннадиевна. — А потом что делали?!
    — Потом… вас искал.
    Не сводя с него злых прищуренных глаз, директриса покачала головой.
    — Зачем вы врете? — Ее висячий подбородок негодующе вздрогнул. — И перестаньте бледнеть? Я такая страшная, да? Я — зверь? Зубров! Ну почему, ну почему с вами столько проблем? Почему вы прячетесь, опаздываете, медлите?.. Объясните, что происходит… коллега. Может, вы считаете, трехмесячный стаж дает вам какие-то особые привилегии? Сколько это будет продолжаться? А?!
    Зубров опустил взгляд, снова на ее коричневые колготки. Они морщинились на голенях: ему невольно хотелось поправить их.
    Его охватила паника. Поразили не столько слова, сколько эмоции, которые, как ему казалось, плескались на лице этой старой женщины. Да, она была слишком стара для того, чтобы быть его коллегой, и слишком женщиной (особенно из-за этих дурацких коричневых колгот) для того, чтобы быть его начальником. Тут до него дошло: как раз эта разница возрастов и полов его всецело обезоруживала. Какая-то парадоксальная ситуация. Он снова заговорил, теперь уже совершенно не понимая, что имеет в виду:
    — Поверьте мне, Табитта Геннадьевна, я и думать так не считал… то есть, не думал… считать не хотел… я никогда… не собирался… не гордился своим стажем… и привилегиями тоже…
    Голос был не его — чей-то чужой: высокий, сдавленный, трусливый.
    — Что? Я вас не понимаю!
    — Я сам не понимаю, Табитта Геннадьевна. Хе-хе… Честное слово! Это какое-то безумие… Ну скажите, с кем не бывает. Что же мне делать-то? Поверьте, больше не повторится. Хотите, на колени стану?..
    Директриса поморщилась.
    — Уберите истерику! Вы когда-нибудь научитесь вести себя как мужчина? В который раз обещания? Почему я должна верить? — Негодующая дрожь от подбородка передалась ее голосу. Он знал: это ненастоящая дрожь, Цвяк прекрасно владела эмоциями.
    К ним подошла очень худая и бледная девочка в белой блузе, синей юбке и красном галстуке.
    — Табитта Геннадьевна! Ждана Петровна просит ключ от линкомнаты.
    — Я разговариваю, — не повернув головы, процедила директриса.
    Не зная, что ей делать, девочка отступила на пару шагов, но не ушла — осталась дожидаться конца разговора. Словно не замечая ее, директриса сказала:
    — Эх, Зубров, по-хорошему мне бы надо наказать вас за нерасторопность и за то, что вы не умеете планировать время. Вы безответственны, вы избегаете даже учительских чаепитий. Вы до сих пор не сдали мне план на второе полугодие. Вы…
    Тут ее назидания прервал звонок.
    — Честное слово, исправлюсь, — воспользовавшись паузой, быстро сказал Зубров. Сказал от души и негромко: не хотел, чтобы стоявшая поблизости девочка, слышала, как он, взрослый человек, оправдывается.
    — Вот и исправьтесь, — сказала директриса. — Еще как исправьтесь. Только я не знаю, когда это будет. Пока вы уверенно катитесь по наклонной плоскости, Зубров. В десятом «А» должен быть хоть какой-то порядок, но там совершеннейший бардак, и я уже просто устала слышать нарекания на вас.
    Зубров машинально огляделся, словно хотел убедиться, что тех, кто на него нарекал, нет сейчас рядом. Он встретился взглядом с бледной девочкой: она с любопытством его рассматривала.
    Ему вдруг вспомнились слова матери: «Соглашательство — лучший способ избегать споров».
    — Да, Табитта Геннадьевна…
    — Ну что — да? — вздохнула директриса.
    — Честное слово… я исправлюсь. — Он снова покосился на девочку: смотрит ли она? Девочка не сводила с него глаз.
    — Ладно, — сказала директриса. Шагнув к нему, она маленькими жилистыми руками отобрала журнал. — Надеюсь, мы друг друга поняли. Мой вам совет: хотите влиться в большую школьную семью — боритесь с этой вашей… инфантильностью. Со своими эгоистическими замашками. Со своей безответственностью, а не хотите — смотрите сами. У меня пока все. Да, кстати, вам мать звонила. Свяжитесь с ней и попросите, чтобы не звонила на номер директора. Это вам не детский садик.
    — Конечно, Табитта Геннадьевна… обязательно. Обещаю! Спасибо вам.

    Через четверть часа он вышел из школы. Настроение было препаршивейшим. Виски сдавливала тупая боль. День был пасмурным, но свет отчего-то резал глаза.
    Зуброву казалось, что жребий, выпавший на его долю, столь ужасен, что лучше бы ему не рождаться вовсе.
    Дойдя до памятника Меламеду, он пересек улицу и вошел в здание переговорного пункта. По пути он мысленно встречался с матерью и вел с ней докучный спор.
    Где-то глубоко в подсознании Зубров считал ее виновной в том, что он живет в этом замызганном Алгирске, преподает географию и курирует десятый «А».
    «Довольна, мама? — спрашивал он у нее. — Вот это ты хотела видеть, да? Что бы какие-то старые вешалки твоего сына с грязью смешивали?»
    «Орик…» — уговаривала мать, но он не слуша. Вот зачем ей, интересно, надо было, чтобы он непременно учителем стал? Знала ли она, что собой представляет эта суровая реальность, в которой он теперь вынужден томиться? Пожалуй, нет.
    Эх, мама… Уж лучше было бы взять да сказать тебе «нет» прямо в глаза еще пять лет назад!
    Он изумился своему неожиданному открытию и стоял в задумчивости до тех пор, пока топтавшаяся за ним в очереди женщина что-то сурово не крикнула.
    Обменяв в кассе двухрублевку на горсть пятнашек и один новенький пятак, Зубров втиснулся в кабинку. Мать подняла трубку почти тотчас, — не иначе, уже битый час сидела над аппаратом в ожидании звонка.
    — Сына!.. С тобой все в порядке? — крикнула она срывающимся голосом.
    — Да, мам, не беспокойся, — хрипло сказал он в трубку.
    — Мне плохой сон приснился, — запричитала она. — Такой скверный — даже пересказать неудобно.
    — Можешь не пересказывать, мам. Слушай, у меня тут только три пятнашки всего, давай о самом главном, мам, а потом я как-нибудь тебе перезвоню. Только не звони на номер директрисы, она недовольна…
    — Три пятнашки, — с горечью и отчаянием выдохнула мать. — У тебя всегда три пятнашки. Ох, сына, сына… Когда-то поймешь, да поздно будет. Неужели мать не имеет права поговорить с тобой? Если у тебя нет на меня денег, я вышлю тебе специально на разговоры. Да, пожалуй, вышлю. Ей-богу вышлю. Десять рублей. Разменяешь их и позвонишь. Тогда будем говорить столько, сколько матери нужно. Или что? — она всхлипнула, — или считаешь, что мать не имеет на это права? Ох, сына… ты другим стал. Какой же ты все-таки неблагодарный!
    — Да благодарный я. Мам, завтра перезвоню, не надо мне ничего высылать, я тебя умоляю… Просто я с вокзала сейчас, тут автомат на улице… негде тут…
    Мать на том конце провода издала какой-то жутки надрывный стон и сразу же крикнула:
    — А что ты делаешь на вокзале?!
    Ну что ей ответить? Зубров чувствовал себя опустошенным. Мать тоже молчала, пока щелчок не оповестил: прошла первая минута. Тогда она торопливо заговорила:
    — Орик, мама хочет, чтобы ты по вечерам сидел дома, сделай это для меня, пожалуйста, послушай маму, я понимаю, ты считаешь себя уже взрослым, и все такое, но я тебя умоляю, хотя бы какое-то время посиди дома, и главное — на рынок не ходи, помнишь, в детстве ты испугался, когда видел, как на рынке человека били? мы еще часто потом вспоминали это…
    Конечно, он помнил про рынок и очень не любил, когда мать ему напоминала это.
    — Сына, мне недавно рынок снился, не тот сон, что сегодня, — другой, его можно рассказать… ох, сына. Снилось, будто взяла тебя с собой, картошку тащить, а тут вдруг цыганка, часы тебе предлагает, электронные, что ли… в общем, не наши, а ты ей: часы не нужны, говоришь, джинсы нужны. Я говорю: дались тебе эти джинсы, сынок! Ты же, все-таки, сомолфед, учитель… Учителя разве носят джинсы? А цыганка давай гоготать, аж до хрипу, стерва припадочная, прости, Орик, что сквернословлю… Она говорит: не шьют джинсы таких размеров. А ты, бедный, раскраснелся весь, как схватишь ее за волосы, а они-то у нее, смотрю, белые-белые, что твой мел, хоть она и цыганка. — Тут щелкнула вторая минута. — А я тогда как закричу на тебя, и ты весть задрожал и будто бы враз маленьким стал… — Она заплакала и сквозь всхлипывания проговорила: — А цыганка уже выше тебя ростом… и смотрит так, знаешь, высокомерно. А потом…
    Зубров отвел трубку подальше от уха и ждал, пока причитания не оборвутся. Затем он повесил трубку и вышел из кабинки. По лицу его струился пот.

2

    Три дня назад Зубров сделал несколько открытий.
    Первое: все его тело покрыто рыжей щетиной, очень похожей на свиную. Удивительно, как он не замечал этого раньше. Прямо атавизм какой-то! Одной упаковки лезвий «Нега» не хватило, чтобы сбрить с туловища, рук и ног этот неандертальский волосяной покров — пришлось бежать в универмаг. К счастью, щетина росла медленно; сегодня утром Зубров отметил, что за три дня она отросла не больше, чем на треть миллиметра. Он стал подумывать о кремах на основе то ли германия, то ли индия: он читал когда-то в газете, что их применяют для удаления волос на ногах болгарские топ-модели, да где у нас достать такую роскошь? Разве что на черном рынке…
    Второе: он обнаружил, что все его чувства — в особенности слух и зрение — обострились настолько, что теперь ему впору охотиться за мышами в безлунную ночь. А ведь в первом классе, было дело, врач назначил ему очки, которые пришлось таскать целый год вместе с прозвищем Водолаз. Да и слухом особенным никогда он не отличался. А сейчас может запросто прочесть объявление с тридцати метров и разобрать тихий шепот у себя за спиной.
    Третье открытие Зуброва было вот каким. Все его прошлое стало вдруг стертым, расплывчатым, словно это чья-то другая, малоизвестная ему жизнь. Школа, друзья, пионерлагерь, развод родителей, музыкалка, географический кружок, университет — все теперь было объято туманом, и каждое из воспоминаний натыкалось на ряд вопросов и логических нестыковок. Так, он совершенно не понимал, как на третьем курсе, в колхозе, во время одного инцидента его мог одолеть выскочка и задира Лизнев из шестой группы, ведь он не был особо силен, хотя в те досадные минуты казался почти здоровяком. Нет, такого быть не могло, ведь даже самый высокий за всю жизнь знакомый — баскетболист из братской Эстонии Томас Роосаар — был сантиметров на десять ниже его, а в плечах — в половину уже.
    Три предыдущих вечера Зубров подолгу разглядывал себя в зеркало, скинув рубаху. «Ну и амбал, — удивлялся он. — Хоть поросят об лоб бей. И как раньше можно было не замечать этого?»
    И впрямь, он, хоть и всегда считал себя крупным и знал, что у него шестидесятый размер, но прежде почему-то не обращал внимания на то, что он — настоящий гигант.
    Другой неясностью был выбор профессии. «Я — учитель. Как это вышло? — спрашивал он себя. — Почему не военный? не спортсмен?..»
    Мать, конечно, из него веревки вила, но неужели во всем стоит винить только ее?
    Он копался в прошлом, выискивал там какие-то полузабытые воспоминания. Он сопоставлял их между собой, но ответа не находил.
    Почему же он все-таки учитель? Что не давало все эти годы сказать матери «нет»? Почему он не мог просто объясниться с ней, неужели она не поняла бы?
    Он начинал себя убеждать, что ошибку исправить еще возможно: всего-то и надо, что написать заявление об увольнении да устроиться куда попроще — ну, скажем, для начала товарняки разгружать. Но когда он начинал об этом всерьез думать, в уме его словно включался механизм, запрещавший что-либо предпринять. Да и не приветствовалось это: чтобы гражданин Федерации, к тому же сомолфед, ни с того, ни с сего место работы менял.
    Иногда по ночам приходили безумные сны: будто бы он мчался по склону, освещенному луной, и от него, усердно работая мускулистым задом, удирал крупный зверь. Мимо проносились валуны и редкие стволы деревьев, а в руке блестел длинный нож. Спина зверя становилась все ближе, и вот уже до последнего прыжка оставался миг — но тут сон обрывался…
***
    Зубров обнаружил, что сидит в парке, на мокрой холодной скамейке. В одной руке у него была бутылка «Ячменного колоса», в другой плавленый сырок «Товарищ», наполовину съеденный.
    Мысли вертелись вокруг Локкова. Почему он тогда, уходя с урока, посмотрел с таким любопытством? Что мог значить этот его странный взгляд?
    Локков был высоким парнем и, наверно, доходил Зуброву почти до подбородка. У него длинные, до плеч, темные и волнистые волосы, за которые его, должно быть, обожали все девчонки в классе. Пушок над верхней губой придавал трогательности его выразительному благородному лицу. Глаза у Локкова были умными и смотрели с простотой, присущей только людям абсолютно уверенным в себе.
    Все новое, наносное, чуждое, заграничное, болгарское, империалистическое, отступническое исходило от Локкова: Зубров знал это наверняка.
    Локков носил дорогой замшевый пиджак, и у него — единственного в классе — была маленькая переносная радиола «Филипс»: она ловила ультракороткие волны и завистливые взгляды одноклассников. Обычно Локков таскал ее в специальной сумке и доставал на переменах, когда они с ребятами уходили курить за школьные мастерские. Впрочем, сам Локков, вроде, не курил, и видимо, лишь любезно составлял своим приятелям компанию.
    Зубров злился на эту серебристую радиолу. Возможно, он и сам был не против иметь такую, но единственная альтернатива ей — тяжелая деревянная тумба «Салют» — пылилась на втором этаже в центральном универмаге. К тому же стоила она двести девяносто пять рублей, которых у Зуброва не было. Да и где бы он появился с этим сомнительным агрегатом?
    Сам факт, что у кого-то есть заграничная радиола, конечно, не считался пороком, просто не вполне одобрялся, а то, что не одобрялось, вызывало порицание. Такая позиция была привита с детства, поддерживалась в университете, и против нее Зубров ничего не имел.
    Но как к этому относиться, если порицаемая вещь принадлежит сыну секретаря обкома?
    Зубров зажал бутылку между колен, кое-как счистил кусочки фольги с задубевшего на холоде сырка и запихнул его остатки в рот.
    «Если бы минирадиолу принес в школу какой-нибудь другой мальчишка, наверняка вызвали бы его родителей, — прикидывал он, медленно пережевывая вязкую массу. — Но тут иной случай. Видать, Локкову и не такие выходки позволяются. А может, у директрисы с его папашей какая-то договоренность имеется, просто она о ней помалкивает? Да уж, стоило хотя бы намекнуть… Интересно, знает ли Жанна Генриховна? Когда она вернется со своих курсов, хорошо бы у нее как-нибудь выведать…»
    Зубров глотнул пива и рассеянно огляделся. Неподалеку, на скамейках под статуей трех гимнасток с обручами, веселились подростки, играла музыка. Сперва Зуброву показалось, что это Локков с компанией, но, присмотревшись, он увидел, что это какие-то незнакомые парни из другой школы. Из бобинного магнитофона вырывались пронзительные вопли запрещенного певца Бруевича:
У тебя бывает ощущенье:
За тобой бредут шпионы-тени…
Ты решил, что ты сошел с ума…
Ты ушел от всех, но нет покоя:
Всюду, всюду смотрят за тобою
Черными глазницами дома…

    Зубров никогда не видел Бруевича на фото. Он представлял его изможденным видавшим виды политзаключенным с неизменной гитарой в руках. Эти его опальные песенки, несмотря на их очевидную примитивность, втайне нравились Зуброву, он даже помнил наизусть одну его фразу: «я понял, что мой труд смешон и мал, как миг; я бросил все и стал самим собой». Некоторые знакомые Зуброва слушали Бруевича чуть ли не в открытую. Тем не менее, сам Зубров ни под какими пытками не согласился бы признаться в своих симпатиях даже собственной матери. Не потому даже, что настоящие сомолфеды не слушают музыку, заимствованную у политврагов, а по другой причине: инакомыслие песен Бруевича вызывало в нем необъяснимый трепет и пробуждало странные, противоречивые чувства, в которых он пока еще сам не мог разобраться.
    Допив «Ячменный колос», Зубров швырнул бутылку в урну и отправился домой. Надо было передохнуть перед тем, как отправиться к Инзе Берку.
***
    Придя в квартиру, Зубров принял душ, натянул синий спортивный костюм и завалился на диван. Вскоре он задремал.
    Ему снилось, как он в компании какого-то унылого мосластого старика бродил по ночной холмистой пустыне. Светила луна, огромные тени падали на землю, скользили впереди полуночных странников. Зубров оглядывался и косился на своего ветхого спутника, тот был угрюм, но спокоен и, должно быть, знал, куда топать. Где-то в глубине догадывался и Зубров, но не был уверен, а спросить почему-то было неудобно. И вот земля перед ними вздыбилась темными буграми, и враз стало понятно, что они стоят среди кладбища. И тогда старик кивнул, и могилы сами собой расступились.
    «Туда», — сказал старик.
    Они побрели дальше, но старик неожиданно остановился перед одним из земляных холмиков. «Месть!» — хрипло сказал он и склонился так низко, что борода коснулась земли.
    «Месть», — повторил Зубров и сделал то же самое. (Во сне он понимал, что делает, а после, когда проснулся, не мог объяснить себе, зачем он кланялся могиле.)
    Стало тихо — так тихо, что казалось, слышался скрип червей, прогрызавших глубоко под землей древние гробы.
    Луна поднялась выше, и в ее свете стало видно, что борода старика отливает медью. «Что-то я должен сделать», — стал напряженно догадываться Зубров, и вдруг припомнил, что именно. Он поднес руку к глазам, разжал пальцы: там, на ладони, лежала прядь рыжеватых волос. Он знал: эти волосы имели какое-то сакральное значение. Все верно, ведь он сам сбрил их со своего тела и вот теперь в знак верности тому, за кого должен отомстить, возложит на могилу.
    Только чья это была могила, он никак не мог вспомнить.
    Продолжая стоять на коленях, Зубров оглянулся. Старика уже не было.
    В эту минуту в отдалении послышались голоса. Зубров поспешно положил прядь на край могилы, вскочил и спрятался в кустах, что росли неподалеку. Тотчас он увидел силуэты. Чем ближе, тем яснее их видно: это дикари! Они обросли шерстью, и вид у них звериный, но странные они, фантастические, в полупрозрачных доспехах, с поблескивающими клинками в руках. Пришельцы окружили надгробный холмик, вознесли руки к небу и заревели наперебой: «Пусть вернется мститель! Пусть вернется охотник!» Среди дикарей — девушка с белыми волосами до пояса. Вот она наклонилась и, подхватив что-то с земли, вскрикнула: «Смотрите, тут его нож!..»

    Зубров проснулся. Он был в болезненном возбуждении. Усевшись на диване, он растер лицо, рассеянно посмотрел на большую стопку непроверенных тетрадей на столе, перевел взгляд на часы. Половина шестого.
    Он встал, прошел в кухню и выпил подряд три стакана воды из-под крана. «Днем спать вредно, — подумал он. — А особенно после пива».
    Вдруг Зубров кое-что вспомнил, и его охватило легкое волнение.
    Он открыл духовку газовой плиты и достал большой газетный сверток. Положив на стол, покрытый изрезанной во многих местах сиреневой клеенкой, развернул и, отодвинув в сторону еще один маленький газетный сверточек, взял в руки длинный изогнутый кинжал — тот самый, что обнаружил на прошлой неделе в просторном внутреннем кармане своей старой войлочной жилетки.

3

    Выйдя из троллейбуса, Зубров попал в холодную моросящую зябь. Чтобы уберечь страницы от влаги, он расстегнул плащ и сунул картонную папку за пазуху.
    Инза Берк жил в крупногабаритной квартире на втором этаже старого дома на улице Школьной в Южном микрорайоне. Двери открыла женщина лет сорока в красном атласном халате выше колен — должно быть, новая Инзина сожительница.
    — Входите, — с безразличным видом сказала она и затянулась длинной сигаретой явно импортного производства.
    Зубров положил папку на полку для обуви и, стянув плащ, аккуратно повесил его на плечики. Затем разулся и ногой подпихнул под полку свои длинные черные туфли, он их стеснялся.
    — Вы случаем не баскетболист? — женщина изогнула бровь.
    — Да нет, будто, — сказал Зубров и, взяв папку, зачем-то с улыбкой потряс ею, словно в ней лежал документ, подтверждающий, что к баскетболу он никакого отношения не имеет. Продолжая усмехаться, он вошел в комнату.
    Инза сидел за своим дубовым письменным столом и что-то вырезал ножницами. Его черная глянцевитая шевелюра была взлохмачена. Глянув на вошедшего, он отложил ножницы и, радостно помахал рукой:
    — Что бы я без тебя делал, друг!
    — Привет, — сказал Зубров. Положив папку на край стола, он пожал Инзе руку и сел на желтый велюровый диван.
    «Шестнадцать рублей восемьдесят копеек за двадцать четыре печатные страницы», — мысленно напомнил себе на тот случай, если Инза пожелает уточнить.
    — Ну? Как житуха? Как работа? — спросил Инза и тут же вернулся к своему занятию. Зубров заметил, что на столе разложено несколько иностранных журналов, судя по фотографиям, по археологии. На одном из журналов Зубров не без удивления увидел болгарские литеры.
    — Так себе, — сказал он. — Приятного мало…
    — Проблемы?
    Какие, в сущности, проблемы? Начальство пожурило, ученики не слушаются… обычные будни.
    — Ерунда, — сказал он. — Откуда такие журнальчики?
    — Ясный перец — из загранки! — отозвался Инза. — Вот, монтирую. У одного знакомого копировальник… только это так, между нами, лады? Вот, видишь, коллаж делаю. Получится этакая занятная страничка. Потом в аппарат его — ррраз! — и готово. Все, конечно, черно-белое будет, как в «Искре», но… — он сделал хитрую мину, — у нас ведь и так все черно-белое, хе-хе…
    Тут Зубров заметил, что Инза слегка в подпитии.
    «Надо бы про деньги напомнить», — подумал он, но говорить напрямик было как-то неудобно. Зубров дотянулся до крайнего журнала и откинулся с ним на диване, наслаждаясь непривычной мягкостью. С яркой мелованной обложки на него глянул череп, потерявший где-то в тысячелетиях обе теменные кости и сильно напоминавший самодельную пепельницу из тех, что цыгане сбывают на рынках. Эта ассоциация заставила Зуброва вспомнить сон матери.
    В комнату вошла женщина, в руках она держала круглый бамбуковый поднос с кофейником.
    — Инза, кофэ.
    Она поставила поднос на маленький антикварный столик и, виляя бедрами, удалилась. Когда звук ее шаркающих шагов затих где-то на кухне, Инза обернулся и спросил тихо, даже малость заговорщически, словно держал эту тему в тайне от своей сожительницы:
    — Ну, как тебе то, что я написал? Зацепило?
    Зубров стал вспоминать текст, который сам же печатал на прошлой неделе, но в голове ничего не осело, кроме названия какого-то древнего мавроканского народа — то ли «буштумы», то ли «башманы».
    — Я так понимаю, ты первобытных изучаешь, — сказал Зубров. — Должно быть, это увлекательно.
    — Ясный перец! — обрадовался Инза. Он вскочил со стула, разлил по чашкам дымящийся кофе и дал одну чашку Зуброву. Затем сел рядом и продолжил: — Да, брат, я изучаю бушменов, и у меня даже имеется своя теория. Знал бы ты через что нужно пройти, чтобы добиться разрешения на выезд в Мавроканию, а тем более на раскопки бушменских стоянок. Сплошная бюрократия, врагу не пожелаешь… Так ты, значит, понял, что я хочу сказать в своей диссертации? Понял?
    Зубров улыбнулся уголком рта и пожал одним плечом. Он понимал, что без знаменитого отца, доктора исторических наук профессора Артура Берка, добиться права на выезд было бы в самом деле трудно. Зубров осторожно глотнул кофе: надо сказать, это был лучший кофе из тех, что он пробовал в жизни.
    — Бушмены — чистая раса, — стал вполголоса объяснять Инза. — Они — наидревнейшие хомо-сапиенсы, существовали еще до кроманьонцев. Ясно? Последние их захоронения сделаны меньше пяти веков назад, и эти захоронения ничем не отличаются от тех, что были сделаны в древности. Сечешь? Это значит, что всю историю человечества они пребывали в своем первозданном виде. Официально считается, что термин «бушмены» происходит от мавроканского «буштабия». Это значит — «живущие в кустах». Наши отечественные ученые знаешь чем это объясняют? А тем, что бушмены обитали в засушливых мавроканских саваннах, где росли только сухие кустарники. Считается, что бушменов в саванны оттеснили предки древних мавроканцев. Но все это фигня. На самом деле они сами ушли.
    Инза посмотрел на Зуброва, должно быть прикидывая, имеет ли смысл рассказывать дальше.
    — Между нами говоря, — тут он перешел совсем на шепот, — в действительности слово «бушмен» — болгарского происхождения, хоть об этом, сам догадываешься, распространяться не принято. «Буш» по-древнеболгарски значит «мало», «мен» — «пьющий». Выходит, малопьющий. Сечешь? Вот что такое лингвистика, друг. Языки надо знать.
    «Странно, — подумал Зубров. — Инза — партийный, к тому же он, вроде бы, неплохой ученый-исследователь… Но в верном ли направлении он копает?»
    — Я кое-что в старых книгах нашел… — сказал Инза. — Видимо, название «бушмен» возникло около трехсот лет тому назад. Предполагаю, что его предложил один из первых болгарских антропологов, а потом его подхватили и другие историки. Сам понимаешь, наша цензура не могла допустить, чтобы термин, используемый в отечественной науке, имел болгарские корни. Да уж, в Федерации хорошо научились историю переписывать. Каждому народу, всякой народности что-нибудь досталось. А уж тем, кто за пределами, и подавно. Потом вообще никаких корней не отыщешь. Вот так. Эти умники придумали ту самую «буштабию» — живущих в кустах. А ведь бушмены в саваннах вовсе не оттого прятались, что их мавроканцы теснили. Нифига. Они не мавроканцев боялись, а океана. Знали о губительном воздействии мертвой воды. Вот почему они и пили так мало.
    «Нет, все-таки не туда он копает», — подумал Зубров с тревогой. Понизив голос, он спросил:
    — Что, вода была мертвой?
    — Да она и сейчас мертвая! Мертвее не бывает! — Инза говорил таким тоном, словно Зубров не понимал очевидной истины. — Она реструктурирована. И мы ее пьем. А вот бушмены — те запросто без нее целую неделю обходились. Бабы бушменские — те вообще, подобно верблюдам, особые курдюки на бедрах имели. В них вода накапливалась, ясно? Но с этого самого места, друг мой, начинается совсем другая эволюционная теория. — Он хитро ухмыльнулся, погрозил Зуброву пальцем. — Эта теория представляет собой нечто среднее между нашей, официальной, и ихней, болгарской, но в отдельности обе они ошибочны, понятно? И болгарская, и наша.
    Инза поднес чашку к губам, и глаза его сделались большими и как бы стеклянными: он над чем-то сосредоточенно размышлял.
    «Для чего он мне все это рассказывает?» — нервно думал Зубров.
    — Пора науку из заблуждения выводить, — торжественно сказал Инза, словно отвечая на его вопрос. — Да только не сразу, не одним махом, а понемногу. Микроскопическими шажками. Наши потомки обязаны правду знать, и кто, если не мы, эту правду им откроет? Но не думай, что я так наивен, чтобы орать об этом во всю глотку. Я не собираюсь открывать перед ними все карты, не собираюсь. Я всего лишь хочу заложить зерна сомнения. Понял меня, а?
    Зубров отхлебнул кофе и не почувствовал вкуса.
    — Правда, конечно, нужна, — нехотя согласился он и глянул в сторону дверного проема.
    «Науку — из заблуждения, — подумал он. — Правда для потомков… Кем ты себя возомнил, Инза? И что делаю я рядом с тобой, крамольником?»
    — Ладно, ладно! — неожиданно бодрым тоном сказал Инза. — Ну что, по пятьдесят граммов на душу населения? Есть отличный «Ахтамар».
    — Нет, спасибо, Инза, я не…
    — Обижаешь. Говорю же тебе: всего по пятьдесят. Тем более что настоящий «Ахтамар».
    Он открыл дверцу письменного стола и достал наполовину пустую бутылку и два маленьких стаканчика.
    «Может, все это было шуткой?» — подумал Зубров с надеждой.
    — Вообще-то предпочитаю мавроканский «бренди», — сказал Инза, — но когда в отечество возвращаюсь, пью только «Ахтамар».
    «Нет, эти поездки заграницу все-таки сильно его избаловали, — заключил Зубров. — Слишком уж далеко он зашел в своих теориях. С ума сойти, и как я не заметил всех этих ересей в его писанине? Надо сказать ему прямо сейчас, что я отказываюсь от этой подработки…»
    Зубров поставил чашку на столик и машинально посмотрел на пальцы, — он так и застыл, глядя на них. Черт побери! Как эти толстые обрубки могли напечатать двадцать четыре страницы из диссертации Инзы Берка?
    Зубров положил руки на бедра и, закрыв глаза, представил, что под пальцами у него клавиатура его печатной машинки «Зенит». «СТОИТ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ПОДРАБОТКИ» — повторил он фразу мысленно, и пальцы привычно забегали, ударяя по воображаемым клавишам. Он открыл глаза и снова посмотрел на пальцы, пытаясь вспомнить, каким образом ему удалось преодолеть трудности, связанные с освоением машинописи.
    Да, он хорошо помнил, как однажды на четвертом курсе купил печатную машинку в комиссионном магазине на углу Бородинской и Печатной в центре Багровска, как потом с немалым трудом раздобыл самоучитель, и как много пришлось заниматься, пока он не научился печатать бегло. Но самое главное — то, как же все-таки удалось совладать с маленькими клавишами «Зенита» — это он напрочь забыл.
    Инза разлил коньяк и протянул Зуброву стаканчик.
    — А ведь ты наш человек, наш, — сказал он. — Нутром чую. Ты — не одна из этих тряпичных кукол, которых сверху за ниточки дергают. Все стараются друг другом манипулировать. Знаешь, как я все это называю? Манипуляториум. Просто молод ты еще, не все пока понял.
    «Сколько ему лет? — подумал Зубров. — Лет на семь всего старше, а говорит точно старик. Когда мы познакомились на том семинаре, в Багровске, ему было лет двадцать восемь… А было это недавно».
    — Ну, за зерна сомнения! — предложил Инза.
    Зубров сдержанно с ним чокнулся и выпил.
    Он снова вспомнил о деньгах, которые Инза должен был ему за работу, но после того, что он узнал о содержащихся в рукописи идеях, желание получить вознаграждение утратило первоначальную остроту.
    На ум почему-то пришел Локков, и враз сделалось неуютно.
    — Ладно, наверное, я пойду, — сказал он.
    — Да брось, мы только начали! — К Инзе вернулось его обычное жизнерадостное настроение. Он быстро наполнил стаканчики и снова подал Зуброву. — Давай, давай!
    — За что? — Спорить с Инзой было напрасным занятием, так что единственным выходом было ускорить процесс.
    — Давай за тебя, дорогой. Чтоб жить было легко.
    «Да, не помешает», — меланхолично подумал Зубров и выпил.
    Он стал рассматривать стаканчик, прислушиваясь к тому, как внутри растекается тепло. На душе стало веселей.
    — Так что ты говорил насчет зараженной воды?
    Инза взял у него из руки стаканчик и разлил оставшийся коньяк.
    — Бывают теории, а бывают гипотезы, — сказал он. — А еще бывают предположения всякие интуитивные, раздумья, варианты догадок и так далее. Вплоть до фантастических допущений. Не знаю, как назвать то, что я тебе сейчас расскажу, это уж ты сам решай. Так вот, вполне может статься, что раньше всего наша планета принадлежала дельфинам и другим китообразным.
    Инза посмотрел на Зуброва выжидательно.
    — Веришь или не веришь, а именно так оно и было. Да-да, когда-то дельфины представляли собой разумных млекопитающих, они населяли мировой океан на протяжении пятидесяти миллионов лет и перестали быть разумными как раз в то время, когда появились первые бушмены.
    Он залпом глотнул содержимое своего стаканчика и, покривившись, продолжал:
    — Видишь ли, вполне вероятно, что мировой океан в свое время и сам был мыслящим. Когда-то он представлял собой единый ассоциат молекул воды. Он был активен благодаря стабильности его наноструктуры. За счет работы особых структурных соединений — клатратов — он, подобно гигантскому компьютеру, обладал памятью и содержал в себе упорядоченную информацию о каждом обитателей Земли. Океан был мозгом планеты! — На лице Инзы появилось вдохновенное выражение, он вытянул вперед руку, как бы прося Зуброва не перебивать его, хотя тот вовсе и не собирался этого делать. — Как тебе известно, все существа были также созданы из воды, и в ходе их жизнедеятельности происходил постоянный обмен с океаном. Другими словами, земные обитатели были его составляющей частью. Их разум в течение многих миллионов лет был ассоциирован с архетипом мирового океана и мог быть эффективным лишь при условии обитания в воде с неизменной структурой.
    Инза заговорил громче, должно быть, забыв о том, что сожительница может подслушать. Но та, по-видимому, и не собиралась подслушивать, а даже наоборот — включила радио.
    Зубров с непривычки захмелел и мало что понимал в том, что ему пытался растолковать Инза.
    — Так кто же из них был разумен — океан или дельфины? — спросил он.
    — А вот скажи ты сам: кто разумен — мозг или человек? — Похоже, что Инза был готов к этому вопросу. — Мозг способен мыслить, а человек им только пользуется, когда ему нужно. Если пропустить через мозг электрический ток, все процессы, происходящие в нем, нарушатся, и тогда человек утратит орган мышления. Вот примерно это и случилось когда-то, только на глобальном уровне.
    — Погоди-ка… — Зубров одним махом допил свой коньяк и вытер губы. — Хочешь сказать, что через мировой океан был пропущен электрический ток? Нет, Инза, прости, но при всем моем уважении к тебе я не соглашусь.
    — Не согласен? С чем именно?
    — Что-то ты не то говоришь.
    — Прости, приятель, но тебе придется дать самому себе отчет, в чем ты со мной не согласен, и установить пункт разногласия.
    — Хорошо. Инза, я вот пытаюсь проследить связь между началом твоей лекции и последним утверждением — и у меня ничего не выходит. Скажи мне, при чем тут эти твои бушмены, якобы знавшие о губительном воздействии воды? Ты ведь сказал, что именно они были наидревнейшими сапиенсами, что значит: разумными. Так?
    — Ага! Во-первых, не электроток был пропущен, а изменено электромагнитное поле Земли, — ответил Инза с запалом. — Если в эксперименте воду с клатратами перемешать магнитной мешалкой, связи между элементами будут разрушены, и вода превратится в неупорядоченное месиво. А во-вторых, бушмены — биологическое ответвление дельфинов. Ясно?
    «Это все мавроканский ״бренди״», — подумал Зубров.
    — Кто-то, кроме дельфинов, претендовал на власть над нашей планетой, — продолжал Инза. — Может, пришельцы, а может, что-то другое. Почему я говорю: пришельцы? Тот, кто объявил войну дельфинам, явно был силен. Магнитной мешалкой, которая могла изменить структуру Мирового Океана, послужила Луна. Да-да, захватчику пришлось втянуть в гравитационное поле Земли Луну, а до того она была одной из планет Солнечной системы. Так и было. Одним из доказательств этого является то, что в эпосе бушменов содержался миф о неких «долунных» временах. Но дельфины, разумеется, узнали об этом заранее. Изменение структуры воды влекло за собой гибель цивилизации. Дельфины должны были разорвать свою связь со всемирным океаном до того, как изменится структура воды, и стать автономными существами. Предвидя надвигающуюся катастрофу, часть дельфинов путем генной инженерии соединились с покрытыми шерстью двуногими палеоантропами, обитавшими на суше. В результате получились гладкокожие существа — дельфинантропы.
    «От ״бренди״ бывают бредни», — со странным чувством подумал Зубров и, чтобы скрыть набежавшую ухмылку, обхватил рукой губы и подбородок, как бы изображая мыслителя.
    Инза подошел к столу, отыскал среди бумаг снимок и небрежно протянул Зуброву. Это была фотокопия какого-то старого рисунка, изображающего худых темнокожих людей с копьями в руках.
    — Вот так они выглядели, — сказал Инза. — Это и есть бушмены. Многие зарубежные исследования косвенно подтверждают, что они прямые потомки дельфинов.
    Он погрузился в раздумья, стоя среди комнаты, и стало слышно, как по радио бодрый мужской голос сообщал, что дождливая погода будет сохраняться до завтрашнего вечера.
    «Сколько я его знаю? Два с половиной года… Или три, — прикинул Зубров. — В Багровске он никогда не высказывал провокационных мыслей. Шутки шутками, но тут попахивает антифедерационными идеями. Да он и сам признался, что ״намерен науку из заблуждения выводить״! Пусть даже он утрирует… На первый взгляд эта галиматья про дельфинов, конечно, не более чем пьяные фантазии, но может статься, его намерения достаточно серьезны. Кажется, я и сам уже чувствую, какую опасную теорию из этого можно раздуть…»
    — Племя бушменов-дельфинантропов ушло жить в безводную пустыню мавроканского континента. Там дефицит воды создавал возможность избежать безумия, — продолжал Инза. — Они и дали начало человеческой цивилизации. Понял? Кстати, один болгарский ученый по фамилии Джонсон на основании некоторых данных предположил, что в языке бушменов были щелкающие звуки. Представь себе: весьма похожие на те, что есть в языке современных дельфинов.
    — Ну, знаешь! — не выдержал Зубров. — А как же эволюционная теория? По-твоему она не убедительна? Этак ведь можно чего хочешь понапридумывать! И причем тут болгары? Почему ты все время на их мнение опираешься? Они тебе друзья, что ли? Да в учебнике истории древнего мира для пятого класса черным по белому написано: люди от обезьян произошли. И знаешь, это вполне убедительно. Кроме того, там простым и понятным каждому языком разоблачается целый ряд ошибочных зарубежных теорий. Сказал тоже, болгарские ученые… Так они, извини меня, и в бога верят. Прости меня, Инза, я, конечно, не специалист, но думаю, если ты выступишь на ученом совете с тем, что только что выдал, тебя в пух и прах разнесут. Я сейчас говорю о знатоках классической эволюционной теории… Либо попросту осмеют. Сначала я думал, ты меня разыгрываешь, но теперь мне даже не по себе, честное слово… И самое страшное то, что ты логично говоришь, чересчур логично, Инза. Это… антифедерационно, вот так. Ты мне друг, и я должен тебя об этом предупредить.
    — Эх, Орест, — вздохнул Инза. — Вот ты — географ. Разве во время учебы в институте ты не натыкался на уйму противоречий? Уверен: бывало и не раз. Хоть ты наверняка и гнал от себя нехорошие мыслишки, а? Признайся… Гнал — а они все равно лезли. Говорят, что точные науки не могут носить в себе ни национального, ни политического… Фигня это! В действительности всякая страна накладывает свой отпечаток даже на точную науку, вроде математики. А что говорить о наших с тобой предметах, до смешного неточных? Вот в том-то и дело, приятель. Манипуляториум! Эх! — он возвел глаза к потолку, — как бы я хотел подняться над этим территориально-политическим взглядом на науку, как бы хотел! Вот потому и затеял все это, вот потому-то… Ни болгары не правы, ни мы.
    — Не говори так, Инза! — возвысил голос Зубров. — Со мной это не пройдет. Я, конечно, по-прежнему тебя уважаю, но мне неприятно будет считать тебя человеком неблагодарным. Выходит, ты усомнился в достоверности открытий нашей науки. Почему? Потому, что тебе было предоставлено слишком много свободы, Инза. Ты забыл, что все это — достижения нашей революции.
    Зубров перевел дыхание. Он был доволен тем, что проявил твердость.
    Инза смотрел на него долго и удивленно.
    — Шаблонные фразы, — холодно сказал он наконец.
    Но Зуброву было ясно, что чувства Инзы задеты.
    — А я считаю: революция — революцией, а наука — наукой, — вдруг воскликнул Инза. — Как член партии я за достижения революции, а как ученый — за науку.
    «Ага, теперь все понятно, — догадался Зубров. — Он хочет, чтобы я поддержал его морально. Инза ищет оправдания себе и своей нелепой теории. Ишь как хитро подбирается: дескать, свои люди, между нами можно обо всем… Впрочем, ему-то бояться и впрямь нечего, прошли времена доносов, да он знает, что я и не из тех, кто донес бы. Но все равно жаль, что нет свидетелей этому разговору… Интересно, чтобы на это сказал его знаменитый папаша?»
    — Мы сейчас немного выпили. — Зубров перешел на дружеский тон. — Давай-ка прервем этот разговор и продолжим его как-нибудь потом, на трезвую голову. То, что ты говорил, забавно, а может, где-то и поучительно. Хотя и провокационно, даже в качестве фантастического допущения…
    — Вот видишь, вот видишь! — Инза повеселел. — Ты согласен, что это поучительно? Я бы выразился иначе: в этом есть потенциал. Я виноват, что обрушил на твою голову чуть ли не всю свою концепцию сразу, виноват. Говорю же, надо маленькими шажками, маленькими.
    «Он меня неправильно понял», — подумал Зубров, но решил больше не усугублять ситуацию и, поднявшись, стал прощаться.
    — Хороший кофе, — сказал он.
    — Представь себе, отечественный. — Инза развел руками. — Правда, из спецмагазина. Папик прислал. Знаешь, что, Орест? Ты забудь о том, что я говорил, ладно? Разговор этот не стоит продолжать… не стоит… На самом деле всей моей теории никто из нашего ученого круга не узнает. Я только попытаюсь подавать факты в таком виде, чтобы они дали повод возникнуть некоторым сомнениям, понимаешь? Я ведь просто на твою реакцию хотел посмотреть. Того, что ты сказал, мне достаточно. Спасибо, друг.
    Инза протянул руку, и Зубров ее машинально пожал. Он был озадачен. Глянув на стол, он подумал, что неплохо бы утянуть один из этих журналов и потом перевести. Но это безумная затея: теперь словарь болгарского можно купить разве что на черном рынке, и то за бешеные деньги.
    — Совсем забыл! — Инза стукнул себя по лбу. — Сколько там я тебе должен? Сейчас, за калькулятором схожу.
    — Не надо. Было бы что считать. — Зубров назвал сумму.
    Инза улыбнулся, полез в карман и достал деньги. Оказалось ровно шестнадцать рублей восемьдесят копеек.

