Скачать fb2
Избавление

Избавление

Аннотация

    Поэма, стихотворения. Ростовское книжное издательство 1991., 96 с.
    Издание осуществлено за счет средств автора Евтушенко


Алексей Евтушенко ИЗБАВЛЕНИЕ

БАЛЛАДА О СТЕКЛОТАРЕ

    Ангел долго трубит по окраинам в микрорайонах,
    И хорошие люди ему стеклотару несут:
    Молодая старуха, писатель и двое влюбленных
    Не на шутку спешат, словно грянул уже Страшный Суд.
    Трое суток назад брился ангел – не больше, не меньше.
    Похмеленный с утра, раздает он святые рубли.
    И ласкает глазами красивых откормленных женщин,
    Отраженное солнце на пустой стеклотаре рябит.
    По пятнадцать копеек за воздух в унылой посуде —
    Можно снова купить сигареты, вино, колбасу.
    Ангел хмурый, прими, обделенных судьбою не судят,
    С нас грехи, как бутылки. Да поставь, не держи на весу.
    Грех тяжел городской – пахнет дымом, борщом
    и бензином,
    Безобразен снаружи и крайне неряшлив внутри.
    Ты немного любви и немного терпенья займи нам,
    Мы сторицей вернем, только ты не забудь, протруби.
    Медный голос рожка бьется в стены бетонных окраин,
    Ранним утром в субботу я несу стеклотару, как вор.
    Ангел деньги сочтет, нашей неблагодарностью ранен,
    И вздохнет глубоко, и со вздохом запустит мотор.
    Мотороллер трещит, на ухабах гремит стеклотара,
    Отрастает щетина, похмелье навстречу грядет.
    И разбуженный город с колхозной деревней на пару
    То ли милости божьей, то ли кары божественной ждет.

Друзья уходят – остается вечер.

    Друзья уходят – остается вечер.
    Бормочет вечер старую молитву,
    Но больно мне, когда друзья уходят.

    Любовь уходит – остается осень.
    Роняет осень трепетные листья,
    Но грустно мне, когда любовь уходит.

    Земля уходит – остается небо.
    Рождает небо песни и полеты,
    Но страшно мне, когда земля уходит.

Провожали лето до поляны.

    Моей матери
    Провожали лето до поляны.
    До поляны, до чистой речки.
    Убирали лодку цветами,
    Пели песни, хороводы водили.
    Улыбнулось лето на прощанье,
    Село в лодку, веслом оттолкнулось…
    Желтый лист опустился на воду
    И поплыл за летом вдогонку.

ИЗ ДЕТСТВА

    Над стадионом сумерки и снег,
    Вершины елей недоступны взору,
    И чертит веткой быстрые узоры
    На тусклом насте легкий человек.
    Снег замечает линии судьбы,
    Рисунок лиц и очертанья слова.
    Но черная фигурка чертит снова,
    Не прекращая с январем борьбы.
    Себя узнаю – отзовется смех,
    Всплывет из-под сознания наружу.
    Я пережил жару, дожди и стужу
    И помню всё, и понимаю всех.
    И этот снег, что долетел сквозь пласт
    Минувшего, сквозь сумерки и лица,
    До самой смерти, верно, будет длиться,
    А после смерти обретет страницы,
    Что кем-то будут прочтены, бог даст.

КУШКА

    На горизонте тают горы.
    Два километра до границы.
    Здесь плохо слабым и покорным.
    Привольно пацанам и птицам.
    Сжигает солнце вид унылый
    С крестом Империи на сопке…
    Всего па час воды хватило
    В трехсотграммовой фляге плоской.
    Мне лет четырнадцать, не больше,
    Я худ и чёрен от загара.
    А ветер волосы ерошит,
    Разогревает кровь задаром.
    И вся моя любовь к Отчизне
    Сосредоточена отныне
    На однокласснице капризной,
    Живущей там, на Украине.
    Мне вся страна, как дом отцовский,
    Я так привык по ней скитаться.
    И пусть характер не бойцовский,
    Но я уже умею драться.
    Нас во дворе комендатуры
    Солдаты учат рукопашной,
    Что жизнь сложна, что бабы – дуры
    И всё пройдет как сон вчерашний.
    Пусть жарко в точке самой южной,
    И на зубах песок скрипучий,
    Мне полюбить всё это нужно —
    Жару и пылевые тучи.
    Мне нужно выжить здесь и выбрать
    Себе судьбу и путь-дорогу…
    Луна, блестящая, как рыба,
    Плывет по небу недотрогой.

Я уехал, а степи остались

    Я уехал, а степи остались
    Плавить облако в тусклом закате.
    На бутон из бетона и стали
    Май тяжелые грозы истратил.
    Очевидная горечь победы, —
    Километры кипят на колесах.
    Через год и оттуда уеду
    Без успеха, без денег, без спроса.
    И на дымной черте горизонта
    Усмехнусь в беспокойное небо.
    Теплый вечер, начало сезона
    И луна, где ни разу я не был.

Пешком по Пушкинской… Неспешно и беспечно

    Пешком по Пушкинской… Неспешно и беспечно
    В любой субботний день для отдыха души
    Пройдемся медленно. Как лица хороши
    У девушек, грядущих нам навстречу!

    Наследием людей гордятся города,
    И тайный звон побед над медленной природой,
    Как тайный звон монет. И я уже продал,
    И я уже купил хорошую погоду.

    Пешком по Пушкинской… К истокам наших песен
    В минуту редкую раздумий и добра
    Прогулку совершим. Хохочет детвора,
    И хорошо дышать, и воздух нам полезен.

    Способные любить и в радости одни,
    Но жителям Земли останутся навеки
    Восторги площадей и Пушкинской огни,
    Великие леса и голубые реки.

ПРОГУЛКА

    Уже не хозяин. Пускай остальные
    По-прежнему бредят успехом и властью.
    Я буду бродяжить, пока не остынет
    Закат, предназначенный город украсить.
    А ночью помедлю напротив фасада,
    Напротив подъезда знакомого дома
    И буду стоять за косым листопадом
    Совсем по-другому, совсем по-другому.

Но есть ли, друг, такие города,

    П. Пономареву
    Но есть ли, друг, такие города,
    Где даже мы сумеем заблудиться?
    Проветренные улицы-сестрицы,
    И с неба только свежая вода…
    Но есть ли, друг, такие города?
    Будь юный плющ иль смелый виноград,
    А то ведь стены серы от потеков.
    На перекрестках ветер одинокий
    С любым прохожим потрепаться рад.
    Но есть ли, друг, такие города?
    Исследуя грохочущий простор,
    В парах бензина, в атомном тумане,
    Я до сих пор любовью не ранен,
    А ты ее бежишь с тех самых пор.

ЖАННА
триптих

I

    Рождаются мальчики – будет война
    С похмелья, с плена боевым арбалетом
    В крестьянские двери зимою и летом
    Стучаться и требовать баб и вина —
    Три четверти века жиреет она.
    А силы уходят, как дети из жизни,
    Собаки дичают в сожженных полях,
    Мужчины присягу дают второпях.
    Плохая примета в любимой Отчизне:
    Идешь по дороге – навстречу монах.
    Рождается девочка – маленький крик,
    Большая забота, живое созданье.
    Всё небо в приданое крохотной Жанне,
    Дубрава, дорога и чистый родник.
    Солдат на колени упал и приник.
    В преданиях детства высокие травы,
    Горячие сосны и лакомый мед.
    От родины всякий на бедность берет,
    И Франции нужен не подвиг кровавый
    Любовь этой девочки – брови вразлет.
    Семнадцать исполнится – замуж пора.
    Отряды наемников грабят деревни,
    Висят женихи на столбах и деревьях.
    Сегодня невеста, но завтра – сестра.
    "Мужайся", – и замертво пали ветра.

II

    Шелковое знамя, новенькие латы,
    Впереди победы, за спиной войска.
    На полях сражений мертвые солдаты,
    Смелая улыбка, старая тоска.
    И поныне длится бон под Орлеаном,
    Стискивают пальцы рукоять меча.
    С каждым новобранцем умирает Жанна,
    С каждой новобрачной плачет по ночам.
    Топает пехота копьями наружу.
    Жмурится, потеет, кашляет, сопит.
    Топает пехота в летний зной и стужу.
    Намокает – сохнет, устает – не спит.
    Но держать умеют головы герои,
    На привалах уток убивают влёт…
    Из десятка юных после драки – трое,
    Из десятка старых – трех недостает.
    Кто-то за деревню, кто-то за свободу —
    Всех благословила девичья рука.
    Что там косолапый парень из народа,
    Сам Господь, сражался во главе полка!
    Тянется дорога, словно след кровавый,
    На закате солнце, на исходе май.
    Слева англичане и бургундцы справа,
    Позади свобода, впереди – дубрава…
    Связанные руки. Разоренный край.

