Скачать fb2
Рок-н-ролл под Кремлем. Книга 5. Освобождение шпиона

Рок-н-ролл под Кремлем. Книга 5. Освобождение шпиона

Аннотация

    Вот уже более пятидесяти лет глубоко под землей сторожит секретный бункер всеми забытый часовой. Но он четко помнит свое задание — взорвать объект при появлении посторонних: спецгруппа майора Синцова, по кличке Леший, вполне подходит под это определение. Удастся ли предотвратить взрыв? Какую роль сыграет бывший осужденный карлик Бруно?
    Легендарное хранилище с золотом наконец найдено. Но принесет ли оно Лешему и его бойцам счастье и удовлетворение?
    А тем временем, благодаря хитроумным агентам ЦРУ, пожизненно осужденному шпиону Мигунову удалось бежать из колонии особого режима. Но все ли пойдет как по маслу и воплотится ли в жизнь операция "Рок-н-ролл"?


Данил Корецкий Рок—н—ролл под Кремлем Книга пятая Освобождение шпиона

Глава 1
Дирижер специальных операций

    г. Заозерск. Гостиница «Центральная»
    Она никогда не закрывала глаза во время секса — только жмурилась, как кошка, мурлыкала от удовольствия и время от времени дула себе на лицо, выпятив полноватую нижнюю губу И бесстыдно смотрела на партнера.
    А в этот раз она вдруг рассмеялась. Коротко, будто всхлипнула.
    — В чем дело? — спросил Грант.
    Он остановился, навис над ней, тяжело дыша. Со двора гостиницы долетел кашляющий звук автомобильного двигателя и мужские голоса — там двое постояльцев все утро пытаются завести свой старенький «москвич».
    — Потом скажу, — проговорила Анна. — Давай…
    — Что-то не так?
    Она нетерпеливо тряхнула головой.
    — Потом.
    «Потом» наступило не сразу. Они долго не отпускали друг друга, мяли, рвали и мучили, а когда сил больше не осталось, долго лежали в сонном оцепенении. Когда пришли в себя, по очереди мылись в обшарпанной душевой с облупленным полом, на всякий случай подстилая под ноги гостиничное полотенце. Завтракали купленной в главном гастрономе Заозерска вареной колбасой с черствым хлебом и вялыми сморщенными яблоками. Курили, стряхивая пепел в гостиничную пепельницу в виде голой африканской женщины, держащей на коленях блюдо. И радовались, что пусть это самая
    задрипанная гостиница в мире (других в Заозерске просто нет), где в санузле бегают мокрицы, а белье серое и ветхое, зато это не палатка на вывале не тайга с ее энцефалитными клещами, и главное — здесь нет фанатичного председателя комитета по изучению «Заозерского феномена» Арчибальда Гульвига. Светило метеоритологии сейчас, видно, рвет и мечет, узнав, что неизвестный ученому миру, но тем не менее включенный в международную экспедицию Сэмюэль Першинг со своей помощницей Мардж Коул плюнули на уникальный метеорит и самовольно устроили себе небольшой отпуск — «Заозерские каникулы».
    — Так почему ты смеялась? — спросил наконец Грант.
    Анна воткнула сигарету в огрызок яблока, лежавший между африканскими ляжками.
    — У тебя лицо было такое… Как на совещании у Фоука.
    — В смысле? — не понял
    Она улыбнулась, тонкая, изящная молодая женщина, с мило просвечивающими через рубашку маленькими грудями. Один из; самых хладнокровных агентов в Фирме. Исполнившая, между прочим, две ликвидации. Лично.
    — В смысле, что ты даже в постели продолжаешь думать об операции, — сказала она без толики какой-то задней мысли, или упрека, — О технической защите периметра, об организации охраны. О вертолетах. О Мигунове.
    — Ты полагаешь, я думал именно об этом? — спросил он, нахмурившись.
    — Даже не сомневаюсь.
    Грант ничего не сказал. Он— то думал, что во время секса думал о сексе. Но, в общем— то, Анна была права; он думал об операции день и ночь. В постели, в машине, в уборной, во время бритья, во время? завтрака, обеда и ужина. Даже во сне он видел Мигунова, уносящегося в небо на грузовом тросе вертолета экспедиции под аккомпанемент 20— го фортепианного концерта Моцарта… Все дело в том, что задача, которую он изначально считал пусть сложной, заковыристой, но вполне решаемой, пока Что решаться никак не желала. Это был, конечно, не Дубай, не Лондон, не Рига и не Салоники, Даже не какой-нибудь «тюремный» остров в Тихом океане, где побережье забрано колючей сеткой, но зато всегда можно найти охочего до легких денег черномазого вертухая. Это Сибирь. Россия. Край зеков и лагерей. Воплощенное мировое зло, Сиблаг, укрытый снегами и мошкой. В городе сто тысяч жителей и законсервированный угольный карьер, безработица, социальная напряженность, даже приличной гостиницы нет…
    И знаменитый лернеровский «ключ» ко всему этому хаосу никак не подбирался. Но Грант воспринимал временную неудачу как вызов судьбы, отступить он не мог. Хотя и плана наступления у него тоже не было.
    — И что ты предлагаешь предпринять в этой связи? — особым тоном спросил он, приподняв голову Анны за подбородок и многозначительно вглядываясь ей в глаза. — У тебя есть какая-нибудь гениальная идея?
    — Пойти и напиться, — промурлыкала она. — Завтра проваляться в постели до полудня. Лучше — до вечера. А на следующий день вернуться на вывал. Вот и все. За это время ты или что-нибудь придумаешь, или поймешь, что дело безнадежное. В последнем случае мы даже можем никуда не возвращаться, а сразу возьмем билеты до Иркутска и улетим через Москву в Вашингтон. Что тоже неплохо, согласись…
    — Неплохо, — задумчиво повторил Грант, но без особой убежденности. У него еще не было безнадежных дел. Он надеялся, что и не будет.
* * *
    В Заозерске два ресторана — «Рябинушка» и «Эдем». В первом окна были забраны изнутри испачканной краской и штукатурным раствором пленкой, а на дверях: висело пожелтевшее от времени объявление «Ресторан: по техническим причинам закрыт». Зато «Эдем» работал и, согласно своему названию, предлагал посетителям всевозможные соблазны от пива «Жигулевского» до фирменного обеденного комплекса «Сибирский папа». В зале почти не было посетителей, но Грант и Анна не стали садиться за столик и сразу направились к барной стойке.
    — Две «Текилы санрайз», — попросил Грант.
    Бармен в лиловой сорочке 6 любопытством взглянул на него.
    — Текилы… Что?
    — Санрайз, — повторил Грант, — «Текильный рассвет» в переводе.
    — Впервые слышу, — признался бармен. — Это коктейль, наверное?
    Грант взглянул на Анну. Девушка подняла брови и улыбнулась: чего в жизни не бывает!
    — На самом деле у нас достаточно неплохой выбор коктейлей, — с достоинством объявил бармен, как-то по— своему истолковав их обмен взглядами. — «Кровавая Мэри», «Маргарита», «Снегурочка», «Эротика». А после того, как упал метеорит, мы придумали «Заозерский феномен»…
    — А это еще что такое? — удивился Грант.
    — Вот видите, вы даже; не знали!.. Кедровая водка, шампанское и крепкий горячий чай с лимоном. Вся Сибирь сейчас пьет «Заозерский феномен»! Вы не Местный, наверное? Хотите попробовать?
    — Нет, спасибо. А с текилой есть что-нибудь?
    — У нас не пьют текилу, гражданин, — бармен почему— то перешел на официальный тон. — Если хотите текилу, поезжайте в областной центр, в Иркутск. Или в Москву…
    — А может, сразу в Мехико махнуть? ~ спросил Грант.
    — Про Мехико не знаю, — осторожно ответил бармен, решив, видно, что это тоже какой-нибудь областной центр. — Но в Иркутске точно пьют все подряд. Олигархи, понимаете, денег куры не клюют…
    — Наверное, полное моральное разложение? — предположил Грант.
    — Полное, — подтвердил бармен.
    — Я хочу попробовать вашу «Эротику», — сказала Анна, одарив бармена очаровательной улыбкой.
    — Вам красненькую или синенькую? — буркнул тот
    Анна подумала и выбрала синенькую. Ей подали высокий бокал с жидкостью, по цвету напоминающей дезинфицирующий состав для унитазов. Себе Грант заказал чистой водки, а бармену, преодолев его незначительное сопротивление, — двойную порцию виски. Постепенно разговорились. Грант и Анна узнали, что так называемый метеорит, который ищут ученые, на самом деле никакой не метеорит, а американский спутник— шпион. Что вся эта команда, засевшая в тайге, сплошь агенты ЦРУ, которым поручено вывезти за пределы России остатки того самого спутника. Что это, может, даже не спутник, а управляемый космический корабль — поскольку некоторые местные жители видели, как при его падении кто-то катапультировался и раскрылся парашют. Что областное начальство, ожидая наплыва туристов, обещало расширить трассу Заозерск — Иркутск и достроить железнодорожную ветку до самого Чокурдаха, а вместо этого только подняло цены на газ и отопление. Что если честно, то в Иркутске все-таки есть одно приличное заведение, где и текила, и настоящий французский коньяк, и даже нормальный бармен есть, который хоть санрайз тебе сболтает, хоть черта в ступе — Вова его зовут, они когда-то вместе на курсах учились. Бар этот называется «Виктория», это сразу за областным судом, чуть левее пройти, ближе ко дворам как бы…
    — На проспекте Ленина, знаете? — бармен, успевший захмелеть, мотнул головой, — «Ментовский кабак», как его еще зовут, там следаки с адвокатами пьют да проблемы свой «перетирают». Областной суд, это же серьезные дела!
    Убийства, крупные кражи, экстремизм — расследуют их на местах, а потом со всей области подонков туда свозят! Вова такого там наслушался за стойкой, такого вам расскажет — вам на сто статей хватит!
    — Каких еще статей? — Грант, Задумавшийся было о чем-то своем, встрепенулся.
    — Ну, этих! Вы же журналисты, как я понял, да?
    Грант посмотрел на бармена, на Анну. Вид у него был
    отсутствующий, между бровями пролегла вертикальная складка — признак напряженной умственной работы. Он слез с высокого табурета и положил на стойку несколько банкнот.
    — Да, мы журналисты, — пробормотал он, — Спасибо вам.
    — За что? — усмехнулся бармен. — Вы ж и не пили
    почти. А я слышал, журналисты не дураки заложить за воротник.
    — Абсолютно верно! — восхитилась его осведомленностью Анна, также покидая свой табурет. — Как точно вы определили! Но напиваемся мы обычно к вечеру; а сейчас только еще утро…
    — Пей-пей, да меру имей, — серьезно провозгласил бармен. Он пересчитал деньги, которые дал Грант, и даже покраснел от удовольствия.
    — А может, еще по стаканчику?
    — Нет-нет, спасибо.
    Выйдя на улицу, Грант сразу повернул в сторону гостиницы.
    — В чем дело? — спросила Анна, едва поспевая за ним. — Тебе этот бармен показался подозрительным? Он что-то такое сказал, да?
    — Да, — ответил Грант. — Сказал.
    Он остановился, слегка приобнял Анну за плечи и пошел медленнее.
    — Он сказал, что все у нас будет хорошо. И все получится. Для этого нам даже не обязательно напиваться вдрызг. И не нужно задействовать вертолет с диверсионной группой.
    — Я не понимаю, — сказала Анна.
    — Скоро поймешь, — сказал Грант. — Ключ операции уже у меня в голове. Идем в гостиницу, надо составить план и кое— кому позвонить…

* * *
Огненный Остров
    ИК— 13 особого режима для пожизненно осужденных
    — …Душить — это труднее всего, если за горло, ~ делился Блинов жизненным опытом. По обыкновению он использовал для этого последние минуты перед отбоем, когда сил уже нет, а шконку опускать еще нельзя. — Но и ей тоже больнее получается… Или ему, ежли мужик. Там костей нет, считай, одни только хрящи… Это, я считаю, спецом природой так задумано, чтобы человека защитить. Или, наоборот, мучения продлить, не знаю… Потому что если кость сломал, то оно сразу Ясно становится — и на ощупь, и по звуку. Ну и дело с концом, значит, можно сматываться. А хрящ — он как труба гофрированная от пылесоса, видел такие? Сжимаешь его, давишь, уже собственные пальцы через горло чувствуешь, а там все еще жизнь есть, трепыхается, сука… А через сутки как есть оклемается в реанимации и против тебя показания давать начнет. Поэтому душить надо умеючи, с терпением.
    Он уселся в углу камеры на корточки, свесил между колен длинные руки. На Мигунова, резко сдавшего за последнюю неделю — худого, с осунувшимся серо— зеленым лицом и красной каймой вокруг глаз, — он смотрел весело, с какой-то даже приветливостью. Ему нравилось мучить, нравилось настолько, что он даже проникался каким— то сочувствием к жертве, — Наверное, в знак благодарности за доставленное удовольствие.
    — Вот в кино показывают, как она, значит, трепыхается под руками, а потом как бы расслабляется — типа все, отошла. А в жизни, скажу, все не так. В жизни все сложнее!.. Я вот одну стервозину в лесопарке тоже так обхаживал, чуть не спалился. Дождался, когда голову откинет, аж пальцы занемели. Отволок потом под елку, снегом присыпал и — ходу. Уже к дороге вышел, и будто кольнуло что-то под темя: оглянись, посмотри. Оглянулся — а сугроб-то шевелится! Рука в красной перчатке выпросталась оттуда, и такие движения, будто машет, машет мне. Ну, фильм ужасов чисто! Пришлось возвращаться, естественно. После этого я зеркальце какое-то время носил с собой, чтобы проверять — дышит, не дышит. Но недолго, с опытом потом все пришло… Я теперь лучше любого хирурга могу определить, сдох пациент или в нем еще хотя бы молекула одна трепыхается!
    — Специалист… — хрипло произнес Мигунов. Он сидел напротив, тоже на корточках, потому что от бетонного пола тянуло пронизывающим холодом. И напряженно думал.
    — Высшей категории спец! — радостно подхватил Блинов. — Топором, дубиной или там из пистоля, к примеру, — любой дурак может так человека кончить. Я не говорю уже о разных ядах и прочем, это для слабаков…
    Он презрительно сплюнул на бетон, хотя это уж по всем понятиям было совсем западло.
    — Есть настоящие убийцы, вот как я, а есть говнюки!
    Он выпятил грудь, приосанился.
    — Таких, как я, по пальцам пересчитать можно! Даже здесь, в «Огненном», я один на тысячу человек! Элита!.. — Блинов рассмеялся. — Тебе бы радоваться, Америкос, что с тобой такой человек дело иметь будет! Удавлю так, что в учебниках напишут! Трахею на узел завяжу! Даже вырву для верности, зубами выдеру к ёшкиной матери! Вот так!
    Не переставая смеяться, он резко подался вперед, словно собираясь прыгнуть на Мигунова. Тот откинулся на стену, инстинктивно приподнял ногу, прижав колено к груди и выставив вперед напряженную ступню. При этом скособочился и упал на ледяной пол. Блинов громко заржал.
    — Не сразу, Америкос, не сразу! — приговаривал он, хлопая себя по ляжкам. — Не торопись! Я вот дождусь, когда ты спятишь со страху и недосыпу и сам еще меня попросишь, чтобы я тебя кончил без боли!..
    В дверь туго ударила резиновая дубинка.
    — Тихо! Отбой! Шконки опустить!
    Блинов стрелой метнулся к своей шконке, отсоединил ее от стены, перевел в горизонтальное положение, демонстрируя рвение и уважение к режиму.
    — А без боли никак не получится! — добавил он шепотом, укладываясь.
    Тусклое освещение потускнело еще больше — переключили на ночной режим. Мигунов лег не раздеваясь. Молчали несколько минут, потом Блинов не выдержал, буркнул:
    — Чего-то ты больно молчаливый сегодня, Америкос… Вести плохие с воли дошли? А? — Он приподнялся в кровати. — Я ж знаю, у тебя с журналисткой свиданка была сегодня. Из этой, как ее, со «Свободной Европы». Два дня ее мурыжили, не пускали, а сегодня вишь — пустили… Чего она сказала— то? Освободят тебя на этой неделе? Или наоборот — в расход пустят?.. А может, дома что не так? Жена за генерала вышла? Ребенок в наркоту ударился, а? Чего молчишь— то?
    Мигунов стиснул зубы и прикрыл глаза. Он еще смеет лапать своими грязными клешнями его родных, этот подонок!.. Молчать, Молчать. НИ слова. Не думать. Не слушать.
    — Так она тебя хоть утешила, журналистка эта? Небось засунула руку в штаны, погладила, потом оттаскала как следует, сил последних лишила?
    Блинов тихо захихикал. Мигунов мял в пальцах одеяло, чтобы не вскочить, не ударить. Возможно, это последняя ночь, которую ему осталось провести в компании нелюдя. Надо терпеть,
    — …Я тебе так скажу, Америкос: как бы там ни сложилось, ты руки на себя не накладывай. Удавки там, электричество всякое… Брось. Доверь это дело профессионалам. Я тебя обслужу по высшему классу, еще спасибо мне скажешь… Ну, подумаешь — жена, ребенок. У тебя пацан, да? Или девка? Сколько ей — восемнадцать уже исполнилось? Она самостоятельный человек, считай. Хочет — ширяется, хочет — дает кому попало, ты здесь ей уже не указ…
    Блинов громко зевнул.
    — Вот и рассуди, стоит из-за этого расстраиваться… или не стоит… Может, еще к хорошему человеку попадет… Вот, как я, например… Обслужу… на три пятнадцать… Ни одна вошь… Никто… Я сам…
    Блинов пробормотал еще что-то и затих. Хотя это совсем не означало, что он уснул. Может, притаился, ждет, Мигунов тоже не шевелился, тоже ждал. В коридоре переговаривались охранники, снаружи доносился рокот дизель— генератора, в зарешеченное окно залетали яркие лучи прожекторов — это часовые на вышках «мониторят» территорию.
    Сегодня он в самом деле встречался с журналисткой из «Свободной Европы». Двадцатипятилетняя девушка, высокая, длинноногая, с пачкой писем и ходатайств несколько дней атаковала начальника особорежимной колонии, чтобы взять у Мигунова короткое пятиминутное интервью. Зачем? В том— то и дело — зачем… В ее диктофоне имелся небольшой экран, меньше спичечного коробка. Обычный экран, как на всех цифровых диктофонах, где высвечивается таймер, время, уровень громкости и прочая ерунда. Но когда она поднесла диктофон к лицу Мигунова, он увидел там мелкий текст, наподобие SMS-сообщения. Охранник в это время стоял рядом, по правую руку от него, чуть впереди, и, наклонившись, увлеченно разглядывал плоскую бутылку виски, которую журналистка только что вручила ему в качестве презента. Мигунов поднял глаза и встретился с твердым пристальным взглядом девушки— ребенка (она в это время говорила что-то, задавала вопрос, наверное). Да, и потом она еще спросила:
    — Вы все поняли? Может, мне повторить еще раз?
    В смысле, хорошо ли ему видно и может ли он прочесть то, что написано на экране.
    Мигунов пробормотал:
    — Все нормально, я все понял.
    Он придвинулся поближе к диктофону, читал текст и одновременно тоже говорил что-то, как бы отвечая на вопрос. Текст на экране постепенно перемещался вверх, снизу выплывали все новые и новые строчки. Он волновался, боялся что-то пропустить, что-то не так понять, забыть. К тому же надо было поддерживать видимость разговора, чтобы охранник ничего не заподозрил. Пять минут пролетели быстро. Журналистка, он даже не запомнил, как ее зовут, убрала в сумку тетрадь и диктофон, в шутку пожаловалась охраннику, что ей не дали больше времени на интервью, а такое короткое не окупит и половины расходов на дорогу и прочее.
    Охранник — тоже в шутку, наверное, — предложил взять интервью у него, что разом решит все ее финансовые затруднения. Она рассмеялась, попрощалась и вышла. На Мигунова даже не посмотрела. Его же опять поставили в лягушачью позу и отволокли обратно в камеру.
    …До самого вечера он твердил про себя прочитанный на экране диктофона текст. Укладывал его в голове, привыкал, запоминал, думал… Хотя ничего особо сложного или непонятного в тексте не было.
    Ему предписывалось, ни много ни мало, убить кого-нибудь из персонала колонии или заключенных. Тогда против него возбудят новое уголовное дело. На время следствия его переведут в СИЗО в Заозерск, а потом — в Иркутск, где находится областной суд, поскольку тяжкие преступления, включая убийства, являются подсудностью областного суда. Там, на следствии или в суде, организовать побег будет гораздо легче, чем здесь, в колонии. Таков был первый этап операции, после выполнения которого он получит дальнейшие инструкции…
    Вот такой расклад ему предлагался. Кто предлагал? У Мигунова на этот счет сомнений не было. Горстке активистов из «Неспящих» мысль об убийстве вряд ли пришла бы в голову. Любчинскому и прочим адвокатам из «Архипелага» — тем более. Остается лишь одна фигура: его покровитель, работодатель, его демон и ангел— хранитель в одном лице — ЦРУ. Вот уж кто никогда не стеснялся в средствах, это верно…
    А если — ловушка? Если провокация? Но к высшей мере его все равно не приговорят, хуже, чем есть, уже не будет. Значит — надо действовать, следовать инструкции. Убить человека. Кого-нибудь, безразлично кого.
    Мигунов осторожно пошевелился, повернул голову. На самом деле вопрос «кого» даже не стоял. У него был один— единственный кандидат на роль трупа, абсолютный победитель в этой номинации.
    Луч прожектора с вышки на миг осветил камеру. Блинов лежал на спине, уложив руки вдоль туловища, и храпел. Настоящий храп сымитировать сложно — это почти всегда сложная «музыкальная» фраза, состоящая из нескольких повторяющихся сипов, горловых бульканий и подвываний. Блинов ничего не имитировал, он спал. Все складывается одно к одному, подумал Мигунов. Сон Блинова, убийство, побег. Свобода. И опять сон — его сон… Как же он выспится на воле!
    Он приподнялся на кровати, сбросил ноги на пол. Скрипнула откидная рама. Блинов издал горлом какой-то новый клокочущий звук, но тут же захрапел снова. Мигунов уже стоял на ногах. Нагнулся, поднял с пола оружие. Когда— то у него был штатный армейский «Макаров», в революционных фильмах больше использовались «наганы» и «маузеры», в китайских боевиках — нунчаку и сюрикены. Доводилось ему пользоваться спецсредством: иглой с ядом, и обычным электрическим током — 220 вольт. В особорежимной колонии ничего этого не было. В роли оружия должны были выступить его носки. Заскорузлые от грязи носки, которые он, за неимением кляпа, сунет в пасть Блинову, чтобы быстрей придушить его. По телу прошла приятная дрожь, настолько эта Мысль показалась ему правильной и естественной, даже полезной для организма как стакан свежевыжатого фруктового сока или, лучше, сухого вина.
    Зажав носки — в правой руке, словно настоящий «маузер», Мигунов подошел к кровати сокамерника. У Блинова открыт рот, первым делом — заткнуть его, прихватив для верности челюсти левой рукой. Итак: заткнуть, навалиться, задушить. Душить долго, пока не уйдут последние сомнения. Вот ведь еще совпадение — Блинов как нарочно прочел ему сегодня эту лекцию, предостерег от возможных ошибок. «Душить надо умеючи, с терпением…». Терпение у него есть. А вот умение?
    Мигунов остановился.
    Умение приходит с опытом. Он убивал дважды, значит, опыт у него должен быть. Но оба раза он даже не прикасался к своей жертве — Дроздов был убит электричеством, Катранов — ядом… Хотя нет, Катрана ему все-таки пришлось хлопнуть по руке, чтобы ввести яд. Дружеское такое похлопывание… Сейчас похлопыванием не обойдешься.
    Ладно.
    Мигунов поднял свой «маузер», прицелился в приоткрытый рот. Ну, давай! Но он не мог двинуться с места, словно загипнотизированный. Сердце колотилось, к горлу подкатил тяжелый, как сырой мякиш, комок. Ладони были мокрыми, словно он только что окунул их в горячую воду. Вытер их о себя, но это помогло мало, кожа была как нагретый воск. Нет, так не пойдет. Такими руками он не сможет душить, они соскользнут с гофрированного шланга шеи.
    Ничего, ничего… Яда нет, электричества тоже. Хорошо. Он задушит Блинова голыми руками. Сломает его поганые хрящи и позвонки. Сейчас. Сию минуту. Время уходит. Ну же!
    Он уже расставил руки и даже качнулся вперед, когда почувствовал внезапный приступ рвоты. Едва успел отвернуться и присесть. Спазм сжал горло, подкатил к самой гортани и вдруг так же неожиданно исчез.
    Теперь Мигунов был мокрый весь, с головы до ног. Он встал — колени дрожали. Ему было страшно и гадко. Словно не убивать он собирался этого Блинова, а совершать с ним какой-то мерзкий противоестественный акт.
    «Не могу, не могу», — как в бреду твердил он…
    «Почему не можешь? Слабак! Дроздов и Катранов когда— то были твоими друзьями, тем не менее все получилось лучше некуда! А тут — не человек даже, а подонок, дрянь, гниль! Почему же?!.»
    Вдруг он понял: что-то изменилось: Храп прекратился. В следующую секунду луч прожектора снова лизнул камеру — по полу, по стенам и по кровати пробежали, вытягиваясь, желтые квадраты от оконной решетки… Блинов лежал с открытыми глазами и улыбался.
    Мигунов отшатнулся, едва не закричав. Еще секунда — луч ушел, камера опять погрузилась «в темноту». Ни звука, ни движения, Блинов молчал. Мигунов не видел его лица, хотя оно все еще стояло в его глазах: мертвенно— синее, изборожденное резкими тенями, с оскаленным в улыбке ртом. Нечеловеческое.
    Что это было? Ему почудилось? Или этот гад просто издевается над ним? Или… он постепенно сходит с ума?
    Мигунов еще долго стоял, застыв посреди камеры, как изваяние. Через несколько минут храп Блинова возобновился, но он не решился больше подойти к нему. Просто стоял. Когда ноги окончательно замерзли, он подобрал с пола носки и лег обратно в кровать. Хотя так и не уснул до самого утра.
    Убить голыми руками человека оказалось не так просто, как кажется. Даже если он и не человек, а такая мерзость, как Блинов, Но дело, оказывается, не в Блинове, а в себе…

