Скачать fb2
Пассажир дальнего плавания

Пассажир дальнего плавания

Аннотация

    Книга о приключениях одиннадцатилетнего школьника Яшки, оказавшегося на большом океанском пароходе.


Александр Ефимович Пунченок Пассажир дальнего плавания

Глава первая

    Что заставило Яшку выйти на промысел. — Некоторые сведения для Желающих ловить рыбу в Белом-море. — Насколько бывают опасными для мальчиков приливо-отливные течения. — Рыбаки не всегда берут мелкую рыбу. — Палтус. — К чему приводит непослушание.


    В последний раз с берега донесся крик:
    — Яшка, воротись!
    Но лодка уже обогнула мыс, и теперь ничто не мешало Яшке продолжать плавание.
    Впереди раскинулось просторное море. Волны торопливо катились одна за другой, и каждая как будто хотела обогнать бегущую впереди.
    Яшка налег на левое весло и тремя гребками развернул лодку так, чтобы она шла по волнам. Затем он плюнул на палец, поднял его и стал ждать, с какой стороны будет холодить кожу на пальце.
    Ветер дул с берега. Стало быть, тем скорее Яшке удастся добраться до места. Но когда мальчик взглянул на берег, то поколебался в своем решении. Там на камне стояла мать и грозила кулаками. Голоса ее не было слышно, но Яшка знал, о чем кричала ему мать. Если он немедленно не вернется, — она задаст ему. А возвратиться он не мог. Он должен выйти в море и наловить рыбы больше, чем соседский Колька. Подумаешь, привез вчера двенадцать пикшуев и хвастает. Эка невидаль, да и пикшуи-то крохотные. Вот Яшка сегодня надергает самых крупных. Уж он утрет кос этому хвастуну Кольке!..
    Набежавшая волна ударилась в корму лодки, и брызги воды плеснули мальчику на лицо и на руки. А как грести мокрыми руками? Вмиг натрешь на ладонях пузыри.
    Полами куртки Яшка насухо протер рукоятки весел и ладони.
    Берег удалялся. Вот справа выдвинулся высокий обрывистый мыс. Там, за мысом, впадает в море река Тихая. Еще правее между холмами залегло яшкино село; оно тоже называется Тихое. За селом лес, вот как ровненько стоит, будто под гребень причесан, в одном только месте шапкой поднялся. Ох, и грибов же на том месте! А село — словно на ладони, можно все избы пересчитать. Вон Бородкиных изба, новенькая, беленькая. А вон в прошлом году построены, эти уже потемнели. Раз, два, три… Да, почитай, полсела новых. Недаром Тихое на всю округу славится. Ладное село! Влево от реки протянулся низкий берег с песчаными холмами. А вот открылась Чуркина гора. Напротив этой горы как раз хорошо бралась рыба. Туда-то и лежал яшкин путь.
    Мальчик греб изо всех сил и рассчитывал в уме, как быстро нужно ему управиться, чтобы на обратном пути его не захватило отливным течением, к тому же ветер дул с берега, так что, задержись Яшка, выгребать обратно было бы нелегко.
    Стая чаек парила над лодкой. Птицы внимательно следили за каждым движением мальчика и кричали при этом так, словно они уже делили между собой яшкину добычу.
    — Ту! — крикнул Яшка, но чайки не обратили никакого внимания на его окрик. Только одна сделала петлю вокруг лодки и, возвратясь, застыла в падете над его головой.
    Яшка притворился, будто чайки ему нипочем, и стал смотреть вперед — не показалась ли веха[1]. Наследственный рыбак, он знал, как на поддеве мечется в воде рыба, сильная и скользкая, как она норовит вырваться на свободу из цепких рыбачьих рук. До чего глупая эта треска! Попадается на такую нехитрую снасть: веревка, грузило и большой крючок, у которого спинка сделана похожей на серебряную рыбку. Бросай поддев на дно и дергай вверх-вниз, — вот и вся техника.
    Мечтая, Яшка не заметил, как проскочил веху. Что ж, надо поворачивать.
    Грести стало гораздо труднее. Лодка шла теперь поперек волны, и ее здорово раскачивало.
    Чайки забеспокоились. Они вдруг неистово закричали, словно встревоженные тем, что рыбак свернул куда-то с правильного пути.
    Яшка усмехнулся: хитрые эти птицы чайки…
    Наконец показалась веха. Мальчик убрал весла и, размотав поддев, опустил его за борт. Когда грузило ударилось о грунт, он подобрал чуть-чуть лесу и начал дергать: вверх-вниз, вверх-вниз. Внезапно поддев отяжелел.
    Яшка быстро выбрал лесу. У поверхности воды блеснул чешуей первый пикшуй: серебряный, с черными полосами на боках, красивый, но что из того? Яшка мечтал о крупной рыбе, чтобы Колька ни про одну не мог сказать: «И я этаких поймал!» Интересно будет, когда вернется Яшка домой и выложит перед ребятами свой улов — полюбуйтесь! Так ему, Кольке, и надо. Пусть знает, перед кем задирает нос. Подумаешь, наловил дохлой мелюзги…
    Мальчик снял пикшуя с крючка и отпустил его обратно за борт.
    Какой крик подняли чайки! Они галдели, метались, точно негодуя. Самая отчаянная камнем бросилась в воду в погоне за пикшуем, но рыба уже скрылась под водой.
    Яшка всё дергал поддев. Он вытащил еще несколько пикшуев, но и этих отпустил обратно. Казалось, чайки сейчас заклюют его с досады.
    Лодка мерно раскачивалась на волнах, и вдруг поддев рвануло так, что мальчик едва не вылетел за борт. Каким-то чудом удержал он в руках лесу, успев обернуть ее два раза вокруг уключины. Вряд ли это ударила волна. Но почему леса так внезапно ослабела? Яшка проверил — подергал за нее снова. Ничто не держало. Он хотел было размотать снасть, но в тот же миг ее рвануло опять.
    На этот раз лодка чуть-чуть не перевернулась. Яшка всё понял. Без сомнения, на поддев поймалась большая рыба. Мальчик знал не один случай, когда рыбаки ловили на поддев огромных рыб. С трудом они подтаскивали рыбу под борт и глушили ее веслами. Так то были мужчины. Что же делать Яшке? У него и сил не хватит подтянуть рыбу к борту.
    Пока он раздумывал, леса снова ослабла. И вот тут-то Яшка сообразил: рыбу нужно подтягивать именно тогда, когда леса ослабевает. Решено и сделано! Он быстро подбирал слабину снасти, чувствуя уже по толчкам, как рыба буйствовала в воде. И в воображении Яшки она представлялась чуть ли не китом. Что будет с Колькой, когда он увидит такую рыбину?
    Лодку бросало и дергало всё резче и сильнее. Яшка то и дело выглядывал за борт, но в прозрачной зеленой воде еще ничего не было видно. Пот крупными бусинами выступил на яшкином носу. Мальчика трясло от нетерпения; он едва удерживал снасть, накинутую петлей на форштевень[2], и ждал появления рыбы. Но рыба не показывалась. Она бешено металась где-то в глубине и рвала лесу.
    Прошел час, а может быть и больше. Яшка ни за что не хотел отпускать свою добычу. Мало-помалу он всё выбирал снасть, и вот за бортом у самой поверхности воды мелькнуло что-то серебристое. Это был палтус, огромный, длиной с пол-лодки. Ну и палтус! Он бился на поддеве, поворачиваясь то своей темнобурой стороной, то серебристо-белой. Такого палтуса можно поймать один раз в сто лет! Смотреть на него соберутся не только мальчишки, а всё село. Колька теперь навсегда признает над собой яшкин верх.
    Но нечего было и думать втащить такую рыбину в лодку.
    Маленький рыбак действовал самым решительным образом. Он накрепко привязал лесу и взялся за весла.
    Изо всех сил греб Яшка к берегу, а палтус тащил лодку в другую сторону. Рыба оказалась сильнее. Кормой вперед лодка медленно уходила всё дальше в море. Был миг, когда мальчик хотел уже перерезать лесу и отпустить добычу, но это только один миг. И Яшка за это даже выругал себя. Пусть, пусть палтус тащит лодку хоть до самого горла Белого моря, всё равно он изнурит и одолеет рыбу.
    А страх не проходил. Яшка всматривался в берег и не узнавал его. Не было видно ни села, ни Чуркиной горы, ни знакомых холмов. Куда ни глянь, — берег, низкий, пустынный, чужой.
    Чайки давно перестали преследовать рыбака. Они уже не надеялись, видимо, полакомиться рыбой. Лишь одна птица, особенно упорная, еще парила над лодкой, но скоро и она, описав в воздухе большой круг, улетела к берегу. На лету чайка крикнула как-то очень протяжно и тоскливо. И этот птичий крик напомнил мальчику последнее предупреждение матери: «Яшка, воротись!»
    Будто она знала, что с Яшкой случится такое. А теперь, поди, тревожится, у соседей пороги оббила: «Выйти бы за ним надо, выйти бы надо. Уж я ему, такому-сякому, как вернется!.. Хоть и один он, единственный мужчина в доме!» Но тут же Яшка представил себе колькину физиономию с его наглыми глазами. Как будет смеяться над ним Колька, если он возвратится без рыбы! И потом, рыбачил Яшка не только ради мальчишеской затеи. Приволочет он палтуса домой, так мать и наварит и нажарит. А ходил он по рыбу впервой, что ли?
    Яшка крепче привязал к лодке палтуса, уселся на кормовую банку[3] и опустил в воду весло так, чтобы оно действовало наподобие руля.
    — Но, пошел! — весело крикнул Яшка рыбе. — Давай к берегу!