4

    Выйдя на улицу, Зубров огляделся. Во дворе — ни души. Все так же сеял дождь, но теперь, когда не надо беспокоиться о папке с бумагами, непогода ему даже нравилась: было что-то таинственно-привлекательное в этой моросящей мгле.
    Он побрел по мокрому асфальту, но решил идти не на остановку, а в обход: хотелось прогуляться.
    Так что же получается: Инза против системы? Что он пишет? Тайный труд, лжеучение. Хоть и не в разрез с материалистической теорией Лининга, однако это противоречит традиционной федеративной науке — единственно верной, сто раз доказанной и — черт побери! — до боли справедливой. Но Инза пытается ее переосмыслить. Сомнению подвергает. Подточить стремится — точно так же, как червяк точит крепкое здоровое яблоко. Почему? Не верит? Усомнился в верности теории Лининга?
    Что же это — наивное правдоискательство или коварная неблагодарность Родине? Нечестно и предательски то, что он делает. Инза — гражданин Федерации, член партии, ученый, выходец из хорошей семьи. Отчего он такой двуличный? Положим, в детстве у него было больше свободы, чем у других. Значит, это привилегии, которые есть у отца, так его избаловали? Ну, допустим. Да только разве это объясняет бунтарство Инзы Берка? А что, если он хотя бы на сотую часть того, о чем говорил, прав?
    Вздохнув полной грудью, Зубров задрал голову и посмотрел вверх, в бездну темного пространства, заполненного бесчисленным количеством падающих капель.
    — Эй, пролетарий! — позвали сзади. — Дай закурить.
    Зубров похолодел, сердце отозвалось учащенным стуком: гопники!
    Он сунул руки в карманы и решил не поворачиваться. «Плохой сон, — прозвучали в ушах слова матери. — Скверный сон. Рассказывать нельзя».
    Втянув шею, он зашагал прочь. Послышались шаги: его торопливо догоняли несколько человек.
    — А ну, стоять! — Это был голос подростка — взбалмошный и повелительный. Зубров на ходу мельком обернулся — их было не меньше шести! — и ускорил шаг. Бежать стыдно, а останавливаться страшно, к тому же мелькнула наивная мысль: а вдруг хулиганам наскучит преследовать, и они отстанут. Но эта надежда тут же растаяла. Сильный удар в спину чуть не свалил его с ног.
    — Я сказал: стой! — сердито крикнул кто-то над ухом.
    Его схватили за волосы, за локти, за плечи, а чьи-то проворные руку деловито стали рыскать по карманам. Двое гопников мелькали перед ним туда-сюда, оба были невысокими и едва доходили ему до плеча. Зубров хорошо видел их в темноте их сосредоточенные лица.
    — Лошара, блин, — недовольно сказал один из них. — Три файфушника с мелочевкой.
    — Что? — спросил Зубров, не понимая и трясясь от ужаса.
    Неожиданно свет фонарика ударил ему в лицо.
    — Ну и рожа! — сказал кто-то сквозь зубы.
    — Эй, плесень, куда бабки заныкал? — За этими словами последовал удар в живот. У Зуброва перехватило дыхание, он согнулся, но его немедленно выпрямили.
    — Где бабки, лошара? — закричал первый гопник и наотмашь врезал по лицу.
    Зубров взвыл от боли. Хотелось сказать им, что у него больше ничего нет, но от волнения он лепетал невнятицу.
    — Чего ты там мекаешь? — спросил тот, что бил в живот. — Где нычку прячешь? Ну, говори! В носках? А ну сымай!
    — Я домой… Я не прячу… — Зубров не узнавал своего голоса. — Может, отпустите… ребята?..
    — Носки, лошара! Бегом! — Первый гопник запрыгал, как боксер, замахал кулаками.
    Зуброва отпустили, и он стал торопливо разуваться. Он был ослеплен яркой вспышкой и тяжело дышал, при этом продолжал бубнить себе под нос разные невнятные оправдания. Когда он стаскивал второй носок, стоя на одной ноге, гопник двинул его в скулу. Зубров оказался на земле, копчик обожгла боль.
    Фонарик сразу же выключили, и гопники, не сговариваясь, стали пинать Зуброва. Удары сыпались со всех сторон. Прикрыв голову руками, Зубров видел, как один из гопников отошел в сторону и с отрешенным видом закурил. Чуть погодя отошли еще двое, но трое самых усердных, шумно дыша, продолжали бить. Неожиданно один из них подскочил и обеими ногами саданул его в живот — Зубров едва успел напрячься. Парень два раза подпрыгнул как на батуте, а затем соскочил.
    — Завтра в это же время сюда притопаешь, — сказал он негромко. — Принесешь пять червонцев. Ясно?
    — Ясно… — простонал Зубров, стараясь вложить в интонацию больше страдания, чтобы гопники чего доброго не усомнились в том, что достаточно жестоко его отделали, и не надумали продолжить. Но они, вроде как, были удовлетворены.
    Наконец Зубров с облегчением услышал, что они уходят. Не дожидаясь, пока передумают, он вскочил на ноги и тяжело, шатко побежал в противоположную сторону.
***
    Проснувшись наутро, Зубров обнаружил, что в руке сжимает мятый кусок оттаявшей говядины: вчера он приложил его к фингалу, да так и заснул.
    Зубров сходил на кухню, с отвращением бросил мясо в морозилку и отправился в ванную, к зеркалу. Он удивился, обнаружив, что большая часть синяков, которые вчера украшали лицо, грудь и плечи, рассосалась. Переносица тоже вроде бы выдержала, хотя из носа по дороге домой долго не унималась кровь. Только правый глаз по-прежнему был заплывшим и напоминал сейчас печеную сливу. Да еще побаливали копчик и правый бок.
    — Скоты, — процедил Зубров.
    Двоих из них он хорошо запомнил. Гопники, должно быть, и не думали, что он разглядит их в этакой темноте, но он мог видеть ясно даже в самую пасмурную ночь. «Может, в милицию?» — подумал он.
    Ну, положим, он туда пойдет. А дальше что? Затаскают на всякие там опознания, все кругом прослышат, что случилось. Авторитета уж точно не прибавит. «Нет, не пойду», — решил он.
    Зубров помылся и стал готовить завтрак.
    «Так чего ж делать-то? — раздумывал. — Может, на больничный?»
    Закипел чайник. Зубров заварил чай и сел завтракать. Сжевав без аппетита пару бутербродов, снова сходил в ванную и, припав к зеркалу, старательно замазал синяк зубной пастой.
    — Чудо-юдо, — оценил он то, что получилось. Пасту пришлось смывать.
    «Эх, надо было хоть одному из них врезать», — подумал он. Отойдя от зеркала, несколько раз ударил по воздуху, глядя исподлобья на отражение.
    — Получи!
    Странно, почему он в школе никогда не дрался? Многие дрались, а он нет. Только его вечно мутузили. Неправильно все это как-то. Такой здоровый медведь, — наверняка вчера смог бы пару гопников завалить.
    Он сжал кулаки до боли, осмотрел их. А вот если бы у тех гадов да этакие кулаки — вот тогда бы точно хана. Не стоял бы тут со своими идиотскими рефлексиями, — в лучшем случае сейчас в травматологии валялся.
    Он неторопливо разжал пальцы. И сразу же вспомнил свою печатную машинку «Зенит».
    Выйдя из ванной, он вернулся в комнату и расчехлил машинку. Зубров расположил пальцы в линейку: левая рука — «А», «В», «Ы», Ф», правая — «О», «Л», «Д», «Ж».
    — Черта с два, — с сомнением пробурчал он.
    Зубров заправил бумажный лист, и с вроде бы привычной скоростью пробежал по клавишам: «ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ВСЯКИХ ДЕЛ С ИНЗОЙ БЕРКОМ». На этой короткой фразе ему дважды пришлось разъединять сцепившиеся рычаги литер.
    На бумаге вышло следующее: «РОПАХЗТЬСМЧСМФЯ ОЛТЬ ВАСЯФКУИХ ДЕНЛД СМ ИРНЗХОЛЙЦ БЮЕКРОКОИМ».
    Он попытался печатать помедленней, но результат тот же: пальцы не хотели вмещаться.
    — Я не помню, как я это делал! — прошептал он обреченно.
    Оцепенение, ставшее привычным, стиснуло спину, плечи, запястья. Нервно растирая руки, Зубров заходил по комнате.
    «Критическая масса… — бормотал он. — Вот что это такое. Что-то произойдет. Так или иначе должно произойти. Уж больно много странностей. Острое зрение… Тонкий слух… Машинка… Сны… Нож… и еще та штуковина…»
    Он вернулся в кухню, поставил на огонь кастрюлю с водой: как бы там ним было, а еду готовить надо. Кинул на стол пачку вермишели и затем достал из плиты сверток. Внутри был другой, маленький сверточек. Размотав его, Зубров вынул электронные часы. Точнее, это было компактное устройство, похожее на болгарские часы, которые ему однажды довелось увидеть в комиссионном магазине. Корпус был сделан не то из крашенной стали, не то из пластика, явно не отечественного производства. Браслет походил и на кожу, и в то же время на металл, и ничего подобного раньше Зубров не видел. По маленькому экранчику бежали ряды цифр. Центральные цифры показывали время. Кнопок не было за исключением одной маленькой с торца, при помощи которой устройство можно было выключить. Вчера, перед тем как идти к Инзе, у Зуброва было искушение надеть часы, но он передумал.
    «Хорошо, — сказал себе он теперь. — Не то бы забрали».
    Он подумал немного и защелкнул браслет на запястье. Не всякие часы налезали ему на руку, а эти вот налезли. «Смотри ты, точно на меня сделаны», — хмыкнул он.
***
    Первые неприятности начались еще во дворе школы. Несколько ребятишек из четвертого или пятого класса сорвались с крашенных труб спортивной площадки и, догнав его, зашагали рядом, обратив к нему торжественные злые лица и молча улыбаясь. Когда они всем скопом поднимались по ступеням, Зубров услышал, как кто-то из старшеклассниц, стоявших в стороне, шепнул: «Девки, а вы знали, что Бульдозер красится?» Подруги захихикали.
    Перед дверью он резко остановился, и один из преследователей, не ожидавший этого, ткнулся ему в спину.
    — Вы идете или нет? — спросил мальчишка-бионер, и уже не в силах сдержаться, расхохотался.
    Зубров круто развернулся.
    — Вы, все! Проваливайте!
    От его крика умолкли даже те, кто стояли поодаль.
    Школьники на секунду опешили — явно не ожидали такого от учителя. Но тут один из них нашелся и с ухмылкой заявил:
    — Не пустите в школу — мы на вас руководство натравим. Будет вам тогда.
    Зубров весь задрожал от этой неожиданной дерзости, но тут мальчик злорадно прошипел:
    — Ага! Вон и завучка!
    По школьному двору в самом деле плыла массивная фигура Геры Омовны. Зубров бросил на малолетних преследователей безнадежный взгляд и, больше ничего не сказав, вошел в школу.

    Первый урок он проводил в восьмом «Б». Судя по заметкам на первой странице журнала, этот класс, в отличие от десятого «А», составляли дети простых рабочих. Было среди них, правда, трое или четверо из интеллигентских семей, но родители их — мелкие служащие, вроде самого Зуброва.
    Речь шла о ландшафтах. Зубров старался держаться к ученикам левым боком. Время от времени он косился на соседний дом, поглядывал на будильник в окне, — он стоял на прежнем месте.
    Дети перешептывались, перебирали вероятные причины появления под учительским глазом фонаря. Порой на чьем-нибудь лице мелькала хитрая ухмылка, но не более.
    Урок прошел тихо, без происшествий. Зуброву даже удалось через одного примерного парня передать журнал восьмого «Б» в учительскую.
    Следующие два урока — в двух седьмых классах — также прошли более-менее спокойно. Осталось переждать окно, после которого придет девятый класс, и день можно считать пережитым.
    «Судьба моя — врагу не пожелаешь, — думал Зубров, поглощая вермишель из банки. — Чем я того же Инзы хуже или Локкова, или тех вчерашних негодяев, или кого угодно? Почему они заставляют меня чувствовать себя ничтожеством, притом что сами творят все, что вздумается? Локков — сын секретаря обкома — носит патлы, болгарскую музыку слушает, а Инза и вовсе припеваючи живет, точно на каком-то особом положении… Я вот план на следующий год до сих пор не сдал, — так за это мое собственное чувство вины всякую волю у меня отбирает! А все эти, кто вокруг… Им же на святое начхать! Они высшие ценности попирают! И при этом спокойны, как слоны. Да кто они, черт возьми? Лицемеры… Что у них впереди? А может, они и счастливы, что такие, как я, есть, и больше им ничего и не надо? Одно только это понимание, что они выше меня в пищевой цепочке, как в животном мире… Нет! Дурацкая у меня логика! Бред и клевета! Это во мне неудачник говорит…»
    Доев, Зубров открыл выдвижной шкафчик, собираясь взять салфетку, и увидел круглое зеркальце. Взяв его, стал разглядывать подбитый глаз.
    Синяк немного побледнел, но по-прежнему оставался главной достопримечательностью лица. «Зайти в магазин и купить пудры?» — подумал он, но тут же отбросил эту затею, представив, с каким любопытством посмотрит на него продавщица.
    Зуброву казалось, что он запер дверь, но он обманулся, и вошедшая Лина Рене застала его за попыткой припудриться мелом. От неожиданности он дернулся, зеркальце вывалилось из толстых пальцев и с тихим звоном разбилось.
    Лина ойкнула и, видимо, без задних мыслей спросила:
    — Что с вами, Орест Крофович?
    «Они же еще не знают», — с грустью подумал Зубров. Он присел и, наклонив голову, начал собирать осколки. Жаль зеркальце. Оно прижилось у него еще на первом курсе, и вот настал его конец. Лина подбежала и принялась помогать.
    — Не порежься, — проворчал Зубров. — Почему не на уроке?
    — Физрук заболел… — Лина старалась не смотреть на учителя.
    Зубров подумал, что Лина самая тактичная из тех, с кем он знаком, но при всем при том ей наверняка ужасно хочется про фонарь узнать.
    — А я всем предложила идти к вам, — вдруг виновато сказала Лина. — Думала, если у вас есть время… можно было бы поговорить о том, что мы разбирали на внеклассном часе… ну, о болгарской пропаганде, помните?.. когда пришли только мы с Верником…
    — Надо было у меня спросить вначале! — с досадой сказал он.
    Лина ойкнула — на пол закапала кровь.
    Зубров быстро положил собранные осколки на стол и, схватив Лину за руку, пережал порезанный палец. Кровь перестала капать, но он придавил слишком сильно, девочка вскрикнула. В это время дверь снова открылась, в класс вошел Верник, за ним Гудастов и другие.
    — Ты что, совсем?! — крикнул Верник с порога. — Эй, пацаны!
    Ученики бросились к Зуброву и остановились в трех шагах.
    — Офигеть. — Верник смотрел то на окровавленную руку Лины, то на разукрашенное лицо Зуброва.
    — Случайно вышло, — пробормотал Зубров. Он почувствовал, что дрожит. — Рене… она порезалась… Скажи им, Рене.
    — Случайно, — кивнула Лина. — Не давите так… Больно.
    Ученики зашумели.
    — Эй! — угрожающе крикнул Верник. — Ей больно! Ты что, не слышал? А ну быстро отпустил ее!
    — Перестань, Верник, — цыкнула Лина, но ее слова потонули в общем гвалте.
    Верник схватил Зуброва за руку, подступил вплотную. Гудастов тоже шагнул к нему, но не так решительно, — он взял его за рукав пиджака. Зубров попятился и выпустил руку Лины. Кровь закапала снова. Верник вдруг рассвирепел и пихнул Зуброва кулаком в плечо. Зубров механически оттолкнул его, и Верник полетел в проход между партами. Лина взвизгнула. В эту минуту в класс вошел Ард Локков.
    — Вот это да! — сказал он. — Какой вы, оказывается, буйный, Орест Крофович!
    За ним вошло несколько парней и девчонок. Локков оттеснил Верника с Гудастовым и подступил к Зуброву.
    — О-ба-на! — воскликнул он. — Какой макияж!
    Все дружно рассмеялись, даже Рене, и та не выдержала и прыснула.
    — Лучше уйди, Локков, — хрипло сказал Зубров. — Я не собираюсь тебя… с тобой… — Он не находил слов.
    — Что вы сказали, Орест Крофович? — Локков повернулся к Зуброву ухом. — Не слышу, повторите, пожалуйста.
    — Не лезь не в свое дело! — прорычал Зубров. — Уйди… по-хорошему… я с тобой не собираюсь…
    — Не в себе вы нынче, — заключил Локков. — Видать, нервишки расшалились.
    — Смотри, Ард, он Рене порезал, — сказал Гудастов, — а потом Вернику вмазал.
    — Скотина! — процедил, поднимаясь, Верник. — Прям под дых впаял.
    — Вот те на! — Локков присвистнул. — Как такое могло случиться, Орест Крофович? Что за средневековые методы? Вы уж не обижайтесь, но я как староста класса должен разобраться и принять меры. Ого, кровь! А вот это уже в самом деле серьезно. Похоже, будем отвечать по всей строгости… Ну что, дорогой вы наш учитель, пока вас в милицию не забрали, не хотите облегчить себе наказание? Надо бы прощения попросить.
    — Я не хотел, — пробормотал Зубров.
    — Ну нет, Орест Крофович, вы меня совсем разочаровываете. Кто же так прощение просит? Неискренне как-то. Встали бы на колени для приличия…
    Тут Верник, раздвинул стоявших впереди и запальчиво выкрикнул:
    — Пускай еще раз попробует!
    Зубров машинально замахнулся. Его трясло.
    — Ну! — сказал Верник, дергая глазом.
    На Зуброва нашло странное ощущение гиперреальности. Лицо Верника на миг показались ему какой-то бессмысленной намалеванной рожей, которую в эту минуту кто-то для чего-то удерживает перед ним. Все остальные были тоже не вполне реальны и как бы только для фона. Зубров встряхнулся и обвел их взглядом: нет, они таки были реальны, они смотрели с напряженным ожиданием, им всем до ужаса не терпелось узнать, как он себя поведет.
    — Вон отсюда, — прохрипел он. Тело его начинало угрожающе цепенеть. — Проваливайте!
    — Нет уж, — процедил Локков, и по его непоколебимому виду стало понятно, что так просто он не отвяжется. — Послушайте, я вам реально предлагаю нормальный способ все это замять. Может быть, мы даже совсем забудем этот инциент и не станем никого вызывать. Вы же не глупый человек, зачем вам из-за такой чепухи садиться в тюрьму? От вас требуется встать на колени и извиниться. И тогда милиции не будет. Обещаю.
    Зубров ударил его, но все же успел умерить силу за долю секунды до того, как кулак ткнулся в узкий подбородок подростка. Локков взлетел в воздух легко, как пушинка, — он описал дугу и, развернувшись в воздухе, шлепнулся животом на пол.
    Девочки завизжали и кинулись к двери. Началась давка.
    Зубров несколько мгновений смотрел на неподвижно лежавшего Локкова, а затем выругался:
    — Черт!
    На него навалилось понимание того, что только что случилось. Он схватил себя за кулак, осмотрелся. Верник с Гудастовым пятились. Контиков присел над Локковым, попробовал перевернуть его на спину.
    — Стой! — крикнул Зубров. — Нельзя! Может быть сломан позвоночник! Надо срочно в скорую звонить…
    Он окинул взглядом оставшихся. Кого бы из них в учительскую отослать? Нет, лучше он сам…
    — Псих… — ошеломленно пробормотал Верник. — Не выпускайте его…
    — Строим баррикаду! — крикнул кто-то.
    Все, кто был в классе, бросились сдвигать парты.
    — Арда оттащите! — попросила Лина. — Кто-нибудь, сбегайте за медсестрой.
    Она склонилась над Локковым, хотела развернуть, но, видимо, вспомнила слова учителя и остановилась. На светлом замшевом пиджаке Локкова остались следы ее крови.
    Зубров одним движением отодвинул парту, преграждавшую путь, присел рядом с Локковым. Первое, что пришло на ум — проверить пульс. Он протянул руку, но в это время парень шевельнулся и начал подниматься. Повернув голову, он что-то пробормотал. Шатаясь, прополз на четвереньках около метра и снова повалился. Контиков снова кинулся к нему и помог сесть. Локков вяло оттолкнул его и стал нескладными, паралитическими движениями ощупывать лицо, бормоча что-то вроде «закопают тебя, урод хренов».
    Зубров прошел мимо и свернул к выходу. Больше никто не пытался перегородить ему дорогу.

5

    Он стоял у окна в учительской, когда во двор въехал милицейский УАЗик.
    Зубров посмотрел на электронные часы. Может, пока не поздно, спрятать их под шкаф? Ведь придется же объяснять следователям, где раздобыл.
    Он вспомнил о ноже. В квартире наверняка обыск устроят. Если бы нож в кухонном столе или кладовке лежал, еще куда ни шло, но он завернут в обрывок газеты и спрятан в духовке — готовая улика. Что сделано в неосознанном страхе, выльется в очередную беду.
    А вообще черт с ними, с часами, пускай остаются. Проще рассказать все, как было. Никто ему, конечно, не поверит, но это не его проблемы. Головы кое-кому поломать придется. Ну и пускай ломают, авось, докумекаются, откуда все это взялось, — тогда и он тоже узнает.
    Зубров отошел от окна и повалился на диван, — тот отозвался унылым скрипом.
    Черт возьми, как же это могло произойти?
    Ему запомнилось необычное ощущение — оно пришло за секунду до того, как он ударил: внезапно страх уступил место гневу, это было как вспышка света в темноте. В этот миг он мог выбирать. И он свой выбор сделал. И что с того, что это стоило ему спокойного будущего и свободы? Назад время не воротишь, жизнь совершила вираж, и теперь все будет по-другому.
    Из-за предусмотрительно запертой Табитой Цвяк двери послышались шаги: по коридору шли несколько человек. Судя по тяжелому топоту, мужчины — строгие, уверенные, неумолимые. Безусловно, они вооружены. Попробуй оказать сопротивление или бежать — и они застрелят на месте, прямо здесь, в школе. Нет, он пришел сюда добровольно, чтобы сдаться, они наденут на него наручники и поведут по коридору, а затем через школьный двор.
    Шаги были все ближе, и Зубров подумал, что возможность выбора все еще есть. Он задрожал и, поднявшись с дивана, задыхаясь, пошел к окну.
    Зачем жить? Все, о чем мечтал, — чушь. Все, во что верил, — обман. Разве нет?
    Открыть щеколды, спрыгнуть со второго этажа. Вон те двое в сиреневых шинелях окрикнут его, но он не послушает и бросится к забору. Тогда они начнут стрелять.
    В дверном замке загремел ключ. Зубров положил руку на оконную щеколду, однако открывать не стал.
    Дверь отворилась, и кто-то с порога сказал железным голосом:
    — Зубров, на середину помещения! Руки за голову!
    Вот, сейчас начнется. Перед тем как обернуться, он увидел, как во двор школы вкатилась черная «Волга», за ней еще одна, серая. Машины остановились, в обеих одновременно распахнулись все дверцы, и вышло несколько мужчин в штатском.
    Зубров подчинился приказу. К нему подошли сзади и надели наручники, не тронув часы. Затем перед ним возник молодой милиционер в лейтенантских погонах.
    — Лицом к стене, — сказал он.
    Зубров стал, куда велели.
    Он подумал о матери. Когда они ей об аресте сообщат? Должно быть, не сразу, а когда понадобятся ее свидетельства. А может, все это еще как-то обойдется? Может, она ни о чем и не узнает?
    Не ври себе… Он уперся лбом в стену. С наивностью придется попрощаться, начинается другая жизнь — жестокая, реальная. «Ты сам этого захотел, — подумал он. — Все неприятности, которые были раньше, покажутся мелочью». Тюрьма — Зубров слыхал, что это такое.
    Табитта тоже вошла в учительскую. Лейтенант предложил ей сесть и ответить на какие-то вопросы. Они заговорили вполголоса.
    Зуброву надлежало оставаться на месте. Его охранял другой милиционер, очень маленького роста. Зубров не мог рассмотреть его краем глаза, но заметил, как он тщедушен. Неожиданно в голову взбрело, что вместо того, чтобы стать учителем, надо было идти служить в милицию: уж там-то он куда больше чувствовал бы себя на своем месте. «А может, не поздно еще к ним попроситься? — подумал он. — Что, если они прощают тех, кто…»
    Он не успел развить эту идею, поскольку в эту минуту в учительскую решительным шагом вошел дородный мужчина в дорогом черном костюме и с холеным лицом, а за ним еще двое.
    — Я — Локков, — сказал он. — Кто старший? Вы? Мне надо с вами поговорить, лейтенант. Пусть нас оставят наедине.
    Зубров похолодел. Он украдкой повернулся и увидел, что лейтенант с чрезвычайно взволнованным лицом стоит по стойке «смирно».
    — Пусть подождут за дверью, — повторил Локков-старший.
    Лейтенант сделал знак маленькому милиционеру и тот вывел Зуброва в коридор. Было слышно, как следом посеменила перепуганная Табитта.
    Их окружили пятеро штатских. Двое из них были так рослы, что доходили Зуброву чуть ли не до бровей, а по ширине плеч были почти равны ему.
    — Допрыгался, — бесстрастно сказал один, и больше никто ничего к этому не добавил.
    Зубров не хотел видеть их лица и отвел взгляд. Он вспомнил, как Ард полз на четвереньках по проходу между партами, и подумал, что если бы в руки не попалось зеркало, этого можно было бы избежать. Однако с другой стороны зеркало он не взял бы, если бы вчера его не избили, и вчера его не избили бы, если бы не надо было ездить к Инзе.
    Они стояли минуты три, потом дверь распахнулась, и из учительской вышел Локков-старший. Зубров приметил, что у него большие залысины и седина, несмотря на моложавый вид. Локков кивнул, и двое охранников схватили Зуброва подмышки.
    — Хныкин, ко мне! — послышался нервный голос лейтенанта.
    Маленький милиционер отступил, директрису тоже куда-то оттеснили, и Зубров оказался полностью во власти штатских.
    — Ну что, теперь вперед, — сказал один из них.
    Его быстро повели по пустому коридору. Зуброва начало лихорадить. Он повернулся, затем чтобы спросить, куда его ведут, но тут же получил ощутимый толчок под ребро.
    — Шагай прямо, — сказал один из сопровождавших.
    «Что-то не так, — занервничал Зубров. — Зачем меня передали штатским?»
    Его привели на школьный двор, велели сесть на заднее сидение серой «Волги». Он увидел, что ко второй машине подошли медсестра и Ард.
    Если его собираются отвезти в обком партии, то почему не снимают наручники?
    С обеих сторон от Зуброва уселось двое сопровождавших, двери закрылись, и машины тронулись с места. Когда они разворачивались, он увидел, что милицейский УАЗик последовал за «Волгами».
    — Менты не отстанут, — сухо заметил мужчина, сидевший рядом с водителем. — Так и будут на хвосте болтаться.
    — Ну и хрен? Пускай себе болтаются, — равнодушно отозвался тот, что сидел слева от Зуброва.
    Они выехали на дорогу и, свернув, двинулись за черной «Волгой». В зеркале заднего вида мелькнули круглые фары УАЗика.
    Неопределенность терзала Зуброва сильнее, чем недавнее ожидание ареста. Он старался унять дрожь, но ничего не выходило. Наверняка, эти два охранника по бокам чувствовали, как ему сейчас страшно. Они смотрели прямо, и при этом, должно быть, представляли себе, что будет происходить там, куда они ехали. Они знали, что его ждет, а он — нет.
    — Куда мы едем? — спросил он, не выдержав.
    — Угомонись, нетерпеливый, — мрачно обронил сидевший слева.
    За окном проплыла огромная надпись «Слава передовикам!»
    «Если в обком везут, то, наверняка, чтобы сомолфедский билет отобрать, — предположил Зубров. — Должно быть, обязательная процедура для тех, на кого дело заводят».
    Машины свернули на грунтовую дорогу, и тут он сообразил, что его везут вовсе не в обком, а на стройку: впереди возвышались стены будущего «Ледового дворца», строительство которого, как он слышал, заморожено еще года четыре назад.
    «Бить станут», — окончательно осознал Зубров.
    Он с тревогой глянул в зеркало: УАЗик по-прежнему ехал следом.
    Неужели и впрямь самосуд? А как же иначе? Разве эти люди станут разбираться? Все, что им нужно — ощутить силу, отомстить, покарать…
    Зубров посмотрел на лохматую голову Арда, качающуюся в заднем окне черной «Волги». Рядом, обнимая за плечо, его отец. Этот холеный мужчина, секретарь обкома партии поставит сына рядом, и оба станут наблюдать, как амбалы в костюмах будут изгаляться над школьным учителем, который еще час назад увлеченно рассказывал семиклассникам, что Федерация граничит с двадцатью тремя странами, и ее граница — самая длинная в мире.
    «Станут бить», — словно обезумев, повторял он мысленно, потому что больше ни о чем уже думать не мог. На миг в воображении возникло чье-то немолодое лицо — он даже не понял, кто это — мать или Табитта, или вообще кто-то посторонний, причем, до странности знакомый. Кто бы это ни был, он очень значим в его жизни, хоть и неузнаваем. Спасаясь от ужаса, Зубров стал хвататься за призрак, и в уме отчетливо прозвучало слово «Огин».
    В этот самый момент внутри что-то перевернулось. Перед глазами запульсировали сиденья и выпуклые затылки впередисидящих. Пустынный ландшафт за окном и приближающиеся стены «Ледового дворца» окутали сумерки.
    «Зверь показывает когти», — вспомнились слова Арда. Да, он прав. Эти кривляки-лжецы и страх, посеянный в детстве, превратили учителя в животное. Но плевать! Так даже лучше!
    Зубров услышал какой-то скрежет, а в следующий миг сообразил, что это скрипят его собственные зубы. Он до боли сжал кулаки и мысленно проклял Локковых, школу и свою прежнюю веру в справедливость. Небо стало свинцово-серым и тяжело повалилось на землю.

    Машины снизили скорость, въехали в сумрачный проем в стене и остановились. Все, кто сидел в машине, окрыли двери и проворно выскочили наружу. Зуброва схватили за пиджак и тоже выволокли. Внутри «Ледового» воняло мочой и сыростью, всюду валялся строительный мусор и газеты.
    Его толкнули в спину и заставили отойти на несколько шагов.
    Обернувшись, Зубров увидел УАЗик, — он стоял метрах в десяти от проема. Милиционеры вышли и, не решаясь приблизиться к зданию, вглядывались в его сумрак.
    Зубров тяжело дышал, его лихорадило, но теперь это был больше страх зверя, чем человека. От прежней боязни за жизнь, репутацию и хрупкое будущее ничего не осталось. Больше он не чувствовал за собой обязанности вести себя добропорядочно, как подобает «истинному» сомолфеду. Хотелось орать и кусаться, поливать своих похитителей грязной бранью и плевать им в рожи.
    «Так даже лучше!» — мысленно повторял он, ненавидя всех этих подонков, возомнивших, что им дана над ним власть. Все что они могут, это причинить ему боль. Да чихать на боль! Он наклонил голову и глянул исподлобья, готовясь терпеть все, что угодно. На секунду он встретился глазами с Ардом. Мальчик продолжал стоять, держась за приоткрытую дверцу, на лице у него была растерянность.
    — Смотри! — крикнул Зубров и мрачно рассмеялся.
    Локков-старший вальяжной походкой приблизился и, остановившись в двух шагах, смерил Зуброва пристальным взглядом.
    — Довели тебя, братец, — сказал он. — Вот она, современная молодежь. Трудно с ними, понимаю. Но, как говорится, взялся за гуж — не говори, что не дюж.
    На какую-то секунду Зубров засомневался в том, правильно ли он понял намерения похитителей. Глянул озадаченно, но в это время один из водителей, который задержался, что-то доставая из багажника, подошел к охранникам и передал им пару резиновых дубинок. Двое, те самые, что сидели по бокам, вооружившись ними, обступили Зуброва с обеих сторон.
    — Ненавижу! — проорал он.
    — Мразь! — рыкнул Локков и шагнул к нему, стискивая кулаки. — Из-за таких падл весь народ страдает!
    Зубров отпрыгнул назад, и в этот миг один из охранников сделал выпад и саданул его по ноге. Он рухнул на колени, и Локков, подскочив, стал размашисто бить его по лицу.
    До этого момента Зубров не до конца верил, что это все-таки произойдет. То, что секретарь обкома станет собственноручно лупцевать человека, закованного в наручники, никак не хотело укладываться в голове простого федерального учителя и мириться со стереотипами, намертво там засевшими. Конечно, можно было понять чувства отца, но исполнять самосуд так дикарски, при водителях и сыне — все это было выше понимания.
    Зуброва охватила тупая злоба. Он машинально отклонился, и рука Локкова прошла мимо, при этом движения его как-то неестественно замедлились. Зубров видел, как инерция разворачивает грузное тело секретаря обкома. Это было странно, удивительно, фантастически! Рука Локкова остановилась и двинулась обратно, из-за живота показался второй кулак: он надвигался еще медленней, Зубров нырнул под него, и кулак проплыл над головой. Разогнувшись, он увидел, что всех, кто сопровождал Локкова, тоже охватила какая-то сказочная сонливость.
    Не было времени гадать, что творится. Надо выживать, отбиваться, драпать надо! Зубров напряг ноги и вскочил. Сзади щелкнула цепь наручников — сама собой лопнула — и руки вмиг оказались свободными. Он с силой отпихнул Локкова, и тот плавно полетел в руки охранников.
    Еще не успев толком прикинуть, сколько силищи ему привалило, но, чувствуя уверенность оттого, что руки не скованы, он метнулся к охраннику — тому, что ударил дубинкой, и врезал по перекошенному от удивления лицу. Охранник повалился на землю. Зубров прыгнул на другого, тоже вооруженного дубинкой. Прыжок вышел на удивление длинным, и вместо того, чтобы ударить охранника кулаком, Зубров въехал ему в грудь коленями. Пролетев вместе с ним еще несколько метров, грохнулся на землю, кувыркнулся через голову и тут же вскочил. Он бросился к выходу, но навстречу уже спешил лейтенант с пистолетом в руке. Зубров свернул и, вмиг оценив путь к отступлению, помчался к двум колоннам, выложенным из больших железобетонных блоков. Он не думал, что делает, — он полагался на чутье.
    Колонны уходили к потолку на полтора десятка метров. Около того места, где они упирались в потолок, был широкий проем, видать, для будущей лестницы.
    — Стой, стрелять буду! — протяжно вопил лейтенант.
    Не медля ни секунды, Зубров бросился на одну из колонн и, скача с уступа на уступ, в несколько секунд оказался наверху. Он сам не верил в то, что сделал это!
    Тут было что-то вроде партера. Зубров быстро огляделся и рванул к ряду горизонтальных проемов, в которые виднелись крыши далеких пятиэтажек. Добежав, он высунулся по пояс, глянул вниз: метров шесть до какой-то террасы, оттуда можно спрыгнуть на деревянную будку или прямо на землю.
    «Это сон», — подумал он за миг до того, как броситься вниз.

6

    Зубров пришел в себя возле старого дерева с влажной, отстающей корой. Пахло тухлятиной, прелостью, но казалось, есть в этом запахе нечто привычное и даже родное. «В город не вернусь», — подумал он и поморщился от ломоты в теле.
    Невдалеке лежал поваленный ствол. Зубров подошел к нему и тяжело сел. Должно быть, он бежал без остановки не меньше семи километров. Казалось, все мышцы одновременно сводила судорога. Зубров начал растирать руки, обрывки цепи забряцали друг о друга.
    Стало легче, по телу растеклось тепло. Оцепенение мало-помалу рассасывалось, оставляя в руках и ногах чувство тяжести.
    Зубров осмотрел себя. Костюм перепачкан рыжей глиной, правая штанина разорвана. Проклятье…
    «Самый настоящий побег, — подумал он. — Что же это, теперь я — вдвойне преступник?..»
    Холод начал пробираться под пиджак. Зубров поежился и вспомнил, что плащ остался в кабинете.
    Пока он бежал сюда, его преследовало странное неотступное ощущение наготы. Теперь это наваждение отпустило, но он по-прежнему чувствовал себя каким-то незащищенным, словно с неба за ним наблюдали тысячи глаз.
    «Что со мной?»
    Впрочем, гадай — не гадай: толку-то мало.
    «Видать, я — феномен, аномалия, — думал он. — Я во что-то превращаюсь. Во что, черт побери?»
    «Напрасно шерсть сбрил, — пробормотал он, задумчиво разглядывая тыл кистей. — Могла бы от холода защищать. Впрочем, ладно. Шерсть, она заново отрастет… Но неужто и впрямь теперь придется вот так, в леса уходить?..»
    Он с тоской поглядел на темные стволы деревьев, на пучки серой травы, и его охватило ощущение безнадеги.