Глава 2
Шпион Семаго


    г. Москва
    — Я в «Ашан» по дороге заеду. Чего к ужину купить?
    — «Ашан», «Ашан»… Там, наверное… Ой, не знаю, Сережа… Что-то ничего в голову…
    Такое впечатление, что Наташка не только говорит мимо трубки, но и думает тоже как-то мимо.
    — Ты в дороге? — спросил Семаго.
    — Нет… То есть… Да. Паркуюсь во дворе., Здесь какой-то джип поперек встал, жопой своей, бл-лин, перегородил все на свете… Ф-фух.
    — А почему громкую связь не включаешь? У тебя в «ягуаре» блютуз есть, ты что, не знала?
    — Ой, забываю все время. Ладно… Поставила вроде. А чего ты в «Ашан» опять намылился?
    — По дороге потому что, — сказал Семаго сердито. Радоваться должна, дура, что мужик по магазинам ходит, продукты покупает, заботится и все такое. А она: чего в «Ашан», чего в «Ашан»…
    — Ну, я пошла? — сказала она и вздохнула.
    — Ну, иди, — ответил Семаго.
    Впереди была сложная развязка, ему налево, на Вавилова. Он перестроился в крайний ряд, бросил взгляд на пассажирское сиденье, где лежал белый пакет.
    — У тебя все в порядке? Чего-то голос усталый. Экстремалы замучили?
    — A—а, ерунда, — сказала она вяло. — Все, пока. Жду.
    Через двадцать минут Семаго входил в гипермаркет «Ашан» через небольшую боковую дверь, которая в отличие от центрального входа не снабжена отдельной видеокамерой. Это небольшое открытие сделал он сам, втайне гордился своей наблюдательностью и всегда пользовался именно боковым входом. Хотя, если откровенно, необходимости в этом Не было никакой.
    Он посмотрел на часы: ровно 14–30. Прошел к камерам хранения, ячейка под номером 55 была открыта. Семаго забросил туда пакет, закрыл ячейку на ключ и, прихватив по дороге тележку, проследовал в торговый зал.
    Время «контактного выхода» было подобрано с расчетом на некую усредненную загрузку гипермаркета, чтобы избежать, в первую очередь, пустоты утренних часов, и во вторую — часа пик, когда магазин переполнен и нужная ячейка может оказаться занята. И все-таки на прошлой неделе 55—я была закрыта, Семаго пришлось около десяти минут ждать, пока ее освободят, бродить между кассами, рядами ячеек и стеклянными витринами в вестибюле, изображая… ё-э-э… ну-у… Семаго даже не придумал, кого он изображал. Никого он не изображал, просто ходил туда—сюда. Думал, размышлял. Ну Вот, представим: а если кто-то займет 55-ю ячейку и забудет в ней свои вещи? И уедет в какое-нибудь Одинцово? И до завтрашнего дня уж точно не станет сюда возвращаться?
    Сам Семаго порой забывал продукты в камере хранения — правда, всегда возвращался за ними с полдороги или из дома. То есть сразу. А тут как быть? Или другое — ведь может сломаться ключ или замок, ячейку будет невозможно запереть, он не сможет оставить в ней пакет, и «контактный выход» таким образом — псу под хвост! А если что-то срочное? Семаго собирался поговорить об этом со связником при личной встрече, может, даже предложить какой-нибудь более удобный вариант («рацуху» внести!)… Правда, когда состоится эта встреча, он не знал. Пока что его еженедельные визиты в «Ашан» на Вавилова были безрезультатны, В том смысле, что закладка ни разу не производилась и свой пакет с нарезанным хлебом и пакетом молока он находил на прежнем месте, и в том же виде, в каком их оставит.
    Семаго прошелся по рядам, забросил в корзину контейнер с охотничьей колбасой, желтый клин «эдамера», упаковку пива. Та-ак… Что еще нужно, чтобы визит в гипермаркет солидного состоятельного мужчины не выглядел натяжкой? Несколько авокадо, пачка итальянского кофе, коробка дорогих шоколадных конфет (Наташка обрадуется)… ага, палка сервелата тоже не помешает… Раньше Семаго по магазинам не очень— то ходил и ориентировался разве что среди полок со спиртным. Кстати, кстати. Чем там молодой Мигун их потчевал во время последней гулянки:? «Голубой Уокер» какой-то. Сам-то Родик не особенно пьющий, но, говорит, отец очень любил…
    Семаго подошел к молодому человеку в форменной одежде, скучающему возле витрины с крепкими напитками. В ухе у него поблескивала серьга.
    — Слышь, парень, «Голубого Уокера» у вас, случаем, нет?
    Молодой человек пошевелился и слегка дернул щекой.
    — Извините, даже не слышал о таком голубом.
    — Ну, как? — удивился Семаго. — Уокер? Голубой? Не слышал?
    — Может, вы имеете в виду «Джонни Уокер Блю Лэйбл»? — молодой человек слегка улыбнулся. — В зал мы такие дорогие напитки не выставляем, их никто не покупает Если хотите, можете спросить в винном бутике на выходе в вестибюле… Хотя тоже вряд ли. Понимаете, уж больно товар… специфический для нашего рынка. Понимаете, да?
    Он снова пошевелил лицевыми мускулами, обозначив на этот раз что-то вроде «что нам, русским, эти их блю лейблы».
    — Зато могу предложить обычный «Рэд Лейбл» — поверьте, тоже очень неплохой напиток. Если без понтов, конечно. Бели вы собираетесь пить его… Пить, понимаете?
    Семаго подумал и сказал:
    — Ладно, давай обычный.
    Рассчитавшись на кассе, он подкатил тележку к камерам хранения и открыл свою ячейку. Пакет стоял на месте, но на левой внутренней стенке ячейки висел самоклеящийся розовый стикер. Это означало, что закладка произведена.
    Семаго даже вспотел. В этот момент он перевоплотился в агента ЦРУ — псевдоним «Близнец», и стал уязвимым для контрразведки.
    Он протянул руку, достал пакет, бросил… нет, бережно положил его в тележку. Затем незаметно переклеил стикер на правую стенку — это будет означать, что закладку он благополучно извлек. Кстати, такими стикерами — розовыми, желтыми, синими, черт— те какими, — у них дома весь холодильник затеплен, Наташка то пишет там списки продуктов, которые надо купить, то всякую прочую ерунду типа ответов на экзаменационные билеты по вождению…
    Толкая тележку к выходу, Близнец старался смотреть строго перед собой, и все-таки глаза сами выхватывали из толпы лица, пытаясь угадать: этот? Или этот? Может, закладку произвел кто-то из охранников?.. Глупое, ненужное любопытство, Семаго это понимал. Он так разволновался, что забыл воспользоваться своей «козырной» боковой дверью и покинул «Ашан» через центральный выход, как все обычные люди, не имеющие никакого отношения к шпионским операциям.
* * *
    — Это что? Ну, зачем нам авокадо, Сереж?.. Сыр… Колбаса. И еще колбаса… Снова сыр. Зачем ты натащил домой столько колбасы и сыра? Слушай, какой ты ужин себе представлял из авокадо, сыра и колбасы? Что это за блюдо такое? Средиземноморская кухня какая-нибудь? Капон какой-нибудь из тортиллы? Так ты бы еще черепаху живую приволок!
    Наташка ныла и зудела. Сегодня она явно не в духе. Экстремалы ее замучили. Пока она на кухне швыряла продукты в холодильник, Семаго заперся в туалете. Он достал из кармана записку, которую нашел в пакете, между ломтями нарезанного хлеба (только пакет был другой, и вместо «Балтийского» там лежал «Ситный»). Он сел на унитаз, еще раз прочел: «2/20/699». Два. Двадцать. Шестьсот девяносто девять. Закурил сигарету, взял из шкафчика банку из— под кофе, где с незапамятных времен лежали какие-то дюбеля и обгрызенный карандаш. Стараясь не шуметь, высыпал дюбеля на коврик, поджег записку и бросил в банку. Тонкая папиросная бумага вспыхнула и сгорела буквально за секунду, оставив на внутренних стенках банки легкий рыжеватый налет.
    «Наверное, спецом такую используют, — подумал Семаго с удовлетворением. — Чтобы сгорала быстро и жевалась легко».
    Кончиком карандаша он размешал пепел и высыпал его в унитаз. Положил дюбеля обратно, банку поставил на место.
    Из кухни доносился Наташкин голос — наверное, продолжала пилить его за авокадо. Семаго с удовольствием затянулся и выпустил дым в дверное полотно перед собой. Дым разошелся по дереву плотными белыми кругами, словно газовый шлейф от стартовавшей ракеты.
    Он почти не волновался. Немного возбужден — да. Радостное возбуждение. Встреча состоится во второй условной точке, в двадцать ноль-ноль сегодня (если другой день, «не-сегодня», то стояли бы дополнительные цифры), его будет ждать автомобиль с госномером 699. Всего «условных точек» было девять. Шесть из них — в Москве, остальные три — за пределами МКАД. Вторая точка находилась на Кутузовском проспекте, 24. Это парковка возле ресторана «Баку»…
    «Ресторан — это, кстати, идея», — подумал Семаго. Он встал, бросил окурок в унитаз, разбив серую пленку пепла на воде, нажал кнопку слива. Под клокотанье и свист воды шифрованное послание, распыленное на атомы, уплыло в трубу канализации. Вот и все.
    Два. Двадцать. Шестьсот девяносто девять.
    — Опять курил в туалете? — набросилась на него Наташка.
    — Ага! — весело признался Семаго, сграбастал ее в охапку, приподнял и воткнулся носом в глубокий вырез халата.
    — Вонь стоит, как от махорки… П-пусти, слышишь… Ты что, на «Беломор» перешел?
    — Еще чего! Твой бойфренд, малышка, употребляет только продукцию мировых брендов, все самое— самое— самое… И ты, межпрочим, входишь в это число!
    Семаго чуть разжал объятия, чтобы Наташка сползла вниз, и погладил ее по оголившемуся бедру. Наташка пискнула.
    Нет, после посещения «Ашана» с ним что-то такое явно произошло. В смысле либидо. В смысле что-то очень хорошее. Грандиозное. В последнее время на этом фронте у него и так все как бы неплохо — Наташка пару раз даже просила «выходной», мол, затрахал совсем. Это Наташка-то, с ее аппетитом! Ну а сегодня он готов был растерзать ее на мелкие клочки, — и никаких «выходных»!
    — Слышь, покажешь мне сегодня… попозже… ну, чего-нибудь из этого твоего… экстремального вождения? — глухо промычал он, щекоча носом ее шею. — Продемонстрируешь мне что-нибудь такое… «Змейку» там… Фигуры разные…
    При этом его рука оглаживала Наташкин зад, выписывая замысловатые экстремальные траектории.
    — Сереж… Я сегодня и так уже… нарулилась… Устала, ну. Ужин еще этот…
    Она осторожно высвободилась из его объятий, одернула халат, поправила волосы. Вторую неделю она посещает занятия в автоклубе «АС», где курсантов учат навыкам вождения в экстремальных ситуациях — скользкая дорога, уход от лобового столкновения и прочее. Еще и дополнительные занятия берет. Идея ее, не Семгина. Сама хотела. Семге-то что… Единственное, что всю эту экстремальщину она на собственном «ягуаре» изучает, пару раз бампером въехала в ограждение.;. Но это тоже не беда, машина— то застрахована по полной, пусть учится, раз ей так нравится.
    — А что ужин? Поужинаем в ресторане! — сказал Семаго. — В «Баку» — хочешь? Приватную кабину закажем, там есть…
    Он запнулся, наморщил лоб. Да, был такой соблазн — соединить приятное с полезным, но, видно, лучше не рисковать.
    — Хотя нет. Наташ, давай лучше в «Калинку». Без всяких там кавказских дел, по-нашему, по-русски… А?
    Наташка подняла глаза в потолок — соображала чего-то.
    — Тогда я надену тот костюм от Селин. Серый с гранатовым. Ни разу в нем не выходила. И брюлики нацеплю, что ты купил в «Картье». Такой хомут только для «Калинки» и годится, буду в нем как елка новогодняя сверкать…
    — Главное, трусы посексуальней, — напомнил Семаго.
    Он посмотрел на часы и направился в прихожую.
    — В общем, ты тут пока примеривайся, собирайся, все такое. Я по-быстрому сгоняю в одно место…
    — Здрасть! — Наташка сразу надула губы. — Приглашаешь девушку в ресторан, а сам куда-то смываешься?
    — Да там на полчаса всего — туда и обратно. — Семаго торопливо обулся, проверил в кармане ключи от машины. — Совсем забыл, понимаешь… Механик мой обещал обновленные карты для навигатора скачать, третий день его тереблю, а сегодня у самого из головы вылетело… Ладно, все, поехал.
    Он приблизился к Наташке, как бы невзначай задрал подол ее халата, подмигнул и резвым жеребцом выскочил за дверь.
* * *
    Это была новенькая «тойота-камри» с логотипом «Эмир-Моторз — Аренда Автомобилей». Помня инструкцию, Близнец приоткрыл переднюю пассажирскую дверцу, сказан негромко:
    — Павла Леонидовича ожидаете?
    За рулем сидел лысый рыхловатый мужчина с бородкой. В салоне витал дух свежей отрыжки и хорошего трубочного табака.
    — Мы должны отвезти его супругу на Малый Златоустинский, — ответил мужчина на пароль, едва повернув голову. — Садитесь на заднее сиденье.
    Близнец — Семаго сел. Машина тронулась с места, выехала с парковки И покатила по проспекту в сторону кольцевой дороги. Зеркало заднего вида было затемнено, следить за лицом водителя Семаго не мог. Водитель же, без сомнения, видел его прекрасно.
    «Вот еще, штучки пиндосовские», — подумал Семаго.
    — Добрый вечер. Зовите меня Слава. Все в порядке? — произнес водитель, не меняя поворота головы.
    — Нормально. — сказал Семаго.
    Он вдруг почувствовал себя Неловко, стесненно. Надо ли ему представляться или нет? Дурацкое прозвище — Близнец! Чей близнец? Уж не на Мигуна ли они намекают? Скорей всего. Типун им на язык, забыли, чем он кончил? Нет, уж лучше курсантская кличка — Семга… Продукт благородный и Дорогой… А интересному этого водилы какая кличка? Может, «Слава»? Не будет же он фигурировать под настоящим именем? Хотя кто их, чертей, знает…
    Слава ему сразу не понравился, на страхового агента похож. Нет, на торговца автомобильной резиной — во, точно! Прошлой зимой он пробил колесо на своем «мерсе», над самым диском, в «неремонтабельной зоне», как сказали ему на шиномонтаже. А резина новенькая, «гудьеровская», ему этот комплект мужики на работе подарили на день рождения — ну, жалко ведь, не выбрасывать же из-за одного колеса! Размер там, правда, какой-то хитрый оказался, страшно дефицитный, во всей Москве он только в одном месте и нашел, да и то когда совсем вспотел… И вот стоял гам за прилавком такой вот красавец, тоже рыхленький с виду, и заломил он Семге за одно— единственное колесо такую цену, что можно было целый комплект корейской резины взять. Семга и так к нему, и сяк, а он, гад, даже на десятку не подвинулся — знал точно, что Семге это колесо позарез нужно, знал, что купит!
    — …а он из-под «кирпича» выехал, сигналки свои включил, вау-вау… прямо на меня прет! Я показываю: куда? ну куда я уберусь — впереди машина, сзади тоже, пробка! Фафакал, пока передняя «волга» не тронулась, минуты три, наверное… Больной на всю голову, точно. Я уступил ему дорогу, ясно… он проезжает и еще что-то показывает мне, типа я неправильно себя повел, как не стыдно!.. Представляете?
    Слава говорил, слегка наклонив голову в сторону Семги. Голос у него приятный, низкий, бархатный, как у шансонье какого-нибудь. Обволакивающий.
    — Да-а, беспредел у нас с этими «мигалками»… — согласился Семга.
    — Беспредел, вы правы, — согласился Слава. — Профессионализма — ноль, амбиций — десять из десяти возможных. Пятьсот «лошадей» под капотом, «корка» на лобовом, цветомузыка на крыше. А сам не умеет с одного раза вывернуть машину на четырех метрах пространства… Кстати, в центре изучили ваше профессиональное досье, были очень довольны. Специалистов такого уровня в мире сейчас мало, на пальцах пересчитать можно.
    Слава вдруг громко прокашлялся мокрым клокочущим кашлем заядлого курильщика.
    — Это не лесть, поверьте. Где-нибудь в другой стране вы были бы очень и очень обеспеченным человеком. Не миллиардером, конечно, хотя… Ладно, не буду. — Он коротко рассмеялся. — Честно говоря, я рад, что могу помочь вам возместить хоть какую— то часть недополученных материальных благ…
    Семга в ответ пробурчал что-то неразборчивое. Ну, а что говорить? Все верно. Спец он в самом деле первоклассный, чего тут скромнягу из себя разыгрывать. Только почувствовать это по-настоящему ему до сих пор не давали. Берегли, так сказать, его профессиональную скромность. Учили, что он такой, как все, он хренов винтик в большом организме, таких винтиков на складе метизов — контейнер и маленькая кучка. А он — не как все. Он принадлежит к касте профессионалов, специалистов высокой пробы, на которых эта несчастная страна только и держится!
    Мысли эти промелькнули в голове Семги за какую— то долю секунды привычным набором образов. Все это уже было думано-передумано десятки и сотни раз, и все без толку. Но ничего, теперь все будет иначе…
    «А ведь Слава этот совсем неглупый мужик, — подумал он. — Серьезный. Приятный. Располагающий. И на страхового агента он в самом деле нисколько не похож… и на того торговца покрышками тоже. А то, что он на шею не вешается, в душу не лезет, дистанцию держит — это даже правильно, уважаю. Может, предложить ему как-нибудь хлопнуть по рюмочке перцовой? Вряд ли согласится, секретная работа как— никак… А жаль, покалякали бы за жизнь…»
    Семга расслабился, легонько постучал ладонью по сиденью слева, попробовал на ощупь кожу, заглянул вниз, полюбовался на воздуховоды климатической системы.
    — Как машинка-то? Я на «японцах» никогда не ездил, не доводилось как-то.
    — Хорошая машина, — ответил Слава.
    Семга подождал, полагая, что он опять разразится каким-нибудь монологом, но продолжения не последовало.
    — Я должен передать вам поручение от заинтересованной стороны, — сказал Слава без всякого перехода. — Речь идет об изделии под индексом «Х-291М». Вам оно должно быть известно.
    — Еще бы! — сказал Семга.
    Этим самым индексом Х-291М обозначалась сверхзвуковая крылатая ракета большой дальности с термоядерной боевой частью, известная также под названием «Гвоздь». В английском языке нет устойчивого выражения «вогнать гвоздь в чей-то гроб», поэтому по классификации НАТО ракета называется «Dragon». Одна из новейших и наиболее секретных разработок министерства обороны.
    — Общие тактико-технические характеристики известны и ценности не представляют, — продолжил Слава. — Интересует следующее, перечисляю: максимально подробная техническая документация, результаты испытаний, включая рапорты комиссии. И самое главное: информация о наличии у данного изделия средств преодоления противоракетной обороны. Если наличие системы СППО подтверждается, тогда понадобится вся возможная документация по ней. На данном этапе это все. Потянете?
    — Думаю, да, — сказал Семаго.
    Чтобы профессионал такого уровня, да не потянул? Основным подрядчиком по проекту «Х-291М» числился ВНИИ «Точмаш», однако часть узлов ракеты доводило НПО «Циклон», в котором работал Семаго. Как заместитель генерального и руководитель отдела он входил в число работников, имеющих доступ к техдокументации. Часть задачи, таким образом, можно считать решенной. По результатам испытаний надо будет осторожно переговорить с Гуляевым, он должен быть в теме. И это тоже не проблема. А вот с системой СППО придется попотеть. Без специалистов «Точмаша» не обойтись, искать выходы надо… Семаго не сомневался, что выходы найдутся. Через того же Гуляева хотя бы. В конце концов все они люди, все человеки, причем человеки не чуждые, так сказать, маленьким радостям бытия: Тучин — второй зам на «Точмаше», Сувальский и Усманов из КБ, кто там еще… Пуркальский Вовка — главный технолог, этого Семаго знал лично…
    — Какие сроки? — спросил он.
    — Три недели, месяц, — сказал Слава. — Нормально?
    — Пойдет.
    Слава запустил правую руку в перчаточный ящик и достал оттуда пухлый пергаментный конверт. Не оглядываясь, протянул его Семаго. Судя по весу, внутри находился еще один «ягуар».
    — Здесь только часть вашего гонорара, аванс как бы.
    — Спасибо, — буркнул Близнец, заталкивая конверт в карман.
    — Не за что. Какие-нибудь особые просьбы, пожелания?
    — Ничего, все нормально… — тут Семаго вдруг вспомнил: — Хотя да, насчет этих ячеек в «Ашане», Я вот на прошлой неделе пришел к сроку, а ячейку кто-то занял. Понервничал, все такое. Неприятно. Может, какое-нибудь другое место придумать… ну и способ тоже, чтобы не получилось какой накладки?
    — Любые накладки исключены, — отрезал Слава, — Перед «контактным выходом» и во время него территория находится под нашим наблюдением. Мы тоже профессионалы, поверьте. Если что-то идет не так, ваша главная задача — не нервничать. Знайте, что нужная информация обязательно попадет к вам тем или иным способом… Вас подбросить куда-нибудь? Я буду' возвращаться через центр города.
    — Возле «Баку», у меня там машина во дворах, — сказал Семаго.
    Раз они такие профессионалы, подумал он, можно не беспокоиться, наверное.
* * *
    …В «Калинке» Семга основательно нагрузился. Всю дорогу его не оставляло чувство полета, он был как ракета, рвущаяся сквозь стратосферу. Да, куда— то он рвался. И не мог вырваться. Он хотел напоить весь обеденный зал, сколько их там было — человек сорок, наверное. Утопить их в виски и армянском коньяке. Там паслись проститутки, молодые шлюшки, одна парочка сидела за одним из соседних столиков, к ним потом подсели трое парней… Одна точно была ничего, только у нее в ушах какие-то спирали непонятные, как внутриматочные. А в остальном так даже очень.
    Так вот, Семга мог оплатить и трахнуть всех проституток в «Калинке», прошить их навылет и гордо лететь дальше, словно не встретив на пути никакого препятствия. Ну, а пацанов этих он мог свернуть в бараний рог… да и всех остальных посетителей «Калинки» мужского пола за компанию — а потом щедрой рукой оплатить их лечение, а в случае чего и инвалидность. Кажется, он пытался что-то из этого осуществить. Первое, второе или третье. Он плохо помнил. Наташка скандалила, он в наказание заставил ее выпить полный бокал водки. Винный бокал. Залпом. Не стой на пути у высоких Чувств, Наташка. Полный карман «бабок», которые невозможно просадить, даже если он будет пить день и ночь…
    — Почему? — интересуется Наташка.
    — Потому что верхние слои атмосферы. Они не пускают, понимаешь, ты, телка тамбовская. Тянут назад, к земле. Закон природы. Против закона не попрешь.
    Дома он не стал дожидаться, когда она выйдет из ванной. Ему казалось, она торчит там целую вечность. Уснула. Решила устроить большую стирку. Стоит в душе, трогает себя за письку. Последнее показалось ему романтичным. Он отщелкнул ножом собачку на замке и вломился в ванную. Наташка возлежала среди айсбергов пены и ворковала со своим ноутбуком. Ну, голая, натурально, болтала с кем— то по «Скайпу». Прежде чем на том конце отключились, Семга успел заметить на экране чью— то рожу. Ему показалось — мужик. Наташка сказала, что он совсем мозги отпил, это ж Дуська Калюжина, ну та самая, помнишь, с ее старой работы, гром— баба, центнер живого весу… От нее третий муж ушел, представляешь? Семга хотел проверить по списку контактов, что там за Дуська такая, но Наташка затянула его в ванну и выдала нечто такое, что Семга в два счета улетел за верхние слои атмосферы и следующие полчаса провел в состоянии невесомости.
* * *
    Гуляев весь день ходил какой-то перекошенный, зеленый — наверное, тоже ночь трудная выдалась. Семга к нему не лез до поры до времени, да и не придумал пока, что сказать. Два ведущих инженера из его отдела вместе с основной командой работали над проектом 1004, который сейчас считался главной темой. Все работы по «двести девяносто первому» были фактически завершены, узлы в сборе отправлены заказчику. Ракета успешно прошла испытания, второй и третий ее дубли находились на «Точмаше», в параметрической лаборатории… Так-так… Т-э-эк.
    Семаго прошел по участкам, по ходу распек за что-то старшего мастера, даже уволить пригрозился. Но все равно ничего путного в голову не пришло. Голова гудела, если честно. А еще в голове прыгала голая бесстыжая Наташка, дразнила его и отвлекала. Что она вчера такое вытворяла, уму непостижимо… Ладно, ладно. Стоп. Он заперся у себя в кабинете, выпил рюмку коньяку и некоторое время задумчиво грыз карандаш. Потом вызвал ведущего Левкова, который расписывал параметры узлов по «двести девяносто первому» перед приёмкой.