Глава вторая

    Сведения по навигации и морской практике. — Оплошность второго помощника капитана Жука. — Капитан парохода «Большевик» Александр Петрович Степанов. — Странное поведение шлюпки. — Палтус упрямится. — Другие члены экипажа. — Палтус побежден. — Встреча на палубе. — Допрос. — Подробное описание Якова Кубаса.
    В полночь с четверга на пятницу пароход «Большевик» вышел из Архангельска в бухту Мелкую, чтобы взять там груз и доставить его в Архангельск. По пути предстояло высадить небольшую экспедицию на Новую Землю, затем зайти на остров Заветный — выгрузить там продовольствие и топливо для зимовщиков полярной станции.
    Наступило время смены вахт[4]. Третьего помощника капитана Савелия Илларионовича Пиатровского сменял второй помощник. Жук.
    Третий четко передал, как надо держать на курсе[5].
    — Есть, — ответил Жук и пошел к главному компасу проверить курс.
    А Савелий Илларионович поспешил в рубку[6], чтобы записать в Судовой журнал все происшествия за вахту. Он был молод, и, как всякому молодому штурману, ему нравилась эта обязанность. Он с удовольствием записывал в журнал самые незначительные события, как, например, однажды в Норвежских шхерах: «На берегу показался автомобиль», или: «Вдоль борта прошли две акулы». Некоторое время спустя возле этих записей все прочли пометки капитана. «При самом большом желании пароход не может столкнуться с автомобилем».
    И относительно акул: «Ой, как страшно!»
    Но это не смутило аккуратного штурмана. И в дальнейшем Савелий Илларионович больше не записывал в журнал таких пустяков, а со временем капитан даже поставил его записи в пример другим своим помощникам, как следует вести Судовой журнал.
    Старпом Матвеев и Жук три дня косились за это на Савелия Илларионовича, но потом всё наладилось. И каждый помощник продолжал записывать вахту в журнал по-своему, разумеется, не нарушая инструкции.
    А записи Жука в журнале были на удивление понятными и короткими. Может быть, поэтому и выработалась у капитана привычка называть второго помощника просто «товарищ Жук», а третьего не иначе, как «Савелий Илларионович». Кто знает, капитан таков! Никогда он ничего не делал и не говорил напрасно. Вот и сейчас Жук заметил: капитан стоял неподвижно на левом крыле мостика и наверняка что-то обдумывал.
    Жук дождался, когда пароход пришел точно на курс, и крикнул вниз рулевому:
    — Курс?
    Снизу донесся ответ:
    — Сорок семь!
    — Так держать!
    — Есть так держать!
    И вдруг третий голос вмешался в этот служебный разговор:
    — А по-моему, не так держать.
    То был скрипучий голос капитана Александра Петровича Степанова.
    Жук насторожился.
    — Определитесь по церкви села Тихого и по знаку на Чуркиной горе. Проверьте, как сейчас работает течение[7], — приказал капитан и снова замолчал, глядя куда-то вперед.
    — Есть проверить течение, — повторил Жук.
    Пароход шел на расстоянии четырех-пяти миль от берега. Видимость была на редкость отличная, и Жук заметил невдалеке множество рыбачьих лодок. Под парусами и на веслах, они сновали туда и сюда. Удивительно! Рыбаки обычно стоят на месте или идут к какой-нибудь определенной цели. А здесь творилась совершенная неразбериха. Но сейчас было некогда гадать: отчего это и почему?
    Жук спустился в рубку и рассчитал, как действует течение. Потом снова вышел на мостик.
    — Александр Петрович, — обратился он к капитану, — что бы могло там быть? Странно это для рыбаков, такая сутолока.
    Капитан сердито кашлянул:
    — А может быть, вы, голубчик, доложите про течение?
    Да, получилось неловко. Штурман обращался к капитану с пустяковыми расспросами, а сам забыл сообщить о главном.
    — Течение работает от берега. Нас отнесло влево на полмили, — сказал он, стараясь не смотреть капитану в глаза и мысленно браня рыбаков, так некстати отвлекших его внимание.
    — Есть влево, возьмите два градуса вправо, — ответил капитан и пошел с мостика. — А рыбаки что-то ищут, может быть, утонул кто-нибудь, — миролюбиво проскрипел его голос уже внизу.
    От досады на самого себя штурман Жук помрачнел и насупился.
    — Два право! — буркнул он.
    — Есть два право, — отозвался рулевой и добавил: — Слева по носу видна шлюпка.
    — Откуда их набралось!
    Жук не хотел даже слушать об этих шлюпках, и он зашагал по мостику с борта на борт.
    Наступила тишина. Рулевой уставился в компас, время от времени поворачивая рукоятку рулевого управления. Палуба мелко тряслась под ногами от работы машины где-то в глубине парохода.
    — Не ходи! — вдруг крикнул Жук. — Куда ты?
    Рулевой вздрогнул и оторвался от компаса. Но штурман кричал не ему.
    С опаской оглядываясь вниз, на мостик поднялся человек в белой тужурке и с удивительным колпаком на голове. Когда тесто убегает из квашни, то оно свешивается по ее краям рыхлыми складками. Этот колпак в точности походил на квашню с убегающим тестом, и одна складка свесилась человеку прямо на брови. Это был повар.
    — Не ходи, — сказал Жук повару еще раз.
    А повар приложил палец к губам, прошипел «ш-ш» и, не обращая внимания на запрет, подошел к штурману.
    — Уйди, — взмолился Жук, — сейчас капитан придет. Я на вахте при исполнении служебных обязанностей.
    — Нет, ты скажи…
    Но здесь повар словно поперхнулся и умолк. Внизу хлопнула дверь. Раздался голос капитана:
    — Товарищ Жук, что там под носом у парохода болтается?
    — Да это не я, это дядя Миша, — поспешил оправдаться Жук.
    — Ерунда, — проворчал капитан, — я вас спрашиваю: что за шлюпка болтается под носом у парохода?
    — Рыбачья, — наугад ответил штурман и, взглянув на шлюпку, удивился. Совсем недавно она была слева по носу, а теперь ушла вправо.
    Повар притаился за углом рулевой рубки и, вытянув шею, тоже следил за шлюпкой.
    — Иваныч, — шептал он, — ты подворачивай к рыбакам. Купим свежей рыбки — пирогов испеку. Вдруг у них семга!
    Тут разъяренный Жук наверное сказал бы что-нибудь весьма неодобрительное по поводу пирога, если бы не подошел капитан.
    — Держите прямо на шлюпку, — приказал Александр Петрович.
    Повара будто ветром сдуло, — так стремительно скатился он с мостика вниз по трапу.
    Капитан взял бинокль и долго разглядывал шлюпку. Она покачивалась на волнах прямо перед пароходом.
    — Ничего не понимаю, — проговорил капитан: — людей нет, а движется.
    Жук тоже взял бинокль.
    — Шевелится кто-то! — крикнул он.
    И верно, теперь даже простым глазом было видно, как в шлюпке приподнялась низкая коренастая фигура и сразу же исчезла.
    — Малый ход! — скомандовал капитан.
    Пароход приближался к шлюпке. Капитанские команды следовали одна за другой.
    — Дайте длинный гудок!
    Штурман дернул за канатик, и воздух задрожал от мощного протяжного гудка.
    — Стоп!.. Принесите мегафон[8]!..
    Жук поставил рукоятку машинного телеграфа на «стоп». Сразу же пароход перестало трясти и сделалось тихо.
    В это время в шлюпке поднялся рыжий подросток и заорал в сторону парохода:
    — Э-эй, посторонись!
    Он старался кричать басом, но на первых же нотах голос его сорвался и перешел в дискант. Тогда, видно для убедительности, парнишка яростно замахал руками, показывая под нос шлюпки.
    — Что за чертовщина! — сказал капитан. — Мальчишка один в море, не гребет, а шлюпка движется… Ничего не понимаю. — И, вскинув к губам мегафон, капитан крикнул в шлюпку: — А ну-ка, подходи, голубчик!
    В ответ мальчишка только махнул рукой, а шлюпка сама по себе быстро двинулась в сторону от парохода.
    Внизу на палубе засмеялись. Там уже собралась добрая половина команды и пассажиров «Большевика». В море ведь не часто приходится ловить таких рыжих мальчишек.
    — Ну, знаете, — капитан развел руками, — малый вперед!.. Лево руль!.. Взять его с подветренного борта!..
    — А вдруг не догоним?!. — произнес кто-то внизу, то ли насмешливо, то ли сомневаясь.
    Но шлюпка уже перестала двигаться. Теперь она находилась под бортом парохода, защищенная им от ветра и волнения.
    — Боцман, выбросить штормтрап[9]! — приказал капитан.
    — Е-есть!
    Веревочная лестница, постукивая балясинами о железный борт парохода, спустилась прямо к шлюпке.
    — Боцман, в шлюпку, да живей!
    — Е-есть!
    — Поднимите всё на палубу!
    — Е-есть!
    Боцман, громадный и с виду неуклюжий человек, с удивительной легкостью перемахнул через фальшборт[10] и в один миг очутился в шлюпке. Он лихо исполнял все приказания. Но на этот раз произошла длительная заминка. Одна минута. Две. Три… Боцман возился в шлюпке с чем-то непонятным.
    — Да что вы там, голубчик, вздремнули? — волновался на мостике капитан.
    — Рыба тут, — отозвался боцман, — ба-а-альшущая!
    — Тащите ее.
    — Не пускает.
    Это была правда: рыба держала человека.
    Боцман едва спустился в шлюпку — понял, в чем дело, и сразу же ухватился за лесу. Рыжий мальчишка крикнул:
    — Не трожьте! Мой палтус!
    Боцман только грозно сдвинул брови, и мальчик присмирел.
    — Чорт, морской чорт, — бормотал боцман, стараясь размотать снасть. Из этого ничего не получалось. Тогда он взмолился: — Ребята, подсобите!
    Маленький кочегар Вася Томушкин первым ринулся с палубы вниз по штормтрапу.
    — А ну, пусти, — отстраняя боцмана, сказал он и взялся за лесу. — Тоже рыбаки, с одной рыбиной справиться не могут. Соображать надо. Законов механики не знаете.
    Леса выбиралась совершенно свободно.
    — Сорвалась, — застонал боцман, — сам видел, такая рыбища, вот! — он развел руки в стороны и в тот же миг грохнулся на дно лодки. Это Вася Томушкин ударил его в живот головой, устремившись за лесой, которую рванула рыба.
    — Остановить! — закричал Томушкин.
    Боцман, лежа на спине, схватил лесу и задержал ее.
    — Пусти! — горячился Томушкин. — Тоже рыбаки, одну рыбину вытащить не могут! Элементарных законов физики не знаете!
    Но боцман стряхнул с себя маленького кочегара и не выпускал из рук лесы.
    — Самойленко! — крикнул он на палубу.
    — Есть! — донесся оттуда ответ.
    — Падай сюда!
    — За́раз!
    Третий человек спустился в шлюпку.
    — Може, его з ружья, — сказал он, — в голову, а?
    — Со́лью лучше, — заметил кто-то из зрителей на палубе, — на хвост сыпьте!
    — А можно и табаком, — посоветовал другой, — в глаза если. Рыба зажмурится, тут и хватай ее.
    Десятки советов неслись сверху из толпы зрителей: серьезные и насмешливые, они слились в общий гул. Даже Яшка перестал отталкивать моряков от своей добычи и сам понукал их, но на него никто не обращал внимания. Матрос Самойленко с боцманом решительно взялись за лесу. Вася Томушкин уже оправился от замешательства и снова командовал:
    — Раз-два, взяли! Раз-два, дружно!.. Ну, как тянете? — горячился он. — Кто так тянет? Вместе надо!
    — Правильно, — подтвердили сверху, — ты их, Вася, по равнодействующей.
    А боцман и Самойленко медленно, но верно подтягивали рыбу к борту. Лодка ходила ходуном: так металась в воде рыба.
    — Лом подайте! — приказал боцман. — Я ее ломом по голове!
    В лодку спустили лом.
    — Держи крепче, — приказал боцман матросу, — я ее сейчас!
    Теперь рыба была под самым бортом. Она рвалась со страшной силой, словно понимая, что пришел ее конец.
    На палубе притихли. Наступил решающий момент. Боцман замахнулся ломом.
    — Э-эх!..
    И лом опустился на голову рыбы. Но боцман вложил в удар слишком много силы и потерял равновесие. Всё это произошло мгновенно. Томушкин хотел было удержать его, но сам вместе с боцманом кувырнулся за борт.
    Теперь два незадачливых рыбака и рыба, испускающая дух, барахтались воде.
    — А что я говорил, — дрожащим голосом кричал из воды Томушкин, — надо было рассчитать направление удара!..
    — Поздновато, Вася, — крикнули ему с палубы, — сейчас рассчитывай скорость погружения!
    А боцман, будто нечаянно, ухватился за Томушкина и толкнул его с головой в воду.
    — Всё равно, — вынырнув, завопил Томушкин, — неправильно! Кто так бьет?
    Через несколько минут на палубу «Большевика» подняли Яшку, лодку и двухметрового палтуса.
    Рыбу насилу поворачивали два человека. Она была с одной стороны совершенно белая, а с другой светлобурого цвета, и на этой стороне у нее находились оба глаза.
    — О це карась! — заявил Самойленко.
    На мостике звякнул машинный телеграф. Пароход двинулся дальше. И только теперь на палубе люди разглядели мальчишку. Раньше было не до него. Внимание всех поглотила охота на палтуса.
    Мальчишка стоял перед командой «Большевика», смело смотря всем в глаза.
    — Ты кто? — спросил его повар.
    Яшка вместо ответа отмахнулся. Очень уж смешной колпак был на голове у повара. А вот рядом с поваром стоял человек в тужурке с золотыми пуговицами, в фуражке с золотой эмблемой и с золотыми галунами на рукавах. То был старший помощник капитана Борис Владимирович Матвеев.
    — Пускай начальник спрашивает, а вам не скажу, — сердито буркнул Яшка повару.
    Все расхохотались.
    — Так кто же ты? — спросил тогда старпом.
    — Рыбак, — с достоинством ответил мальчик. — Яшка Кубас.
    — Из какого села?
    — Из села Тихого. Колхоз наш называется «имени Первого Мая».
    — Из Тихого? — удивился кто-то наверху.
    Все подняли головы. Капитан с мостика следил за допросом.
    — Голубчик, — не выдержал он, вмешиваясь в разговор, — село-то Тихое сколько миль отсюда?
    — Ну и что, — невозмутимо сказал Яшка, — вот подует межзапад-побережник, — я мигом доберусь.
    — А ну-ка, поднимись сюда.
    Старпом стал подталкивать Яшку к трапу, но мальчик заупрямился. Он заметил, как повар отделился от толпы и присел над палтусом, что-то вымеряя ладонью.
    — Не трожьте! — крикнул Яшка повару. — Не ваш палтус!


    И только когда повар отошел от рыбы, он сказал старпому:
    — Куда идти?
    Многим хотелось подняться на мостик следом за старпомом и мальчиком, но без надобности входить туда запрещалось.
    Разговор продолжался при закрытых дверях. Однако начался он не сразу. Яшка, как вошел в рубку, так и застыл от изумления. Сын рыбака, и сам рыбак, потомственный помор, в первый раз в жизни он стоял на мостике большого океанского парохода. Сколько здесь было разных диковинок! Одна стена сплошь обвешена всякими часами: большие, поменьше, какие-то четырехугольные — все они блестели так, что глаза разбегались. А стрелки? Одни щелкали, вздрагивали, другие тихо перескакивали с черточки на черточку. Дальше стояли ящики со стеклянными стенками, а в ящиках стрелки что-то рисовали по бумаге.
    Наконец Яшка увидел старика, который сидел на диване и очень сердито смотрел на нового пассажира. Кто он такой, этот старик, и чего надулся? Яшке хорошо запомнилось, как говорил отец: «У которого человека губы толстые — у того сердце доброе, у которого тонкие — тот злой». Яшка после того и стал различать людей по губам. Старик, сидевший на диване, нисколько не пугал Яшку. Подходящие губы, сразу видать, что добрый.
    — Кто выпустил тебя в море одного? — спросил капитан.
    — Сам, — спокойно ответил Яшка.
    — Родители у тебя есть?
    — Маманя одна.
    — Зачем ты в море вышел?
    — По рыбу, — Яшка улыбнулся, — поди-ткось какого словил. Маманька с неделю жарила бы.
    Капитан сердито хмыкнул и отвернулся к иллюминатору: он не мог сдержать улыбки.
    — Товарищ Жук, — приказал Александр Петрович, — запишите всё в журнал, и пусть радист сообщит об этом в Архангельск, кроме того, пусть свяжется с ближними судами. Сдадим рыболова на встречный пароход.
    Капитан вышел из рубки.
    Жук немедленно взялся за журнал и по своему обыкновению тут же при Яшке записал всё очень коротко:
    «В 15 час. 10 мин. подобрали в море лодку и рыжего мальчишку. Грубиян ужасный».
    Яшка узнал про эту обидную для себя запись, едва капитан возвратился в рубку. Старик взглянул в журнал и нахмурился.
    — Это что, юмористический журнал?!.. Разве это запись? «Подобрали рыжего мальчишку»… Журнал есть официальный документ! Для журнала этот молодой человек может быть хоть яркосиним. Кого подобрали? Имя?.. Фамилия?.. Возраст?.. А если с ним что-нибудь случится? Мы должны будем отвечать! Это же человек, гражданин Советского Союза!
    — А то как же! — подтвердил Яшка.
    — Позовите Савелия Илларионовича, пусть он всё запишет! — приказал капитан.
    Старик опустился на табурет.
    — Сами-то откуда? — осторожно спросил Яшка. Надо же было ему узнать, что это за пароход и куда он шел; может, попросить как следует, и на этом пароходе его подвезли бы до дому.
    Но Александр Петрович молча показал на дверь.
    Вскоре на мостик пришел третий помощник, Пиатровский. Очень довольный тем, что капитан вызвал именно его, он подробно расписал в журнале обстоятельства, при которых «Большевик» повстречался с яшкиной лодкой, а также самого мальчика описал с предельной точностью: «Возраст — одиннадцать лет и семь с половиной месяцев, глаза — серые, рост — 145 сантиметров, особые приметы — небольшое количество веснушек, цвет волос — золотистый».
    Когда Савелий Илларионович вслух прочел свою запись, Яшке больше всего понравилось, как было написано про волосы.