III

    Жанна д'Арк, выходить! – Эхо каркнуло вдоль
    коридора
    И свалилось в углу на охапку гнилого тряпья.
    Если дева Мария с Христом о спасении спорят,
    Где Ла Гиру найти пару сотен опасных ребят?
    Ах, какая весна! Под Руаном сады в нетерпенье,
    В подземельях тюрьмы умирают больные враги…
    Ангел долго летел и кружил между светом и тенью,
    Тяжело отдыхал, пил взахлеб из холодной реки.
    И в толпе городской, пряча крылья под грязной рубахой.
    Все играл горбуна, все смеялся похабным словам.
    Оловянное небо вознесения ждало со страхом,
    И бродяга-монах помолился с грехом пополам.
    Всё готово для казни. Трубач задержался на вдохе,
    И наемный палач торопливо поджег тишину…
    Здравствуй, Жанна. Живые погибнут, скончаются,
    сдохнут,
    И упрямые души искупят чужую вину.
    Здравствуй, Жанна. Не смог. Пять веков пролегло
    между нами.
    Потерпи пять минут – горожанам неловко смотреть.
    Кто-то смелый в толпе попрощался одними губами;
    Как сестра перед сном, подошла и утешила Смерть.
    Ночью пьяный патруль, выбирая потверже дорогу.
    Помянул богоматерь и нечистого крепким словцом, —
    Детский голос на площади звонко Францию звал на
    подмогу.
    А поймали зачем-то горбуна с полоумным лицом.

СОНЕТ ИЗ ТАНАИСА

    Что делать, если я тебя люблю?
    И не имеет к страсти отношенья
    Коварное, как смех, кровосмешение,
    Способность мыслить, равная нулю.

    Три моря предрекая кораблю
    И океан, исполненный терпенья,
    Я смело прекращаю песнопенья,
    Что делать, если я тебя люблю?

    В степи, где трудно спрятать Млечный Путь,
    Мне обещали женщину вернуть
    Мои друзья, ленивые, как боги.

    Перебирали струны и рубли,
    Встречали из Эллады корабли,
    Которым я не предрекал дороги.

АМФОРА



    Сосуд для вин, вращением рожден.
    Да парой рук, измазанных по локоть.
    Не бойся, разрешается потрогать,
    Он двадцать сотен лет как обожжен.
    Он в трюмах длинновесельных триер
    Лежал, к воде исполненный презренья.
    Он сохранил для нас вино терпенья —
    Лекарство сильных в долгий час химер.

АРТЕМИДА ВЕРСАЛЬСКАЯ

    Беги, богиня, радости тебе!
    Везения в охотничьей забаве.
    Рука стрелу в любую цель направит,
    А в остальном доверимся судьбе.
    Пусть я боюсь и встречи, и любви,
    Но буду ждать у старого колодца.
    Кто за рекою звонче всех смеется?
    Кому кричат: – Лови его, лови?!
    Над полем, над поляной, над травой
    Мелькают часто голые колени.
    И я стою испуганным оленем
    С повернутою чутко головой.
    Звон тетивы. Охота. Травля. Лай.
    И смерть близка… Спасенья нет… О боги!
    И нот богов. Березы вдоль дороги.
    Луна на небе. Хлеба каравай.

ДАВИД

1

    Вот он стоит. Не юноша, но муж.
    Ему опора – собственные ноги.
    Защитники людей – благие боги —
    Давно лишь тени в царстве мертвых душ.
    Еще не начался короткий бой,
    Еще праща не свистнула в замахе,
    Его народ еще трепещет в страхе,
    Но слава предначертана судьбой.
    Тяжелый камень мигом цель настиг.
    Погибло зло и не напрасны муки.
    Зачем опять сжимают камень руки?
    Прости, Флоренция. История, прости.

2

    Недолго ждать, мой мраморный собрат, —
    Короткий бой, красивая победа.
    Те, что во тьме идут за нами следом,
    Легко поймут – кто прав, кто виноват.
    Я сам иду из будущего дня,
    Но нам с тобой не встретиться в столетьях, —
    В последней песне, на втором куплете
    Смерть справедливо выберет меня.

    А твой создатель вовремя постиг
    Всю силу потревоженного камня.
    И пять веков разлуки между нами…
    Прости, Флоренция. История, прости.

ВЕНЕРА МИЛОССКАЯ

    Схлынула пена сквозь белые камин,
    Ветер степей вытер влажное тело.
    Кто-то забудет, кто-то обманет.
    Только бы ты полюбить захотела.
    Ах, наготы не боятся богини,
    Мне ли осмелиться снять покрывало!
    Сын человека родится и сгинет —
    Прожил недолго, выдержал мало.

    Пена нахлынет на белые камни.
    Тело обсохнет под солнцем горячим.
    Женщин ваяли из мрамора сами.
    Разве богини рождались иначе?

НИКА САМОФРАКИИСКАЯ

    Торопись же, мы устали ждать,
    Гордая, крылатая, родная.
    На рассвете страшно умирать,
    На крови товарищей гадать, —
    Кто из нас тебя в лицо узнает.
    Вот сейчас он встанет в полный рост,
    Распрямит мальчишеские плечи…
    Позади усталость долгих верст,
    Позади леса фанерных звезд,
    И беда. Большая. Человечья.

    Молодая вестница богов
    Замирая, кинулась из хаты,
    Словно крик из мраморных оков,
    Словно радость из далеких снов,
    И укрыла крыльями солдата.

ГОТИКА

    Предместье Сен-Дени. Булыжный двор.
    Средневековье пялится в упор
    Из каждого окна и подворотни.
    Настало время делать чудеса, —
    Соскучились по храму небеса.
    Мозг сиротлив, но разум изворотлив.
    Достиг аббат. Настойчивый старик.
    В божественное мыслию проник
    Сугериус, велеречивый регент.
    Да будет непоколебима власть,
    Благословенна ненависть и страсть
    Творца, когда он наудачу бредит!
    Романский стиль. Голодная судьба.
    Ворочает каменья голытьба
    И медленно, по верно верит в Бога.
    Не утомляйте сердце пустяком,
    Здесь ангелы летают высоко,
    А мы ступени рубим понемногу.

НОЧНАЯ ПЕСЕНКА

    Г. Жукову
    Ветер восточный срывается в хохот ночной.
    Как не заплакать в совиной ночи одиноким?
    Поздние сроки меняю на ранние строки.
    Разве что ветер надежду мою покачнет?
    Звуки взмывают с души, словно птицы с креста,
    Мечутся в комнате неболюбивые птицы, —
    Как и должно было за ночь с душою случиться,
    Если очнулась наутро светла и чиста.
    Тело голодное требует вдоволь еды,
    Женщину, к ласке готовую, и одеяло.
    Мало для тела холодного воздуха, мало.
    Мало для тела одной родниковой воды.
    Песня срывается в крик, словно в штопор – биплан,
    Долго ли выдержат крылья движенье стихии?
    Днем отдыхаю, а ночью слагаю стихи я, —
    Третьей планете опять не хватает тепла.
    Так и стою без любви на холодном ветру,
    Хохот листает пустые страницы блокнота…
    Сердце стареет. Что делать, такая работа.
    Дайте истратить, я быстро без сердца умру.

ИЗБАВЛЕНИЕ

    Где резкий свет скользит со скоростью ужа
    Сквозь грани и углы стеклянного удушья,
    Там с помощью камней, разлуки и ножа
    Мой бешеный двойник порядок дня нарушит.
    И сразу застучат копыта вдоль пальбы,
    И, обмакнув перо в горячие чернила,
    Изображу, окно и линию судьбы,
    И стебли той травы, что на губах горчила.
    Полынь. Полынь. Полынь. Дотянется до губ,
    Взойдет ее звезда, заглянет за портьеру,
    И всадник, что спешил от края неба в глубь,
    Не справится с конем и потеряет веру.
    Но линия судьбы ладонь переживет,
    И низкое окно любовницам открыто,
    И снова резвый конь у края неба ждет,
    И долго ноет мозг, уставший от попыток.

Тянется и тянется зима,

    Тянется и тянется зима,
    Тянется и тянется дорога.
    Выжили колдуньи из ума —
    Кружат чёрта и пугают Бога.
    Встретится обглоданный лесок,
    Промелькнет жилье нечеловечье,
    Снег летит, летит наискосок,
    Километры мертвые навстречу.
    А метель заводит разговор,
    Мол, тоскливо жить на свете, братец.
    Не богат, не славен до сих пор.
    И несчастлив, если разобраться.
    Не спеши, я постелю постель,
    Обниму, утешу, расстараюсь.
    Вольная российская метель,
    Рядом лягу – теплая, сырая.
    Буду верной, нежною женой,
    А уснешь – сестрица Смерть разбудит.
    Не спеши, поговори со мной,
    Все равно другой любви не будет.