* * *
    — …короче, глянул — и мне чего-то вдруг стрельнуло, Борь, что там расхождение с контрольными данными, Которые мы получили на полигоне…
    — Сколько?
    — Целых две единицы, Борь.
    Гуляев взглянул на него.
    — Две единицы. Кинь дурное, Сергей. Как же она тогда взлетела?
    — Да в том— то и дело! Это, скорее всего, глюкануло что-то в компьютере у Левкова. Или я ошибаюсь. Не может такого быть!
    — Не может, — подтвердил Гуляев.
    — А если все-таки? — приуныл Семаго. — А вдруг?.. Один раз проскочило на халяву, а потом не проскочит? Это ж п…ц полный. Две единицы!
    Он плеснул еще по чуть— чуть себе и Гуляеву, убрал бутылку в сейф. Гуляев поморщился, но выпил.
    — Говорил я тебе: кончай это дело, Серега. Упьешься до того, что нас всех тут повыгоняют без выходного пособия… А то и под уголовку попадем. Ну, как? Как могло такое, мать твою, случиться?! Может, главный контроллер бардачит? Или винты лопнули на подлете? А? «Девять месяцев не спал!»… «Семаго если взялся, то не выпустит!»… — передразнил он. — Удружил ты мне, нечего сказать! Скоро следующие испытания, второй «карандаш» уже в сборе! Что нам — отзыв писать? И с вещами на выход?
    — Да ладно тебе… — Семаго струхнул. Он уже и не рад был, что затеял это дело, не ожидал, что главный конструктор так легко ударится в панику. — Давай просто сравним с картой параметров на полигоне… Все отчеты поднимем, все цифры, все рапорты по каждой из следящих станций от Северодвинска до Куры… Может, и в самом деле нет ничего. Не мог же я так лохануться на ровном месте!
    — Не мог он, видите ли, лохануться… — проворчал Гуляев. — Как ты их поднимешь, отчеты эти? Генеральному запрос подашь? Так он сразу почует недоброе.
    И сбудется все, как ты мечтал — вытурит он тебя на пенсию, а еще под жопу даст на прощание.
    — А зачем запрос? Зачем генеральный? — удивился Семга. — Борь, у тебя ведь, как главного конструктора, должен быть личный доступ к архивам испытаний!.. Скинешь мне на полсуток, я со стула не встану, поссать не выйду, пока все не проверю!
    Гуляев сгорбился, закусил губу. Молчал. Вот— те раз. Семга был уверен, он сам предложит воспользоваться его доступом — друг как— никак, рука руку моет! Гусары, отчет его сиятельству барону Семаго — кто первый доставит, тому ящик шампанского!.. А он еще ломается, уговаривать его надо, просить… Нет, как-то это на Гуляева не похоже. Будто чует что-то, не доверяет.
    «А ведь погано это все, неприятно», — с тоской подумал Семаго.
    Рабочий день закончился, административный корпус давно опустел. Гуляев встал, снял со спинки кресла свою куртку. Он в общем— то пришел к Семге на минуту, думал, тот подбросит его домой — главкон сегодня без машины. Семга с напряжением следил за ним: неужели вот так уйдет?
    — Ладно, — сказал наконец Гуляев, с трудом отрывая взгляд от пола. — Завтра придумаем что-нибудь.
    — А чего тут думать? Надо выяснить, есть ошибка или нет. И как можно скорее. А потом уже думать, если что… — Семаго неожиданно для себя самого обиделся, даже голос задребезжал. — Ну а если не хочешь — ладно, не переживай, сам как-нибудь выпутаюсь!
    Гуляев сверкнул глазами.
    — Хрен с тобой. Ты прав. Чем скорее, тем лучше. С утра скину тебе по сетке весь архив, ковыряйся на здоровье. Но учти: если параметры сойдутся — радуйся, пой «Марш ракетчиков» и беги в магазин за бутылкой. А если напортачил — пеняй на себя. И меня в эти дела не впутывай. Понял?
    Семаго воздел руки в шутливом жесте признательности.
    — Заметано, товарищ Главный конструктор!
* * *
    Список контактов в Наташкином «Скайпе» был пуст. Никакой тебе Дуськи Калюжиной, никаких тебе Аллок и Светок, даже самого Семги (абонент под трогательным ником Seriojenka) там не оказалось. Будто специально взяла и удалила все подчистую. Зачем?
    Он и не собирался лезть в ее компьютер. Сегодня она укатила в половине первого на свои экстремальные занятия, сейчас начало одиннадцатого вечера, а от нее ни слуху, ни духу, и телефон весь вечер недоступен. Семга поужинал перед телевизором, допил остатки виски. Посмотрел мировой чемпионат по снукеру, полюбовался на знойных мексиканок на «Романтик Зон». Потом стал рыться в телефонной книге, нашел пару Наташкиных подруг, но звонить не стал. Без толку. Если Наташка засиживается где-то допоздна, она дает о себе знать. Или хотя бы не отключает телефон.
    Может, разбила «ягуар»? Носится по страховщикам? Боится сообщить ему?
    Он позвонил на домашний номер страховому агенту. Тот сказал, что от Наташки никаких известий не было. Ясно. Семга залез в коробку с визитками, хотел найти телефоны этого долбанного «АСа». Не нашел. Взял ее ноутбук, вышел в Интернет, задал поиск. Через две минуты телефоны у него были. Но в «АСе» трубку никто не поднял. Семаго глянул на часы: без двадцати одиннадцать, ничего удивительного.
    Или случилась серьезная авария и Наташка в больнице? Или… вообще?
    Нет, все равно кто-нибудь позвонил бы. Из больницы. Из морга. Откуда угодно.
    Беспокойство Семгино росло, а сделать он ничего не мог. Пошел в кухню, тупо дожевал оставшийся с ужина холодный чебурек. Выглянул в окно, на парковку. Сел за компьютер, набрал в строке поиска «сводка ГИБДД Москва и область» и сегодняшнее число. Семьдесят три ДТП за текущие сутки, два трупа, двенадцать пострадавших. «Газели», «жигули», «хёнде», «фольксвагены», «ауди», «тойоты», «мерседесы», даже один «хаммер» затесался. «Ягуары» в сводке отсутствовали. Конечно, сводка неполная, Не будут же менты прямо с места ДТП шпулять данные в Интернет…
    И все-таки не это. Семга чувствовал: Наташка загуляла. Он вспомнил, как она болтала тогда голая и пьяная по «Скайпу»… С чего бы ей трещать с этой Дуськой в ванне, чего ей не терпелось? Подруги— лесбиянки закадычные, что ли? Дуська, говорит, Калюжина… Хрен там, а не Дуська. Именно что хрен.
    А этот их последний трах, тогда же? Семга отлично знал, что Наташка любит и умеет делать в постели, он сам ее всему этому, считай, научил. Но… это было другое. Приятно, конечно, только это кто-то другой, не он, выдрессировал ее делать такие вещи… Глубокая глотка, что ли, называется? А этот ее жест, это помахивание, когда она..: Короче, Семга снимает шляпу, но он тут ни при чей. Он ее этому не учил. Здесь чужая рука, чужая выучка. Все чужое… Чужое!..
    Вот тогда он и полез смотреть список контактов в ее «Скайпе». Чистота. Голяк. «Шифруется, заметает следы», — понял Семга. Вот сучка. Интересно, попал ли удаленный список в эту, как ее… мусорную корзину? И можно ли его оттуда восстановить? Про корзину Семаго что-то слышал краем уха, но где она находится и как искать там этот чертов список, что с ним потом делать… Этого он не знал. После минутного тыканья в клавиши компьютер подвис. Семга потыкал еще, грохнул по клавиатуре кулаком. Экран стал белым, часики на курсоре задумчиво крутились. Семга встал, закурил, снова прошелся к окну и выглянул на парковку. Когда он вернулся, экран вроде как ожил, только в «Скайпе» появились несколько новых окон. На глаза Семге попалась надпись: «Последние сообщения». Он ткнул в нее курсором…
    Когда он закончил читать, в голове мерно и громко — тук, тук, тук — пульсировала кровь. Сучка, думал он. Вот ведь сучка. Ох, сука-а… Раньше он просто не знал, что в «Скайпе» можно еще и переписываться, послания всякие писать. Наташка знала. И переписывалась. Какой только херни она там не понаписала… Видите ли, всегда мечтала, чтобы ее отымели на капоте роскошной машины в позе «зет»… Что за поза такая?.. И трижды в день… И ей, оказывается, безумно нравится держаться за мужские яйца(!), когда входишь в поворот на 100 километрах в час… Бред какой. Как она еще не поотрывала ему яйца, этому своему Гарику? Или Харику?.. Семга не знал, как правильно читается по— английски прозвище этого урода. Наверное, все-таки Гарик. Хуярик. И он преподает вождение в «АСе». Судя по записям, Наташка встречалась с ним как минимум дважды, а сегодня была намечена поездка в мотель «Рябинушка» на Можайском шоссе. Блядь, я вам сейчас такую «Рябинушку» покажу!.. Такая, блядь, яичница будет на капоте роскошной машины!..
    Через минуту Семга, одетый и обутый, забежал на дорожку в туалет. Уже оттуда, из туалета, он услышал, как в двери громко повернулся ключ. Наташка вернулась.
    — Сереженька-а! Ногами, чур, не бить! Мы с Надькой Буровой два сеанса в сауне взяли! — весело пропела она с самого порога. — Нажрались пива, представляешь?
    Хлопнула дверь. Вошла. Бросила сумку у порога — бум! Положила ключи на полку — дзынь! Семга спустил воду, вышел из туалета, выключил за собой свет.
    — Пьяные, ка-а-ак две деревенские лошки!.. Я полдня потом… просыхала в баре… за руль… сесть… боялась…
    Голос ее постепенно затухал по мере того, как Семга медленно, в гробовом молчании, приближался к ней из темноты коридора.
    — Говорю же, с Надькой Буровой, ну… Позвони, если не веришь… — пролепетала она, с испугом уставившись на мрачное Семгино лицо.
    Он встал перед ней, постоял. Наташка смотрела из— под свежевымытой челки, старалась выдержать его взгляд, зарумянилась даже — то ли от напряжения, то ли от смущения. Потом сразу побледнела, отвела глаза.
    — Дорогая, тебе случайно не мешает та статуэтка, ягуар на капоте? — спросил Семга ласково. — В жопу не врезается? Ну, когда тебя там имеют в той самой позе «зет»? Что это за поза, кстати?
    — Какая еще поза? — буркнула Наташка и отступила к двери, рукой нащупала замок. Она все поняла.
    — Хрен ее знает, солнышко. Я даже примерно не представляю, что за поза такая, отстал от жизни, понимаешь, старый скучный пень… А вы тут экстремалы все, асы продвинутые…
    Его кулак прошел в сантиметре от ее головы, грохнул в дверь, которую Наташка только что приоткрыла, собираясь улизнуть. Дверь захлопнулась.
    — Это Гарик тебя научил, что при входе в поворот надо за яйца держаться, а не за рулевое колесо? Серьезно, да? Ну и как, помогает?
    — Чего? — моргнула Наташка.
    Он взял ее лицо в ладонь, легонько сжал. Лицо смялось, губы сложились в бантик, глаза округлились. Она попыталась вырваться. Семга сжал сильнее.
    — Сефёфенька!.. Я ффё объяфню!..
    — Дура ты тамбовская. Была дура и осталась дурой. С ноутбуком, на «ягуаре», в шмотках своих дизайнерских — все равно дура. Вычистила список контактов на «Скайпе», думала, все шито— крыто, да? А сообщения удалить забыла. Надо инструкции читать. Изучать матчасть. Думать надо головой, а не жопой, ясно?
    Семга развернул ее спиной к коридору, толкнул. Наташка запнулась ногами о свою сумку, чуть не упала, схватилась за стену. На бледных щеках краснели следы от Семгиных пальцев. Глаза горели.
    — У нас ничего не было!! — взвизгнула она.
    Семга расхохотался.
    — Хочешь сказать, просто играли в «почту»? Как детишки в пионерском лагере?
    — Да! Да-а!!
    — А в «папу-маму» не играли, нет? — просюсюкал Семга страшным шепотом.
    — Не-ет!!
    Она была только напугана. Ни тени раскаяния, ни слез, ничего такого. Впрочем, это Семгу даже не удивило.
    — Ну что ты мне мозги ебешь, сучка ты тамбовская? Чего отпираешься? — Он надвигался на нее, она отступала, ощерившись, как кошка. Коридор, гостиная, опять коридор, спальня.
    — Может, про Дуську какую-нибудь опять вспомнишь? Как тогда в ванной, когда ты цыцками перед ним трясла по «Скайпу»… а я тебя ждал, как последний идиот? Думаешь, я все схаваю? Перетопчусь? Буду и дальше горбатиться на своей работе, бабки отстегивать на всякие кардены с живаньшами — а Гарик твой Хуярик их с тебя будет сдирать под музыку! Машины тебе буду покупать за полсотни «тонн» — а он тебя оттрахает на капоте! Так, что ли?!
    — Ага, перегорбатился он на работе!! — заорала вдруг Наташка, вскочила на кровать, как Ленин на броневик. — Только и знаешь, что водку там жрать с главконом своим, с Гуляевым! Являешься потом в позе питекантропа, рожей в пол! Эту позу ты хорошо изучил, ага! Вот так ты и горбатишься!
    Семга попробовал схватить ее за ногу, но кровать, как назло, слишком широка — Наташка отскочила.
    — Водку жрешь! Больше ничего!
    Он быстро переполз по кровати, но Наташка оказалась еще проворней, соскочила на пол, метнулась в ванную, заперлась.
    — А деньги твои — ворованные! — проверещала она из-за двери. — Сливаешь секреты налево, вот тебе и деньги! Кто тебе еще заплатит, болвану такому!
    Он, что было сил, саданул ногой. Дверь выстояла.
    — Ага! Испугался! — обрадовалась Наташка. — Значит, правду говорю!
    — Выходи, сука!! — раненым тигром взревел Семаго.
    — Я ментам позвоню! Или даже этим, фээсбэшникам! Все про тебя расскажу!! — Она просто ликовала там у себя, в ванной. — Пусть разбираются с тобой! Ага! Как с этим дружком твоим, с Мигуновым!
    — Выходи-и-и, су-у-ука!!!
* * *
    Продолжая разговаривать по телефону, Гуляев вынул папку из ящика, положил на стол. Семга потянулся было взять ее, но этим и ограничился. Торопиться в таких делах не стоит. Он спокоен, он трижды спокоен.
    —…Так с наладчиков и спрашивай тогда! — рыкнул в трубку Гуляев. — А я что? Мои люди, что ли, упороли? Не-ет!..
    Он поднял невидящие глаза на Семгу, медленно и широко раскрыл рот, словно собираясь то ли зевнуть, то ли загнуть тринадцатиэтажным. Затем рот захлопнулся, Гуляев обмяк и сказал устало:
    — Хорошо, вызывай начальника цеха и старшого. Я сейчас буду.
    Бросил трубку, встал, суетливо похлопал себя по карманам. Оглянулся на Семгу — вспомнил. Отдал ему папку.
    — Два часа тебе хватит? После проверки сразу вернешь. Только без всяких там закидонов, Серега… Ты меня хорошо понял? Ты же знаешь, что эти сведения нельзя передавать в обход секретного отдела!
    — О чем речь! — сказал Семаго. — Все понял, Борь. Я мигом.
    Гуляев быстро вышел из-за стола, открыл дверь перед Семгой.
    — Я на четвертый побежал, к наладчикам… — бросил он уже в коридоре, широкими шагами удаляясь в сторону лифтовой. — Вернусь, расскажешь!
    — Ага, — сказал Семга.
    Он повернулся, пошел к себе. Ну вот, данные по испытаниям, считай, в кармане. Хорошо. Перед глазами ясно нарисовался ядовито— зеленый сейф в его кабинете, а в сейфе — бутылка коньяка. Это правильное решение. Наташка ему вчера нервы вымотала, руки вон до сих пор дрожат… Чуть не придушил ее. И придушил бы, наверное, если бы она не опомнилась, в колени не бросилась, прощения просить не стала. Сообразила, наверное, что если деньги ворованные, значит и «ягуар» ее, и брюлики, и тряпье дизайнерское — все под конфискацию пойдет. Ладно, хоть вовремя опомнилась…
    Семга вдруг остановился. Вернулся на несколько шагов назад. Так и есть — Гуляев не запер свой кабинет. Дверь осталась приоткрытой, через щель виден край его стола. Не закрыл. Ай-яй-яй, это ведь…
    Ну? Что?
    Он оглянулся: коридор пуст. Вошел, притворил за собой дверь и тут же отставной майор Семаго, по курсантскому прозвищу Семга, превратился в агента иностранной разведки Близнеца.
    Близнец прошел к столу, глянул на компьютер. Черт, похоже, сегодня его день… Гуляев не вышел из внутренней кодированной сети, так называемой «сети государственной важности», где находятся данные по двести девяносто первому проекту и куда Семге, с его допуском первой формы, путь заказан… А здесь есть все. Техдокументация, чертежи, подробные технологические карты, отчеты и рапорты по испытаниям… Наверняка и данные по СППО имеются… Это шанс! Одним махом взять и разделаться с опасным заданием…
    В кабинете было душно, в бровях запутались капли пота. Близнец вытер лоб рукавом пиджака. Ну же!.. Решать нужно быстро. Уходить подобру— поздорову, пока его никто здесь не застал, или — была не была?
    Он решился. Информация «государственной важности» не копируется, изъять ее из памяти жесткого диска невозможно. Но у него есть специальная флеш-карта с системой взлома программы «Замок»…
    Близнец вставил флешку, тронул «мышь», глянул на открывшееся окно программ. Некстати вспомнил, как вчера подвесил Наташкин компьютер. Он же не компьютерщик, мать вашу, не программист какой-нибудь, он — ракетчик!.. Но заказчики позаботились о нем, программа — взломщик управляется по русским надписям… Он нашел папку «Х-291М», кликнул мышью по красноречивому названию «Взлом», отдал команды: «Выделить». «Скопировать»… Блин, ну и духота. «Переместить»...
    По монитору забегал штрихованный круг.
    — Борис Валерианович?
    Близнец вскинул голову, будто ему врезали снизу в челюсть. В дверях стояла массивная, как гипсовая статуя из парка, женщина с лошадиным лицом и высокой прической, которые лет десять как никто не носит. Томашевская — секретарша генерального.
    — A-а… Бориса Валериановича нет? — она смотрела на шпиона с чугунным выражением лица, которое предназначается всем без исключения подчиненным ее босса
    — Гуляев на четвертый участок отбежал, к наладчикам, — буркнул Близнец, старательно изображая из себя коммерческого директора Семаго. Кажется, в одно мгновение он похудел килограммов на пять. — У них там что-то не ладится…
    Томашевская выдвинула массивную нижнюю челюсть.
    — А вы что делаете за его компьютером?
    «Да какое твое дело?! Ты что, начальник первого отдела?! Почему секретутка лезет в дела главного конструктора и коммерческого директора?!» — рявкнул Семаго. Но только мысленно. А вслух смиренно произнес:
    — Борис попросил подготовить справку по двигателям «тысяча четвертого»…
    — Надо было оформить через режимную службу, как положено…
    — Так ведь сроки горят, Валерия Ивановна, — просительно взмолился Семаго. — Квартальная премия может накрыться…
    Челюсть вернулась на место.
    — Ладно, готовьте свою справку… Так он у наладчиков?
    — Да.
    Томашевская на секунду задержалась в дверях, будто хотела спросить что-то еще. Нет, вышла.
    «Копирование закончено» — вспыхнула надпись на мониторе.
    Близнец выполнил процедуру выхода, отсоединил флешку и положил в карман. Снова вытер лоб, отдышался. Спина тоже была мокрой, руки дрожали. Принесла же нелегкая эту дуру… Насколько все плохо? Он пока не знал. Контроль программы «Замок» обязательно выявит след взлома, другое дело, что его не делают каждый день. Плановые проверки проводятся раз в квартал, да и то самими пользователями, без фанатизма, иногда просто записывают в журнал — и все. Гуляев никогда не проверяется по всей форме. Другое дело, если эта дура настучит режимникам…
    Он тяжело вздохнул. Надо выбираться отсюда. Подошел к двери, послушал. Тихо. Бесшумно выскользнул в Коридор.
    У себя в кабинете Семга первым делом принял хорошую рюмку «Реми Мартена ХО». Ладно, с Томашевской как-нибудь разрулится. Да она и значения никакого не придала, он уверен. Это все-таки производство, коллективным процесс, кооперация специализированных отделов, а не какое-нибудь там министерство обороны или Лубянка… И это был малый риск. Да, малый — благодаря которому он избежал риска большего, на который, возможно, пришлось бы идти, чтобы добыть сведения по СППО. Все нормально. Он при делах, у него в кармане всё, что хотел Слава и его «заинтересованная сторона». Так, так…
    А что не так?
    Не так у него с Наташкой.
    Да, он предполагал, что Наташка — не Орлеанская дева, это ладно. Время от времени у нее, наверное, завязывались кой— какие интрижки. Перемигивания всякие, зажимания. Может, даже секс. Но сейчас— то у них все в порядке. Он не пьет, как раньше, не дерется, осыпает ее дорогими подарками, ужинают они обычно в ресторане… Почему именно сейчас она запала на этого Гарика? Почему поперла внаглую, как нерестящаяся щука?.. Почему угрожала ему? Шантажировала наугад, что ли? Или в самом деле догадалась?
    Нет, Семга и на минуту' не мог представить, чтобы Наташка, его Наташка, телка тамбовская, всерьез собиралась стучать на него в органы. Она просто испугалась. Истерила. Он вчера был страшен, наверное, как Отелло…
    А ведь мы с ней в одинаковом положении, подумал он. Я трахаюсь налево с «заинтересованной стороной», Наташка трахается налево с Гариком. Оба шифруемся. Оба обманываем. Она меня, я — Борьку Гуляева. И обманываем, и подставляем. И если Борька припрет меня к стенке, я тоже, наверное, буду орать и угрожать ему'…
    «Погоди, а программное окно после скачивания я закрыл?» — вспомнил вдруг Семга. Там, кажется, выскочила какая— то надпись с кнопкой «ОК»… Да, кнопку— нажал. Окно закрыл. Можно было, конечно, и кабинет захлопнуть, чтобы главкон ничего не заподозрил. Ну да теперь ладно, возвращаться туда он не станет.
    — Очень хорошо. Даже скорее, чем обещали. Приятно иметь дело с профессионалом, — отозвался Слава со своего водительского сидения.
    Флешка просто растворилась у него в руке, как у фокусника, Семга и не заметил, куда он ее спрятал.
    Сегодня Слава прикатил на встречу на «гольфе», и прокатная контора другая. Отрыжкой не воняет. Но запах трубочного табака тот же — кисло— сладкий, с черносливом.
    — Какие-нибудь сложности были?
    — В общем— то, никаких, — сказал Семга.
    На работе все было тихо, Томашевская и не вспомнила, что он торчал в кабинете у Гуляева, по крайней мере виду не подавала.
    — А вообще как обстановка вокруг? Соседи, сослуживцы, девушки…
    Семга напрягся. «Неужели они прознали про Наташку?!»
    — Все нормально. А девушка моя, так… Болтала просто под горячую руку…
    — Что? — спросил Слава. — Что она болтала?
    «Точно, прознали! Может, они мне «прослушку» поставили?»
    Семга помялся, но деваться было некуда.
    — Во время ссоры стала орать, что я секреты государственные продаю, отсюда, мол, и деньги появились…
    Некоторое время Слава молча рулил по Кутузовскому, будто не расслышал.
    — И что? — спросил он, наконец.
    — Что они все кричат в скандалах… Милицией грозилась, ФСБ, — нехотя признался Семга. Он уже жалел, что затронул эту тему.
    — Фэ-эс-бэ, — задумчиво повторил Слава, округляя губы, будто пробовал каждую букву на вкус. Лицо у него вытянулось — видно, буквы были пронзительнокислыми. Или очень солеными.
    — Но мы давно помирились, все пучком у нас, — торопливо добавил Семга. — Она все забыла…
    Слава снова замолчал на некоторое время.
    — Вы с ней говорили о нашей работе?
    — Нет, вы что! Ни слова, ни полслова. Ни намеков, ни-ни.
    — Может, во время интимной близости? Игры всякие…
    — В шпионов, что ли? — Семаго усмехнулся. — Нет. Вряд ли бы это Наташке вставило…
    — Значит, речь идет о Наталии Колодинской? — Слава пристально смотрел на него в зеркало.
    — Конечно, о ком же еще? Я с ней давно живу. А откуда вы про нее знаете? — насторожился Семга.
    — Ну, а как же, Сергей Михайлович, я все про вас обязан знать. Чтобы в любой момент помочь, подстраховать. Ну, помирились и, слава Богу. Главное, не обострять отношений, живите дружно…
    Слава впервые обернулся к Семге, улыбнулся широко, дружески.
    — В этом мире нет ничего важнее любимого человека… Ни-че-го! — провозгласил Он с неожиданным подъемом. — Работа, деньги, карьера — все суета! Верьте мне! Любимый человек, вот ради чего стоит жить и умирать! Это я вам как старый холостяк говорю!
    Слава рассмеялся и смеялся долго, со вкусом. А Семга до самого конца поездки, не переставая думал, что он всем этим хотел сказать.