    Через полчаса, когда впечатления немного ослабли, и сознание прояснилось окончательно, Зубров встал и, прохаживаясь, по влажной траве, стал себя ощупывать. Никаких повреждений на теле он не нашел, немыслимая нагрузка не вызвала растяжений или вывихов.
    «Да уж… — сказал он себе. — Сверхспособности… Очень кстати. Сверхзрение, сверхслух… это предвестники. Кто я теперь? Да, как ни крути — аномалия». Он решил до поры, до времени этим заключением удовлетвориться.
    Куда теперь? Домой нельзя. Не нужно семи пядей во лбу, чтобы сообразить: в квартире — засада. Наверняка, нож в печке уже найден, к делу присовокуплен, как возможные «вещдоки» преступлений, что на него повесят. Хотелось бы знать, какие показания будут давать в отделении те мерзавцы, что на стройке были? Водители, телохранители… Хотя заявление вряд ли станут писать… Как-нибудь иначе уладят. Наверняка Локков все на того лейтенанта спишет. Вот уж придется бедолаге голову поломать, выдумывая историю о сбежавшем учителе.
    «С того момента, как я Арда стукнул, началась моя новая жизнь, — подумал Зубров. — Скверно, что я ему двинул, и все, что после случилось, тоже скверно. Однако есть во всем этом и плюс: эти мои сверхспособности помогут мне выжить. И думается, во всем этом заложена некая первоначальная идея…»
    Ему пришло в голову, что самым верным решением было бы обратиться в академию медицинских наук или государственный университет на кафедру биологии. Там наверняка определили бы, что с ним приключилось.
    «Я бы мог принести пользу отечественной науке», — сказал он себе, но тут же вспомнил свое незавидное положение беглого преступника. Он обхватил себя руками и стал нервно вышагивать вокруг поваленного дерева, пытаясь согреться. Правая нога побаливала. Зубров поставил ее на ствол, закатил штанину.
    — То, что я не сошел с ума, очевидно, — произнес он, изучая продолговатый синяк — след от резиновой дубинки. — Все это было. Вот факт.
    Разумнее всего было бы уехать из Алгирска. Зубров проверил карманы: насчиталось девять рублей пятьдесят две копейки.
    Паспорта нет, но на эти деньги можно доехать до соседней области, хотя бы до Светловодской, да еще прокормиться в течение двух дней. А там будь что будет…
    Зубров как мог вычистил костюм и пошагал в ту сторону, откуда прибежал и вскоре увидел серую железнодорожную насыпь. Выйдя из лесополосы, Зубров натянул рукава пиджака так, чтобы кольца наручников не выглядывали из-под них, поднял воротник и пошел в сторону вокзала.
***
    По пути он почувствовал, что голоден.
    «Буду терпеть», — упрямо подумал Зубров, перебирая в кармане брюк смятые купюры, но, пройдя по двум улочкам частного сектора, и выйдя на улицу Киевскую, купил в первом же попавшемся лотке четыре пирожка с ливером по пять копеек и тут же проглотил.
    Начал моросить дождь. Прохожие кутались в плащи и открывали зонты. Зубров поймал на себе взгляд милиционера, — тот стоял метрах в сорока от него на другом конце улицы. Зубров отвернулся и ускорил шаг. Проходя мимо привокзального гастронома, посмотрел на свое отражение и понял, что если не раздобудет какую-нибудь одежду, то вскоре привлечет к себе внимание со стороны стражей правопорядка. Обернувшись, он увидел, что тот милиционер уже куда-то пропал. Зуброву захотелось домой, однако он тут же отогнал эту мысль прочь: не позволяй себе раскисать.
    Как ни странно, Зубров не чувствовал больше отчаяния. Вернее сказать, нельзя было назвать отчаянием то напряжение, что не покидало его ни на минуту. Скорее, это смесь настороженности, некоторого озлобления и готовности в любую минуту дать отпор и пуститься в бегство, если кто-нибудь попытается остановить.
    После пирожков во рту остался вкус говяжьих потрохов и пережаренного постного масла, но легкая перекуска придала немного сил и уверенности.
    «Поездом не стоит, — решил Зубров. — На электричке рубля три сэкономлю, а то и больше. И ехать не в Светловодск надо, а на юг, к морю». Подумав еще малость, решил: «Рвану-ка в Босфорск».
    Он вошел в здание вокзала. Надо было пересечь холл и выйти в противоположную дверь — во внутренний дворик: там располагались пригородные кассы. Зубров решил ненадолго задержаться здесь: пускай хоть пиджак обсохнет. Внимание привлекли кабинки междугородных телефонов-автоматов. «Позвонить матери обещал», — подумал со щемящим чувством, но тут же прогнал эту мысль: нельзя тратить на разговоры то, что отведено на пропитание. Однако в кабинку все-таки вошел, тут можно было спрятаться от посторонних глаз.
    Зубров снял трубку и притворился, что вкладывает монетку в прорезь. Затем он как бы невзначай обернулся. За стеклянными дверями зала ожидания прохаживались двое милиционеров.
    Идиот! Вся милиция в городе на ушах стоит: из-под стражи ушел двухметровый амбал. А те двое — что они делают? Они ходят между рядами и высматривают человека с приметами Зуброва.
    Не став дожидаться, пока милиционеры выйдут из зала ожидания, Зубров покинул кабинку и, втянув голову в плечи, пошагал к выходу. За несколько шагов до дверей быстро обернулся, но тотчас отвел взгляд, — нет, его насторожили не милиционеры, они по-прежнему маячили за стеклянными дверями, — его обеспокоило другое: у противоположного входа стояла высокая рыжеволосая девица и многозначительно на него таращилась.
    «Сейчас завопит», — нервно подумал Зубров и ускорил шаг. Он вошел в первую дверь, пересек предбанник, толкнул следующую дверь и столкнулся носом к носу с мордатым милиционером. Не задумываясь о последствиях, схватил его за шинель, втянул внутрь и изо всех сил швырнул на стену. Выскочив из здания, машинально глянул на кассы — там тянулись длиннющие очереди — и бросился к перрону.
    Возле второй платформы стояла синяя электричка, и толпа в нее уже почти вся всосалась. Зубров бросился к вагонам, на бегу сообразил, что набирает неестественно высокую скорость, но замедлять движение не стал. Промелькнула табличка с надписью: «Алгирск-Береговое». Зубров толком не знал, где это, но выбирать не приходилось. В два прыжка перескочив через рельсы, он оказался на второй платформе и запрыгнул в тамбур.
    Это был второй вагон с хвоста. Зубров вошел внутрь и глянул в окно. Погони не было видно. «Не успели еще», — подумал он. Народу внутри оказалось немного, люди распихивали котомки, усаживались. Никто не обратил внимания на его запыхавшийся вид. Было довольно зябко, и люди жались друг к другу, пытаясь согреться.
    Пройдя между деревянными сиденьями, он присел на одну из них, в любой момент готовый вскочить.
    Время как бы сжалось, с того момента, как он толкнул милиционера, прошло совсем от силы полминуты, и фигурки в сиреневых шинелях еще не успели выбежать на платформы.
    Косясь в окно, Зубров поднял повыше воротник, и, как мог, вжался в сиденье.
    — Эй, бродяга, куда ноги суешь? — Напротив сидела толстая тетка в синем пальто и с грозным видом глядела на Зуброва.
    Он молча подтянул ноги и тут увидел, что к электричке со стороны одноэтажного почтового корпуса бегут два милиционера.
    — Скоро отправляемся? — поинтересовался у соседки, но та не удостоила ответом и еще больше насупилась.
    Милиционеры, переговариваясь на бегу, свернули к хвостовому вагону и исчезли из виду. Зубров отвернулся от окна и, вытянув шею, принялся всматриваться в окошки дверей тамбура, — он был готов в любую секунду вскочить на ноги, — и тут электричка тронулась.
    — Слава те, господи, — сказали сзади.
    Зубров досчитал мысленно до десяти, но в тамбуре никто не показался. «Чего ждать? — сказал он себе. — Надо идти проверить».
    Он поднялся и, перехватываясь за спинки сидений, пошел в хвост электрички. Дойдя до середины вагона, увидел тех самых двух милиционеров. Проклятье! Развернувшись, он двинулся назад, ускоряя шаг.
    Придурок… В Босфорск ему… В самую засаду приперся. Надо было пешком до следующей станции топать.
    Войдя в тамбур, он захлопнул за собой двери, в то же время оборачиваясь. Милиционеры как раз входили в вагон. Один из них указал на Зуброва и что-то сказал напарнику. Оба схватились за кобуры и побежали по проходу.
    «Сначала надо оторваться, а затем…» — Зубров совершенно не знал, что будет затем.
    Он распахнул дверь в коридорчик между вагонами и нырнул в него. Проскочив смежный тамбур, оказался в следующем вагоне. Народу тут было раза в два больше. Какая-то женщина возмущенно кричала: «Я не понимаю!» — и, пока Зубров добежал до конца, она успела выкрикнуть эту фразу несколько раз.
    Электричка набирала скорость и уже выезжала с территории вокзала. «Между станциями не меньше десяти минут езды», — прикинул Зубров. О том, чтобы играть все это время в кошки-мышки, не могло быть и речи. Еще минуту или две, и он окажется в головном вагоне, а там тупик. Значит, надо либо на ходу прыгать, либо придумать, как их задержать. Раздвижные двери можно было бы ремнем скрепить, но ремня он не носил.
    Зубров на бегу высматривал подручные средства. Пробежал еще один вагон, оказался в тамбуре — там курили трое парней. Обернулся — погони не видно. В запасе пять-шесть секунд. Еще раз приценился к парням: нет — вид несговорчивый, мрачный… Зубров бросился дальше.
    Оказавшись в следующем вагоне, тотчас заметил в массе котомок и сумок потертый кожаный чемодан, — он стоял на полке и был обтянут брезентовыми ремнями.
    — Я возьму это! — На бегу он ткнул пальцем в чемодан.
    Шум в вагоне утих, пассажиры с любопытством уставились на Зуброва. Переступая через ноги, он потянулся к чемодану, но какой-то старик заслонил дорогу, его дряблое лицо тряслось то ли от гнева, то ли от обиды. Он схватил Зуброва за руку, и тому пришлось оттолкнуть его назад, на сиденье.
    Схватив чемодан, оказавшийся пустым, он стал сдирать с него ремень.
    — Простите, пожалуйста, — бормотал Зубров. — Нет выхода.
    Никто больше не пытался ему помешать. Завладев ремнем, он бросился к тамбуру и, заскочив в него, соединил двери. Стал торопливо запихивать ремень в металлические скобы ручек.
    Милиционеры показались в конце вагона в тот миг, когда он завязывал узел. Затянув его так сильно, что грубый, пропитанный чем-то, брезент угрожающе затрещал, Зубров развернулся, и нырнул в пространство между вагонами, но еще с порога заметил в другом вагоне сиреневые шапки милиционеров.
    Их было человек пять, не меньше. Возвращаться бессмысленно — те двое уже на подходе, и, наверняка, достали пистолеты и вот-вот начнут высаживать стекло. Зубров бросился в тамбур, и в эту же минуту из вагона навстречу ему выбежала та самая рыжая девушка, которую он видел в здании вокзала. Она взглянула ему в глаза, затем куда-то за его плечо. Он обернулся. Девушка ухватилась за стоп-кран, рванул на себя. Ужасный скрежет ударил по ушам, электричку тряхнуло… Незнакомка успела вцепиться в Зуброва, а он, расставив руки, уперся в простенок. Милиционеры, как домино, высыпались в проход.
    — Двери! Скорей! — шепнула девушка, подталкивая.
    Раздумывать было некогда. Зубров кинулся к выходу, просунул пальцы в щель и резким движением распахнул двери. Девушка сиганула ему на спину и чуть не столкнула.
    — Давай! — завизжала она.
    Безотчетно подчиняясь ее команде, он прыгнул и едва не свалился, поскользнувшись на сыпучем гравии.
    — Беги! — выдохнула девушка и сильнее прильнула к нему.
    Он, не успев толком удивиться, помчался вперед, отпуская на свободу скрытые силы.
***
    Зубров взбежал по склону и прыгнул в овраг, проскочил его, снова взобрался, пересек узкую лесополосу и гигантскими прыжками понесся через скошенное поле. Вслед не прозвучало ни единого выстрела или крика. Ветер и капли дождя били в лицо, ноги не успевали вязнуть во влажной земле. В голове — ни единой мысли, только тревожное изумление.
    Добежав до конца поля, он свернул на грунтовую дорогу и помчался между двумя тракторными колеями. Когда дорога закончилась, свернул на луг, спустился по склону к шоссе, — там к счастью не оказалось машин. Пробежав километра полтора по асфальту, снова свернул на поле. В отдалении виднелась посадка. Добравшись до нее, он заскочил в заросли и, отыскав небольшую полянку, ссадил девушку.
    — Кто вы такая? — крикнул Зубров, тяжело дыша.
    С того момента, как девушка дернула стоп-кран, прошло не больше десяти минут, но теперь они были на порядочном отдалении от железной дороги — километрах в семи, а то и больше — попробуй, разберись при таких-то скоростях. Даже если милиция и станет преследовать, то прибудет сюда не раньше, чем через час.
    Рыжая посматривала по сторонам, оправляя на себе красное клетчатое манто. Она что-то обдумывала.
    «Какого черта я притащил ее сюда, эту подсадную утку!» — мелькнуло в голове Зуброва. Впрочем, предположение он тут же отверг. «Да какая там утка? Что я, иностранный шпион какой-нибудь, чтобы со мной в игры такие играть?»
    Нет, он даже не крамольник, вроде Инзы Берка. С их точки зрения Зубров — заурядный хулиган. Тогда кто же она такая?
    — А ты совсем меня не помнишь? — спросила девушка с надеждой.
    «Выговор странный, — подумал он, разглядывая ее. — Эстонка? Нет, все-таки она в самом деле какая-то агентка…»
    У нее были огромные миндалевидные глаза редкого серебристо-болотного цвета. В чертах худого, вытянутого лица читались воля и даже некоторая жесткость. Вместе с тем, губы были хоть тонкими, но по-девичьи нежными. Зубров впервые видел такое необыкновенное лицо, и в самом деле у него было чувство, что они где-то виделись. Разве что в прошлой жизни.
    Растирая руки, он обошел ее со всех сторон и сказал:
    — Запомнил бы, если бы раньше встречал.
    Он старался говорить сурово, однако из-за бега и внезапно нахлынувшего волнения голос дрогнул.
    «Агентка» усмехнулась и тронула пряди волос.
    — Маскировка.
    Она стащила парик, и волна молочно-белых волос упала ей на плечи.
    Зубров отошел к серым зарослям кустарника и, раздвинув ветви, посмотрел на поле. Там никого не было. Вернувшись, он продолжил рассматривать девушку.
    — Что-то в тебе не так, — сказала она. — Ах да! Дошло! Раньше взгляд не был таким… серьезным.
    «Нет, не агентка, — Соседка по дому или бывшая однокурсница, — предположил Зубров. — Может, она из Багровска? Зачем я ее притащил?»
    — Не тяни резину, — сказал он. — У меня времени в обрез, некогда твои шутки слушать. Говори, откуда меня знаешь.
    — Как всегда, недоволен. — Она игриво улыбнулась. — И все же за эти несколько дней твои манеры стали получше.
    Она снова заговорила на незнакомом языке.
    — Ну, хватит, — проворчал Зубров. — Я тебя не понимаю.
    Но она, не сводя с него взгляда, продолжала говорить, старательно артикулируя. Впрочем, некоторые слова показались ему знакомыми.
    «Не эстонский, — подумал он, припомнив, как Томас Роосаар разговаривал по телефону со своими домашними. — Раз слова знакомые, должно быть, языковая группа родственная. Йорупский, что ли?».
    — Ты все забыл, — разочарованно вздохнула девушка и, собрав волосы в пучок, снова нахлобучила парик. — Ладно, раз уж не вышло с ходу, без толку объяснять на пальцах, что происходит. Давай сперва поищем место понадежнее, что ли?
    День клонился к вечеру. Дождь уже не моросил, но было холодно.
    — Что за место? — недовольно спросил Зубров. Ему не нравилась перспектива снова тащить на плечах незнакомку, которая пудрит мозги. Куда разумнее бросить ее тут и топать в сторону Босфорска?
    — Да хотя бы в город вернемся, — предложила девушка, словно догадавшись о его планах. — У меня квартира в Шестом микрорайоне. Никто и не подумает тебя там искать.
    — Слушай, ты, — он стал выходить из себя. — Хватит меня за нос водить. По-твоему, я идиот? Свалилась на голову, а теперь еще командует. А знаешь, что меня милиция всюду ищет? Преступник я… И очень опасный. Бешенный! Видала, как бегаю? Тебе не странно, что я могу так быстро бегать?
    — Привычно, — пожала плечами девушка. — Иногда ты бегал и быстрее.
    Ну, все! Терпению есть предел! Он заскрежетал зубами и шагнул к ней.
    — Так! Или выкладываешь все, что тебе известно, или остаешься одна в лесу.
    — Хорошо, хорошо, — быстро заговорила она. — Не знаю, кем ты себя считаешь, но ты все равно не он. Скажем так: ты — жертва иллюзий, твоя жизнь придумана. В городе все поддельное, все вокруг — игра. Все, кто был в электричке, — ненастоящие. Они — марионетки! В самом прямом смысле. Ну что, как тебе такое?
    Зубров смотрел на нее, скрестив руки на груди и склонив голову. Девушка молчала, видимо, ожидая, что он скажет, но в голову ему ничего не пришло, кроме одной единственной дурацкой фразы, кажется, почерпнутой из курса политэкономии: «Основу федеративного государства составляет совокупность духовно и экономически мотивированных человеческих сообществ».
    — Так, — сказал он после минутного раздумья. — Я должен знать, как тебя зовут.
    — Для тебя я Руна. А для них, — она кивнула туда, откуда они только что прибыли, — для них — Флора Гахраманова.
    — Хм… А моё имя… ты его знаешь?
    — Здесь?.. Зубров Орест Крофович. Услыхала около часа назад, когда по Алгирску объявили розыск. Все приметы на тебя указывали. А потом сообщили, что видели, как ты в сторону вокзала вышагивал. Объявили, что опасен, группу захвата выслали. Бедный, куда ж ты ехать думал?.. Ага, я же не сказала, что тоже в милиции работаю, диспетчером. За коммутатором сижу, вот уже неделю, с тех самых пор, как мы с тобой в дурдом этот угодили. Надеюсь, меня никто не опознал. Те оперативники в электричке… они видели меня со спины.
    Зубров взял девушку за плечи и заглянул ей в глаза.
    — Так, Руна-Флора. Вот что я думаю. Раз уж ты меня нашла, значит, я тебе для чего-то нужен.
    Она молчала, и он подумал, что сейчас она расколется и начнет выкладывать свои коварные планы, но девушка только улыбнулась.
    — Ладно, — сказал он. — Если так, то справедливости ради и я должен решить: а нужна ли мне ты? Резонно? Так что давай сейчас ты будешь говорить, а я — слушать. Ну! Только постарайся быть убедительной.
    — Ты прав, — согласилась она. — Я не так начала. Просто теперь тебя не узнать. Надо привыкнуть к этой твоей рассудительности. Прежде ее тебе так не хватало… прости. Кажется, у меня единственный выход — выложить все начистоту. Раз так, то с того и начну, что никакой ты не Зубров на самом деле, а бигем по имени Сигурд Дзендзель, охотник-мутант.

7

    Руна расстегнула манто, подняла свитер, вытащила из юбки сизую комбинацию, задрала вверх. Зубров увидел свежий рубец на левом боку, — ему почему-то вспомнился нож — тот, что остался в печке. Ниже рубца талию девушки опоясывал широкий ремень из серого металлизированного материала, весь испещренный выемками, кнопками, отверстиями, пластинками.
    — Это персоль, — пояснила Руна. — Мой компьютер. В нем много разной информации, куча сложных программ. Это он неделю назад спас мои мозги от перезаписи. А вот след от ножа. Ты оставил мне перед тем, как вытащить из шахты на Шедаре. — Она указала на шрам. — Нет, я не в обиде.
    — Нож… Шедар… Что такое Шедар? — Зубров отвел взгляд от шрама, он вспомнил свою вчерашнюю обмолвку, сердце забилось чаще.
    — Это гора. — Она махнула рукой куда-то на юг и стала заправляться. — Километрах в тридцати отсюда. Мы жили в одной из ее шахт. Надо было скрываться от терракотеров, от всего мира… Мужчины охотились, женщины ждали их возвращения. Я там была чужачкой. Мы из разных рас, Сигурд. Глянь-ка на себя, ты вон какой здоровенный, ты — бигем. А я из расы албов. Мы обычные. Зато у нас знания… та часть, что сохранилась после всемирной катастрофы. Вот так.
    — Значит, была катастрофа? — спросил Зубров.
    — Ага, — сказала она. — Пятьсот лет назад мир захватили терракотеры. Албы считают, что они пришли из космоса. Но вы — бигемы — думаете, что терракотеры — сверхъестественные существа, которыми правит злой демон — чхарь. Вот так, вкратце…
    Руна застегнула манто и, сунув руки в карманы, подняла глаза к небу, решая, что говорить дальше. Затем испытующе глянула на него.
    — По-твоему, все это бред?
    Зубров пожал плечами и посмотрел на часы.
    — Мало времени. Я тебе даю три минуты, рассказывай.
    — Три минуты, — пробормотала она. — Сначала вопрос. Сиг, а твоя шерсть… Где она? Кто ее сбрил? Они или ты сам?
    Зубров опешил, но через несколько секунд опомнился:
    — Так. Вопросы потом. Давай дальше.
    — Ага, — сказала она. — Думаешь, легко говорить правду, когда знаешь, что ее заведомо воспримут как какую-то чушь?
    — Время, — напомнил Зубров. — Не хочешь рассказывать дальше, можем распрощаться прямо сейчас.
    — Нет, — она нахмурилась. — Я просто пытаюсь подобрать алгоритм. Раньше я общалась с одним человеком, но теперь ты совсем другой. У тебя новое восприятие… Скажи хоть что-нибудь о себе. Есть профессия?
    — Была, — устало сказал Зубров. — Я — учитель географии. У тебя еще две минуты.
    Руна округлила глаза и, не сдержавшись, прыснула. Казалось, ей пришлось сделать усилие, чтобы не расхохотаться вовсю.
    — Прости… учитель географии. Красота! Сигурд Дзендзель становится учителем. У них что, других вакансий не нашлось?
    — Ну ничего, — сказала она, успокоившись. — Они не смогли тебя изменить окончательно. Инстинкты, генная память… все это должно было остаться. Они впихнули в тебя кое-чего, но прошла неделя — и вот ты в розыске. Мать-природа сильней!
    Зубров жестом велел ей остановиться, он снова подошел к кустам, глянул, не видно ли преследователей, но никого не было. Вернувшись, он кивнул. Так и быть, он выслушает ее до конца — просто спокойно выслушает.
    — Не знаю, — Руна покачала головой. — Пока неизвестно, откуда все эти люди. Девять против одного, что их в самом деле сюда прямо из космоса доставляют, а потом везут в город программировать… Теперь узнай о том, что происходит в городе. Всё, что ты там видел, — подделка. Можешь не сомневаться. То, что ты о себе помнишь — монтаж. Мы должны попробовать восстановить твою память. Кто знает, сохранилось ли что-нибудь в твоем подсознании или всё исчезло безвозвратно, но выход один — рискнуть. А до того бессмысленно доказывать тебе, что на самом деле ты охотник из племени бигемов. Э-э… Мне нужно еще несколько минут, чтобы полней обрисовать общую картину.
    — Обрисовывай.
    Руна осмотрелась и, увидев повалившийся пень, присела.
    — Итак, — сказала она. — Я уже сказала: терракотеры захватили Землю. Они уничтожили ее население, но небольшая часть оставшихся в живых ушла в подземелье. Условия жизни были ужасными — холод, радиация, влажность… вдобавок терракотеры применяли вредное излучение. Со временем у людей начались мутации, появились вы — бигемы: сильные, ловкие, быстрые. Вы способны входить в особое состояние — скачок, когда сила мышц невероятно возрастает. Причина всему — ваш гипертрофирован гипофиз, он в три раза больше, чем у албов. Он способен выбрасывать в кровь такие порции гормонов, что организм на время превращается в боевую машину. Посмотри, какие у тебя руки, ноги: бигемы совершают скачки регулярно, так что мускулы у них очень развиты, кости — толстые и крепкие. К тому же у вас очень острое зрение и слух. Вы — прирожденные охотники, вы — ответ природы на вторжение терракотеров. А шерсть на теле — явление побочное. Теперь понимаешь, почему ты… такой?
    — Дальше, — сказал он.
    — Что до нас, албов, то мы мало чем отличаемся от прежних людей, разве что кожа светлее и в волосах нет пигмента. Можно сказать, жители Алгирска и мы — на самом деле один и тот же вид. Разница лишь в том, что албы, как и бигемы, — существа свободнорожденные. Мы живем в подземельях, но принадлежим себе. А люди, живущие в этом городе, — целиком и полностью управляемы. Их воспоминания — искусная подделка. Ну, как тебе это?
    — Ты не сказала главного, — хмуро заметил Зубров. — Что надо этим терракотерам?
    — Это очень важный вопрос, Сиг! — Руну явно приободрила его заинтересованность. — Терракотеры громят наши убежища, хотят очистить от нас землю. Они не остановятся, пока не погубят всех до единого. Но, увы, никто толком не знает, какова их окончательная цель.
    «Расскажи она мне это лет десять назад в пионерлагере, я и то вряд ли повелся бы», — подумал Зубров и улыбнулся ей.
    — Сиг, пойми, это было чуть больше недели назад! — воскликнула она. — Ты вернулся с охоты и узнал, что все погибли. Ты потерял дядю Огина, я — Уилла, бигема, своего мужа. Ты нашёл меня. И ты… ох, каким ты был упрямцем, Сиг. Ужас! Тебя прежде вся община боялась. Но в итоге ты оказался отличным парнем… ты меня из шахты вытащил и из леса вынес. А потом мы нашли станцию… настоящий космодром. Ну, вспоминай же!
    — И что было дальше?
    — Мы прибились к толпе людей… правильней сказать, стаду двуногих идиотов, нас увезли в лабораторию. Она тут, в городе, в поликлинике при Третьей больнице…
    — И там меня, подземного мутанта, превратили в учителя географии. — Он постучал себя по лбу.
    — Именно. Не веришь? В поликлинике терракотеры и люди, работающие на пришельцев. Каждый программируемый с новой памятью и фамилией там получил паспорт и направление в фальшивую жизнь. Юноше выдали новенький паспорт, старику — потрепанный. И тот, и другой покидали лабораторию с мыслью, что проходили там медосмотр. Персоль защитил меня, зато тебе пришлось расстаться с личностью Сигурда. Потом ты, как и все, уехал в свое новое жилье. Нашел там разные знакомые тебе вещи, хотя на самом деле видел их впервые. Ты пошел на работу и встретил людей, которых никогда не знал.
    Зубров стал ворошить память, пытаясь там выискать хоть что-нибудь, что соответствовало бы ее словам. Никаких охотников, подземелий и терракотеров там не было.
    — А знаешь что? — сказала Руна. — Мне вот какая картина представляется. Две-три недели назад в Алгирске вообще ни души не было! Ты себе только представь: пустые улицы, подъезды — и одни лишь терракотеры туда-сюда мотаются, разным барахлом квартиры начиняют… Вот так! А всем этим руководит единая компьютерная программа! В ней — вся реальность, от и до, вся сложная система человеческого общества, которое строят пришельцы. Это то, что когда-то в древности называли свитком жизни… Что скажешь, Сиг?
    Руна перевела дыхание. Зубров смотрел на нее сверху вниз, зачем-то потирая руки.
    В принципе, то, что она наговорила, даже и бредом было назвать трудно. Конечно, он не собирался верить во всякую чепуху, но надо было разобраться, зачем она все это ему сказала.
    Только попробуй разобраться… Разве что методом исключения.
    Пока версия была одна: он оказался жертвой какого-то дикого эксперимента, связанного с воздействием на сознание. Он как-то читал, что такие штуки болгарское правительство незаконно проводило над мирным населением. Да только слишком уж все запутано и наворочено: сперва тебе мерещится, что у тебя проявляются сверхспособности, затем к тебе прикрепляют агентку и, напоследок, вводят в заблуждение всякими небылицами.
    — Так устроен наш мир, — сказала Руна. — Бигемы верят в духов. Выживание — единственная их забота. Албы занимаются наукой, изучают агрессоров. Хотят выяснить, что собой представляют пришельцы. Самое ужасное, что между бигемами и албами вражда. А ведь правильнее было бы объединить силы… То, что случилось с тобой и со мной, Сиг, с одной стороны просто ужас, но с другой — везение. Мы — земляне — попали во враждебный мир. Тут, в тылу врага, мы сможем получить ценную информацию, а потом к нашим уйдем. Мы разыщем их! Что скажешь, Сиг?
    — Дурацкая шерсть… Вроде, я сбрил ее сразу… как впервые себя в зеркале увидал. Думаю, она заново вырастет.
    — Не такая уж и дурацкая, — успокоила Руна. — Иные бигемы обрастают до того густо, что могут ходить зимой чуть ли не голыми. Таким был Уилл — тот парень, у которого я жила. Уилл был хорошим, он заботился обо мне. За главного у вас был Мерло, полукровка: наполовину алб, наполовину бигем. Обидно, что они все погибли, община-то дружная была. Когда я к вам попала, думала, жизни моей конец, но жить среди бигемов оказалось проще, чем я представляла. Правда, бигемы почти никогда не моются, зато у них всегда мяса в достатке, и они большое значение придают честному распределению обязанностей. Впрочем, ладно… Кажется, как я ни стараюсь, мой рассказ тебя только озадачивает. Если согласишься, попробую вернуть тебе память.
    — Залезешь ко мне в голову? — он сделал гримасу.
    Ну и что же она сделает? Загипнотизирует?
    Руна похлопала себя по манто — там, где ее опоясывал необыкновенный ремень.
    — Нашла способ подзаряжать компьютер. Теперь мы кое-что можем. Может, нам удастся открыть тебе глаза. Тогда сам разглядишь то, что не можешь видеть сейчас.
    Зубров хмыкнул и посмотрел по сторонам.
    Начинало смеркаться. Становилось все холоднее, и мысль о том, что ночь придется провести в этом месте, не особо радовала.
    — Пора уходить, — сказал он. — Ты говорила, у тебя квартира есть.
***
    Они брели к городу, стараясь держаться подальше от шоссе. Зубров пытался уложить в голове услышанное, связать его с впечатлениями дня. Иногда накатывало неприятное чуть ли не истерическое состояние, он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться, — он нуждался в этом физически, но чувствовал, что, если начнет смеяться, то остановиться уже не сможет. Зубров терпел, и это состояние отступало, но потом находило вновь. Слишком много фактов подтверждало близость иной, незнакомой реальности, но в тоже время слишком яркими были воспоминания лет, проведенных в Багровске. Один за другим в памяти всплывали лица старинных приятелей, которым он мог бы написать или позвонить, или с которыми он мог бы встретиться и вспомнить былое. Он думал об Инзе. Ну, этот-то никак не мог быть «марионеткой», как назвала Руна жителей Алгирска. Инза против системы, он действует тайком. Должно быть, ему что-то известно. Похоже, он далеко не все рассказал вчера.
    Пока они обходили распаханное поле, стемнело окончательно. Огни Алгирска рассыпались фантастическим кольцом, и Зуброву вдруг показалось, что перед ним гигантский краб-пришелец, раскинувший клешни, готовый схватить, как только они приблизятся.
    Когда они, пройдя с полкилометра по Кольцевой дороге, свернули к Шестому микрорайону, Зуброву стукнула мысль, что самым разумным сейчас будет немедленно распрощаться с девушкой и явиться в ближайшее отделение милиции с повинной. Но он эту мысль отогнал и решил больше не позволять ей искушать его.
    Не доходя до угла Кольцевой и проспекта Победы, Руна указала на какой-то переулок.
    — Давай сюда, тут нет наблюдения. Не думаю, что терракотеров сильно волнует то, что сегодня случилось, и что совместно с милицией они занимаются поисками тебя, но так будет спокойнее.
    — Какое еще наблюдение? — Зубров остановился.
    — Ты этого не видишь, — сказала она. — Сейчас попробую объяснить. Может, тебе известно, в поле зрения каждого человека есть такая штука — слепое пятно. Предметы, которые в него попадают, становятся недоступными для бокового зрения. Такой вот феномен. С ним можно сравнить особое пятно в сознании, заложенное программой. Вы их не видите — этих наблюдателей, терракотеров на постаментах, а они — по всему городу. Честное слово, они повсюду! И при этом никто ни разу на них еще не натыкался. Люди их просто не видят, они не подозревают об их существовании, несмотря на то, что некоторые терракотеры огромны. Но я увидела их сразу, как только вышла из поликлиники. Они на каждой улице! Дома я сразу изучила то, что должно было составлять мои воспоминания. Я не нашла там никаких упоминаний об этих штуках. Значит, вы о них не знаете. Мне кажется… впрочем, ладно, поговорим об этом потом, когда к тебе вернутся твои правильные воспоминания. А сейчас иди за мной. Не бойся, в этом переулке терракотеров нет.
    Зубров наклонил голову и поднял повыше влажный от дождя воротник пиджака.
    Еще около получаса они бродили зигзагами мимо одинаковых шестиэтажек, пока, наконец, не свернули в подъезд. Быстро обернувшись, Руна шепнула:
    — Только тихо. Соседка страсть как подслушивать любит. Лучше, если она о тебе не узнает.

    Руна жила на пятом этаже. Открыв дверь, она пропустила Зуброва вперед и, тут же войдя следом, проскользнула мимо, включила свет.
    Зубров почему-то ожидал, что навстречу выйдет человек в форме и с пистолетом и скажет ему: «Руки вверх!», но ничего такого не случилось. В квартире было тихо и слегка пахло кухней, парфюмерией и отсыревшим картоном.
    Прихожая оказалась просторной и оклеенной грязно-розовыми обоями с плохо отштампованными белыми ромбами. Линолеум на полу вздувался пузырями. Слева стоял фанерный шкаф. Над маленьким круглым зеркалом висела бра в форме тюльпана.
    — Не разувайся, — сказала Руна, но Зубров уже запихивал свои туфли под полку. — Вот спальня, вот зала. Ванна с туалетом совмещены. Топят слабовато, но ничего, жить можно.
    Он прошел вслед за ней и оказался в узкой и длинной комнате, там царил неимоверный хаос. Стол, тумбочка, трюмо, комод, кресло — все было заставлено и заложено мелкими предметами: тюбиками, склянками, помадами, платками, носками, заколками, журналами и прочим барахлом.
    — По их сценарию Флора Гахраманова неряха, — сказала Руна. — А у меня руки никак не дойдут.
    — А я, выходит, по сценарию трус, — признался Зубров и прикусил язык.
    «Дурень, — подумал он. — Не надо было раньше времени показывать, что она тебя во всем убедила».
    Однако настроение улучшилось. В квартире Руны было куда уютней, чем в лесу, и хоть в голове по-прежнему была путаница, появилась возможность передохнуть и все обдумать.
    Девушка красавицей не была, но лицо ее притягивало. Руна настойчиво шла на сближение, и это не могло оставлять его равнодушным.
    Хотелось выпить. «Как это Инза за один вечер умудрился меня в алкаша превратить?» — подумал он.
    — Есть хочешь? — спросила Руна и сама же ответила: — Ну, конечно, хочешь. У меня есть отличное варево. Из колбасы. Суп. По местному рецепту делала. Называется солянка. — Она вдруг тихо рассмеялась. — Ну, и дура я… Ты же среди них как ни как всю жизнь прожил. Небось этих самых солянок видимо-невидимо переел? Сколько же тебе здесь лет, Сиг?
    — Я Орест, и мне двадцать два. А что?
    — О нет, они явно лишку приписали. Если не ошибаюсь, на самом деле тебе семнадцать-восемнадцать. Ты был младше Уилла, а ему месяц назад девятнадцать стукнуло. Ну, давай, располагайся, Сиг. Падай на кровать, если хочешь… Одним словом, чувствуй себя как дома.
    Она ушла. Зубров подошел к креслу, переложил стопку журналов «Работница» и сломанную зеленую шкатулку на комод и сел. Он осмотрел себя и решил, что позже попросит у Руны нитку с иголкой — починить порванную штанину.
    Он снял влажный пиджак, повесил его на подлокотник, взял верхний журнал и откинулся на спинку кресла.
    «Маски для лица из сырого картофеля: дешево и сердито», — прочел он, развернув журнал на середине. Мать тоже собирала «Работницы». На антресолях целая стопка — лет за восемь. Справа от этой стопки — коробка с новогодними игрушками. Последний раз елку ставили, когда он учился на втором курсе.
    — У меня почти все готово, — негромко позвала Руна. — Иди, мой руки.
    Войдя в тесный санузел, он повернул кран на раковину, включил воду и стал намыливать руки синим обмылком. Кафель выложен до середины зеркала, на плитки верхнего ряда наклеены переводки: их клеили очень давно и в разное время, многие из них наполовину облезли.
    «Да какой она агент, — подумал Зубров, неожиданно испытав смешанное чувство разочарования, усталости и некоторой брезгливости. — Она чокнутая, хоть и складно говорит. Такое бывает. Какая-нибудь форма шизофрении…»
    Но тут он вспомнил, что Руна каким-то образом узнала о его сбритой шерсти, сумела лихо оседлать в электричке и на ходу нашла вполне логичное объяснение его сверхспособностям. Все это как-то не очень вязалось с только что выставленным диагнозом.
    Он вытер руки вафельным полотенцем и прошел в кухню. На Руне уже не было парика. Зубров сел за стол, и девушка поставила перед ним миску с супом.
    — Парадокс, — возмущенно протянула она. — Внушать Сигурду Дзендзелю, что он… робкий. Думаю, это взрывоопасно. Рано или поздно твое самолюбие должно было восстать. Стало быть, они получили то, что и следовало ожидать… А хочешь, угощу алычевкой? Домашней! По правде говоря, ее терракотеры синтезировали, но Флоре положено думать, что это ее рук дело. Я пробовала. Между прочим, не хуже той браги, что Дина готовила.
    Зубров не стал отказываться. Алычевка была кисло-сладкой и приятно согревала изнутри. Суп тоже был недурен: он уплел три миски.
    Когда они опустошили бутылку, Зубров разговорился.
    — Ладно, хорошо. Допустим, в головах отдельных граждан и в самом деле есть некая программа. Порядок действий, иначе говоря. Упрощенный вариант миропонимания. Знаю я таких. Иной раз самого удивляло, как это так я безоговорочно делаю то, что мне не кажется разумным. Бывает, кое-какие вещи вызывают уйму вопросов, но что-то словно бы мешает в этом разобраться… Не знаю, может, и есть какие-то эксперименты со стороны правительства. Может статься, я и сам типичный гражданин с программой в мозгах. Однако это не повод считать, что все общество запрограммировано. Не все такие, Руна. Есть один приятель, он старше меня и многого достиг… Так вот, он далеко не такой, о каких мы сейчас толкуем. Он не желает идти в ногу с остальными, хоть и партийный. Словом, крамольник. Его рвут на части антифедеративные идеи. Между прочим, довольно трезвые идеи…
    Он поймал серьезный, немного сочувственный взгляд Руны и задумался.
    — Разве это не достаточное опровержение твоей версии? — спросил он. — Думаю, достаточное. Если бы вся страна управлялась при помощи программ, как ты говоришь, в мире царило утопическое благополучие. Почему же тогда до сих пор есть тюрьмы, армии, капстраны? Почему богатые и по сей день жмут бедных?
    Руна встала, собрала со стола грязную посуду и поставила ее в мойку.
    — Идем, — проронила она.
    Руна пошла в комнату, Зубров поплелся за ней. Она указала ему на кресло и включила телевизор. Пока он нагревался, задрала свитер и комбинацию. Зубров не отвел взгляда, он внимательно разглядел спортивную линию ее бедер и полоску матовой кожи над широким серебристым ремнем. На этот раз в ее движениях он усмотрел какое-то особенно соблазнительное изящество, Руна была мила по-домашнему.
    Она отсоединила от ремня мелкую продолговатую деталь и что-то с ней проделав, вставила в одно из гнезд на задней панели телевизора. Затем пробежала пальцами по невидимым клавишам на ремне, и, отступив назад, села на край кровати.
    Экран засветился, через пару секунд появилось изображение.
    Звука не было — лишь чередующиеся один за другим короткие кинодокументы, время от времени разделенные слайдами. Такой четкости изображения Зуброву не приходилось видеть ни разу в жизни: казалось, люди и предметы на экране обрели объем. Сначала глазам предстала картина длинного зала, ярко освещенного рядом дугообразных ламп. Люди с белыми, как молоко, волосами, в светлых туниках на больших столах-верстаках собирали сложные устройства. Один из них, старик с бородой, подняв руку, в чем-то горячо убеждал остальных.
    — Албы, — сказала Руна.
    Следующий сюжет: это уже другой зал, менее освещенный, здесь стояла машина, похожая на аэросани, оборудованная то ли винтами, то ли циркулярными пилами. Тот же старик, опершись на нее, смотрел в камеру, улыбаясь. Вот он кивнул и заговорил, видимо, отвечая на вопрос. Новый ракурс: камера приблизилась к тому устройству, что похоже на пилу. Стала видна тонкая спираль, обвивающая диск и покрытая прозрачным материалом. Тут один за другим последовали какие-то чертежи с обозначениями, сделанными на незнакомом языке, но с привычными цифрами. После этого еще несколько слайдов — виды горных склонов, скалы, входы в пещеры. Далее последовали съемки, сделанные то ли в сумерках, то ли с использованием инфракрасной оптики: человек прыгнул со скалы на дерево. Затем другой вид: поверхность горы, вся в зазубринах и валунах, — по ней с неестественной скоростью пронесся чей-то силуэт.
    — А это бигемы, — сказала Руна и тут же друг за другом на экране стали появляться и исчезать рыжие бородатые мужские лица — глубоко посаженные злые глаза, выпяченные надбровные дуги, крепкие челюсти. Зубров непроизвольно схватился за подбородок. Как же они все похожи на него!
    Он поднялся с кресла и, пересев на кровать, взял Руну за руку.
    — Ты рассчитываешь на мою помощь. Я правильно понимаю?
***
    Компьютер Руны перехватил и сохранил в себе всю информацию, которую, как она сказала, пытались запихать ей в голову, и позже она смогла с ней частично ознакомиться. Тут была и ее биография, и профессиональные знания, и знакомства с «родными», друзьями и соседями, которых она прежде никогда не видела. С помощью компьютера Руна записала себе в память «язык аборигенов», как она его назвала, это было что-то вроде ускоренного курса. Язык не вошел в глубокие слои подсознания и не достиг уровня рефлексов, чем и объяснялся чуть заметный акцент. На работе она сказала, что первые годы детства жила с родителями в Фотарии, где отец служил военным, и это соответствовало той действительности, которую она должна была исповедовать.
    Квартира, в которую она приехала после того, как покинула поликлинику, оказалась маленькой двухкомнатной «хрущевкой». Согласно своей биографии, Флора потеряла родителей три года назад: они разбились в автокатастрофе. «Этот маленький сюжетный поворот сценария облегчил мою участь, — сказала Руна. — Куда хуже было бы приехать в квартиру к живым родителям и играть роль их дочери». Впрочем, в Алгирске жил ее «старший брат», у него была семья и двое мальчишек пяти и семи лет. За эту неделю брат звонил ей дважды. Он настойчиво уговаривал ехать с ними в следующее воскресенье за город, к Марлинскому озеру, каждый раз напоминая Флоре, чтобы она поискала на балконе его старый спиннинг.
    Дома в шкафчике она нашла потрепанный фотоальбом со снимками и с изумлением на большинстве из них узнала себя, запечатленную в разном возрасте. Последний снимок был вставлен недавно, на нем она была в сиреневой форме ефрейтора, улыбающаяся, с двумя белоснежными косицами. На других она была с родителями, подружками, в коричневом школьном платье и белом переднике, на утреннике в детском саду, в манежике и даже на ступенях роддома — на руках у счастливого отца.
    — Сложно, — призналась Руна. — Нельзя биографию записать в память в таком виде, как есть, иначе произойдет раздвоение личности. Приходится то и дело к компьютеру обращаться, так что хронология спутана. Я всю неделю импровизировала. Впрочем, пока все обходилось. Слушай, объясни, как вышло, что из-за тебя всю милицию в городе на ноги подняли.
    Зубров эпизод за эпизодом все рассказал.
    — Что это за штуковина была? — спросил он, закончив. — В телевизоре… вроде аэросаней.
    — Подземный танк. У него особая пушка… Они из рук в руки передавались, два репортажа, вроде пропаганды… этот и еще один, где лагерь терракотеров взрывают, — но тот я, видно, не записала… Все это изобрел тот старик, которого ты видел. Его звали Велимир, он умер.
    — У подземных людей — подземный танк, — сказал Зубров. — Фантастика. Ты считаешь, что я смогу что-то такое припомнить?
    — Надеюсь. Хотя без их оборудования полностью стереть программу будет невозможно. Я просто попробую разбудить в тебе твои старые воспоминания. Компьютер доберется до подсознания. Ты был устроен… не слишком сложно, — только не обижайся… Когда в тебя вводили программу «Зубров», личность Сигурда Дзнензеля просто слегка потеснилась. Если процесс восстановления сделать постепенным, столкновение личностей будет малозаметным и минимально травмирует психику. Если же проявить Дзендзеля всего разом, может произойти серьезный конфликт.
    — Программа «Зубров», — повторил он задумчиво. — Все, чем являюсь в эту минуту, это она и больше ничего. Абсурд.
    — Не знаю, Сиг. Возможно, я говорю с программой, но сегодня она сделала серьезный сбой. Значит, есть еще что-то.
    — А тот, кто должен проснуться… он, получается, дикарь? Я что, стану троглодитом?
    — Ты способен учиться. Это факт.
    — Ага. То есть, ты хочешь, чтобы сначала я стал троглодитом, а потом принялся за учебу?
    — Не совсем. Вместе с терапией я смогу тебе передать запас знаний. Персоль приспособлен для этого. Правда, потребуется время… а хотелось бы здесь долго не задерживаться. Мы этот мир уже рассмотрели. Пока мы в городе, хорошо бы побольше узнать о его устройстве. Чего хотят терракотеры? Вернее, какова их задача? Как далеко тянутся их владения? Какими силами они располагают? Узнать бы хоть что-нибудь, а тогда и двинем к Поселению. Пойдем на запад, повстанцы — там.
    — Если бы я помнил что-нибудь, то, вероятно, сказал бы, что ты чертовски права. Я бы даже предложил бы как следует тут все исследовать. Подземным людям такая информация в самом деле не помешает…
    — Нет, нет, Сиг! Долго оставаться в городе нельзя… Чем быстрее мы уйдем, тем будет лучше. Но ты верно понимаешь насчет информации. Думаю, теперь не придется тебя убеждать, что, убив одного-двух терракотеров, по-настоящему не отомстишь. Нужна организованная борьба. Те люди, которых ты видел на экране, они настоящие борцы. Они будут рады, если мы добудем важные сведения. Они будут гордиться нами, Сиг.
    Щеки ее порозовели то ли от наливки, то ли от волнения, и Зуброву захотелось коснуться их пальцами. Это желание смутило его.
    Руна посмотрела странно и, прильнув к нему, быстро чмокнула в щетину.
    — Теперь надо отоспаться, — сказала она, отвернувшись. — Для одного дня впечатлений предостаточно.

8

    — У меня сегодня выходной, — сказала Руна наутро, стянув с Зуброва одеяло. Он сел, обхватив руками колени.
    Солнце било в окно, и чувствовалось, что на улице мороз.
    Вчера Зубров уснул до того, как легла Руна. Он просто взял и провалился в сон, только лишь голова коснулась подушки, и проспал всю ночь на одном боку.
    Зубров осмотрелся и увидел рядом со своей подушкой еще одну, примятую. Стало быть, спали они рядом.
    — Готов? — бодро спросила Руна.
    Он пожал плечами.
    — По крайней мере, недурно выспался, — заметила она. — Уже половина десятого. Для начала надо со сроками определиться. Попробуем сделать прогноз.
    Он не понимал, о чем она говорит: должно быть, это и было написано на его лице. Руна улыбнулась.
    — Хочу чтоб ты понимал: я впервые сталкиваюсь с подобным. Будем надеяться, что программа «Зубров» не противоречит структуре твоего сознания. Думаю, если бы было иначе, она бы не работала. Выходит, должны быть точки соприкосновения. Мой компьютер так или иначе их нащупает, в этом я почти уверена. А вот что касается всяких побочных действий терапии, тут я и предполагать не могу, что нас ждет. Компьютер-то у меня есть, но я дилетант. Так что выбор за тобой, Сиг. Пока не поздно, можешь отказаться от восстановления.
    — Как это будет выглядеть? — спросил он, протирая глаза.
    — Вот как: ты устроишься поудобнее, я положу рядом персоль, надену на тебя датчики, включу сканер. Сначала буду следить за его работой, а когда увижу, что все идет своим чередом, переведу в автоматический режим. Время от времени буду посматривать за твоим биоритмом и за деятельностью мозга. Сеанс будет длиться до тех пор, пока параметры организма будут в пределах нормы. Начнешь уставать — остановлю процесс. Все. А сейчас в душ и завтракать.