САМОУБИЙЦА

    На неведомой реке
    Ищут птицы песнопений.
    Сок невидимых растений
    В пальцах, в сердце, в далеке.
    Под ногой визжит песок,
    И на голову без мозга
    Попадает дождь промозглый,
    Падает наискосок.
    Сколько тянется тоска —
    Столько тянется столетье.
    Два этюда, стих о лете,
    Ствол у правого виска.
    Непроглоченный комок,
    Нерастраченное бремя…
    Не трясись под кожей, время,
    Я уже нажал курок.

Я подожду на полях асфоделий —

    Я подожду на полях асфоделий —
    Грустные феи в свадебных платьях.
    Скорбные души бредут еле-еле
    Вниз по дороге: сестры и братья.
    Темная Лета воды уводит —
    Долгие годы воспоминаний.
    Кто о разлуке, кто о свободе,
    Кто о любовях, кто о страданьях.
    Встречу, окликну – не обернется.
    Брошу картинно букет на дорогу
    И, возвращаясь на землю под солнцем,
    Буду придумывать жалобу богу.

Письмо

    Когда мосты обледенеют
    Под ровным ветром февралей,
    То нам из города виднее
    Усталость юных королей.
    Их королеву молодые
    Рожают сыновей одних.
    Глаза зеленые у них
    Веселой светятся гордыней.
    Подарки вовремя несут —
    Такие разные на ощупь.
    А принцы плачут и растут
    И крылья ломкие топорщат.
    (Ты помнишь год, мосты снесло,
    Часы спешили постоянно?..)
    Дочь назовем, конечно, Анной.
    Февраль. Десятое число.

Когда наступает февраль, то обычно

    И. Буренину, О. Данилюк
    Когда наступает февраль, то обычно
    Тяжелые птицы, летящие к югу,
    Садятся вдоль берега, шеи набычив,
    И долгими клювами гладят друг друга.
    Им трудно смириться с утерей полета,
    Они настороженно ищут зрачками
    Капризного воздуха злые пустоты
    И прячут под крылья детишек ночами.
    Но мартовский ветер не зря носит имя,
    Он ветви шевелит и пробует лодки,
    Живущие в мертвой реке посерёдке,
    И трогает птиц и шныряет меж ними.

    А в памяти близких над крышей пустынно,
    Там часто ни звезд не хватает, ни крыльев.
    Достали кровать, белоснежным покрыли
    И к лету невесту рожают для сына.

ЛЮБОВЬ

    Работа женщины. Поверю ли теперь
    В поспешные определенья чуда?
    Порыв любви мы называли блудом
    И не считали денег и потерь.
    Нагое тело надрывало глотку
    И двигалось в кровати, будто в лодке,
    Застеленной серебряной парчой.
    Вдоль ночи. Раздраженный и ничей,
    Но чьей-то наглой славе одногодок,
    Я понимал значение червя
    И Господа. Червленая заря
    Уже как щит вставала на востоке…
    Летел но небу ангел синеокий,
    На землю улыбался и глядел.

    Терпение – сегодняшний удел
    Людей, которым не хватило лодок.

ОБЕЩАНИЕ

    Л. Романко
    Всё будет, подруга, как договорились:
    И песни, и деньги, и звезды, и дети,
    Иначе зачем мы с тобой появились
    На этой безумной, дырявой планете?
    Иначе зачем нам судьба подгадала
    Короткие встречи и лишние слезы,
    Все эти дворы, переулки, подвалы
    И ранние вишни, и поздние розы?
    Да сколько той жизни, да сколько той смерти —
    Всего-то – мгновенье, всего-то – привыкнуть.
    Успеть в чьи-то руки и губы поверить
    И, может быть, вспомнить, и, может быть, крикнуть.
    Так крикнуть, чтоб стало понятно и больно,
    Что мы виноваты всегда и повсюду.
    Но в низкое небо летят колокольни,
    И жены рожают в надежде на чудо.
    И песни поются, и деньги стареют,
    И дети смеются, и звезды грохочут,
    И с каждой минутой разлука острее —
    Там кто-то не может, здесь кто-то не хочет,
    Но то, что поймут и деревья и звери,
    Останется тайной для храброго бога.
    А нам остается узнать и проверить:
    Живет ли удача, лежит ли дорога.

Мне вреден воздух октября —

    Мне вреден воздух октября —
    Эвтерпы терпкое лекарство.
    Вхожу в оранжевое царство
    И терпеливо жду тебя.
    И наслажденье, и порок, —
    Любви таинственная прелесть.
    Постели осень мягко стелит,
    Но я уснуть на них не мог.
    Запоминая красоту
    Рассвета, облака и тела.
    Увижу: роща облетела,
    Теряет небо высоту.
    И сердце быстрое губя,
    Ласкаю косы и деревья.
    Боюсь, любимая не верит.
    Мне вреден воздух октября.

Когда ты идешь по улице,

    Когда ты идешь по улице,
    Похожая на молодую богиню,
    В которую пока еще не верят,
    Я забываю о красоте
    И жестокости мира.
    Меня толкают прохожие
    И говорят сердито:
    – Смотреть надо!
    И я смотрю.
    Смотрю на тебя.

На шепоте трагика песня допета.

    Портнягиным
    На шепоте трагика песня допета.
    Потрепанных струн не менял на гитаре.
    Кончается осенью всякое лето.
    Октябрь утешит, октябрь поправит.
    И сколько бы ни было бед и болезней,
    Безумных привычек, тяжелых последствий,
    Я в желтом и красном сольюсь и исчезну
    На фоне развалин старинных поместий.

    В последние дни листья надают реже.
    Дожди зачастят, опустеет веранда…
    Очнуться и слушать ноябрь безбрежный
    В уютной постели, пропахшей лавандой.

Иным грозит безумие и голос

    Иным грозит безумие и голос
    Пустых секунд, погибших в октябре,
    А я спокойно исполняю соло
    На меднокожей полковой трубе.
    И на виду у смерти недалекой,
    Пока вино не выпито до дна,
    Вокруг друзей, горда и одинока,
    Танцует – незнакомая – она.
    Все кажется, дыхания не хватит.
    Труба хрипит, расходятся друзья.
    Вдоль гладких ног бушует пламя-платье,
    И вертится последняя Земля.

ВОСПОМИНАНИЕ О ВОСПОМИНАНИИ

    Рожденная снежной метелью,
    Твои ли искал я следы,
    Когда переулки пустели
    В предчувствии скорой беды?
    Бежали и трусы, и сволочь,
    И прочий подопытный люд.
    Царила над городом полночь
    И спешно вершила свой суд.
    Прощала, дарила, казнила
    Оставшихся между тенен.
    Цветами наполнив корзину,
    Я выломал двери в стене.
    А ты выбегала на угол
    И хмуро глядела туда,
    Где с праздничным блеском и гулом
    Я шел, как идут поезда.

КАРПАТЫ

    Между тяжких еловых лап
    Снег и тень, живая лыжня.
    Восхищаться не мог – ослаб,
    День на крик обогнал меня.
    Крикну – эхо вернет печаль,
    Виновато смолчит вблизи.
    Чем еще разжалобить даль
    Всю из гор, облаков, низин?
    Но подруга растопит печь,
    Сядет мужа ждать у огня.
    Остается – любовь сберечь,
    И любовь сбережет меня.
    Остается ночь за спиной.
    Километры, огни, глаза…
    Постою за рыжей сосной
    И, вздохнув, поверну назад.

Безветрие. Еще не кончились чернила,

    Безветрие. Еще не кончились чернила,
    И можно начинать историю земель,
    Где, августом жива, ты умирать учила.
    Зима застукала, но я уже умел.
    И вот – скандальный двор
    И трудная задача —
    Полгода пересечь к подъезду под углом.
    Давно лежит снежок, давно дышу иначе,
    Но медленно вхожу в пятиэтажный дом.
    Нам некогда любить среди бетонной ночи,
    Пять песен за глаза и губы напрокат.
    Особо молодых я обижал нарочно,
    Но ты меня простишь, коль буду виноват.

    Сторонником зверей слыву в любое время
    И в городской среде запутываю след.
    Меня возьмут, когда мы оба не поверим
    В безумную любовь, как в чей-то пьяный бред.

Плясала голой в голубом углу,

    Плясала голой в голубом углу,
    В зеленом – пела, в желтом – одевалась.
    А в красном – незаметная усталость
    Ей в мозг вводила гибкую иглу.
    Ночь кончится, как только хлопнет дверь.
    Тот, кто уйдет, не верит даже птицам.
    Купи кота – хороший мягкий зверь,
    Живое рядом – сразу лучше спится.
    Усталым трудно боль преодолеть,
    Тем более рассчитывать на отдых.
    Рассвет хлестнул по окнам, словно плеть,
    И день пришел. Пришел и не уходит.