Глава 3
Тайны "Минуса двести"

    Московские подземелья
    В добротном, возведенном еще в шестидесятые годы коллекторе арбатской теплотрассы произошло обрушение. Точнее, вначале лопнула труба, и кипяток несколько дней под давлением бил из трещины во все стороны, отчего случилась просадка грунта, потом провалился кусок квадратной трассы — два на два метра, обложенный специальным обожженным кирпичом, рассчитанным на века. Но и такой замечательный кирпич не может висеть без опоры, поэтому часть коридора ссыпалась красными прямоугольниками в непроглядную черную бездну. И на поверхности, прямо на Арбате, в асфальте образовалась воронка, диаметром четыре метра, куда косо съехал грузовик-мусороуборщик.
    Дело, как говорится, житейское — горячую воду перекрыли, грузовик извлекли без особых потерь, на место происшествия съехались представители коммунальных служб, МЧС, милиций, и поскольку провал случился не в Черемушках, а в самом сердце Москвы, напичканном правительственными спецкоммуникациями, экранированными кабелями ВЧ-связи и другими важными артериями и венами, от которых зависела государственная безопасность, то прибыли и представители специальных служб, которые эту самую безопасность обеспечивают.
    В такой роли выступили командир спецвзвода «Туннель» майор Синцов по прозвищу Леший и боец подразделения Пыльченко по прозвищу Палец. Выглядели они неприметно — в темно-синих комбинезонах, касках, с широкими поясами и мотками страховочного троса. Их можно было принять за подземных монтажников, хотя знающие люди могли определить, что для обычных работяг у них слишком дорогое и качественное снаряжение. Но особо знающих здесь не было, а если и были, то занимались своими делами и не отвлекались на праздное изучение чужой амуниции. Вокруг воронки столпилось много любопытных, они заглядывали в провал, светили фонариками, некоторые, цокая языками, говорили, что такого кирпича давно не выпускают, и если ночью вывести пару грузовиков, то на даче он очень и очень пригодится.
    Коммунальщики расчистили воронку и начали обследовать теплотрассу, прикидывая, как минимизировать причиненный аварией ущерб. А «монтажники» незаметно юркнули в нижнюю дыру, дав понять, что их интересуют более глубокие горизонты. Через некоторое время они вернулись, но подписывать общий акт не стали, а испарились так же незаметно, как и появились. Зато дальнейшие события развивались отнюдь не по обычному сценарию, и чувствовалось, что в их ход вмешалась длинная и могущественная рука того ведомства, которое испокон веку зовется «Конторой».
    К вечеру коммунальщиков, эмчээсников и милицию как ветром сдуло, не говоря о праздных зеваках, которых сдуло ураганом. Подтянутые, коротко стриженые парни в темно-синих комбинезонах спустили в провал несколько мощных рефлекторов. Сперва там что-то искрило и коротало, но к моменту прибытия основной группы светильники уже работали, издавая резкую пластиковую вонь. Сквозь оцепление пропускали только своих, поэтому у любопытных граждан без служебного удостоверения в кармане не было никаких шансов.
    Капитан ФСБ Рыженко, несомненно, был своим, правда, смотря для кого. Вряд ли для спецвзвода «Туннель», деятельность которого должен был проверять. Член комиссии по служебному расследованию старался держаться молодцом, даже табельное оружие получил. И в коллектор спустился молодцевато, огляделся, провел перчаткой по зеленоватому бетону тюбинга, вытер ее о комбинезон. И задиристо спросил:
    — Вы знаете мои полномочия, товарищ майор?
    Он был ниже Лешего и по званию, и по росту, а в «минусе» был ниже даже карлика Бруно Аллегро. Но он являлся доверенным лицом полковника Огольцова, много раз проводил служебные проверки и привык распоряжаться чужими судьбами: «Приготовить документы, открыть сейфы! А это что у вас такое?! Вы понимаете, что „значит бутылка коньяка в служебном сейфе?! Да еще початая?! Значит, вы пьянствуете на работе?! Я отстраняю вас от службы, извольте написать объяснение!»
    Но все предыдущие расследования он проводил на поверхности и еще не понял разницы, а потому держался уверенно, даже слишком.
    — Знаю, товарищ капитан, — кивнул Леший.
    — Я должен проверить ваше утверждение, что Коптоев упал в пропасть!
    — Упал, — подтвердил Леший. — Это написано в рапорте и подтверждается членами группы.
    — Думаю, члены группы подтвердят все, что вы им скажете… Даже про подземных человечков с красными глазами!
    Рыженко оглянулся на спускавшихся один за другим бойцов «Тоннеля», одетых по «форме 1» и похожих на героев какого-нибудь фантастического сериала — Пыльченко, Рудин, Зарембо, Середов, Полосников. Судя по их каменным лицам, в своем предположении капитан был недалек от истины.
    — Человечки с красными глазами под землей действительно встречаются, — кротко сказал Синцов. — Это карлы. Я их видел.
    — Сейчас фантастическими рассказами и легендами дело не обойдется. Мне нужно получить объективные подтверждения! Обнаружить труп, зафиксировать его на фотокамеру, взять образцы ДНК, снять отпечатки пальцев…
    Майор Синцов кивнул еще раз.
    — Мы предоставим вам любую необходимую помощь; Только… Вы сможете спуститься на четвертый уровень? Чисто физически? Это далеко не каждому под силу…
    — Что значит «четвертый уровень»? — насторожился проверяющий и потрогал необмятую кобуру.
    — Подземелья — это вроде как вывернутые наизнанку горы, — терпеливо объяснил Леший. — Четвертый уровень — это вроде как восьмитысячник. Например, Джомолунгма. Вы можете подняться на восемь тысяч метров? Снаряжением мы вас, конечно, обеспечим. Вот, это я специально захватил для вас…
    Он протянул капитану увесистый черный ранец запасного регенератора. Черная маска с загубником болталась на черном гофрированном шланге и выглядела довольно зловеще.
    Рыженко аппарат не взял.
    — У меня нет соответствующего разрешения на проведение всяких ваших подземных, понимаете, трюков! — буркнул он, кося глазами в сторону черного пролома, за которым открывалась неизведанная и страшная бездна.
    — Половина пути нормальная, может, там даже тоннель окажется, — доброжелательно сказал Леший. — Есть такая информация.
    Капитан недобро смотрел на майора. Спускаться вниз он явно не собирался.
    — Да вы, как командир спецвзвода… вы просто не имеете права вести меня туда! У меня даже допуска нет!
    — Я готов сделать исключение, — пожал плечами Синцов. — Исключительно из уважения к полковнику Огольцову и из желания оказать максимальное содействие работе комиссии…
    — С исключений из, правил начинается беспорядок и анархия, — назидательно сказал Рыженко.
    — Тогда будем их соблюдать, — опять согласился Леший. Сегодня он был покладист, как никогда. — Жду ваших указаний.
    Проверяющий задумался. Он начал кое-что понимать. Четвертый уровень. Сейфы, которые сегодня надлежало открыть, были для него недоступны.
    — Поручаю документально зафиксировать факт гибели Коптоева и отобрать экспериментальные образцы для его дактилоскопической и генетической идентификации! — наконец, сформулировал он.
    — Есть! — кивнул Леший. И, повернувшись к своей группе, гаркнул:
    — Начинаём спуск! Порядок движения обычный. Регенераторы надеваем по моей команде или самостоятельно, по объективным показателям. Пыльченко идет первым, я замыкающим. Вперед!
    Он проводил взглядом капитана Рыженко, который с явным облегчением вылезал из коллектора по грубой деревянной лестнице: подальше от неизведанного четвертого уровня и карлов — к свету, солнцу, птичкам… А сам привычно нырнул в черную дыру второго уровня.
    «Хоть двадцать комиссий для «минуса» создавайте, толку не будет, — злорадно подумал он. — Потому что, кроме нас, вниз спускаться некому! Посуетитесь, щеки понадуваете, а напишете то, что мы скажем…»
    И он был прав.
* * *
    Сначала под уклон шли узкие карстовы пустоты и тесные штольни каменоломен старой Москвы, потом группа вдруг вышла в бетонный туннель, под ногами захлюпало. Воздух здесь был более сырой, с запахом болота и канализации. Через полчаса послышался шум падающей воды, вскоре приблизились к водопаду: из отверстия в стене бил довольно сильный поток, исчезающий в проломе в полу.
    — Куда это все девается? — удивился Пыльченко. — Как бы в один не прекрасный день вся Москва не ушла в «минус»…
    — Есть такая проблема, — угрюмо подтвердил Леший. — В городе 800 артезианских скважин. Раньше вода близко к поверхности подходила, а сейчас опустилась на 70–80 метров. Воду выкачали, осталась депрессивная воронка…
    — Это что такое?
    — Пустота, Под гигантским мегаполисом существуют огромные пустоты. Наверху город, под ним пустое место. Значит, что?
    — Значит, действительно может сложиться?
    — Вот именно.
    Туннель стал посуше, на стенах появились змеящиеся к неизвестной цели провода, бетонные стены сменились кирпичными с выщербленной от времени кладкой и темными пятнами сырости. Путь шел под уклон, и все время пересекался с какими-то ответвлениями, коридорчиками, закоулками. Стены снова оделись в бетон, появилась железнодорожная колея, вдоль стен стали попадаться сложенные штабелями ржавые рельсы и беспорядочно наваленные куски арматуры.
    — Похоже, это та линия, про которую мне мухомор тот говорил — ветеран «подземец», — наморщил лоб Леший. — Первухин. Только какая-то она странная.
    — Значит, сам Лаврентий Берия раскатывал здесь на своем электрическом шарабане? — спросил Полосников. — Спецметро? Правительственная ветка?
    — Нет, товарищ Берия здесь ни на чем не катался. Диаметр туннеля маленький — два с половиной метра, не больше. Узкоколейка опять же… Тут даже провода правительственной связи не предусмотрены, — со знанием дела объяснял Пыльченко, обшаривая бетонные стены лучом фонаря. — На стенных держателях всего по два крюка под силовой кабель. И контактного рельса нет…
    Он уже был в спецметро вместе с Лешим, на разных ветках.
    — Ну, и что если нет? — Полосников попал на такой объект впервые и не разбирался в нюансах.
    — Да то, что здесь поезда не на электрической тяге, а на механической, — терпеливо разъяснял Пыльченко. — В «Метро-2» такого быть не может.
    — Почему? — не унимался Полосников.
    — Для удобства высшего начальства, — пояснил Леший. — У них там наверху контактный провод, и даже лампы под потолком, чтобы все видно было, как на ладони!
    — А чего там рассматривать?
    — Ну, это для особых случаев. Например, пешая эвакуация руководства из правительственного бункера.
    — Пешая эвакуация? — хмыкнул Полосников. — Представляю.
    — Жить захочешь — пойдешь и ножками! — хмыкнул Леший и уже другим голосом приказал: — Середов и Полосников, за вами обследование и картографирование этой линии! А сейчас все вперед!
    Легкой трусцой группа направилась вдоль тоннеля. Он резко спускался вниз, потому передвигаться было нетрудно. Воздух сухой и спертый, но для дыхания его вполне достаточно. Через час они поравнялись с небольшим составом: электрическая дрезина с четырьмя вагонетками. Одна перевернулась и сошла с рельсов.
    — Это вспомогательный тоннель, — сделал вывод Леший. — По этой ветке перемещали какие-то грузы, скорее всего, строительные. Возможно, он и ведет к Хранилищу.
    Они сделали привал, подкрепились сухим пайком и горячим чаем. С собой всегда брали не предусмотренную инструкциями фляжку с коньяком, но ее использовали только в случаях действительной необходимости. Потом доложились дежурному о продолжении движения.
    — Что там у вас? — поинтересовался тот. — Говорят, вы вскрыли заброшенную ветку «Метро-2»?
    — Кто говорит? — поднял бровь Леший.
    — Огольцов доложил самому Директору! Мол, обнаружен секретный объект сталинской эпохи… «Метро-2»!
    — Это Рыженко, — усмехнулся Леший. — Слышал звон, да не знает, где он. Зато свою роль выпятил, может, благодарность получит… Не вскрыли мы «Метро-2», и никому я об этом не докладывал. Грузовая ветка с узкоколейкой, пустые вагонетки, — это да. Но мы еще на полпути…
    Группа продолжила движение. Через некоторое время рельсы кончились, на бетонном полу валялись лопаты, ведра, кучи окаменевшего бетона… Потом кончилась бетонная облицовка — они вышли в сырой, похожий на средневековые копи, широкий коридор, пробитый в обычном грунте. А вскоре наткнулись на давний, слежавшийся завал.
    Пыльченко включил сканер, провел замеры.
    — Пятьдесят метров сплошняком, — доложил он. — Грунт плотностью 75. Камни, осколки бетона. Без специальной техники не вскроешь!
    Леший задумался, достал карту, всмотрелся в отмеченную крестиком синюю жилку водовода с кирпичным коридором. Ветеран подземных подразделений Первухин указал ее как один из ориентиров. Потом он с севера на юг проходил двойное русло Москвы-реки. Потом миновал два мощных бетонных тоннеля. И там сразу спуск на шесть метров, а потом вертикальная штольня, та самая труба со скобами…
    Включив GPS-навигатор, он определил местонахождение группы и, привязываясь к ориентирам, проложил новый маршрут.
    — Возвращаемся! — наконец, приказал он. — Разделимся и поищем другие пути…
    — Ты тоже слышишь, Рудин?
    — Что?
    — Стук этот. Tax-тах-тах.
     Рудин поднял голову и замер, прислушиваясь.
    — Точно! — он посмотрел удивленно на Лешего. — Будто машина. Или это… Трактор работает… Да?
    Леший махнул рукой: не останавливайся, пошли. Луч фонаря рисовал в темноте белый столб, наполненный кружащимися частичками пыли, которую они с Рудиным подняли своими рифлеными ботинками. Иногда там пролетали какие-то мелкие насекомые, похожие на белые бесформенные хлопья, как снег или пепел. Летающих насекомых на такой глубине Леший никогда не видел. Наверное, если показать такую козявку какому-нибудь специалисту-инсектологу тот сходу накатает докторскую диссертацию и прославится на весь инсектологический мир. И полезут они сюда пачками, кафедрами и факультетами, и с ними всякая журналистская шушера полезет, а следом рванут уже все остальные. И вся первозданность накроется медным тазом… Нет уж, пусть лучше эти козявки летают себе здесь, в тишине и спокойствии.
    — Не знаю, — сказал Леший. — Машина, трактор или какой-нибудь придурок сидит под землей и бьет в барабан. Но что-то здесь есть.
    Рудин остановился и поднял кверху палец в перчатке.
    — О! А теперь пропал! Слышите?
    Далекий механический стук, доносившийся словно ниоткуда, настолько тихий, что его можно принять за стук собственного сердца или другие шумы в организме, — он внезапно прервался.
    — Уже раз третий то стучит, то замолкает, — сказал Леший. — Пошли, не стой. Нам сегодня эту ветку надо до конца пройти, чтобы потом время не тратить.
    Рудин, не меняя удивленного выражения лица, отправился за ним следом. Это было северное ответвле- ние штольни, которая шла от синего водовода — одного из ориентиров по пути к Хранилищу — мифическому или реальному. Всего таких ответвлений он насчитал шесть — если, конечно, у каких-то нет собственных ответвлений. Пока что пройдена только одна ветка длиной в полтора километра. Пыльченко с Середовым и Зарембой топчут вторую. Это — третья. Позади больше двух километров, а конца-края ей пока что не видно. Что Лешего, если честно, совершенно не напрягает, даже наоборот.
    — Так серьезно, что это такое может быть, а, товарищ майор?
    — Понятия не имею.
    Рудин прошел несколько шагов молча, потом спросил:
    — Может, где-то тоннель под метро бьют или что-то в этом роде?
    — Ты охренел, Рудин. Сто восемьдесят метров глубина — какое тут тебе может быть метро?
    — Так они, может, и выше бьют, просто мы их слышим…
    — Нет. Сверху мы бы ничего не услышали, через эту глину ни один звук не пробьется. Стук где-то тут, поблизости…
    — Может, шпионы в Кремль пробираются… — Рудин на всякий случай улыбнулся.
    — Инопланетяне, — подсказал Леший.
    Судя по показаниям GPS-навигатора, они находились в районе «Адской щели», выше ведущего к ней главного тоннеля с рельсами, который соединяется с верхним уровнем вертикальной шахтой — Леший прозвал ее про себя «Бухенвальд», сам не зная почему. Наверное потому, что высокая и широкая, чем-то трубу в крематории напоминает… Вообще он любил придумывать названия всяким новым местам, которые открыл. Путешественник какой-нибудь находит неизвестный остров в море, — и дает ему имя, какое сам придумает. И все потом будут называть остров именно так, а не иначе, и на картах его пометят этим названием. Так и здесь.
    Только, если без ложной скромности, Леший не остров открыл, а целый архипелаг или даже континент. Подвал какой-нибудь или бункер — это да, такие островки в подземном мире. А здесь — целых шесть веток, и шахта «Бухенвальд», которая где-то совсем рядом, и нижний тоннель с ответвлениями и «Адской щелью». И все это он имеет полное право назвать как ему заблагорассудится. Нижняя Москва типа. Под-Москва. Ха, тогда Подмосковье какое-то получается!.. А вот еще — Глинка. Ну, потому что глина. Как тогда будут говорить: пошли в Глюку закинемся? Стоп, такой композитор, кажется, был — Глинка звали… Ага. И речка Неглинка есть. Глинка — Неглинка… Не то. Как еще можно назвать? Вот: Америго Веспуччи якобы открыл Америку и дал ей свое имя — чем не пример?.. Лешья Страна. Страна Лешия. Дешевка. Синцовка. Не звучит. А если назвать — Амирика? В честь того, что он Амира здесь победил, а?..
    Но эта идея ему сразу не понравилась. С какой стати он будет кровавого гада увековечивать, спрашивается? Лучше назвать именем какого-нибудь хорошего человека. Вот Пуля, например… Леший даже улыбнулся, когда представил, как на сегодняшнем свидании сообщит своей девушке, что назвал в ее честь добрый гектар подземной Москвы со всякими ржавыми лужами и загадочными летающими козявками. Тоннель имени Пули. Сдохнуть на месте…
    — Чего это вы смеетесь, товарищ майор? — спросил Рудин.
    — Это я так, о своем, — ответил Леший и погасил улыбку. — Смотри по сторонам внимательней. Скоро должна быть шахта.
    Но шахты все не было. На некоторых стенах отчетливо видны следы проходческого бура — зигзаги и спирали. Бурили в сороковых-пятидесятых годах, Леший в этом не сомневался. Он судил по состоянию опорных свай, у которых отшил только внешний слой, не больше 4 сантиметров. В более поздний период деревянные опоры уже не использовались, тем более в Москве, с ее возможностями и богатым метростроевским опытом. В тоннеле обнаружилось немало всякого бумажного и прочего мусора: полуистлевшие сигаретные пачки, упаковки из-под продуктов, осколки бутылок, обрывки газет, где почти ничего уже нельзя разобрать, рваные сапоги и даже две монеты — 2-копеечная чеканки 1937 года и гривенник 48-го.
    Но были и другие находки, куда более странные. Например, украшенные резным орнаментом опорные сваи. Резьба по дереву, кроме шуток. Волнистые линии, полукружия какие-то, буквочки — то ли «Т», то ли «Г». И пентаграммы. Звезды в смысле, пятиконечные нормальные звезды. Все это было тщательно и с любовью вырезано у подножия свай, где-то на уровне полуметра. Ровными такими рядочками: звездочка, буквочка, полукружие. Волнистая линия и потом снова: звездочка, буквочка… Всего таких свай они с Рудиным насчитали пятнадцать штук. Наверняка их было больше, потому что осматривать каждую у них просто не было времени. Иногда резьба покрывала наружный, полусгнивший слой, а иногда располагалась под ним — там старое дерево было стесано и зачищено до твердого тела.
    Или вот еще — следы босых ног. Целая тропка из таких следов: началась неожиданно, тянулась метров триста по самому краешку тоннеля, в сторонке, а потом внезапно исчезала, словно всем этим босякам вдруг надоело ходить по грешной земле и они решали дальше перемещаться по воздуху. Откуда эти следы? Такие необычные — маленькие, как у ребенка, но при этом широкие, разлапистые такие, толстопятые.
    Рудин сказал, что похожие следы у бамбуковых медведей, у панд. Он по телевизору видел, в какой-то передаче. Леший спросил: а крылья у этих панд есть? Рудин предположил, что крыльев нет, зато они должны уметь лазать по деревьям — не зря ведь зовутся бамбуковыми медведями.
    — Ну, а деревья ты здесь видишь? — допытывался Леший.
    — Сваи вижу, — упрямился Рудин. — Сваи, они почти как деревья, по ним тоже лазать можно!
    Леший махнул на него рукой. Пусть думает, что здесь бродили бамбуковые панды, если ему от этого легче.
    — Откуда они, эти панды, кстати? В какой стране живут? '
    — В Китае вроде, — сказал Рудин не очень уверенно.
    — Вот-вот, отлично. Китайские медведи в подземной Москве. Тебе бы, Рудин, передачу на НТВ вести, типа «Вам и не снилось»…
    — А чего, поймали бы такого, я бы его Машеньке подарил, у нас ведь скоро свадьба, — вздохнул Рудин. — Правда, самим жить негде, куда медведя девать? У нас квартиру не получишь, а купить никак не выйдет. По крайней мере на зарплату.
    — Тогда тебе надо на диггерский паек переходить, — усмехнулся Леший. — То серебро найдешь, то икону старинную… А если библиотеку Ивана Грозного отыщешь, то и особняк в Майами купишь.
    — Зачем мне в Майами? Я английского не знаю…
    В рации проснулся голос Пыльченко:
    — Уперлись в северный торец тоннеля, товарищ майор. Здесь целый завал из кусков бетона и всякой дряни. Дальше ходу нет.
    — Сколько прошли? — спросил Леший.
    — Два шестьсот.
    — Что-нибудь особенное?
    — Ничего. Поддоны, гравий, мешки с камнями какими-то — цемент, наверное…
    — На сегодня тогда все. Возвращайтесь на базу. Мы с Рудиным закончим проход.
    — Вас понял, товарищ майор. До связи.
    — О, опять стучит, — сказал Рудин. — Веселый барабанщик проснулся!
    — Слышу, — сказал Леший.
    Запахало сперва неуверенно, с перебоями. Потом звук стал четче, увереннее, будто и в самом деле барабанщик этот только проснулся и в палочках своих слегка запутался.
    — Что там у ребят? Они сворачиваются уже? — судя по голосу, Рудин тоже был бы не прочь свернуться.
    — Ты под ноги смотри лучше, — проворчал Леший. — Опять тропка, не видишь?
    Рудин остановился, посветил фонарем — точно тропка.
    — Падлы босоногие, — сказал он задумчиво.
    — Панды, а не падлы, — уточнил Леший.
    Глянув на свои часы, Рудин вздохнул.
    — Все равно падлы…
    Некоторое время они двигались молча. Вдруг идущий впереди Рудин вскрикнул, споткнулся, потерял равновесие, замахал руками… Леший прыгнул, схватил его за шиворот, дернул назад, потом посветил фонарем вниз. И ахнул.
    ; В землю были вбиты два колышка — наискосок, в полутора метрах друг от друга. Между ними натянута веревка. А чуть правее темнел провал. Идущий должен был споткнуться и провалиться в черную дыру!
    Леший направил яркий луч в провал. Белый свет рассеялся в непроглядной бездонной тьме. Если бы не тренированное тело Рудина и не мгновенная помощь.
    — Ни фига себе! — только и вымолвил Рудин, увидев ловушку. — Какая же падла этот капкан настрополила?
    — Говорю вам всегда — будьте внимательны! — сказал Леший. — Теперь я пойду вперед!
    В этой части ветки довольно сыро — никакой пыли, и козявки, кстати, тоже куда-то пропали. На влажной глине отчетливо отпечаталась цепочка маленьких следов, уходящая немного в сторону от основной тропинки. Подсвечивая себе под ноги, Леший и Рудин вернулись назад, чтобы донять, где же все-таки эта тропка начинается. Ничего не нашли. Она просто взялась ниоткуда, чтобы потом точно так же исчезнуть — в никуда. Леший сфотографировал следы, положив рядом «зипповскую» зажигалку для сравнения. Пошли дальше.
    — Может, они сквозь стены умели ходить? — строил догадки Рудин. Он посветил вверх, где над самыми головами висел низкий земляной свод. — Или сквозь потолки?
    — Кто они?
    — Ну, эти… — Рудин не стал уточнять, кто именно. Он посмотрел на нахмуренное лицо Лешего. — Неужели это они ловушку устроили? Сказать кому — не поверят.
    — А ты говорил уже?
    — Нет, что вы… Я же в своем уме, товарищ майор. Я про «Минус Двести» вообще никому ни слова, даже девушке своей,
    — Даже девушке? — удивился Леший.
    — Да я серьезно, товарищ майор…
    Леший помолчал и спросил:
    — А что ты называешь «Минус двести»?
    — Как что? — сказал Рудин. — Вот это все. «Горячий тоннель», «Амирову пещеру»… И шахту эту, как вы ее зовете — «Бухенвальд». Так все ребята называют. А что?
    — Ничего, — сказал Леший.
    Может, в самом деле пусть зовется этот район просто — «Минус двести»? Все равно, сколько там красивых названий ни придумывай, они вряд ли приживутся. Приставать, что ли, ко всем, чтобы «Горячий Тоннель» обзывали «Тоннелем имени майора Синцова»? Нет уж, приставать Леший не любил. Жалко только, что вот память об Амире Железном, например, все же останется на диггерских картах — пусть его и прикончили в этой пещере, как собаку. А он, Леший, который освободил землю от этой сволочи, он нигде не останется… Впрочем, и Америго Веспуччи тоже был не сахар, и никакой Америки он на самом деле не открывал — открыл ее Колумб, как известно, а Веспуччи только занимался тортовыми делами и писал свои дневники.
    — Осторожно!!
    Даже в луче фонаря было видно, что Рудин стал белее бумаги. Он оскалился по-хищному и слегка присел, согнулся, словно собираясь прыгнуть. Прыгать в общем-то было некуда — впереди, метрах в трех, проход заканчивался гладкой, словно вылизанной, полуовальной стеной из глины. Перед этой стеной, по центру, стояло нечто, принятое сперва Лешим за остатки опорной сваи, украшенной все тем же дурацким орнаментом. Потом он пригляделся и понял, что это идол. Натуральный деревянный идол с грубым и страшным бородатым лицом, оскаленными зубами, короткими ножками и какой-то штуковиной, похожей на отбойный молоток, в руках. На лбу у него, примерно там же, где индусы рисуют себе точку, вырезана пятиконечная звезда. Он был почти черный, словно закопченный, и жирно лоснился. Ниже ног, ближе к земле, опять извивался какой-то орнамент, только не разобрать какой, потому что почти весь он был закрыт человеческими черепами, сложенными у подножия идола в три ряда. Раз, два, три. А еще кости там кучкой насыпаны, шалашиком таким… И все бы ничего, если б не одно обстоятельство, очень неприятное.
    — …Это ж детское все, — сглотнув, произнес Рудин.
    Он сделал шаг и оглянулся на Лешего. Опустился на
    колени, протянул руку, осторожно взял одну кость. Она была желтоватая, тонкая, изогнутая — реберная кость. Рудин подержал ее и так же осторожно положил на место.
    — Черепушки эти. Косточки… Я ж видел детские кости!.. Аул под Серноводской накрыло, я ж там…
    — Я тоже видел, — произнес Леший хмуро. — Я думаю, это не дети.
    — А кто тогда?
    Рудин поднялся с колен, не отрывая взгляд от жуткой картины.
    — Не знаю, — сказал Леший.
    Он никогда не распространялся при подчиненных о своих походах с Хорем к нижним горизонтам и о своем знакомстве с карликами, которое до сих пор вспоминается как кошмарный, хоть и очень правдоподобный сон. В то же время он не сомневался, что о карликах и прочих чудесах «из жизни Лешего» в его батальоне наслышаны все, и Рудин в том числе. Слышали — да. Но не все верили в эти чудеса.
    - Думаете, это те самые?.. — буркнул Рудин, словно прочитав его мысли.
    По лицу было видно, что он как раз-таки не верил.
    — Может, те самые, — не стал спорить Леший. — А может, какие-нибудь мишки панды, кто знает, кто здесь водится…
    - А это что?! — Рудин, наклонившись, светил фонарем под ноги. Там в твердой, будто окаменевшей глине отчетливо отпечаталась подошва сапога. Только не с рифлением, как на нынешних армейских ботинках, а гладкая…
    — Да, это явно не мишки и не панды, — недоуменно проговорил Леший.
    Издалека, словно из-под тяжелого спуда, до них донесся унылый механический стук: тах-тах-тах…