Глава третья

    Знакомство с пароходом. — К чему иногда приводит любопытство. — Первая вахта. — Капитан сердится. — Куда идет пароход «Большевик». — Что Яшка прочитал о капитане Степанове.
    Палтуса Яшка пожертвовал в общий котел команды, и повар дядя Миша испек к обеду замечательных пирогов с палтусиной. Кроме пирогов, рыба была жареная, отварная, каждая под разными соусами. А для особых друзей дядя Миша приготовил из печени палтуса уху. Что за уха! Прозрачная, желтая! На поверхности ее плавали кругляшки жира размером с пятачок.
    Яшка ходил героем по пароходу и слышал одни только Похвалы. В этот день у него нашлось немало друзей и доброжелателей. То его хлопали по одному плечу, то по другому, тащили из каюты в каюту и в конце концов признали «первым рыбаком Белого моря». Что ж, за такой обед не грешно было признать его и первым рыбаком всего мира.
    Словом, к вечеру Яшка умаялся так, что клевал уже носом, а перед ним один за другим всё появлялись и появлялись новые люди, двигалась прямо-таки бесконечная пестрая вереница людей. Он уже не мог различать отдельные лица, задержать внимание на каком-нибудь одном. И все непременно спрашивали его о чем-то, говорили сами, шумели, смеялись. Голоса людей тоже смешались, стали глухими и доносились откуда-то издалека.
    Лишь один мягкий голос, чем-то напоминавший Яшке материнский, выделялся еще из общего спутанного хора голосов.
    — Пора и спать, пора, — говорила уборщица Зина, обняв Яшку за плечи, — идем, я покажу, где тебе место отведено.
    Они вошли в пустую темную каюту.
    — Совсем отдельная, это у нас запасная, для пассажиров, — объяснила Зина, поворачивая выключатель. — Ты не боишься один?
    — Чего бояться-то?
    Яшка прошелся по палубе и чуть стряхнул с себя дремоту. А тут еще Зина говорила такое — спать в отдельной каюте на большом морском пароходе! Как же спать, если всё здесь было настоящее морское? Разве мог он оставить что-нибудь без внимания и не потрогать руками? Колпак, например, белый, что висел под потолком, — его, хочешь не хочешь, а надо отцепить и посмотреть: почему он вроде стакана с молоком, который выставлен на солнце? Или же вбитые в стенку блестящие крючки, — для какой они надобности?
    Зина стянула с Яшки куртку и повесила ее на один такой крючок.
    «Правильно, — подумал мальчик, — для того они и есть».
    Кроватей в каюте стояло две: одна застланная, другая нет. На пустой была натянута прекрасная пружина. Про эту пружину Яшка тоже подумал: «Зачем?»
    Над маленьким столиком на особой двойной полке стояли пузатый графин с водой и стакан. Рядом на стенке висело зеркало.
    Заметил Яшка, как Зина глянула в зеркало и тут же поправила прядку волос. А Зина поймала взгляд мальчика и улыбнулась ему. Это опять чем-то напомнило Яшке мать. «Любит, видно, порядок, — подумал Яшка. — У маманьки в дому какой порядок, а здесь поважней». Зина ему понравилась, хотя и сказала: «Не боишься один?» Чудная!
    Но нечаянно возникшие мысли о Зине не отвлекали Яшку от главного — от каюты.
    Стул возле стола был прицеплен к полу большим медным крюком. Яшка был не таков, чтобы оставить без внимания этот крюк. Отцепить его и, главное, разгадать — зачем он нужен? — решил Яшка.
    Зина вдруг нагнулась и стала откручивать что-то под стулом. Крюк звякнул и упал. Зина взяла отцепленный стул и приставила его к кровати:
    — Сюда складывай платье. А стулья у нас прикрепляются к палубе на случай шторма. Во время качки знаешь, как всё ездит?
    — Знаю, — кивнул Яшка, — это я давно еще знаю.
    Но про себя он, конечно, удивился такому открытию. До чего же ловко всё придумано на пароходе!
    — Ну, раздевайся, — сказала Зина, взбивая подушку и отворачивая одеяло. — Помочь тебе?
    Яшка сердито сдвинул брови и надулся. Он даже не тронулся с места. «Вот придумала. Уходила бы скорей».
    А Зине показалось, будто Яшка стеснялся ее. Она ласково потрепала его волосы:
    — Ладно, ладно, ухожу. Ложись. Спокойной ночи.
    И ушла.
    Яшка первым делом принялся за незастланную кровать. Надавил на проволочную сетку. Она скрипнула, прогнулась и тотчас же оттолкнула яшкины руки. Яшка надавил крепче. Сетка сердито крякнула и толкнула Яшку энергичней. Яшке вдруг вспомнилось, как в школе учительница не позволяла ребятам прыгать на диване. А здесь качайся сколько хочешь. Ну-ка! Яшка уселся на кровать и давай подпрыгивать. Сетка заскрипела и завизжала. Напротив стояла другая кровать, приготовленная для Яшки. Как-то она?
    Яшка надбавил на постель. Она скрипнула и тоже прогнулась. Тогда Яшка подпрыгнул и плашмя кинулся на мягкое-премягкое одеяло.
    Сетка подбросила его вверх, а потом несколько раз качнула, только раз за разом слабей. Хорошо было. Яшка лежал вытянувшись и покачивался на кровати. Как всё это получилось? Даже самому не верилось. В памяти вдруг возникли и побежали одна за другой картины. Вот он тянет палтуса… Пароход «Большевик» сначала вдалеке, маленький…


    Уснул Яшка нечаянно. Он закрыл глаза, чтобы лучше представить в воображении надвигающийся на его лодку пароход… Высокий черный борт заслонил всё… Этой чернотой и окутало Яшку. Он не услышал, как снова вошла Зина. Она сняла с мальчика ботинки, постояла над ним, улыбнулась чему-то и, выключив свет, осторожно вышла.
    Проснулся Яшка рано, быстро собрался и выбежал на палубу.
    Каюты теперь интересовали его мало. Сколько вокруг было другого интересного: белые шлюпки, установленные на самой верхней палубе, труба с яркой красной полосой! Всюду хотелось побывать, залезть, заглянуть и непременно потрогать всё руками.
    За кормой парохода в воде тянулась длинная веревка, прицепленная на поручнях к небольшим часам. Раз есть стрелки — значит, это часы, — так решил Яшка. Смущала веревка. Что, если это была особая рыболовная снасть, а часы поставлены для счета, чтобы считать, сколько поймалось рыб? Ладная техника!
    Яшка потянул за веревку, но кто-то удержал его. Он обернулся и увидел знакомого матроса.
    — Лаг[11] нельзя трогать.
    — А чего ему будет?
    — Он скорость парохода измеряет.
    — Будто я не знаю.
    Конечно, было обидно, что нельзя всего трогать.
    Потом Яшка оглядел лодки. Решил залезть в одну из них и чуть не сорвался за борт. Хорошо, что во-время уцепился за веревочную петлю, прибитую к лодке. Правильно! Эти петли прибиты вокруг всей лодки, чтобы спасать людей. Если человек плавает в воде возле лодки, то можно ухватиться за петлю, а потом вылезть. Придумают же!..
    В шлюпку ему не удалось заглянуть: она оказалась плотно закрытой брезентом. Ладно, Яшка пошел к мачте. Ох, дерево! Ну, и толщина! Где его спилили такое? А высь-то! Этаких деревьев он даже в лесу не видел.
    Мальчик стукнул косточками пальцев по мачте и вздрогнул. Мачта загудела. Железная! Тогда Яшка взобрался по стальному тросу[12] на площадку, расположенную невысоко вокруг мачты, и давай стучать. Как всё гудело и пело на разные лады!
    На корме стоял боцман и грозил Яшке пальцем. Вот порядки! Ничего толком и посмотреть нельзя. Яшка слез, а проходя по коридору, заметил приоткрытую дверь, через которую доносился шум, похожий на тяжелые вздохи.
    Мальчик просунул голову в дверь и чуть не вскрикнул от удивления. Так ведь это машина!
    Он стоял над большущим погребом. Вниз уходили железные лестницы и всякие трубы, а весь погреб был накрыт железной решеткой. Зачем это?
    Человек в промасленной тужурке и сам весь измазанный маслом, заметив Яшку, крикнул:
    — Иди, иди прямо по решеткам, спускайся сюда!
    Яшка ступал по решеткам осторожно, с опаской поглядывая на толстые разноцветные трубы.
    — Приветствую от имени всех духов, обитателей преисподней! — встретил его внизу машинист и сразу же куда-то убежал за машину. Там раздался свисток.
    Яшка остался один на один с огромнейшей машиной. Вот кто так страшно вздыхал и чавкал!
    Громадные железные балки в машине раскачивались легко, словно тростинки. Блестящие железные щиты ползали по другим щитам и только шелестели. Увидал бы всё это Колька! Или учительница узнала бы, что Яшка стоит перед такой машинищей. «Кубас, — сказала бы она, — опишите нам, что вы видели?»
    Яшка закрыл глаза и стал придумывать, как это описать. Нет, никто не сумеет. Про это разве что напишешь? Ух, ух! — и здесь же: ш-ш! чух! чэх!..
    — Это наша главная машина! — крикнул кто-то над самым яшкиным ухом. Он открыл глаза. Машинист уже тащил его за руку. — А это паро-динамо. Погоди-ка, — машинист нагнулся и, подняв железную крышку, показал Яшке, как крутится толстенный вал. — Это упорный подшипник, трется он сильно, и его надо щупать, чтобы не перегрелся, не то беда! — машинист засунул в ящик руку и потрогал вал. — Всё в порядке!
    Яшка всегда всё проверял сам, поэтому, едва машинист отвернулся, мальчик осторожно приподнял крышку и тоже засунул в подшипник руку. От толстого, гладкого и намасленного вала сначала сделалось руке приятно — тепло, щекотно, но вдруг как потянуло за ноготь! Хорошо, что Яшка успел выдернуть руку, а то прощай бы палец!
    Мальчик вскрикнул, и машинист, даже не обернувшись, догадался, в чем дело.
    — Во-первых, — строго сказал он, — никогда не суй пальцы куда не следует. А, во-вторых, если будешь работать в машинной команде, то ногти надо остричь, это тебе не в матросах: узелочки ноготками завязывать да шкертики переплетать.
    Но Яшка больше не хотел оставаться здесь. Он выбрался из машинного отделения и снова зашагал по палубе. Набрел на коров. Две настоящие коровы, они стояли в специальном загоне, жевали сено и равнодушно смотрели на Яшку, как будто думали про него: ну, чего ты всему удивляешься? Вот мы тоже попали на пароход и ничуточки не удивляемся. Всё очень обыкновенно.
    Коровы Яшке не понравились. Что здесь, деревня, что ли?
    Он посмотрел на мостик, вспомнил, сколько интересного там, и полез по трапу[13], но неожиданно натолкнулся на самого капитана.
    — Хороша была рыбка, — Александр Петрович погладил Яшку по голове и кивнул старпому. — Вы бы, Борис Владимирович, приспособили молодца к делу. Пусть он с вами на вахте стоит, — глядишь, нашему полку прибыль.
    Капитан был доволен хорошим началом рейса. Правда, появилась неожиданная забота — мальчик. Как отправить его домой?
    Яшка с интересом следил за капитаном. Старик подошел к блестящей медной тумбе, верхушка которой была похожа на часы, только не с цифрами по кругу, а со словами: «вперед», «назад», «стоп».
    Александр Петрович взялся за ручку и осторожно передвинул ее к стрелке.
    У Яшки разгорелись глаза: «Зачем это?»
    — Так!.. Я пошел к радисту, — сказал Александр Петрович. — Попробуем связаться с ближними судами. Может быть, кто-нибудь из идущих в Архангельск заберет молодца.
    Конечно, всё обстояло хорошо. Капитан спустился с мостика и, мурлыча какую-то песенку, не торопясь зашагал к радисту. Но на мостике внезапно и пронзительно-долго затрезвонил машинный телеграф. Пароход затрясло, словно в лихорадке. Что такое? Дали задний ход.
    Капитан поспешил обратно на мостик. В шестьдесят три года немногие так бегают.
    — Почему дали задний ход?
    На мостике возле машинного телеграфа стояли старпом и Яшка.
    — Что это значит? Почему вы дали задний ход?
    — Понимаете, Александр Петрович, — виновато стал докладывать старпом, показывая на Яшку, — он меня спрашивает: «Что это за штука?» Я ему и объясняю, что это, мол, машинный телеграф, по нему передают приказания в машинное отделение. Поставь, мол, ручку на «стоп» — механик тебе сразу остановит машину. Поставь на «полный назад» — и механик переведет назад. Потом я отвернулся, а товарищ решил проверить.
    Капитан слушал хмуро, но в душе смеялся. Он приблизился к телеграфу, зачем-то потрогал его и, не взглянув на Яшку, пошел с мостика. Спускаясь по трапу, проворчал:
    — Высадить на любой пароход, куда бы он ни следовал!
    Яшка обиделся:
    — Да, — заявил он вслед капитану, — палтуса моего съели, а теперь высаживать.
    — Марш вниз! — скомандовал Борис Владимирович.
    Так прошла первая яшкина вахта.
    Вечером в каюте у старшего помощника Яшка вспомнил про капитанскую угрозу.
    Старпом что-то быстро записывал, будто не замечая Яшку.
    — Куда высаживаться-то? — ворчал Яшка, но это только для отвода глаз. Думал он о другом: как бы загладить свою вину. Конечно, не дело, если все начнут дергать за ручку да останавливать пароход.
    Старший помощник отодвинул бумаги, встал и, сердито кашляя, прошелся несколько раз по каюте.
    — Как ты отвечал капитану? Как ты смел? — Борис Владимирович наступал на Яшку, тряся поднятым пальцем.
    — А как?
    — Да знаешь ли ты, какой это капитан?
    — Поди особенный, — буркнул Яшка, но сам внимательно следил за пальцем Бориса Владимировича.
    Тогда старпом решительно выдвинул из стола один ящик, порылся в бумагах, достал газету и разложил ее на столе.
    — А вот посмотри! — и ткнул пальцем в картинку.
    Там была фотография парохода «Большевик», а поверх, в кружочке, — портрет капитана Степанова. Да, да, именно его. А под картинками написано…
    Яшка читал и не вдруг всему поверил. Как же это так? Оказывается, он попал на пароход, который шел в самую арктическую даль: из Архангельска в бухту Мелкую. И он, Яшка, едет на «Большевике», сидит вот в каюте.
    Над головой у него круглое окошко. Он уже знал, что эти окошки называются иллюминаторами. На фотографии они вышли маленькими точками. Интересно, за которой помещается он, Яшка?..
    А в бухте той «Большевик» собирался взять груз, доставить его в Архангельск, и всё это без помощи ледоколов. «Врут, не пробьются через такие льды, — подумал Яшка. — Вот и в газете написано:
    «…в прошлую навигацию ледовые условия оказались черзвычайно трудными. В Арктике зазимовало много судов и в том числе ледоколы…»
    Яшка знал об этом раньше. В прошлом году учительница другую газету читала им в классе. Как замерзли во льду и зазимовали в Арктике не то чтобы простые пароходы, а ледоколы: «Малыгин», «Садко» и «Седов». Их понесло в такое место, где ничего не было, кроме льда и белых медведей, а дальше — к Северному полюсу. Но Советское правительство узнало об этом и приказало знаменитым летчикам лететь туда и забрать людей. Оставить только тридцать три человека: корабли стеречь, а также изучать арктическую погоду, вроде как папанинцы год тому назад. Но папанинцы жили на льдине. Ох, и досталось, верно, им! Ну-ка, на льдине чуть не целый год сидеть и погоду изучать. На корабле-то удобней! Каюты там, поди, такие же, как эта, и на мачты можно залезать, чтобы кругом всё разглядывать. Нет, каюты, пожалуй, на тех кораблях не такие. Стенки у них потолще, крепче, раз в этаких льдах… А как же «Большевик» сумеет пробиться в бухту Мелкую? Это еще ничего не значит, что он ледокольный пароход — не ледокол ведь.
    Прочитав статью и вспомнив рассказ учительницы, Яшка запутался в своих рассуждениях.
    Как же так? Самые знаменитые полярники на льдинах по океану плавать, могут, а ледоколов не сумели вызволить. Целых три ледокола замерзли во льдах. Значит, трудно, значит, такая арктическая страна. Чтобы победить ее, ого, сколько сил надо!
    Про капитана Александра Петровича Яшка прочел несколько раз подряд:
    «…пароходом «Большевик» командует старейший советский капитан дальнего плавания Степанов, участник едва ли не всех арктических экспедиций. Его многолетний опыт не раз выручал суда из беды».
    Мальчик всматривался в лицо капитана, стараясь найти в нем что-нибудь особенное, значительное, — словом, такое, на что можно было бы положиться. А видел Яшка маленького, совсем обыкновенного старика. И вдруг это знаменитый капитан!
    — Ну что, — спросил Борис Владимирович, — всё понятно?
    — А чего ж непонятно? — Яшка отложил газету, но сам не мог оторваться от фотографии «Большевика». «Вот такую бы привезти домой! И капитан на своей фотографии выглядит молодцом! Может, и правда всё, что было написано про него?» — Понятно; пойду я.
    Старпом пошел к двери, раскрыл ее настежь и опять погрозил Яшке пальцем:
    — Гляди у меня! — и тихонько вытолкал мальчика из каюты. — Спокойной ночи.
    А когда Яшка уходил, Борис Владимирович смотрел ему вслед, пока тот дошел до конца коридора, и всё улыбался, покачивая головой. У старшего помощника было в Ленинграде двое сыновей. Он не видел их уже полгода.