Помянем неродившуюся дочку

    Помянем неродившуюся дочку
    Стаканом темно-красного вина.
    Выдалбливаю лодку из бревна
    И сыплю время из часов песочных.
    А ты уже привыкла спать одна?

Вот угол комнаты – пространство бытия

    Вот угол комнаты – пространство бытия
    Простых предметов, равных по значенью
    Улыбке моего второго "я",
    Когда оно следит с привычной ленью
    За жалкими попытками схитрить.

    Тут зеркало на плоскости стола
    Умело передразнивает вазу.
    И я готов смеяться раз за разом,
    Дотрагиваясь пальцем до стекла, —
    Ему не трудно мир отобразить.

    Пузатая бутылка для монет,
    Свеча и камень – мрамор настоящий.
    От низкой лампы неуклюжий свет
    Ощупывает в комнату входящих, —
    Лицо твое пытается найти.

    Гляжу на фотографию друзей,
    Она полгода украшает угол.
    Внизу собака из породы кукол
    И глиняная женщина над ней —
    Из тех, что не ломаются в пути.

    Хромое время медленно идет,
    Цветы теряют лепестки, как годы.
    Букет к утру доверчиво умрет,
    Я вылью застоявшуюся воду
    И новые цветы тебе куплю.

ВЕЧЕР

    Вереница любимых имен
    Уплывает в сознании чутком,
    Будто по небу дикие утки
    За теплом над планетой вдогон.
    Холода подступают, и стал
    День мне короток, словно рубаха.
    Тяжкий месяц острей, чем наваха
    Закаленная твердая сталь.
    Пусто в сердце. Лютует зима
    Вдоль дорог, занесенных снегами.
    Влезу в старое кресло с ногами
    И уткнусь инстинктивно в Дюма
    И погаснет закат за окном,
    И дневные грехи скроет вечер,
    И по радио громкие речи
    Растворю я горячим вином.
    Так бы целую вечность читать,
    Грея зябкую душу и кости,
    Но звонят запоздалые гости,
    И пошел д'Артаньян открывать.

"Катти Сарк" – короткая рубашка.

    "Катти Сарк" – короткая рубашка.
    Вспыхнул ветер в белых парусах.
    – До свиданья, не грусти, милашка.
    Рви цветы в тропических лесах.
    Солнце светит яростно и сильно,
    В трюмах чай, и на душе печаль…
    – До свиданья, возвращайся, милый,
    Походя, случайно, невзначай.
    Напоследок из обсидиана
    Подарю красивый острый нож.
    Сохраните, духи Океана,
    Чайный клипер, чаячий галдеж,
    Ровный ветер, бодрую погоду,

    Запах соли, высоту небес!
    Моет лапой заспанную морду
    Старый боцман, как похмельный бес.

ВО ЛЬВОВЕ

    Я не могу в этом городе жить,
    Мне без тебя в этом городе – смерть.
    Видишь, в соборе горят витражи
    Так, что безбожникам больно смотреть.
    Не удержали пальцы бокал,
    И растерялись на время вожди.
    Ветер на город швырнул облака
    И превратил их в злые дожди.
    С неба тянулась кислотная дрянь
    И растворялась в мутной воде.
    Из подворотен шарахалась брань
    И осторожные тени людей.
    Что ж ты, родная, дрожишь на ветру?
    Ведь по сигналу серебряных труб
    В город оглохший ворвутся к утру
    Отблески праведных судеб и губ.
    И засияют в чердачном окне
    Очи детей, не умеющих лгать,
    И на хребтах утомленных коней
    Ринется в улицы нищая рать.
    Будет ли пир продолжаться горой
    Или, отведавши вдоволь вина,
    Свалится в городе каждый второй,
    Ты же останешься прежней одна?
    Но никого не обидит копье,
    И никого не заденут слова…
    Чистую воду пригоршнями пьет
    Стражник свободный. Светла голова.

Уже осенние дожди

    Уже осенние дожди
    Тревожат август ясноглазый.
    Попробуй сердце удержи,
    Когда любви не знал ни разу.
    Попробуй сей запретный плод —
    Всего лишь яблоко на ветке.
    Растет повсюду. Кушай, детка,
    И продолжай свой честный род.

ЛЮБОВЬ К ФЕХТОВАНИЮ

    С. Смирновскому
    Неотвратимость поединка!
    Батман – ремиз, парад – рипост.
    Он любит пиво, я – блондинок.
    И он упрям, и я не прост.
    Одни несчастья от дуэлей…
    Ах, лицемер, двадцатый век!
    Но д'Артаньян всегда при деле,
    Когда обижен человек.
    А звон клинка, а крик победный,
    До смерти крепкая рука?
    Нет, право, мальчики, не вредно
    Сражаться, молоды пока.

ТРАМВАЙ

    Большое животное рядом
    На улице, за поворотом
    Кричит, надрываясь от боли,
    И тащит железное тело
    К неведомой разуму цели.
    Но я ожидаю без страха
    Не смерти и не поединка,
    А встречи с любимой. И друга,
    Увидеться договорились
    В семь вечера на остановке.

Люблю осенние цветы

    Люблю осенние цветы
    "В томлении предсмертной неги",
    Холодный луч далекой Веги,
    Чуть утомленной красоты.
    Дымы удушливых костров
    И небо, твердое, как берег,
    Куда старик аббат Сугерий
    Вздымать был готику готов.
    Люблю. И в мирной тишине,
    Любуясь огненным закатом,
    На миг себя помыслю братом
    Всех, кто не знает обо мне.

Синий и красный!

    О. Эмдиной
    Синий и красный!
    Синий и красный!
    Самый спокойный,
    Самый опасный.
    Мы испугались
    Только вначале.
    Благо – закаты
    Не подкачали.
    Благо – хватило
    Звуков и красок.
    Жаль, что не вспомнить
    Время и ракурс.
    Кто-то постарше,
    Кто-то построже…
    Песня всё та же.
    Смилуйся, Боже.

Все краски осени лукавой

    Все краски осени лукавой
    Смешались в синей тишине.
    Октябрь едет величаво
    На грузном бронзовом коне.
    Ступают медленно копыта,
    Над степью – алая заря.
    И всадник хмурится сердито,
    Завидя тучи ноября.

СОНЕТ № О

    Шальное время, вздыбившись волной,
    Швырнуло нас в объятия друг другу,
    И заплясали знаки слов по кругу,
    Замкнув нам выход из любви земной.

    Но ты была так ласкова со мной,
    Так безупречно подавала руку,
    Что я до мига вычислил разлуку
    И не назвал красивую женой.

    Так выбирай: вот скорби океан,
    Вот море слез, и вот река забвенья,
    Соль на земле, и в небе шаткий гром.

    Я подхожу с тяжелым топором,
    И ежатся раздвоенные тени,
    Но знаки слов танцуют свой канкан.

НОРМАЛЬНОЕ ЛЕТО

    Нормальное лето, жара не убила прохладу,
    Дожди проходили, когда их просили об этом.
    Под вечер обычно стихали сады и левады,
    Клубились туманы. Короче, нормальное лето.
    В положенный час поднялись и ячмень, и пшеница,
    Не грянула "битва", хотя потрудились на совесть.
    И прежние сны мне сумели зачем-то присниться,
    И живы остались олени, медведи и совы.

    Ракеты в озоне вертели прорехи и дыры,
    И танкеры мазали нефтью планктон в океане.
    Кричали о мире, но не было твердого мира,
    И гибли надежды, как мухи в трактирном стакане.
    А лето катилось, нормальное, теплое лето,
    И канули в Лету обиды, метели, кошмары.
    По-прежнему хлеб и любовь воспевали поэты,
    И добрые люди вопросы потомства решали.
    Но где-то сжимали оружие детские руки,
    И быстро оставили силы "невольников чести".
    Мы были в разлуке… Ты помнишь, мы были в разлуке,
    А нынче мы вместе, любимая, нынче мы вместе.
    Нам август прозрачный такую любовь напророчил,
    Что жить бы и жить без оглядки на праздник вчерашний.
    Нормальное лето. Разложены чувства построчно.
    Нормальное лето. Как страшно, родная, как страшно.