* * *
    г. Москва. Тир спецподразделения «Туннель»
    — Расслабься, девочка, расслабься, ну. Прямо как мраморная статуя… Венера Милосская. Больше чувственности, больше страсти. Отдавайся процессу целиком…
    Леший приобнял ее со спины, подхватил снизу вытянутые напряженные руки и немного потряс их на весу.
    — Это что у тебя? Это грабли деревянные, а не руки. Столбняк на тебя напал, что ли?
    — Я стараюсь… Я правда стараюсь…
    Пуля говорила искренне, но все равно не расслабилась. Леший чувствовал ее окаменевшие от напряжения ягодицы.
    — Ты ведь должна оправдывать прозвище, ну, давай, — сказал он ласково. — Не бойся…
    — Я и не боюсь, — сдавленно произнесла она сквозь зубы.
    — Давай! Давай! Ну…
    Леший отошел на шаг и смотрел. Прошла секунда, вторая. Потом третья. И четвертая. Она гибко прогнулась в пояснице, старательно отклоняя корпус назад, как он учил, даже слишком старательно. Будто тянула быка за хвост.
    — Давай! — не выдержал он и повысил голос.
    Она ойкнула и выстрелила. Ствол пистолета сильно дернулся вверх. Леший посмотрел в 30-кратную увеличительную трубу. Так и есть, даже в белое поле мишени не попала.
    Девушка отошла назад от огневой линии, сняла наушники и присела на корточки.
    — Не, Леша. Хватит. Это слишком сложно для меня.
    — Еще бы. Ты ж как схватилась, так чуть «щечки» не раздавила, хотя там пластмасса ого-го. Ну, смотри, что наделала… — Леший взял из ее рук ПМ, показал мокрые следы от пальцев на рукоятке. — И на предохранитель не поставила. Э-э, люба моя, да за это тебе сразу жирный «незачет» полагается, и шомполом по одному месту…
    — Только не шомполом, пожалуйста, — попросила Пуля.
    Он покачал головой, вытер рукоятку ветошью. Затем навскидку пальнул три раза подряд, с такой скоростью, что грохот выстрелов слился в короткую очередь.
    Пуля зажала уши руками, но было поздно.
    — Нет, ну ты совсем, что ли?! Я ж ничего теперь не слышу!!!
    Леший, прищурившись, посмотрел на ярко освещенный рубеж мишеней.
    — Грудь, голова, голова. Труп.
    Она встала, потрясла головой, прошлась вдоль красной линии. Попрыгала немного на одной ноге, как если бы в ухо попала вода. Выглядело это довольно мило.
    — В ушах звенит, — повторила. — Что ты сказал?
    Леший поцеловал ее в губы, потом подвел к трубе,
    ткнул пальцем в окуляр. Пуля наклонилась, посмотрела:
    — Ого. Ты ему прямо в голову попал. Это кто был? Ресничка?
    — Не знаю, сказал Леший. — Просто мишень.
    — Так не бывает, — сказала она. — Ты сам меня учил: надо представить своего врага, если хочешь попасть.
    — Ладно. Хорошо. — Леший подумал. — Тогда это была женщина. Дама, скажем так…
    — Ты женоненавистник! — поразилась Пуля. — Какая дикость!
    — Она тупая, — сказал Леший. — Занудливая. Толстая такая, безобразная идиотка. Шизофреничка. Я ее ненавижу.
    — Это ты про кого? — Пуля удивилась уже всерьез.
    — Инструкция, — ответил Леший тоже серьезно. — Ее зовут Мадам Инструкция.
    Пуля подняла брови. Посмотрела на него внимательно.
    — Ого. Интересная дама… Как-то у вас с ней не сложилось, чувствую.
    — Нечему было складываться, — сказал Леший. — Терпеть не могу всякие инструкции, вот и все. Будешь еще пробовать?
    Она подумала и кивнула. Леший молча извлек магазин, вставил полный, протянул ей оружие.
    — Только я тоже хочу такую мишень. Не круглую, а человечка.
    — Любой каприз, — галантно сказал он. — Вон, вторая слева — твоя.
    — Это будет мужчина, — проговорила она торжественно. — Гадкий вертлявый мужичонка. Все время потный. На лбу у него такое мокрое колечко из волос, как раз посередине. А глазки бегают.
    — Поп-знаменитость какая-нибудь, — предположил Леший.
    — Это Мсье Предательство, — сказала Пуля. — Это то, что я больше всего ненавижу.
    Пуля выставила ногу, старательно отклонилась назад, подняла вытянутые руки с пистолетом. Лицо у нее заострилось, губы сжались. Руки заметно подрагивали. Леший с улыбкой наблюдал за ней.
    — Какой же он тебе Мсье? Предательство среднего рода, а не мужского…
    — У него нет рода, — сказала Пуля и открыла огонь:
    — Бах-бах-бах-бах…
    Бетонные стены тира гудели, в воздухе остро пахло пороховой гарью. После каждого выстрела пистолет в ее руках подскакивал все выше и выше, так что последняя пуля отбила кусок бетонного карниза у дальней стены. Потом затвор застрял в заднем положении: кончились патроны. Девушка громко чихнула, поставила пистолет на предохранитель, положила на стол.
    — Ну, что?
    Леший глянул в трубу, усмехнулся.
    — А-атлична, курсант! Смотри. Таз, таз. Потом грудь. И что-то там еще в области головы. Ухо, наверное. Да ты его калекой сделала.
    — Серьезно? Дай-ка…
    Пуля прищурилась в окуляр.
    — Все-таки не убила, — сказала она. — А жаль.
    — Раздробила правый тазобедренный сустав. Разорвала мышцы груди, пробила грудинную кость, повредила легкое, — перечислил Леший. — Оставила его без, как это… репродуктивного органа. И задела паховую артерию. А это уже серьезно. Думаю, не выживет.
    — Так ему и надо, подлецу, — сказала Пуля надменно. — Я умею быть жестокой, если надо… Только я ведь шесть раз стреляла, кажется. Где остальные?
    — На бороде, — сказал Леший. — Вон, на карнизе отметина, видишь? И моей мадаме плечико задела. У тебя тоже, наверное, с инструкциями проблема.
    — Наверное, — сказала Пуля.
    Она взяла со стула свитер, набросила на плечи.
    — Холодно тут у вас.
    Зябко поеживаясь, она прошла несколько шагов вдоль огневой, остановилась, вдруг резко развернулась к Лешему и выпалила:
    — О чем думаешь? Только честно! Не придумывать!
    — Просто любуюсь тобой, — Леший пожал плечами. — Ни о чем не думаю.
    Она польщено улыбнулась.
    — Врешь.
    — Мне нравится, когда ты вот так стоишь. Обнимаешь себя за плечи. Ты кажешься такой беззащитной… Хочется тебя обнять и целовать всю…
    — Ой, ты меня смущаешь…
    Пуля в шутку закрыла лицо руками. Леший подошел вплотную, обнял, мгновенно ощупал всю — грудь, ягодицы, низ живота.
    — Расслабься… Венера, понимаешь… Милосская.
    — Венера Милосская безрукая, — прошептала Пуля.
    — Да ты что. Какая досада. — Леший прижал ее к себе сильнее. — А откуда ты… Впрочем, да. Вы же архитекторы, люди искусства… Нет, без рук не то. Я не согласен. А есть кто-нибудь с руками?
    — Колхозница с серпом, — сказала Пуля.
    — С серпом не надо. А кто еще?
    — Дай подумать. Венера Капитолийская…
    Леший поцеловал ее в шею.
    — Капитолийская. Пусть будет Капитолийская. И руки и ноги есть? Точно?
    — Точно, — сказала Пуля.
    — И грудь? — он накрыл ладонями ее маленькие груди.
    — Да.
    — И все остальное?
    — К чему ты клонишь?
    Она мягко высвободилась из его объятий, отошла в сторону. Посмотрела на Лешего, Леший посмотрел на нее. Оба рассмеялись.
    — Да ты что! У вас здесь слишком холодно! — сказала она, не переставая смеяться.
    — Ладно. Поехали туда, где жарко, — не спорил Леший.
    — Куда? Уже половина второго ночи!
    Леший посмотрел на часы.
    — Ночной клуб, — сказал он. — Дис-ко-тэ-ка. Я при деньгах.
    Она вздохнула.
    —Ты не похож на любителя ночных клубов. Могу спорить, ты и не был ни в одном!
    — А вот и проспорила! — захохотал Леший. — Был, Два раза. Мы проводили облавы… А куда ты хочешь?
    —Куда?
    Она приставила палец ко лбу, воскликнула:
    — Вот! Ты обещал показать мне тайный подземный город!
    Леший помрачнел, покачал головой.
    — Не сейчас…
    — Почему? — спросила она.
    — Это не прогулка. Я уже говорил. Ты плохо представляешь, что такое «минус». Всегда надо готовиться. Тем более туда…
    Он замолчал. Пуля тихо выдохнула, наклонилась к увеличительной трубе, еще раз полюбовалась на свою мишень.
    — А генералы ваши здесь тоже тренируются? — спросила она.
    — Нет, — покачал головой Леший. — Только мое подразделение. Общий тир совсем в другом месте.
    — А если сейчас войдет кто-то из начальства?
    — В половине второго ночи? Это вряд ли. Да и постовой предупредит, он мой человек.
    — Сюда ведь нельзя посторонних водить, верно? — Пуля подошла к нему, неловко ткнулась головой в грудь. Потерлась щекой о рубашку. — Тем более ночью. Тем более девушек. Это ведь нарушение инструкции?
    — Сплошное. Я не имею права даже дать тебе подержать свой пистолет, — сказал Леший. — Просто подержать. Даже разряженный.
    — А почему делаешь? Ты не похож на нарушителя инструкций…
    — Хочу тебе. понравиться! Вот и превращаюсь в мальчишку!
    Он отстранился от Пули, легко перепрыгнул через барьер, пробежал к мишеням и стал заменять их новыми.
    — По-моему, ты в меня влюбился, — сказала она.
    — Чего? — не расслышал Леший.
    Пуля посмотрела на ПМ, лежащий на столе. Тяжелый, ладный, компактный. «Приемистый», как с уважением сказал о нем Леший. Черная маслянистая сталь. Ей вдруг стало неприятно, что она брала его в руки, стреляла из него. Она хотела что-то сказать Лешему, даже рот открыла. Но не успела.
    — Во, придумал! — крикнул он, бегом возвращаясь к ней с сорокаметрового рубежа. — Хотела жары — в баню пойдем! В турецкую, на двоих! И ужин туда закажем!..
    Пуля вытаращила на него глаза.
    — В баню?! Ужинать? Ты меня пугаешь! Неужели ты такой знаток злачных мест?
    — Да нет, — хмыкнул Леший. — Просто мы там как-то работали.
* * *
    г. Москва. Культурно-досуговый комплекс «Радуга»
    Абдулла говорил, что он турок, но это, скорее всего, неправда. Армянин, скорей всего. Дагестанец. Турки маленькие и толстые, Абдулла крепкий высокий старик. Может, даже не старик. Может, совсем не старик. Он лыс и безбород, так что не разберешь.
    — Нэт, маладый чилавэк. Эта неправылна. Эта пива. Эта в хаммам нехорошо, — покачал он головой, увидев бутылку в руке у Лешего. Повторил со значением: — Пива, водка — нехорашо,
    — Может, косяк предложишь, Абдулла? Косяк — хорошо?
    — Нэт касях, маладый чилавэк, — огорчился Абдулла. — Касях башка сорвет. Эта совсем нехорошо.
    — А что хорошо, Абдулла?
    Он долго молчал, сосредоточенно растирая спину Пули мокрой варежкой. Со спины на мраморный стол стекали черные дорожки от молотого кофе. Потом Абдулла сказал:
    — Здаровья — вот хорошо.
    Леший рассмеялся, отсалютовал ему бутылкой.
    — Твое здоровье, Абдулла!
    Он удобно расположился на скамеечке у стены парной. Пиво холодное. Пар горячий. Стена теплая. На большом столе посреди парной Адбулла, опоясанный полотенцем, отхаживал Пулю своей варежкой, прерываясь только затем, чтобы зачерпнуть рукой кофе и морскую соль из стеклянной банки. Пуля морщилась, стонала и делала Лешему большие глаза. Сама настояла, чтобы ее отходил профессиональный банщик. Пусть не жалуется. Хотя Лешему это тоже не нравилось.
    — А русских девушек за попы трогать — хорошо, Абдулла? — спросил Леший.
    Абдулла оскалил в улыбке рот. Зубы у Абдуллы белые. И мраморный стол — белый. И Пуля на нем — белая. Нет, розовая скорее. Только узенькие стринги и лифчик черные, как Абдулла. Рядом с ней банщик казался черным, как негр. Хотя он не негр. Но и не турок, это точно. Будет тебе турок работать в бане массажистом, как же.
    - Я ни трогать никого. Эта — массаш. Эта — работа. Эта мне все равно кто такой. Парень, девушка. Попа, не попа… Я — работатель… Работник. Вот так. Ты вот кто, маладой чилавэк? Какой у тебя работа?
    Леший допил бутылку, поставил рядом со скамеечкой. Открыл новую.
    - Помнишь, у вас облава была? Когда ФСБ террористов арестовала? Я тогда в маске был, старшим, — сказал Леший. — И тоже никого не трогаю, представляешь.
    Абдулла сразу перестал улыбаться.
    - Хороший работа.
    - Он еще и диггер, — подала голос Пуля. — Он под землей ходит. Глубоко, рядом с адом… Там даже в дырку огонь виден…
    - Ага, — буркнул Абдулла. — Тоже хороший, наверное.
    …Вода в бассейне — холодная. Пуля, раскрасневшаяся после всех растираний и умащений, глаза горят, румянец во всю щеку — горячая. Очень горячая. И белья на ней уже нет. Они окунулись несколько раз, вышли и поцеловались. Абдулла ушел, они здесь одни.
    - У вас в ФСБ как принято: девушек сперва кормят, или…
    - Или, — сказал Леший. — А кормят потом. И то не всегда.
    - Надо заработать, я так понимаю?
    - Угу.
    - Ну, что ж, — сказала Пуля. — Это мы запросто… И опрокинулась на массажный стол, раскинула нога, обнажив гладкую выбритую промежность с узкой розовой щелкой посередине…
    Потом они пошли в комнату отдыха, где был накрыт стол на двоих. Пуля втихаря налила себе водки в винный бокал и выпила, а Леший даже не знал, как на это реагировать. По правилам вроде бы следует отругать — восемнадцать едва исполнилось, рано ей водку пить. С другой стороны, вот так оголтело трахаться в бане со взрослым мужиком, с «папиком», тоже, получается, рано. Хотя нет, по закону с восемнадцати трахаться можно. Даже замуж выходить и детей рожать. А спиртное только с 21 года… Странно. После водки в ванной отмок, похмелился, и снова человек. А после иных «папиков» вовек не отмоешься, никакая ванна, никакой пенициллин не поможет. А если еще дети… Но — если взглянуть с третьей стороны, то закон есть закон, а он, Леший, то есть Синцов Алексей Иванович, есть кто? Правильно, полномочный представитель этого самого закона на означенной территории…
    — Вообще-то пить только с двадцати одного года можно, — все-таки буркнул он.
    — Ага! Но ты ведь сам сказал, что терпеть не можешь всякие правила! — уличила его в непоследовательности Пуля. — А тут про запреты какие-то вспомнил, полномочный представитель! Хитрый! Может, мне в двадцать один год и смотреть на нее не захочется, на водку эту!
    — Можешь не смотреть уже сейчас. Вон, закусывай давай… О, вижу, вижу. Всё. Глаза поехали в разные стороны, пространственная ориентация нарушена. Готова девушка… ….
    Леший наколол на вилку листик копченой свинины, протянул ей. Пуля наклонила голову и, сладострастно вздыхая, сняла угощение зубами. Рассмеялась. Откинулась назад, сбросила простыню на пол, разбросала руки по спинке дивана. Она была пьяна.
    — У меня маленькая грудь?
    — Да нормальная. Не переживай, — сказал Леший. — Красивая. Я ее люблю.
    — А некоторым нравится именно маленькая, я слышала.
    — А я слышал, некоторым девушкам нравятся маленькие пенисы.
    — Нет, ну кроме шуток…
    Леший подошел к ней и поцеловал в грудь. В левую, потом в правую. И еще раз в правую. И в левую.
    — Кроме шуток, — сказал он, сел и налил себе водки.
    Она как-то изменилась в лице. Леший подумал — обиделась. Глаза потемнели, черные протуберанцы летали, будто случилась там настоящая магнитная буря.
    — Ты не бросай меня, Лёш… Хорошо? — сказала она тихо.
    — Очень надо, — проворчал он. — Я и не собираюсь.
    — Я серьезно.
    — Ты лопай, лопай. А то развезет.
    Она послушно взяла дольку ананаса, откусила. Сок брызнул на “подбородок, она вытерла его запястьем. Запястье тонкое, хрупкое, почти детское. Леший украдкой посмотрел на свои руки со вздувшимися от жара венами. Они показались ему похожими на ковши экскаватора. Откуда-то — из живота, из печенок, а может, прямо из сердца, поднялась теплая волна, обожгла, уколола тысячью маленьких иголок, будто он с мороза бухнулся в горячую ванну. Леший даже замычал от боли. Обидеть ее? Бросить? Что за чушь. Он даже готов отдать вот эту руку — левую… нет, даже правую, вот эту свою правую ковшеобразную руку с толстыми грубыми пальцами, чтобы у них все было хорошо. Чтобы сидеть вот так, болтать в свое удовольствие, любоваться без всякого стеснения ее наготой, и чтобы заботиться и охранять, бить чьи-то морды, ломать кости, и чтобы ругать ее время от времени, отбирать всякие опасные игрушки… Только он почему-то ни на миг не мог поверить, что так и будет. Вечно, всегда. Хотя бы какое-то продолжительное время. Кто его знает почему. Не от него тут все зависит, и даже не от нее… От обстоятельств. И от закономерностей жизни. А они таковы, что разведут их с такой же неизбежностью, как и свели. И не просто разведут, а разбросают, словно центрифугой, далеко-далеко друг от друга… В разные концы мира…
    — Ты извини. Я, наверное, глупо себя веду, — сказа Пуля, с аппетитом уписывая вторую дольку ананаса. — Пытаюсь выглядеть старше — опытной, повидавшей, что ли. А получается глупо. Но я не расстраиваюсь на самом деле, ты не думай. Это просто гормоны, это пройдет, я знаю. Я раньше была другая. Во время каникул могла целую неделю на улицу не выходить. Читала, рисовала. Мечтала себе о чем-то… Была влюблена в Олега Меньшикова, представляешь?
    Леший хрюкнул утвердительно. Никакого Олега Меньшикова он не знал. Наверное, певец.
    — Мальчишки в школе казались мне тупыми и жестокими, какими-то гоблинами. Многие, в общем-то, гоблинами и были, и остались… А ты был какой? Ну, в юности, в детстве?
    — Обычный, — сказал Леший. — Гоблин. Сидел на последней парте. Курил на заднем крыльце школы. На большой перемене бегали с друзьями в «стекляшку» на Малый Власьевский.
    — А что такое «стекляшка»?
    — Пивнуха. Ну, не ресторан, а такая забегаловка, стеклянный павильон типа. В советские времена таких много было.
    — Не видела ни разу, — сказала Пуля.
    — Много потеряла.
    — Ты серьезно?
    — Нет, — сказал Леший.
    Она помолчала.
    — А ты тогда, в детстве, уже знал, что будешь диггером?
    Леший выгреб себе в тарелку остатки «цезаря» и бросил сверху остывший антрекот. Чего-то он вдруг резко проголодался.
    — Даже слова такого не слышал, — сказал он с полным ртом. — Да его и не придумали еще, наверное, в те времена. Мы с Пашкой Глушаковым хотели в Нижневартовск смотаться.
    — Зачем?
    — Не помню уже. Денег шальных хотелось. Приключений.
    — Нижневартовск, — Пуля пожала плечами. — Даже звучит как-то… уныло. А вот я всегда знала, что буду архитектором. С пятого класса.
    — Небось на «отлично» училась.
    — В общем-то да.
    — А как же тогда с этими диггер-готами связалась? Они ж там все сплошь извращенцы с калеченной психикой. Один Рыба этот ваш чего стоит…
    Пуля рассмеялась.
    — Не поверишь. Я была в него немного влюблена. В него, в Рыбу. Гормоны, говорю тебе.
    Леший посмотрел на нее и налил себе еще водки.
    — Налей и мне, а? — попросила она. — Ну, не жмоться. Я буду вести себя паинькой, обещаю.
    Леший капнул и ей чуть-чуть. Пуля выпила, некоторое время посидела с открытым ртом и вытаращенными глазами. Потом сказала:
    — Я ему даже сказать не успела об этом. Бедный Рыба. Тут Крюгер подвернулся, тут такое началось…
    — А потом подвернулся Леший, — сказал Леший. — Гормоны.
    Она слабо улыбнулась.
    — Глупо, я понимаю. Просто еще тогда, когда ты у нас в квартире… Ну, читал маме всякие нотации, говорил ей про меня… Еще тогда мне как-то удивительно хорошо стало, спокойно. Я тогда из-за Реснички напугана была, не знала, что мне делать, как быть со всем этим. А тут у меня даже чувство юмора проснулось. Понимаешь?
    — Нет, не понимаю, — соврал Леший.
    Ему и горько вдруг стало, и вместе с тем приятно. Девочка явно ошиблась в партнере, это ясно. Но он хотя бы смог ее уберечь от Реснички, что тоже не мало значит.
    — Вредный какой!..
    Она обежала низкий столик, бухнулась к нему на колени лицом к лицу, расставив по-кавалерийски ноги. Уложила его большие грубые руки на свои бедра, обняла за шею, поцеловала долго, обстоятельно. Потом вдруг уткнулась лбом ему в грудь, прошептала:
    — Но ты ведь не наврал мне про тайный город? Правда есть такой? Где-то там, глубоко?
    Он взял ее лицо руками, поднял, поцеловал.
    — Истинная правда, малышка. Только на фига он тебе нужен? Ты ведь отличница, пай-девочка, во всяких Венерах Милосских разбираешься.
    — Не знаю. Но я ведь архитектор как-никак…
    — Будущий архитектор.
    — Ладно, будущий. Мне все равно интересно. Там ведь, наверное, красивые дома? Красивые улицы. Это ведь так, Леший?
    — Как тебе сказать. — Леший усмехнулся. — Вряд ли они красивые. Хотя я в этом плохо разбираюсь. Красиво — некрасиво. Я не архитектор.
    — Но там день и ночь должны гореть огни. Яркие, разноцветные. Это красиво. И у домов нет крыш. Потому что каждый дом упирается прямо в небо, держит его на себе. — Она потерлась щекой о его щеку. — Дома там очень прочные. И еще там очень тихо. Все люди спокойные, уравновешенные. Очень основательные такие. Потому что на них все держится. В буквальном смысле. Они не подозревают, правда, об этом. Просто они так живут… Поддерживают нас как бы. Я все правильно говорю?
    — Ну-у. В самую точку, — сказал Леший.
    — Вот. Там еще есть ночные клубы. Они открыты круглосуточно, потому что под землей всегда ночь. И подземные жители танцуют в этих клубах очень неторопливые, очень медленные танцы. Потому что они никуда не торопятся. Ты представляешь себе это?
    — Чего мне представлять, — сказал Леший. — Я все это видел. И даже танцевал там как-то очень медленный фокстрот.
    — Один?
    — Один.
    — Бери в следующий раз меня с собой. Фокстрот в одиночку не танцуют.
    — Я всегда танцевал в одиночку, — возразил Леший.
    — Это неправильно…
    Пуля не дала ему ответить, обхватила его рот горячими мокрыми губами, с силой вжалась в него, выгнулась. И не отпускала, пока ее тело не заходило ходуном у него в руках.
* * *
    г. Москва. Управление ФСБ
    — Есть кости, значит, есть трупы, — сказал Евсеев, перебирая только что отпечатанные на принтере фото. — А раз есть трупы, должно быть уголовное дело. Это как дважды два… А вот ловушка, пусть примитивная, но это тоже покушение на убийство! А это чей след?!
    — Напишите рапорт, чтобы на четвертый уровень направили следственную бригаду, — криво улыбнулся Леший.
    Но Евсеев пропустил шутку мимо ушей. Именно шутку. Как совет эти слова никто из присутствующих не воспринял. Да и за пределами кабинета к ним отнеслись бы точно так же.
    — Ого, а это еще что такое?
    Евсеев долго смотрел на одну из карточек, затем протянул ее Лешему. Тот только скользнул по ней взглядом, даже не стал брать в руки.
    — Это деревянный болван, — сказал он. — Идол. Предмет культового назначения.
    Евсеев поднял на него удивленные глаза.
    — Так это у них что-то вроде жертвенника, выходит?
    — Что-то вроде, — согласился Леший.
    — А кости…
    — Это не детские кости, Юра.
    Леший, сидевший до этого как изваяние, пошевелился на стуле, развернулся к Евсееву.
    — Слушай. Ты меня знаешь давно, не то что мои стрельцы-тоннельщики. И ты не будешь думать, что я тебе впариваю сказку тысячи и одной ночи, как принято у некоторых диггеров. Ведь так?
    — Ну, — сказал Евсеев, пряча фото в папку и откидываясь в кресле.
    — Так вот, это не дети. Детей там никаких нет и не было. Это те самые карлы, которых мы с Хорем видели в 2002-м. Подземные карлики. Помнишь, я рассказывал тебе — как прятался от Неверова в «минусе», как увидел там одного такого урода, как пошел за ним?.. А потом мы с Хорем отбивались от них, их там сотни были, помнишь?
    Евсеев внимательно смотрел на него. Он честно старался вспомнить, он даже оперся локтями о стол и помассировал указательными пальцами лоб над бровями. И, кажется, вспомнил.
    — Да, — сказал Евсеев. — Что-то такое припоминаю. Пойми, я тут просто…
    Он поводил руками в воздухе, как бы извиняясь за то, что сидит в своем кабинете на Лубянке, за стандартным столом из серой ДСП, с тремя такими же стандартными стеллажами и портретом президента на стене, а не в каком-нибудь подземном бункере, где каждую минуту случаются чудеса.
    — Значит, ты считаешь, что все это дело рук тех самых… карликов?
    — Да, — сказал Леший и посмотрел на него.
    — Хорошо. Карлики. Они там живут как бы… Размножаются. Вырезают какие-то народные орнаменты на опорных сваях и приносят друт друга в жертву… Кстати, что там с этим идолом? Что он в руках держит? Не автомат, случайно? И у него что-то похожее на звезду вырезано, мне показалось…
    — Да, — сказал Леший.
    — Пентаграмма. Выходит, они еще и сатанизмом увлекаются, эти твои карлики. Карлики-сатанисты.
    — Мне нас… — Леший замолк и поправился: — Мне все равно, что там вырезано. Это не мы с Рудиным вырезали. В общем…
    Его лицо приняло обычное железобетонное выражение.
    — Я вижу, ты мне не веришь.
    — Верю, — сказал Евсеев. — Я помню, ты мне рассказывал про карликов. И я верю, что ты что-то такое видел… Потому что я знаю тебя. Но другие… Огольцов, например. Толочко. Они не знают.
    — Ну, и что с того? — хмуро отозвался Леший.
    — Они — начальство. Твое и мое, товарищ майор, — напомнил Евсеев'. — Наше дело доложить, их дело — принимать решения.
    Леший выпрямился, привычно почесал шею под воротником непривычной сорочки.
    — Они, блин, такого дерьма разведут вокруг этого капища!.. — с тоской произнес он. — Вот честно: лучше бы я ничего никому не говорил! Молчал бы, как рыба об лед! И Рудину наказал бы держать язык за зубами…
    — Это было бы сокрытием улик. Должностное преступление.
    — Ну, какие улики? Вон, в Папуа-Новой Гвинее, в джунглях, там до сих пор друг друга жрут, костями на там-тамах играют — и ничего!
    — Папуа-Новая Гвинея не входит в юрисдикцию ФСБ.
    — Да ё-моё! Ну… — Леший хотел сказать еще что-то, но только махнул рукой.
    Евсеев посмотрел на часы. Честно говоря, он не понимал, что Лешему здесь не нравится и к чему весь этот шум.
    — Так, — сказал он. — Фото есть. Образцы взял?
    — Рудин целый пакет приволок костей этих, сразу в лабораторию снес… — нехотя произнес Леший.
    — Рапорта готовы?
    Леший молча достал из папки пачку исписанных листков, положил на стол.
    — Все написали, как есть?
    — Как всегда, — буркнул Леший, но, поймав красноречивый взгляд начальника, поправился: — Да нет, серьезно. Правду, и ничего кроме правды.
    Евсеев взял бумаги, воткнулся в них взглядом.
    — Рапорты, отчеты… как, блин, в канцелярии, — проворчал Леший. — Ох, чувствую, будет из всего этого болыпая-преболыпая гадская шкода!
    — Ничего не будет, — медленно произнес Евсеев, продолжая читать. — Впрочем, как знать. Помнишь, года два назад каких-то «хоббитов» открыли — тоже в Океании, кажется, где-то рядом с твой Новой Гвинеей?
    Он оторвал глаза от рапорта.
    — Научная сенсация. До сих пор ученые копья ломают. Так что… Может, наоборот — прославишься.
    — В гробу я видел такую славу…
    — Погоди, а это что? — Евсеев приподнял брови и прочел: — «На отметке два-триста зафиксированы множественные следы босых ног, которые неожиданно появились и так же неожиданно оборвались…»
    Леший устало махнул рукой.
    — Ерунда это все, Юра. На самом деле есть тысяча объяснений таким следам… Если, конечно, принять во внимание мою версию о том, что под землей обитают эти хреновы карлики, а не делать вид, что я Шахерезада и мне приснился сон…
    — Но ведь они как-то странно обрываются, ты сам пишешь об этом, — сказал Евсеев слегка раздраженно. — И берутся тоже неизвестно откуда… Ведь до отметки два-триста их не было, я так понимаю?
    — Ерунда, — повторил Леший и стал загибать пальцы. — Часть тропинки могли затоптать — раз. Их могло просто смыть водой в период дождей, там ведь сыро и с потолка капает — это два. Кстати… надо будет в следующий раз глянуть повнимательнее, сдается мне, что тропинка становится видимой на таких небольших возвышенностях, что ли… Но вот чему я никакого объяснения найти не могу — это стуку этому, тарахтению. Читал уже?.. Тах-тах, тах-тах! Что там такое, кто такой — хоть убей, не пойму!
    Евсеев ничего не сказал, сложил бумаги, спрятал в папку и убрал в стол.
    — Таинственные следы, таинственные стуки, таинственные кости, — сухо произнес он после паузы. — Прямо не знаю, как это назвать. Путешествие Орфея в царство Аида какое-то… Но о главной цели своих поисков ты хотя бы помнишь?
    — Помню, — так же сухо ответил Леший. — Никаких следов Хранилища на исследуемых участках не обнаружено. Чего не было, того не было, товарищ майор.
    Евсеев вздохнул.
    — И это плохо. Определите наиболее перспективный сектор для поисков и ищите. Хоть каждый день по две смены!
    — Есть, товарищ майор! — ерническим тоном сказал Леший. — Так точно, товарищ майор!
* * *
    «Минус двести». «Старая Ветка»
    По ту сторону Великого Разлома все оставалось так же, как и на этой: глинистый грунт с известняковыми наростами, старые стальные сваи, запах метана и гнили. На самом деле, сходство было кажущимся. Берега Великого Разлома на реке Времени разделяли целых полвека, и принадлежали они двум разным эпохам. На одном берегу — олигархо-анархический капитализм, на другом — строгий казарменный социализм. На одном — разгуляй-веселое, безоглядно-похмельное существование, вакханалия вседозволенности и открытого расхи- тительства, торжество полуграмотных нуворишей всех мастей, рост цен на ЖКХ, локальные конфликты, теракты и манифестации на Триумфальной и Манежной площадях; а на противоположном берегу уверенно шла, твердо шагала по образцовой столице размеренная трудовая жизнь, где перевыполнялись планы, победно завершали пятилетки, дружинники давали укорот немногочисленным хулиганам, а про теракты никто и слыхом не слыхивал, и где календарь остановился на числе 1959, Так что никакого сходства в берегах реки Времени не было, скорее наоборот. Как в кривом зеркале.
    В это зеркало, правда, никто не смотрел. А может, и смотрел, но ничего не видел. Даже обладавший «шестым подземным» чувством майор Синцов, когда настиг Амира у самого края Великого Разлома, даже он не заметил нескладный силуэт во мраке на той стороне.
    Ничего удивительного в том нет: что-что, а прятаться Башнабаш умел. Хотя был он бледен земляной, личиночной бледностью, но темнота, в которой он жил уже почти шестьдесят лет, пропитала его насквозь. Он сам состоял из темноты, и потому растворялся в ней безо всякого труда, словно какая-нибудь прозрачная амеба в воде. Если он не желал, чтобы его видели, то его и не видел никто. Даже майор Синцов, тем более, что когда он преследовал Амира, ему было не до этого.
    В тот раз Башнабаш просто стоял в десятке метров от Разлома, наблюдая, как два чужих бойца борются за жизнь, и ничего не предпринимал. Видел, как один из них одолел второго, как сказал ему что-то, а потом сбросил в пропасть. Слов Башнабаш не разобрал. Скорее всего, это были американцы. Или немцы. Пришельцы, одним словом.
    Когда берег Разлома опустел, он придвинулся к самому краю, встал на четвереньки и потянул носом. Пахло табаком — не нашим, заграничным, пахло мужским потом, порохом, кровью. И еще теплой влагой с верхних горизонтов, которая легче, мягче и маслянистее, чем вода во владениях Башнабаша. Он свесил голову в пропасть и, терпя жар, принюхался снова. Видеть здесь он ничего не мог уже много лет, с тех пор как разрядились фонари, а глаза его стали прозрачными и из- за выцветшей радужки походили на два вареных яйца, и толку от них в темноте было ровно столько же. Однако острое обоняние и то новое, развившееся в нем за время подземного существования, что сам Башнабаш называл «щупанцами», делали его зорче многих людей. Он определил, что труп пришельца находится далеко внизу, метрах в восемнадцати, он застрял в одном из узких горячих сужений, где через пару суток от него останутся только одежда и распаренные белые кости. Все это Башнабаш знал так же точно, как если бы воспользовался оптикой ночного видения.
    Трупами, как карлы, он не питался, поэтому лезть в пропасть, рискуя жизнью, не было необходимости. Он хотел бы, конечно, познакомиться с убитым поближе, чтобы узнать, из какой капстраны тот прибыл, какое оружие используют захватчики, почему эти двое пришли выяснять отношения на берега Великого Разлома и что они не поделили между собой. Может, среди оккупантов произошел раскол? Может, в США сейчас полыхает социалистическая революция?.. А может, этот, второй, никакой и не захватчик? Может, он наш партизан, боец особого отряда НКВД — МВД?..
    Ответы на вопросы находились далеко, получить их было очень трудно. В молодости Башнабаш был ловок, как обезьяна, как конь скакал по подземным ярусам, и в своих путешествиях по подземному миру часто обходился без обязательного снаряжения — только оружие, понятное дело, всегда имел при себе. Сейчас сил и прыти поубавилось, поэтому он и не полез сразу в пропасть, а просто лежал, свесив вниз голову, и размышлял. Конечно, если бы не чудодейственные снадобья, предназначенные для высшего руководства страны, маршалов и членов Политбюро, он бы, скорей всего, вообще не дожил до таких лет. Но с секретными пилюлями, мазями и притираниями дожил, и не просто досуществовал на кровати в доме престарелых, а по-прежнему нес службу. Вон и форма новая, и смазанный «ТТ» в кобуре на поясе. И не просто валялся он здесь, а считывал информацию о пришельце через запахи и инфракрасные волны, поднимающиеся из глубины.
    Пришелец был крупный, широкогрудый. Бородатый. Одежда из хлопковой ткани необычного покроя, на манер американской военной формы. Повреждены тазовые и берцовые кости, грудина, череп… Он был еще жив, когда летел вниз, но умер быстро: первый, основной, удар пришелся на верхнюю часть туловища, потом его перевернуло и ударило снова. Это было почти все, что знал теперь Башнабаш. Тело быстро остывало и как бы размывалось в его «щупанцах», становилось менее отчетливым.
    О том, чтобы извлечь его оттуда, пока что не стоило и думать — слишком тяжел. Может, позже, когда выпарится… Надо, надо, конечно, его исследовать… Но около двадцати метров, как-никак — и это только в одну сторону. Сколько ампул стимулирующей «сталинской сыворотки» нужно вколоть, чтобы проделать такой путь? Башнабаш полагал, что не меньше трех. А как они скажутся на сердце? Вот то-то, что неизвестно! Поэтому сперва он должен все обдумать. В любом случае сейчас ему делать здесь было нечего.
    Он встал, развернулся спиной к Разлому и уверенно пошел прочь через непроглядную темноту.