    Когда он выходил из ванной, она протянула ему брюки.
    — Еще с вечера выстирала, сейчас утюгом досушила, заштопала. Не ругайся, если плохо: не привыкла я к их иголкам.
    — Спасибо, — пробормотал он, торопливо натягивая брюки.
    Руна удивленно хмыкнула.
    — Тебя прямо не узнать. Любопытно, каким же ты станешь после встречи Ореста с Сигурдом?
    — Не знаю, — буркнул он. — Должно быть, таким, как ты сказала: взрывоопасным.
    Оказалось, пока он спал, она успела сварганить большую кастрюлю макарон по-флотски и прибрала в квартире. На Руне был светло-голубой халат выше колен, в нем она со своими распущенными белыми волосами напомнила Зуброву одну заграничную певицу, имя которой он забыл.
    Войдя на кухню и выглянув в окно, он увидел, что за ночь нападал тонкий слой снега. По коже отчего-то пробежал мороз, словно было что-то дурное в этом снеге. Он вспомнил, как в детстве у них в Багровске была гора-каталка — спуск в котловане, который по каким-то причинам года три или четыре оставался пустым, прежде чем его стали заполнять фундаментными блоками. Со своим другом Андреем они, задыхаясь от упоения, катались на санках, лыжах, картонках, жестянках и просто на мягком месте. Разве всего этого не было?
    Макароны оказались такими, как Зубров любил: много мяса, масла и лука. Он умял две тарелки, а третью порцию доедал уже с некоторым стеснением, хотя Руна насыпала ему добавку почти силой.
    — Я же знаю, какой у тебя аппетит, — проворковала она. — Ты — бигем и должен хорошо питаться!

    Перед тем, как отдать себя во власть компьютера, он попросил Руну показать еще какой-нибудь материал о тех загадочных людях.
    — Почти ничего нет, — сказала она с сожалением. — Только кое-какие случайные записи.
    Руна включила телевизор, и Зубров, усевшись на полу, уткнулся в экран. Перед ним стали возникать, сменяя друг друга, горные пейзажи, подземные коридоры, залы, лица незнакомцев — рыжих, белых, мужчин, женщин, стариков, детей… Все выглядело причудливым, но в то же время пробуждало в памяти смутные образы.
    Зубров попытался припомнить лицо матери, но вместо него в воображении возникло лишь бледное качающееся пятно.
    Внезапно ему стало тошно.
    — Давай свои присоски, — нарочито сурово потребовал он.
    Руна предложила улечься поудобнее, сняла с себя ремень. Немного повозившись, она вытащила из разных отверстий несколько серебристых проводков с пластинками на концах. Одну прилепила к его затылку, другую установила над переносицей, третью на левый висок. Выудила из ремня еще один проводок — черный — и прилепила пластину к правому виску.
    — Прикрой глаза, — попросила она. — Постарайся ни о чем не думать. Услышишь звук, очень тихий, сосредоточься на нем.
    Он сделал как она сказала. Что-то щелкнуло в ушах, где-то в затылке едва уловимо зашипело.
    — Не открывай глаза, — сказала Руна. — Теперь попробуй сделать вот что: постарайся закрыть еще одни глаза — внутренние, те, что смотрят в воображение. Ничего, если не получится с первого раза. Главное — не забывай концентрироваться на звуке.
    Легко сказать. Где они, эти внутренние глаза? Зубров крепче зажмурился. Картинки, цвета, пятна — все в движении. Зажмурился сильнее — не помогло. Он представил, что захлопывает ставни — черные ставни, чтобы не видеть ничего, и почти тотчас его охватило ощущение провала.
    «Пустота», — едва не воскликнул он, но губы слиплись, и невозможно было ими пошевелить. Стало абсолютно темно. Затем и тело куда-то исчезло, словно растворилось. Что-то бесплотное равномерно вращалось в пустоте, не имевшей ни верха, ни низа, поскольку самого центра тяжести больше не было. Мысли ушли, если не считать мыслью это странное вращение. Зуброву казалось, что крутился какой-то вал с зубцами на боках, счищая с внутренней поверхности черепной коробки отложившиеся там наслоения. Так это или нет — теперь он не смог бы даже сформулировать вопрос. Он крепко спал, вернее, наступил период, в течение которого не происходило ровным счетом ничего, лишь сознание ритмично то появлялось, то куда-то проваливалось. Неизвестно, сколько длилось это состояние, но со временем оно стало не таким глубоким, перешло в поверхностную дрему. Зубров стал видеть сны: сперва они были совершенно бессмысленными и неразборчивыми, затем обрели форму и цвет, стали поражать яркостью и четкостью картинок. В этих снах он мчался как ветер. Он был дикарем и радовался своей силе и ловкости. Он без страха прыгал в пропасть, чтобы, коснувшись гладкого камня, прыгнуть еще глубже и нестись к следующему камню, от него — еще дальше вглубь, чтобы потом резко развернуться и, впившись крепкими пальцами в расщелину, описать гибким телом дугу и мягко приземлиться на ровной площадке. Все знакомо, все изучено с детства.
    Можно двигаться одинаково быстро как с открытыми глазами, так и вслепую. Вот он уже бежит по неровной поверхности, поросшей сухими кустарниками: в свете луны они кажутся голубоватыми. Какая торжественная, зловещая красота! Все принадлежит ему одному. Он — царь этих земель, хоть есть и враги, что притязают на право владения ими. Только он спокоен, ведь он убьет их всех: пускай только попробуют стать на его пути. Он презирает их — недостойных, пустых, бессильных, нездешних, лишенных права на существование. Он убьет их, но позже, а сейчас он занят охотой: он — стремительный опасный хищник! Его кости крепче любого камня, а мышцы сильнее дерева. Он чувствует упоение, радостный вопль рвется из груди. Но опытный охотник умеет кричать беззвучно, этот крик разносится по его просторной груди — крик восторга и ярости, крик победы…

    — …хватит! Хватит! — испуганный голос Руны. — Сиг, пожалуйста!
    Зубров вскочил на ноги, качнулся, едва устоял… Перед глазами все плыло, комнату мотало туда-сюда.
    — Что? — прохрипел он.
    Кровать встала на дыбы, он отпихнул ее от себя, его самого тут же бросило в сторону. Руна взвизгнула, отскочила.
    «Ага… бойся меня…» — злорадно подумал Зубров, шаря руками в поисках опоры.
    Он скрежетал зубами. Разъяренный зверь сидел внутри, он жаждал разрушения. Нет, он сам — этот зверь, и чужак — коварный, подлый — хотел телом завладеть. Демон влез в него во сне.
    Майка теснила грудь… Одним рывком Зубров ее разодрал — воздуху не хватало…
    Албианка… полуголая… она впустила демона, сука!
    Бросился к ней, схватил за руку в тот миг, когда она пыталась подобрать с пола ремень. Ага… вот теперь дошло, что это за хреновина… Оружие, которым собиралась прикончить его, вот что!
    — Орест! Остановись! Сиг!
    — Хватит! — Он толкнул ее на кровать. — Заткнись!
    Она упала на спину, халат задрался… белая полоска такни между ног… Там, за ней…
    — Орест! — Она пыталась защитить себя ремнем. Взгляды встретились. Там, в ее глазах, ужас. Ремень полетел в сторону, на кресло…
    Он навалился сверху, она охнула… новое чувство… волны… жаркие… Все потемнело… Вокруг — ничего… только впереди лицо девушки… перекошено… глаза широко раскрыты… «Ладно, — хочет сказать кто-то внутри. — Не причиню вреда». Но вместо слов — рык. Руна… она такая… такая…
    Стал рвать на ней халат… тонкая ткань на бедрах легко порвалась… Она вскрикнула. Ярость — это твоя сила… получи над ней власть… Нет, это надо понять, это… Но думать не получалось. Его лихорадило, рот наполнился слюной, и он не мог ее даже сглотнуть, не получалось: она так и текла на подбородок. Он провалился куда-то в глубину… Руна застонала… внутри у нее было тепло. Краешком разума он отметил: хорошая добыча… теперь… всегда… Он продолжал хотеть Руну, ему мало этой теплой глубины. Наконец, его желание стало бесконечным и невыносимым, превратилось в крик, он стал орать, и тогда в какой-то момент все исчезло — он взорвался. Пошел обратный отсчет… С каждой ослабевающей конвульсией реальность стала меняться. Он все еще содрогался, а память уже возвращалась в свой замысловатый лабиринт, на ходу сортируясь и упорядочиваясь — год за годом, день за днем, минута за минутой.
    — Эй, албианка… — прохрипел он, откидываясь на спину. — Эти твои штуки… проводки твои… они сработали, железяка в печенку!
    Теперь память содержала и истинное, и ложное, и в этом, как ни странно, не было противоречия.
    Он сел, потер руками виски.
    — Вот зараза!
    Он попытался собраться с мыслями, но они расползались.
    — Кажись, вышло! Как заново народился! Охренеть!.. Слышь, а? Э-хе-хе… каково же я тебя…
    Это было похоже на пробуждение после слишком крепкого хмельного сна. А может на исцеление сумасшедшего. Только на кой хрен они только что все это вытворяли?..
    — Злобный чхарь… морок нашел… — пробормотал он. — Морок в башке… во всем теле… Что же это я… Послушай, Руна… вроде, дикарь во мне очнулся.
    Тут до него окончательно дошло, что он натворил, и ему стало неловко. Он покосился на Руну: волосы ее разметались по подушке, на бледном лице проступил слабый румянец.
***
    Первый сеанс восстановления памяти до того, как у Зуброва началось оцепенение мышц, как оказалось, длился семнадцать минут и десять секунд. Затем его стало трясти, и Руна вынуждена была сорвать датчики.
    Она считала, что сеанс придется повторить, но он был другого мнения и даже слушать не хотел.
    — Хватит того, что есть. Айда! Тот мужик, что до этого был… ну, я, то есть… забудь того тюфяка, чхарь бы его…
    Зубров вспомнил и мать, и сестру, и дядю Огина, и Мерло Джикера, и Мохнатого Толстяка Уилла, и Обезьяну Свона, и всех-всех-всех. Он помнил Шедар и их мрачную шахту с ее закоулками, кухней, генератором, хозяйственными и спальными помещениями. Помнил свой электронный ошейник и экран, который надо было надевать при выходе на поверхность. На него нашло возбуждение.
    — Ерунда получается, — бормотал он. — Шедар — это Трапезус, а там, дальше берег — и все… то есть, море… Туда автобусы ездят, там санатории, порты всякие… Да любой знает! Но я-то не забыл еще: нет ничего за Шедаром — одни скалы да пещеры. Я всю жизнь там прожил. Все годы …
    Он схватил ее за руки.
    — Слышь! Не понимаю, что нашло. Так это… я ж тебя убить мог. И ножом тогда, на Шедаре… Чхарь меня пожри! Теперь-то дошло… Нож! Эй, не надо больше проводков. Пускай Зубров останется. Зубров — ум. О-ха-ха! Так, стало быть, этот мозг работать может!
    Он несколько раз так звонко хлопнул себя ладонью по лбу, что Руна испуганно охнула.
    — Поумнел бигем! — гоготал он. — Выходит, работает соображалка! А то!.. Эй, ты только прикинь: Сигурд Дзендзель — учитель! Однако же… А ведь тут раньше было хоть шаром покати. Это что ж выходит? Прочих бигемов тоже научить можно? Только не так, не внушением… По-другому. Знаю, путано говорю…
    Руна улыбнулась ему, откинулась на подушки и закрыла глаза. Лицо ее осветилось блаженством.
    — Так ты не злишься, эй? — Он не стал дожидаться ответа: мысли скучивались, напирали одна на другую, он едва успевал их озвучивать: — Поумнел я, погляди-ка! А раньше тупица был. Дикарь, верно? Тебя чуть не угробил со зла. А ты совсем молодая… Скажи, Толстяк Уилл не обижал тебя?
    Руна хихикнула, не открывая глаз, у нее на щеках появились ямочки, которых он не замечал раньше.
    — Болтун, — сказала она. — Не думала, что ты можешь быть таким говорливым.
    Зубров снова сел, принялся тереть виски. Подумал, что если не возьмет себя в руки, то будет без конца изливать этот поток восторга и самоуничижения. Вскочив с кровати, он сходил в ванную, жадно попил воды из-под крана и, упершись в края раковины, минут пятнадцать смотрел на себя в зеркало. Но восторг все не утихал. Он вернулся к Руне.
    — Значит так. Я — это я. Дзендзель… Зубров… какая разница? Им не достать нас. Я только что сам понял. Вот оно, тут. — Он положил руку на сердце. — Они во мне копались, что-то со мной делали, но я то — жив, я — есть! Они ничего с нами не могут сделать. Понимаешь? Ничего!
    — Стоило добраться до города, чтобы ты стал настоящим мудрецом, Сиг. — Она оперлась на локоть, стала любоваться Зубровым.
    — Они мне дали ум, это точно. И я найду как его применить, — сказал он довольным тоном. — Ум — это здорово. А они… пускай выкусят.
    Он опять задумался. Что бы было, если бы не Рунин ремень? Да, надо уйма времени, чтобы все в толк взять и как следует переварить.
    Он снова прилег рядом с ней.
    «А она права насчет Инзы, — думал он. — Инза Берк… Как позавчера меня огорошил, а выходит, и он тоже ненастоящий… подделка. Кукла, как все прочие. И директриса — кукла, и Локков, и милиция, и мать… если она вообще когда-нибудь существовала. Черт! Злобный чхарь! Кому все это нужно?»
    Он облапил Руну, и часа два они лежали молча. К нему приходили все новые и новые откровения, но он уже не говорил ни о чем. Внутри попеременно проявлялись то Зубров, то Дзендзель, то оба сразу, — они удивлялись друг другу и пытались притереться. Первоначальную радость мало-помалу сменили сомнения. Дзендзелю мешала привычка Зуброва колебаться по любому поводу. В свою очередь Зубров впадал в ступор от неосознанных бестолковых порывов, которые то и дело возгорались внутри Дзендзеля.
    «Двоим в одной голове никак, — думал он. — Надо бы нам друг с другом разобраться. Эдак и шизиком недолго сделаться».
    Наконец, устав от раздумий, хозяин тела решил, что правильней всего ему отвлечься на какую-то деятельность, и, может быть, тогда все внутренние противоречия постепенно улягутся сами собой.
    Он встал и оделся. Руна осталась лежать, прикрытая краем покрывала, и теперь выглядела не менее соблазнительно. Став перед ней, он сказал:
    — Слушай мое окончательное решение, албианка. Я буду Сигурд Дзендзель, и больше никто. Зови меня только так и не иначе. Ясно?
    — Как скажешь, Сигурд Дзендзель, — сонно пробормотала она.
    Он походил по комнате, играя мышцами и подбирая подходящие слова.
    — Они нами командовать могут, — сказал он, остановившись. — Но разве у них есть на это право? Нету! Теперь тебе не придется мне втолковывать, что терракотеров изучать надо. Теперь и сам понимаю. Мстить надо по-умному. Обмозгую все, тогда отомщу. За дядю Огина и за общину. У меня и на вас зуб, но это уже другое дело.
    «Все скверное из одного корня, — подумал он. — Сначала узнать надо, кому все это нужно. Кто и зачем кукол на Землю привез, для чего все эти Локковы и Табитты? Знать хочу, кто главный враг…»
***
    Одного из наблюдателей он увидел из окна кухни. На высоком бетонном постаменте была устроена металлическая площадка около четырех квадратных метров, по ней взад-вперед бодро ездил змеерукий терракотер. Голова его быстро и беспрестанно вращалась.
    — С балкона видно еще одного, — сказала Руна, подойдя к нему и завязывая пояс на халате. — Он на крыше дома напротив.
    — С виду железяка железякой, — пробурчал Сигурд.
    — Терракотеры — великие знатоки человеческой психологии. Ведь они сами ее создают. Они опасны и непредсказуемы. И главное — их по всему городу десятки.
    — Ночью на разведку выйду, — сказал Сигурд. — Слишком я заметен, знаю. Ночью буду не так в глаза бросаться. В темноте могу видеть не хуже, чем днем.
    — Рановато, Сиг, — засомневалась Руна. — Тебе нужна адаптация.
    Сигурд почесал затылок. Ему нужен был план действий.
    — Слушай-ка. — Он жестом велел ее присесть за стол, сам уселся напротив. — Ты старше меня и много чего знаешь. Это факт. Но ты усвоить должна: главным буду я. Ты — моя спутница, я тебя защищаю. Идет?
    Она кивнула.
    — Мне немного сейчас не по себе… Малость пережить все это надо, переболеть… А тем временем о терракотерах побольше разузнаем. Потом двинем отсюда, разыщем место, где ваши живут… ну, те, о которых ты на Шедаре толковала… албы. Нам, бигемам, они недруги… у меня с ними свои счеты, но сейчас… сейчас я об этом не хочу думать. Если все, как ты говоришь, если эти танки — правда, албы — сила. Хочу туда, к ним. Я разберусь в себе. Знаю, что говорю. А пока здесь — учиться буду. Придем к албам — тогда… — он посмотрел на нее изучающе: говорить ли?
    — Что тогда?
    — Возглавлю их, вождем стану. Вот что.
    Руна посмотрела растерянно.
    — Позволь спросить, зачем тебе быть вождем албов?
    — Не спрашивай, — сказал он. — Я решил. Пока не об этом думай, а о том, как в городе выжить. Не знаю… Может, кукол грабить придется. Они, вроде, не настоящие люди — стало быть, не грех.
    — Кто знает, Сиг. Они на нас похожи. К тому же есть и другие способы выжить. Я могу ходить на работу, мне будут платить. Немного, но нам хватит, мы ведь тут недолго пробудем, правда? Пока я в милиции, буду в курсе общей ситуации в городе. Тебе и выходить не придется. Соберем кое-какую информацию — и уйдем.
    «Хитрит, лиса…» — подумал он и сказал:
    — Ладно, грабить, пожалуй, не буду. Но сегодня ночью пойду в разведку.
***
    После обеда Руна пошла в магазин. Сигурд остался лежать на кровати и смотреть телевизор. В «Новостях» показали репортаж из Болгарии о массовых увольнениях из корпорации «Нью Эйдж».
    Толпа людей, потрясавших транспарантами, наводила на мысли о средневековых карнавалах.
    Что-то крича, люди в разноцветных одеждах махали кулаками в сторону высотного здания.
    Группа полицейских в потешных кожаных фуражках пыталась эту толпу оттеснить с проезжей части к парку.
    «А есть ли она, эта Болгария?» — подумал Сигурд. Разве это не может быть вымысел, монтаж, подделка?.. Должно быть, чтобы узнать это, надо пересечь множество кордонов и постов, преодолеть незаселенные зоны, а их тщательно прочесывают камерами спутников. Что там, за морем? Древние руины? Новые города с такими же заводными куклами, какие бродят по Алгирску?
    После репортажа о Болгарии стали показывать чудо-корову, которая в день по три с половиной ведра молока дает. Высокая суровая женщина в платке и маленький приплюснутый мужичок в фуфайке по очереди отвечали на вопросы журналиста, и в эту минуту Сигурду было особенно понятно, что за каждым сказанным словом стоит работа компьютерной программы.
    Он выключил телевизор и стал бродить по квартире. Вдруг услышал, как кто-то не спеша поднимался по лестнице. По шагам — не Руна.
    «Кукла, — с пренебрежением подумал Сигурд. — Кто же еще? Больше тут никого нет».
    Снова полезли вопросы: зачем это нужно? кому это нужно?
    Он взялся за голову и шумно выдохнул, силясь вытеснить из разума все лишнее. В следующий момент в дверь позвонили.
    Сигурд замер.
    Звонок повторился. Сигурд бесшумно скользнул к двери. На ходу подметил, что зубровского страха в нем поубавилось — все стало едва ли не как раньше, вот только мешает некоторый избыток мыслей. Сейчас эти мысли не давали ему до конца предаться интуиции.
    Он глянул в глазок и сразу отпрянул. Милиционер! Прижавшись к стене, Сигурд заскользил прочь от двери.
    Он ожидал выстрелов, но их не было. «Откуда я вообще взял, что стрелять станут? — подумал с раздражением. — Фильмов насмотрелся. Тех, которых не было…»
    Он наткнулся на тумбочку и едва успел подхватить стоявшую на ней вазу. «Черт! Это все мысли, мысли!»
    Он расслышал, как вздохнул тот, кто стоял за дверью.
    Сигурд вошел во вторую комнату, шагнул к балконной двери. На крыше дома напротив гигантским грибом торчал терракотер. Он был почти вдвое больше того, что на постаменте, и был лишен змеерук. Для чего он там поставлен? Может, под броней у него спрятаны ракеты с пулеметами?
    Сигурд пробежал взглядом по окнам. Там могли сидеть наблюдатели.
    Милиционер позвонил в третий раз. «Вот возьмет сейчас и дверь вышибет», — подумал он, однако ничего такого не случилось.
    Нет, если бы арестовать собирались, дверь наверняка бы уже выбили. Стало быть, у них на уме что-то другое. Так как же быть? Спуститься с балкона — не проблема, ни один милиционер не догонит, да и от пули он уйдет, только вот что с Руной станется?
    Тут в двери зашуршало, и у Сигурда сжались кулаки. Надумают ворваться — он попробует их обезвредить, завладеет оружием. Ну, а там — по ситуации.
    Он потихоньку открыл защелку балконной двери: в любом случае должен быть путь к отступлению.
    В эту минуту тот, кто стоял на лестничной площадке, снова вздохнул и начал не спеша спускаться. Сигурд затаил дыхание, весь превратился в слух.
    Милиционер удалялся. Через минуту хлопнула дверь подъезда.
    «Наверное, у них так договорено», — догадался Сигурд. Он вернулся в спальню и глянул в окно. «Чхарь все планы пожрал! — подумал сердито. — Раскололи таки. Надо что-то делать. Срочно!»
    Милиционер вышел из-под навеса и, дойдя до дороги, обернулся, глянул на окна. Сигурд отпрянул, он успел заметить разочарование на лице невысокого человечка в форме.
    «Парадокс, — подал голос Зубров. — На операцию по задержанию преступника, да к тому же особо опасного, посылают мальчишку. Пусть даже в разведку, пусть для переговоров, пусть хоть для отвлечения внимания — все равно. Неа… что-то тут не так. Этот парень и не думал арестовывать».
    Он сходил в кухню, выглянул из-за гардин. Милиционер как раз проходил под постаментом, на котором проворно вертелся терракотер.
    «Милиционер — тупица, — на этот раз заговорил Сигурд Дзендзель. — Какой из него толк, раз все равно про железяк не знает? Да они тут на каждом углу торчат, спиногрызы поганые! Кому после этого нужна ваша паршивая милиция? Прикончить его надо было!»
    «Нет, это всего лишь взгляд изнутри, — отозвался Зубров. — А что вообще заставляет меня считать этого человека охранником правопорядка и соответствующе к нему относиться? Условное допущение? Но ведь нелепость и абсурдность и есть главное правило игры, оно навязано терракотерами! Почему я его принимаю? Милиция ненастоящая. Да, я в самом деле мог бы убить того парня, и даже не вспоминать о нем больше. Но есть ли смысл уничтожать куклу? Все, что кажется логичным, на самом деле не стоит внимания. Нет, определенно я обязан научиться отличать настоящее от ложного».
    По ногам потянуло холодом. Сигурд сходил в комнату, закрыл балконную дверь и вернулся в спальню.
    Он опустился на кровать и стал строить планы о том, как станет вождем албов. Он, современный образованный человек, сильный, ловкий, решительный, придет к ним, живущим по законам едва ли не первобытно-общинного строя, хранящим при этом знания цивилизованных предков, обладающих мощным оружием. Да, он станет их лидером!
    Сидел он до тех пор, пока не вернулась Руна. Она открыла дверь ключом и вошла с большой хозяйственной сумкой и авоськой.
    Сигурд бросился в коридор и застыл перед ней, держа палец у губ.
    — Вычислили, — прошептал он. — Был милиционер. Я не открыл. Они следят.
    — Невысокий такой? — Она поставила ношу и неторопливо закрыла дверь на замок. — Молоденький.
    — Угу, — кивнул он. — Шкет. Так ты что, видела его?
    — Это Коля Басов. Оперативник. С моей работы. Ухажер, — сказала Руна. — Каждый день приходит. Давно за мной ухлестывает, до нашего прихода в город. По сценарию.
    — Ясно. — Сигурд подобрал сумку с авоськой, машинально заглянул, потащил на кухню, поставил на стол, стал вытаскивать продукты: варенку, консервы, хлеб, пакеты с кефиром, масло, сахар. Руна вошла следом.
    — Правильно, что не открыл.
    — Угу, — буркнул Сигурд. Ему было как-то не по себе. — Тот гриб, на крыше дома… может, он ими управляет? У меня теперь куча догадок. Вообще в голове каша. Мысли всякие…
    — Коля думает, что любит меня, — сказала Руна. — Кто знает, может, и правда…
    — Правда — не правда… Какая разница? Сама же говоришь: сценарий.
    — Да так. — Она задумалась. — Просто интересно, что происходит в его голове, в сердце. Они ведь, в принципе, такие же как мы.
    — Такие — да не такие, — пробурчал он, убирая продукты в холодильник.
    — Нет, но он же чувствует… — сказала она. — Понимаешь, это может быть… как по-настоящему. Или почти как по-настоящему…
    Он не нашел, что ответить. Настроение испортилось. Когда приходил милиционер, и требовалось срочно решать, что предпринять, Сигурд чувствовал себя спокойнее, чем сейчас.
    — Его надо отшить, — решительно сказал он. — Этот твой Коля — наша проблема.
    Руна взяла его за руку.
    — Послушай, я встретила его на остановке. Сказала, что сегодня и завтра буду у брата. Он хотел проводить меня до квартиры. Я объяснила, что спешу. Извинилась. Сказала, что у меня нет ни минуты. Он, вроде, понял. Но! По сценарию Флора тоже была к нему снисходительна. Даже очень. Так что надо играть… Эй, что с тобой, милый?
    — Чего со мной? — Сигурд отолкнул ее руку. — Со мной ничего. Это с тобой что-то не так.
    — Постой. — Глаза Руны заблестели. — Ты что, ревнуешь?
    — Не говори ерунды, — буркнул он. — Меня беспокоит наша безопасность.
    — Ах, вот оно что! — На губах ее затрепетала лукавая улыбка.
    — Ясное дело. И на этом закончим.
    «Злобный чхарь! — мысленно выругался он. — Думала, меня могут увлекать их выдумки? Вранье… сценарии… железяки… Тоже мне… бытовая романтика?»
    Слова Дзендзеля мешались со словами из лексикона Зуброва.
    — Да, я поняла. — Руна быстро пересыпала картошку из авосек в корзину и ушла в ванную.
    Сигурд был сердит. Ему не нравилось, что существовал этот Коля, пусть он и ненастоящий. Неприятно и то, что Руна вдруг вздумала дурачиться. Будь он прежним Зубровым, можно было бы дразнить сколько угодно, но Сигурд Дзендзель не позволит, чтобы за женщиной, которую он назвал своей спутницей, волочился какой-то… Тьфу! Стоп!
    Он почуял, что происходит неладное. Умник, засевший в мозгу, начинал досаждать.
    «Ладно, посмотрим, кто кого!» — Сигурд сел за стол, обхватил голову руками.
    Что-то липкое, холодное вцепилось в грудь, расползлось по нутру. Где-то в глубине сознания жаловался и каялся Зубров. И было из-за чего. Проклятая программа продолжала действовать, и только что он вновь позволил ей собою управлять.
    Ревность! — минуту назад Дзендзель впервые в жизни узнал о ее существовании. Не кто иной, как географ-неудачник Орест Крофович Зубров наградил его этим дрянным, сопливым чувством. Оно, в свою очередь, было следствием другого, более опасного чувства, которое… Нет, Сигурд не мог и не хотел этого понять.
    «Вот зараза!» — пробормотал он. С тех пор как Руна разбудила его память, внутри росло напряжение. Обитавшие в нем личности все больше противоречили друг другу, причиняли ноющую боль.
    «Ладно, — сказал он себе. — Давай по порядку. Милиционер думает, что хочет Флору. Она в одном с ним отделении служит. На самом же деле это просто игра. И управляют ею терракотеры, железяки. А я — Сигурд Дзендзель, я — бигем. Я в пещере рожден, подземным племенем выращен, терракотерами усовершенствован, я — охотник и умник. И я готов за правду умереть. И в то же время я на сопливое дитя похож, которое смотрит кукольный спектакль и уподобляет себя одному из героев. Да что я такое?! Тьфу!»
    Осторожно: чувства! Он вспомнил, что раньше, в жизни Зуброва, не раз хотел все это изведать. Проблема в том, что этого «раньше» никогда не было. Да и сам Зубров появился на свет всего неделю назад. Дзендзель толком не понимал, что все это значит. Однако он понимал, что нельзя допустить, чтобы эти наваждения приходили в будущем.
    Он вспомнил, как заблестели глаза у Руны, как она улыбнулась. Да что там она разумеет, пещерная жительница? Разве она была на его месте? Нет! А вот он многое узнал. Да, он узнал о выдуманных чувствах — за все эти никогда не существовавшие годы из никогда не существовавших книг и фильмов.
    Как бы там ни было, но все-таки он помнил. И очень даже хорошо помнил. Это было во втором классе. Ее звали София. Она сидела в среднем ряду, у нее были зеленые глаза, острый носик и круглые конопатые щеки. И было щемящее чувство и стук сердца, и частое дыхание, стоило ей в класс войти. А уж если она проходила мимо и рукавом задевала!.. И когда он вспоминает о ней, у него в сердце рождается ностальгия — леденящая, как мятная конфета.
    Да только не было никогда той девочки. И чувств — красивых, романтичных, из-за которых совершают благородные поступки — еще неделю назад не существовало. В том смысле, что не существовало их на планете. А вот теперь они есть, и здоровенный бигем Сигурд Дзендзель должен терпеть на себе их физические признаки. И оттого ему так липко и холодно.
    А пришла к нему вся эта чепуха через Зуброва, через дурацкую его выдуманную личность. И какой урок из этого? А вот какой: умник Зубров, тот самый, от которого Сигурд недавно на седьмом небе был, должен быть усмирен. Задавлен он должен быть! Ведь не только в чувствах дело. Мало ли, чего еще там терракотеры намудрить могли! Все, что на первый взгляд кажется правильным и хорошим, на самом деле представляет опасность. Разве терракотеры для того создали милицию, Болгарию и чувства, чтобы куклы довольны были? Да черта с два! Вся эта запутанная логика — заразная жвачка искусственных программ. С какой стороны не подступись, ждет тебя противоречие, и разгадывать его придется до кишечных колик.
    Нет, покуда не смешались Сигурд и Орест, пока естество еще не вымарано этой дрянью, надо держаться подальше от умничанья и всяких там чувств. В прежнее свое состояние вернуться.
    Так соображал Дзендзель, путаясь в сомнениях и страстно желая стать таким же бездумным и неистовым, каким был раньше.
    — Сигурд, прости. — Руна вошла в кухню и положила руки ему на плечи. Он хотел их сбросить, но отчего-то передумал. Все, что холодило и мучило внутри, внезапно вздрогнуло, потеплело и отодвинулось.
    — Я выучила язык, но вместе с ним набралась кое-каких местных привычек. Думала, тебе будет проще со мной, если буду себя вести, как одна из… — Внезапно она всхлипнула. — Снова не могу к тебе приспособиться. Сиг, мне сложно и страшно. Ты мне поможешь?
    Она что-то достала из кармана халата и положила на стол.
    — Вот, купила тебе станок, лезвия. Ты весь в щетине.
***
    К вечеру болезненные ощущения притупились. Теперь уже нелегко было разобраться, где Дзендзель, а где Зубров.
    Внутренняя борьба утомила Сигурда и, поужинав, он завалился на кровать. Руна помыла посуду и улеглась рядом.
    Подремав пару часов, он проснулся на удивление бодрым. Впечатления дня отодвинулись в прошлое. Сигурду даже начало казаться, что он всегда был таким вот охотником-умником, хотя он и догадывался, что в будущем еще не раз его ждут эти внутренние столкновения противоположностей. Но если относиться философски и с достаточной долей терпения, думал он, то рано или поздно все уляжется.
    Он сходил в ванную, тщательно выбрил лицо, шею, руки и грудь, потратив на это упаковку лезвий. Сигурд внимательно себя осмотрел. Синяки на удивление быстро рассасывались: на туловище уже не осталось и следа от позавчерашних побоев, а под глазом была лишь тонкая желтоватая полоска.
    «Хорошее тело, хорошая регенерация, — сказал себе он. — Я человек разумный. Контролировать себя буду. Все отлично. Рано или поздно я стану вождем албов».
    Из большого флакона он налил на ладонь одеколон «Лето» и, растерев его, прошелся по щекам и шее. Посвежевший, вышел к Руне. Она сидела на кровати, обложившись газетами.
    — Ищу, сама не знаю что, — призналась она. — В той реальности, где Федерация живет, терракотеры себя никак не проявляют. Сиг, послушай, — она внимательно посмотрела на него, — а что, если нам прямо сейчас взять и уйти из города?
    — Нет, — сказал он. — Прямо сейчас нельзя. Мы должны быть здесь. Учиться надо. Пожалуйста, купи мне завтра несколько школьных тетрадок.
***
    Несмотря на уговоры Руны остаться в квартире, вечером он пошел на разведку, накинув на себя старый рыбацкий плащ, найденный в кладовке.
    Ему хотелось двух вещей — движения и одиночества. Он шел быстрым шагом, а иногда, на темных пустынных улицах, где не были установлены наблюдатели, переходил на бег.
    Это было похоже на экскурсию по огромному фантастическому музею.
    Город жил привычной жизнью. Он отдыхал после трудового дня. Время близилось к полуночи, и в большинстве окон в домах уже не было света. Одинокие прохожие возвращались с вечерних смен или поздних гостей. Над всем этим возвышались гигантские постаменты, и на их вершинах мрачно копошились терракотеры. В беззвучном движении они поблескивали в свете луны, не спеша вращая головами. Некоторые постаменты были оборудованы площадками, и терракотеры могли перемещаться. На других постаментах они были прилеплены к месту, и их можно было принять за диковинные башни. Была в их силуэтах особая неприятная отрешенность. Еще бы, ведь эти терракотеры следили только за внешним порядком, и едва ли их волновало внутреннее действие постановки, происходящей в городе. Они были словно работники технической службы театра, не имевшие отношения к разыгрываемым спектаклям, но отвечавшие лишь за состояние освещения, отопления и пожарной безопасности в здании.
    «Они не попадают на фотоснимки, — озадаченно подумал Сигурд, вспомнив страницы местных газет. — Даже и это как-то предусмотрено. Наука будущего. Чего же они хотят, эти пришельцы?»
    Он брел по городу, и всюду было одно и то же: дома, улицы, машины на стоянках и гигантские таинственные «железяки» на фоне беззвездного неба.
    И все требовательней, вырастая из двух реальностей — настоящей и фальшивой — вставал перед ним вопрос: «Зачем?» Он выкристаллизовывался из ненависти и страха, распространяясь по всему телу мучительным вибрирующим зудом.