БАЛЛАДА О ДИКИХ ЛОШАДЯХ

    На одном из островов озера Маныч-Гудило живут одичавшие кони.
    Справка

1

    Мы вольные кони, нам ветер за брата.
    На острове плоском, что в центре Вселенной,
    Встречаем рассветы.
    Не хочется что-то в упряжку обратно,
    Как прадедам нашим, – работать, работать
    Зимою и летом.
    Не хочется, братья. Не можется, кони.
    Зачем же иначе глотали холодный мы
    Воздух свободы?
    Уж лучше до смерти себя мы загоним
    В безудержном беге, и пусть человек
    Покоряет природу.
    Соленую воду мы пить научились,
    Зимой из-под снега остатки травы
    Выгребаем копытом.
    И с теплой конюшней навеки простились,
    И только ночами нам снится, что пашем…
    Ах, сладкая пытка!
    Эй, кони, довольно! Припомним обиды,
    Тяжелую ношу, усталые спины, разбитые ноги.
    И кнут, и подачку. И больно, и стыдно…
    Мы сытно кормили собой воронье
    В бесконечной дороге.
    Наш бог лошадиный, наверно, таскает
    Унылые души по райской долине
    У бога людского.
    Хорошее дело. Пускай привыкает —
    И сено, и вечность… А нам и задаром
    Не нужно такого.
    Лошажии тени помчатся над степью
    Навстречу рассвету и с проблеском первым
    Растают, исчезнут.
    А конское сердце потерпит. Потерпит,
    Покуда вожак не вздохнет и не скажет:
    Ну, что же, все честно.
    Все честно, бродяги. Июльские ливни
    И воздух полынный дороже душистого
    Свежего сена.
    Гнедые кобылы достанутся сильным,
    И новый табун испытает копыта
    Под небом весенним.
    И, кажется, крылья у нас вырастают,
    Мелькают столетья, огни, километры,
    Планеты и звезды.
    Уже не табун – журавлиная стая
    Летит среди неба, и поздно прощаться,
    И каяться поздно.

2

    Оборвите траву,
    Отгоните гнедого коня, —
    Я в квартире умру,
    И родня похоронит меня
    Возле каменных стен
    И асфальтовых чадных путей,
    Но сбежит моя тень,
    В миражи наших южных степей
    Показалось, что жил,
    Объезжал полудикий трамвай,
    Но дрожат миражи,
    Где то место – поди угадай.
    Там тюльпаны цветут
    И пасется последний табун.
    Там свобода, а тут
    Ходит по небу месяц-горбун.
    Не смотри так, мой конь,
    Я, конечно, бессовестно лгу.
    Я поставил на кон
    Степь твою, твою, воду и луг.
    Проиграл, виноват,
    На вино обменял образа.
    Не гляди так, мой брат,
    Опусти, опусти же глаза.

ГРОЗА

    Окинув горизонт веселым взглядом,
    Я отдыхал с любимой книгой рядом
    И слушал, как мохнатая гроза
    Ворочается в небе понарошку.
    Жена на кухне жарила картошку,
    И в тихий дом влетела стрекоза.
    Мир вздрогнул, как солдатик на посту,
    Когда в желудке чуя пустоту
    И жалобную пулю в автомате,
    Он слышит шорох или шепоток
    И нажимает спусковой крючок.
    Не помышляя больше о расплате.
    А стрекоза боялась улететь
    И продолжала крыльями вертеть,
    Стоглазой головой тараня воздух.
    Взорвались тучи, горизонт ослеп,
    Я слушал город, как Ромео – склеп.
    И мир погиб, и заново был создан.
    Ударил в ноздри голубой озон,
    Замкнул окружность близкий горизонт,
    И хлынул дождь – явление природы.
    Уселась на подушку стрекоза,
    И уползла мохнатая гроза
    Пугать за город стройки и заводы.

Май соловьями изумлял,

    Май соловьями изумлял,
    И тополя покрылись пухом.
    Под звездами светло и сухо, —
    Спи, я люблю тебя, земля.
    Люблю покои твоих лесов,
    Свободу песни и ночлега.
    Я так похож на человека,
    Когда мне не хватает слов.
    Я так похож на человека:
    Работа, женщина, друзья…
    Спи, я люблю тебя, земля,
    С рожденья до скончанья века.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

    Одна вода. И больше ничего.
    Весной ручьем, а осенью дождями.
    Но снег пошел. И, кажется, годами
    Мы ждали возвращения его.

    Вот так и ты приходишь всякий раз,
    Поэзия, любимица, надежда.
    Всего на миг приподымаешь вежды,
    Запоминая каждого из нас.

ДРУЗЬЯМ-СТИХОТВОРЦАМ

    Где даль зеленая на ощупь
    И реки твердые на слух,
    Где, не притронувшись к веслу,
    Гребец на ветер встречный ропщет,
    Мы выйдем из дому как раз
    К раздаче свадебных обедов
    И будем праздновать победу,
    И будет молод всяк из нас.
    Мы восхитимся простотой,
    С которой нам вину предъявят,
    И каждый в кулаке раздавит
    Сосуд стеклянный и пустой.
    И боль из пальцев потечет,
    И кровь по коже заструится,
    И долго будет песня длиться,
    И кто-то вспомнит и прочтет…
    Пускай не наши имена
    На полированном базальте.
    Вот пьедестал. Кто смел – влезайте!
    Давно ждет гения страна.

Молчит пластмассовая сволочь

    Молчит пластмассовая сволочь
    На полированном столе,
    И за спиною встала полночь
    С печатью скорби на челе.
    Как до расстрела, до рассвета,
    Не больше часа длится год.
    Кто ведал, что дорога в лето
    В печальный город приведет?
    Семь цифр, набранных на диске,
    И двухминутный разговор…
    Отсюда до вокзала близко,
    Но страшно выходить во двор.

Поезда, поезда —

    Поезда, поезда —
    Укрощенные черти земли.
    Вы зачем, поезда,
    В круглый город меня привезли?
    Здесь чужая звезда,
    И больное обидой жилье,
    И дожди, словно режут живьем.
    Опоздал.
    Все живые уйдут,
    Оставляя детей и стихи.
    Гордецы на беду
    Замолить не успели грехи.
    Правда, грех не велик —
    Не умели просить и прощать.
    Прячу тело под кожу плаща,
    Украдут.
    Укажи наугад —
    Обязательно в боль попадешь.
    Каждый первый не рад,
    Каждый третий продался за грош.
    Я же вечно второй,
    Только выйду – дожди и ветра.
    Подожди, не тревожь до утра,
    Листопад.
    Ты меня извини,
    Я сегодня ужасно устал.
    Было много возни,
    Даже брился, но лучше не стал.
    Впереди пустяки и пропахший разлукой вокзал.
    Всё, что мог, я уже рассказал,
    Позвони.

РОСТОВ – ХАБАРОВСК

    Марине Кондратенко
    Где воздух насыщен медлительной влагой
    Из мощной реки, из дождей, Океана,
    Глотаю простор, будто воду из фляги,
    Легко превращаясь в подобье стакана.
    И раненое сердце, прозрачное тело,
    Душа растворилась в литой оболочке.
    Ах, как я старался, ах, как мне хотелось
    Поставить на странствиях тяжкую точку!
    Но в городе, полном скабрезного гвалта,
    Липучего солнца, суетной тревоги,
    Я предощутил нетерпение галлов,
    Ступивших на плиты Имперской дороги.
    И то ли знакомая, то ли сестрица
    От бед увела переулком глубоким.
    Мне завтра лохматое небо приснится,
    Амурская даль, человек синеокий.

НОСТАЛЬГИЯ

    На юге России – простор для кочевья,
    На юге России – в полнеба заря,
    А мне, постороннему, снятся деревья
    В огне украинского октября.
    И низкое небо в картинках созвездий,
    И копь белогривый, и черт на трубе…
    И я, посторонний, в уютном подъезде,
    Покорный погоде, любви и судьбе.

УКРАИНА

    Украина, Украина,
    ты – печаль моя святая.
    И твое больное сердце
    бьется в атомной грязи.
    В славном городе Ростове
    я черновики листаю
    И слежу, как мимо дома
    ночь разбойная скользит.
    Я вошел бы, Украина,
    в тень лесов твоих бродяжьих,
    И испил бы, Украина,
    из озер твоих и рек…
    Сохрани нас, Украина,
    осени крылом лебяжьим,
    Схорони нас, Украина,
    если мы уснём навек.
    Смерть похожа на причуду
    доброй бабушки-природы,
    Смерть похожа на улыбку
    нестерпимой красоты.
    Как жена дозиметриста,
    Смерть в былинах черных бродит
    И сажает вдоль дороги
    темно-красные цветы,
    Белогривый конь хохочет
    над моим полночным страхом,
    Хитрый черт упрямо щурит
    свои рыжие глаза,
    И в конце пути земного
    пьедестал торчит, как плаха,
    Словно Ленина автограф,
    в тучах – молнии зигзаг.
    Повертайся, моя радiсть,
    ясним днем, чi темной нiчью,
    Подивись на юну вроду
    моiх лагiдних дiвчат.
    Журавель жовтневим ранком
    твое сердце в небо кличе,
    Та береза бiля церкви
    догорае мов свiча.
    Я б вернулся, Украина,
    да темны мои дороги.
    Я б вернулся, Украина.
    да не помню ничего.
    Стану и лицом к закату,
    поклонюсь тебе я в ноги…
    Помолись же, Украина, за поэта своего.