Глава четвертая

    Мечты и собаки. — Разговор с поваром. — Спор иногда начинается с пустяков. — Новые знакомства. — Профессор Дроздов.
    Море катило зеленоватые волны навстречу «Большевику». Яшка лежал на полубаке и смотрел, как нос парохода резал волны. Вода пенилась и шипела. Пена заплеталась в белые лоскуты и обволакивала ими нос парохода.
    Далеко у горизонта солнце окунулось в воду, и широкая блестящая дорога протянулась оттуда прямо к «Большевику». Эту солнечную дорогу будто всё время осыпали серебряными полосками и кружками, — так она искрилась и сверкала. А небо покрасили яркой голубой краской, но на всё, видно, не хватило краски, поэтому дальше осталось оно бледное, подернутое редкой дымкой.
    Больше что́ увидишь в открытом море, когда над тобой ни облачка?
    Стая чаек летела за пароходом. Так от них одно беспокойство: гам, крик. Потом, они больше норовят крутиться за кормой. Ждут: вдруг с парохода выкинут какие-нибудь объедки?
    Яшка лежал и думал: «Бабка Настасья, поди, уж одолела соседей причитаньями: «талан-то наш горе-горький!.. Другие-то тихо-смирные»… Ох, будет разговору! Кольке что! Отец пойдет по рыбу, мать с малыми возится, Колька и подался со двора. А Яшка чуть с крыльца — вслед кричат: «Яш, ты куда запропастился-то?» Когда батя был жив, тогда другое дело. Ну, иной раз даст подзатыльник, но чтоб причитаньями донимать, это нет… А растревожились, верно, мать с бабкой. Жалко их, конечно, но что Яшка мог сделать, если поймался такой палтус? Пароход, опять же, шел в другую, сторону… Во, как волны рассекает! Ладный пароход, Кольке рассказать — не поверит. И пускай. А другие ребята поверят, как он, Яшка, на настоящем пароходе, по названию «Большевик», морем шел. Ни берега нигде не видать, ни камня, ни дерева.
    Кто-то схватил Яшку за ногу и стал тормошить. Он обернулся и увидел пушистую собачью морду.
    — Иди, иди, — рассердился Яшка.
    Пес отпрыгнул назад, тряхнул мордой и снова с наскока вцепился в яшкин башмак, но без злобы, — видно хотелось ему поиграть. И сколько Яшка ни отталкивал его, — он не отставал. Ну, погоди!
    И минут через пять пес уже не знал, куда ему деваться от мальчишки…
    Остаток утра Яшка провел забавляясь с собаками. Их на пароходе было множество; ехали они на далекую зимовку. Собаки эти были ездовые, драчливые, но в непривычной корабельной обстановке они ласкались к Яшке, который затеял с ними возню.
    Повар дядя Миша из камбуза[14] украдкой глядел на мальчика и втайне радовался. Свора собак сломя голову металась по палубе за Яшкой, а он вдруг останавливался, и собаки проносились мимо, сбиваясь в кучу и визжа от удовольствия.
    Дяде Мише не терпелось поговорить с мальчиком. И повар пустился на хитрость. Нарезав мелких кусков всякой еды, он улучил момент, когда собаки бежали к кухне, и, будто нечаянно, бросил эти куски к порогу.
    Собаки сразу же забыли про мальчика и набросились на еду. Что оставалось делать Яшке? Он тоже подошел к кухне.


    — Ну, как, пироги вкусные? — осведомился дядя Миша.
    — Вкусные.
    — А уха?
    — Малость без соли.
    — А жареная?
    — А чего вы колпак такой носите? — вдруг спросил Яшка повара.
    — Форменный, полагается, — ответил дядя Миша.
    — А вы не носите: уж больно смешной.
    — Нельзя.
    Собаки подобрали с палубы все куски и жалобно заскулили.
    — И собаки смешные, — сказал Яшка, — у нас на селе — злющие.
    — И много?
    — Собак-то? Да, почитай, в каждом дворе.
    Разговор становился более сердечным.
    — Эх, — вздохнул дядя Миша, — вот если бы ты еще в преферанс умел играть!
    Яшка не понял, о чем говорил повар, но ему не хотелось показать, будто он чего-то не знал.
    — А я могу.
    — Вот это замечательно! — дядя Миша потер руки. — Значит, сразимся.
    — Ага, — подтвердил Яшка, тоже потирая руки и не имея никакого представления, что это будет за сражение.
    — Ну, а скажи, — дядя Миша не поверил, чтобы мальчик умел играть в такую сложную игру, и решил проэкзаменовать его: вот играли мы, и у меня на руках было: четыре старших пики в коронке, туз треф, три старших бубны, тоже в коронке, король и валет червей. В снос я сбросил две маленьких червы и нечаянно объявил: девять червей! Сколько, по-твоему, набрал я взяток, если ход был мой?
    Мальчик с испугом смотрел на повара и спросил:
    — Вы про что это?
    — Игра такая.
    — Какая «такая»?
    — В карты. Играешь в карты?
    — В карты играют жулики! — сердито закончил разговор Яшка и пошел прочь от кухни.
    — Погоди, Яша! — крикнул ему вдогонку повар.
    Но Яшка не обернулся. Лучше он будет бегать с собаками, чем разговаривать с картежником.
    Дядя Миша очень огорчился, а тут еще появился Самойленко. Этот матрос ненавидел карты и при каждом удобном случае изводил всякого, кто играл в них.
    — О це знаменитый хлопец, гарно вин тебе! — обрадовался матрос. Он слышал разговор.
    — Ну, ладно, ладно, — заворчал дядя Миша. — Не твое дело, смоленая душа.
    А Самойленко разошелся и гремел уже на весь пароход:
    — От хлопец! От здорово! Як вин тебе! «В карты играют жулики!..»
    К камбузу подошло еще несколько человек.
    — Чего ты пристал к нему? — сказал кочегар Томушкин, грозно наступая на Самойленко.
    Томушкин в команде по росту был самым маленьким человеком, но не самым незаметным. Ни одно происшествие на пароходе не обходилось без его участия.
    — А тоби що за дило? — хохотал Самойленко.
    — Мое дело простое, — заявил Томушкин, — возьму тебя за шиворот и провожу к капитану. Зачем мешаешь человеку трудиться?
    И для острастки Томушкин привстал на цыпочки, будто он и в самом деле мог достать шиворот высокого матроса.
    — Тихо, тихо! — примирительно сказал Самойленко, но сам попятился от грозного маленького кочегара. — Видали, який комендант знайшовся?
    Не торопясь и что-то пережевывая на ходу, в камбуз вошел боцман.
    — Так, — сказал он и наклонился, чтобы прикурить от огня под плитой, — мальчишку этого необходимо посадить в канатный ящик.
    — Так уж и в канатный? — раздался с палубы голос старшего помощника капитана.
    Старпом проходил мимо камбуза. День был солнечный и теплый. Почему же не остановиться лишний раз на палубе? Кроме того, здесь что-то происходило.
    Яшка стоял у борта и не мог понять, из-за чего спорили люди.
    И вдруг среди всеобщего шума резко выделился один голос:
    — А что, собственно, здесь происходит?
    Спорщики обернулись.
    На палубе стоял человек небольшого роста, очень молодой с виду и коренастый.
    Одет он был совсем неподходяще для северных мест: в одной легкой рубашке, в трусиках с большими карманами и в сандалиях на босу ногу.
    Все спорщики разом притихли и почтительно поздоровались.
    Старший помощник выступил вперед.
    — Понимаете, Александр Николаевич, хотим мальчишку в канатный ящик посадить.
    — Отлично! — воскликнул человек в коротких штанах. (Яшка мысленно уже назвал его «физкультурником».) — Занятно! Которого же?
    — Этого, — показал старпом на Яшку.
    — Так, понятно, — физкультурник тряхнул головой. — А зовут тебя как?
    Яшка отступил от него и тоже спросил:
    — А чего вы в таких трусиках ходите?
    — А вот хочу и хожу, — улыбнулся физкультурник.
    — Ну и ходите.
    Матрос Самойленко крякнул:
    — Ось, який хлопец!
    А старший помощник из-за спины погрозил кулаком.
    Яшка ничего не понимал. Почему люди молчали и как-то странно переглядывались? Кто этот человек в трусиках? Может быть, главный какой? Но разве главные ходят в этаком виде?
    В один миг в яшкином уме возникло сто вопросов. И на всякий случай он решил отвечать.
    — Яшкой меня зовут.
    Физкультурник снова улыбнулся.
    — А фамилия?
    — Кубас.
    — Кубас? Стой, стой, а из каких же ты мест?
    — Тихое — наше село называется.
    — Из Тихого?
    Физкультурник подошел к Яшке, взял его за подбородок и стал разглядывать яшкино лицо.
    — Кубас из села Тихого, — бормотал он, — постой, а не твоего ли отца звали Иваном Кондратьевичем?
    — Звали, — удивился Яшка.
    — А мать у тебя Анна Михайловна?
    — Она.
    — Стойте, стойте, — обратился человек в трусиках к команде, — я данного товарища очень хорошо знаю.
    Яшка от изумления вытаращил глаза. Веснушки на его лице стали словно выпуклыми.
    — Отец этого мальчика, — сказал физкультурник, — лучший промышленник. Иван Кондратьевич Кубас три года ходил со мной в экспедиции, и мы с ним были большими друзьями.
    — Медаль ему выдали за зверя, — робко пояснил Яшка.
    — Правильно. А ну-ка, пойдем ко мне.
    Диковинный человек сделал мальчику знак следовать за ним, но Яшка пропустил его на несколько шагов вперед, подбежав к старшему помощнику, тихо спросил:
    — А кто это?
    — Это профессор Александр Николаевич Дроздов, — ответил старпом, — очень знаменитый профессор.
    — Ого, — Яшка сердито посмотрел на старпома, — знаю я, какие бывают профессоры.
    Но любопытство одолевало Яшку, и он со всех ног пустился догонять занятного физкультурника.
    Вскоре известие о случившемся облетело пароход. Все узнали, что профессор Дроздов хорошо знал яшкиного отца и что будто сам Яшка тоже друг профессора чуть ли не от рождения. Оно и понятно: ведь если новость передается устно от одного к другому, к ней всегда что-нибудь и прибавится по пути.