9

    В следующие две недели ничего необыкновенного не случилось. Алгирск жил все той же призрачной жизнью, терракотеры по-прежнему оставались загадкой. Руна ходила на работу, там ей приходилось всеми способами ограждать себя от ухаживаний лейтенанта Коли Басова и придумывать дурацкие истории, чтобы не пустить его к себе в квартиру. На работе Руна не слыхала о попытках разыскать Зуброва, словно ничего и не было. Сигурд в светлое время суток отсиживался дома, зарисовывал терракотеров, составлял планы города, записывал наблюдения, а кроме того готовил ужины, читал газеты, журналы, дремал или смотрел телевизор. Мало-помалу сомневающийся умник внутри него спаялся со своенравным дикарем в единое целое. Сигурда не тянуло рвать на себе волосы, изнывая от жажды мести; он не метался в ужасе от ощущения безысходности. Наоборот, чтобы обрести внутренний покой, он приучился подолгу сидеть в одном положении, погружаясь в себя и сосредотачиваясь, как это делал Мерло Джикер, когда ему нужно было принять серьезное решение.
    Дважды в неделю Сигурд брился до пояса (на ноги терпения уже не хватало). Щетина с каждым разом становилась все жестче, а процедура бритья неприятнее, но он напоминал себе, что это временное неудобство. Между тем, уходить из города Сигурд не спешил. Ему все больше нравилось чувствовать себя благоразумным мстителем и борцом за свободу, заброшенным в тыл врага. У него набралось четыре тонкие тетради записок и эскизов: к встрече с албами он готовился, как следует, дабы явиться к ним во всеоружии.
    Он подсчитал, что в городе двадцать четыре больших и сто восемь малых терракотеров-наблюдателей. Размеры терракотеров зависели не от важности подконтрольных объектов, а от плотности обитающего в этом месте населения. Имелись четыре маршрута, по которым можно пройти, оставшись вне поля видимости наблюдателей — на всякий случай Сигурд пометил их на плане.
    К необычным происшествиям, как то дорожная авария или драка в очереди, терракотеры оставались безучастными — стоя на своих неприступных пьедесталах, они продолжали отрешенно вертеть головами. Он видел терракотеров-пешеходов, колесивших на своих бесшумных дисках, — эти обитали исключительно на периферии города и за городом. Он нашел на южной окраине Алгирска станцию, расположенную невдалеке от линии электропередач: она, видимо, служила для терракотеров-пешеходов пунктом для подзарядки.
    Сигурд был уверен: все эти данные впоследствии принесут ему пользу. Если все тщательно проанализировать, можно будет приблизиться к разгадке тайны терракотеров, а то и вычислить местонахождение тех, кому они служат.
    Было неясно, откуда терракотеры управляются; общаются ли они между собой; где и кто их ремонтирует; каковы их планы; что будет, если рискнуть и проверить терракотера на прочность — хотя бы камнем; как заправляются терракотеры-наблюдатели — и еще много чего он не знал.
    Собрать крупицы всех этих наблюдений, прийти к албам, захватить власть… Сигурд продолжал вынашивать эту идею. Он не забывал, что между бигемами и албами существует кровная вражда, но теперь он вынужден был признать: соперничать вынуждало существование общего врага.
    «Кто такие албы?» — написал он в отдельной тетради, которую носил всегда с собой и позднее собирался уничтожить. Он был знаком только с одной представительницей этой расы — Руной. А еще, если верить ей, Мерло Джикер был полукровкой: старик и впрямь отличался от знакомых бигемов — был рассудительнее, спокойнее. Чего стоила одна только его привычка сидеть часами в неподвижной позе с закрытыми глазами!
    Но все же ни Мерло, ни Руна, ни ее рассказы не давали Сигурду объективного представления об албах.
    В первое время Сигурд был так увлечен своими разведками и обдумыванием, что почти перестал общаться с Руной. После того дня, когда к нему вернулась память, и он стихийно овладел девушкой, оба вели себя сдержанно. Спали в одной постели, но друг к другу не прикасались и даже не вспоминали о том, что с ними случилось.
    Со временем с Руной начало что-то происходить: она бывала раздражительной и на вопросы отвечала уклончиво. Как-то раз он попытался серьезно поговорить с ней о Большом Поселении: Руна незаметно ушла от ответа.
    Когда он однажды под утро принес ей десять рублей, заработанных на разгрузке вагонов, Руна неожиданно вспылила:
    — С ума сошел! Ты здесь что, на всю жизнь собрался остаться?
    — Я учусь. — Сигурд положил деньги на стол.
    — Хватит учиться! — сказала Руна, и в голосе ее зазвучали незнакомые сварливые нотки. — Мы только теряем время.
    Она стала упрекать его в медлительности, уверяла, что ни его ночные рысканья, ни ее прослушивание должностных разговоров ничего нового уже не дадут. В завершение она предложила уйти сразу после Нового года.
    — Нет, Руна, — ответил он. — Уходить рано.
    Как-то незаметно для себя Сигурд усвоил, что можно обходиться без грубости — всего того, что раньше достигал с ее помощью, легко добиться короткой, уверенной фразой.
    — Мы теряем время, — сухо сказала Руна.
    Она всякий раз подавляла упрямство, если Сигурд этого хотел, но он не мог не замечать: атмосфера их отношений постепенно накалялась.
    Сигурд замечал, что Руна, как и прежде, пыталась на него влиять. У его личности появились новые грани — утончилось и ее искусство. Албианка то дулась на него, то становилась мягкой и шелковой, пользовалась хитрыми уловками, на которые не были способны простодушные женщины бигемов. Но Сигурд стал мудрее и видел ее пещерное плутовство.
    — Ты ведь помнишь легенду о Пустых Землях? — спросила она как-то.
    — Там, на юге, — сказал Сигурд. — Над ними якобы не летают спутники… раньше я называл их демонами.
    — Интересно, — сказала она задумчиво. — Как думаешь, кто-нибудь искал эти земли?
    — Наверняка такие находились, — ответил Сигурд.
    Он старался быть терпимым. Она хотела выжить и думала о надежном приюте. Она искала жизненное пространство для своего будущего. Может быть, для потомства: как ни крути, она — женщина. И все же он чувствовал: чего-то она недоговаривает.
***
    Однажды выдался вечер, когда Руна показалась ему умиротворенной. Это было за три дня до Нового года. В комнате пахло апельсинами. Сигурд лежал на кровати. Руна украшала букет из еловых веток, который ей на работе подарил Коля. Игрушки были найдены в диване, в двух коробках из-под женских сапог.
    — Расскажи о себе, — попросил Сигурд. — Что было до того, как тебя привел Уилл?
    Руна повесила на ветку серебристую снегурочку с обшарпанным боком и села в кресло, уютней запахнувшись в свой голубой халат. Перед тем, как заговорить, она с минуту раздумывала.
    — Кажется, сто лет прошло, — сказала она. — У меня была мать, два дяди, тетя… А еще — двоюродные братья и сестры.
    — А вождь у вас был?
    — Дядя Леон. Он был самым старшим. Мы жили на периферии, в неглубокой пещере, в жерле замершего вулкана.
    — И чем вы там занимались? Охотились?
    — Албы этим очень редко занимаются. Мы растили белковый хлеб.
    — У вас что, была своя лаборатория? Вы были вроде ученых?
    — Скажешь тоже. Мы жили едва ли не на самой поверхности… Те, кто растят хлеб, они — фермеры, хлебоделы… Правда, еще мы умели варить гибкое стекло для экранов на продажу… хотя, дела шли так себе. Второй мой дядя — он умел собирать компьютеры из деталей, работать с программами… Кое-чему он и остальных научил.
    — Значит, ты — фермерша, — Сигурд хмыкнул. — Больно ты образованна для фермерши. Все-таки бигемам до вас далековато еще.
    — Не все албы одинаково продвинуты. Есть среди фермеров и невежи. Просто дядя Леон… он большое значение придавал нашему образованию.
    — А что, твои родичи — это все, кого ты знала?
    — Пару раз приходилось бывать в соседней общине. Там тоже наши родственники жили. Старейшины думали объединиться, да только условия не позволяли. Зато у нас была кое-какая связь, мы даже опытом могли обмениваться. Эти наши соседи кроме того, что хлеб растили, умели делать пневматическое оружие и некоторые электроприборы. Торговали с помощью гонцов — бигемов-наемники. Их полно в местах, где албы живут. Ты ведь слыхал?
    Сигурд кивнул.
    — Помню, три раза к нам наведывались из объединенной общины. Люди из Большого Поселения. У них там целые лаборатории, даже заводы. Те записи, что ты видел, все они оттуда. Их принес сам Велимир.
    — Этот человек приходил к вам? — удивился Сигурд.
    — Он жил среди нас.
    — Значит, он стал вашим вождем?
    — Нет. Но он все равно был великим. Раньше он правил Большим Поселением.
    — Говори…
    — Велимир… он готовил восстание. Он был очень одарен, ему удалось многого добиться в науке и прийти к власти. Сначала он изобрел особый снаряд, он может разрушить все, что угодно. Но была проблема: этот снаряд нельзя запустить на большое расстояние. Тогда Велимир придумал танк. Он может прокладывать себе дорогу под землей и в глинистом грунте делает до тридцати миль в час, можешь себе представить… Когда-нибудь танки двинут на все известные города терракотеров и уничтожат их.
    — Хорошая идея, — согласился Сигурд.
    Впрочем, он и без нее понимал, для чего нужны танки, и его давно уже терзало желание поскорее увидеть их своими глазами. Мысль, что вскоре он будет причастен к этому великому движению, горячила его, а жажда мести начинала превращаться во вполне определимую цель.
    — Итак он был их вождем…
    — У албов эта должность называется верховный правитель… Насколько я знаю, сначала Велимир возглавил работы по производству танков. Собрал вокруг себя надежную группу. Объединил самых влиятельных албов региона: они стали называть себя «повстанцами». Говорят, предложения о сотрудничестве стали поступать даже из-за моря. В производстве понадобились радиоактивные вещества, и их стали доставлять издалека. Правда, из-за наплыва гонцов случались проколы. Вот почему те места терракотеры прочесывают особенно часто. За последние десять лет уничтожены почти все маленькие общины албов-фермеров из тех, что жили в поверхностных пещерах.
    — Почему все они не ушли в Большое Поселение? — удивился Сигурд.
    — Туда просто так не попопадешь. Они не берут к себе кого попало, а только тех, кто что-нибудь изобрел.
    — То есть?
    — Ну, хоть что-нибудь полезное. Или, к примеру, тех кто привел с собой бигема.
    Тут она покраснела.
    «Ага, вот что тебе от меня нужно, хитрая лиса…» — Сигурд скривился в ухмылке: пусть она знает, что он ее раскусил.
    — Я думала о нас обоих, — сказала Руна. — А тебе и невдомек, что это было бы разумнее всего?
    Руна встала и собиралась снова вернуться к своему занятию. Сигурд остановил ее жестом. Он сел на кровати.
    — Эй, тебя пока еще никто не бранит. А теперь соберись и давай все по порядку.
    Руна повертела в руках елочный шар в виде идиотически улыбающегося колобка, с обреченным видом положила его обратно в коробку, села на кровать и уставилась на свои ладони.
    — Говори все, что тебе известно о повстанцах, — сказал Сигурд.
    — Клянусь тебе: я о них толком ничего не знаю. О них всякое болтают. У их есть лаборатории, заводы… они глубоко под землей. Слишком глубоко. Найти вход к ним не просто. Он где-то на дне каньона. Там на подступах всюду камеры: они тебя видят, ты их — нет.
    — Ты знаешь кого-то, кто добрался до них?
    — Мой брат Серен… ему удалось выплавить сверхпрочное нецарапающееся стекло, это приравнивается к изобретению. Он ушел к ним. Но я не знаю, добрался ли он. Это было незадолго до того, как на нас напали.
    — Ерунда получается, — сказал Сигурд. — Это ведь из-за повстанцев фермеры пострадали, разве не так? Значит, повстанцы должны были как-то побеспокоиться о безопасности ваших жилищ.
    — Нет, Сиг, это невозможно технически. Мы сами должны отвечать за свою безопасность.
    — Надо же! Вот незадача! — хмыкнул Сигурд. — А социальная защищенность? Албы такие разумные, у них высокие технологии. Если танки запросто под землей ходят, почему они не нароют сколько угодно новых пещер?
    Руна долго изучила ладони, прежде чем ответить.
    — Фермеры гибнут… — сказала она. — Это не особенно смущает повстанцев. Цель оправдывает средство — так они говорят.
    — Незадача, — повторил Сигурд. — Тут, в городе, с этим и то получше… Не пойму, зачем же ты мне врала, какие они хорошие.
    — Прости, — сказала она.
    «Танки… это все, что мне от них нужно, — подумал он. — Это моя личная война — не больше».
    Однако ситуация требовала переосмысления. Выходит, повстанцы не так-то просты, а он их с подачи Руны едва ли не идеализировал. Возомнил, что, стоит запомнить позиции терракотеров и кое-как набросать карту (как это делали разведчики в несуществующую гражданскую войну), и албы-борцы примут его в свой круг с распростертыми объятьями. До этого единственную трудность для себя он видел в решении моральной проблемы: как подавить неприязнь к расе албов. Теперь эта неприязнь грозила перерасти в отвращение.
    — Тот человек, что все придумал… он жил в вашей пещере, верно?
    — Да, однажды Велимир ушел от повстанцев. Дождливой осенней ночью он добрался до нас и попросил убежища. Среди нас он и умер.
    — Почему он покинул свои заводы, этот старик?
    Руна пожала плечами:
    — Должно быть, решил, что путь, по которому шел раньше, ошибочен.
    — Как так? — Сигурда даже передернуло. — Струсил?
    — Дядя Леон говорил, он раскаялся.
    — В чем? Объясни толком.
    — Сама не знаю.
    — Но он жил среди вас!
    — Да. Дядя Леон разрешил ему. Велимир большей частью держался в стороне. Говорил мало. Как-то он сказал, что хоть в Большом Поселении и делают оружие, но земляне еще не скоро будут готовы к войне. Не при нашей жизни, понимаешь? Он считал, что воевать рано. Мой брат так не считал. Помню, брат спорил с ним, он хотел учиться у Велимира, но старик отказал ему.
    — А ты? Почему не ушла… не попросилась с братом? То его изобретение… разве нельзя было его как-то поделить на двоих? Ты ведь тоже против терракотеров! Помнишь, ты сама говорила об этом на Шедаре.
    — На двоих?.. Нет, никак… Не могла я с ним идти…. Из-за родных… их нельзя было оставлять…
    — Эй, хватит меня дурачить, — вскипел Сигурд. — Не пойму, ты в Поселение хочешь или не хочешь? Ты сама себе противоречишь.
    Она не ответила.
    — Ага… кажется, дошло… — Сигурд притворился огорченным. — Большое Поселение — мечта любого алба. У тебя не было шансов попасть туда, но ты усвоила: повстанцы нуждаются в бигемах-гонцах. Вот ты и решила, что я для тебя буду не только средством передвижения, но и товаром, который можно будет обменять на жилье. Прекрасно! Помнится, ты называла этот товар «милым»?
    Руна побледнела.
    — Если бы я знала, как это объяснить… — голос ее срывался. — Дело в том, что албы из Поселения, они бывают жестоки друг к другу.
    — Как это понимать?
    — Ты сказал: мечта… Да, нас всех неудержимо тянет туда, но там совсем не сладко, как кажется…
    — Выкладывай все, что знаешь, или я ухожу от тебя, — твердо сказал он. — Выбирай.
    — Я пытаюсь собраться с мыслями, — пробормотала Руна. — Мне страшно… Там у них строгий порядок, режим… У них своя мораль. Ради выживания, ради науки… Например, когда становится тесно или голодно, они уменьшают количество людей.
    — Как?
    — Искусственным отбором.
    — Точнее?
    — Интеллект — он служит у них мерилом. Если ниже нормы — ты уже как бы не член общества.
    — Ого-го…
    Ему представилась толпа интеллектуалов-очкариков, сжигающая на костре своих отсталых соплеменников.
    — Да уж, согласен. Жизнь там не мед. Что ж, видать, обществ без недостатков не бывает. Бигемы — они ведь тоже жестоки, но зато у них нет танков. А у албов они есть. Албы — единственная сила на всей земле, которая может противостоять проклятым терракотерам. Я прав?
    — Нет, думаю, албы поселений куда безжалостнее, чем бигемы, — сказала Руна. — Только и это не все. Ты ведь знаешь, у албов нет религии, а без религии глубоко под землей долго не протянешь. Зато у них есть кое-что другое, оно заменяет им вашего Спаро. Это психоделик, он действует на сознание, и… жители поселений делают его из себе подобных.
    — То есть, как так?
    — Прана… так они его называют, — сказала Руна. — Если надо сократить общину, проводят экспертизу. Тех, кто не дотягивает до нужной цифры, отправляют в специальную лабораторию. Там с ними что-то делают. Иногда их мучение длится несколько лет. Так всегда было, это тянется целые столетия. Все к этому привыкли, но если вдуматься…
    — Твари, — выругался Сигурд. — Хуже болгарских гангстеров. Тьфу!
    Дзендзелю пришлось цыкнуть на Зуброва: тот уже собирался пропустить через себя поток эмоций.
    В голове, однако, не укладывалось, как можно создавать сложные машины и при этом превращать соплеменников в какую-то дрянь для получения удовольствия.
    — Психоделики… что с ними делают?
    — Их распределяют согласно заслугам. Но, в сущности, все их принимают. Даже дети. Только ренегаты полностью отказались от нее. Но их мало, и они далеко.
    «Ладно, — снова стал убеждать себя Сигурд. — Это все равным счетом ничего не меняет. Пусть себе делают, что хотят, — хоть друг друга живьем лопают. Танки, танки, танки — вот все, что меня интересует».
    — Думаешь, меня волнуют законы албов? Эй… — Он мрачно уставился на нее. — У меня есть резон туда идти. Но ты… Если тебе так страшно попасть в Большое Поселение, почему ты сама туда все время рвешься?
    — Не знаю, — вздохнула Руна. — Должно быть, это ремень.
    — Что?
    — Мы привязаны к своим персолям, даже те, кто сроду не бывал в больших общинах. Так во всем мире. Если ты алб, обязан постоянно носить персоль. В нем все — патриотизм, самосознание, коллективное чувство… Мне трудно объяснить… это слишком сложно. Персоли в какой-то мере управляют нашими поступками.
    — Как терракотеры — куклами?
    — Не знаю. Это что-то другое.
    — Ясно. — Сигурд невесело усмехнулся. — Почему ты не хочешь избавиться от него, как я от ошейника?
    — Нет, Сиг. Вас привязывают к территориям, а мы привязаны к своей расе, к поселениям. Я могу снять его на время, этот ремень… Стоит отойти дальше, чем на пять шагов, и сердце остановится. В ремне моя задача, я не могу не выполнять ее, я всегда остаюсь албианкой. Даже живя среди бигемов или здесь, в Алгирске. Только ренегаты смогли от них избавиться.
    — Кто такие? И ты не объяснила, почему раскаялся Велимир?
    — Ренегаты… отделившиеся. Что-то вроде религиозной секты. Тоже занимаются наукой, но у них свое мировоззрение, они не хотят воевать.
    — Почему?
    Она пожала плечами.
    — Проклятие! — пробормотал Сигурд. — Албы… психи сумасшедшие… А ты! Ты эту гадость пробовала?
    — Одно время мой дядя заставлял нас это делать. В особые праздники… Когда мы их проглатывали… — Она запнулась, потом быстро сказала: — Сигурд, я не хочу, чтобы ты от меня уходил.
    — Почему Велимир бросил свое дело?
    — Сирен говорил, его ренегаты испортили.
    — Как это?
    — Не знаю. Им удалось убедить его, что все это скверно.
    — Что — скверно? Воевать со злейшим врагом — скверно? Эти сектанты… их что, обратно в Большое Поселение пускают?
    — Откуда я знаю. Может, они говорили с ним по волновой связи…
    — Злобный чхарь! Избавляться от тех, у кого мозги не так хорошо работают, — это… не знаю даже как назвать. Но отказываться от борьбы с врагом! Нет ничего позорнее! Прана, ренегаты… а вы еще смеете потешаться над бигемами.
    Руна вздохнула.
    — Стало быть, в ремне все дело? — спросил Сигурд.
    — Его действия я не замечаю. Но думаю, если бы не он, я бы никогда не просила тебя идти в Поселение. Здесь спокойно, хоть и терракотеры всюду…
    — Что? — Он едва сдержался, чтобы не залепить ей пощечину. — Посмотри вокруг! Ты не понимаешь! Это враги! Они украли у людей все. Они считают себя всесильными!
    — Это ты не понимаешь! — огрызнулась она. — Тут больше жизни, чем там… я тоже не знала этого раньше. Меня тянет в Поселение, но на самом деле я не хочу туда, в их бараки. Даже у вас на Шедаре было то, чего нет там. Я не могу, как ты, ненавидеть терракотеров. Эта маленькая квартира, однообразная работа — чудо по сравнению…
    — Заткнись, — сказал он таким тоном, что она тотчас закусила губу. — Из твоих слов я понял, что ремень тобой управляет. Стало быть, албы в какой-то мере такие же куклы, как те, что вокруг.
    — Нет. Решения принимаю я сама, но внутри как будто какой-то зуд. Наверное, этого никто объяснить не может. Даже Велимир не мог. Этой программе уже лет двести, а может и триста. Ее программу записывают всем.
    — Как?
    — Не знаю.
    — Кто велит ее записывать?
    — Понятия не имею. Может, традиция?..
    — Так. На сегодня — все, — решительно сказал Сигурд. — Мне надо это переварить.
    — Хорошо, — кротко согласилась Руна. Она тут же встала и занялась елочными игрушками.
    — Нет, минуту, — Сигурд прищурился. — Ты сказала, что пробовала ту ерунду. Ну, и какие ощущения?
    Руна застыла.
    Ага, попалась! — он еще тогда заметил, как она хотела уйти от этих воспоминаний. Значит, это еще не вся мерзость!
    — Сиг… — Руна выглядела совершенно измученной, на глазах выступили слезы. — Это гадко. Я не хочу, чтобы такое когда-нибудь повторилось.

10

    Когда умнеешь, начинаешь чувствовать себя старше — такое уже случалось и с Дзендзелем в его дикарском прошлом, и с Зубровым в его несуществующей жизни.
    Сигурд мог теперь праздновать полную капитуляцию Руны, и это ему было по душе. Постоянное ощущение, что албианка может его перехитрить, должно было смениться уверенностью, что теперь она целиком в его власти.
    И все же ему было как-то не по себе. Он даже проникся сочувствием к Руне, попытался убедить себя, что у него не было другого способа выудить из нее нужные сведения.
    Сигурд помог развесить игрушки и разноцветную мишуру.
    — Забудь, — сказал он. — Все в прошлом. Представь, что все, что ты видела, просто твое воображение. Но я слыхал, всех албианок тянет к чему-то такому…
    — Я — не все…
    Ну да, разумеется… Он вспомнил стоны, чуть ли не каждый день доносившиеся из угла, гда обитал Мохнатый Уилл.
    — Ладно, не буду больше спрашивать. Но, стало быть, в ремнях все дело. Избавляться вам надо от них.
    Она покачала головой.
    — Что? — спросил он.
    — Они дают нам возможность жить.
    — А это уж байки! Наверняка и без них можно. Это все та ваша дурацкая программа.
    «Плохо дело, — прикинул он. — Терракотеры — не единственная проблема».
***
    К вечеру подморозило, пошел снег.
    В этот раз Сигурд надумал прогуляться к дому Инзы Берка. Само собой, заходить к нему он не собирался, — его интересовали те четыре терракотера, что стояли по углам большого квадратного двора. Может, просто так совпало, но в тот распроклятый вечер гопники его как раз в середине этого квадрата били. Скопище железяк не помогло Сигурду. Однако когда он потом, в одну из своих разведок, вновь побывал в тех местах, эти терракотеры привлекли его внимание. Их было четверо там, где вполне хватило бы и одного.
    Хотя, с другой стороны, с чего это он взял, что одного будет достаточно? Разве он уже разобрался во всех железячьих премудростях?

    Часы показывали семнадцать пятьдесят. Воздух был чист, дышалось легко. Сигурд бежал по улице Алых Роз параллельно проспекту Меламеда. Он думал об албианке и ее истории.
    Винить ее не в чем. Она, конечно, пыталась использовать Сигурда, но ведь он и сам давно бы уже избавился от нее, если бы проку в ней не видел. Раз уж на то пошло, то потому они и оказались в одной связке, что друг в друге для себя полезность видели. Оплошность ее только в том, что юлила, и его в заблуждение вести пыталась, но неужели сам он не ошибался?
    Сигурд вспомнил о пране и тех гнусных албовских обрядах, что она описала. Что-то подобное было и в несуществующем прошлом того мира, представления о котором было заложено в Зуброва. Оргии. Мистерии. Культовые ритуалы. Кровосмешения. Жертвоприношения… чхарь бы их…
    Вот они, темные пятна их бытия. Стало быть, албы куда криводушнее, чем представлялись раньше. Жизненный университет, пройденный в лаборатории Алгирска, едва ли станет легким путем к захвату власти в большой общине, хоть именно на это Сигурд и надеялся. Нет, схватка непростая ждет.
    Албов тянет к албам, албы помогают албам, албы делают одно дело, албы безжалостно уничтожают албов… Найдется ли вообще ему место в этом замысловатом муравейнике?
    Странные у них нравы, они не похожи на нравы бигемов и уж тем паче на мораль граждан Федерации. Последнее Сигурд не только не отметал, но все чаще использовал в рассуждениях. Руна говорила, что терракотеры копировали древние человеческие эпохи, да и сами терракотеры не дураки. Все, что логике поддавалось, теперь для Сигурда обретало смысл. И еще — он мог глубоко мыслить и чувствовать благодаря программе, записанной в него терракотерами.
    Итак, албы разумны, жестоки, противоречивы. Как ни странно, от бигемов они отличаются даже принципиальнее, чем граждане Федерации, поскольку их гуманизм, если вообще можно о нем говорить, представляется каким-то перевернутым. Ну и ну! Бигемы — дикари, албы — людоеды, граждане Федерации — куклы. Так кто же тогда настоящие люди?
    «Инза Берк… вот кому были бы интересны албы, — ни с того, ни с сего подумал Сигурд. — Он бы под них быстренько целую концепцию подвел. Во всех отношениях он и сам похож на алба. Разве не так? Он и циник, и лицемер, хотя это противоположности. Он и партийный, и бунтарь — все вместе. Жаль, что ему нельзя обо всем рассказать, интересно было бы его мнение услышать…»

    Размышляя, Сигурд приблизился к Южному микрорайону. Это место было самым любопытным на плане города, который он составил. Тот квадрат из терракотеров, что его интересовал, находился внутри более просторного равнобедренного треугольника, составленного из больших терракотеров, а он, в свою очередь — внутри полукруга малых терракотеров, и этот полукруг был открыт на север. Что это значит?
    Может, это большая радиостанция для приема передач из космоса? Или генератор какого-нибудь особого поля для защиты от албов с юга? Ответов не было. Все, что было доступно Сигурду, — бродить вокруг, таращиться, прикидывать, анализировать и делать выводы — один фантастичнее другого.
    Он дошел до дома Инзы и окинул взглядом двор. Все фонари были перебиты, но от снега и окон было светло, и Сигурд видел все почти так же хорошо, как днем.
    Посреди двора стояла кирпичная трансформаторная будка. Похоже, ее построили лет пятнадцать — двадцать назад. Будка была побелена известью, но уже вся облезла. Сейчас, когда все вокруг было припорошено рыхлым снегом, она единственная портила торжественную новогоднюю картину двора. Отчего-то при виде этой будки у Сигурда тревожно застучало сердце. Странно, но раньше, когда он хаживал к Инзе, он ее почему-то не замечал.
    Сигурд выбрал путь таким образом, чтобы пройти как раз мимо наглухо задраенной двери. Стараясь шагать как можно шире, он свернул в сторону подъезда Инзы. Ему не нравилось, что на снегу за ним остаются следы. Да уж, то, что заложено с детства, никакими программами не сотрется.
    До будки оставалось метров тридцать, когда он услышал слабое жужжание трансформаторов. Еще через несколько шагов к этому присовокупился необычный шум — ритмичное металлическое всхлипывание. Подойдя ближе, он уже четко различал звук, напоминающий завывание центрифуги. Когда оставалось несколько шагов, ему показалось, что шум скорее не механический, а как будто синтезирован множеством разноголосых динамиков — таким непривычным он был. Впрочем, мало ли звуков может издавать электрооборудование? Что он в этом понимает?
    Зубров покосился на деревянную дверь, обитую жестью. Большой навесной замок, да еще замочная скважина. Хороший удар ногой — и дверь слетит с петель. Что там — в этом мрачном сооружении?
    Он прошел мимо. Чуть свернул, чтобы не идти к знакомому подъезду, вышел на тротуар, глянул на окна. На втором этаже, у Инзы, свет. Любопытно, что он сейчас делает? Смотрит телевизор? Пьет коньяк? Строчит диссертацию? Или развлекается с очередной пассией?
    Послышались негромкие голоса. Несколько человек спускались по лестнице в соседнем доме. Скрипнула дверь.
    Сигурд оглянулся и увидел, как из подъезда вышли пятеро парней. Внутри что-то лихорадочно поскреблось, — нет, не холодок страха привычно разлился в животе трусоватого Зуброва, — горячая кровь зашумела в голове Дзензеля. Он сжал кулаки.
    Да¸ это были они. Двоих, по крайней мере, он точно узнал. Сигурд оценил обстановку. Впереди — угол, образованный двумя домами, никакого прохода. Можно завернуть к Инзе. Можно вернуться назад, но тогда он наверняка столкнется с гопниками.
    Сигурд искоса глянул на терракотеров. О чем могут думать железяки, видя одинокого громилу в рыбацком плаще и группу молодых хулиганов? О чем они подумают, если громила внезапно бросится на стену и как прыткая ящерица заберется на крышу? Или если он набросится на хулиганов и за доли секунды превратит их в горку отбивных?
    Пока Сигурд соображал, один из парней его заметил и что-то сказал остальным. Издали они, конечно, вряд ли могли разобрать, что это тот же самый «пролетарий», которого они шмонали пару недель назад, и который им пять червонцев задолжал. Скорей всего их просто заинтересовал одинокий человек, застывший на тротуаре, как раз между подъездом и детской площадкой. Видя, что он не уходит, парни, должно быть, решили, что жертва сама на неприятности напрашивается, и не спеша двинулись к Сигурду.
    Первой его мыслью было проучить их так, чтобы вечер этот остался в их памяти на всю жизнь. Однако, злость его, как ни странно, стала рассеиваться по мере их приближения. Они подходили все ближе, а угроза чувствовалась все меньше. Программа в них проста, а тела хрупки. Позор, что он совсем еще недавно дрожал от страха перед горсткой этих молокососов!
    — Эй, пролетарий! — Это был тот же голос.
    Сигурд думал теперь о терракотерах. Им, конечно, дела нет до уличных драк, но, может статься, они не реагируют лишь в случаях, когда случайные инциденты отвечают сценарию? А что будет, если он этот сценарий изменить попытается? Не объявят ли всеобщую тревогу?
    Так что же ему все-таки, черт побери, делать? Снова дать себя поколотить?
    Импровизируй!
    — Стоять на месте! — крикнул он. — Кто атаман? Шаг вперед!
    Парни и впрямь остановились. Похоже, они были сбиты с толку. Признавать себя атаманом никто не захотел.
    Сигурд откашлялся, стал не спеша приближаться.
    — Нет атамана? — спросил сурово. — Значит, шпана. А я подумал: настоящая банда.
    Парни молча смотрели на приближающегося. Должно быть, в просторном рыбачьем плаще он казался великаном. Двое, сдрейфив, отделились от остальных: боком, по-крабьи, начали отступать.
    — Ну, допустим, я атаман, — неожиданно выпалил тот, что назвал его пролетарием. — А что такое?
    — Поди-ка сюда, — сказал Сигурд.
    — А в чем проблема? — пробормотал парень растерянно.
    — Сюда иди, говорю, — строго велел Сигурд. — Ну, живо.
    «Атаман» нервно двинулся с места. Сигурд признал в нем того самого, что больше всех задирался. Ростом он оказался поменьше других, но, видать, был посмелее.
    — Заколымить хочешь? — спросил Сигурд заговорщически.
    Услышав деловое предложение, гопник расслабился и махнул рукой остальным. Те подошли. Сигурд на миг испытал беспокойство, но, вглядевшись, понял: едва ли мог кто-нибудь догадаться, что перед ними тот самый «лошара», которого две недели назад отпинали ногами.
    — Ты, — Сигурд ткнул наугад. — Кликуха?
    — Флай…
    — Хм… — Сигурд не верил ушам. Еще бы — это же бигемовское имя, мало того — имя соперника. Черт… бывшего!
    — Флай… Ну ладно, Флай. Замки ломать можешь?
    — Не понял.
    — Все ясно. А кто может? — Он заглянул в лица одному, второму, третьему… — Слушай, атаман, что за дела?
    Парень обиженно покрутил головой.
    — Какая вы на хрен банда? — с презрением сказал Сигурд. — Несколько лет назад тут была настоящая банда. Не узнаю Алгирск… Ладно. Надо, чтобы вы вошли в тот сарай. Не поворачиваемся, повернетесь, когда скажу. На двери два замка — навесной и врезной. Находим лом или монтировку, открываем дверь, входим, выносим то, что лежит на столе, получаем каждый по четвертному. Вопросы, атаман?
    — Э-э… Как насчет задатка?
    Сигурд стряхнул снег с узкого плеча «атамана».
    — Сколько тебе лет, дружок? — он сам удивился тому, как угрожающе прозвучал его голос.
    — Да я пошутил, — махнул рукой «атаман». — Где вы будете нас ждать?
    — Работаем! — гаркнул Сигурд ему в лицо. — Буду держать в поле зрения.
    — Так, пошли, — коротко скомандовал парень. Его спутники сорвались с места и двинулись за ним.
    Сигурд улыбнулся им вслед. Неужто и впрямь получится одним ударом двух зайцев убить? Вдруг, отойдя на несколько шагов, «атаман» остановился. Велев приятелям ждать, он вернулся и сказал:
    — Только я не понял, какая будка.
    — Та, что за спиной у тебя, — сказал Сигурд.
    — А?.. Какая это? — парень завертел головой.
    — Да вон та! — Сигурд кивнул на сооружение. — Хочешь, чтобы я пальцем показал?
    — Прикалываетесь? — У парня появилось глупое выражение. — Там же ни хрена нет.
    Сигурд почесал затылок. До него дошло: слепые куклы не моги видеть проклятую будку.
    — Черт!
    Этот спонтанно пришедший и такой многообещающий эксперимент не удался. Сигурд сунул руки в карманы плаща и побрел прочь. «Банда» в молчании расступилась. Он чувствовал спиной недоуменные взгляды гопников до тех пор, пока не свернул за угол.
***
    Было начало восьмого. Сигурд бесшумно крался по лестнице между вторым и третьим этажом, когда внизу хлопнула входная дверь.
    Он ускорил шаг и через несколько секунд тихонько постучал в дверь. Руна чем-то загремела на кухне. Она все не шла, а тот, кто шагал по лестнице, приближался.
    Что если это милиционер Коля?..
    Надо этажом выше подняться… переждать, пока уйдет…
    Но Руна сейчас откроет дверь… как раз перед Колиным носом…
    Он снова настойчиво побарабанил пальцами по панели замка. Ну!
    Было слышно, как Руна открыла кран… кажется, моет руки. Да быстрее же!
    Нельзя больше ждать, надо вверх… или вниз, разминуться с ним… тем, кто поднимается, но… черт! Коле могут быть известны приметы Ореста Зуброва.
    Наконец послышались шаги Руны, она спешила к двери. Отступать поздно.
    «Будь, что будет», — решил Сигурд, а внизу снова заскрипела дверь, и звонкий детский смех разнесся по подъезду.
    — Ну-ка молчок! — раздался женский голос. — Тетушка Флорочка ругает непослушных мальчиков!
    Щелкнул замок, дверь открылась, — у Руны были припухшие веки и красные глаза. В эту минуту на площадке между четвертым и пятым этажами появился толстяк в пестрой кроличьей ушанке и коричневом пальто в обтяжку. В одной руке он держал гвоздику, в другой — коробку с тортом. Увидев, что Сигурд собирается входить, он радостно запыхтел:
    — Постойте, товарищ, мы тоже!
    Руна выглянула.
    — О нет, — в ужасе прошептала она. — Брат.
    Человек в ушанке уже приближался.
    — Попалась? — с притворной суровостью воскликнул он, но тут же благодушно рассмеялся. — Ну, с наступающим, сестрица! А мы тут всей семьей, не ждала, да? Так уж вышло, на праздник к теще собрались, потому и решили тебя загодя навестить. На-ка вот, прими тортик, дорогуша!
    Он протянул Руне коробку и гвоздику и тут же схватил Сигурда за руку.
    — Позвольте отрекомендоваться: Гахраманов Сергей Витальевич, брат этой красивой девушки. — Он заважничал, захлопал белобрысыми ресницами. Глаза у него были маленькие, быстрые и блестящие, как тараканы.
    — Зубров Орест Крофович, — представился Сигурд.
    Гахраманов поклонился и крикнул через плечо.
    — Нюша! Детки! Скоро вы там?
    Тут на площадке показался мальчик лет пяти в девчоночьей шапке, из-под которой выбивался ситцевый платок. За ним вышагивал другой, постарше, в такой же пестрой ушанке, как у Гахраманова. Завершала процессию румяная женщина в очках, вальяжная, накрашенная, с золотистыми локонами, выбивавшимися из-под сиреневого берета. Полные щеки ее подрагивали, как студень. В руке она несла хозяйственную сумку.
    — Здравствуйте-здравствуйте, — сказала она нараспев. — Сержик, сперва мы с мальчиками, потом ты.
    Сигурд, собиравшийся войти, отступил назад. «Расслабься, — сказал он себе. — Это всего лишь обычные люди… хоть они и куклы».
    Женщина не спеша поднялась по лестнице, Сигурда окутало облако приторного лавандового запаха. Одного за другим она запустила в прихожую детей и, озадаченно взглянув на рыбацкий плащ Сигурда, вошла сама.
    — Флорочка, милая! Ну как ты?.. Мы ненадолго. Антошка, стой здесь… Мишутка, помоги ему…
    — Заходите, заходите… — пробормотала Руна. — Как я рада… Вы очень кстати…
    Поставив торт на тумбочку, она с растерянной улыбкой принялась помогать ей стаскивать с мальчиков их клетчатые пальто. Она бросила Сигурду короткий вопросительный взгляд, — в ответ он незаметно пожал плечами: раньше надо было этот вариант обсудить — теперь-то уж по обстоятельствам.
    — Ноженьку подымай, — приговаривала Гахраманова. — Не топчи, а не то тетушка Флорочка тебя взбучит.
    — Ты — Флорин жених? — капризно крикнул малыш, стоявший ко всем спиной. Сигурд сообразил, что вопрос адресован ему.
    — Я ее друг, товарищ и приятель, — немного смутившись, ответил он. Это была известная фраза из «Приключений Неуловимого».
    Взрослые посмеялись, а мальчики привычно побежали в комнату, где был балкон. Гахраманова, которую Сергей Витальевич представил как Нюша, пошла вслед за Руной на кухню, объявив с загадочным видом, что сейчас она научит Флору важным премудростям, которых та, возможно, еще не знает. Мужчины остались в прихожей одни.
    Сергей Витальевич снял пальто, ушанку, и Сигурд к своему удивлению обнаружил, что он такой же альбинос, как и Руна. Нет, это явно не простое совпадение. Выходит, они и это как-то просчитали.
    — В милиции работаете? — полюбопытствовал Сергей Витальевич.
    — Ну, не совсем… — Сигурд стащил плащ и неторопливо повесил на вешалку, пытаясь на ходу что-нибудь придумать, но так и не придумал. — Вернее, я там не работаю. Я — школьный учитель.
    — Вот как? — На лице Сергея Витальевича нарисовалось недоумение.
    «Должно быть, знает о существовании Коли», — подумал Сигурд.
    — Учиться, учиться и еще раз учиться — завет великого Лининга! — нашелся Сергей Витальевич.
    — Это и мой лозунг, — кивнул Сигурд с улыбкой.
    — Поверьте: и мой! — радостно воскликнул Сергей Витальевич.
    «Простой и безобидный», — подумал Сигурд. Добротная федеративность Гахраманова навеяла на него какие-то забытые светлые чувства. «Ну, ладно, поглядим», — сказал он себе.
    Они прошли в спальню. Сергей Витальевич сел на кровать, Сигурд в кресло.
    — Баскетболист? — поинтересовался Гахраманов.
    — Да так, было дело, — отозвался Сигурд: он решил довериться чутью и играть до конца. Беда в том, что они с Руной порознь могут такого наплести, что потом вовек не распутаешь. Так что лучше помалкивать, а если говорить, то коротко. Впрочем, разговор, вроде, и так не особо клеился.
    Сергей Витальевич встал, включил телевизор. Шла программа «Время». Люди с горящими глазами, разукрашенными лицами, в широких балахонах с надписями на болгарском швыряли камни в окна многоэтажного здания.
    — Довели народ, — вздохнул Гахраманов.
    Не обращая внимания на диктора, он заговорил о политике Федерации в ближнем зарубежье, затем постепенно переключился на свою работу: он был мелким служащим в серьезном тресте. Стало ясно, что работу свою он любил, хотя кое-какие ее недостатки все же его возмущали. Пока он бубнил, мальчики два или три раза с гиканьем забегали в комнату и тут же уносились. Сигурда все больше охватывала ностальгия, он стал вспоминать Багровск.
    Когда Сергей Витальевич рассказывал о необходимости наличия на рабочих местах каких-то «апээшек», вошла Руна. Она глянула сначала с некоторой тревогой, но, увидев, что все в порядке, заулыбалась.
    — Мужчины, все готово!
    Они прошли на кухню и расселись вокруг стола. Тут было тесно. Дети уже успели забиться к стенке и теперь шепотом о чем-то спорили и толкались.
    — Может, в комнату стол переставим? — предложил Сергей Витальевич.
    — Нет, это я настояла, — пояснила Нюша. — Так проще для Флорочки. И убирать легче.
    Она покосилась на Сигурда, словно хотела что-то спросить, но не спросила и отвела глаза, снова покосилась, и снова отвела.
    Руна включила радиолу, приглушила звук, чтоб можно было спокойно разговаривать. Лео Буриан исполнял свой незабвенный «Ноктюрн».
    «Опасности нет», — подумал Сигурд. Он с облегчением вздохнул и ободряюще улыбнулся Руне.

11

    На столе был холодец с горчицей, бутерброды со шпротами, сыром, колбасой, печеночный паштет, украшенный лимоном и вареными яйцами, бутылка «Федерации», бутылка «Игристого», две бутылки «Ситра» и шоколадный торт. Все, кроме холодца, притащили Гахрамановы.
    — Сержик, — Нюша толкнула мужа локтем, а сама с легкой улыбкой глянула на Сигурда.
    Сергей Витальевич откупорил спиртное, стал разливать по фужерам и рюмкам. Он делал это умело, даже виртуозно — чувствовалась сноровка.
    — Еще раз пардон, что как снег на голову… — Он с хитрецой покосился на Руну. — А что поделать, ежели по-другому тебя не изловишь? Может, Флорик, ты на самом деле никакой не диспетчер? А? Что скажете, Орест Крофович? Может, она тайный агент какой-нибудь? Ха-ха!..
    Смех его подхватил старший мальчик, за ними заливисто расхохотался младший — он так сильно запрокидывал голову, что Сигурду стало казаться: она вот-вот отвалится.
    — Ну, хватит, хватит, — пропела Нюша. — Уже все решено. Каждую вторую субботу Флорочка у нас. Каждое четвертое воскресенье — мы у нее.
    — Справедливое решение! — обрадовался Сергей Витальевич. — Мы с Флориком свои, — стало быть, обязаны видеться систематически. Верно, Тоха?
    — Тематически, — подтвердил младший сынишка, запихивая в стакан соломинку.
    — А весной всенепременно на рыбалку, — сказала Нюша. — Может, и вы с нами, Орест?
    — С нами, с нами! — поддержал Гахраманов. — Как вы, кстати, к рыбалке относитесь, Орест Крофович?
    — Угу, — отозвался Сигурд. — Но вообще-то я больше по охоте.
    — Мужчина! — Гахраманов с пониманием кивнул.
    — Сержик, — напомнила Нюша с мягким укором.
    — Предлагаю тост! — спохватившись, объявил Сергей Витальевич. Он высоко поднял рюмку. — Что год нам готовит? Прочь сомненья! Поднять бокалы пора! За наше здоровье, любовь и стремленья! Так с Новым вас годом! Ура!
    Он протянул вперед рюмку, приглашая чокнуться.
    — Три дня еще до праздника, — сказала Нюша и махнула рукой. — Ах, ну да ладно. Уж больно тост задушевен. Правда же, Орест Крофович? — Ее лицо разгладилось, и она сверкнула рядом золотых зубов.
    Сигурд чокнулся с Сергеем Витальевичем и остальными, выпил и взялся за холодец. Другие тем же занялись. Гахраманов успевал и есть, и болтать, он говорил о перевыполнении планов, рыбалке, футболе, доске почета на Нюшиной работе, где ее фото вывесили к празднику, как лучшего контролера ОТК, об очереди на цветной телевизор, — словом, у него были способности говорить обо всем и в то же время ни о чем. Всякий раз он не забывал поинтересоваться мнением Сигурда (вернее, Ореста Крофовича), и, получив положительный ответ, с довольным видом продолжал дальше.
    «Как когда-то с дядей Жорой», — подумалось Сигурду.
    Дядя Жора был маминым братом — только не той мамы, что албы убили, а той, что в Багровске. У этого дяди было три дочери. Орест их немного стеснялся, но все равно с ними было весело.
    — Что такое, в сущности, человеческая жизнь? — раздумчиво сказал Гахраманов. — Как выразился один знаменитый писатель, она просто ничтожна сравнительно с движением миров.
    — Ну, хватит тебе, балаболка, — сказала Нюша. — Что ты все по-газетному? Мы хотим от тебя следующий тост.
    — По одной за Новый год, по второй за весь народ! — тут же выпалил Гахраманов. — За себя и за друзей, и за всех других людей!
    Радостно зазвенели рюмки и фужеры, все выпили.
    Нюша раскраснелась и подобрела. Сигурд обратил внимание, что глаза у нее голубые и на удивление красивые. Ему даже захотелось попросить, чтобы она очки сняла, но он был еще недостаточно пьян для таких вольностей. Однако, должно быть, Нюша и сама почувствовала, что он думал о ней. Она переменилась в лице, подтянула повыше рукава сиреневой кофточки и, взявшись за края воротника, подергала их, гоняя туда-сюда воздух. Нюша дунула себе на челку, и та игриво затрепетала.
    — Так вы учитель, — сказала она грудным голосом и, положив подбородок на руку, заглянула ему глубоко в глаза расширенными зрачками. — Знаете, когда я на вас смотрю, мне отчего-то петь хочется…
    Гахраманов в это время как раз шептал что-то Флоре на ухо и, должно быть, не расслышал.
    Сигурда потянуло к Нюше. Ее пышное тело, глаза, золотистые волосы — все внезапно показалось ему нестерпимо притягательным. Это было так неожиданно и неуместно, что он растерялся.
    «Хоть они и куклы, но не все одинаковы, — подумал он. — Вот муж ее, тот — да… заводной попугай… а она… утонченней как-то, что ли…»
    Он поднял рюмку водки и сказал первое, что пришло ему в голову:
    — Товарищи. Дружная семья… она, как говорится, основа общества. Именно в семье закладываются главные духовные ценности человека и его социальное самосознание. Так что предлагаю выпить за семью.
    На глазах Нюши блеснули слезы нежности, она первой потянулась чокнуться с Сигурдом.
    Они снова выпили, и в эту минуту в дверь позвонили.
    Руна испуганно вскочила, опрокинула недопитый фужер.
    — Тихо, — прошептала она. — Нас нет.
    — Как это нас нет? — поразился Сергей Витальевич. Он обвел всех пьяным взглядом. Мальчики хитро заулыбались и переглянулись. Нюша нахмурилась и с подозрением покосилась на Руну.
    — Нет, не будем открывать… — пробормотала Руна. — Это… мой поклонник бывший.
    — И что с того? — удивился Сергей Витальевич. — Зови своего поклонника! Пусть с нами водки выпьет.
    — Тсс! — Руна приставила палец к губам. — Ты не понял, Сергей…
    — Чего я не понял? — Гахраманов скрестил руки на груди и повел бесцветной бровью.
    — Он ужасно ревнив, этот поклонник… никак не угомонится.
    — Угомоним. Успокоим. — Гахраманов уперся руками в стол, поднялся. Вид у него сделался воинственный.
    — Сиди ты, — проворчала Нюша. — Тут и без тебя разберутся.
    В дверь снова позвонили, послышался голос: «Флора, я же знаю, что ты дома. Открой, пожалуйста».
    — Ну уж нет, — возмутился Сергей Витальевич. — Раз он ревнив, твой поклонник, то надо это дело до конца довести. И сегодня же. Вот перед тобой Орест. Этот человек в самом деле тот, кто тебе нужен. Он и учитель первоклассный, и в политике шурупает, и за «Динамо» болеет… Он и за семью выпить может, и ко всему тому он великолепный охотник. Зачем Флоре какой-то там ревнивый придурок, если у нас такой замечательный Орест есть?
    Он выбрался из-за стола и, не смотря на шиканья Нюши, решительно шагнул в коридор. Руна посеменила следом.
    — Дети… торт через полчасика, а пока можете поиграть, — сказала Нюша, и мальчики юркнули из-за стола. Нюша положила Сигурду на руку свою мягкую ладонь, мечтательно спросила: — Может, потанцуемте?
    В это время открылась дверь. Первым заговорил Гахраманов:
    — По какому поводу, молодой человек?
    — Вы сами кто такой? — отозвался тот же голос, что звал Флору. — Документы!
    Из коридора потянуло ваксой, куревом и еще чем-то, кажется, шинельным сукном.
    — С какой такой стати? — возмутился Сергей Витальевич. — Я брат хозяйки квартиры, и я ее гость. А вам чего надо?
    — Так, — сказал тот, кто требовал документы. — Так-с, граждане… Не хотим по-хорошему, придется по-плохому.
    Сигурд с Нюшей переглянулись, она все еще держала его за руку.
    — Коля, — вмешалась Руна. — У нас сейчас семейный праздник. Извини, но…
    — Семейный! — нервно закричал Коля. — А вот мы сейчас узнаем, какой он семейный и кого твоя семья укрывает. А ну заходи, ребята!
    Послышались тяжелые шаги, вскрик Руны и сдавленное возмущенное бормотание Гахраманова, видно, его оттеснили в сторону.
    — Не бузить, — сказал кто-то.
    — Детоньки мои!.. — ахнула Нюша.
    Маленький человек в форме ворвался в комнату и уставился на Сигурда испепеляющим взглядом. Это был лейтенант Коля Басов. Нюша успела отдернуть руку.
    — Документы, — сказал милиционер.
    «Тетради, — подумал Сигурд. — Комната… тумбочка…»
    — Ну, конечно, — сказал он как можно миролюбивей. — Я их в тумбочку положил, товарищ лейтенант. Принести? — Он встал.
    — Сейчас принесешь, — сухо сказал Коля. — Только сначала вот что… — Он повернулся в коридор: — Хныкин!
    Подошел еще один милиционер — в погонах рядового. Сигурд сразу узнал: это тот самый конвоир, который охранял его в учительской.
    Оба милиционера едва доходили Сигурду до груди.
    — Этот? — спросил Коля.
    — Этот, — взволнованно ответил Хныкин.
    — Говоришь, документы в тумбочке, — сказал Коля. — Где эта тумбочка? — Он положил руку на кобуру.
    — В соседней комнате, товарищ лейтенант. Там есть тетради. Документы — в них, — уверенно сказал Сигурд. Теперь им полностью руководило чутье. Все, что необходимо было сделать, уложилось в голове в виде цепочки событий — гибкой, легко изменяемой в зависимости от обстоятельств.
    — Тумбочка в комнате! — громко сказал Коля. — Глянь!
    Кто-то из коридора прошел в спальню.
    — Справа от кровати, — подсказал Сигурд, приветливо улыбнувшись. Он подумал об обуви — своей и Руниной. До начала решительных действий оставалось несколько секунд. Он слышал, как скрипнула дверца…
    — Можно мне к детям?.. — срывающимся голосом спросила Нюша.
    — Так. Ты — к стене, — сказал Коля Зуброву, — а вы, женщина, туда.
    Нюша встала. В эту минуту из спальни донесся голос:
    — Каракули какие-то. Документов нет.
    — Их шестеро, Сиг! — отчаянно закричала Руна.
    Сигурд сделал выпад, пнул Колю в живот — тот сложился пополам, улетел…
    Хныкин вскинул руки, защищая голову.
    — На пол! — цыкнул на него Сигурд.
    Хныкин упал как подкошенный. Сигурд схватил со стола нож, прижал к себе побледневшую Гахраманову. Острие уперлось ей в шею.
    — Пошли, — Сигурд грубо поволок Нюшу в коридор, прикрываясь ею, как щитом.
    Навстречу выскочили двое с пистолетами. «За углом еще два, — прикинул Сигурд. — Один в комнате, другой у двери».
    — Назад! — рявкнул он. — Или женщина умрет!
    Нюша обмякла, и он едва ее не выронил. Перехватив понадежней, он перешагнул Хныкина. Милиционеры попятились. Сигурд глянул на лейтенанта Колю, тот был в отключке — он лежал в ногах у мальчиков, они кривились, сдерживая слезы.
    Отступая, один из милиционеров на миг обернулся, Сигурд воспользовался этим. Войдя в состояние скачка, резко крутанул Гахраманову и, раскрывшись, нырнул под дула; повалив милиционеров, выдрал пистолеты, а в следующее мгновение вскочил и прилип к стене, за шкафом, — он успел заметить, что на входе еще один милиционер. Нюша была явно не готова к таким трюкам — ее грандиозное падение все еще длилось, когда грянул выстрел — это Сигурд пальнул в потолок. Посыпалась штукатурка. Тут и Нюша грохнулась, как мешок с песком, и из груди ее вырвалось тяжкое «Ых!»
    Дети громко заревели.
    — Тот, что в комнате, тетради отдай! — заорал Сигурд. Ему был виден кусок дверного проема. — Руна, возьми их! А ты… попробуешь ее тронуть — погибнут пятеро. Одна из них — мать двоих детей.
    Перед ним мелькнуло плечо, волна белых волос.
    — Они у меня, — отозвалась Руна через секунду.
    — Прислонись к стене!
    — Петров, стреляй… — простонал один из тех, что лежал перед ним. — Давай сквозь шкаф…
    Сигурд пнул умника ногой, и тот затих.
    — Петров, не вздумай, — прохрипел Сигурд. — Я держу их под прицелом. Все умрут. Женщина будет первой. А теперь бросай сюда пистолет. Живо!
    — Зубров, не усугубляй своего положения, — очнулся Коля. Он начал с кряхтением вставать, но Нюша, тоже пришедшая в себя, шепотом стала умолять его не перечить. Дети заголосили с новой силой.
    — Дважды повторять не стану! — твердо сказал Сигурд. Он вытянул руку, так, чтобы ее было видно со стороны входа, и направил пистолет на Нюшу.
    — Да кинь ты оружие, Петров, — с досадой процедил Коля. — Черт с ним.
    Петров помешкал, но решился. Пистолет брякнулся у самых ног Сигурда. Пододвинув его ногой к плинтусу, он крикнул:
    — Теперь тот, что в комнате! Давай свое оружие! А ты, Руна, к двери. Вещи, обувь, тетради — все в плащ.
    Она засуетилась. Где-то близко, за шкафом, вздохнул Гахраманов. Сигурд заметил, как из-за дверного косяка показалась осторожная рука, двумя пальцами удерживавшая пистолет.
    — На пол, — приказал он, и пистолет упал. — Руна?
    — У меня все готово, — отозвалась она.
    — Гахраманов, Петров и вы двое — в спальню, — скомандовал Сигурд. — Хныкин!
    — Я!
    — Очень аккуратно принеси пистолет лейтенанта Басова и свой. Одно лишнее движение — и тебя нет.
    Тот с готовностью бросился выполнять.
    Проход освободился, Сигурд собрал все имевшееся оружие и, удерживая один из пистолетов наготове, попятился к выходу. Дети всхлипывали, Коля злобно бранился себе под нос.
    — Теперь — цыц… не дышать, — сказал Сигурд. — Не заткнетесь, стреляю без разбору. Считаю до трех. Раз!..
    — Тосик, Мишунька… — Нюша на коленях бросилась к мальчикам, уткнула заплаканные личики себе в пышную грудь.
    — Ни звука, родненькие… — прошептала она.
    В квартире воцарилась мертвая тишина. Сигурд прислушался к шорохам в подъезде. Он слышал все — и дыхание соседки, притаившейся где-то в коридоре своей квартиры, и стук собственного сердца, и негромкую перебранку стариков, живших на первом этаже. Но это не все… Подъезд не был пуст: кто-то затаился на лестнице — он это чувствовал.
    — Руна, бери мешок. Очень, очень тихо.
    Она подняла вещи, стала рядом. Оба были в одних носках. Обуваться на улице доведется. Но туда прямого выхода нет. У подъезда уже наверняка подкрепление топчется. Один или двое на нижних этажах притаились — факт. Но, скорей всего, есть и другие, во дворе, у машин. Опергруппы, наряды… Хрен его знает, что у них там. Ну дают, словно он рецидивист какой-то. Еще бы — человек, поднявший руку на сына председателя обкома!
    Он быстро распихал четыре пистолета в карманы и за пояс штанов, подошел к двери и осторожно выглянул. Никого.
    — За мной, — шепотом.
    Они оказались на лестничной площадке, и он закрыл дверь — тихо, как мог. В ответ снизу донесся слабый звук: вроде, чей-то сапог скрипнул. В квартире Руны — теперь уже бывшей — тут же оживились, заговорили.
    Сигурд жестом указал вверх. Руна не задавала лишних вопросов. Они бросились на шестой этаж. В носках шаги их были беззвучны. Сигурд хотел с разбегу швырнуть один из пистолетов в стекло на лестничной площадке, но передумал: спускаться надо по другой стене дома.
    — Вверх, — шепнул он одними губами.
    Заскочив на шестой этаж, он врезал ногой в замок. Дверь хлопнулась об стену. Кто-то закричал в глубине квартиры.
    — Давай мешок, — буркнул Сигурд, перекладывая оба пистолета в одну руку. — Держись рядом.
    Он бросился искать балкон. Слева, в кухне горел свет, оттуда с оханьем кто-то спешил. Они вбежали в комнату справа, здесь было темно, работал телевизор. Сигурд перескочил через лежавшего на кровати человека, Руна не отставала.
    Отбросив шторы, Сигурд открыл дверь. Холодный воздух ударил в лицо.
    — Лезь на спину, — скомандовал Сигурд. Мгновение он колебался, а затем швырнул оба пистолета в заснеженную ночь. Прижал мешок к груди. — Теперь держи его крепче.
    Руна прилипла к Сигурду, обхватив его ногами и руками.
    — Железяка в печенку! — прохрипел Сигурд и, войдя в состояние скачка, перемахнул через обледенелые перила.