ГОРОД НА ДОРОГЕ

    Внезапна смерть, любовь и города.
    Когда толкнет к неведомому жажда.
    Шагнем из дома за порог однажды.
    Простим и не вернемся никогда.
    Недолог путь, и годы коротки.
    Судьбе спасибо – судьи наши строги.
    Все города стояли у реки.
    Но только этот – на моей дороге.
    Посвящается Львову

Монолог первый

    До поворота – тысяча шагов.
    Желание рождает нетерпенье.
    Кивают вслед раздвоенные тени
    Под тиканье прирученных часов.
    И каждый переулок уведет
    В глухие тупики и подворотни,
    Где желтый страх под фонарями ждет,
    Никто не спит, не плачет, не поет.
    Бежать собрался? Досчитай до сотни.
    И каждый переулок отворит
    Высокие доверчивые двери, —
    Там тяжело седой собор стоит,
    Над крышами твоя звезда горит
    И лижут руки каменные звери.

    Вдоль улицы крадется тишина,
    Каштаны чутко сторожат аллею.
    Сегодня завтра небом заболею —
    Глаз не спускает белая луна.
    Любимая, довольно простоты,
    Не сердце – ночь мои ломает ребра.
    Едва закат за стройками остыл,
    Бессонница швыряет камень пробный
    И горячо глядит из пустоты.

Воспоминание первое

    Легка походка – восемнадцать лет.
    Чужд сожалений разум беззаботный.
    Дешевым алкоголем разогрет,
    Не по сезону зимнему одет,
    Врага и друга обниму охотно.
    Держусь поближе к середине дня,
    Толпа смешит дешевую игрушку.
    К любой красивой подойду, не струшу,
    Шепну нахально в шелковое ушко, —
    Веселый нужен? Полюби меня.
    Почетный житель площадей дневных,
    Ночной хозяин мокрых переулков…
    Когда бы не истрепанный мой стих,
    Я и теперь не вспомнил бы о них,
    Всегда на завтрак получая булку.
    Валяются приметы на пути.
    Еще вчера я мог бы догадаться,
    Что мне давно минуло восемнадцать,
    Сумел бы над собою посмеяться,
    Захлопнуть ночь – ни выйти, ни войти.
    Наука впрок. И не о чем жалеть.
    Какие песни пели за столами!
    Желания исполнятся на треть —
    Хватило б силы отодвинуть смерть,
    Когда она посмеет… между нами.

    Зайду погреться в тесный полумрак.
    Две кружки пива – ровно по карману.
    Погаснет снег, стемнеет кое-как.
    Я обхожу прохожих и собак —
    Весь предвкушепье нового обмана.

Монолог второй

    Изгиб пространства предопределен
    Загадками живого воплощенья
    Непонятых, недвижимых времен
    Истории – потомкам в утешенье.
    Всё в камне, в переулке, во дворе —
    Умен читать магическую книгу.
    Умей терпеть, не поддавайся крику —
    Так чернят осень в позднем ноябре.
    Замри вот здесь, напротив старых стен.
    Замри, как есть – от боли до улыбки.
    Мгновения соеднненья зыбки,
    Легко спугнуть начало перемен.
    Я сам ни разу не определил
    Секундомером узкий промежуток…
    Вдруг древний город вздрогнул и застыл.
    Неузнаваем. Независим. Жуток.
    Сгустилась в человека чья-то тень,
    И морда льва осклабилась клыкасто,
    Сигнальный факел заметался часто,
    И я поставил ногу на ступень…

ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ. Стражник.

    Подъем, в бойнице – узкая звезда,
    За лесом свет какого-то пожара.
    Врагу придется повернуть назад-
    По всей округе сожжены амбары.
    Стою один на каменной стене.
    Давно привык, над крышами не страшно.
    Иное дело – выжить в рукопашной
    И бой закончить на чужом коне.
    Бывает, ловко отведешь удар,
    Уже другой свистит в лихом замахе.
    И будь ты трижды млад иль трижды стар —
    Живое тело под стальной рубахой.
    И сильных протыкают ни за грош,
    И слабых убивают в беспорядке.
    Едва Марин "Аве" пропоешь,
    Едва украдкой дух переведешь,
    Глядишь, а смерть уже хватает пятки.
    Дай Бог нам счастья. Горожане спят,
    Луна идет – бессменный Стражник ночи.
    Недавно кости выбросил на "пять",
    И мне партнер несчастье напророчил.
    Кому-то нужно города беречь.
    Не стены – люди лучшая защита.
    На будущей войне не все убиты,
    Поскольку честно выкован мой меч.

Воспоминание второе

    Да, девушка! И девушка была.
    Стройна, конечно, неглупа, красива.
    Я пил портвейн молдавского разлива,
    Все остальное осень приплела:
    Дожди, туманы, лунные глаза…
    Прижала блажь. Откуда столько пыла?
    Она меня за скромность не любила,
    Но я себе ни в чем не отказал.
    Всё помнится, цветы, Гоген, Амур,
    Небрежный локон, тонкое колено.
    Индийский чай, влечение… Но – чур!
    Борюсь с похмельем, как топор с поленом.
    Конец один: диплом. Работа. Муж.
    Я избежал страдания и боя,
    Кружил вокруг поэзии, женщин, луж
    И ветра ждал, и неба под собою.
    И блажь уже, казалось, позади —
    Она внизу, спиной ко мне и птицам.
    Еще Любовям суждено случиться,
    Еще по жилам юность загудит.
    Асфальт, фонарь, чуть начатая ночь —
    Подлунной сцены скудное убранство.
    Готов был даже Музу приволочь
    И, как шарманщик маленькую дочь,
    Заставить петь под окнами романсы.

ВСТРЕЧА ВТОРАЯ. Женщина.

    Похолодало… Слушай, не спеши.
    Мне одиноко на кривом бульваре.
    В такую ночь недолго согрешить —
    Луна в зените, голова в угаре.
    Нет никого па сотню лет вокруг:
    Убийцы, недоучки да калеки.
    Ты мне лицом напомнил человека,
    Который птиц умел кормить из рук.
    Он думал, можно честно побеждать…
    Признайся, я пока не постарела?
    Дала в дорогу хлеба и деньжат…
    Быть может, пуля мимо пролетела?
    Колода карт и кофе натощак,
    А он – по слухам – спит в земле далекой…
    Дробимый, ненаглядный, синеокий!
    Семь лет назад вернуться обещал.
    Я истово молила о любви
    Луну, апрель, прохожего и Бога.
    Шептала: "Я готова, позови…
    (Девчонка-две-косички, недотрога).
    Терпенья чаша выпита до дна.
    Могу рожать. Умею веселиться.
    Чего тебе, молоденький, не спится
    Не видишь, что ли – женщина одна?
    Иди сюда. Поговори со мной.
    Дай руку мне. Ну, что же ты? Смелее…
    Пусть не бывает счастья под луной,
    Но этот город утешать умеет".

Монолог третий

    Всего минута – площадь пересечь.
    Сердечной мышце – сорок сокращений.
    Лишь ощущенье верности сберечь
    И твердо знать, что Родина священна,
    И справедливость выдержать оплеч.
    Трава пробьется к небу сквозь базальт,
    И эта площадь станет вновь поляной.
    А мы с тобой так трудно и так рьяно
    Торопимся и не глядим назад.
    Ликуй, пророк! Сбылись твои слова
    На зависть всем Кассандрам и Сивиллам.
    Гляди, добро повсюду победило,
    Но с чьих-то плеч скатилась голова.
    Стабильно правят мудрые вожди.
    Но сталкивались лбы, надежды, годы.
    На вид – стоит хорошая погода.
    Па слух – идут бесцветные дожди.
    Предназначенье мало угадать,
    И телу недостаточно закалки —
    Вступает в силу детская считалка
    Про то, что зайчик вышел погулять.
    Охотники обучены стрельбе,
    И с вечера накормлены собаки.
    Что остается умному тебе? —
    Не промахнуться в человечьей драке.
    Швыряю взгляд но площади пустой,
    Ищу вокруг ошибку или камень.
    Спасенье где-то рядом с облаками,
    По справлюсь ли, бескрылый, с высотой?

Воспоминание третье

    На кухне, где кончается "сегодня"
    И сразу начинается "вчера"
    За часом час… К любви и непогоде,
    И к первой неосознанной свободе
    Успеем возвратиться до утра.
    Дождь не заставит ждать и волноваться —
    Уж с вечера дышалось тяжелей.
    Так за любовь – отраду юных дней
    И за свободу – спутницу дождей
    Поднимем тост, покуда бьет двенадцать.
    Помолодею. Здравствуйте, друзья.
    Я рад, что помню имена и песни.
    У памяти единственный изъян —
    О будущем ни слова, хоть ты тресни!
    А прошлое так близко в этот раз,
    Что может оказаться настоящим.
    Воистину, кто ищет, тот обрящет,
    Движения по-прежнему изящны,
    Но кто простит морщины возле глаз?
    Друзьям желаю зиму одолеть —
    Все остальное будет им по силам.
    И я словам предпочитаю плеть,
    Когда в лицо приходится смотреть
    На перепутьях этим… шестикрылым.