Глава пятая

    Настоящие признаки учености. — Профессор Дроздов рассказывает про яшкиного отца. — Как можно поймать глупыша.
    Яшка сидел в каюте профессора уже с полчаса и без особого желания отвечал на его вопросы. Мальчику самому хотелось узнать побольше о своем новом знакомом, поэтому он разглядывал всё до мельчайших подробностей.
    Каюта как каюта: стол, шкаф, диван, полка с графином для воды и повсюду птичьи перья. Наверное, вспороли здесь огромную подушку и перья из нее раскидали куда попало.
    Почему этого человека называли профессором? Что это за профессор? Яшка знал, какие должны быть профессора. Два года назад к ним в село приезжал настоящий профессор; он изучал всевозможных рыб. Так у того ученого профессора была борода. Кроме того, одних ножиков и щипчиков он привез целый ящик. А микроскоп какой! В две тысячи раз увеличивал! Тот профессор подложил под микроскоп яшкин волос и дал всем ребятам посмотреть. Ну и волос оказался — толстенный, словно палка! Соседский Колька чуть не заплакал от зависти, что не его волос. Тогда настоящий профессор пожалел Кольку и увеличил в микроскопе его волос, но колькин оказался тоньше.
    Мальчик еще и еще оглядывал своего нового знакомого и каюту. Нет, не похож он на ученого. Ученые не имеют права ходить в этаких штанах. И зачем он едет куда-то на пароходе, где лед да медведи?
    А Дроздов всё допрашивал Яшку.
    — Значит, ты ушел без разрешения матери?
    — Ушел, — угрюмо отвечал Яшка.
    — И она кричала, чтобы ты вернулся?
    — Кричала.
    — А ты не послушал?
    — У нас все ребята в море по рыбу ходят, — кто больше надергает. Колька намедни двенадцать пикшуев привез.
    — Да, — сказал Дроздов, будто не расслышав яшкиного объяснения, — мать у тебя хорошая женщина. — Он вздохнул. — И отец был хороший.
    — Чего и говорить, — с умилением вспомнил Яшка, — в газетах про него писали.
    — Отец твой был замечательный человек. Помню, работал я с ним на Пантелеевой полуострове. Время случилось позднее, осеннее, возвращаться пора, а парохода всё нет и нет: задержался где-то. У нас уже продукты кончались, и патрона ни одного не оставалось. Верно, запасы большие были сделаны на острове Заячьем, но туда сто километров пути. Уйдешь за продуктами, а здесь пароход явится и не застанет нас. Вот беда-то! Я тогда говорю твоему отцу: «Ты, Иван Кондратьевич, останешься здесь пароход караулить, а я пойду на остров Заячий». — «Ладно», — только и сказал он. Ну, оставил я ему еды, сколько возможно оставить было, а сам двинулся в путь. Думал я в неделю управиться, и продуктов у него было не более, чем на это время, да вышло всё не так. Ударили морозы, пурга закрутила, и вернулся я только через три недели. Но отец твой не трогался с места. Как приказано ему было, так он и сделал; голодный сидел уже вторую неделю, а никуда не ушел. Вот какой это был человек.
    Профессор умолк. Мальчик сидел как завороженный. Разве не герой его отец? Этот рассказ можно было слушать без конца.
    — А пароход? — с нетерпением спросил Яшка.
    — Пароход пришел и забрал нас, — сказал профессор.
    — Во! — заключил Яшка.
    — Да, — вздохнул Дроздов, — а вот ты матери не послушался. Значит, не похож ты на своего отца.
    И тут только Яшка понял, зачем профессор рассказал ему эту историю.
    — А почему у вас перьев в каюте столько? Подушка рвется, что ли? — поспешил он перевести разговор на другую тему.
    Дроздов улыбнулся.
    — Это я птиц изучаю, специальность у меня такая.
    — Изучать всё надобно сквозь микроскоп, — с видом знатока заявил Яшка, — а перья в каюте от подушки бывают.
    — Хочешь помогать мне? — вдруг предложил профессор.
    — Как это?
    — Глупышей умеешь ловить?
    — Которых?
    — Чаек, большие такие.
    Яшка привык с ребятами говорить про всё: «умею» и здесь чуть было не сказал, но посмотрел на профессора и понял, что с ним следует держаться осторожно.
    — Не умею, — сознался он чистосердечно.
    — Дело не хитрое, — сказал профессор, — идем, научу.
    Они вместе вышли на палубу и направились к корме.
    Собаки кинулись за ними, но Дроздов пугнул их, и они отстали.
    Уже на корме он достал из кармана несколько мотков шпагата с крючками и подал их Яшке.
    — Держи.
    Из другого кармана он вытащил пригоршню хлебных крошек.
    — Вон тех маленьких чаек, — показал профессор, — никак не поймаешь, осторожные они очень. А вот большие белобрюхие — это глупыши, они, словно рыбы, на крючок ловятся.
    — Не пойдут, — усумнился Яшка, — надо бы из ружья.
    — Чудак-человек, тогда они в воду упадут, а мне нужно чучела из них делать. А ну, смотри.
    Профессор, нацепив на крючок большую корку хлеба, бросил ее на палубу и сам отошел за угол надстройки. Яшка тоже притаился.
    К великому его удивлению, сразу же четыре чайки, отделясь от стаи, бросились на приманку. Но профессор отдернул ее от чаек.
    Яшка рассердился:
    — Зачем рано дергаете? Пущай ухватятся!
    — Эти мне не годятся, — пояснил Дроздов. И он снова закинул приманку.
    Несколько раз чайки пытались схватить хлеб, и каждый раз профессор, отдергивал его. Но вот, наконец, подлетел глупыш — большой, больше всех.


    Птица кинулась на корку, схватила ее и заглотала. Только этого и ждал ученый-птицелов.
    Чайка поймалась. Она взметнулась в воздух, рвалась в стороны и старалась выплюнуть приманку.
    — Держите, держите! — кричал Яшка.
    Огромные крылья глупыша гнали ветер на мальчика и профессора. Все другие птицы носились вокруг и неистово кричали.
    Дроздов всё подтягивал веревку, подтягивал и вдруг ловко схватил глупыша за крылья.
    Яшка торжествовал. Он готов был кричать, плясать, свистеть и вообще переловить всех в мире глупышей.
    — Дядя профессор, еще одну, — взмолился он.
    Но Дроздов строго посмотрел на него.
    — Птиц нельзя мучить: они твари полезные.
    — А чего ей будет?
    — Нельзя, — решительно сказал профессор и направился в каюту. — Я птицу усыплю сейчас, — крикнул он от двери, — а ты потом приходи. Научу тебя шкурки с них снимать.
    Какое там! Яшка ничего не слышал. Да он сейчас всех глупышей для профессора переловит. Пускай изучает.
    Едва Дроздов скрылся, Яшка стремглав кинулся на кухню, забыв даже о своих неладах с поваром.
    — Дядя, дайте кусочек хлебца, — попросил он.
    Повар в это время как раз вынимал из духовки торт.
    — Что, — торжествующе проговорил дядя Миша и нарочно повернул торт в разные стороны, чтобы мальчик разглядел, какое это угощенье, — ругать — так меня, а поесть — тоже ко мне?
    — Ну и не надо, — обиделся Яшка.
    — Ладно уж, бери.
    Дядя Миша не прочь был побеседовать с мальчиком, но тот, схватив хлеб, убежал обратно на корму.
    Яшка быстро соорудил удочку с приманкой и уже собрался закинуть ее подальше на палубу, но чья-то рука протянулась из-за его спины и забрала удочку.
    Яшка обернулся. Перед ним стоял Дроздов. Он обнял Яшку за плечи и повел его с кормы.
    — Идем, одной нам хватит. Зачем птиц напрасно истреблять?

Глава шестая

    Совещание в капитанской каюте. — По мнению капитана, «Большевик» оказался в затруднительном положении. — Радиограммы. — Разговор капитана и профессора о судьбе Яшки. — Кочегар Вася Томушкин. — Капитан и профессор разговаривают на некоторые отвлеченные темы. — Еще одна заступница.
    В капитанской каюте шло совещание.
    — Первая наша задача, — объяснял Александр Петрович, — высадить профессора Дроздова и его сотрудников в бухте Якорной. Затем надо спуститься в проливы для встречи с пароходом «Ладога», который идет в Архангельск. На «Ладогу» сдадим пассажира Кубаса. Но вся беда в том, что «Ладога» может прийти в назначенное место раньше нас, и мы с нею разойдемся.
    — Предлагаю идти прежде в проливы, тогда всё получится, — сказал старший механик.
    — Превосходное предложение, благодарю! — капитан сердито покосился на стармеха. — Пароход, видите ли, будет развозить по морю мальчишек, вместо того чтобы выполнять государственное задание.
    В дверь каюты осторожно постучали. Сидевший у входа старший помощник приоткрыл дверь и, увидев Дроздова, впустил его. Профессор вошел и тихонько уселся у двери.
    — Вот, — капитан обратился к профессору, — это мы, Александр Николаевич, обсуждаем вопрос, касающийся вашей экспедиции. Всё осложнилось из-за нашего неожиданного пассажира. Понимаете, мы можем разойтись с «Ладогой».
    — Сначала высадите мальчика, — предложил Дроздов.
    — Не советуйте, попадет! — шепнул профессору старший механик.
    — Очень сердит? — тихо спросил Дроздов.
    — Еще как.
    Капитан вымерял что-то на карте.
    — Ну, что ж, — сказал он, откладывая циркуль. — Так и сделаем.
    Дроздов встал и, видно, хотел сказать еще что-то, но в каюту постучали. Вошел радист.
    — Александр Петрович, срочные радиограммы: вам и профессору Дроздову.
    Капитан и профессор одновременно прочли радиограммы и взглянули друг на друга.
    — Ну, как? — спросил Дроздов.
    — Вполне, — капитан протянул свою радиограмму Дроздову и объявил: — Совещание окончено. Получено распоряжение: экспедицию профессора-орнитолога Дроздова срочно высадить на остров Перовый вместо бухты Якорной. Встреча с «Ладогой» отпадает.
    Все поднялись и стали расходиться.
    Дроздов и капитан остались одни.
    — У меня к вам, Александр Петрович, просьба.
    — Слушаю вас.
    — Насчет Якова Ивановича Кубаса.
    — Что такое? — проворчал капитан. — Опять этот Кубас?
    — Да, занятный мальчишка…
    Стук в дверь и приход новых посетителей перебил разговор капитана с профессором. Вошли третий помощник Пиатровский и кочегар Томушкин. На одного капитан глянул приветливо, на другого сердито.
    К Васе Томушкину капитан относился особенно, и тот, кто не знал историю маленького кочегара, считал, что Александр Петрович чересчур строг с ним.
    Томушкин учился в школе юнг, а до того несколько лет беспризорничал. Четыре года тому назад во время стоянки в Одесском порту на «Большевик» понадобился камбузник. Капитан послал старшего помощника в отдел кадров. Но не успел Борис Владимирович сойти с трапа, как на палубу с важным видом поднялся небольшого роста мальчишка, очень подвижной, с веселыми плутоватыми глазами.
    — Мне, собственно, капитана, — важно сказал он.
    Александр Петрович находился тут, на палубе, и, конечно, заинтересовался мальчишкой. Одет капитан был как всегда: в простом пиджаке и в кепке, так что признать его сразу за самого старшего на пароходе незнакомому человеку было трудно.
    — Вам сюда позвать или передать ему что-нибудь? — спросил в шутку Александр Петрович.
    Вася поглядел на него снисходительно.
    — Передайте, что прибыл Василий Никанорович Томушкин! Может занять на пароходе должность камбузника.
    — Вот как? — опять ради шутки удивился Александр Петрович. — Это очень любезно с вашей стороны. Я, видите ли, капитан…
    Вася вдруг съежился, закашлялся, и вся спесь слетела с него в один миг. Он растерянно оглядывался по сторонам, на трап и на улыбающиеся лица людей, которые слышали его разговор с капитаном. Вася готов был ринуться по трапу вниз и бежать, бежать без оглядки.
    Но капитан, видно, хотел поговорить еще. Он отошел к трапу раньше Васи, загородив этот единственный путь для отступления.
    — Так, так, — сказал Александр Петрович — значит, можете занять должность камбузника. А штурманом не можете послужить, Василий Никанорович?
    Что оставалось делать Васе? Исправлять ошибку. Конечно, не так он начал действовать. Узнав от одного матроса о свободной должности на «Большевике», ему следовало бежать в отдел кадров. Оттуда ведь посылали на работу всех моряков. И пришел бы Вася на пароход с бумагой, как полагалось, ну и… надо было разговаривать поскромней. Но кто мог признать в этом старике капитана?
    Тот ждал ответа.
    Будущий моряк собрался с духом и жалобно пробормотал что-то невнятное.
    — Не понимаю, — прищурился капитан.
    — Я больше никогда не буду, — теперь Вася глядел на капитана умоляюще.
    — Чего не будешь?
    — Проситься в камбузники.
    — Почему? Пойдем-ка, поговорим…
    И в тот день, и спустя четыре года так никто и не узнал, что капитан говорил Томушкину у себя в каюте и что отвечал Вася. Разговор у них длился по крайней мере час, а после этого Вася в сопровождении помощника капитана направился в отдел кадров.
    Томушкин стал камбузником, а через два года — угольщиком и, наконец, кочегаром первого класса. У него часто спрашивали: что же именно произошло тогда в каюте? Вася каждый раз отвечал на это многозначительно:
    — Уговаривал!
    Но никто не верил Васе, потому что очень скоро все узнали, какой он любитель поболтать и приврать.
    Во всем остальном Вася Томушкин оказался вполне подходящим моряком. Исполнительный, быстрый, а главное, любознательный и способный к наукам, за четыре года службы на «Большевике» Вася прошел курс школы-семилетки и почти два курса мореходного училища. Занимались с ним все: штурмана, механики и даже сам капитан. Впрочем, если говорить начистоту, то Вася был на «Большевике» не столько кочегаром, сколько воспитанником команды. Надо было учить его, воспитывать. Пошел на море — так будь моряком.
    Только вот много бились с Васей и никак не могли отучить его от болтовни. Любил он поговорить, много говорил лишнего. Наказывали его часто.
    Впрочем, и здесь обнаружилась одна странность в отношениях капитана к Васе. Когда старший помощник или старший механик намеревались наказать Васю строго, Александр Петрович заступался за него. Каждый раз напоминал:
    — Вы мальчишками были? Были. А беспризорниками? Не были. То-то.
    Конечно, капитан жалел Васю.
    И со временем Томушкин стал болтать меньше. Капитана же он очень боялся, особенно, если при встрече Александр Петрович не разговаривал с ним, а то и вовсе не замечал.
    Капитан поступал так умышленно: по-своему наказывал Васю за какую-либо провинность. Ведь когда с тобой не разговаривает близкий человек — это плохо. Да, худшего наказания для Васи не было.
    Вот и сейчас, когда в каюту вошли Пиатровский и Томушкин, капитан очень строго глянул на маленького кочегара. А когда Вася начал докладывать, старик махнул рукой и велел Савелию Илларионовичу:
    — Говорите, в чем дело?
    — Мы, Александр Петрович, от комсомольской группы.
    — А если без вступлений?
    — Насчет мальчика Яши Кубаса.
    — По решению комсомольской группы, — вставил было Вася.
    Капитан подошел к иллюминатору и, видно нарочно, заговорил громко:
    — Смотрите. Будете отвечать за каждый шаг, за каждый поступок этого пассажира. — Он осторожно выглянул в иллюминатор, но никого там не увидел. Хмыкнул и снова сердито уставился на Васю, как будто тот был виноват и в этом. — Почему мальчишка без надзора? Надо было заняться им сразу, а не ждать, когда парторг носом ткнет. Это ваша святая обязанность. Идите, и советую запомнить: вам поручили серьезное дело, — не смешивайте его с забавой; идите!
    — Есть! — ответили разом делегаты и вышли.
    Александр Петрович не торопясь закрыл иллюминатор, постоял, глядя сквозь стекло вдаль, и, не оборачиваясь, спросил:
    — Вашему старшему сколько лет?
    Дроздов сидел, щурился и чуть покачивал головой. Похоже было, что он думал о чем-то с грустью. И улыбка у него вышла грустная:
    — Сергею — тринадцатый.
    Александр Петрович уселся в кресло рядом с ним и тоже задумался, постукивая пальцами по локотникам.
    В каюте установилась тишина, какая-то особенная, мирная. И ритмичное вздрагивание корпуса парохода от работы машины нисколько не нарушало этой тишины, наоборот — усиливало ее, подчеркивало.
    Волны изредка поднимали «Большевик» на своих могучих спинах, медленно кренили его на один борт, на другой.
    — От норд-оста, — заметил Дроздов.
    — Да, — отозвался капитан.
    — Перед самым моим отъездом Сережка сочинил стихотворение и посвятил его мне. «Норд-ост свирепый и холодный».
    Помолчали.
    Счетчики приборов осторожно постукивали над капитанским письменным столом.
    Александр Петрович откинулся на спинку кресла и пристально, долго смотрел на профессора.
    Когда человек уходит в море, будь он первым из первых закоренелых моряков, всё равно грусть нападет на него. Он будет часто вспоминать дом, семью, друзей, просто думать о чем-то приятном на берегу.
    — Вот гляжу я на вас, Александр Николаевич, — заговорил, наконец, капитан, — и не могу надивиться. Какой вы профессор?
    — Молод?
    — Нет. Беспокойный. Ученый человек, имеете троих детей, которые, наверное, скучают без отца, а вы по Арктике гоняетесь за какими-то жар-птицами.
    — И я о том же думал сейчас, — улыбнулся профессор. — Один мой университетский товарищ, тоже орнитолог, он на юге директором крупнейшего птицеводческого треста. Какая птица у него? Куры, утки, гуси, индейки — новых пород сколько! Четыре правительственных награды человек имеет, золотые медали с сельскохозяйственных выставок.
    — И ничего?
    — То есть как ничего? Да он своей продукцией сотни, тысячи людей снабжает. Кормилец страны!
    — Я про другое. Не тянет его никуда?
    — А-а! — протянул Дроздов и задумался. — Впрочем, кто его знает.
    Профессор, в точности как Александр Петрович, откинулся на спинку кресла и в упор разглядывал своего собеседника.
    Так они посидели молча еще несколько минут.
    Пароход сильно накренило подкатившейся снизу мертвой волной. В другой раз кинуло стремительней.
    — Ненавижу мертвую зыбь, — проворчал капитан, — всю душу вымотает.
    — За столько лет пора бы уж и привыкнуть, — ухмыльнулся Дроздов.
    — Прошу уволить.
    Профессор, подражая капитану, забарабанил пальцами по локотникам кресла.
    — А я, Александр Петрович, глядя на вас, тоже не могу надивиться. Вы, старый, прославленный морской волк, поплавали, кажется, вволю. Неужели у вас не появилось желания спокойно посидеть в кабинете, при мягком освещении большой настольной лампы? Домашний уют…
    — Прикажете записаться в пенсионеры?
    — Зачем же? С вашим опытом и знаниями вы были бы незаменимым преподавателем в Мореходном училище.
    — Я учу у себя на судне.
    — Здесь у вас учеников единицы, а там будут сотни, тысячи. Так нет, вы вот предпочитаете болтаться на мертвой зыби.
    — Это моя профессия.
    — Что справедливо, то справедливо. А больше за этим разве ничего не кроется?
    Капитан наклонился, стиснул голову ладонями и некоторое время сидел так, ничего не отвечая на профессорский вопрос. Потом, не отнимая от головы рук и медленно раскачиваясь, продекламировал:
    — «Норд-ост свирепый и холодный…»
    Вдруг Александр Петрович поднялся и направился к столу. Выдвинул ящик, порылся в нем и достал какое-то письмо. Вернулся в кресло.
    — Вот это пишет мой ученик, — он быстро пробежал страничку, бормоча: — Так, так, так. Вот. «Это было в школе, на комсомольском собрании. Один старший товарищ всё допытывался у меня: почему я так стремлюсь в море, в дальнее плавание? Я отвечал, что мне нравится море, я хочу быть моряком, плавать по всем морям и океанам земного шара. Нет, — говорил он мне, — тебя прельщает диковинная заграница. Если бы ты хотел путешествовать, то родины твоей достаточно для того. Взгляни, куда простерлись ее границы: от Черного моря до Камчатки, от Ледовитого океана до Индии. Я всё-таки стал моряком дальнего плавания, побывал во многих странах. Александр Петрович, как бы я хотел встретить сейчас того товарища и объяснить: до чего я рад, что стал моряком! Вы-то хорошо это знаете. Какая гордость охватывает меня, когда, стоя в заграничном порту, я вижу людей, собравшихся на причале[15]. С какой завистью они смотрят на красный флаг моей страны! Нет, границы моей Родины простерлись гораздо дальше. Они за океанами в сердцах сотен миллионов людей. Спасибо вам, Александр Петрович…» — капитан торопливо свернул письмо.
    Они опять долго сидели молча. В каюту постучали.
    — Что там еще? — спросил капитан.
    Вошла уборщица Зина.
    — Александр Петрович, разрешите графин взять, воды я налью.
    — Возьмите.
    Зина взяла с полки графин и с улыбкой пошла к выходу.
    — Погодите, остановил ее капитан. — Что это вам весело так?
    — Ой, Александр Петрович, — Зина терла фартуком графин, — до чего занятный мальчишка, этот Кубас! Вот нам бы такого.
    — Ладно, идите, — заворчал капитан, нахмурившись. — Видали, еще одна поклонница.