Глава 4
Башнабаш

    200 метров под землей: «Старая Ветка»
    Он отлучился всего на несколько минут, чтобы от­лить. В принципе это можно было сделать где угодно, однако в отряде считалось, что ссать надо только там, где положено. Деревянный сортир находился в трехстах метрах, в расположении части, но боец 79-го особого отделения, заступивший в караул, не имел права отлу­чаться ни по большой, ни по малой нужде — у него по­просту не было органов пищеварения и выделения, ре­продуктивных органов, органов чувств и многого-мно­гого другого. Зато имелись органы охраны, наблюде­ния, защиты и нападения. По крайней мере в идеале именно таким должно быть внутреннее строение образ­цового бойца ОП-79. Ничего лишнего. Обычно за пол­суток до заступления в караул он ничего не ел и не пил. Остальные бойцы, насколько он знал, поступали так же. А если уж совсем приспичивало... Ну, так не в шта­ны же мочиться, в самом деле! Жизнь, как говорится, вносила свои коррективы и, в общем и целом, все шло как надо.
    16-го октября 1955 года он принял пост № 6 на так называемой «Старой Ветке». Это одна из самых глубо­ких и отдаленных точек системы, караульная смена длится семь суток, без выхода на поверхность, обычные солдаты сюда не допускаются — только бойцы леген­дарного элитного подразделения «79». Темень, недоста­ток воздуха, гнетущее ощущение страха, оторванности от обычного мира... Двести метров под землей, ничего не попишешь. На других постах все-таки веселее, не­смотря на то что тоже подземелье и воздух похож на прокисший суп. Там хотя бы изредка видишь людей, там какая-то жизнь идет, работа.
    На «Старой Ветке» же — ничего. С одной стороны входной тоннель да гул из-под земли: там прокладыва­ют очередной подземный горизонт. С другой стороны - продолжение тоннеля — к стальным герметичным две­рям Бункера, да несколько тупиковых ответвлений с палатками, где живет дежурная смена. А посередине — высокий зал со свисающими с потолка каменными со­сульками, здесь сваливают демонтированные рельсы и отработавшую технику. Здесь же стационарный пост - центр его зоны ответственности. А караульный марш­рут — триста пятьдесят шагов в одну сторону, триста пятьдесят в другую. И так триста пятьдесят раз...
    Да ничего чрезвычайного, собственно, и не случи­лось. Просто замочил ноги, простыл немного. Просту­жался он редко, за всю жизнь всего раза два или три. Это был четвертый, наверное. Что такое простуда для бойца особого подразделения? Тьфу, наплевать и расте­реть. И все бы ништяк, как говорится... вот только мо­чевой ему покоя не давал. Дома, в деревне, мать тыся­челистник бы заварила с медом, сказала бы: поможет, его даже малым детям дают, чтобы в постель не писали. Но в казармах нет ни мамы, ни тысячелистника, ни ме­да. А в санчасть идти с таким недугом он постеснялся: ребята узнают — засмеют. Ничего, перетерпим.
    Действительно, все свое дежурство он честно отсто­ял, отходил, оттерпел до последнего, сколько мог. По­том пришел разводящий — сержант Семенищев, сме­нил его рядовым Кругловым, а сам повел Филькова и Бутузова менять другие посты. А он не пошел: отпро­сился по нужде и вприпрыжку пустился в расположе­ние: к тупику с палатками, точнее, к заветной дощатой будочке, забежал радостный, как марафонец на фини­ше. Минута, другая, он облегченно перевел дух...
    И вдруг земля качнулась под ногами. Грохнуло, трях­нуло, сверху что-то посыпалось, будто очередь из тяже­лого пулемета выпустили. Выскочйл наружу — темень кромешная! Все прожектора погасли, беготня, кутерь­ма, матерщина, затворы щелкают, кто-то сорванным голосом орет:
    — Не стрелять! Друг друга поубиваете!
    Это старлей Климов носится по расположению и си­пит сорванным голосом. — Всем собраться у шестого поста! Все, кто живой, кто может двигаться — у шестого поста!
    Что ж, правильное решение: там самое просторное место, и потолок высокий...
    И тут Башмакина будто холодом до самого сердца пробило: это ведь его пост! И он-то вроде еще на этом самом посту стоит! Семенищев его, как сменившегося часового, официально в расположение не привел, зна­чит, он самовольно оставил службу! А за это на особом объекте — ясно, что бывает!
    Отошел он подальше в темноте, включил карманный фонарь, побежал обратно... И обомлел: зал «Старой Ветки» перерезан широкой дымящейся пропастью, вот она - прямо под его ногами! Еще бы шагов пару, и уле­тел в преисподнюю... А Круглов вместе с «грибком» стационарного поста, видно, уже там... Да и остальные, пожалуй, тоже...
    Он стал светить на ту сторону — никого не увидел! Только заваленный входной тоннель рассмотрел. Что теперь им всем делать? Может, это и есть та провока­ция, те происки врагов, против которых предостерегали командиры на всех политзанятиях? А он в это время торчал в этой чертовой кабинке. Если так, то ему грозит трибунал и расстрел... Но ведь он был там всего не­сколько минут!
    А пусть бы и несколько секунд, значения это не имело.
    Тем временем выжившие стали стягиваться к посту. Их оказалось совсем немного - Худаков, Разумовский, Стельмак, Борисенко и Кружилин. Ну и Климов еще, и сам Башнабаш. Семь человек из пятнадцати, меньше половины личного состава. У всех мощные фонари, ав­томаты наизготовку.
    — Ты что, не сменился?. - тяжело дыша, спросил Климов, осветив Башмакина.
    Тот зажмурится.
    — А разводящего с новой сменой видел?
    Башнабаш замешкался.
    — Ну?! - рявкнул Климов. Лицо у него злое, на нем написана готовность к решительным действиям.
    — Дык... Видать-то видал... Только сразу рвануло, дымом заволокло, я сознание и потерял...
    — Контуженный, значит, - кивнул взводный. - Ну ладно, оклемаешься понемногу... Построиться!
    Лейтенант прошел вдоль короткого строя, светя фо­нарем в лица бойцам. Те тоже жмурились или отворачи­вались. Все как один были похожи на чертей из преис­подней; закопченные, грязные. У Стельмака через всю щеку и лоб шел кровоточащий шрам, к которому он то и дело прикладывал какую-то тряпицу. Кажется, глаз у него тоже поврежден.
    — Никакой паники! Никакой анархии! - сипло вы­крикивал Климов. - Действовать только по моему при­казу! В силу чрезвычайных обстоятельств имею право расстрелять на месте любого, кто ослушается!
    — А чего вы кипишитесь так, товарищ лейтенант? - сказал Борисенко, он старослужащий и вообще самый ушлый, потому ходит все время с кривой улыбочкой. - Ну, рвануло что-то, мы при чем? Чего же нам сразу рас­стрелом угрожать? Что мы такого сделали, чем прови­нились перед Родиной?
    Он привык умничать, нравилось ему слыть заковы­ристым парнем, который за словом в карман не поле­зет... Только сейчас вышло не так, как обычно.
    Климову будто спицу в зад воткнули - подлетел к нему, чуть штаны в шагу не порвал, ткнул взведенным пистолетом в рожу, так что губу раскровянил!
    — Тебя первого, Борисенко, в расход пущу! Перед всем строем! Одно слово! Кто еще не согласен? Ну?!
    Все молчали, никаких вопросов. Сам умник провел ладонью по лицу, только размазал кровавые сопли.
    —  Теперь так! Кружилин, Худаков, Борисенко, Башмакин - на поиски раненых! Мы с Разумовским и Стельмаком попробуем восстановить связь! По местам!
    Земля под ногами еще продолжала немного тряс­тись, это даже не тряска была, а отзвуки какого-то дви­жения глубоко внизу, словно там гравий утрамбовывал­ся под колесами исполинского бульдозера. Края разло­ма постоянно осйпались, оттуда пер горячий зловон­ный дух, так что-подойти близко было нельзя. Бойцы разбились на двойки, Башнабашу выпало идти с Бори­сенко.
    Один светил фонарем, другой раскапывал лопаткой обвалы, которые повсюду насыпало со сводов. В одной такой куче Башнабаш нашел полуживого Каськова, по­мощника командира смены. Он только дышал, ничего не говорил и не открывал глаза. Когда его вытаскивали оттуда, в груди у него громко щелкало и хрустело.
    — Загнется скоро, - сказал Борисенко, разглядывая долговязого помкома, который только сегодня утром бегал по караулу, раздавал всем книжечки с программой XX съезда партии, чтобы, как он сам выражался, «быть в постоянном курсе». А сейчас лежал белый, спокой­ный, поломанный. В середине туловища у него здоро­венная вмятина, и Черных все казалось, что сейчас она сама собой выправится, как на надувном мяче.
    — Часок протянет, не больше. Счастливый.
    Борисенко, не церемонясь, взял помкома за под­мышки и затянул на расстеленную плащ-палатку.
    — Чего это он счастливый? - буркнул Башнабаш.
    — Того. Мы будем медленно подыхать, а ему уже все пох...
    — Чего это мы будем подыхать? Скоро спасательный отряд придет, с техникой, поднимемся наверх, жить дальше будем!
    Борисенко посмотрел на него как на идиота. По­том, как ни в чем не бывало, достал из кармана ще­точку, тряпочку и баночку с жиром, протер свои са­поги, неспешно навел блеск на голенищах. Он очень трепетно относился к сапогам, да и к любой обуви вообще, очень за ними ухаживал. При этом любил повторять, что уважение к обуви — это уважение к са­мому себе. Выходит, себя Борисенко очень сильно уважал.
    — Никто не придет, - сказал он серьезно. - Атомная война и пиздец всему. Никого нет наверху. И верха самого нет...
    Башнабаш ни слова не понял, что он сказал.
    — Какая еще война? Мир ведь сейчас! Ты что? — уди­вился он.
    — Такая, Башнабаш, война. Последняя. На Москву ядерную бомбу скинули — ты не понял? Земля на куски раскалывается, все вразнос пошло...
    Больше никого они не нашли, умотались вусмерть. Под конец Борисенко просто привязал шомпол к палке и тыкал им в землю — мол, если кто есть там, хуже не станет, а нам все равно эти горы не перерыть.
    «За сапоги свои переживает, в глине боится испач­кать», — подумал с неприязнью Башнабаш.
    Пару раз шомпол натыкался на твердое, но это были камни. Худаков с Кружилиным откопали два трупа — обоих задавило балками. Остальные люди, похоже, провалились в разлом.
    Пришли на пост. Там один Климов лютует, связи нет по-прежнему. Нашли обрыв кабеля у самого разлома, Разумовский и Стельмак нарастили недостающий ку­сок и пытались перекинуть кабель на ту сторону, ниче­го у них не получилось. Стельмак пошел по узкому: метр-полтора, не больше, карнизу вдоль стены, чтобы на ту сторону попасть, и сорвался вниз, с концами. Ра­зумовский тоже оплошал — надышался подземного га­за, его рвет без остановки.
    — А у нас еще раненый имеется, помощник ваш, Каськов, - сказал Борисенко лейтенанту. — Что с ними делать-то будем?
    — Больных и раненых в санитарную палатку, на кой­ки, — сквозь зубы сказал лейтенант. — Доживут как-нибудь. Скоро подмога подойдет.
    Становилось холодно и душно. Основной дизель-ге­нератор, который питал обогреватели и гнал свежий воздух, вышел из строя. Его здорово тряхануло во вре­мя взрыва, порвались и слетели кожуха вместе с ремня­ми, а внизу натекла большая масляная лужа. Кружилин раньше работал на мехстанции, понимал в этом немно­го, даже какой-то «перекос фаз» упомянул. И он сказал, что сами они-здесь ничего поправить не смогут, нужен опытный дизелист.
    — Где я тебе дизелиста возьму? — сказал ему Кли­мов. - Делай сам, что умеешь. Все лучше, чем сидеть и в носу ковырять.
    Борисенко вдруг вызвался перекинуть трос с кабе­лем связи на ту сторону, сказал, что у него есть хорошая идея. Климов разрешил ему попробовать. С начала ка­тастрофы прошло шесть часов, в Москве перевалило за полночь, а они по-прежнему не знали, что происходит и почему никто наверху не пытается пробиться к ним.
    Башмакина и Худакова поставили дежурить в ночь у разлома. Климов велел каждые пятнадцать минут сиг­налить электрическими фонарями на противополож­ный берег. Короткими вспышками, чтобы батареи эко­номить. А все остальное время сидеть в темноте и слу­шать. Борисенко в подсобке мастерил свою «идею», Кружилин ковырялся, чертыхаясь, с генератором, а ос­тальные легли отдыхать.
    — И че думаешь, Худаков? — спросил Башнабаш, у которого из головы не шли борисенкины слова про атомную войну. — Че будет-то?
    — А чего тут думать, - сказал Худаков равнодушно. - Начальство пусть думает, наше дело маленькое.
    — Дык как? Вон взрыв какой... И не чешутся...
    «Шестой» всегда считался важным постом, тут лю­бой минутный перебой в связи - уже ЧП, сразу спецы набегают, откуда только берутся... А сейчас — никого!
    Башнабаш хотел выразить как-то свою озабоченность, но никак не мог слов подобрать.
    — С чего это так? - Башнабаш задрал брови и выка­тил на собеседника глаза, как делал всегда, когда счи­тал, что говорит нечто умное и дельное.
    Правда, умным он здесь не слыл, скорее наоборот. Башнабаш знал это, не обижался, а его привычка спо­рить, из-за которой он получил свое прозвище, была скорее неловкой попыткой копировать поведение лю­дей определенной категории, которые, видимо, вызы­вали его уважение.
    — Какая-то заваруха пошла... Спорим? Я зажигалку ставлю, а ты свой ножик — баш на баш! Полдня все мол­чит, даже радиоточка. И никто не чешется. А, Худаков?
    Тот повернул к нему в темноте свое лицо, почти та­кое же темное от грязи, и сказал:
    — Ты, Башмакин, странные вопросы задаешь. Силь­но умный стал, да?
    Башнабаш смутился.
    — А че? — сказал он. — Ничего не умный... Я только полгода как из учебки. А до этого шоферил в колхозе. И в армии поначалу шоферил. Че сразу «умный»...
    — Вот-вот. А может, это ты и подстроил все, откуда я знаю, - бросил Худаков.
    — Ты че? — удивился Башнабаш. - Да как ты!.. Да я... Да меня сам товарищ Шапошников рекомендовал в подразделение! Он так и сказал: Башмакин — идео... идеа... Короче, кристальный боец! Спорим — баш на баш! Так и сказал!
    Худаков тихо рассмеялся.
    — Идеологический боец!.. Кристальный!.. Деревня ты темная, а не боец.
    — Никакая я не деревня, — насупился Башнабаш. — Сейчас Башмакино наше — коллективное хозяйство, Колхоз, значит. «Завет Ильича» зовется. И сельсовет у нас заседает, это, почитай, из всей округи мы — центр... Столица как бы.
    — Столица колхоза? — уточнил Худаков.
    Башнабаш пожал плечами.
    — Наверное, так...
    Худаков только покатывался.
    — Тебе ж тогда фамилию сменить надо! Раз колхоз теперь у вас, а не деревня, то ты больше не Башмакин, а - Заветкин получаешься! Или — Ильичев!
    — Ты это серьезно? Не шутишь? — удивился Башна­баш, задумался. - Мне, например, Заветкин больше нравится. Звонко так получается, складно!
    Худаков вдруг перестал смеяться, сплюнул и сказал:
    — Хватит зубы скалить, Башмакин. В карауле как- никак стоим, а не на танцах. Поглядывай давай...
    Вот дает - caivf скалился только что, а теперь гово­рит! Ну и ну!.. Башнабаш обиженно отвернулся от не­го и стал поглядывать, как было велено. Он заметил, что так часто бывает: кто-то что-то делает, шутит там, например, или заигрывает с девушками, но едва только Башнабаш, глядя на них, тоже Начнет шутить или заигрывать - сразу хмурятся, раздражаются, буд­то это он дурачка перед ними разыгрывал, а не наобо­рот...
    Прошла минута. Худаков как ни в чем не бывало ткнул его в плечо и сказал:
    — Ты не дуйся зазря. Майор Шапошников твой - правильный мужик, я против него ничего не имею. И то, что он тебя рекомендовал в наше подразделение — верю. Он спец знатный. Один из лучших спецов в «семьдесят девятом». Только как бы это тебе сказать... Они здесь еще в войну таких ходов нарыли, до самой Аргентины добраться можно. А чтобы никто не сбёг, они и подыскивают бойцов вроде тебя — «идеологичес­ки кристальных», мозги с кулачок...
    Прошло еще пятнадцать минут. Башнабаш встал и посигналил в темноту своим фонарем.
    — Ты, Худаков, говоришь непонятно, — сказал, сев на место. — Сперва так повернешь, потом сяк. Скольз­кий ты человек. А я к тебе как к товарищу, поговорить хотел.
    — Ага. А потом Климову настучать обо всем. Лейтеха наш только и смотрит, на ком сорваться, диверсантов ищет.
    — Нет, ты что! — возмутился Башнабаш. — Не ве­ришь? Спорим! Я всегда считал тебя убежденным марк­систом и ленинцем, и этим... ну... Энгельса которые уважают — как они называются?
    Худаков только покачал головой. А может, это Башнабашу так привиделось, что покачал, может, он вооб­ще на него не смотрел. Темнота стояла такая, что и пальцы на собственной руке не сосчитаешь.
    — ...И вот Борисенко мне про атомную войну расска­зывал, я Климову ни-ни, - быстрым шепотом прогово­рил Башнабаш.
    — А что он говорил? — спросил Худаков.
    — Ну, что на Москву бомбу сбросили и вся Земля трескаться пошла...
    — Ого. Тогда, значит, и Кремль накрыло. И все пра­вительство наше, выходит... Так?
    — Нет, правительство накрыть не может! - убежден­но проговорил Башнабаш. - Спорим! Для него специ­ально Бункер построен. Если что...
    — Цыц! Тихо! — прервал его Худаков.
    Башнабаш замолчал и прислушался. Из разлома шло слабое желтовато-зеленое свечение, которое ровным счетом ничего не освещало, а было как нарисованное, и темнота вокруг казалась еще гуще от этого, еще жутче. Он пошевелился было, но Худаков схватил его за руку: сиди, не двигайся. .
    Ритмичный шорох... хруст... Не понять что. Да, что- то двигалось в темноте. Кралось. Сперва Башнабашу показалось, что звук идет с той стороны разлома, но по­том он каким-то образом перетек влево, еще влево... И уже раздавался где-то за спиной. У него мурашки по­бежали по коже.
    — Может, это за нами пришли? Спасотряд, а? — про­шептал он.
    — Может, и за нами, - ответил Худаков почти спо­койно и почти в полный голос.
    И тут же вспыхнул фонарь в его руке. На острие луча, прямо в его фокусе, мелькнула страшная маска, плоская, будто приплюснутая, с отсвечивающими перламутрово­белым, как у кошки, глазами-дырами. Десятую, сотую до­лю секунды она задержалась в тоннеле света и стреми­тельно исчезла, протянув за собой лохматое, коричневое, нечеловеческое туловище.