    Скучна разлука, встречи коротки.
    До октября добрался – ну и ладно.
    Хороший запах: кофе и лаванда.
    И на душе спокойно и отрадно,
    Когда коснешься дружеской руки.

ВСТРЕЧА ТРЕТЬЯ. Палач

    Как важно выбрать правильно топор.
    Как важно свой удар представить прежде.
    Эх, не могу привыкнуть до сих пор…
    Да снизойдет к преступнику надежда!
    Большое солнце. Ратуша. Народ.
    Шершавость досок чувствую ступнями.
    Король лениво шевельнет бровями,
    И связанного вытолкнут вперед.
    Мне наплевать на звание и пол,
    Я – исполнитель самой главной роли.
    Монах глаза возводит на костел
    И что-то шепчет о земной юдоли.
    Топор легко присох к моим рукам.
    (И почему у них потеет шея?)
    Не бойся, бедолага, я сумею.
    Одним ударом. Р-раз! И – пополам.
    Как милость, прозвучала тишина,
    Взлетел топор, блеснул в глаза и в души…
    Сегодня невозможная луна.
    Нет, не заснуть. Волнуюсь или трушу?
    Как важно выбрать правильно топор,
    Как важно свой удар представить прежде.
    На улице со мною всякий вежлив,
    Но с кем сынишку выпустить во двор?

Монолог четвертый

    Газеты и учебники соврут…
    Свернул, поднялся, вышел под аркаду.
    Старинный парк, прохладная отрада —
    Пристанище, прибежище, приют.
    Утихли птицы в суете листвы,
    Недолго ждать росистого рассвета.
    Кончается поэзия, увы.
    Причесана Эвтерпа и одета.
    Мы с ней еще пройдемся в этот час
    По темным и запутанным аллеям.
    Луна клонится, ежится, алеет…
    Одна усталость примиряет нас.
    Руки коснулась, – дальше не ходи.
    Легко вбежала по шальным ступеням,
    Не обеднеют дети и дожди,
    Поэты пятнистые олени.
    Смешалось всё: деревья и вода,
    Аллея, балюстрада, дерзновенье.
    Внимай скорее лунному мгновенью —
    Все духи тьмы уже летят сюда.
    В движении меняется восторг.
    Фигура. Мрамор. Плиты и перила.
    Ваятель наваждение исторг,
    И статуя глаза навек открыла
    И так застыла посреди луны…
    Мои шаги уже не узнавая.

    Среди травы, деревьев и развалин
    Следы свиданья будут не видны.

Воспоминание четвертое

    Глаза закрою – низкий потолок,
    Пространство, отведенное под сцену,
    Немой рояль – от дров на волосок,
    Окно на крышу – воздуха глоток,
    Для зрителей скамейки по колено.
    Реальный мир, предметная среда.
    За стенами – деревья, ветер, звезды.
    А я в "среду" вколачиваю гвозди.
    И не было смешливей и серьезней,
    И благодарней зрителя тогда.

    Умри, актер! И будет жить любовь
    В последнем подзабытом монологе.
    Массовка хлещет клюквенную кровь,
    Кассир жует картонную морковь,
    Цветы летят и падают под ноги.
    Живи, театр! Скоро я умру
    На выдохе, на точке, на поклоне.
    Опять по кругу грешников погонят.
    Один хотел, другой сидел на тропе,
    А я любил красивую игру.

    По-прежнему волнуюсь каждый раз.
    Очнусь в ночи – пока еще не старый.
    Кому смеяться выпадет из пас?
    Эй, режиссер! Используя соблазн,
    Поставим жизнь! Я напишу сценарий.

ВСТРЕЧА ЧЕТВЕРТАЯ. Прохожий.

    Тьма покидает землю. Жди забот.
    Гляди назад, где смелые забавы
    Мешали ощутить всё бремя славы,
    Которая, конечно же, придет.
    Ах, молодость! Советам вопреки
    Мы тратим силы на вино и женщин.
    А времени всё меньше, меньше, меньше…
    Но замыслы и чувства высоки.
    Опять костлявой гостьи не боюсь,
    Мне сыновья мои грехи простили.
    Но всякий раз одолевает грусть
    По вечерам в неприбранной квартире.
    Потянет на знакомые места,
    Где юность пролетела без оглядки.
    Я сам с собой тогда играю в прятки.
    Не нахожу. Безмолвье. Чистота.
    Ступени стерты – ходят испокон.
    Дом покосился, вывеска забыта.
    Высокий храм на холм присел сердито
    Под тяжестью пожара, войн, икон.
    И смерть не в смерть, и старость ни к чему,
    И мозг устал от мыслей и болезней.
    Не задавай вопроса "почему?",
    По городу гулять куда полезней.

Отступление

    Люблю пустое небо октября
    В широком блеске яркого заката.
    Ровесник клен, припомним тех ребят,
    Кого друзьями называл когда-то.
    Припомним дни, событья, имена,
    Дождь площадей, туман горбатых улиц.
    Не доберется до Итаки Улисс,
    Но долго, долго будет ждать она.
    Ровесник клен, исполнимся вдвоем
    Всей красотою осени беспечной.
    Мы прорастаем в городе другом
    Корнями в землю, а ветвями в вечность.
    Мы над обрывом, где внизу река,
    А дальше – степь от края и до края.
    Где за спиною, красками играя,
    Закат напрасно ищет облака.
    Ровесник клен, пройдёт немного дней,
    Последний лист сорвет ноябрь хмурый.
    Мы станем старше, собраннее, злей —
    Тяжелый взгляд и крепкая фигура.
    Исчезнет за дождями силуэт
    Изящных башен с тонкими крестами…
    Три осени ложатся между нами,
    А километрам вовсе счета нет.

Монолог последний

    День распахнулся, как всегда, с небес.
    С востока глянул изумленным оком.
    Нашарил крыши, развернулся боком,
    Решил проблемы и в сердца залез.
    Как быстро изменилось всё вокруг!
    Дома сменили лица на фасады,
    Возникли звуки: гомон, звон и стук,
    Смыкались руки и крестились взгляды.
    Луна бледнеет льдинкой на снегу —
    Последняя свидетельница ночи.
    Мой век недолгий стал еще короче
    (К чему никак привыкнуть не могу).
    Спешат навстречу люди и цветы,
    Трамваи, кошки, фонари, деревья.
    Смеются дети, строятся мосты.
    Отличный свет, спокойное доверье.

    За полдень будет – доберусь домой.
    Дверь отворю, устало вытру ноги.
    Приснится дождь, прозрачный дождь грибной.
    И одинокий путник на дороге.

Где связь времен прочнее, чем орех

    Где связь времен прочнее, чем орех
    С ядром внутри и молотком снаружи,
    Любить вино и женщину не грех,
    А лишь возможность выжить среди стужи.
    Страданье предначертано не зря,
    Питает вдохновение ненастье,
    Но если б не вечерняя заря,
    То чем еще мне город мой украсить?

ОРАНЖЕВЫЙ ВАЛЬС

    Мы попали с тобой на веселье как раз, —
    Старый город танцует оранжевый вальс.
    Сделал первое па он еще в сентябре
    И не хочет, не хочет, не хочет стареть.
    Он ноет и летит всё быстрей и быстрей,
    Он рискует сломить главы древних церквей.
    Будто это последняя осень для нас,
    Будто это последний оранжевый вальс.
    Каждый день и всю ночь до утра и опять
    Продолжает манить, подолжает звучать.
    И под этот мотив – "раз-два-три, раз-два-три"
    Закружились соборы, дома, фонари.
    Он уже закружил и тебя и меня
    По аллеям дневным, по ночным площадям.
    Город дарит на счастье охапки листвы,
    И последний наглец говорит ему "вы".
    Жаль, нельзя повторить и нельзя записать,
    Мы могли бы зимой этот вальс танцевать.
    Завтра хлынут дожди, словно слезы из глаз,
    И под занавес грянет оранжевый вальс!

ЗАБРОШЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО

    Откуда отблеск лег на краешек души,
    Из лезвия ножа или осколка лужи?
    Я возле мертвых стен, траншей и плит не нужен,
    Дошел до полудня и отдохнуть решил.
    Среди изделий рук условно человечьих,
    Где брошенный мотор на клоуна похож,
    Который смех пропил и расплатиться нечем
    За воду и вино, за истину и ложь.
    Оглядываю век. Не доктор, не пророк —
    Обычный человек, причуда мирозданья.
    И здание грешит потомкам в назиданье,
    И ржавые слова не лезут в ложе строк.