Глава седьмая

    Какими, по мнению Яшки, должны быть настоящие моряки. — Корова. — Странное поведение капитана. — Омлеты. — Поварское искусство. — Яшка пробует подражать повару. — Для чего существуют уши? — Мнение Дроздова о моряках. — Подарок. — Яшка просит прощения.
    Сначала Яшка довольно спокойно отнесся к сообщению о перемене пароходом курса, но потом, когда ему объявили, что на новом пути можно вовсе не встретить судна, идущего на Архангельск, он встревожился и сказал профессору:
    — Ох, и достанется от матки! Домой мне надобно.
    И еще он грустил оттого, что завтра в полдень профессор собирался оставить пароход. Дроздов полюбился Яшке. За короткое время мальчик успел привязаться и доверял ему вполне. Ну-ка, сколько Александр Николаевич знал про птиц!
    К другим людям на пароходе Яшка относился осторожно, хотя многие не прочь были подружить с ним.
    Особенно сторонился Яшка второго штурмана Жука и повара. Зачем Жук записал в журнал, будто Яшка рыжий? Ну, и повар — про него даже думать не хотелось. Во-первых, картежник, и, во-вторых, какой же он моряк, если плавает на кухне с горшками? Вообще не дело это. Что, он не мог выбрать себе другую специальность?
    Яшка всё это время приглядывался к людям на «Большевике», но они казались ему какими-то ненастоящими моряками.
    Сколько раз бывало просиживал он на берегу и смотрел на море, где медленно передвигались пароходы, распуская за собой облака дыма…
    Ветер взрябит бывало зеленоватую воду, исполосует ее, нашьет всюду белых дорожек из пены — до самого горизонта, где едва чернеют тонкие полоски дыма. Там долгими зимними вечерами разливались по небу сполохи — северные сияния, блистая всеми цветами: такими чудесными, что иным и названья нельзя было дать. Из яшкиного села не один мужчина ходил в Арктику. Сколько рассказывал каждый, возвращаясь домой на побывку! Но яшкин отец рассказывал всех интересней. Вернись он в прошлом году из последнего своего плавания, — вот, поди, рассказал бы еще! Как бывало часто собирались ребята вечерами в их избе и слушали отца! Был ли другой такой смелый помор? Он ничего не боялся. Ходил на рыбу, на морского зверя. Вон даже профессор Дроздов не мог обойтись без него. И Яшка вырастет таким же. Минет еще года четыре-пять, так он сам пойдет в Арктику, заберется туда, где никто еще не бывал, где рыбы — не переловить, зверя и птицы — не перестрелять…
    А иной раз Яшка смотрел подолгу на море: пароходы маленькие, а потом он зажмуривал глаза — и всё становилось будто на ладони. Вот палуба, вот капитанский мостик, на нем стоит капитан, высокий, с черной бородой, и в руках у него подзорная труба такая, что за сто километров всё видать. А по палубе матросы бегают.
    Здесь же на этом пароходе всё было не так. Капитан без бороды, матросы формы не носят. Вот боцман, пожалуй, немного походил на заправского моряка: и руки у него разрисованы, и трубку он курил, и ругался громовым голосом. Так ведь это единственный человек…
    До утра Яшка не мог заснуть, всё думал; что с ним будет, когда встретится пароход, когда доберется до дому?
    Где-то наверху пробили в колокол два двойных удара.
    Яшка встал и вышел на палубу. Было свежее раннее утро. Роса посеребрила мачты и надстройки парохода, а на иллюминаторных стеклах она собралась крупными каплями, и некоторые капли от тяжести скатились вниз, поэтому стекла казались полосатыми.
    Лучи солнца едва пробивались сквозь серые расплывчатые облака. Рваные края облаков свесились до горизонта.
    Справа по курсу виднелась темная полоса берега. Яшке даже померещилась Чуркина гора. А что если это его село Тихое? Вот здорово бы…
    А справа под горой школа. Крышу собирались красить. Верно, уже сделали. А не сделали, — учительница Марисанна (ребята зовут так Марию Александровну) всё равно это дело не оставит. Бегает по селу и спрашивает: «Не видали Евграфа Тимофеевича, председателя? Он мне насчет крыши нужен!» Хлопотунья! Евграфу Тимофеевичу от нее прямо житья нет.
    Яшка прислонился к поручням и долго смотрел на берег. Но очертания берега постепенно менялись и всё больше и больше становились чужими. Из тумана выросли высокие холмы, потом горы, скалистые и угрюмые.
    Берег дохнул на мальчика холодом. Яшка поднял воротник куртки и подумал: «Маманя уж, поди, корову подоила». Ему отчетливо представилось, как мать вносит в избу ведро молока и первым долгом наливает сыну большую кружку. Яшка не отрываясь пьет молоко; оно густое, пахнет коровой, а главное — теплое-теплое.
    Еще вспомнилось ему, как обещал он матери непременно разыскать две дощечки, чтоб заколотить дырку в воротах.
    И вдруг на палубе парохода совсем рядом замычала корова. Яшка даже вздрогнул от неожиданности, хотя он и раньше видел эту корову на пароходе; ее предназначили на мясо. Но зачем она замычала — как раз, когда он мечтал о доме?
    У трюма[16] номер один, в загородке возле коров, хлопотал боцман.
    — Здоро́во рыбак! — крикнул он Яшке.
    — Здоро́во.
    — Чего поднялся такую рань?
    — А чего вы делаете?
    — Коров доить буду.
    — Ну, да!
    Но боцман на самом деле подставил под корову ведро и уселся на ящик рядом с коровой.
    Первые струйки молока звонко ударили по жестяным краям пустого ведра. Странно было видеть, как огромный неуклюжий боцман доил корову, и делал он это ловко. А с другой стороны, брала досада: ведь только одного боцмана он считал настоящим моряком, и вот вам, нате…
    Яшка тяжело вздохнул и пошел прочь.
    Он долго бродил по палубе. В конце концов очутился у трапа, ведущего на мостик, и хотел уже подняться наверх, но увидел там капитана.
    Капитан, словно повар, был подпоясан передником и неизвестно для чего склонился над машинным телеграфом.
    Мальчик отошел в сторону и стал разглядывать, что делал капитан. Оказывается, он чистил медную тумбу телеграфа.
    — Еще мелу, — попросил капитан.
    Старший помощник принес из рубки мел.
    Яшке и это не понравилось. Зачем капитан сам чистил медяшку? Матросов на то не было, что ли? Будто пароход утонул бы с этакой нечищенной трубой? Шел же он своей дорогой, винт за кормой крутился, и по следу парохода до самого горизонта протянулась вспененная винтом полоса воды.
    Из камбуза доносился какой-то вкусный запах. В носу у мальчика приятно защекотало.
    Дверь камбуза была открыта. Яшка подошел и заглянул туда. Дядя Миша возился у плиты, где стоял ряд сковородок с длинными ручками.
    Повар обернулся и увидел мальчика. Яшка хотел сразу же уйти, но дядя Миша смотрел на него приветливо.
    — На завтрак омлеты с зеленым луком, — объяснил он и, взяв одну сковороду, как-то особенно встряхнул ее. Омлет взлетел вверх, перевернулся в воздухе и шлепнулся обратно на сковородку. Сделано это было лихо.
    — А ну еще, — попросил Яшка.
    — Пожалуйста, — сказал повар.
    Второй омлет так же быстро и точно перевернулся в воздухе без всякого вмешательства ножа.
    — Вот это да! — оценил Яшка ловкость дяди Миши.