Часть третья
Большое поселение

1

    — Что значит: он здесь?
    Гийом Ханаран, Верховный Правитель Большого Поселения, оторванный от безделья незапланированным появлением эдвайзора, нахмурил брови. Глянув поверх очков, он нехотя продемонстрировал одну из трех гримас недовольства, в свое время отрепетированных до совершенства. Первая гримаса называлась: «Я знаю, что ты все сделал не так».
    — Сэр, сначала его хотели оставить в лаборатории для полного обследования, — сказал Пэш, и у него предательски дернулась скула. — Но он заартачился. Он потребовал, чтобы позвали кого-то из верхов…
    — И? — Ханаран почесал бородку.
    — С ним говорил господин Маре. И господин Куртц. И я тоже немного говорил с ним…
    — Ну, и! — поторопил Ханаран.
    — Мы все в таком шоке, сэр!.. Как бы сказать… Для бигема он больно толковый, несмотря на то, что он совсем юн. И, видать, он еще кое-что такое знает, о чем покуда помалкивает. Что-то чрезвычайно важное.
    — Скажи, наконец, толком, где он сейчас?
    — В карантине, сэр.
    Пэш — простак простаком. В Поселение он пришел издалека и принес с собой десять фунтов старинных ювелирных изделий: потому его и взяли. Он ведь и не виноват, что простак. И стоять ему за каким-нибудь станком до глубокой старости где-нибудь в электро-монтажном участке, если бы не Куртц… Он-то нарочно этого идиота в эдвайзеры подсунул. Очередные козни.
    Ладно. Этот Пэш старается, как может. Он опрятен и подтянут, но той вышколенности, которой отличался интеллигент Жерар, в нем, разумеется, нет.
    В сущности, эта замена эдвайзора никак не повлияла на образ жизни Ханарана, и все же иногда ему не хватало Жерара, а порой он даже жалел, что погорячился насчет него.
    — А Куртц… он не записан ко мне на прием?
    — Нет, сэр.
    — Вот хитрый жук… А господин Яглом?
    — Тоже нет.
    Ханаран побарабанил пальцами по мраморной столешнице, задумчиво рассматривая тщедушную фигуру Пэша в черном мундире без погон.
    Похоже, опять скользкий вопрос. И, как обычно, решение принимать ему, Ханарану, чтоб после можно было сказать: «Но, сэр… вы ведь сами…»
    — А как он нас нашел, этот бигем?
    — Его как бы привела одна бабенка.
    — Какая еще бабенка?
    — Она из района Восточного плато, сэр. Выжила после карательного рейда, была в рабстве в небольшой общине на Шедаре. Да, сэр, оказывается, там до последнего обитали бигемы. Чересчур уж близко от Мертвой Зоны.
    — И?
    — Видать, он и впрямь оттуда, сэр. Просто великан. — Пэш сделал многозначительную паузу. — Глаза у него какие-то странные для бигема… больно въедливые. Простите, сэр… я, то есть, хочу сказать: выглядит он, как жутко разумный человек. Даже в школе бигемовских вождей не встречал я таких умников. Покуда с ним толковал, этот парень даже ни разу не ругнулся, а бигемы — те, сами знаете, всегда крепко выражаются. И лицо у него выбрито, и одежда на нем неизвестного кроя, да и обувь чудная. И самое диковинное, сэр, у парня ошейника нет. Так вот, сэр, он просит, чтобы ему позволили с вами поговорить.
    День был явно не самым лучшим для Ханарана. Новости, которые принес Пэш, заставляли шевелить извилинами, принимать какие-то головоломные решения, а по ходу волей-неволей требовалось и самого эдвайзора воспитывать… Этого тугодума, пожалуй, куда проще убить. А Куртц еще уверял: лучший из лучших.
    — О чем он хочет говорить, этот бигем? Он сказал тебе?
    — Кажись, о терракотерах, сэр.
    — Чепуха, тут не о чем говорить! Пусть об этом с ним толкует Куртц, у него лоб до затылка.
    — Простите, сэр, этот бигем… он уверяет, что знает что-то важное.
    «Как же, как же… — подумал Ханаран. — Не осталось ничего важного, все что было важно, давно мертво…»
    — А та женщина… что она обо всем этом говорит?
    — Она в отключке, сэр. Мы отправили ее в лазарет.
    — Проклятье, Пэш! Издеваться вздумал? — Ханаран заставил себе упереть локти в стол и даже привстал с кресла (гримаса номер два: «А пошлю-ка я тебя на внеочередное тестирование»). — Кто только что сказал, что к нам этого бигема привела женщина?
    — Я сказал: «как-бы привела», сэр. В каком-то смысле оно так и есть. Он сказал, что это она растолковала ему, как до нас добраться. Но в дороге она пострадала, головой бабахнулась. Бигем ее на руках принес. Симпатичная бабенка.
    — Хочешь сказать, женщина объяснила дикарю, как пройти в Поселение, и он сумел его отыскать?
    — Стало быть, так, сэр. Именно об этом и говорю.
    — М-да… — Ханаран встал из-за стола, подошел к портрету Велимира в фосфоресцирующей рамке. — А почему этого бигема до сих пор не убили? Никто не догадался, что на самом деле он шпион от ренегатов?
    — Кажись, такая догадка все-таки была, сэр… Да, точно была, я сам слыхал, как господин Зорге господину Куртцу говорил… Да только вот что, сэр… Ошейника-то у него не было, но наши датчики на звериных тропах… они показали, что этот парень пришел откуда-то с севера. Вот рапорт начальника отдела диверсий полковника Лепы, господин Яглом велел его передать вам. — Он развернул универсал дисплеем к Ханарану.
    — Без ошейника… Смотри ты… Откуда именно он пришел?
    — Со стороны Мертвой Зоны. Должно быть, из приграничных территорий. Ренегатам не под силу такой крюк сделать. Им не пройти наши южные заслоны.
    — А следы на снегу?
    — Не замечены. Он почти две мили по стенке каньона шел и проник через нижние щели. Тут его внешний патруль и накрыл.
    — Надо же, — сказал Ханаран. Ему и впрямь становилось любопытно. — А почему об этом мне докладываешь ты, а не наш всеведущий умник Куртц или хотя бы кто-нибудь из руководства карантина? Им не нашлось, что сказать?
    — Простите, сэр… Дело в том, что бигем хочет говорить именно с вами и ни с кем из них. Мне об этом сообщили, и я вам докладываю.
    «Ну и дела…» — подумал Ханаран.
    — Знаешь что, эдвайзор, — сказал он. — Ты должен был мне все это не так преподнести.
    — Простите, сэр, но мне подумалось… — Пэш осекся, встретившись с мрачным взглядом Верховного.
    — Весьма сомневаюсь, что ты вообще обдумываешь свои доклады заранее. Вот какое у меня впечатление складывается: ты — идиот!
    Он сделал гримасу номер три, которой надлежало бояться всем без исключения. Когда-то Ханаран про себя называл ее «взглядом смерти».
    — И из этого следует, что ты — потенциальный праноматериал, — сказал он, внимательно глядя на эдвайзора и пытаясь выцедить хоть каплю удовольствия из создавшейся ситуации.
    — Помилуете, сэр, — пробормотал внезапно побледневший Пэш. Он с тревогой и преданностью вглядывался в глаза Верховному: ну, скажите, сэр, ведь это была всего лишь шутка, не так ли?
    — Проклятье, — вздохнул Ханаран. — Сам ты что об этом думаешь?
    — Мне… мне кажется… — ожил Пэш, — этот бигем в самом деле пришел из… Мертвой Зоны…
    Он прикусил язык, видимо, испугавшись своих слов.
    — Что-то я подзабыл, ты в своей должности сколько уже служишь? — спросил Ханаран.
    — Три месяца, пять дней, сэр.
    — М-да, достаточно много, чтобы научиться извилинами шевелить. Пора с тобой что-то делать, пора… Ну, ладно. Прежде чем увижу этого чудесного бигема, вызовешь ко мне Куртца и начальника особого отдела. И пригласи господина Яглома.
***
    Поль Маре из тех офицеров-штурмовиков, которых на тактических курсах называют рвачами или стервятниками, хотя на самом деле в душе он не таков. Просто от природы Поль старателен, и всякое дело любит выполнять на совесть. К тому же он сын героя — резидента Клода Маре, человека, погибшего при исполнении задания в Мертвой Зоне. К счастью Клод Маре успел посвятить сына в линию штурма. Когда отец передал десятилетнему Полю ментальное послание штурма, мальчик принял его как принимают имя или наследственное имущество.
    В самом этом слове — «штурм» — он чувствовал вкус детства. Возведенное до культа его предками задолго до того, как Велимир пришел к власти и привнес в него новое, более вещественное значение, это громкое, благозвучное, но безликое, слово жило в нем не как военная задача или манифест к действиям, а как некая извечная и непреходящая духовная ценность. Поль никогда не связывал с понятием штурма реальной возможности избавления от пороков настоящего, от тесноты подземелий, от нехватки солнца и воздуха. Зато он видел в нем возможность самоопределения и носительства идеи. Именно так — он был штурмовиком от рождения и всю свою сознательную жизнь свято верил, что штурмовиком и умрет.
    Но отблеск той же самой идеи, проявленный в чуть ином значении, — «повстанчестве» — странным образом от него ускользал. Когда кто-нибудь при нем начинал рассуждать о светлом будущем — о тех временах, когда уйдут терракотеры, исчезнут карательные машины, а теперь уже и недавно открытые враги «кинготы» (новомодная гипотеза, толком никем не понимаемая, но вызвавшая небывалое количество пересудов), тогда Поль старался абстрагироваться. Он уходил в свои мысли, не желая слышать бестолковых разглагольствований. Он не любил, когда ругают бигемов только за то, что они огромные и якобы кровожадные. Или когда Шмуль на больших собраниях критиковал Куртца за слишком слабые требования к проектам эмигрантов со стороны его представителей в приемной комиссии.
    Раньше Поль возглавлял танковый легион (смешно, притом, что он ни разу не бывал на технической позиции, и все учения проходили лишь на тренажерах). Поль делал все, что требовал от него устав. Его легион был лучшим с точки зрения тактической подготовки к штурму и абсолютно безукоризненным в плане технического состояния. Если бы когда-нибудь ему выпало руководить всем Поселением, первым делом он превратил бы его сложное законодательство в простой, емкий и справедливый устав, которого бы неукоснительно придерживался сам и требовал бы этого от подчиненных. Танкисты любили его, да и он чувствовал себя на своем месте, но однажды Поль совершил большую ошибку. На банкете в честь праздника Воссоединения в присутствии господина Яглома на вопрос выпившего Тагера, начальника службы питания: «Какими будут наши банкеты под небом свободы?» Поль философски ответил: «Разница лишь в том, господа, что может неожиданно пойти дождь». К счастью рядом был начальник карантина господин Зорге — друг и соратник отца — он заполнил болтовней создавшуюся паузу и, как мог, замял это дело. Он же на следующий день устроил так, что Поля перевели к нему заместителем почти без потери статуса и жалованья.
    В карантине у Поля снова появилось раздолье для упоения идеей и педантической деятельности. Люди все поступали и поступали. Даже сейчас, когда в горах местами выпадал снег. В основном это были, конечно, албы — не менее трех-четырех человек в день. Из них формировали две ступенчатые группы. Иногда — раз или два в месяц — прибывшим албам удавалось привести с собой бигема. Для них был отведен отдельный корпус, одновременно в нем могло содержаться до семи особей. Сейчас кроме новенького там находился один бигем по имени Шоко, сильно пострадавший во время захвата, — он томился в своей камере уже две недели. Новый метод фермеров оглушать охотников бета-импульсаторами несколько увеличил приток бигемов, но продлил срок пребывания их в карантине. Тот, оглушенный, слабо реагировал на внушение и почти не обучался. Он сидел на полу и, обняв колени, ждал еды. Зато новенький был одним из самых любопытных экземпляров, которые Полю когда-либо приходилось видеть. Этот здоровяк спокойно согласился на дезинсекцию и прививки, однако, когда его хотели протестировать, поставил условие, что не ответит ни на один из вопросов, если ему не предоставят аудиенции с Верховным.
***
    Поль покончил с оформлением документов, вынул из стола несколько маленьких барабанчиков, расставил их в нужном порядке и, достав из кармана палочки с мягкими наконечниками, отбарабанил «Марш отверженных» — любимое произведение, которое разучил еще будучи курсантом. Вздохнув облегченно, он спрятал инструменты.
    После этого Поль обошел аудитории, где занимались албы, прибывшие в последний месяц-полтора. Все шло строго по расписанию, и Поль, напустив важности, каждому из преподавателей говорил: «Продолжайте».
    Пэш сообщил, что господин Ханаран явится к новенькому бигему сам. Шеф — господин Зорге — еще не вернулся с приемной комиссии, и у Поля оставалось немного времени. Выйдя из учебного крыла, он направился в отделение бигемов.
    Семь одноместных камер-ячеек за толстым стеклом были настолько компактны, что бигемы не могли в них сделать и двух шагов. Внутри была только лежанка, откидной столик, кран для воды и люк с крышкой для отправления естественных надобностей. Пройдя мимо сидевшего на полу Шоко, Поль подошел к последней камере. Новенький сидел с закрытыми глазами, подобрав под себя ноги: так бигемов учат сосредотачиваться в школе вождей службы господина Куртца, но этот парень, разумеется, ни по возрасту, ни по имеющимся данным не мог проходить обучения — да и был он типичнейшим представителем своей расы, чистейшим бигемом, без примеси албианской крови. Ни о каком интеллекте и речи быть не могло, но этот парень…
    Бигем открыл глаза, поднял взгляд на Поля.
    Поль включил громкоговоритель.
    — Как вы себя чувствуете? — спросил он.
    — Лучше не бывает, — кивнул бигем. — Не думал, что у вас такая вкусная еда. Что это?
    — Хм… — Поль пожал плечами. — Белковый хлеб, бульон из протеев, битки, специи, гормоны… Если примут в школу, вам дадут талоны на питание. Станете обычным наемником — будете продукты сухим пайком получать. Рекомендую быть посговорчивей и хорошенько поусердствовать, тогда сможете остаться в Поселении надолго. Может быть, в качестве грузчика, а если повезет, то и механика. Это уже полноправный труд с достойной оплатой — скажем, от трех до десяти эрдо в месяц. Таких среди бигемов — единицы, но вы, как мне кажется, имеете шанс.
    — Но я не хочу быть механиком, — спокойно сказал бигем. — Вы офицер, да? Что обозначают ваши погоны?
    Поль опешил. Слишком на равных держал себя с ним этот парень. Он инстинктивно шагнул в сторону, чтоб оказаться вне поля зрения отслеживающей камеры.
    — Я военачальник третьего ранга. Майор, — негромко сказал Поль. — Если вас интересует военная иерархия Большого Поселения, вы сможете больше об этом узнать, попав в школу бигемов-вождей, но для этого надо выдержать тестирование.
    — Как скоро придет Верховный? — спросил бигем.
    — Проявите терпение. Люди в карантине ждут неделями своей участи. Верховного мало кому из рабочих удается увидеть. У господина Ханарана много дел. Между тем он дал согласие заглянуть к вам. Скажите, если не секрет… должно быть, у вас был хороший учитель?
    — Может быть.
    — Кто он? Бигем? Алб?
    — Ни то, ни другое. Простите, майор, но я бы хотел собраться с мыслями перед разговором с Верховным.
    Поль был задет, однако, оставаясь истинным офицером династической линии штурмовиков, он сдержал эмоции.
    — Ожидайте, — сказал он.
    Бигем тут же закрыл глаза.
***
    Сигурд думал о великих дипломатах и парламентерах, чьи имена знал из вымышленной истории Федерации. Он вспоминал легенды о внедрении агентов в болгарские административные службы. Сейчас ему требовалось влезть в их шкуру. Всю дорогу он строил планы и представлял варианты своего появления среди «повстанцев». Но, оказавшись в Большом Поселении, Сигурд пришел к выводу, что все изначальные замыслы были ошибочны. Албы следят за терракотерами и надежно охраняют подступы к Поселению.
    При столкновении с белоголовыми воинами в черной форме он понял: те, кто сюда попадают, уже не уходят…

    Возвращение из Алгирска длилось сутки и одну ночь. Космодром они нашли только к утру. Если бы не Руна на плечах, то наверняка он прибежал бы еще засветло и, надев экран, успел бы добраться до леса.
    Сигурд обошел дорогу, ведущую на космодром и, продравшись через заросли, отыскал экраны — здесь после них никто не побывал. Дорога на юг лежала через пустынную заснеженную долину, человеческие фигуры были бы на ней слишком заметны. Пришлось ждать до темноты.
    Руна забыла прихватить свою шапку и чуть не отморозила уши, Сигурд тоже насквозь продрог — весь день оба они то и делали, что толкались, пытаясь согреться.
    Корабля на космодроме не было. В течение всего дня на территории не видно было ни автобусов, ни людей, лишь несколько раз показывался змеерукий терракотер на колесах: он объезжал здание, на минуту задерживался за ним, и возвращался в помещение.
    К вечеру они, измученные голодом, холодом и усталостью, двинулись в путь. Они не пошли через поле, а свернули на запад, сделали большой крюк, чтобы не оставлять следов. Добравшись до места, где из-под снега выпирали замысловатым хребтом исполинского зверя голые зубчатые плиты, Сигурд посадил Руну на плечи, взобрался на одну из них и стал прыгать с верхушки на верхушку, пока не достиг поросших лесом холмов. Потом он несколько часов бежал звериными тропами до начала гряды, а Руна рассказывала ему все, что знала о том, как по приметам отыскивать Большое Поселение. Сигурд ориентировался без особого труда: он хорошо помнил гряду из атласа географии, и вместе с Руной они вскоре разобрались, что по пути к каньону им предстоит пересечь Западный Перевал. Сигурд слыхал, что эти места раньше были плотно заселены албами, и он не хотел неожиданных неприятностей, потому решил обойти перевал стороной, тем более что на южный склон тучи снега не нанесли. Но когда горный массив был уже почти обойден, Сигурд оказался на скользком обледенелом склоне. Силы истощились, а ночь подходила к концу — возвращаться назад было опасно, и Сигурд рискнул бросить вызов этому участку склона. Но на одном из уступов нога его соскочила, и они полетели в пропасть. Ему все же удалось ухватиться за край камня, но скорость падения была велика, его развернуло, и Руна с размаху стукнулась о стену. Пару секунд она удерживалась, а потом руки ее разжались, и она полетела вниз. Сигурд метнулся следом и настиг ее чуть ли не в самом опасном месте, откуда уже начиналась отвесная стена. Дальше он волочил ее то на плече, то нес на руках, пока обессиленный не добрался до каньона. Тут он немного передохнул и снова пустился в путь. Тетради и несколько прихваченных Руной газет он спрятал в расщелине скалы, в укромном месте невдалеке от обвала в каньоне. С лучами восходящего солнца спустился к тому месту, где по всем признакам должен был находиться тайный вход. Там его и схватили.

    Сигурд не спал две ночи, и сила скачка иссякла, но голова работала ясно. Он должен был впечатлить главного алба, заставить его сделать исключение. Для этого надо применить всю хитрость, весь ум. Если не совершить отчаянный рывок сейчас, позднее сделать это будет сложно.
    Заявить главному албу, что перед ним продукт экспериментов терракотеров? Наверняка, тому станет интересно, не впихнули ли терракотеры в этого чудаковатого бигема что-нибудь такое, что можно будет использовать в борьбе с ними. Не превратят ли его тогда в объект исследований? — ведь они тоже большие любители опытов.
    Надо как-то этого избежать. Следует давить на то, что для них важно. Вопрос: что для албов важно? Над этим-то он и ломал голову всю дорогу от города до Поселения. Кое-что Руна говорила, до иного сам додумался. Эти их лозунги были жестки и категоричны.
    Разум — превыше всего… (спорно).
    Свобода — право человека, борьба за свободу — долг человека… (логично).
    Цель оправдывает средства… (дилемма).
    Общественное выше личного… (прямо как в Федерации!).
    Терракотеры — чужаки из космоса… (ну, это очевидно).
    Идея ценнее жизни… (это уже настораживает).
    Дух Спаро — это байки, и нет ему места в ученом уме… (что ж, они правы…).
    Есть и кое-что еще, о чем албы помалкивают. Прана, персоли…
    Он решил действовать напрямик. Албы — повстанцы. У них сразу должно сложиться впечатление, что в душе он один из них. А еще, что он достаточно разумен для того, чтобы участвовать в организованной борьбе и боевых действиях. Он не станет говорить им, что это его личная война: это вызовет лишние вопросы. Пусть лучше они сразу примут к сведению, что у него незаменимый опыт, ведь он был там и видел все своими глазами. Такого опыта нет ни у одного алба.
    Трудность в том, как ему самому ужиться с ними — убийцами матери. Если они в первый же день узнают, что он затаил на них зло, а тем более, что еще месяц назад он был отсталым дикарем, и что терракотеры покопались у него в мозгах, все пойдет прахом.
    Но албы не дураки. С самого начала они детально и методично начнут выяснять, зачем он пришел, пожелают услышать внятное объяснение, ведь они — хитроумные албы — ничего не принимают на веру, ничего, что может быть опасным, не оставляют без внимания. Но пусть им удастся докопаться до этого как можно позже. А он за это время постарается себя показать.
    «Правильно ли то, что я здесь?» — спрашивал он себя, оглядывая маленькую каморку, куда его поместили. Его подсознательно влекло к тому, что у них тут происходило, и вот он пришел, так сложилось. Он стремился к победам, живя в горах, и мечтал о борьбе, учась в несуществовавшей школе. Но ночная охота на килунов и мечты бионера или сомолфеда — чушь в сравнении с грандиозной битвой, к которой готовятся албы.
    Его беспокоило, как поведет себя Руна. Разумеется, они допросят ее, как только она придет в себя. Однако Сигурд надеялся, что сперва они дадут ей какое-то время. Вчера, когда они мерзли на холме около космодрома, он просил, чтобы она не говорила никому о гибели его матери, но кто знает, как она поведет себя здесь, среди своих. Чутье подсказывало, что рассчитывать на молчание Руны не стоило. Стало быть, времени не так уж много: надо хватать козла за рога.
    Сигурд постарался упорядочить мысли.
***
    Ханаран в сопровождении маршала Яглома, управляющего персоналом Куртца и Пэша вошли в карантин.
    — А почему я не вижу Зорге? Где эта развалина? — спросил Ханаран у спешившего к ним Поля. Рядом с Полем шагал крепкий охранник.
    — Господин Зорге еще не вернулся с комиссии.
    — Туда ходить должен ты, — назидательным тоном сказал Ханаран. — Зорге вечно дрыхнет, он врага проспит.
    — Но, сэр… не я ведь… — начал было Поль, но сбился, встретившись взглядом с Куртцом.
    — Не ты, не ты… — сказал Ханаран. — Комиссию назначает Куртц, а я утверждаю. Но ты, парень, должен хоть какую-то инициативу проявлять, а? Не то Зорге будет еще долго на своем месте лентяя праздновать, а Куртц этому только рад будет, верно?
    Поль стоял по стойке смирно, не зная, что ответить.
    — Показывай, — разрушил молчание Яглом. Вид у него был нетерпеливый и раздраженный — не иначе, его оторвали от великих дел.
    — Идемте, господа, — сказал Поль, жестом повелев охраннику следовать с ними.
    Они прошли в корпус для бигемов. Шоко за стеклом насторожился, но, не увидев ни у кого в руках контейнера для еды, потускнел.
    — Последняя камера, сэр, — сказал Поль.
    Ханаран прошел вперед.
    — Дверь не поднимать, — предупредил Яглом.
    — Да, сэр. — Поль кивнул.
    Новенький стоял, выпрямившись во весь свой гигантский рост, и, когда Ханаран подошел к стеклу, ему пришлось задрать голову.
    — Хочешь что-то сказать мне, парень? — с ходу спросил он.
    — Я знаю, как победить терракотеров, — сказал бигем. — Быстро, без потерь с вашей стороны.
    — Ха! В самом деле — уникум. — Ханаран поправил очки и с полминуты разглядывал бигема, затем поинтересовался: — Это все? Или у тебя есть, что к этому добавить?
    — В двадцати пяти милях на север от Шедара — город. Я прожил там три недели. У меня есть подробные карты. Они спрятаны.
    — Предупреждаю: за вранье тебя убьют, — сказал Ханаран. — Никто никогда не бывал в городе.
    — Знаю, — ответил бигем. — Но мне удалось. Женщина тоже была со мной. Ее стоит наградить за то, что она привела меня.
    — Ты ставишь мне условия?
    — Нет. Просто я слыхал, что за одного бигема в Поселение принимают одного алба. Эта женщина…
    — Довольно о ней! Заслуги перед Поселением оценивает приемная комиссия. Подумай лучше о себе. Какие у тебя еще доказательства, что ты жил в городе?
    — Я сам этому доказательство. Я разумен.
    — Допустим, на идиота ты не похож. Но что это доказывает?
    — То, что я был в городе. Я обрел там рассудительность.
    — Что значит: обрел?
    — У терракотеров мне удалось кое-что перенять, — бигем говорил негромко, отчетливо и с расстановкой. — Я много чего там видел, я знаю город как свои пять пальцев. Есть идея, которая может повлиять на стратегию войны с ними.
    — Даже так, — усмехнулся Ханаран. — Назови себя.
    — Сигурд Дзендзель.
    — Родичи есть?
    — Моя община жила на Шедаре. Терракотеры всех уничтожили, когда я был на охоте. Выжил я и Руна… албианка. Она была женой одного из наших.
    — Значит, влияние города, говоришь… То есть, это терракотеры сделали с тобой то, что мы видим? Это они так славно над твоими мозгами поработали?
    — Они ко мне не прикасались. Просто я кое-чему научился. Я с рождения был не глуп. Но город… там особая логика. Живя среди терракотеров, мне пришлось многое переосмыслить.
    — Ты лукавишь, бигем. Я это чувствую.
    — Не имею в своих намерениях, Верховный.
    — Называй меня господин или просто сэр, — поправил Ханаран. — Есть у тебя какие-нибудь просьбы, прежде чем мои подчиненные зададут свои вопросы?
    — Да… сэр. Я смотрел на небо среди дня, мои глаза успели привыкнуть… Хочу, чтобы всегда было так. Мы должны бороться за свободу.
    — О, какие слова!
    — Возьмите меня на военную службу, сэр. За этим я и пришел.
    Ханаран посмотрел на маршала Яглома. Тот покачал головой.
    Ханарану вспомнились времена Велимира. Они не раз пытались использовать бигемов в армии. С бигемами армия смотрелась бы внушительнее — так они считали. Но ничего из этой затеи не вышло: бигемы не могли жить под землей без тяжелой физической нагрузки, лучше всего они справлялись с обязанностями гонцов или грузчиков.
    — Почему ты решил, что твое место среди албов? — спросил Ханаран.
    — Албы — единственная сила, которая может стереть с лица земли инопланетную заразу.
    — Да ты и впрямь оратор, — поразился Ханаран. — Но как же ты собираешься делать свои жертвоприношения? Солдатам не дают натуральное мясо.
    — Я не делаю жертвоприношений, сэр. Я не верю в Спаро.
    — Хм… нонсенс. Но есть и другая проблема. Пожалуй, с твоим ростом ты испортишь строй.
    — Но я прошусь не в рядовые. Сделайте меня одним из военачальников.
    Ханаран решил, что ослышался.
    — Бигем вздумал командовать албами, так? Считаешь, твоя карта стоит должности военачальника?
    — Она стоит того, сэр. В противном случае я бы не пришел к вам.
    — Что ж… Мои люди — профессионалы, они разберутся. Ты должен довериться им, если хочешь, чтобы разговор между нами продолжился. Но если выяснится, что ты пытался ввести меня в заблуждение, тебя убьют.
    — Как скажете… сэр.
    Ханаран наградил его на прощанье прожигающим взглядом, усмехнулся в усы и сказал:
    — Приступайте.
    На выходе он негромко произнес:
    — Этот парень — ценная штучка. Пускай узнают, где он научился так разговаривать. Лично я впервые такое вижу. Да, глаза у него и впрямь… вдумчивые.
    — Именно так, сэр, — бодро отозвался эдвайзор.
    — Проследи, чтобы с ним ничего не случилось ненароком.
    — Слушаюсь, сэр.

2

    С первых же занятий Сигурд уяснил для себя самое важное: известно семь городов, построенных терракотерами, и есть девять крупных поселений албов, из которых Большое Поселение — самое многочисленное. Во всех девяти поселениях производятся танки и снаряды, ведется подготовка бойцов. Между поселениями налажена связь. Однажды албианские танковые легионы произведут одновременный массированный удар по территориям противника, уничтожат их города и освободят земную поверхность от терракотеров.
    Снаряды, которыми стреляли танки, имели огромную разрушительную силу. В первую секунду после взрыва создавалось сильнейшее электромагнитное поле, затем от эпицентра к периферии прокатывалась мощная звуковая волна и напоследок происходила вспышка резонансного излучения.
    Один-единственный раз албы имели возможность опробовать снаряд Велимира, как его называли. Пять лет назад был взорван временный лагерь терракотеров на участке степи в юго-восточном строительном округе. Запись взрыва разослали во все девять поселений для поднятия боевого духа бойцов, и теперь их днем и ночью прокручивали на экранах, висевших в местах скопления народа.
    Дух Сигурда в стимуляции не нуждался.
    В первый день, как только его привели в комиссию, он повторил то же, что сказал Ханарану:
    — Примите меня на службу. Хочу стать офицером.
    Может быть, он даже сказал это чересчур пылко. Члены комиссии — несколько пожилых неестественно краснолицых албов в военной форме во главе с маршалом Ягломом и в присутствии управляющего персоналом Куртца — переглянулись.
    — А чем платить будешь? — резко спросил приземистый, лобастый, бледный по сравнению с остальными Куртц. — Чтоб стать простым солдатом, надо внести столько эрдо, сколько тебе и не снилось!
    Ни о каких эрдо Сигурд ничего не знал. Но у него были карты. И личная война, о которой он не хотел им говорить.
    — С чего ты решил, что вправе руководить албами, бигем? — спросил Яглом. — И что ты можешь рассказать нам такое, чего мы не знаем?
    Яглом был полным, холеным, бровастым. Он занимал центральное место, сидел в кресле с высокой спинкой. Погоны у него были не черные и глянцевые, как у остальных, а фиолетовые с двумя золотыми кружками.
    — В городе я каждый угол знаю, — сказал Сигурд. — Я видел терракотеров вблизи.
    — И что? — пожал плечами Яглом. — Мы наблюдаем за ними много лет. Вряд ли ты слыхал о летающих управляемых микрокамерах, не правда ли?
    — Мне известно место расположения особо важного объекта, — сказал Сигурд.
    На какое-то время лица членов комиссии стали неподвижны и как будто еще больше покраснели.
    — Что за объект? — строго спросил Яглом.
    — Стратегический, — выпалил Сигурд. — Центр управления терракотерами.
    — Врешь, — сказал Куртц.
    — Где карты, о которых ты говорил? — спросил лысый сосед Яглома.
    — Я их спрятал. Я должен быть уверен, что меня возьмут.
    — Карты! — гаркнул лысый.
    Сигурд обвел присутствующих твердым взглядом.
    — Нет. Сначала ваши гарантии.
    Прокатилась волна негодования.
    — Эй, парень! — с угрозой сказал лысый (позднее выяснилось, что это начальник особого отдела полковник Джуд). — Хватит героя разыгрывать. У нас методов, чтобы вытащить из тебя любые сведения, — хоть отбавляй!
    — Господа! — сказал Куртц, обращаясь ко всем. — Пора положить этому конец. Продолжать допрос бессмысленно. Наглецу место в карантине.
    — Спокойно, — сказал Яглом. — Парень требует гарантий. Может, он и впрямь кое-что знает.
    Все немедленно притихли. Только Куртц продолжал настаивать. Он встал из-за стола:
    — Позвольте выразить несогласие, господин маршал. Могут ли благородные офицеры опираться на мнение бродяги? Кто-нибудь из вас представляет себе бигема в погонах? Для тех, кто забыл, напомню: это уже пройденный этап. Бигем и военная дисциплина — понятия несовместимые. Бигемы склонны к заскокам.
    Руку поднял маленький старичок с лиловым крючковатым носом — позже Сигурд узнал, что это профессор Шмуль, глава ученого совета.
    — Осмелюсь заявить уважаемому собранию, что господин Куртц таки в чем-то прав, — сказал он. — Бигемские заскоки — дело серьезное. Однако стоит признать, что этот мальчик весьма занятен, он должен быть под наблюдением специалистов. Отдайте его мне.
    — Погодите-ка, — сказал Яглом. — Эй, парень, почему тебя и девчонку не убили терракотеры?
    — Потому что мы их обманули, — ответил Сигурд, пытаясь заставить сердце не колотиться так сильно. — Терракотеры заселяют город людьми. Мы притворились одними из них.
    — Вздор! — сказал Куртц. — Нет там никого. Это Мертвая Зона.
    — Больше не Мертвая. Не знаю, как с этим было раньше, но попасть туда не сложно: были бы крепкие ноги…
    — Хватит болтать! — начальник особого отдела тоже вскочил из-за стола и ткнул в Сигурда пальцем. — Карты гони! Куда спрятал?
    — Другого выхода нет, бигем, — подтвердил Яглом. — Как не хитри, но сначала дай информацию, а там будем решать, что с тобой делать.
    — А не то применим специальные методы, — пригрозил начальник особого отдела. — Вот тогда ты у нас сразу заговоришь.
    — Пожалуйста, применяйте, — сказал Сигурд. — Только для вас самих будет лучше, если просто возьмете меня на службу.
    Неожиданно маршал Яглом расскрипелся грубым солдафонским хохотом.
    — Ну ты и упрямец! — сказал он. — Не иначе, причины у тебя по-настоящему веские.
    — Веские, — сказал Сигурд. — Терракотеры всех моих близких убили.
    — И что? — Яглом продолжал усмехаться. — Хочешь помочь военным — ступай в гонцы. Внесешь свой посильный вклад в общее дело.
    — Мое место в бою. Хочу видеть смерть терракотеров.
    — Банальная ксенофобия — так это называется, — сказал Яглом. — Господин Куртц и господин Шмуль подтвердят. Мир считает терракотеров абсолютным злом. Однако война — не драка. Ненавидеть терракотеров — удел рабочих масс, задача военного — узнать, как уничтожить врага.
    — Да, я хочу учиться! — с запалом сказал Сигурд. — В бою от меня будет больше проку. У меня есть то, что нужно — желание, мозги, силы, скорость… Поверьте: моя карта стоит того, чтобы вы доверили мне танки.
    Члены комиссии переглянулись, Шмуль развел руками, а Куртц скорчил гримасу, смысл которой был мало понятен Сигурду — то ли сарказм, то ли разочарование… Все задумались.
    — Ладно, — неожиданно сказал Яглом. — Я сам им займусь. Лично. Джуд, после заседания останешься. Ну что, парень, слыхал? Беру тебя под свою опеку. А теперь валяй, выкладывай, где твои драгоценные карты, почему ты такой умный и что с тобой приключилось.
    — Нет! — твердо сказал Сигурд. — Сперва покажите документ, что я зачислен в войско!
    По удивленно-одобрительному взгляду Яглома он понял, что поступил правильно.
***
    На второй день пребывания в Поселении в сопровождении группы вооруженных офицеров Сигурд сходил за картами.
    Яглом вызвал его в свой роскошный кабинет из белоснежного мрамора, раздал задания адъютантам и, оставшись с Сигурдом наедине, сказал:
    — Итак, с самого начала.
    Сигурд рассказал о гибели общины, походе через лес, космодроме, жителях города и терракотерах-наблюдателях. Он говорил не спеша, обдумывая каждое слово, и смолчал о поликлинике и своем учительстве.
    — И все же терракотеры не дураки, — сказал Яглом, хмуро глядя в карту. — Им не составило бы труда вычислить вас и превратить в горстку пепла, я прав?
    — Правы, сэр. Но, видать, нам повезло. В той одежде, что мы нашли, нас нельзя было отличить от их людей. Мне, правда, пришлось еще и побриться…
    — И вы ходили по городу и глазели по сторонам?
    — Именно так. Никому до нас не было дела.
    — Хм… мы слыхали, что в северных городах появились люди, но не знали, что они теперь у нас буквально под носом. Мы это проверим… А жили вы где?
    — Там полно домов, сэр.
    Яглом поднял взгляд.
    — И что дальше?
    — Дальше я понял, что одному мне воевать с ними не под силу. Я решил как можно больше узнать о них. Взял бумагу и стал рисовать. Ну а потом… однажды нам показалось, что нас могут разоблачить. Мои ноги быстрее их колес, сэр. Я убежал, а Руна… она была на мне.
    — Итак, — сказал маршал, — терракотеры выгнали вас с Шедара. Ты потерял общину и пошел мстить. По пути девчонка тебя просветила, так? Вы прошли все кордоны и попали прямо в самое логово терракотеров, и там сумели прижиться среди странных людей. А потом вы вдруг почуяли опасность и сбежали. Я не пойму, на каком этапе ты научился так складно языком трепать?
    — Я же говорю сэр: я всегда был при памяти, а трепать языком — дело наживное.
    — Ладно, — Яглом снова принялся перелистывать карты. — Поглядим. Итак, что там насчет твоего стратегического объекта?
    — Вот он, сэр… Видите комплекс зданий в юго-западном районе города? Он помечен зигзагом. Необычное расположение, правда?
    — Ну, допустим.
    — Думаю, там у них источник энергии.
    — Станция подзарядки?
    — Нет, станция для подзарядки у них за городом. Тут что-то другое, посерьезнее. Присмотритесь: все другие трансформаторные будки размещены вокруг этого сооружения как бы по ходу лучей, то же касается и линий электропередач. По-моему, в этом сооружении скрыто некое устройство. Я слышал, как оно работает. У меня очень хороший слух. Во всем городе нет ни единого источника такого же звука. Вот мое предположение: эта штуковина каким-то образом улавливает энергию, передаваемую с большого расстояния, накапливает ее и распределяет по всему городу.
    — Штуковина, — передразнил маршал. — И это вся твоя тайна?
    — Что бы это ни было, не мешало бы проверить, есть ли подобные сооружения в остальных шести городах. Проверить по тем же признакам. Думаю, если подорвать эти сооружения, можно захватить города, не разрушая их.
    Маршал был штурмовиком в шестом колене. На вид ему было около пятидесяти, хоть временами он казался Сигурду куда старше.
    — Допустим, — сказал он, прищурившись. — И что же случится, когда мы подорвем эту будку?
    — Я не военный и не инженер. Я — бывший охотник, ну и еще кое-чему научился в городе. Чутье мне подсказывает, что в том сооружении что-то вроде нервного центра всей системы.
    — Хм… — Яглом почесал подбородок. — Если на минуту отбросить тот факт, что армия не может полагаться на чутье индивида… как ты себе представляешь исход такой войны?
    — Терракотеры будут просто парализованы.
    — Ага. Стало быть, терракотеры подохнут, а люди, которые там недавно поселились, — все перейдут в наше распоряжение, так?
    — Не знаю… Об этом я как-то не думал. Может, они и сами собой смогут распоряжаться?
    — Не говори никогда подобных глупостей, курсант. И вообще пока все это только гипотеза и требует тщательной проверки специалистами. Так что ты об этом молчок, уяснил?
    — Так точно!