О ПОЛЬЗЕ ГИГИЕНЫ

    Сунусь в двери – санитарный день
    Выйду в город – санитарный год.
    Что-то делом заниматься лень,
    Я, наверно, нравственный урод.
    А на сердце санитарный час,
    И в России санитарный век.
    У меня нет денег. А у вас? —
    То дожди с туманами, то снег.
    Всё закрыто. Господи, спаси,
    Где же хлеба взять и молока?
    Водку пьют с устатку на Руси
    И валяют Ваньку-дурака.
    Уж дурак и в перьях и в пыли,
    Стал дурак на умного похож…
    Он теперь фанат "Лед Зеппелин"
    И почетный член масонских лож.
    Гигиену быта и труда
    Обеспечит санитарный час.
    Плавится на Западе руда,
    Что деньгами обеспечит нас.
    Нам за деньги колбасу дадут,
    Мы уйдем, счастливые, жевать.
    Жалко только – Ваньку отберут.
    Будем, значит, Маньку мы валять.

А путь опять лежит посередине…

    А путь опять лежит посередине…
    В испуге изогнулся горизонт.
    Пока глаза меняю на пустыни
    И Моцарта на праздничный трезвон. —
    Давай копье, уже не спят богини.
    Зазубренное лезвие ножа, —
    Не разойтись, когда беда навстречу.
    Зачем я принял облик человечий
    С душой колючей старого ежа?
    Впустили утром, убежал под вечер.
    Самшитовое гладкое древко,
    Трехгранный профиль кованого жала.
    С бессмертными сражаться нелегко.
    Но даже Смерть от ужаса визжала,
    Когда я первым наносил укол.

    Взволнованно Земной вращался Шар,
    И требовала матушка отчета
    За все мои привычки и полеты,
    За злой накал диковинной работы,
    Но я уже вопрос любви решал.

Открыто входит воздух сентября, —

    Открыто входит воздух сентября, —
    Открыты окна, – окна рвутся в небо.
    На выдохе – вечерняя заря,
    На вдохе – запах молока и хлеба.
    Пока проснешься, сны сведут с ума.
    Сумеют ли ответить на вопросы
    Большое утро, молодая осень
    И строки запоздалого письма?

ОСЕННЯЯ ПЕСЕНКА

    Облетает звенящая желть
    С городских златокудрых берёз.
    Осень знает о чём пожалеть —
    Все бульвары промокли от слёз.
    Полирует октябрь гранит,
    Отражает зеркальная гладь
    Продающихся кариатид
    И атлантов готовых продать.
    Так-то, милая, делать долги,
    Так-то, друг мой, глядеть в зеркала,
    Если хочешь, другому солги,
    Что до гроба любить зареклась.
    Посидим у горбатой реки,
    Поглядим в судьбоносную твердь…
    Нас без спроса людьми нарекли,
    Значит, можно бесплатно смотреть.
    По руками не трогай зеркал,
    Отражение бойся спугнуть,
    Я не золото осени крал,
    А искал твой таинственный путь.
    Обнаружил следы без труда
    И по запаху шёл вдоль воды,
    И вставали мои города,
    Словно идолы общей беды.
    Я плевал на сопливую честь —
    Лишь бы только была ты жива —
    И умел листья клёна прочесть
    (Ах, какие там были слова!).
    Все равно не припомню теперь…
    Только звон облетевших берез,
    Только настежь открытая дверь
    Да соленые губы от слёз.

Уже рожденьем обречен

    Уже рожденьем обречен
    Влачить несбыточность мечтаний,
    И на устах горят заранее
    Все поцелуи жадных жен.
    А та, что нежностью жива.
    Так и осталась только тенью
    Там, где пугливые мгновенья
    Пытались прятаться в слова.
    И все забыто на века,
    Живым не преступить закона…
    В тени озябшего балкона
    Хватает стража дурака.

Ходячее кладбище стихотворений,

    Ходячее кладбище стихотворений,
    Непрошеный житель твоих городов…
    Хорошие люди до остохрененья
    Еще восхваляют мои песнопенья,
    Но ты уже требуешь бережных слов.

    Послушай, потише с такими глазами!
    Веди осторожнее, шепотом пой.
    Под небом, провисшим, как мокрое знамя,
    Друзья и подруги крадутся за нами
    С потушенной лампой, с погасшей свечой.

    А нами ли были предсказаны ветры,
    Угаданы годы, придумана быль?
    Не пулей убиты, не солнцем согреты,
    Игрушечные нарушаем запреты
    В предчувствии неразделенной любви.

Друг окна распахнул – соленая весна

    Друг окна распахнул – соленая весна
    Внесла веселье в краски интерьера,
    И шелохнулась старая портьера,
    И поклонилась старшая сосна.
    И мы вошли (в пушистой тишине Жестокие двуногие деревья)
    Туда, где воздух голубой и древний,
    И пылкий шепот света и теней.

    За нами звери окружали дом.
    Над нами птицы сторожили небо,
    Мы гнули ветви, и ломали стебли,
    И топали по лесу напролом.
    Потом спешили в сумрачный уют,
    За ужином пьянели с полстакана,
    Ложились спать и засыпали рано, —
    Счастливым тоже петухи поют.

    Купают кони облако в реке —
    Обычные для ночи небылицы.
    Родных людей улыбчивые лица
    И майский жук, зажатый в кулаке.

Там, в далекой стороне,

    С. Смирновскому
    Там, в далекой стороне,
    Где растут большие ели,
    Где мы жить с тобой умели
    Наяву, а не во сне,
    Там негромкая река,
    Напевая о свободе,
    Лодку медленно уводит
    Сквозь леса и сквозь века.
    Будет страшно – ну и пусть.
    Есть куда от страха деться —
    В наше лето, в наше детство,
    В нашу солнечную грусть.

СТИЛИЗАЦИЯ

    Как над батюшкой Доном
    Злое небо бездонно,
    Там средь зноя и звона
    Черный ворон летит.
    Машет, машет крылами,
    Ходит, ходит кругами…
    Командир наш изранен,
    Комиссар наш убит.
    Эх, веселые хлопцы,
    Как за счастье бороться?
    Пусть лицом повернется
    К нам злодейка-судьба.
    То-то выхвачу шашку,
    Рубану, да с оттяжкой,
    Рухнет девка в ромашки,
    И начнется пальба.
    Погуляем на славу
    За холопью державу.
    Позади Дон кровавый,
    Впереди степь в огне.
    Стоном стонут станицы,
    Наземь падают птицы,
    Век прикладом стучится
    Прямо в хату ко мне.
    Нам бы веру святую,
    Нам бы силу литую,
    Нам бы песню такую,
    Чтобы смерти под стать.
    Жаль, что копи устали,
    Жаль, рассвет, что проспали,
    Жаль, друзей постреляли
    И врагов не достать.
    А над батюшкой Доном
    Злое небо бездонно.
    Из бойцов эскадрона
    Каждый третий в седле.
    И качаются пики,
    И нахмурены лики…
    Помоги, Дон великий,
    Стыд и боль одолеть.

Дом – четыре стены, крыша над головой,

    Дом – четыре стены, крыша над головой,
    Окна видят и Запад, и Юг, и Восток.
    В километре – лесок с кабаном и совой,
    Неширокая речка да чистый песок.
    Вертолетное небо – жестокая власть,
    Израсходую годы, рубли и талант.
    Становясь поудобнее, чтоб не упасть.
    Проклиная погоду, качнулся Атлант.
    Тени предков считают долги за спиной,
    Как вино, по бумаге течет акварель,
    Умирают стихи, остается со мной
    Украинская речь и туркменский апрель.
    Пусть я родом саксонец, кудрями – поляк,
    А ночами скачу в Запорожскую Сечь, —
    Но московский трамвай, и донские поля
    В настоящем сумеют меня уберечь.
    Пусть Китаю не сын, Аргентине не брат,
    Не внучатый племянник английской земле, —
    Я дышу на планете и тем виноват.
    Что дожди с каждым годом становятся злей.
    И в бетонной коробке – девятый этаж —
    Я сижу, уронив на колени лицо, —
    Незадачливый Путник, неопытный Страж.
    Закричать бы, да сердце налито свинцом!
    Рвется кашель из глотки, а из-под пера —
    Равнодушные буквы, ленивая боль.
    Мне бы только сегодня дожить до утра,
    Мне б добиться рассвета ценою любой.
    Солнце встанет над миром, блеснет Океан,
    И леса прошумят вдоль широких дорог,
    И тогда я улягусь на старый диван
    И скажу вам: "Дерзайте. Я сделал, что мог".
Top.Mail.Ru