    А тот насыпал на один омлет кучку мелко нарезанного лука и встряхнул сковородку уже совсем другим способом. Теперь только край омлета загнулся к середине, прикрывая собой лук. Потом второй край загнулся так же, и, в результате, омлет оказался сложенным втрое с луком в середине.
    У Яшки по рукам как будто поползли мурашки. Ему очень захотелось перевернуть омлет так же ловко. И случай вскоре представился.
    — Дядя Миша, — загудел на палубе боцман, — иди бери молоко!
    Повар выскочил на палубу, а Яшка подбежал к плите и, схватив сковородку, встряхнул ее так, что омлет взлетел выше его головы. Только упал он обратно не на сковородку, а на пол.
    Мальчик оглянулся. В дверях никого не было. Но если бы он поглядел в иллюминатор, то как раз увидел бы там лицо штурмана Жука.
    Присев, Яшка хотел подобрать яичницу, но она развалилась. Что делать? Сейчас войдет дядя Миша и всё увидит. Эх, так скорее всего! Яшка затолкал омлет под стол. В этот момент чья-то рука потянула Яшку за ухо.
    Перед ним стоял второй помощник капитана.
    — Ты чего же это делаешь? А? — тихо проговорил Жук, не отпуская яшкиного уха.
    — Пусти, больше не буду, — взмолился Яшка.
    — Нет, погоди, сейчас дядя Миша придет.
    Но Яшка изловчился и рванулся к двери. Жук кричал ему вслед:
    — Стой, бездельник! Кому я говорю? Стой!
    Яшка мчался в профессорскую каюту. Ему казалось, что только там он будет в полной безопасности. И, толкнув дверь, Яшка чуть не сбил с ног профессора.
    Ученый-птицелов укладывал свои пожитки. Он поднял голову и внимательно посмотрел на гостя:
    — Помогать пришел?
    Кто его знал, этого профессора, догадывался он или не догадывался, почему Яшка прибежал к нему так рано?
    — Не останусь я здесь! — решительно ответил профессору Яшка.
    — Как это не останешься? А куда же ты денешься? — Дроздов на минутку перестал укладывать вещи.
    — С вами поеду.
    — Куда?
    — Не хочу я здесь.
    — Да-а, — неопределенно протянул профессор. — А мать как же?
    Яшка не знал, что ответить. Тогда профессор взял его за подбородок и посмотрел в глаза.
    — Не годится это никуда. Мать, знаешь, как беспокоится сейчас о тебе, — хоть и получила радиограмму, — ты где, да что с тобой? Глаз, наверное, ночами не смыкает.
    — А если мне худо здесь? — спросил Яшка.
    — Почему худо? Ты осмотрись как следует, а вдруг понравится и сам захочешь стать моряком, когда большим вырастешь.
    — Ого, — с горечью усмехнулся Яшка, — какие же это моряки? Один на капитанском мостике в фартуке, другой блины печет, а третий — вон даже корову доит. Такие настоящие моряки не бывают.
    — Какие же они, по-твоему, должны быть?
    — Разные, — уклончиво ответил Яшка.
    — Правильно, разные. А среди разных это самые лучшие моряки. Капитан, например, он любит чистоту и порядок, без них на море никак нельзя. А медяшку он сам чистит, так это вместо физкультуры: и приятно, и полезно. Повар, дядя Миша, тоже отличный моряк, только специальность у него обыкновенная. Но работать поваром или кочегаром на берегу — это одно дело; а на море, когда шторм, на кухне с плиты от качки всё соскочить может, и самому около горячей плиты устоять надо, — это, думаешь, просто? Ты приглядись, как дядя Миша заботится о команде, как кормит. А насчет боцмана и говорить нечего: он образцовый хозяин. Такого порядка на палубе, как у него, и не сыщешь. Коровы? Так это просто здорово. Нельзя же уйти надолго в море и есть солонину да консервы. Мяска свежего надо. Вот и заколют коров на мясо. Видишь, всё правильно.
    Разговаривая, профессор укладывал вещи, но один пиджак никак не влезал в туго набитый мешок. Александр Николаевич и так и этак складывал, а тот не помещался.
    — Ну, и не надо, — сказал тогда сам себе ученый и протянул пиджак Яшке: — На, дарю.
    — Зачем? — удивился мальчик.
    — Дарю в знак нашей дружбы. Пиджак хороший, морской, только без форменных пуговиц. Я его всё собирался своему Сережке подарить. Ну, а Сережка далеко. Бери. Мать перешьет его. Будешь носить и вспоминать меня. Погоди, не осталось ли чего нужного в карманах? — Александр Николаевич стал поочередно проверять в пиджаке все карманы и вытащил из одного какие-то бумаги. Перелистал их. — Это тоже дарю — лотерейные билеты Осоавиахима. Вдруг что-нибудь выиграешь по ним, например охотничье ружье.
    — Не надо, — Яшка застеснялся. Столько подарков! Да еще билеты! Зачем?
    — Как это зачем? А вдруг автомобиль выиграешь и будешь на нем в школу ездить. Подкатишь к школе на своем автомобиле…
    — Школа-то через две избы, — ухмыльнулся Яшка.
    — Всё равно. Ребята просить будут: «Яков Иванович, прокатите!» — профессор накинул на мальчика пиджак с торчащими из кармана билетами. — Так что ступай, а когда будем съезжать, ты уж, пожалуйста, проводи меня до острова. Проводишь?
    — Провожу.
    — Вот и хорошо.
    Яшка первым делом с опаской огляделся. В коридоре никого не было. Значит, Жук не подкарауливал.
    В каюте, разложив пиджак на койке и разглядывая его со всех сторон, Кубас дивился: «Ну, подарок! Новый, из черного сукна. А если к пиджаку пришить золотые пуговицы, тогда наверняка сам капитан ахнет. Молодец всё-таки профессор, настоящий ученый, хоть и без микроскопа. Палтуса того надо было подарить профессору и сразу сознаться. Конечно, он узнает. Или пойти к самому повару, ну и… сказать: простите, мол, больше не буду. А что, и пойти!» — решил Яшка. Неохотно переставляя ноги и продолжая размышлять — идти, не идти, он побрел на камбуз.
    Повар стоял спиной к двери, что-то насыпая в начищенную медную кастрюлю.
    Момент был самый опасный, ведь дядя Миша свободно мог не только отругать Яшку, но даже наказать.
    — Дайте напиться, — пробормотал Яшка, готовый и любой миг кинуться прочь.
    Дядя Миша обернулся. Лицо у него блестело и раскраснелось, совсем как медная кастрюля на плите.
    — Напиться? Это пожалуйста.
    Он зачерпнул из ведра кружку воды и подал ее Яшке. Пришлось пить, хоть и не хотелось, а вода была холодная, даже зубы от нее ныли.
    — Еще, — попросил Яшка, лишь бы повар не ругался. Он готов был выпить целое ведро воды.
    Но дядя Миша смотрел на него не сердито. И тогда Яшка решил заговорить о самом главном.
    — А чего он за ухо?
    — За которое? — дядя Миша сочувственно покачал головой.
    — За оба.
    — Ну?! — повар улыбнулся и погладил Яшку по голове. — Только ты этого больше не делай.
    Яшка тоже улыбнулся. «Всё обошлось так просто. Действительно, повар из хороших моряков».
    — А ну, сделайте еще так с яичницей, — попросил Яшка.
    — Не могу, — ответил дядя Миша. — Все уже изжарились. Я тебе лучше другую штуку покажу. Вот попробуй-ка вычистить картошку так, чтобы шелуха с нее ни разу не порвалась, а осталась бы целой лентой.
    — Как это?
    — Могу показать, пожалуйста.
    Повар высунулся из камбуза и взял у своего помощника несколько клубней картофеля, потом ловко стал вертеть один клубень на острие ножа. От картошки потянулась длинная лента шелухи. Здорово получалось. На клубне не осталось ни одного пятнышка, а шелуха ни разу не порвалась, хотя была тоненькая-претоненькая.
    — Попробуй-ка, — сказал дядя Миша, подавая Яшке другой клубень и нож.
    Но у Яшки ничего не вышло. Нож всё время соскакивал с картошки, а шелуха счищалась отдельными мелкими кусочками, как мальчик ни старался.
    — Ну и что, — сказал тогда Яшка, — я поваром не буду, я капитаном буду.
    И он пошел на палубу, довольный тем, что всё закончилось так просто.

Глава восьмая

    Остров Перовый. — Проводы. — Рассказ профессора Дроздова: «Какую пользу могут принести кайры». — «Птичий базар».
    «Большевик» стоял на якоре возле острова по названию Перовый. Дальняя, западная часть острова, возвышаясь над водой крутым утесом, была удивительно белая.
    — Что это там, снег? — спросил Яшка у профессора и, не дожидаясь ответа, заключил: — Поганые места!
    Дроздов, наблюдая, как погружали на катер экспедиционное имущество, обернулся:
    — Почему поганые?
    — А снег, — Яшка показал на остров, — лето и снег.
    Тогда профессор как будто рассердился:
    — Осторожно!
    Но оказалось, что крикнул он это на катер одному своему помощнику.
    — Какой же там снег! — Александр Николаевич снова обратился к Яшке: — Это, братец мой, птиц здесь столько, кайр. Они прилетают сюда на лето птенцов выводить.
    Яшка перегнулся через фальшборт, чтобы разглядеть: правду или неправду говорил профессор. Разве на одном месте может собраться столько птиц? Верно, в яшкином селе Тихом воронья иной раз такая силища налетит, а то чаек соберется возле рыбаков — с тысячу. А здесь никаких рыбаков нет и весь остров от птиц белый.
    Но Яшка ничего не разглядел. Только показалось ему, будто белизна на утесе как-то колебалась, тряслась. Ну и что ж, море тоже сверкало и дрожало от солнца. Выдумает тоже, хоть и профессор.
    Яшка недоверчиво глянул на Дроздова, потом еще раз — на белый утес. Нет, всё-таки там мелькало что-то. И название у острова подходящее. Перовый — от птиц, значит. А также профессор — он ведь сюда в экспедицию ехал, да не один: пять человек с ним.
    — Иди-ка ты надень пиджак, — сказал Дроздов.
    — А то что?
    — Скоро пойдем на остров, прохладно будет.
    Голос ученого звучал сегодня как-то особенно по-приятельски. А мог ли человек с таким голосом выдумывать про остров и птиц?
    В каюте, примеряя пиджак (наверное, в сотый раз), Яшка подвернул рукава еще на толщину пальца и опять думал о профессоре. Вот остаться бы с ним на острове изучать птиц. Ого, сколько они вдвоем изучили бы! Всех птиц переловили бы на удочки. А потом ребята на селе узнали бы, что у него есть друг — настоящий профессор.
    Яшку очень занимала эта мысль. Но вдруг ему так отчетливо представилось лицо матери. Плачет она, поди, убивается. А уж про бабку и думать страшно.
    Яшка ощупал карманы. Билеты были на месте. Целых двадцать пять штук. Решил он вернуть их профессору. Пускай ему автомобиль достанется. Будет на этом автомобиле по разным островам разъезжать и всяких птиц ловить.
    Правый карман у пиджака оттопыривался. Туда Яшка положил несколько костяных пластинок с зубами, которые он вытащил из палтусовой головы. Эти пластинки он сохранял, чтобы показать Кольке, какой был палтус. Их непременно сберечь надо. Колька так про палтуса не поверит.
    Он вышел на палубу. У трюма номер три были в сборе все обитатели «Большевика» — провожали Дроздова и сто пятерых спутников.
    Удивительное дело, ведь совсем чужие люди, а расставались словно родные. Обнимались, хлопали друг друга по спинам. А капитан обнял профессора, долго держал его в объятиях, и, наконец, они трижды поцеловались.
    За капитаном уже стояла очередь желающих прощаться с профессором.
    Яшка дернул за рукав старшего помощника:
    — Это он мне пиджак подарил, — и поднял локоть, чтобы Борис Владимирович лучше разглядел профессорский подарок.
    — Чистая шерсть.
    — Поди-ткось, — сважничал Яшка, — он мне хотел еще брюки подарить. Знаете, какие брюки, и пальто.
    Сейчас Яшка наврал бы еще с три короба. Но его окликнули:
    Это звал профессор.
    — Во, — сказал Яшка старпому, — опять зовет. Без меня ему, как без бати, никуда.
    Яшка зашагал на зов профессора.
    — Вы со мной садитесь.
    — С тобой, с тобой, — засмеялся Дроздов, — марш в катер!
    Под бортом звонко тарахтел мотор.
    Яшка перелез через фальшборт и стал нащупывать ногами перекладину штормтрапа, но из-за маленького роста еле достал до нее.
    — Поддержали бы, сорвется ведь, — сказал кто-то в катере.
    Яшка узнал по голосу второго штурмана Жука, который схватил его за ухо. Он и теперь нарочно позорит.
    Мальчик, назло штурману Жуку, вцепился в боковую веревку штормтрапа и, решительно откинув туловище, повис на одних руках. Так и спустился в катер, не касаясь ногами ни перекладины, ни веревки.
    Наверху кто-то с восторгом произнес:
    — Отлично, молодец!
    Яшка с гордо задранной головой хотел перешагнуть на корму, но катер качнуло набежавшей волной и Кубаса отбросило на дно катера.
    Следом за Яшкой в катер спустился профессор.
    — Разрешите отходить? — спросил он капитана, стоящего наверху на палубе.
    — Разрешаю, с самыми наилучшими пожеланиями.
    Теперь Яшке показалось, будто Александр Петрович недовольно глянул на него. А на палубе все разом закричали, замахали фуражками, желали экспедиции счастья и успехов.
    — Отдать носовой! — скомандовал Жук. — Малый вперед!
    Катер скулой[18] мягко стукнулся о борт парохода и двинулся вперед. Мотор стучал то звонко и раскатисто, то тяжело и захлебываясь. Это волны, набегая, закрывали выхлопную газовую трубу.
    Высокий черный борт парохода отодвинулся, и катер вышел из теневой полосы. Солнышко выглянуло из-за трубы, и лучи его засверкали на медной отделке катера.
    «Большевик» был теперь виден от носа до кормы. Могучий его корпус незыблемо покоился на воде, хотя волна катилась крупная и катер изрядно качало.
    Снизу волны кажутся больше и опасней. В обыкновенный ветреный день с высокой палубы парохода глядишь на них, и хоть бы что. А вот когда волны поднимаются выше катера, выше головы, тут начинаешь к ним относиться по-другому.
    Сквозь гребни волн просвечивало солнце. Зеленая вода пенилась от пузырьков и кипела, будто в нее набросали кусков ваты. И вдруг она становилась чистой, зеленой, прямо-таки стеклянной. А в ямах между волнами вода была темная, густая.
    Красиво, когда над этим голубое, тоже чуть зеленое небо, и по нему всюду разбросаны чистые белые облака.