    Яглом в сопровождении двух военных послал Сигурда на предварительную экспертизу, там трое в зеленых халатах проверили его психофизиологические качества. Они все цокали языками и хмыкали, а потом под конвоем Сигурд отправился обратно к Яглому.
    Маршал посмотрел результаты и, судя по лицу, остался озадаченным.
    — Будем проверять твою версию, а пока учись, — сказал он. — И побольше времени уделяй занятиям в тренировочном зале. Таскай тяжести.
    — Зачем, сэр? Во мне и так силы достаточно.
    — Так надо.
    И Яглом определил Сигурда на ускоренный офицерский курс.
***
    В Большом Поселении были десятки уровней, на которых располагались производственные и хозяйственные цеха, атомная электростанция, военные части, службы инфраструктуры и спальные этажи. Все это было соединено коридорами, лестницами, тоннелями, лифтами, переходами и колодцами. В одних районах помещения были отделаны качественными материалами, в других были грубыми и убогими. На большинстве уровней негромко шумел воздух в вентиляционных рукавах, но местами вентиляция не работала, было душно.
    По коридорам то и дело сновали патрульные с пневматическими винтовками, офицеры в черной военной форме и просто рабочие в зеленых робах или серых туниках; бигемы встречались редко.
    Отдельные ходы прорезали толщу горного массива на целые мили, вели к поверхности плато, к потайным пещерам в каньоне, где стояли посты, и даже к морю.
    Всюду — на стенах, дверях, потолках — висели разноцветные плакаты с надписями «СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ!», «СЛАВА ОРУЖИЮ!», «ИЗ НЕДР — К ВЫСОТАМ!», «ТЫ — ШТУРМОВИК!», «ВОССТАНЬ ИЗ ТЬМЫ!» и тому подобные.
    С восьмого уровня шел проход к широкому тоннелю, стены его были выкрашены в розовый цвет. Албы называли это место Монмартром. Сигурду довелось побывать там однажды, когда его переводили из карантина в казарму. На Монмартре располагались места культурных развлечений — театр, общественная библиотека, лекторий — и торговые залы: там продавалось все — от продуктов питания до мебели. Стены пестрели вывесками с рекламой товаров. С потолка свисали широкие экраны-головиды, по ним прокручивались ролики с демонстрацией танков и в стотысячный раз взлетающего на воздух лагеря терракотеров.
    На шестнадцатом уровне находились залы оргий. В особые дни там проходили групповые совокупления. Об этом Сигурд узнал только через месяц от одного парня в столовой. Как оказалось, в поселении албы не жили семьями, подобно тому, как это делали бигемы или люди Федерации. Мужчины проживали в маленьких камерах-квартирах, женщины — в общих бараках. Детей отнимали, сортировали, воспитывали. Достигнув тринадцати лет, они становились полноправными членами Поселения и, в зависимости от способностей, направлялись на работы либо в производственные цеха, где изготовлялось оборудование, либо в хозяйственные, где производился хлеб и прочая пища.
    Офицеры могли выбирать себе из школ сыновей — наиболее здоровых и способных мальчиков. Сыновья жили с отцами, готовясь принять от них так называемую линию штурма, а отцы оплачивали их обучение в спецшколе, после которой они поступали на офицерские курсы.
    «Паршиво», — подумал Сигурд, когда обо всем этом узнал.
    Впрочем, вся атмосфера, царившая в Поселении, вызывала в нем противоречивые чувства. Казалось, в ровном гомоне толпы, размеренных движениях поселян, их лицах, постоянных призывах с экранов, обращениях с плакатов, беспрестанных докладах из репродукторов о степени боевой готовности легионов, масштабах проведенных учений, объемах произведенных товаров — во всем была несуразная искусственность. До прибытия в Поселение, даже несмотря на признания Руны, он все же иначе представлял себе повстанцев. Он ожидал встретить в их лицах хоть что-нибудь, близкое к его чувству непримиримости к терракотерам. Но на лицах рабочих и военных была лишь покорность. Несмотря на избыток воинственной агитации, казалось, весь подземный процесс был подчинен не столько великой и светлой идее, сколько некому плавному заунывному ритму, скрытому под маской этой идеи.
    «Ладно», — сказал себе Сигурд. Он постарался всего этого не замечать, ведь его прежде всего интересовали танки.
    Боевые машины находились в засекреченной зоне — так ему еще в карантине сказал один из охранников. Чтобы попасть в эту зону требовался особый допуск. Те, у кого он был, не имели права никому об этом сообщать. Позже, когда Сигурд стал курсантом, ему мало что удалось прибавить к информации, полученной от охранника.
    Уровень, на котором находились учебные классы танкистов, значился на входе как «7-а». Все здесь было гладко штукатурено и выкрашено в серый цвет. В потолке коридора и помещений через каждые четыре фута светились экономные лампы: они зажигались и выключались автоматически.
    Сначала Сигурда поселили в небольшой казарме для бигемов, прошедших карантин, но на следующий день перевели в отдельную коморку на уровне «7-а» — она была всего раза в полтора больше той камеры, в которой он сидел, но тут имелось все, что ему было нужно — санузел, кровать и даже зеркало.
    Сигурд, как и говорил майор по имени Поль, получил талоны на питание, и по ним в столовой, которая находилась на два этажа ниже спального уровня, ему выдавали настоящие бигемовские порции.
    Из прежних вещей на Сигурде остались только часы — он не захотел с ними распрощаться: теперь они были его счастливым талисманом.
    Новая черная курсантская форма из эластичного полипрена мягко облегала мускулистое тело. Знак на груди в виде желтого круга с синим ободком обозначал, что через три месяца в случае успешного окончания курса он станет офицером — военачальником пятого ранга. Боты, равных которым по надежности и красоте он не видел ни в одном из магазинов города, были сшиты специально для него, и ноги в них сидели, как влитые.
    До первого тестирования на интеллект, от результатов которого зависело его будущее, он должен был отучиться две недели.
    В группе их было трое — он, Маркус и Фрид. Этим двоим албам недавно исполнилось по семнадцать, и оба они были детьми офицеров — военачальников третьего ранга, — стало быть, оба получили благословение отцов, что у албов считалось правом крови.
    Курсанты Маркус и Фрид смотрели на бигема так, словно он был мелким насекомым. Обоих грызла явная зависть. Их можно было понять: бигем-проходимец за считанные дни становится в Большом Поселении притчей во языцех.
    Сигурд с ними почти не разговаривал. Несмотря на то, что чувство необъяснимой досады не покидало его с того дня, как он попал в Поселение, он себя контролировал в полной мере. Все его внимание было сосредоточено на освоении военной науки, изучении структуры Большого Поселения, постижении его законов и правил.
    В одном из помещений стоял макет танка. Он был выполнен в натуральную величину — о том, чтобы Сигурду втиснуться внутрь не могло быть и речи.
    Преподавателей оказалось больше, чем Сигурд ожидал. Были такие предметы: электромеханика, электроника, мета-локация, стратегия, тактика, стрельба, маневрирование, внедрение, коммуникация. Большинство занятий представляло собой комбинацию гипнотического внушения и практикума с периодической проверкой знаний.
    Для интеллектуала Зуброва обучение не представляло никаких сложностей, знания он схватывал на лету. В свою очередь бывшему охотнику Дзендзелю представилась возможность проявить координацию, ловкость рук и продемонстрировать невероятную скорость реакции.
    Нельзя было не заметить, насколько объем теории превосходил практику. В некоторых предметах, вроде мета-локации, приходилось погружаться в изучение подробностей, знание которых вряд ли требовалось повстанцу. Само собой, Сигурд предпочел о своем наблюдении молчать.

    Курсант Маркус затеял конфликт на занятии по внедрению. Он сказал насмешливо: «Когда-то люди надевали на домашних собак ошейники. Если ошейника не было, значит, собака бродячая. Вижу, бигем, ты потерял свой ошейник. Хотел бы я знать, чья ты собака?»
    Фрид, сидевший слева, фыркнул. Сигурд перегнулся через стол и влепил Маркусу пощечину: Маркус не успел даже вскрикнуть. Из лазарета вызвали двух санитаров, они переложили бедолагу на носилки и унесли.
    Тут же прибыл Яглом с адьютантом, допросил преподавателя и Фрида, а через несколько минут явился и разъяренный отец Маркуса: он потребовал сразу три наказания для бигема — чтобы его отстранили от занятий, казнили и использовали как праноматериал.
    — Прану не готовят из мертвых бигемов, — сурово оборвал Яглом. — Ее делают из живых албов — таких, как ваш сынок. И запомните, майор: не в вашей компетенции выдвигать подобные требования.
    Отец Маркуса залился краской (хоть он и без того был чрезвычайно краснолиц, как, почему-то, большинство офицеров) и попросил разрешения удалиться.
    Травма, полученная Маркусом, обошлась без серьезных последствий, но со следующего дня в группе остались двое — Сигурд и Фрид, который враз стал кротким и любезным.
    У Сигурда даже объяснений не попросили, словно происшедшее было в порядке вещей. Такое вольготное положение Сигурд воспринял не как заслуженную привилегию, а напротив — как поблажки испытательного срока. Все преподаватели относились к нему с преувеличенным вниманием, по их поведению можно было судить, что с ними проводилась отдельная работа. Позже Сигнурду пришла мысль, что и сам случай с Маркусом был спланирован для какой-нибудь проверки.

    На следующий день его вызвал маршал Яглом.
    Сигурд приготовился услышать выговор за вчерашнее, но, вопреки ожиданиям, маршал похвалил его за хорошую учебу. Он заметил, что албы много внимания уделяют физической подготовке, что всегда восхищались силой бигемов. Маршал рассказал, что лет пятьдесят назад албы пытались использовать искусственные гормоны для расширения своих возможностей, только обогнать эволюцию им не удалось. Вот почему не раз уже бигемов пытались привлечь к военной подготовке.
    Еще через несколько дней маршал, находясь в странном возбужденном состоянии, проговорился, что семнадцать лет назад, во время правления Велимира, когда сам Яглом был уже маршалом и командовал всем войском, а Ханаран занимал ту должность, которую теперь занимает Куртц, были попытки использования бигемов, но все они оказались неудачными.
    — А ты знаешь, — добродушно сказал Яглом. — Я как тебя увидел, сразу понял, что ты одним из нас должен стать. Продвинутый бигем — это интересно и для военного дела самое то. Может, ты какой-нибудь мутировавший бигем… впрочем, не важно. Теперь верю, что ты от рождения не дурак был, жаль, что сразу к нам не попал. Ничего — обучим, пристроим… Для нашего танка ты, конечно, великоват, но, если понадобится, соберем для тебя отдельную машину. Ты главное, не забывай в зал ходить, тяжести таскать…
***
    — Сэр, — Куртц, когда говорил об особо щепетильных вещах, понижал голос до баса, желая казаться солиднее. — Мы со Шмулем провели Дзендзелю тесты на интеллект. Есть результаты.
    У Ханарана перед глазами все плыло, он постарался сосредоточить взгляд на огромном выпуклом лбу Куртца.
    — И что?
    — Этот бигем — феномен. Он набрал девятьсот сорок три бала. На семнадцать процентов выше показателей Шмуля.
    — Самого Шмуля. Хе-хе! Значит, Шмуль теперь у нас не самый умный? — Ханаран прищурился, чтобы навести резкость.
    — Считаю целесообразным избавиться от Дзендзеля, — сказал Куртц. — Господин Яглом слишком усердствует, он всесторонне покровительствует бигему, и я не знаю, к чему это приведет, сэр.
    Ханаран медленно покачал головой. Даже в посттрансовом состоянии он не позволит этому чопорному головастику присвоить себе бигема.
    — Нет, Куртц, ты просто засекретишь эти данные. Похоже, до тебя не дошло, какую выгоду для нашего дела может принести этот парень. Таким мозговитым его терракотеры сделали, понимаешь? Сумели они — стало быть, когда-то и мы сумеем. Я хочу увидеть, каков он в деле, а вы с господином Ягломом и Шмулем — обеспечиваете контроль. Изучайте его, наблюдайте за ним. Кстати, кто проводил тестирование и расшифровывал результаты?
    — Два оператора, один программист.
    — Уничтожить.
    — Но, сэр… это одни из лучших специалистов!
    — Сейчас же изолируй всех троих, отправь их к Тагеру на переработку. Выполняй, Куртц, выполняй. Проверь: если успели растрепать об этом — отправь к Тагеру и тех, кто уже знает. Да, и еще. Давно ты был в лабораториях?
    — Не так давно, сэр.
    — Часом не видел там Жерара, моего бывшего эдвайзора?
    — Я в камеры не заходил, сэр. В лаборатории я захожу для того, чтобы проверить персонал.
    — М-да… Мне не хватает Жерара. Хочу, чтобы ты его вернул.
    — Но, сэр… Если не ошибаюсь, прошло месяца три. Если он и жив, то вряд ли сможет когда-нибудь выбраться из депрессии.
    «Почему он такой бледный? — подумал Ханаран, глядя на Куртца. — Разве он всегда такой бледный был?»
    — Ладно, ладно, — Верховный с раздражением замахал рукой. — Уходи! Позови мне Пэша.
    Когда в кабинет вошел Пэш, Ханаран сидел на диване, уперев локти в колени, и разглядывал заостренные носки мягких туфель.
    — Сэр, разрешите?
    — Зайди, Пэш. Хочу спросить… Как по-твоему, Маре-младший годится для того, чтобы сделать его начальником карантина?
    — Простите… — эдвайзор побледнел. — Сэр, наверное, я не вправе такое решать…
    — Отвечай, когда спрашивают, ты, тюфяк! И не падай в обморок!
    — Простите, сэр, думаю, господин майор вполне годится, потому как…
    — Так-так… А как считаешь, сможет он быть помощником Куртца или на месте Куртца?
    — Но, сэр… я ведь только…
    — Ты только тупой эдвайзор? Да, я это знаю прекрасно, Пэш. Но у тебя есть кое-какое чутье, с чем я тебя и поздравляю, не то бы ты и недели не продержался на этом месте. Так что ты думаешь на счет Маре?
    — Да, сэр. Думаю, он мог бы быть помощником господина Куртца.
    — А мог бы Маре, сын героя, командовать армией? Отвечай!
    — Господин майор — прекрасный человек, сэр, — дрожащим голосом сказал Пэш. — Он отличный специалист и настоящий офицер, многие так считают, хотя, безусловно, есть и такие, кто не любят его…
    — Куртц, например, да?
    — Не знаю… может быть, сэр… — Пэш растерялся. — Я не уверен…
    — Тряпка ты. Послушай, Пэш, ты знаешь, не исключено, что все мы — потомки неких сверхъестественных существ — кинготов? — и я, и ты. Они сделали нас по своему подобию.
    — Да, я читал об этом, сэр.
    — Следовательно, мы с тобой из одного теста, Пэш. Верно? Мы оба — потомки сверхчеловека. Как тебе это? Чувствуешь в себе божественное начало?
    — Я пытаюсь, сэр.
    Ханаран неожиданно топнул ногой.
    — Все, проваливай! Уходи прочь, чтобы я тебя не видел! И пусть ко мне немедленно приведут ту женщину, что была с этим бигемом.
***
    Руна сидела на своей кушетке и печально разглядывала соседку.
    За эти восемь дней, что она пробыла в карантине после выписки из лазарета, они перекинулись лишь несколькими фразами. Соседка, коренастая безбровая баба по имени Шайна, все время ковырялась в каком-то устройстве с маленьким экранчиком, то подключая его проводами к своему персолю, то вновь отключая. Похоже, она очень волновалась по поводу предстоящего собеседования в приемной комиссии.
    Руне собеседование не грозило. Ей сказали, что она автоматически зачислена в женскую группу второго хозяйственного цеха — к хлебоделам. До этого с ней подолгу беседовали, она рассказывала следователям в черной форме, как они с Сигурдом попали в город, о том, что там увидели. Ее тестировали, подробно расспрашивали о Сигурде, заставляли рисовать терракотеров, с ее персоля переписали всю информацию, которая там была. Она как могла подробно обо всем рассказала, и, наконец, ее оставили в покое, пообещав, что скоро дадут жилье и работу.
    Одно Руна усвоила хорошо: раз Поселение может позволить себе содержать весь этот карантин, в котором запросто уместилась бы пара сотен человек, значит, дела с производством пищи у них идут неплохо.
    Она понимала, что должна благодарить судьбу за уютное местечко, тем более что здешняя технология была родственна той, которая применялась в их общине — Руна успела выяснить это. Ах, что бы с ней было, если бы не Сигурд?..
    Она не видела его с тех пор, как в предрассветных сумерках они пытались обогнуть одну из скал южнее Западного Перевала. Что было потом — она не помнила. «Ретроградная амнезия», — объяснил доктор, который лечил ее в лазарете.
    Руна выспрашивала о Сигурде у доктора, у санитаров, у господина Яглома, что беседовал с ней через час после того, как она очнулась, у господина Маре — красавца-офицера, заходившего пару раз за эти три дня. Они разводили руками и говорили, что всему свое время, и если высшее руководство сочтет нужным, то встречу им устроят. Только Поль Маре добавил к этому, что выжила она благодаря тому необыкновенному бигему, и что бигем, должно быть, в самом деле человек уникальный, и для многих важных шишек Поселения он представляет исключительный интерес. «А когда же я его увижу?» — поинтересовалась она. «Вполне возможно, что в недалеком будущем господин Дзендзель сам сможет решать, нужна ли ему эта встреча», — ответил господин Маре с любезной улыбкой и посоветовал не строить особых планов насчет Сигурда.
    Она спрашивала и насчет своего брата Серена, который собирался попасть в Большое Поселение со своим сверхпрочным стеклом, но и по поводу Серена она не получила вразумительного ответа.
    Руна впала в уныние и пребывала в этом состоянии уже третий день, и, когда вошел охранник и сказал, что ее вызывают к Верховному, она не сразу поняла, какой высокой чести ее удостоили.
    По пути до нее дошло, что ее в самом деле ведут к господину Ханарану: она не раз слышала, что это мудрейший, сильнейший, опытнейший человек в общине, и от одного его слова может зависеть дальнейшая судьба любого обитателя Поселения. Ей уже приходилось видеть Верховного, но то был бывший Верховный — легендарный Велимир. Теперь ее вели к нынешнему вождю самой большой из известных албианских общин — не менее легендарному Ханарану.
    Перед тем, как ввести ее в кабинет, охранник предупредил, чтобы во время беседы она стояла неподвижно, и чтобы имела в виду: за ее пульсом, давлением и мозговыми ритмами будут наблюдать через персоль. В случае если она решит предпринять неожиданное действие, ее просто выключат. Она не сомневалась в том, что это им под силу. Получив такое малоприятное предупреждение, Руна вошла. Она оторопела, увидев сухощавого старика в очках и с седой бородкой. Старик бревном лежал на диване.
    — Праны хочешь? — спросил он, повернувшись к ней. Он был морщинист, лицо его покрывали красные пранные пятна. Брови и корни усов казались темнее, чем остальные волосы, точно ему случилось, раздувая костер, немного их подкоптить. Глаза за выпуклыми линзами были пустыми.
    — Нет, спасибо, — сказала она, чувствуя, как по телу струится дрожь.
    — Сядь в ногах, — велел старик.
    Памятуя слова охранника, Руна осталась неподвижной. Она с испугом глядела на Ханарана, не зная, что ей делать — оправдываться или молчать.
    — Тебе там, за дверью, приказали: стой, где стоишь, и все же если я говорю тебе: «Сядь!» — это значит, что ты обязана выполнить.
    Она нерешительно двинулась к дивану, ожидая в любую минуту электрического разряда или чего-нибудь в этом роде.
    — Да не бойся ты, не то я начну сомневаться, что ты впрямь жила среди терракотеров.
    Она с опаской оглянулась на дверь, затем подошла к дивану и села там, где указал Ханаран.
    — Выглядишь ты совсем молодо, — сказал он. — Трахалась с ним?
    Руна уставилась в пол из полированного мрамора.
    — Верно, он тебя должен был разодрать, этот гигант, — фыркнул старик, поднимая голову и пристально глядя ей на живот. — Ну-ка разденься. Хочу посмотреть, цела ли ты.
    — Господин… — умоляюще пробормотала Руна. — Прошу вас…
    Старик слегка толкнул ее ногой, и она замолчала.
    — Посмотрите на нее: приползла под защиту и думает условия ставить, — сказал он безразличным тоном. — Снимай все.
    Его спокойствие напугало Руну еще больше, — она встала и принялась стягивать с себя то, что на ней было — легкие матерчатые боты, куртку со штанами, выданными в карантине, комбинацию, которую носила в городе, лифчик… В конце концов на ней осталась только персоль.
    — Каков шрам! Совсем свежий. Кто тебя так?
    — Это случайность, сэр… когда мы с Сигом бежали с Шедара…
    — Ага, случайность… ври больше. Ну-ка спиной… теперь лицом… Руки подыми… и вторую… да не прикрывайся! Теперь ногу… левую. Ладно, ступай. Там на столе, возьми капсулу в чашке. Съешь ее.
    — Пожалуйста, не заставляйте меня, господин, — попыталась упрашивать она, но Ханаран не ответил, он смотрел на нее холодным взглядом.
    «Хуже болгарских гангстеров…» — вспомнила она слова Сигурда. Для нее это сравнение было бессмысленным, но что-то зыбкое вдруг объединило ее с людьми призрачной Федерации, которых она едва знала…
    Руна подошла к столу, взяла из чашки желтую капсулу и отправила в рот.
    — Вот так… другое дело, — умиротворенно сказал Ханаран. — А теперь садись-ка снова у ног и почеши мне пятки.

3

    После занятия маневрированием в тренажерном зале, на котором Сигурд получил двести баллов из двухсот возможных, его вызвал к себе Куртц.
    — В зале тяжести таскаешь?
    — Таскаю. Хоть и не понимаю, зачем мне это нужно.
    — Ты уже наверняка заметил, что к тебе здесь относятся чересчур благосклонно и даже в какой-то мере попустительски, особенно если учитывать, что ты явился издалека, привел с собой малополезную женщину и ведешь себя неподобающе для человека безродного и невежественного.
    — Считаете, я недостаточно умен? Эй, вы же сами удивлялись, когда впервые меня…
    — Кто знает, может быть, ты умело прикидывался, — оборвал Куртц. — Тесты показали, что твой уровень оставляет желать лучшего. Учитывая твою помощь, мы по-прежнему даем тебе возможность развиваться, но, честно говоря, надеялись на большее. С тем же успехом мы могли обучать любого другого бигема.
    — Проведите тесты повторно, — потребовал Сигурд. — Что-то здесь не так… Я ведь был уверен…
    — То-то и оно, парень. Ты слишком самоуверен. А теперь заруби-ка себе на носу: только безумец может просить направить его на повторное тестирование. Если тебе говорят, что ты прошел тест, — это значит, ты имеешь право жить в Поселении, — гордись этим правом, бигем. Но если тебе говорят, что тебя хотят направить на внеочередное тестирование, это значит только одно — в твоей благонадежности сомневаются. То, что мне приходится тебя этому учить, говорит вот о чем: ты в самом деле не настолько умен, как сначала нам показалось.
    Сигурд стиснул зубы и промолчал.
    — Ладно, — Куртц понизил голос. — А теперь то, ради чего я тебя сюда вызвал. Маршал дает тебе условное повышение. Условное — потому что на самом деле ты его еще не заслужил, повышение… потому что ты по-прежнему представляешь некоторый интерес. Скажу от себя: знаю, что ты кое-что сказал маршалу, и он знает, что я не могу этого не знать. Я говорю тебе это, чтобы и ты знал, что я знаю.
    — Что вы имеете в виду?
    — Ты предложил затеять войну. Скоро сам поймешь, что подверг напрасному риску себя и еще кое-кого, но будет уже поздно. Я не обязан скрывать эту информацию и не скрываю ее. Но для тебя будет лучше держать язык за зубами, уж поверь мне. Не говори ни однокурсникам, ни преподавателям. Понял?
    — Как скажете.
    — И помни: ты в первую очередь служишь господину Ханарану, а не маршалу Яглому, — такова иерархия Поселения. Твоя информация о городе — это хорошо, твои умственные способности, немного отличающие тебя от других безродных, тоже плюс. Тебя переводят на индивидуальное обучение и дают звание сержанта. За три недели ты должен освоить весь курс, и одновременно уже с завтрашнего дня станешь посещать тактические войсковые занятия. Но ты по-прежнему остаешься бигемом, и твое поведение непредсказуемо, поэтому я со своей стороны обязан усилить контроль. Придется кое-что примерить. Только не стоит воспринимать это как наказание: скорее, как поощрение, ведь теперь ты будешь почти как алб…
    — Что?! Ремень? Вы об этом? Нет, сэр, так не пойдет. Я не для того сюда пришел, чтобы меня опоясывали.
    — Поосторожнее со словами, бигем, — рявкнул Куртц. — Ты тут не в своей пещере!
    — Зачем ремень? Думаете, я собираюсь сбежать?
    Куртц стукнул кулаком по столу.
    — Молчать! Ты даже понятия не имеешь, что такое персоль!
    Сигурд собрал волю в кулак и спросил как можно вежливее:
    — Простите, сэр, но не могли бы вы мне это объяснить?
    На огромном побагровевшем лбу Куртца выступили капли пота.
    — Персоль — это символ единства народа. Ты, бигем, должен плакать от счастья, что тебе такая честь дается — носить на себе персоль.
    Он вынул из стола металлическую ленту — нечто среднее между его бывшим ошейником и ремнем Руны.
    — Но чтобы ты не забыл окончательно, к какой расе принадлежишь, это будет не ремень, а более привычный для тебя ошейник.
    «Нет, — сказал себе Сигурд. — Ни за что».
    Он поднялся со стула. Куртц тут же потянулся к сенсору на столе.
    — Не зовите охрану, я не собираюсь нападать на вас. Я просто хочу отречься от своего желания стать военачальником. Сделайте меня гонцом, вышлите из Поселения либо убейте. Прошу передать мои слова господину Ханарану, — вы ведь от его имени действуете?
    Куртц пронзил его ненавидящим взглядом.
    — Хватит валять дурака, бигем!
    От гнева он тяжело дышал. По щекам его ходили желваки: определенно Куртц хотел заговорить о чем-то важном, но сдержался.
    — Поздно отстраняться… — проворчал он. — Ты уже внес сумятицу. Кто знает, к чему это приведет… Будь моя воля, я б тебя на милю к Поселению не подпустил.
    Он с минуту раздумывал, барабаня пальцами по поверхности стола, потом сказал:
    — Ладно. Будем считать — тебе дается отсрочка до окончания курса. Потом твоя участь и вопрос твоих привилегий будет решаться на Военном Совете.
    — Могу идти?
    — Да. Только вот что… Ради твоего же блага… Вряд ли, конечно, господин Ханаран вызовет тебя к себе или посетит, но если это все же произойдет, не обязательно говорить ему о наших делах. Имей в виду: я не от его имени действовал… Как правило эти вопросы ограничиваются моей компетенцией…
    «Ясно, — подумал Сигурд. — Они меня уже делят. Стало быть, все идет по плану…»
    — Сэр, — улыбнулся он. — Вы уж простите за прямоту, но я хочу сказать, что очень вас уважаю… Мне кажется, тут вообще все на вас одном держится… Так что извините за реакцию. Как из города вернулся, до сих пор немного заносит… Нервы… Да еще постоянно в подземелье… но я почти привык. Наверное, прозвучит слишком дерзко, но все, что сковывает, действует на меня непредсказуемо. Этот ошейник… возможно, спустя некоторое время мне будет легче его принять. Надеюсь, что на деле докажу вам свою преданность делу и благонадежность. Спасибо за отсрочку, сэр, я вам очень признателен.
    — Ладно, свободен, — буркнул Куртц.
    Сигурд отдал честь, развернулся и четким строевым шагом вышел из кабинета.
***
    Отбой объявляли в десять вечера.
    Сигурд лежал в своей постели и думал.
    Если бы он родился и жил в обществе, вроде Федерации, и мог бы хотя бы в какой-то мере сам принимать решение, наверняка военное дело стало бы его призванием. Будь он изначально албом — жителем Большого Поселения — выбор его профессии так же не вызывал бы вопросов.
    Как же все это ему подходило — носить форму, изучать стратегию и тактику, готовиться к войне. Определенно военному нужны серьезные знания, без них глупо претендовать на офицерское звание. В Федерации в военных училищах учились четыре года — но все это было вранье: все офицеры получили свои знания за тот час, что пролежали на кушетке в лаборатории по перепрограммированию мозгов.
    Сигурд представлял, как это будет. Он обретет права, получит доступ к танкам, станет офицером, возглавит отделение, а может, со временем и целый легион. Он добьется участия в военном совете, заработает авторитет, сможет присутствовать на разработке тактических планов, приложит все силы и способности к тому, чтобы войско обрело больше шансов на победу, а он сам максимально продвинулся к верхушке его управления. Как же нескоро это будет…
    Конечно, Сигурд, когда шел сюда, знал, что у албов серьезная организация, но он не ожидал встретить здесь настолько цивилизованное общество. Была одежда, питание, электричество, водоснабжение, вентиляция, где-то в засекреченной зоне были танки — и не было тех «страшных пороков», о которых упоминала Руна, за исключением обычных общечеловеческих недостатков: кто-то казался немного тщеславным, кто-то глупее других, кто-то излишне мягок, кто-то — жесток…
    Фрид рассказывал, что для того, чтобы попасть в простые солдаты, надо было внести в казну Поселения тысячу эрдо — условных албианских денежных единиц. Это очень большая сумма, семьям этих солдат приходилось работать много лет, чтобы ее накопить.
    Маршал Яглом, в распоряжении которого, как говорили преподаватели, имелось две сотни танков, пять десятков офицеров и около шестисот солдат, с каждым днем нравился Сигурду все больше. Он был тем, кому хотелось доверять и с кого хотелось брать пример. То, что Яглом проявлял о нем несомненную заботу, было истинным везением.
    Господин Ханаран во время той короткой встречи, напротив, показался Сигурду типом странным и неуравновешенным, с нездоровым лицом и воспаленными глазами. В отличие от него Яглом, хоть был и ненамного моложе, выглядел крепким видавший виды мужчиной, в полной мере умеющим держать себя в руках.
    Похоже, все они не слишком доверяли друг другу. Не исключено, что Куртц, например, не считал лишним копнуть под Яглома. Так и не ясно, что значила эта его абракадабра: «Хочу, чтобы ты знал, что я знаю». На что намекал Куртц? Хотел ли он только припугнуть или предлагал тайную поддержку?
    Сигурд не мог до конца уяснить позицию Верховного в отношении готовящейся войны, но с некоторого момента ему стало казаться, что далеко не все офицеры по-настоящему верят в идею повстанчества: лозунги временами звучали в живой речи, но не были наполнены страстью. Было впечатление, что для многих сама эта идея оставалась не более чем сказкой, иные же просто прятали за лозунгами свое безразличие.
    Кто знает, может быть, слишком долго большинство обитателей Поселения не выходили на поверхность. Он хотел было прямо спросить у Яглома, но решил, что маршал может воспринять это как критику структуры и намек на плохую дисциплину. Подождем — увидим, решил он.
***
    Со следующего дня, как и говорил Куртц, Сигурда перевели на ускоренное индивидуальное обучение. На плечи ему нацепили сержантские знаки различия — желтые треугольники. Теперь, если бы его направили в войско, он имел бы право руководить звеном из троих рядовых, обслуживающих танк.
    Занятия растянулись с шести с половиной часов до десяти, стали проходить еще основательней. Два раза для Сигурда делали перерыв — для занятий в тренировочном зале. «Иначе будет переизбыток энергии», — объясняли ему.
    Преподаватели — главным образом освобожденные на время от основной службы офицеры — буквально вталкивали в него знания, накопленные албами за несколько столетий.
    Сигурд стал посещать тактические войсковые занятия в главном военном павильоне. Здесь собирали до двух сотен рядовых и сержантов и рассказывали о возможных вариантах действий терракотеров в ответ на штурм. На протяжении лекций сидеть приходилось прямо на полу. В конце одного из таких занятий в павильон вошел командир танкового легиона худой и долговязый майор Хольм и сказал что-то капитану, проводившему обучение. Тот вызвал к себе сержанта Дзендзеля. Сигурд вскочил на ноги и, растолкав сидящих, подбежал к нему.
    — Следуй за господином майором, — сказал капитан.
    Они вышли в коридор, оттуда по лестнице спустились на три уровня ниже, затем вновь пошли по коридору и шагали долго, пока не пришли к двери лифта. Майор Хольм нажал кнопку, дверь открылась.
    — Входите, сержант.
    Сигурд вошел. Ему пришлось наклонить голову: лифт строился явно не в расчете на бигема.
    Они поехали вверх и ехали довольно долго. Сигурд подумал, что на поверхности, где скала переходит в плато, грунт должен быть рыхлее, местами он, вероятно, состоит из легких суглинков или шиферных почв. Странно, как он раньше не догадался: именно там, на самом верху, и должны находиться танки! Он посмотрел на майора: неужто, наконец, настал долгожданный момент, и майор Хольм по приказу господина Яглома везет его знакомить с настоящими боевыми танками? У майора был суровый вид, скрестив руки на груди он наблюдал за светящейся панелью.
    Лифт остановился, и они вышли в сумрачный коридор. Здесь пахло сыростью, потолок подпирала грубая бетонная крепь, то там, то здесь виднелись кучки просыпавшегося грунта. Было необычно тихо, Сигурд огляделся и понял, что здесь отсутствует вентиляционный рукав.
    — Следуйте за мной, — сказал Хольм.
    Коридор плавно поворачивал и шел под небольшим углом верх. Ни часовых, ни патрульных. Сигурд почувствовал волнение: за последнее время он истосковался по поверхности, по небу — неужели представится возможность снова их увидеть? Он ошибся — они дошли до конца коридора, майор толкнул тяжелую дверь, и они оказались в просторном помещении.
    За полукруглым столом сидело человек пятнадцать. Посредине был маршал Яглом, он был серьезнее обычного. Коротко кивнув Сигурду, он указал ему на один из свободных стульев.
    Сигурд сел, застыл с прямой спиной — он не ожидал встретить такое количество высших чинов, ему было неуютно. Пятнадцать пар глаз сурово смотрело на него. Он сразу обратил внимание: ни Куртца, ни Шмуля не было среди них — похоже, это исключительно офицерское совещание.
    На стене висел большой плакат с надписью «СМЕРТЬ ТЕРРАКОТЕРАМ!».
    — Покажите ему схемы, — сказал маршал.
    Один из офицеров открыл универсал, и на разборном головиде, висевшем на одной из стен, появился участок карты города. Не Алгирск — явно другой город. Однако вот же оно, похожее место, — такой же условный квадрат в условном треугольнике.
    Картинка сменилась. Опять то же самое.
    — Ясно? — спросил господин Яглом. — Ты был прав. Оно — в каждом городе. Преимущественно в самом центре. Операторы возились с данными несколько дней, проверили все, что можно. Да, раньше как-то этого не замечали… картина была не цельная. Были только отдельные фрагменты городов, потому никто и не разглядел общую деталь… Так что… сержант, встать!
    Сигурд вскочил на ноги.
    — За доблестную службу объявляю благодарность!
    — Служу подземному народу! — бодро отчеканил Сигурд.
    — Хорошо, а теперь садись и слушай. Итак, предположительно, это энергетические центры. Вернее, устройства для приема энергии с расстояния. Без сомнения, перед нами важный стратегический объект, на это указывает то, что вся городская инфраструктура строится вокруг этого места. Твои сведения оказались ценными, хотели мы того или нет. Верховный решил наградить тебя, но, учитывая твою заветную мечту стать военачальником и твои успехи в учебе, военный совет посчитал, что достойной наградой тебе будет правильная ориентированность.
    Сигурд сидел с прямой спиной на краю стула, внимательно вслушивался в каждое слово Яглома, стараясь не пропустить важного.
    — Правильная ориентированность, — повторил маршал. — Понимаешь, что это такое?
    Его слова могли означать все, что угодно, и Сигурд сказал:
    — Никак нет, сэр.
    — Вот полковник Лепа, — Яглом кивнул на соседа — полного невысокого человека средних лет и весьма болезненного вида с одутловатым пятнистым лицом и маленькими красными глазами. — Начальник отдела диверсий. Теперь будешь с ним. Он все объяснит.
    — Сержант, твои индивидуальные занятия продолжатся до окончания курса, я лично буду их… к… к… контролировать, — сипло проговорил Лепа. — Господин маршал оказывает тебе высокое доверие, т… ты должен гордиться этим.
    Он неуклюже, как пьяный, потер переносицу.
    — Т… т… твой выбор стать штурмовиком-повстанцем п… продиктован ненавистью к врагу, а вовсе не желанием обрести п… престижное место и отлынивать от работ, которыми заняты тысячи поселян. На тебя ляжет ответственность, сержант, ты должен будешь оправдать доверие. Военный совет во главе с господином маршалом откроет тебе военную т… т… тайну. Но сначала ты должен будешь присягнуть перед лицом присутствующих командиров. А теперь встать! Смир-но!
    Сигурд встал и выпрямился, как сказал полковник.
    — И имей в виду: тебя снимает камера…
    Как-то все было слишком неожиданно. В первый момент Сигурд даже не успел удивиться. Он стоял, уставившись в точку над головой маршала. Полтора десятка розовых пятен-лиц смотрело на него снизу вверх. То там, то здесь поскрипывал стул. Это и есть Военный Совет?
    Чуть позже он подумал о явной странности этого по сути значительного ритуала — ни знамени, ни строя, ни парадной одежды.
    — П… п… повторяй за мной, — сказал Лепа. — Я, сержант… Дзендзель, рожденный в подземелье, сын земли, потомок свободных людей…
    Сигурд стал повторять, с трудом продираясь через заиканье полковника.
    — …вступая в ряды настоящих повстанцев, торжественно к… к… клянусь… быть верным продолжателем дела славного Велимира, храбрым воином-штурмовиком и достойным патриотом п… подземного народа… в случае необходимости с оружием в руках исполнить до конца свой воинский долг, биться с достоинством и честью, не щадить крови и п… п… приложить все силы для уничтожения терракотеров и свержения проклятого ига. Да здравствует победа!
    Сигурд повторил до конца, — на спине и плечах его на какой-то миг шевельнулась успевшая отрасти щетина. С чего бы это? Ему стало немного стыдно перед самим собой из-за излишней сентиментальности. Тем более что чего-то явно не хватало. По идее, логично было бы закрепить присягу чем-то вроде целования знамени или хотя бы подписью?
    — Дайте ему дозу, Бергер, — шепнул кто-то.
    Встал хмурый широкоплечий офицер, обошел стол и нехотя протянул Сигурду открытую коробку. В ней лежало несколько желтых капсул.
    — Одну, — угрюмо сказал он.
    Сигурд взял в руки капсулу и вопросительно посмотрел на офицера, тот быстро приставил палец ко рту. «Нелепость какая-то», — подумал Сигурд и с отвращением проглотил капсулу.
    — Теперь ты п… повстанец, — сказал полковник.
    Офицеры одобрительно зашептались.
    — А сейчас слушай, — сказал маршал Яглом. — О том, что я скажу, знают только господин Ханаран и присутствующие. Сегодня было селекторное совещание верховных правителей семи поселений. Обсуждался план вторжения. Дата штурма назначена: первого июня в три часа утра танки Большого Поселения атакуют город, а танки других поселений — другие шесть городов. Осталось меньше пяти месяцев…
    По груди Сигурда прошла волна приятной дрожи. В воображении поползли, пронизывая толщу земли, сотни танков, они стремились к городам, движение их было торжественным и неумолимым. Скоро в Алгирске и других местах раздадутся взрывы, — кровопийцы-терракотеры, утратив источники питания, опустят к земле свои змееруки и застынут грудами мертвого металла.
    — Тащите его в банкетный зал, — донесся издалека голос Яглома.
    Сигурд почувствовал, как по ногам тоже побежали теплые волны, унося прочь ощущение гравитации. Он шагнул назад, к выходу, и ему показалось, что один этот шаг растянулся на десятки шагов. Потолок изогнулся куполообразно, и все пространство разом стало округляться, посверкивая яркими пятнами. Если бы его тотчас не подхватили под руки, он и не знал бы какую часть этого шара считать низом, а какую верхом, и, наверняка бы, грохнулся.
    — Идемте, сержант, — позвал его кто-то.
    Хаотически двигая ногами, что внезапно стали походить на щупальца огромной фантастической гидры, Сигурд поплыл в сторону, куда его подталкивали чьи-то заботливые руки. Танки то там, то здесь выныривали из рыхлой земли, блестели серебристой обшивкой, и, прыгая по буграм и колдобинам, неслись к серым пятиэтажкам Федерации, а из окон выглядывали испуганные лица горожан.
    — Ничего, они ведь просто куклы, — пробормотал Сигурд. Ему хотелось, чтобы те, кто его вел, согласились с ним, но сопровождавшие молчали.
    Сигурд подумал, что если взорвать кирпичное сооружение во дворе Инзы с гудящей внутри центрифугой, то может пострадать и сам дом, в котором живет Инза. Прежде мысли о невинных жертвах этой войны облетали его стороной, сейчас же он вдруг остро ощутил их неумолимую справедливость. «О чем ты думаешь? — сказал кто-то внутри усталым голосом, очень похожим на голос полковника Лепы. — Вот еще, мягкотелая зубровщина… Подумай о терракотеррах, ты ведь их ненавидишь. Цель оправдывает средство… Это испытание. Именно так проверяется благонадежность…»
    «Да, я ненавижу терракотеров, — ответил Сигурд. — Они убили моего дядю».
    Тут он сообразил, что окончательно замурован в шаре, и идти ему уже некуда, потому что куда бы он ни свернул, всюду его будет встречать только блестящая вогнутая поверхность, переливающаяся всеми цветами радуги.
    «Все», — вздохнул он и стал опускаться на пол, но в эту минуту шар бешено завертелся и, чтобы остановить его, пришлось снова разогнуться и стать по стойке смирно. Стоял он долго, — может быть, целый день, а вокруг водили хоровод люди в черной офицерской форме. Они приветливо к нему обращались, спрашивали о чем-то, и он как мог отвечал на их вопросы.
    Среди прочих он снова увидел господина Яглома. Маршал горько сетовал на сложную ситуацию, смеялся над чем-то, что-то растолковывал, порой незлобно ругал Сигурда, трогал его за руки и даже пару раз обнял. Сигурд поинтересовался насчет городских: что с ними станет? — но господин Яглом только скорбно вздыхал да кривился: «А вот закинем тебя к терракотерам в тыл, будешь сам решать…»
    — Хочешь узнать? — раздался чей-то голос.
    — Узнать — что? — спросил Сигурд и тут же оказался в ярко освещенном зале.
    Посредине стоял настоящий золотой трон (такие Орест Зубров еще в бытность бионером видел в детских фильмах киностудии «Дружба»; сразу вспомнилась «Сказка о заколдованном принце»: ее по ящику крутили раза три или четыре в год). Трон был роскошен, но не так архаичен, как в кино, — скорее, это было изысканное кресло фантастического космолета. На нем, глядя в пол, сидел смуглый человек в длинной серебристой одежде и высоком головном уборе, который сверху заканчивался необычной завитушкой вроде музыкального ключа. В руке у незнакомца был посох, верхний конец его, как показалось Сигурду, был увенчан каким-то устройством с чем-то вроде глаза-объектива в середине. Рядом с головой в воздухе покачивался светящийся полупрозрачный шар с дужками, похожими на распростертые символические крылышки.
    Человек медленно поднял голову, посмотрел на Сигурда большими абсолютно черными глазами. Что-то сильное, невидимое на мгновение толкнуло Сигурда, окутало, придавило и вновь отпустило. Эй! Какого чхаря?
    Через секунду толчок повторился, он заставил Сигурда сначала отступить на шаг, затем припасть к полу. Он опустился на одно колено, попытался подняться и не смог.
    — Пусти! — прохрипел. — Ну!..
    Человек улыбнулся одними уголками рта.
    — Все зависит от выбора. — Голос у него был тихий, бесстрастный. — Выбор никогда не бывает окончательным. Я тоже продолжаю выбирать.
    — Что ты там болтаешь?.. я не понимаю… пусти…
    — Увидимся…
    Все вокруг заискрилось…