* * *
    Утром исчез Борисенко. В технической палатке ва­лялась спутанная веревка с каким-то подобием «кош­ки» на конце, которую он мастерил из обрезков старой проволоки. Кабеля не было. И инструменты исчезли. Ночью, во время тревоги, Борисенко вместе с осталь­ными прочесывал ветку в поисках «плоскомордых ди­версантов» — это Башнабаш с перепугу их так обозвал. В поведении его ничего особенного замечено не было — носился, целился из автомата, светил фонарем, короче, искал врага, как и все. Когда поиски закончились ни­чем и паника улеглась, ушел обратно в палатку. Больше его никто не видел.
    — Да сбежал он, - сказал Кружилин.
    — Куда он мог сбежать, если веревка здесь? — сказал Худаков. Он поднял с пола «кошку», повертел в руках и бросил. — Да и не очень-то сбежишь с этим приспособ­лением. Скорее сгинешь, как Стельмак...
    — Его диверсанты забрали, спорим? - сказал Башна­баш в своей обычной манере.
    Климов слушал их и скалил зубы в мучительной гримасе, словно у него разболелось что-то внутри. Впрочем, да - болело. Его мучило острое чувство не­реальности происходящего. Только вчера он коман­довал взводом, строил планы на выходную трехдневку, собирался зайти в Академию, где организуются курсы для офицеров спецподразделений, собирался встретиться с Катей. А теперь в его распоряжении всего три боеспособных солдата, и даже если им удастся в конце концов подняться наверх, что он ска­жет Шапошникову и остальным? Все ли сделано пра­вильно, по Уставу?.. Взрыв, гибель половины лично­го состава, потеря связи, полная изоляция, а тут еще какие-то диверсанты объявились - «плоскомор­дые»... Японцы? Китайцы? Башмакин орал, что это и не люди вовсе, что у них глаза кошачьи, а тело шер­стью обросло. Если бы Худаков не стоял рядом и не подтвердил все это, Климов ни минуты не сомневал­ся бы, что этот олух Башмакин просто уснул на посту и диверсанты ему приснились. Тем более что никого им найти так и не удалось... Ну откуда эти «плоско­мордые» могли прийти? Не из Бункера ведь, ясное дело! Получается, только с той стороны разлома... А там десять метров по меньшей мере, и узенький карниз по стенке. Обезьяны какие-нибудь и перебра­лись бы по тому карнизу, наверное, а вот человек — нет. Стельмак это уже доказал...
    — Что? - переспросил Климов, моргнув.
    Худаков что-то говорил ему, но он ничего не слы­шал, в ушах стоял странный медный гул. Лейтенант тряхнул головой, поправил фуражку на голове - гул исчез.
    — Что тебе, Худаков?
    — Я говорю, ситуация у нас хреновая, товарищ стар­ший лейтенант, — повторил Худаков. — Кабеля нет — связи не будет. Уходить нам надо, товарищ старший лейтенант...
    — Ты меня не учи, Худаков, что делать! - сверкнул глазами Климов. — Пока смена не придет или пока при­каза не будет, объект никто не покинет!
    — Так хотя бы гонца послать... - проворчал Кружи­лин. - Узнать, что там, наверху, случилось такое, поче­му никто не идет к нам...
    — Случилось то, что случилось, — отрезал Климов. — Это не имеет значения. На все случаи жизни наша зада­ча одна — охрана объекта. Больше ничего. Что касается Борисенко, то он за самовольный уход с объекта пойдет под трибунал. Это тоже ясно как дважды два. О чем вам еще думать? Какие догадки нужно строить?
    Климов обвел взглядом остатки своего взвода.
    — Башмакин, несешь караул. Все остальные проче­сывают территорию, ищут следы Борисенко.
    Никаких следов они не нашли и через час верну­лись на пост. Вскоре Кружилину понадобились тор­цевые ключи (он все еще пытался оживить генера­тор), ключи эти вроде были где-то в технической, в одном из нижних ящиков. Кружилин искал их там и нашел под верстаком начищенный до блеска, пахну­щий салом Борисенкин сапог. В сапоге была кровь — целый стакан, наверное, набрался бы, — а на кирзо­вом голенище, которое всегда было глаже и холенее иной солдатской рожи, виднелись рваные дырки и глубокие царапины, словно их грызла собака или рвал когтями орангутанг.
    Кружилин позвал Климова и остальных. Перерыли всю палатку. Следы крови обнаружили на шкафу с ин­струментами и на дальней стене, как раз за верстаком. Худаков предположил, что Борисенко от кого-то пря­тался в том углу, и там же его, значит, и того... прищучи­ли. Кто? Диверсанты, кто ж еще.
* * *
    Когда умер Каськов, все отнеслись к этому с мрач­ным спокойствием. Он все равно лежал как мертвый, а сейчас его просто убрали с койки в жилой палатке и скатили по доскам в разлом, в желтовато-зеленый горя­чий туман. Вообще-то делать это Климов не имел ника­кого права, труп следовало сохранить и передать ко­мандиру подразделения вместе с рапортом и объясне­ниями очевидцев. И тот факт, что останки помощника командира горят сейчас на самом дне открывшейся пе­ред ними преисподней (или все еще летят туда, кто зна­ет), наглядно подтверждал, что сам взводный больше не верит в благополучный исход.
    Разумовский встал с постели на пятые сутки. Его ед­ва хватало, чтобы перейти из одного конца жилблока в другой. Он высох, пожелтел, кашлял отрывистым воро­ньим карканьем, и у него что-то сделалось со слухом. Худаков сказал, что в Бункере должен быть склад меди­цинских препаратов, там, как он слышал, имеется даже «сталинская сыворотка», о которой в народе ходят ле­генды. Климов приближаться к Бункеру запретил.
    Воздух постепенно сделался густым и тухлым, как под горячей периной. Даже спичку зажечь проблема, кислорода не хватает. Генератор стоял мертвый, масля­ная лужа под ним покрылась пылью и мелким мусором и стала похожа на коровий блин. Привести его в чувст­во Кружилин так и не смог, несмотря на активную по­мощь и поддержку старшего лейтенанта Климова, ко­торый размахивал пистолетом над его головой и во всю глотку крыл матом.
    Бак с водой, а также запасы хлеба и тушенки взвод­ный держал в своей палатке, под замком, выдавал паек самолично в руки каждому. Сколько запасов осталось, никто, кроме Климова, не знал. Через полторы недели тушенка закончилась (даже в виде легкого белого нале­та на кусочке хлеба), норма воды сократилась до ста граммов в сутки.
    — Раньше бойцам чистым спиртом эти сто граммов выдавались! — невесело пошутил Худаков.
    Но, как ни странно, труднее всего оказалось без света. Два фонаря с рабочими батарейками использовались только в исключительных случаях — при заступлении в караул, например. Все остальное время взвод проводил в полной темноте. Отсутствие света равнялось отсутствию мира, все равно что небытие. Обычный серый москов­ский день казался чем-то фантастическим, несбыточным, прогулка по слякотному Арбату рисовалась в воображе­нии, как отпуск на южном побережье Крыма...
    Опять-таки в Бункере было всё: и еда, и вода, и бата­рейки, и новенький генератор (а то и не один!), и ору­жие, и много чего еще. Стоит только открыть стальную гермодверь, и жизнь сразу наладится, да и не только жизнь — служба! Та самая служба, ради которой они торчат здесь!
    — Ну послушай, Климов, ведь мы все здесь загнемся скоро, — опять увещевал лейтенанта Худаков. Говорить было трудно, все равно что выплевывать себя по кусоч­кам.
    — Какой в этом смысл? А там есть все, что нужно, и как раз на такой случай, на случай катастрофы.
    — Никакой катастрофы нет, — твердил Климов. — Нам не было приказа.
    — Так ведь и помирать нам тоже приказа не было. А мы помрем* И «шестой» останется без охраны. При­ходи кто хочет, бери, что хочешь. Уж лучше открыть этот Бункер, и все дела...
    — Это паникерство, Худаков! Мы на службе, а не на экскурсии! Надо терпеть — так терпи, солдат! А то тебе и спирту еще захочется, и бабу, чтобы службу нести комфортней было!
    — Да какие там бабы... Не о том ты, Климов, беспо­коишься...
    — Я тебя предупреждаю, Худаков, и остальных тоже: кого увижу возле Бункера — сразу пулю в голову, без предупреждения. Вот так вот!
    Кружилин в конце концов смастерил масляный светильник из старой пулеметной гильзы. Света он почти не давал, зато давал много копоти и вони, ко­торые висели в неподвижном воздухе сутками, нику­да не деваясь. И еще он сжирал кислород. При его ту­склом мерцании Кружилин пытался наладить радио- точку, которая, как он уверял, питается по «автоном­ной линии в титановой оплетке» и вообще на объек­тах такого ранга должна быть конструктивно неубиваема... Если, конечно, есть источник сигнала. То есть радиостанция. Но судя по тому, что радиоточка молчала, сигнала могло и не быть. И Москва, значит, и весь привычный мир превратились в оплавленные атомным пламенем руины.
    Наверное, Кружилин (да и не только он) просто хо­тел убедиться в том, что это не так. Что дело здесь в ка­кой-нибудь ерунде, в каком-нибудь маленьком вшивеньком контактике, который отошел во время взрыва. Он разобрал радиоточку по винтикам, собрал снова, ковырялся несколько дней. Безрезультатно.
* * *
    Услышать голос Родины им не удалось, зато было немало других звуков. Не таких приятных, правда, как голос диктора Первой программы всесоюзного радио, желающего вам доброго утра или спокойной ночи. И, говоря откровенно, совсем даже отвратительных зву­ков. Шорохи, стуки, хрипы, мокрое шлепанье в тем­ноте. Несколько раз Башнабаш слышал вопли, доно­сящиеся с той стороны разлома, далеко-далеко. Жут­кие вопли. Будто это не система подземных спецобъектов МО-НКВД-МВД, а джунгли какие-нибудь, пам­пасы.
    Несколько раз видели следы, отдаленно напомина­ющие след босой человеческой ступни — больше всего их было в тупике, вокруг палаток расположения, а одна цепочка вела к разлому, как будто нечто поднималось к ним из зловонной пропасти по какой-то своей надоб­ности. Это мог быть фантом, галлюцинация, порожде­ние пораженного усталостью, голодом и грязным воз­духом ума. Но галлюцинации коллективными не быва­ют. На двухсотметровой глубине протекала своя жизнь, явно чуждая принципам социалистического общежи­тия. До поры до времени она держалась на расстоянии и только пугала их издали, если не считать случай с Бо­рисенко, который вряд ли стал бы добровольно пускать кровь в свой глубокоуважаемый сапог. Но только до по­ры, до времени.
    ...В карауле тогда стоял Кружилин, и стрелял он, больше стрелять было некому. На выстрелы из располо­жения прибежали Климов, Худаков и Башнабаш. Фо­нарь прыгал в руках у лейтенанта, разглядеть толком ничего не успели. Быстрые тени в пятнах света, белые точки глаз в темноте, визг, громкий хруст и треск, слов­но там одним ударом располовинили коровью тушу. Башнабаш успел дать короткую очередь из автомата, сам не зная куда.
    И стало тихо сразу, как отрезало. Подошли ближе. Лужа крови, фонарь, который Кружилин так и не успел включить, автомат валяется... Больше ничего от Кружилина не осталось. Обошли весь зал и берег разлома — ничего!
    А вернувшись в расположение, обнаружили, что пропал Разумовский. Полог, закрывающий вход в па­латку Климова, разорван и измазан в крови, шкаф взломан, остатки продуктов исчезли, бак с водой оп­рокинут и пуст, и все кругом находится в полном бес­порядке.
    Климов и Худаков переглянулись, какой-то немой вопрос промелькнул между ними, и Худаков в конце концов сказал:
    — Нет, у него бы сил не хватило такое утворить. Он же еле ходил...
    — Значит, эти? — Климов, сжав до скрипа зубы, кив­нул куда-то в сторону. - Бляди эти плоскомордые, ты так считаешь?
    — Больше некому, - кивнул Худаков.
    Лейтенант резко выпрямился, ноздри раздул, и даже под слоем грязи в тусклом свете фонаря было видно, как побелело его лицо.
    — Берем по три запасных диска, и — на ту сторо­ну! — хрипло скомандовал он. — Пока в капусту этих тварей гадских не порубим, не успокоюсь! Башма­кин, остаешься здесь, головой за пост отвечаешь! Ху­даков!..
    Он запнулся, словно хотел назвать еще чью-то фа­милию, вспомнил, что никого не осталось больше, мах­нул рукой.
    — Приказ ясен, орлы?
    — Да как мы перейдем? — буркнул Худаков. — Стель­мак ведь там...
    — На цыпочках перейдем! — гаркнул Климов. - По стеночке! Со страховкой!
    Худаков ничего не сказал, повернулся и отправился в арсенал за автоматными дисками.
    Они перешли карниз, страхуясь веревкой, которую удерживал на «нашем» берегу Башмакин. Худаков шел первый, расчищая карниз саперной лопаткой, лейте­нант за ним. Перебравшись на ту сторону, они сброси­ли страховочные тросы и исчезли в дымной темноте. Навсегда.
    Вначале Башмакин не понял, что навсегда. Про­шел час, полтора, два... Он сигналил фонарем, кри­чал. Стоял подолгу без движения, прислушивался. Опять сигналил. Опять кричал. Потом батарейка в фонаре сдохла. Он стрелял из автомата в темноту. От­вета не было. Вернулся в расположение, проверил связь, но телефоны молчали. Прошли, наверное, еще сутки. Повалившись на свою койку, уснул тревожным сном, проснулся — ничего не изменилось. Он сидел и соображал: что могло приключиться, какая беда, ка­кая катастрофа, и почему никто не идет на помощь заблокированной смене? Гипотеза у него имелась всего одна, борисенковская: наверху случилась атом­ная война, и все погибли!
    В палатках он нашел резервный фонарь, пополнил боезапас и приготовился выживать.
    Первой его одолела жажда. Оцинкованный бак с во­дой был пуст, а в аптечке, которую каждый боец OTI-79 носил с собой, имелся только маленький пузырек с ка­ким-то раствором, он выпил его, даже не взглянув на этикетку. Стало только хуже. На вторые или третьи сут­ки он отправился в Зал Огненного разлома, к куче де­монтированных рельсов, отыскал там пару увесистых стальных костылей и метровый обрезок трубы. И по­шел открывать двери в Бункер,
    Это было очередное государственное преступление, которое каралось расстрелом. Но, во-первых, он уже нес службу у главного шлюза, а потому чувствовал себя отмеченным высоким доверием. А во-вторых, с кресть­янской сметкой понял: смерть от голода, холода и жаж­ды гораздо реальней самого сурового приговора трибу­нала.
    Электрические замки, будучи обесточенными, от­ключились, иначе он бы ни за что их не открыл. Но и незапертая тяжеленная дверь поддавалась с трудом. Он подцеплял герметизирующий кант костылем, надевал на костыль трубу, используя трубу, как рычаг, навали­вался всем телом... Дверь отходила на несколько санти­метров, потом костыль срывался и все начиналось сна­чала. Чтобы оттащить внешнюю дверь меньше, чем на метр, он потратил целый день. Через узкую щель про­скользнул в шлюз. Здесь нашел красные скобы гидрав­лической системы аварийного открывания и, потянув, довольно легко распахнул внутренний люк, который был гораздо легче.
    Оказавшись внутри, он посветил вокруг входа, уже ожидая, что здесь должны быть приспособления, об­легчающие жизнь. Так и оказалось: нажав большую красную кнопку, он включил освещение и увидел, что находится в широком, не менее трех метров, тоннеле со стальными стенками. Справа и слева имелись двери со штурвальчиками посередине.
    Покрутив штурвальчик, он открыл первую. За ней оказался склад одежды. Целый универмаг. Военная форма, какие-то спецкостюмы из зеленой и серебрис­той ткани, сапоги и ботинки на любой размер, теплое и обычное белье, а еще горы всевозможной штатской одежды — мужской, женской и детской, а еще пледы, одеяла...
    Не было самого главного: воды и еды. Ему показа­лось, что на этом для него все и кончится - сил не оста­лось ни капли. Но он заставил себя открыть вторую дверь. За ней находился аптечный склад. Среди беско­нечных полок, уставленных коробками со всевозмож­ными лекарствами, в том числе такими, о которых он никогда ничего не слышал, Башмакин первым делом нашел дистиллированную воду и гематоген. И только утолив жажду и насытившись, он понял, что не все по­теряно.
    Он открывал двери одну за другой.
    Инструменты и электротехника (батарейки! свет!).
    Продовольствие: горы всевозможных консервов, га­леты, концентраты, яичный порошок, сублимирован­ное мясо, бесконечные ряды бутылок с соками и мине­ральной водой, спирт в литровых банках - целое богат­ство, пир горой!
    Топливо: бочки с соляркой, керосин, сухой спирт, авиационный бензин.
    Арсенал: в пирамидах тускло блестели ППШ, пуле­меты Дегтярева, пистолеты, цинки с патронами и ящи­ки с гранатами, - хватит, чтобы продержаться против целого полка неприятеля!
    За складами начались аскетичные спальные поме­щения для солдат, что-то вроде штаба с пультом связи и усыпанным разноцветными лампочками пультом, какие-то служебные помещения... Потом коридор закон­чился еще одной дверью, а за ней раскинулся совсем другой мир: ковровых дорожек, мягких диванов, бело­снежных ванн и раковин, полированной мебели, нари­сованных окон, за которыми, вроде бы, шелестели ли­ствой зеленые деревья... Богатая отделка стен закрыва­ла сталь, и создавалось впечатление, что этот мир нахо­дится на поверхности, где-нибудь на правительствен­ной даче в Подмосковье...
    Это был мир небожителей, солдатам и обслуге вход сюда заказан, поэтому Башнабаш вернулся в отсек для простых людей и оборудовал себе достаточно комфор­табельное жилище в казарменном отсеке. Сработал тут не только врожденный и воспитанный аскетизм, но и лукавая крестьянская предусмотрительность. Дескать, когда придут особисты и начнут свое расследование, то каждый увидит: боец не пользовался привилегиями высшего руководства, а добросовестно и скромно нес солдатскую службу. Для подкрепления этого впечатле­ния он на следующий день перевез на тачке сторожевой «грибок» из палаточного лагеря на площадку Разлома, установил его там как символ того, что прилегающая к Бункеру территория находится под надежной охраной.
    Но ни особисты, ни следующая смена, ни аварийная команда — никто не приходил. И месяц, и год, и два, и десять, и пятьдесят…