    Профессор сидел, обняв Яшку за плечи, и мечтательно глядел на «Большевик».
    — Великолепный пароход, — тихо говорил он, — замечательный!
    У Яшки и без того щемило сердце. Что же это в самом деле, дом-то оставался позади всё дальше и дальше. Пароход хоть немножко напоминал село. Всё-таки людей на нем много, да и коровы и собаки есть.
    — А что вы там на острове делать будете? — нарочно спросил Яшка, чтобы не думать о пароходе.
    Дроздов отодвинул ящик, съезжавший от качки им на ноги, и сел удобней.
    — Птиц изучать будем, кайр.
    — А как их изучать, — чучелы делать?
    — Не только чучела, яйца собирать будем. А главное — узнать, какая может быть польза от птиц. Здесь на острове поселяется на лето больше миллиона кайр. Представь себе, если от каждой взять по одному яйцу или по два. Яйца кайр не меньше куриных и на вкус не хуже.
    — Ну, да. — Яшка подозрительно покосился на профессора. (Мыслимое ли это дело, чтобы собрать от каких-то глупых птиц целый миллион яиц? Собери-ка миллион вороньих яиц, полазай по деревьям!) — Вы что же в курятник их какой посадите?
    Яшка не отрывал глаз от острова, о котором ученый рассказывал этакие чудеса. Над утесами будто тучи мошкары вились. И шум оттуда доносился какой-то особенный, не похожий на шум прибоя.
    Профессор снова поправил ящик и с увлечением рассказывал:
    — Допустим, что соберем мы миллион яиц. А курица снесет в год около двухсот пятидесяти. Сколько же надо развести кур, чтобы собрать миллион яиц? Пять тысяч кур, не меньше. А кормить их, а строить помещения? Мои же курятники даровые! Это ты правильно назвал: курятники! Вообще-то их называют «птичьими базарами». Знаешь, сколько в Арктике островов с «птичьими базарами»?
    Профессор рассказывал это так интересно, что у Яшки пропали всякие сомнения.
    — Ты представь, — всё больше воодушевляясь, говорил он, — что это значит для нашего государства. Громадные промыслы! Это большие птицефермы. Здесь на островах можно построить заводы по переработке яиц в порошок и меланж. Тысячи тонн меланжа!
    — Ага, — согласился Яшка, — а то еще можно яичницы жарить, и жареные продавать, даже с луком.
    — Всё можно! — воскликнул в увлечении профессор. Вдруг он привлек к себе Яшку и, словно по большому секрету, сказал ему на ухо: — Это моя мечта. Не могу сидеть на месте. Я мечтаю освоить не только эти «птичьи базары». Надо изучить нравы диких птиц, создать подходящие условия на всех наших островах, чтобы к нам слетались птицы всей Арктики и Антарктики. Какие это будут курятники!
    — Ну, так, — подтвердил Яшка, — надо только, чтобы мальчишки не воровали, а то птиц попугают.
    Профессор растрепал яшкины волосы и громко рассмеялся:
    — Чудак! Какие же здесь мальчишки на необитаемых островах? В этом вся и загвоздка: как будут вести себя кайры, когда рядом с ними поселятся люди. Пока на «птичьих базарах» у кайр есть только один враг — чайка-бургомистр. Это настоящий разбойник; он ворует у них яйца и птенцов…
    Голос профессора был уже где-то далеко; его заглушал шум, который доносился с острова. Даже рокот мотора стал едва слышен. Впереди слева из-за крутого утеса выдвинулся другой утес, а на нем будто построили три огромных ступени и набросили на них белые покрывала. Столько было птиц.
    — Вот это да, — пробормотал Яшка, уставясь на птичью гору.
    А что творилось в воздухе! Птиц носилось видимо-невидимо. Нет, профессор сказал неправду. Здесь был не миллион птиц, а сотни миллионов. Мошкары на болоте и то меньше. Кайры суматошно летали во все стороны, взмывали кверху, словно камни, падали вниз на воду, поспешно плыли куда-то, ныряли, опять поднимались — и всё с криком, с гамом. Шум стоял — не описать. Волны разбивались о скалы и взлетали вверх белыми всплесками, но рокота прибоя не было слышно.
    Яшка не знал, куда поворачивать голову, на что смотреть.
    — Вон, — крикнул ему профессор, — вон бургомистр, видишь, высоко в воздухе — большой, черный!
    Мальчик схватил ружье, но Дроздов удержал его:
    — На птичьих базарах стрелять ни-ни!
    Яшка даже не успел спросить: почему?

Глава девятая

    Экспедиция высаживается. — Забытое ружье. — Яшка изучает кайр. — Бургомистр. — Выстрел. — Почему нельзя стрелять на «птичьих базарах». — Последствия одного выстрела.
    Катер несколько раз черкнул килем[19] по мягкому песку и уселся на грунт всем корпусом, не дойдя до берега каких-нибудь пять-шесть метров. Бухта была маленькая, защищенная с трех сторон высокими выступами скал. Крикливых неугомонных кайр летало здесь мало. «Базарный» гул доносился откуда-то сверху.
    Люди сразу выпрыгнули из катера в воду и, ухватившись за борта, протащили его еще немного. Потом, шагая по колено в воде, стали переносить имущество экспедиции.
    Яшка тоже хотел выпрыгнуть, но профессор крикнул ему:
    — Сиди! Будешь подавать вещи из катера. Куда ты в таких башмаках!
    «Эка важность, — подумал Яшка, — что у всех высокие сапоги, а я в своих воды зачерпнуть могу. Ну и что ж, потом высохнут».
    Но профессор, когда брал ящик, объяснил:
    — Простудишься если да заболеешь, куда мы тогда тебя положим, в птичью больницу, что ли?
    Это в яшкины расчеты никак не входило. Пускай болеет кто-нибудь другой, а он будет помогать знаменитому профессору строить на острове курятники для диких птиц и считать, сколько они яиц снесут. В этих вот ящиках, наверное, микроскопы увеличительные.
    Работали все дружно, особенно старался штурман Жук. Другие таскали вещи вдвоем, а он свободно вскидывал на плечи самые большие ящики и нес их далеко на берег, широко и легко перешагивая с камня на камень. Видно было, что штурман очень сильный. Но мальчик, украдкой наблюдая за ним, решил по-своему: это Жук нарочно старался, хвастал.
    Яшка никак не мог забыть своей обиды.
    Последний большой ящик пытались поднять трое, да так и не справились; но тут подошел Жук, взял его и понес на берег. В одном месте, переступая через высокий камень, второй штурман поскользнулся и едва не упал в воду вместе с ношей, однако удержался на коленке и ящика не уронил.
    — Во, — невольно вырвалось у Яшки.
    Затем все опять взялись за борта разгруженного катера и потащили его меж камней к берегу.
    На песке белели клочья пены от волн, потому что волны, набегая на берег и откатываясь обратно, процеживались сквозь песок, оставляя на нем пену и всякий морской мусор.
    Яшка взобрался на борт и прыгнул с него насколько мог дальше. Чуть-чуть не упал носом в песок, потом Яшку качнуло назад, накренило в сторону…
    Странно, земля качалась у него под ногами, совсем как корабельная палуба. Неужели весь остров качался?
    Профессор взглянул на мальчика и догадался, почему у того такое растерянное лицо.
    — А знаешь, отчего это? — спросил он.
    — Известно, от волн, — сказал Яшка, — зыбкий, значит, остров.
    Позади громко засмеялись.
    — А чего, — рассердился Яшка, — не знаете, а смеетесь. Вон как на болоте земля трясется.
    Дроздов потянул его за полу тужурки, чтобы он сел на камень, и объяснил:
    — Вот это почему: пароход в море качало долго, мы и привыкли к тому, что палуба у нас под ногами качается. И на земле первое время такое ощущение. Это пройдет скоро.
    Люди отдыхали. Кто сидел на земле, а кто разлегся. От папирос тянулись струйки дыма. Яшка искоса следил за Дроздовым. Как здорово знал всё профессор: и про птиц, и про морскую качку. Пожалуй, неправильно, что назначили его профессором по птицам. Ему бы надо быть самым первым морским профессором. Если бы Яшка учился на ученого профессора, — обязательно пошел бы по морской части. А птиц могут и другие изучать. Да и чего их изучать? Пускай несут яйца, собирай только.
    — Что ж, товарищи, двинулись дальше. — Дроздов поднялся. — Нам нужно взобраться вон на ту скалу. Туда меж камней тропинка ведет. Берите вещи. А ты, Яша, понесешь этот вон ящичек, только осторожно, тут самое ценное мое имущество.
    Яшка раскрыл рот и едва выговорил:
    — Микроскоп?..
    Мальчик бережно поднял драгоценный груз.
    Шли гуськом.
    Поднимались по тропинке вверх, Яшка даже кайрами интересовался меньше. Ну-ка, на плечах у него покачивался настоящий микроскоп, в который можно увеличивать всё, что хочешь.
    На уступах скал стали чаще встречаться кайры. Они сидели с высоко задранными головами и походили на маленьких солдат в белых куртках и черных фуражках. Сидели как в строю: плечом к плечу, отделениями, взводами, ротами. Всё больше и больше попадалось их.
    Воздух оглашался несмолкаемым и раскатистым криком. На первой террасе еще можно было различать голоса отдельных кайр: «Ар-р!.. Ар-рр-ра!..» — но дальше всё слилось в одно протяжное: «Рр-рр-а!» Иногда кайры пролетали над головами людей так низко, что казалось, они своими крыльями посбивают шапки.
    Профессор кричал, иначе не слышно было:
    — Складывайте сюда, на эту скалу! Тут от ветра хорошая защита и от птиц скрытно; не будем тревожить их!
    Каждый укладывал свою ношу на том месте, где показал профессор, а сам он пересчитывал имущество, проверяя, всё ли взяли.
    Вдруг лицо его сделалось озабоченным. Он еще раз оглядел вещи и крикнул:
    — А ружье? Кто нес ружье? Где оно?
    Но никто не знал, где профессорское ружье.
    — Я видел его в катере, — сказал Жук. — Не иначе, забыли его там.
    — Ай-я-яй! — покачал головой Дроздов. — Значит, это Яков Иванович проморгал. В таком случае мигом спускайся вниз и принеси ружье.
    Чего бы Яшка не сделал для своего друга — профессора!
    Ни одна кайра не перегнала бы мальчишку, когда он помчался вниз за ружьем. Зато на обратном пути Яшка не спешил. Ведь он нес настоящее двуствольное ружье. Черные стволы блестели!
    Пробираясь с одного выступа скалы на другой, он всё еще наталкивался на сидящих кайр. И странное дело, птицы его не боялись. Кайры не только спокойно, а даже с любопытством разглядывали рыжего, веснущатого мальчишку, который нес какой-то длинный предмет.
    Яшка остановился возле одной кайры шагах в трех, но она хоть бы что, только смотрела на него и моргала. Тогда он взял ружье за ствол и стал осторожно придвигать его прикладом к кайре. Надо же было дознаться: испугается она или нет?
    Птица чуть нахохлилась и уставилась на приклад. А когда незнакомый для нее предмет придвинулся совсем ей под клюв, она оглядела его со всех сторон и, равнодушно прохрипев «ар-рр», клюнула. Приклад, видно, оказался невкусным, и кайра снова принялась разглядывать мальчика.
    Яшка, осторожно передвигая ноги, совсем забыл про ружье. Еще шаг, и удивительная птица была бы у него в руках. Но тут ружье толкнуло кайру в грудь.
    Птица сердито закричала и, поднявшись, смешно и быстро заковыляла к обрыву скалы. Яшка кинулся за нею, да не тут-то было. Кайра раньше добежала до обрыва и бросилась вниз, словно желая разбиться. Яшка хорошо видел, как птица, раскинув крылья и ни разу не взмахнув ими, упала до самой воды, а там ударилась о воду, скользнула по ней и взлетела в воздух. Дальше за кайрой было невозможно следить. Она затерялась в туче других птиц.
    Мальчик вернулся к тому месту, где сидела кайра. Неужели там находилось ее гнездо? И верно, он увидел ямку в камнях, а в ямке лежало одно яйцо. Яшка потрогал его. Еще теплое, как под курицей-наседкой. Значит, кайра тоже хотела вывести цыпленка. Вот глупая птица! Как же это можно высидеть цыплят на голом месте? Мать вон как устраивала для наседки корзину: и солому туда подстилала, и тряпки…
    Вторая кайра сидела неподалеку и привлекала внимание Яшки. Он положил во внутренний карман найденное яйцо и осторожно приблизился к другой птице. Но любознательность Яшки пришлась ей не по вкусу сразу. Пробежав к обрыву, эта кайра тоже кинулась вниз. Яйцо под нею оказалось такое же теплое.
    Яшка забрал и его.
    Он вскарабкался на площадку повыше и справа от себя услышал голоса людей, но Яшке было не до них.
    — Пора бы ему вернуться, — говорил профессор.
    — Отодрать его надо как следует, — сердито заявил Жук.
    — Вот это вы напрасно, Дмитрий Иванович, — возразил Дроздов. — Лучше поищем его.
    И он стал кричать:
    — Яша!.. Яша!.. Мы здесь!..
    Несколько голосов присоединились к нему.
    — Яша!..
    — Э-й!..
    — Яков Иванович!..
    Яшка видел, как люди разошлись в разные стороны, но с верхней площадки, смешно вытянув шеи, на него таращили глаза кайры. Поди, сотня их здесь. И Яшка вскарабкался туда, наверх, по выступам на камнях. На небольшой площадке, обращенной к морю, сидела не сотня, а несколько сотен птиц, и над ними, с другой площадки, высовывались головы любопытных кайр.
    Яшка стал осторожно подходить к самой ближней, чтобы поймать птицу. Вдруг все птицы задрали головы и тревожно закричали. Мальчик остановился — что такое? Но он только поднял голову и понял всё сразу. Прямо над ним парила большая черпая птица. Бургомистр!
    Птицы на карнизах закричали так, будто всех их сейчас собирались зажарить живьем. А те, что сидели на яйцах, растопырив крылья, приподнялись, чтобы защищать своих будущих птенцов.
    Яшка, не раздумывая, вскинул ружье и прицелился. Бургомистр был не очень-то близко. Вот его левое крыло оказалось на мушке, потом чайка упала вниз, но мушка снова подобралась под брюхо. Ага, голова…
    Яшка нажал на курок… Выстрела он не услышал; отдало только в плечо прикладом. И сразу же что-то громадное с грохотом обрушилось на него.