    — …и за успех этого дела! — громко сказал кто-то.
    Сигурд сидел за столом. Напротив — полковник Лепа: подперев голову рукой, он со страдающим видом ковырялся в тарелке. Перед полковником стоял полупустой бокал с прозрачным питьем.
    Плечи и спина еще чувствовали давление человека на троне. Осязаемость видения перешла в реальность. Кто это был?
    — Очухался? — процедил полковник.
    Рядом с Лепой развалился на стуле тот офицер, что дал Сигурду капсулу. У него были закрыты глаза.
    Негромко играла военная музыка.
    Сигурд осмотрелся.
    Это был большой слабо освещенный зал с мраморными стенами и украшениями в виде барельефа, изображавшего людей в форме, атакующих терракотеров, отчасти похожих на тех, что Сигурд видел в городе, отчасти, пожалуй, созданных воображением скульптора. За длинными столами сидели нетрезвые офицеры, среди которых Сигурд заметил маршала. Было тут несколько пьяных девиц, одна из них вертелась на костлявых коленях майора Хольма.
    «Мрачно как-то», — подумал Сигурд.
    — Выпей, — Лепа налил ему из небольшой пузатой бутылки.
    Сигурд попробовал. В бокале оказалась водка, она была в половину слабее «Федерации».
    — Закусывай, — полковник кивнул на стол, — давай-давай, нам с тобой еще работать предстоит. — Он не сводил с Сигурда злого взгляда.
    — Что за работа, господин полковник? — спросил Сигурд, только тут сообразив, что стол заставлен лакомствами.
    — П… п… позже узнаешь.
    На блюде было выложено запеченное мясо, политое соусом, и разноцветный салат. Сигурд наколол вилкой кусок мяса, отправил в рот: оно оказалось удивительно вкусным. Салат был нарезан из настоящих овощей и свежей зелени — он благоухал. Такую пищу вряд ли пробовали когда-нибудь простые албы, и даже в солдатской столовой не было ничего подобного. Если бы Сигурду не пришлось пожить в городе, ее изысканный вкус поразил бы его.
    — У меня тоже тост! — объявил один из офицеров и встал с поднятым бокалом. Все затихли.
    — Она всегда была к нам благосклонной, — сказал офицер, — но теперь, должно полагать, она бросает нам вызов. Прежде, господа, мы редко называли ее по имени, но все знали, что она есть. Ее зовут Судьба, и за нее я предлагаю выпить.
    Он посмотрел по сторонам, все на какое-то время замерли. Но вот встал маршал Яглом, а за ним все остальные, в том числе и майор Хольм, у которого на коленях сидела девица (она тут же пересела на свободный стул). Сигурд последовал их примеру. Офицеры выпили.
    Психоделик (конечно, это была пресловутая прана), если еще и действовал, то очень слабо, — кажется, он немного притуплял слух и зрение, да еще было от него странная истома, зато голова работала вполне нормально.
    Сигурд опустился на стул и принялся за еду. Он чувствовал, что Лепа продолжает за ним наблюдать, но решил сперва разделаться с обедом на случай, если внезапно поступит какая-нибудь новая команда.
    Сигурд не помнил, как его привели в банкетный зал и усадили за стол. От присяги остались неприятные впечатления. Что-то было в ней вороватое, словно надо было совершить поскорее, а то вот-вот накроют; офицеры во время нее сидели, развалившись на стульях, — Сигурд никак не мог забыть нетерпеливо-злобных выражений их лиц. И смысла такого ритуала он тоже не мог понять. Кому он присягал? Подземному народу? Почему же такие торжественные слова были произнесены в узком кругу?
    Сосед полковника что-то шепнул ему на ухо.
    — Хочешь б… бабу? — спросил Лепа.
    Сигурд покачал головой. Кроме еды ему ничего не нравилось в этой унылой обстановке. Скорей бы они уже приступили к делу.
    Он отодвинул пустое блюдо, вытер губы салфеткой и подпер щеку ладонью. Ему вспомнилась Руна.
    Еще в первый день, только лишь у него из рук приняли албианку, которая была без сознания, он поклялся себе, что с этого момента рвет с ней все связи. Вернее, поклялся в этом он себе на несколько часов раньше, когда тащил ее по обледенелым скалам. Привязанность к женщине грозила осложнить его и без того непростое положение чужака. Он решил стать на путь воина, добиться признания, сделать карьеру… Забота о Руне или даже повышенное внимание к ней наверняка стало бы в этом деле помехой.
    — Все, вставай, идем, — развязно сказал полковник. — Хватит п… прохлаждаться, п… пора к делу.
    Они поднялись, и никто не обратил на них внимания. Полковник направился к выходу, Сигурд — за ним.
***
    Выйдя в небольшой вестибюль, они свернули на лестницу, спустились этажом ниже, снова прошли по коридору и оказались у лифта. После психоделика и водки в ногах чувствовалась слабость.
    — Сколько тебе лет, сержант? — спросил полковник.
    — Девятнадцать.
    — Д… дрался когда-нибудь?
    — Бывало.
    — Убил кого-нибудь?
    — Вы имеете в виду людей?
    — Нет, мух.
    Сигурд вспомнил одного зеленоглазого парня, который однажды не вернулся с охоты.
    — Нет.
    Дверь лифта открылась, полковник вошел, за ним Сигурд.
    — А этот твой скачок… как долго т… ты можешь в нем находиться?
    — Не знаю … полчаса… может, немного больше.
    — М-да… Маловато. — Лепа потер подбородок. — Сколько выжмешь п… правой?
    Сигурд пожал плечами.
    — Сержант, — сурово прорычал полковник. — Что это значит? Ты должен интересоваться т… такими вещами!
    — Да. Видимо, так.
    — За то время, что ты здесь, не почувствовал чего-нибудь странного?
    — Не знаю, сэр.
    — Ладно. Имей в виду: у меня жесткие п… правила. Сейчас произведем замеры, я кое-что еще объясню, и расстанемся до конца т… твоего офицерского курса. А как получишь п… п… погоны и все нужные навыки, целиком и полностью п… поступишь в мое распоряжение. Те, кто с тобой работают, постараются еще ускорить п… процесс твоего образования, будешь заниматься по четырнадцать часов. И это все ерунда по сравнению с тем, как мы будем заниматься с тобой, когда ты будешь офицером. Держи, п… повстанец.
    Сигурд увидел на его ладони желтую капсулу.
    — Нет, спасибо, я… — Разве он мог забыть, что эту дрянь делают из живых людей?
    — Не сейчас, а как вернешься в казарму.
    — Но…
    Неожиданно маленькие глаза Лепы налились кровью.
    — Не перечить старшему по званию! — заорал он.
    Сигурд быстро взял капсулу и сунул в карман.
    — То-то! — полковник похлопал его по плечу, для этого ему пришлось приподняться на носки. — Хочу, чтобы ты стал героем. Я должен сделать тебя т… т… таким, чтобы сумел… сумел назад вернуться… Оба вернуться должны.
    Оба? Что это значит? Почему он говорит так, словно их будет только двое? Может, показалось?.. Сигурд хотел переспросить, но в эту секунду Лепа кинул себе в рот капсулу психоделика и закрыл глаза.
    — Господин полковник, что вы делаете? — опешил Сигурд.
    Если полковник вырубится тут, в лифте, как потом с ним на руках выбраться из лабиринта коридоров?
    — Не дрейфь, — успокоил Лепа, прижимаясь затылком к стене. — Знаю, что делаю.

4

    Они вышли из лифта и долго шагали по гулкому коридору. Сигурд ждал, что полковник вот-вот рухнет, но тот шел, не шатаясь.
    Воздух негромко шумел в вентиляционных трубах: это говорило, как полагал Сигурд, о достаточно большой глубине уровня. Они прошли пост (полковник показал часовому удостоверение), миновали несколько металлических дверей (полковник открывал их при помощи кодов, которые, то и дело сбиваясь, набирал на клавиатурах) и оказались в небольшом помещении. Посреди него на широкой круглой плите стоял танк — в точности такой же, какие Сигурд видел в коротком репортаже, что в Алгирске показывала Руна. Теперь Сигурд досконально знал устройство танка: резцы, дрели, обтекатели, уплотнители — каждая деталь имела свое назначение, и он мог подробно об этом рассказать.
    От макета, что был в учебной комнате, танк отличался тем, что был сделан из настоящего албианского сплава, покрытого высококремнистой сталью.
    — Вот, — сказал Лепа. — Настоящий. Можешь п… п… потрогать.
    Сигурд подошел и прикоснулся к обшивке.
    — Ну-ка, попробуй вместиться, — предложил полковник, усаживаясь на стул — единственный в помещении.
    Сигурд прекрасно знал, что это у него не получится. Он все же откинул крышку наружной панели, отыскал рычажок и потянул. Кабина распахнулась. Лежачее сиденье было слишком маленьким — что по ширине, что по высоте, но Сигурд попытался на него сесть. Сразу же в памяти всплыл из зубровского прошлого луна-парк и аттракцион электромобилей в Багровске: последний раз он катался на них в девятом классе, и колени мешали как следует рулить.
    Он вжался в спинку, откинул пульт управления, провел рукой по выключенным сенсорам, осмотрелся. Было совершенно ясно, что они с танком не годились друг для друга — хотя бы потому, что голова торчала на полфута выше того уровня, где должен быть потолок.
    — Нет. Наверное, п… п… придется снимать замеры…
    Полковник встал и подошел нетвердой походкой.
    — Э-э… видишь ли, сержант, — сказал он задумчиво. — Сейчас у нас со специалистами кое-какие п… проблемы… Т… такой же танк мы, в общем-то, собрать можем, но сделать машину других размеров — это задача посложнее…. фактически придется новый танк придумывать. — Он попытался сунуть руку между плечом Сигурда и стенкой танка. — М-да, тесновато, не поспоришь…
    Глаза его затуманились. Было непонятно — думает он или впал в дурман. Пауза так затянулась, что Сигурд хотел его окликнуть, но тут Лепа сказал:
    — Не хотелось, но придется-таки тебя к инженерам вести. Ладно, вылезай.
    Стараясь ненароком ничего не сломать, Сигурд выбрался из танка.
    — Да, сержант, — вздохнул Лепа, глядя на него снизу вверх. — П… п… проблемка…
    — Не пойму, как вы умудряетесь стоять на ногах, господин полковник, — сказал Сигурд. — Я же видел, вы в лифте приняли средство.
    — Средство — это то, чем ты свои башмаки натираешь, сержант, а это — п… прана. У меня опыт, и я свою дозу знаю… Ладно, хватит болтать. Топаем на уровень одиннадцать-Б. П… п… пешком.
    Они тем же путем вернулись в коридор, оттуда свернули на винтовую лестницу и стали подниматься. У полковника началась одышка, и они шли все медленней. До одиннадцатого-Б Сигурд насчитал шесть этажей. Ничто не указывало на близость поверхности — здесь все так же монотонно шумела вентиляция.
    Ладно, не стоит ломать голову раньше времени: придет черед — и ему объяснят устройство подземелья.
    Они вошли в просторное помещение — то ли мастерскую, то ли лабораторию. Двое албов в зеленых халатах подошли к ним, кивнули полковнику. Один из них сказал Сигурду:
    — Присаживайтесь, пожалуйста.
    — Давай парень, — бросил Лепа, тяжело дыша. — А я п… пока в туалет схожу.
    Сигурда усадили на сиденье, попросили откинуться на спинку, вытянуть ноги. Оба инженера засуетились вокруг него, то подвозя, то отвозя какие-то блоки и устройства на колесиках. Они заносили данные в универсал, перешептывались.
    Больше всего их озадачили его руки.
    — Лапы, — сказал один из них.
    — Лапищи, — подтвердил напарник.
    — Упростить систему? — предложил первый.
    — Извини меня, Густав, но ведь она уже и так упрощена дальше некуда!
    — Все зависит от первоначальной задачи, Марик.
    — Но… разве задача не та же…
    — Нет, — тихо оборвал первый, которого звали Густавом. Он был постарше и, видно, поопытней. — Задачи имеют свойство эволюционировать: имей в виду. В точности так же, как и человеческий строй. — Видимо, он подал знак напарнику, но тот больше его ни о чем не спрашивал.
    Густав вышел в соседнее помещение и чем-то там загремел.
    — Эй, приятель! — сказал он оттуда. — Вы уже представляете себе, что такое передвижение на глубине шесть-семь футов и чем оно отличается от передвижения на глубине, скажем, в двадцать футов?
    Это было явно адресовано Сигурду.
    — Я бы на вашем месте просто изменил немного угол обтекания, — сказал Сигурд. — А еще добавил бы один винт и, наверное, расширил отсек для снарядов. Скорость при той же мощности снизится, скажем, процентов на семь, не больше. Думаю, меня бы это вполне устроило. Но раз уж пошло на то, что приходится делать новый танк, то очень прошу, подумайте над тем, как изменить крепление нижней втулки винтового механизма: мне кажется, что при столкновении с плитой есть вероятность, что она сместится.
    — Вы изучали механику? — изумленно спросил Марик.
    «На уровне средней школы, и то — в воображении», — подумал Сигурд и, улыбнувшись, протянул ему капсулу праны.
    У Марика загорелись глаза.
***
    На следующий день он отзанимался не четырнадцать часов, как сказал Лепа, а все восемнадцать. Большая часть занятий представляла собой внушение во сне. Приходя в себя после сеансов, Сигурд ничего особенного не замечал, зато потом, во время тестирования, у него объявлялись навыки, которых не было раньше.
    К концу второй недели он стал разбираться во всем, что требовалось знать офицеру-повстанцу. Затем три дня ушло на сдачу экзамена: в первый день он сдавал теорию комиссии, которую возглавлял сам маршал Яглом, еще два дня тянулся зачет по ведению боя — само собой, виртуального. За все он получил высший бал. Сигурд ожидал, что хотя бы на этот раз присвоение звания пройдет перед строем, но опять его вызвали на верхний уровень, куда снаружи добирался запах сырости. Сидевший во главе стола господин Яглом сказал:
    — Для получения звания капитана встать.
    Сигурд поднялся. К нему подошел полковник Лепа и собственноручно снял с его плеч желтые треугольники и прицепил капитанские погоны.
    — Ну что ж, поздравляю, — сказал маршал.
    — Служу подземному народу! — прокричал Сигурд.
    — Отлично, капитан Дзендзель, — полковник Лепа криво усмехнулся. — П… п… поздравлю и от себя: ты зачислен в диверсионную группу. П… пройди в соседнюю комнату и жди.
    «Что такое диверсионная группа?» — хотел спросить Сигурд, но все же решил проявить терпение. То, что он станет офицером — неважно с каким званием — он и так прекрасно знал, а вот то, что его будущее планировалось абсолютно без его участия, а те, кто его планировал, держали его — Сигурда — в полном неведении, не особо радовало. Выйдя из штаба, он оказался в маленькой комнатушке и присел на запыленную кушетку, обтянутую искусственной кожей. Тут еще больше чувствовалась близость поверхности: Сигурду даже показалось, что в запахе воздуха он улавливает тонкий аромат можжевеловой хвои. Воздух проникал сквозь круглые темные отверстия под потолком. Не странно ли, что высший командный состав албианской армии заседает в таком небезопасном месте? «Должно быть, они специально расположили штаб поближе к танкам, — подумал он. — Выходит, солдаты обучаются где-то поблизости…»
    Минут через пять вошли маршал Яглом и полковник Лепа, они сели по бокам от Сигурда и какое-то время оба молчали, так, что Сигурду стало неловко.
    — Капитан, — нарушил тишину маршал. — Ты был одним из лучших курсантов за всю историю существования нашей армии. В сердце твоем горит огонь ненависти к противнику. И у тебя есть опыт пребывания на вражеской территории. Твое предложение взять город малой кровью рассмотрено в высших кругах и принято. Операция «Восстание» начнется с одновременного внедрения в города малых групп танков, их цель — уничтожение объектов «зэт». В случае необходимости будет нанесен второй удар — массированный: в ход пойдут сотни танков. Ваша группа атакует город, сейчас полковник познакомит тебя с командиром твоей группы, и вы начнете подготовку. Миссия засекречена, потому вы будете жить, питаться и готовиться только на уровнях одиннадцать-А и одиннадцать-Б. Запрещено покидать эти уровни, вступать в контакты с другими военными кроме ваших прямых и непосредственных руководителей. В случае успешного выполнения операции вы не только будете щедро вознаграждены, вы, капитан, станете героем. С этого момента вы подчиняетесь полковнику Лепе.
    Маршал протянул Сигурду руку, и Сигурд осторожно ее пожал. Рука была холеной и нежной.
    — Ну все, иногда буду наведываться, — с улыбкой пообещал господин Яглом и, поднявшись с дивана, ушел. Они с полковником остались одни.
    — Можно спросить? — сказал Сигурд.
    — Ну?
    — Почему Военный Совет заседает на самом верхнем уровне? Это не опасно?
    — А кто тебе сказал, что это верхний уровень? — спросил Лепа. — Верхний уровень следующий. — Он ткнул пальцем в потолок. — Хочешь там побывать?
    — Угу! — ответил Сигурд. Он хотел еще спросить про диверсионную группу, но подумал, что выглядеть нетерпеливым порой не лучше, чем проявить трусость или глупость.
    — Два верхних уровня — «один-А» и «один-Б», их зовут «Воздухом свободы», — сказал Лепа, вставая. — П… п… полагаю, теперь ты имеешь право это знать, п… повстанец. То, что ты здесь п… побывал, опять же говорит о высоком доверии, которое тебе оказывают. Идем.
    Сигурд поднялся и пошел за ним. Они вернулись в помещение штаба — тут уже никого не было — вышли в другую дверь, опустились к лифту, миновали его и свернули на ступеньки узкого сумрачного прохода. Повеяло холодом.
    — Шагай тихо, — сказал Лепа. — Так, на всякий случай.
    Становилось все темнее, Сигурду это нисколько не мешало, но полковник не обладал зрением бигема и включил фонарь. Они поднялись на верхний уровень. Тут было сыро; с потолка местами свисали сосульки, с них капала вода; тянуло сквозняком. Сигурд сообразил: потолок — это цельные валуны, обтесанные снизу. Они лежали на бетонных подпорках вдоль вырубленных в камне стен.
    — Шагай за мной, не споткнись, — проворчал Лепа. — Тьфу, забыл, что у тебя в темноте зрение как у филина…
    Сигурду на лицо упала то ли мелкая капля дождя, то ли снежинка. Он глотнул воздух ртом, и с этим глотком почувствовал вкус прошлого.
    Запахло как на Шедаре. Сигурда охватило желание найти расщелину, выбраться наружу и бежать. Как же давно он не бегал. Дорожки в тренажерном зале — совсем не то: не дают они развить и половины той скорости, с которой он прежде летал по плато. Как под землей до самого лета высидеть? Он же бигем!
    Сигурд начал невольно входить в скачок. «Нет, отставить! — приказал себе. — Глупости! То, что естественно для бигема-дикаря, не подходит капитану повстанческой армии».
    — Вот оно, — сказал Лепа, остановившись. — П… п… прямо над нами.
    Он высветил в стенной нише складную лестницу, но трогать не стал. Луч света взмыл к потолку. Сигурд разглядел проем, накрытый сверху большим камнем.
    — Вот оно, — повторил полковник. — Единственное место, откуда офицеры высшего командного состава выходят на п… поверхность.
    — И что там? — шепотом спросил Сигурд.
    — Отсюда открывается равнина плато, она идет на север на восемь миль, п… п… потом начинается спуск. Этим путем уходили разведчики-офицеры. Там же пролегают маршруты, по которым п… пойдут танки. Грунт всюду подходит для бурения, кроме одного места — гранитной аномалии. Ее надо будет пересекать по поверхности. Но это футов пятьсот, не больше. Все, капитан, экскурсия окончена, возвращаемся.
***
    Всю дорогу к уровню одиннадцать-Б полковник молчал, напряженно о чем-то думая. Пару раз им встречались военные патрули из трех солдат с пневматическими винтовками, Лепа даже не кивнул им. Незадолго до остановки лифта он вынул из кармана капсулу праны и с сосредоточенным видом проглотил. Когда они вышли, он заметно повеселел.
    Посреди лаборатории стояла незаконченная модель танка. Младший инженер — тот, которого звали Мариком, — стал докладывать о степени готовности танка, тыкая указкой в пластиковые детали.
    — На текущий момент всего отлито и изготовлено сорок три процента деталей, сэр, и собрано семнадцать процентов танка, — завершил он. — Опережаем план на шесть процентов.
    Полковник похлопал его по плечу, подмигнул Сигурду.
    — Теперь идем в твое новое обиталище.
    Они вышли из лаборатории, поднялись на одиннадцатый-А и там вошли в большую комнату с зелеными стенами и красивой пластиковой мебелью. На диване сидел, читая универсал, очень коротко стриженный майор Поль Маре. Увидев полковника, он вскочил и отдал честь.
    — Вольно, — сказал Лепа. — Садись, Поль. Садись рядом с ним, капитан. Вы, конечно, уже знакомы?
    — Разумеется, — улыбнулся Поль.
    Он едва заметно шепелявил: должно быть, из-за того, что два верхних резца были шире и длиннее остальных зубов.
    — Это один из самых интересных людей, каких я когда-либо видел! — признался Поль. — Очень рад встрече, капитан. Вам таки удалось стать офицером, да еще за такое короткое время. Искренне поздравляю!
    Сигурд пожал ему руку и сел. Он не ожидал, что этот хрупкий парнишка окажется в их группе: Сигурд представлял, что его компаньонами будут пусть не такие здоровяки, как он сам, но, по крайней мере, сильные албы.
    — Операцией буду руководить я, — сказал полковник, присаживаясь на край стола. — В диверсионной группе — двое: майор Маре, командир группы, и вы, капитан Дзендзель. За короткое время мы втроем должны разработать п… п… план. Говоря точнее, надо всего лишь выбрать один из тех вариантов, что предлагают нам п… п… программисты и после того, как его утвердит Верховный совместно с военным советом, вы оба немедленно приступите к его отработке.
    Сигурд уставился на Поля. Значит, в тот раз он не ослышался: в операции примут участие только два человека. Нужно было время, чтобы свыкнуться с мыслью, что ему придется подчиняться этому тщедушному интеллигенту, похожему на юркого грызуна.
    — Удивляться нечему, — сказал полковник. — Майор командовал танковым легионом до того, как по собственному желанию перешел в карантин. Он сам п… п… принял решение послужить на благо народа — в точности как и ты, капитан. Верно, Поль.
    — Конечно, — сказал майор.
    Сигурд не понял, насмехался полковник или говорил искренне.
    — Когда мы приступим к разработке плана? — спросил он, желая показать, что его вовсе не смущает ни состав группы, ни его руководство.
    — Встречаемся после обеда, — буркнул Лепа, — а пока п… п… поболтайте.
***
    — Странно, не правда ли? — сказал Поль, когда они остались одни. — Вы меня видели в должности заместителя начальника карантина, и тут оказывается, что я командир нашей маленькой группы.
    Его веселость прошла, теперь он смотрел своими бледно-голубыми глазами серьезно, даже с грустью.
    Сигурд отчего-то сразу решил, что в этом помещении должны находиться подслушивающие устройства. Раз он давал клятву, то кто-то ведь должен следить за его благонадежностью.
    — Мне все равно, — сказал он, пожимая плечами.
    — И все же я хотел бы знать, что вами движет, — Поль улыбнулся одними губами. — Вы пришли в Поселение, добились того, чтоб стать одним из нас — и по-прежнему остаетесь для всех загадкой.
    — Да что ж тут непонятного? — фыркнул Сигурд. — Нет ничего логичней в настоящий момент, чем стремиться к войне с терракотерами. Об этом, кстати, и написано большими буквами на каждом шагу: «Смерть врагам», «Вперед, к победе»… Я, как и все нормальные люди, хочу, чтобы терракотеров на свете было поменьше. Мы должны быть свободными. По-вашему, не так?
    — Может, чаю? — предложил Поль.
    — Нет, спасибо.
    Они посидели некоторое время молча.
    — Что ваша подруга? — спросил Поль. — Ее, кажется, должны били направить во второй хозяйственный. Как она там?
    — Я с ней не виделся.
    — Почему так?
    — Незачем.
    — Может, вы где-то и правы. Привязанность — это обуза. У господина Ханарана, маршала Яглома и господина Куртца нет сыновей. Так безопасней.
    Поль задумался.
    — Сегодня вы получили звание, — вдруг сказал он. — Давайте как-то отметим. Что скажете?
    — Это повод, но я не знаю, что могу предложить.
    — Придумаем! — Поль улыбнулся одними губами. — Надо же вечер чем-то занять. Честно говоря, я общаюсь мало. Сына у меня тоже нет: рано как-то брать. Живу один, а теперь вот здесь… В любом случае придется нам притираться…
    — Угу, — кивнул Сигурд. — Я не против. Просто не думал, что тут возможно устраивать… вечеринки.
    — Мы — диверсионная группа. У нас привилегии. Полноценный отдых я вам, как командир, обещаю. Да… полагаю, будет нелишним мне со своей стороны ввести вас в курс дела, хотя бы в общих чертах. Если еще не успели, то вам надо получить все необходимые документы, чипы и так далее.
    — Зачем?
    — У вас будет зарплата, капитан Дзендзель. Полагаю, порядка двухсот эрдо, об этом вас уведомят менеджеры господина Куртца. Вы можете покупать себе все, что вам нужно на специальном складе, каталоги можете заказывать. Что еще… Питание на месте, спать будете в отдельной комнате. Вон за той дверью, можете сходить посмотреть. В нашем распоряжении тренажерный зал, два компьютера в соседнем помещении, — вход через коридор, — прямая связь с диверсионными группами других поселений и пока один танк — мой, а ваш еще не готов… Вы меня слушаете?
    — Знаете что, майор. Когда я шел в Поселение, то отлично понимал, что многие будут в недоумении, увидев меня. Так оно и было, никто не мог взять в толк, как это бигем может так здраво рассуждать и изъявляет желание стать офицером. Но теперь… признаться, теперь я сам в недоумении.
    — От чего?
    — От всего.
    Майор пожал плечами.
    — Вы принесли идею, руководство ее приняло. Это — главное, капитан. Задача поставлена мне и вам. Приказ не обсуждается. Наше дело — выполнить воинский долг. Выполняем. А посему — добро пожаловать в будущие герои. — Поль снова невесело улыбнулся. — И еще… Пожалуй, есть тема для нашего вечернего разговора. На курсах вам говорили о кинготах?
    Сигурд пожал плечами.
    — Так и знал, — обрадовался Поль. — В таком случае не забудьте напомнить. А еще, если захотите, я сыграю вам на своих барабанчиках. И предлагаю перейти на «ты».

5

    Гийом Ханаран продолжал разлагаться — именно так он чувствовал себя в последнее время.
    С некоторых пор все существование утратило для него смысл. Каким-то образом он знал всегда, что рано или поздно это произойдет. Однако прежде он думал, что только лишь это случится, его немедленно свергнут или отравят — в лучшем случае, а в худшем превратят в праноматериал — самый изысканный праноматериал, из которого получится особая прана, и следующий Верховный — тот, что будет поумнее и поэнергичнее, станет смаковать ее в кругу жен и высших чинов Поселения. Раньше Ханаран именно так и думал, но теперь, когда его внутреннее падение уже совершилось, и не видеть это мог разве что слепой, каждый новый день он воспринимал, как бессмысленный подарок судьбы. Его не свергали, хоть и было кому, его не травили, хоть для многих это злодеяние оказалось бы таким же простым действом, как, избавление от ненужного мусора. Инерция высшего чина, туманная его аура, за которой, вероятно, некоторым до сих пор мерещилась личность его гениального предшественника — вот что спасало Ханарана от покушения, как он сам предполагал.
    Военный совет. С ним нельзя было ничего поделать. Все было в его власти, хоть формально правил Ханаран. Куртц тоже это видел, хоть и не был заодно с Ягломом. Яглом — крыса. Куртц — хитрый жук. Себя Ханаран ощущал жертвой. Он мог только разлагаться. Он был совершенно бессилен.
    Порой он сам их всех провоцировал — маршала Яглома, других офицеров, а порой даже и уморительного головастика Куртца, который в их вялой, самотекущей игре постоянно пытался выстроить свою партию (это было написано на его огромном лбу).
    Иногда Ханаран откровенно издевался над ними: ставил противоречивые, никчемные, вредные задачи, он намеренно пытался вызвать в них гневливый зуд — то самое ощущение, что жило в нем самом все годы правления Велимира. Но и Куртц, и Яглом, и Тагер и старик Шмуль — все они были мастодонты, и невозможно расшатать их, сбить с толку дешевыми фокусами.
    Когда-то Яглом был его соратником. Они были моложе, глупее и, безусловно, слабее, и у них обоих было бесконечное множество планов. Они были почти откровенны между собой, ибо их объединяла принадлежность не просто к элите общества, но к элите власти.
    «Мы господствуем над их умами, — говорил ему однажды Яглом, подразумевая офицеров, солдат и вообще всех поселян, а также тех, кто считал себя живущими в районах, близких к Большому Поселению. — Нормальный закон общей иерархии. Это слишком высоко и сложно, чтобы они поняли всю сакральную суть нашей власти, но даже если показать им с предельной очевидностью, что они — просто наши рабы, а мы их хозяева, разве сами они не постараются закрыть глаза на правду, чтоб спокойно продолжить свою жалкую, но стабильную жизнь? Это было всегда, а теперь — особенно…»
    В чем-то сходным было и нынешнее положение Ханарана. Его правление устраивало всех, и никто не собирался его сбрасывать.
    И только он один знал, как нелегко влачить звание Верховного. Он все больше понимал, что до сих пор не ответил ни на один из важных вопросов, поставленных в юности, и теперь ему казалось, что еще не поздно, и что ответ может быть найден, но только не в нынешних обстоятельствах, когда его по рукам и ногам связывает власть. Он понимал, что глупо так думать, ибо разве он не свободен с утра до вечера и с вечера до утра, и разве не занят лишь тем, что пригоршнями прану глотает? — вон, физиономия аж пунцовая стала… И все же он ненавидел свое положение и иначе думать не мог.
    Власть, которой он якобы связан, была на самом деле ничем иным, как почетным правом брюзжать и шипеть на своих заместителей — холеных, ленивых пиявок, висящих на бледном теле подземного народа. Да, они вполне могли бы обойтись и без него. Если бы он умер, об этом можно было никому не сообщать, все шло бы тем же чередом, — он знал это, и они, безусловно, тоже знали, и иногда ему до ужаса хотелось спросить у них, когда же, наконец, они его прикончат?
    Бигем, живший среди терракотеров, произвел на него впечатления не больше чем любой другой бигем: разве могло что-либо сильно удивить Верховного Правителя Большого Поселения? Шмуль справедливо предположил, что это терракотеры имплантировали бигему «умную» программу. Пожалуй, так оно и есть. Но что с того, что этот юный бигем умнее других? — албы не так уж сильно от терракотеров отстают, они тоже владеют техникой искусственного обучения, пусть и не в такой мере, как терракотеры, но ведь это дело времени. Шмуль за парнем наблюдает, может, до чего-нибудь и додумается.
    И все же Ханарана этот юноша заинтересовал. Возможно, в нем он видел возможность хоть что-нибудь изменить в собственной жизни. Бигем рвался в бой. Верно, он и впрямь был одержим чувством мести за погибших родичей, а может, и еще чем-то, и, должно быть, те лозунги, что были развешены повсюду отделом пропаганды, звучали в один голос с его желаниями.
    После выдворения Велимира (вернее того, что осталось от прежнего Велимира) не нашлось среди элитариев таких, кто всерьез собирался воевать, идея повстанчества была не более чем маслом, которым смазывали гигантскую подземную машину по выработке продуктов, материальных ценностей и, конечно же, праны, машины, которая двигалась никуда больше, чем в темное свое подземное будущее. Но пришел этот юноша, а затем словно очнулся Куртц…
    Куртц вложил в уши Ханарана информацию, подслушанную в разговоре Яглома с этим бигемом. Ах, какой мозговитый и наблюдательный бигем! Не правда ли? Он разглядел там, в городе терракотеров кое-что такое, что за десятки лет не увидели ни шпионы, ни ученые. И вот Куртц пришел к Ханарану и все ему доложил. Верховный должен принять решение.
    Любопытно, зачем он на самом деле это сделал? Разве Куртц не знал, что это наилучшая зацепка, о какой Ханаран мог только мечтать? Разве в его голове не сложился сам собой тот же план, что сложился в голове Ханарана? Как пить дать, сложился, и именно этого Куртц и хотел, вопреки тому, что он брюзгливо твердил все это время. Куртц решил помочь Верховному? Выходит, плохо знал Ханаран своего управляющего по персоналу.
    И куда хуже он знал своих коллег — верховных правителей других албианских поселений. Само собой, на селекторе они были со свитами (иные из них сами-то и передвигаться не в силах), и конечно, дело не только в том, что в предложении Ханарана они усмотрели лакомый кусочек. Весьма вероятно, что тут сказалось оглупляющее действие того остатка фальшивой чести, что еще сохранился в их насквозь прогнившем моральном облике. Остаток фальшивой чести — критический объем, от которого просто физически невозможно избавиться. На нем зиждется и лицемерие, и способность судить, и даже гордыня. Весь их скучный мир выживает на этом остатке. Когда верховные правители выслушали Ханарана, они все молчали, пока один из них — Роктан, самый старший, — не сказал (Ханарану показалось, что он расслышал при этом обреченный вздох): «Мы обязаны сравнить данные, если они совпадут, будет разумно использовать имеющийся потенциал». Под имеющимся потенциалом подразумевались те девять выставочных экземпляров танков, которыми располагали девять поселений.
    Данные совпали. На следующем селекторе верховные правители поздравили друг друга с этим открытием. Селектор проходил только между верховными — хотя Ханаран сомневался, что его в самом деле не прослушивали всевозможные куртцы и иже с ними.
    Правители сопоставили самые примерные подсчеты, сделанные экономистами, хоть это было и лишним. Все и так ясно: если удастся парализовать терракотеров имеющимися силами, города со всеми их материальными благами и живущими в них людьми перейдут в распоряжение верховных правителей. Война! Не такая, которая тянулась последние двести лет, а настоящая, хоть и узкомасштабная.
    Сначала было ощущение внутреннего подъема. Теоретически, это открывало новые горизонты при сохранении старых интересов — людей можно будет отсортировать и приспособить к албианским технологиям, город постепенно обустроить на албианский лад и так далее. При этом не обязательно выводить рабочих из Поселения — они смогут продолжить привычное существование. Все это уже не столь важно. Важно то, что был шанс отомстить военному совету, разорвать порочный круг. Эта идея сулила дать Ханарану новую энергию. Он не знал, что было на уме у остальных верховных правителей, но подозревал, что большинство из них маялось сходными проблемами и ожидало от инновации того же.
    Операция будет проведена тайно. В условиях повстанческого порядка обеспечить это несложно.
    Для подкрепления надо собрать хотя бы еще по одному танку (это было по силам, несмотря на увеличивающийся в последнее время дефицит горючего). Таким образом, в каждом из поселений, кроме двух северных, будет по два танка, — итого шестнадцать машин на семь городов. Самые опытные офицеры-танкисты двинут в одно и то же время на врага и затем одновременно шестнадцать взрывов потрясут землю. Это приведет либо к тому, что обесточится и утратит централизованное управление вся система терракотеров, и в города можно будет войти с непокрытыми головами, либо терракотеры опередят танкистов, и тогда придется смириться с потерей танков. По сути, для управления подземным народом танки больше не нужны: достаточно их изображений.
    Самое важное условие операции — танкисты не должны выдать поселения, ведь в случае провала терракотеры отправятся по следам, которые они оставили.
    У танков имелись функции вроде синхронной засыпки вырытого хода, движения по поверхности со «сдуванием» следа и самоуничтожения. Проработкой этих нюансов и должны были теперь заниматься диверсанты.
    Тайная операция… Ханаран схватился за эту идею, как за соломинку, но прошло несколько дней, и он с тоской почувствовал, что теряет к ней интерес.
    Да, он давно уже обитал на грани между сном и реальностью, где любые ценности меняли свое значение. Интриги, амбиции, притеснения, желание мести, рутина, скука, пустота… болото. А вокруг была застывшая история. Режим штурмовиков, повстанческий порядок… Ложь ради спокойствия и стабильности, контроль населения, культивирование элиты… Все это и есть тлен.
    И даже если открыть албам глаза, направить всю мощь на борьбу с врагом, освободить народ, разве после этого албы перестанут умирать или страдать? Иллюзия! Ибо на смену старым неизбежно придут новые страдания, а смерть на поверхности будет такой же беспощадной, как в подземелье.
    Где же выход? Неужели эта тайная операция что-то решит?
    Если сделать элиту еще богаче, разве она станет разумнее, благороднее, счастливее? Что она обретет вместе с тем, что называют свободой, кроме новых пороков и грехов?
    Опустошение — вот что наступило в его душе, а ведь когда-то, задолго до того, как они перестали быть друзьями, Яглом предупреждал его об этом недуге, поражающем представителей высшей власти. Опустошение — каким бессмысленным казалось это слово. Оно обрело смысл, когда все прочие вещи мира его утратили.
***
    После того, как полковник Лепа, Поль и Сигурд обсудили общие вопросы операции, началось детальное изучение возможных путей ее выполнения.
    Отрезок пути от Большого Поселения до холма, значившегося на карте как «д-6», сомнений не вызывал. Он шел под наклоном и представлял собой плавный спуск с плато. Сначала восемь миль под землей на минимальной глубине в пять-семь футов, — учитывая обилие известняка, в том числе мраморовидного, на это уйдет не меньше двух часов. Затем выезд на поверхность, движение по гранитному щиту (антирадары надежно защищали от слежки со спутников), снова погружение, еще