Глава 5
Бруно Аллегро

    г. Москва, воля
    Бруно уже знал, что старый хозяин вышел из дела и продал цирк одному чудаку, своему бывшему однокласс­нику. По слухам, чудак этот владел еще страусиной фер­мой в Подмосковье и передвижным луна-парком. По тем же слухам, он рассчитал всех цирковых алкоголиков — Диму Царева, известного как «Карла-бодун», воздушных акробатов Васика и Колю, добряка Гошу, бесконечно ка­тавшего старый номер с кошками и голубями, клоуна Но­лика и даже предсказательницу будущего Несравненную Госпожу Надин (в миру - Надьку Самойлову), которую Бруно помнил еще исполнительницей трюков с обручами и ведущей абсолютно трезвый образ жизни. В общем, по­менялось много.
    «Непоправимо много», — мог бы сказать Бруно, по­скольку, кроме алкоголиков, наркоманов и токсикома­нов, в «Капотнинском Шапито Лилипутов» никто ни­когда не работал. Даже старый шимпанзе Джус, высту­павший в номере «Смертельная схватка с Кинг-Конгом», даже он без стопаря на сцену не выходил.
    — И кто у вас остался тогда? - спросил он напря­мую. — Уборщица Клава? Питон Харитон?
    — Харитон умер прошлой осенью, — сказал Игорь Игоревич.
    Он и был тот самый чудак. Странный тип. И офис у него какой-то странный, весь фотками завешан, а на фотках одни страусы.
    — Это, блядь, впечатляет! — Бруно красиво развалил­ся в кресле, закинув ногу на подлокотник. — Может, это уже не цирк? Может, вы называетесь как-то по-другому? «Большая уборка»? «Влажное шоу уборщицы Кла­вы»? — Бруно посмотрел на стену. — Или... «Страусиные Бедрышки»?
    Он громко рассмеялся.
    — Нет, что вы, что вы... - осторожно сказал Игорь Игоревич, избегая резких движений.
    Ему наверняка рассказывали о Бруно.
    — Так чем вы тут занимаетесь, я не понимаю? — Бру­но сбросил ногу и энергично крутнулся в кресле. — Ес­ли есть артисты, я так понимаю, если есть имена — зна­чит, и касса в порядке, и деньги рекой, и все такое. А ка­кие у вас имена? Кто? Откуда? Вы даже Гошу погнали, его в Капотне хотя бы местные синюги знали, они вме­сте с утра возле детского садика похмелялись! Они ж мычали, хрипели, они ж аплодировали, когда Гоша на арену выходил! Это ж такое начиналось!.. А кто у вас сейчас? Кто? Кто вам будет аплодировать? Я не знаю! Имена нужны! Уровень нужен!
    Игорь Игоревич задумчиво смотрел на Бруно. Он находился в некотором замешательстве. Только это было связано не с отсутствием громких имен, скорее даже наоборот — это было связано с присутствием в его офисе нахального бородатого карлика, который вел себя так, будто он по меньшей мере начальник налоговой инспекции. При этом Игорь Игоревич, чей бизнес тесно связан с маленьким народом, был хорошо наслышан о криминальных связях Бруно и его буйном нраве. Сердце подсказывало Игорю Иго­ревичу, что нахала следует взять за шиворот, прило­жить бородатой мордой об стол и выбросить вон, на­поддав для верности ногой под зад. Трезвый же разум говорил, что в таком случае он вряд ли придет сего­дня домой ужинать под красное вино и вряд ли ему вообще когда-нибудь понадобится ужин, красное ви­но или что-то в этом роде.
    — Видите ли, у нас на следующей неделе состоится премьера новой программы, — сказал Игорь Игоревич подчеркнуто вежливо. - Очень насыщенная програм­ма, и громкие имена там тоже как бы...
    — Говно твои имена! — расхохотался карлик ему в ли­цо. — Да назови мне хоть одно, которое сравнится с Бруно Аллегро! Хоть на километр сравнится! Ну? Кто?
    Тут Игорь Игоревич допустил ошибку, поняв вопрос буквально.
    — Скажем, Султан-Рахим... Чем не имя? У него свой номер «Кентавры на арене», очень приличный, я бы сказал...
    — В жопу засунь своих «Кентавров», долбоёб!! - про­орал Бруно страшным голосом, оказавшись с ногами на столе прямо перед опешившим Игорем Игоревичем. — Твой Султан тарелки мыл и в уборной моей подметал, когда я всю Москву на уши ставил! И был счастлив, по­тому что это его уровень! А мой уровень вот!
    Карлик шагнул по столу, сметая бумаги и хрустнув новеньким «паркером», грозно навис над Игорем Игоревичем. Правое колено его упиралось Игорю Игоревичу в лоб, и это, надо понимать, был истин­ный масштаб личности Бруно Аллегро, его уровень, его натуральные габариты по сравнению с представи­телями племени дылд. Но и этого карлику показалось мало. Он подпрыгнул, ухватился рукой за светиль­ник, подтянул ноги, сделав «уголок». В следующую секунду в потолке что-то треснуло, крепление све­тильника выскочило из бетона, и Бруно полетел вниз. Но не упал, не растянулся, а ловко соскочил обратно на стол, держа в руке плафон на обрывке провода. Плафон он небрежно отбросил в сторону и сказал, присев на корточки:
    — Это хуйня. Я тебе сделаю кассу. «Бруно Аллегро! Триумфальное возвращение Человека-Ядра! Смертель­ный номер, покоривший Париж, Лондон и Гавайи!». Крупными буквами на фоне языков пламени. Через год у тебя будет свой остров в Индийском океане, по нему будут бегать страусы и загорелые бабы. Или тебя бабы не прикалывают?
    — Чего? — проговорил Игорь Игоревич, красный, как помидор. Он оторопело взирал на свой разоренный стол.
    — Тогда только страусы. Зацени, дылда: за выступле­ние я прошу каких-то триста пятьдесят долларов. Трис­та пятьдесят! — повторил он, тыча коротким пальцем в голову Игоря Игоревича. Тот каждый раз вздрагивал и пытался отстраниться. - Это ровно в три раза меньше, чем я брал на Гаваях! А уже через год ты в «Форбсе» в первой сотне миллионеров, весь в страусиных перьях, под знойным солнцем среди пальм! Триста пятьдесят долларов, я не шучу!
    Даже страусы на фотографиях удивленно вытянули свои шеи. Некоторые, правда, спрятали головы в песок. Игорь Игоревич, пятясь, встал со стула, странно как-то взмахнул руками перед лицом (очень странный тип) и проговорил:
    — Вы с ума... Я не... Вы просто... Триста пятьдесят... Я вас даже... Да кто вы такой?!
    Бруно отреагировал на удивление спокойно. Он спрыгнул на пол, отряхнул штаны и сказал вполне доб­рожелательно:
    — Ты что, дурачок? Я — Бруно Аллегро, Человек-Ядро, сколько можно говорить. Тебе, может, написать на бумажке большими буквами?
    Он огляделся в поисках подходящей бумажки.
    — Нет, я кроме шуток. Я тот самый, настоящий Бру­но Аллегро. Я понимаю: по стране гуляют сотни ма­леньких уёбков, которые выдают себя за Бруно Аллегро и собирают полные залы. Но я и есть он, я как бы пер­воисточник, если ты понимаешь, о чем я. Дошло?.. Ку­да ты еще звонишь? Зачем тебе телефон? Я тебе точно говорю, чудак ты человек, можешь не проверять., .
    Ничего Игорь Игоревич не проверял. Он разрывался между желанием повесить карлика на торчащем из по­толка обрывке провода и не менее сильным желанием вернуться к ужину домой. Поэтому Игорь Игоревич звонил в охрану.
    — Это пост? Офис двадцать восемь, срочно! - сказал он в трубку, кося глазами на стоявшего перед ним Бру­но. — Какой-то сумасшедший, он требует денег!.. Срочно, говорю вам!
    — Тебе что, триста пятьдесят жалко? - искренне уди­вился Бруно, Он с силой пнул ногой стул, отчего тот разлетелся на части, поднял с пола выломанную ножку, постучал ею по ладони, примериваясь. Оглянулся на дверь, оценивающе посмотрел на потолок, на окно.
    — Ладно, дылда, пусть будет триста. Но это мое по­следнее слово, учти...
* * *
    Десять минут спустя Бруно величественно пересек 1-й Капотнинский проезд в неположенном месте, по­казал: «От винта!» обсигналившему его автобусу и по­шел в юго-западном направлении. По дороге он про­должал отряхивать испачканные в земле и какой-то штукатурке брюки, прилаживал на место полуоторванный рукав куртки и изрыгал в пространство кубометры отборного мата. Прохожие предусмотрительно обходи­ли его стороной, уступали дорогу, одна веселая парочка даже сделала руки «воротцами», через которые Бруно прошел, как через Триумфальную арку.
    Он успокоился только на пустыре, который местные жители давно прозвали «Ареной». То есть не совсем успо­коился, просто перестал громко ругаться. Замолчал. Пус­тырь был огорожен по кругу пестрыми разрисованными вагончиками, за которыми полоскался на ветру огромный зеленый шатер цирка шапито, похожий на гладь моря, вздыбленную выпрыгнувшей вверх рыбиной.
    Там, вверху, сиял всеми красками радуги чудовищ­ный транспарант, гласивший: «Великий Султан и его кентавры!!! Ожившие боги древности!!! Невероятное шоу!!! Спешите видеть!!!»
    Бруно остановился и стоял, и смотрел, сжав губы в тонкую нить. Потом он заметил вагончик с леопарда­ми на фоне гор — когда-то, очень давно, это был его родной дом, его артистическая уборная. Горы заметно потускнели за это время, шкура у леопардов облезла и стала какой-то серо-розовой, а сами они плакали ржа­выми слезами. Бруно медленно вытянул перед собой руку, словно указывая кому-то на транспарант и «лео­пардовый» вагончик или целясь в них из невидимого пистолета. Долго стоял в этой ленинской позе, минут пять. Потом очнулся, опустил руку, и еще раз отряхнул брюки.
    Он не стал пользоваться калиткой (все равно за­перта), ловко взобрался на один из вагончиков, про­шел по гремящей крыше, спрыгнул на территорию цирка. Здесь было тихо и пустынно. Только со сторо­ны шатра, подсвеченного изнутри беспокойными ог­нями прожекторов, доносилась музыка. Бруно по­брел вдоль вагончиков, насвистывая ту же мелодию, стараясь попасть в такт. Иногда он вдруг высоко под­прыгивал, чтобы заглянуть в окна. Возле пустой буд­ки с надписью «Касса» сидели на ступеньках два кар­лика, попивали что-то по очереди из бутылки. Один из них спросил Бруно:
    — Тебе чего надо?
    — Я Бруно Аллегро, — ответил Бруно тоном импера­тора всея Руси. — А ты кто такой?
    Карлик подумал и сказал:
    — Я — сторож... А тебе чего, слышь?
    — Там кто сейчас? — Бруно кивнул в сторону шапито.
    — Султан номер катает... Так чего ты хотел?
    Бруно, не удостоив его ответом, направился ко входу в шатер.
    За погруженным в полумрак вестибюлем, больше похожим на солдатскую дезинфекционную палатку, му­зыка стала громче. Там стояли люди, маленькие люди, ни одного дылды. Они смотрели, как по освещенной арене бегут сердитые мохнатые пони с наездниками, и цветные лучи прожекторов, как стая гаишников, мечут­ся за ними, стараясь поймать в фокус. И не успевают.
    С черных губ пони в опилки слетала пена, а наездники крутили сальто, вставали на руки, на мостик, падали под брюхо, выстраивали тройную пирамиду, спрыгива­ли и запрыгивали на ходу - спиной, передом, боком, скакали мячиками по арене, словно никак не могли ус­покоиться, натешиться этой игрой.
    Бруно огляделся. Он никого не знал здесь. Он встал между девушкой, одетой в фиолетовое трико с коро­тенькой пачкой, и пожилым мужчиной в костюме ино­планетянина. Пахло опилками, конским и человечес­ким потом, влажной подстилкой в клетках, тальком, немытыми кормушками, диким зверьем, кошачьей мо­чой, пылью, сгорающей на рефлекторах прожекторов, от кого-то несло свежим перегаром, от кого-то (навер­ное, от фиолетовой девушки) доносился пряный ко­ричный аромат, а еще пахло лечебным гелем, которым смазывают суставы лошадям, и подгнившим овсом, и сырой древесиной, и электрическими обогревателями* на которых сушится белье, и еще здесь стоял особый за­пах тяжелой и опасной работы, которую люди делают не для того, чтобы ограбить кого-нибудь или убить, или заставить бояться себя, а просто чтобы доставить дру­гим людям удовольствие, чтобы услышать в ответ вопли радости, восторга... ну или на худой конец хотя бы жид­кие вежливые аплодисменты. Здесь пахло цирком. Бру­но дышал, раздувая от жадности сухие ноздри.
    — Хорошо работают, — сказал он.
    Карлик-инопланетянин покивал головой, произнес с уважением:
    — Это Султан...
    Губы Бруно опять вытянулись в тонкую ниточку. Карлик с хлыстом, стоявший в центре арены, все до­бавлял и добавлял темп, так что музыка больше не поспевала за летящими по кругу пони, и кто-то в конце концов выключил магнитофон. Потом один пони чуть споткнулся, заплел ногами, хлыстовой сра­зу крикнул:
    — Всё, баста! Уходим!
    И больше не подгонял пони, и те стали бежать мед­леннее, а потом наездники ловили их за уздечки, сдер­живали, ласково оглаживая хмурые морды.
    — Сколько вам здесь платят за выход? - спросил Бруно у «инопланетянина».
    Тот повернул к нему голову в дурацком шлеме, уты­канном антеннами.
    — Твое какое дело?
    — Я Бруно Аллегро, Человек-Ядро. Я работал здесь.
    На «инопланетянина» его имя не произвело никако­го впечатления.
    — И что? Хочешь попроситься обратно?
    Бруно зло оскалился.
    — Нет, — сказал он. — То есть... Теперь уже точно нет.
    — Зачем тебе тогда знать?
    — Чтобы потом никогда не жалеть.
    «Инопланетянин» расхохотался. На них стали огля­дываться. Девушка в фиолетовом подняла на Бруно круглые, как у кошки, глаза, которые тоже, как ни странно, оказались фиолетовыми.
    — Вот уж не знаю, поможет тебе это или нет!
    «Инопланетянин» кивнул в сторону арены.
    — Султану обычно отстегивают по тридцатнику за вечер и пятнадцать за утреннее выступление. У него, ес­ли хочешь знать, часы «Сейко», машина «форд», и пьет он «Чинзано», а не какую-нибудь бормотуху, как неко­торые... Знаешь хоть, что такое «Чинзано», парень?
    — Тридцатник - чего? Тысяч? — мотнул головой Бру­но. Он и в самом деле как-то обеспокоился. — Тридцать тысяч, что ли?
    — Тридцать долларов, ты что. Тридцать за вечер, - сказал «инопланетянин» испуганно. - Для маленького человека очень немаленькие деньги...
    Бруно презрительно фыркнул.
    — И великий Султан каждый вечер раздвигает ноги за тридцать долларов? Я просто ху...ю, старик!
    Он набрал в грудь воздух и громко, на весь цирк по­вторил:
    — Вы даже не представляете, как я хуею от всего это­го!!!
    Он решительно повернулся и, провожаемый недо­уменными взглядами, направился прочь.
    — Кто это? Откуда он взялся?
    — Бруно какой-то... Аллигатор, что ли...
    На выходе Бруно остановился, повернулся, отыскал глазами девушку в фиолетовой пачке. Она тоже смотре­ла на него, слегка наклонив голову и скрестив по-балериньи ноги. Глаза ее на расстоянии уже не казались фи­олетовыми, да и... скорее всего, это просто цветные линзы, Бруно хотел сказать еще что-то, даже рот рас­крыл. Но так ничего и не сказал.
    ...Он пешком шел до ближайшей станции метро, а там проскочил под турникетом, игнорируя крики де­журной и стараясь как можно быстрее затеряться в тол­пе. Идти он больше не мог, а денег не было ни копейки. Последние сутки Бруно натурально голодал. Не столь­ко из-за того, что у него в самом деле не было ну совсем никакой возможности стащить, отнять, урвать, подо­брать в дешевой забегаловке какой-нибудь недоеден­ный беляш. Он просто не хотел доедать чей-то беляш, как не хотел больше работать за копейки. Из гордости. А может, он недостаточно долго голодал.
    Однако сейчас ему надо было хоть что-то съесть. Бруно двигался без определенной цели, перебирая в уме разные варианты действий и то и дело сбиваясь на мысли о жратве. Поезд метро вез его по направлению к центру города. Там скопище ресторанов, кафе, шаш­лычных, теплых уютных кабинок, солонок с коксом...
    Увы, после неудачного похода с Амиром Бруно ока­зался отрезан от всех источников довольствия, у него не осталось могущественных друзей, его некому угостить даже чашкой чая. Эльза и Инга во время последнего те­лефонного разговора дали понять, что его визиты слишком часто выходят им боком, поэтому они бы ра­ды, конечно, и все такое... но только шел бы он лесом, короче. Вот куклы картонные.
    Ну, и ладно. В конце концов он Бруно Аллегро, Че­ловек-Ядро, Человек-Звезда, чемпион по армрестлингу и кокаину, почетный диггер, покоритель московских теплаков и этих, как их, ракоходов... Он не бомж какой-нибудь, не гастарбайтер, у него своя гордость есть, на коленях никого просить не станет!
    Кстати, насчет диггеров. Бруно вспомнил одно заве­дение, где есть ценители хороших подземных баек. По крайней мере были. По крайней мере когда-то хоро­ший рассказчик мог рассчитывать там на обед и кружку пива от благодарных слушателей. А рассказчиком Бру­но был не просто хорошим, он был король всех рассказ­чиков, сказителей, запевал, заливал, этих... байкеров... баянов, что ли... Ну, которые байки травят. Байки про­сто перли из него наружу, ему достаточно было только открыть рот. Правда, во время последнего своего визи­та в «Козерог» Бруно не видел ни одного диггера, там были только люди Амира и бабы. Но это был банкет в его честь, закрытое мероприятие, и естественно, что чу­жих туда не пускали...
    В общем, у Бруно нарисовался план. Расталкивая пассажиров локтями и головой, он пробился к стене, где висела карта метрополитена, встал ногами на сиде­нье, чтобы лучше видеть, наступив при этом на чей-то плащ. Не обращая внимания на возгласы возмущения, он дернул за рукав какого-то мужчину и гаркнул ему в ухо:
    — Слышь, дылда, как тут на Новинский бульвар про­ехать?
* * *
    г. Москва, поверхность. Кафе «Козерог»
    Паи Запальский смотрел на улицу через стеклян­ную дверь кафе. На улице было темно и светло одно­временно. Темно оттого, что вечер, светло оттого, что много огней. В «Козероге» час пик. Зал за спиной па­на Запальского был забит под завязку, в воздухе сто­ял ровный гул, состоящий из мирного людского го­вора, стука приборов и стекла, шарканья ног по плитке и пульсирующей музыки. Никаких воплей, громких тостов, хруста челюстей, и музыка, кстати, вполне приличная - стандартный готический амбиент, кажется... хотя пан Запальский мог и ошибаться, он не очень силен в готических стилях. Ну да, мрач­новато. Даже депрессивно местами. Зато никаких «Учкудуков», никакой цыганщины, чеченщины и прочей кавказщины.
    Пан Запальский хищным пружинистым шагом про­шелся перед дверью, как полагается сотруднику охра­ны. Постоял. Незаметно почесал в паху. От нечего де­лать прочел на стеклянной двери: ГОРЕЗОК. Это КО­ЗЕРОГ наоборот. Да, пожалуй, пора выпить.
    Он подошел к барной стойке.
    — Вот так вот, Миша, — сказал он бармену, словно ставя точку в каком-то давнем разговоре. - Сделай мне как обычно.
    Бармен налил ему бренди в пузатый бокал, поставил на салфетку. Пан Запальский зацепил бокал кончиками растопыренных пальцев, легонько взболтал, со вкусом отпил. Окинул взглядом зал и сказал:
    — Хорошо.
    Бармен тоже посмотрел в зал, согласился:
    — Нормально.
    С другого конца стойки бармена позвали. Группка молодых людей, прикинутых в стиле «я Дракула, ты чё», мрачно смотрели в опустевшие стаканы. Бармен смешал им хорошую порцию «иаду», разлил и, тя­жело ступая большими ногами, вернулся к пану Запальскому.
    — Не, Миш. Без «черных» как-то спокойнее, - ска­зал пан Запальский, будто с ним кто-то спорил.
    Миша кивнул в том смысле, что да, как-то в самом деле спокойнее.
    — Он же меня натурально валить хотел, урод. - Пан Запальский бережно пригладил светлые усики. - Я по глазам видел. Стволом вот так передо мной машет, ска­чет: «На пол, - орет. - На пол!» А я ему спокойно так в глаза смотрю, и думаю: да-а... Даже расстроился как-то.
    — Да, ты выглядел немного расстроенным, - вспом­нил Миша. .
    — Не люблю вообще этих дел. Разборки, оскорбле­ния, мат-перемат. Проще всего было бы вырубить его, конечно. Хрящик в мозг, и готово. Вот здесь такой хря­щик есть, знаешь?
    Пан Запальский приблизил лицо к Мише и показал на свой породистый нос в тонких красных прожилках, где, видно, и находился тот самый хрящик.
    — Кто-то менее опытный, наверное, так и поступил бы на моем месте. Хрящик в мозг, «скорая», прокурату­ра, экспертиза, то-сё. Я предпочитаю воздействовать психически. Это сложнее. Убить человека просто, Ми­ша.
    Пан Запальский значительно приложил указатель­ный палец ко лбу, затем начертил им прямую линию в сторону Миши.
    — Не убивать, оставить его в живых — вот настоящий почерк профессионала...
    — Особенно когда это говенный урод типа Реснич­ки, — буркнул Миша.
    Палец пана Запальского взметнулся к потолку.
    — Точно. Особенно. Да. Ты же видел, как я сдержи­вался... Я психически воздействовал на него - видел, да?
    Он подвинул Мише опустевший бокал. Тот нетороп­ливо, с ленцой, достал из-под стойки бутылку, внима­тельно посмотрел, сколько там осталось. Плеснул на дно еще немного бренди. Значительно меньше, чем ожидал пан Запальский.
    — Да-а... Ресничка чуть не обосрался тогда, — сказат Миша, скучая.
    — Да, — с достоинством ответил пан Запальский.
    По всему видно, что он не в первый раз заводит этот разговор, считая описываемый эпизод весьма важным и показательным в плане охранной работы, а может, просто желая что-то пояснить и прояснить в тех собы­тиях. Но Мишу данная тема, похоже, утомила.
    — А теперь он сгинул, и хрен с ним. И точка, — ска­зал Миша.
    — И «черные» после той облавы сюда ни ногой, — сказал пан Запальский, отсалютовал бокалом и вы­пил. — Хорошо.
    — А водяра обычная есть? - к стойке привалился не­трезвый упитанный юноша в черных очках-«полосках». Наверное, киберпанк.
    — Сдои мне граммов сто, эджент... И бутер там, с колбасой... Чего-нить такого...
    — Эджент? - живо заинтересовался пан Запаль­ский. - Никогда не слышал. Я слежу за молодежным сленгом, как бы в курсе этих ваших... А что такое этот «эджент» - может, поясните?
    Юноша выпил водку, занюхал бутербродом, буркнул:
    — A-а?.. Иди в матрицу.
    И отвалился от стойки. Пан Запальский с холодным ковбойским прищуром смотрел ему вслед, пока юнец, неуклюже волоча ноги, рулил к своему столику. Там со­бралась большая шумная компания, центром которой был некий бородатый карлик, говоривший практичес­ки без умолку.
    — Не убивать, оставить в живых. Вот что труднее все­го, — напомнил бармен Миша.
    — Да, — согласился пан Запальский. - Он сказал «в матрицу», да?
    — По-моему, «в матрицу». А тебе что послышалось?
    Запальский выудил из кармана сигарету, щелкнул за­жигалкой, прикурил и какое-то время продолжал за­думчиво смотреть на огонь.
    — Вспомнил, — сказал он и закрыл зажигалку. — Я видел его с «черными», того карлика. Вон, сидит, ви­дишь?
    Миша посмотрел,
    — И я его видел. Тот банкет... Да, помню. Кило кокса привезли,
    Пан Запальский выпятил нижнюю губу, покачал го­ловой: бывает же.
    Стукнула входная дверь, в «Козер» ввалились четве­ро новых посетителей. Запальский оторвался от стой­ки, замахал руками.
    — Мест нет! Нету! Все занято, молодые лю... A-а, пан Крюгер!
    Охранник узнал, расплылся в радушной улыбке, да­же руками изобразил что-то вроде «милости просим».
    — Для пана Крюгера обязательно что-нибудь приду­маем!.. Эй, Жор! - окликнул он выходящего из кухни с заказом официанта. - Сделай столик для пана Крюге­ра, будь добр!
    Официант кивнул и проводил Крюгера и компанию за резервный столик. Гул в зале сразу взлетел на целую октаву, будто в «Козер» пожаловал сам Джонни Депп собственной персоной. Некоторые из посетителей - новички, похоже, — привстали со своих Мест, чтобы по­лучше разглядеть местную знаменитость.
    Пан Запальский снова облокотился о стойку, сказал с сожалением:
    — А с девчонкой той у Крюгера не срослось, видно... Чего-то я больше ее здесь не вижу. Файная девчонка была, эх... Бардзо файная.
    — Пуля, что ли? — спросил Миша. - Так была, захо­дила как-то. В четверг, кажись. У нее новый хахаль, на белом «фольксе». Говорят, то ли эфэсбист какой-то, то ли диггер знаменитый...
    — Да, Пуля, — мечтательно произнес пан Запаль­ский и замолчал. - Так ведь Крюгер, я слышал, тоже этот... Диггер. И тоже знаменитый, - сказал он после паузы.
    — Здесь все сейчас диггеры, - Миша неодобритель­но покачал головой. — Диггер-готы, как они себя назы­вают. Днем в штанах за пять сотен баксов, в кружевах, маникюр там, прически у них, видишь ли, дизайнер­ские .., А ночью в говно — нырк, и плавают там.
    — И Пуля тоже... плавает? — удивился пан Запаль­ский.
    — Насчет Пули не знаю. А Крюгер и прочие — плава­ют, - убежденно сказал бармен. — Чем дальше, тем больше. Крюгер в большом фаворе сейчас: у них там в какой-то говнотечке перестрелка вышла с уголовника­ми.. . ну, или поножовщина, я не знаю... Чудом живы ос­тались. Им бы задуматься, мозгами пораскинуть. Так нет — трещат об этом на каждом углу, в грудь себя бьют — молодцы, мол, мы какие...
    Миша со вздохом вытряхнул в урну переполненную пепельниц)'.
    — А по мне, так придурки они, и больше никто...
    Пан Запальский задумчиво покивал головой.
    — Вот интересно, Миша... Мне всегда были интерес­ны эти молодежные движения, эта их субкультура как бы, протестные настроения, вся эта фигня... Даже сам не знаю почему...
    — Малолетки тебе нравятся, вот почему, — вставил Миша.
    — Малолетки всем нравятся, — возразил пан Запаль­ский. — Как и блондинки. Но это не важно. Ты мне ска­жи, Миша, объясни мне, взрослому человеку: какая ро­мантика может быть в говне?
    — Все остальное они уже перепробовали, — сказал Миша. - То, что можно купить за деньги. Даже за боль­шие деньги. С этим у них как раз никаких проблем. Но ведь говно не подают в приличных заведениях, вот в чем проблема. В приличных заведениях оно в страш­ном дефиците. Это возбуждает, понимаешь? Вот приди ко мне какой-нибудь готический юноша, спроси у меня стаканчик говна - он ведь его не получит...
    — Ты смешаешь ему «иаду», — возразил пан Запаль­ский.
    — Смешаю, — не стал спорить Миша. - Но это дру­гое. Им надо, чтобы... в натуральной оболочке, понима­ешь? Чтоб над ним пар висел... А «иад» — просто куль­товый напиток, — добавил он скромно. — Это как бы вне понятий добра и зла, полезно — не полезно...
    Опять хлопнули входные двери. Очередная порция юношей и девушек в мертвенно-белом макияже и тяже­лых ботинках. У одной из девиц волосы обхвачены тра­урной лентой с маленьким фонариком-«коногоном», хотя, возможно, фонарик и не настоящий, просто ка- кая-нибудь дорогая побрякушка. Но это — признак принадлежности к диггер-готам, очень актуальный в этом сезоне аксессуар. К своему несчастью, вновь при­бывшие не являлись личными друзьями Крюгера или старыми клиентами заведения. Обычные неофиты, знакомые чьих-то знакомых. Пан Запальский вежливо попросил их подождать, когда освободятся места, вы­проводил на улицу и запер дверь, вывесив табличку «Извините, мест нет».
    — Кажется, с каждым днем их становится все больше и больше! — озабоченно сказал он, возвращаясь к стой­ке в надежде на новую порцию бренди.
    Но у печальных «дракул» к тому времени опять закон­чилась выпивка, а потом Мишу обступили какие-то сим­патичные ведьмочки, требовавшие «иаду» и «иды» (еды в смысле), так что Мише было не до него. Пану Запальскому ничего не оставалось, как вернуться в вестибюль и хо­дить там хищной пружинистой походкой, незаметно че­сать в паху и философствовать о том, темно ли на вечер­них московских улицах или, наоборот, светло... Или этот парадокс вообще находится вне понятий света и тьмы.
* * *
    — ...Он мне говорит: среди московских диггеров ты — король, ты знаешь все, для тебя, говорит, Бруно, третий уровень в «минусе», как для меня родной аул... Я молчу, я прекрасно понимаю, куда он клонит, но молчу, ведь не я же напросился к нему на встречу, он сам напросил­ся, вот пусть сам и говорит.
    Бруно буквально на секунду отвлекся, чтобы прогло­тить чей-то бутерброд и одним молодецким глотком прикончить подвернувшийся под руку бокал пива. Си­девшие за столиком юноши даже моргнуть не успели.
    — Полчаса мне пел, какой я великий, потом успо­коился. Есть, говорит, дело. Золотой клад на сто мил­лионов, и ты один во всей Москве можешь его до­стать. Боровицкий холм, Кремль, самые опасные ме­ста, никто больше дороги туда не знает. Как друга, го­ворит, прошу, не как диггера... Я ему: Амирыч, успо­койся, ты же знаешь, из-за «рыжухи» я на риск под­писываться не стану, мне это просто в падлу, я чело­век творческий, артист, меня непознанное манит. Есть там непознанное, спрашиваю? Амирыч мне: вай, это древнее священное золото горцев, его какой-то там русский генерал, губернатор или типа того, отобрал и закопал. И с той поры начались всякие че­ченские войны и прочая байда. А если, значит, это священное золото вернуть на место, то все сразу ус­покоится и станет даже лучше, чем было...
    — Во дает! Прикольно! А мой батя говорил, все че­ченские войны из-за нефтянки! — подал голос упитан­ный киберпанк в черных очках.
    — Не перебивай, хорек, — сказал Бруно и забрал у ки­берпанка остатки бутерброда. — Так вот. Я чешу в за­тылке, мне, с одной стороны, по приколу, конечно, а с другой, не очень-то я верю в эти сказки про горское зо­лото... Тут дверь джипа распахивается, и рядом со мной садится красивая баба. Я ее сразу узнал, ну... балерину эту. Вы ее тоже все знаете, такая...
    Бруно примерно обрисовал руками, какая из себя балерина.
    — Села, придвинулась ко мне, дышит. Смотрит умо­ляюще. Бруно, говорит, мне Амирыч все простит, даже измену. Он не простит одного: если я не смогу угово­рить тебя пойти с ним. Готова, говорит, на все, даже... Стоп, стоп, говорю. Никаких «даже». Я люблю краси­вых баб, и бабы меня любят, актрисы всякие и балерины, с этим проблем у меня нет. Но ебать девушку моего друга я не стану, у меня принцип такой, и не уговари­вай. Она в слезы, конечно, ну а мне что теперь? Твоя взяла, говорю, Амирыч, закидываемся завтра с утреца, и чтоб не опаздывать...
    Юноши с вежливым интересом слушали болтовню Бруно, иногда незаметно толкая друг друга локтями в бок: во дает, а? Кто-то даже заказал ему отбивную. Но постепенно, постепенно компания вокруг столика рас­сасывалась. Упитанный киберпанк, оставшийся без бу­терброда, тоже в конце концов заскучал и перешел за столик к Крюгеру и компании.
    — Притоптал меня этот болт урезанный. Спаму на­гнал, не продохнуть, — пожаловался он.
    — А что он гонит? — спросил Крюгер.
    — Да про всякие дела. Про Амирыча какого-то... Как они клад чеченский искали под Кремлем...
    — Чеченский клад... под Кремлем, — Крюгер весело задрал брови. — Остроумно. Кругом одни чеченцы!
    — Так и есть. И с Вампирычем они почти тезки, — выглянул из-под челки Айва. — Амирыч — Вампирыч. Может точно твой родственник, а, Вампирище?
    На что Вампирыч ответил с достоинством:
    — Не-е. Он же этот, похоже... «черный». У меня в родне «черных» никого нет. Отец бы застрелился сразу, вы что.
    — А дед твой, который за бабушкой с ружьем гонял­ся? — не сдавался Айва. — Натуральный отморозок! Он же террорист отпетый!
    — Так он алкоголик был, — терпеливо пояснил Вам­пирыч. — На этой почве и гонялся. Это разные вещи. А чечены водку не пьют, я слышал...
    — Ага! Вот Ресничка, например, не пил! И дружки его! — Айва радостно оскалился. Ему нравилось уе­дать Вампирыча. — Они сюда приходили в нарды по­играть!..
    Молчавший до сих пор Рыба вдруг вспомнил что-то, оторвался от стакана:
    — Погодите. Амирыч, Амирыч. Это который? Желез­ный, что ли? Амир? Который метро взорвать хотел?.. Слышь, Дозер, про какого Амирыча речь?
    Упитанный киберпанк, которого назвали Дозером, неуверенно пожал плечами.
    — А чего? Какое метро? Я не в курсах как бы...
    — Ну, ты даешь! Телек не смотришь, что ли? - возму­тился Рыба. - Там только и разговору, что про наше род­ное ФСБ, которое предотвратило крупный теракт в ме­тро! Никаких подробностей не говорят, но, по слухам, вроде какого-то Амира Железного замочили, боевика наперченного.
    Дозер почесал в затылке, протянул уныло:
    — Да-а... Погано тут у вас в матрице. Взрывы, блин, ФСБ, теракты какие-то... Скучна-а.
* * *
    — ...все из золота, натурально. И потолок тоже. Вот, говорю ему, привел. Теперь адью, у меня в девять дело­вой ужин. Амирыч на колени, говорит: что хочешь про­си, Бруно, только не оставляй меня теперь, я ведь об­ратной дороги не найду!.. О-о, ё-мое, думаю, накрылся мой деловой ужин. Но дружба дело такое, и я сам чело­век такой — раз сказал, значит все...
    Из всех слушателей за его столиком в конце концов осталась одна черно-розово-бледная девица с личиком, застывшим в гримасе крайнего удивления. Она изрядно перебрала «иаду». Но несколько минут назад к столику тихо подсели еще четверо молодых людей и стали вни­мательно слушать. У одного из них были накладные клыки, которые он то и дело демонстрировал, задирая верхнюю губу. Бруно хмурился и оскаливал в ответ крупные желтые зубы. Однако рассказ продолжал, уже не в силах остановить поток собственного красноречия:
    — И тут из коллектора слышу: э-эй, братья-а! Это кричит кто-то нам. Братья какие-то объявились, зна­чит. Какие,.думаю, мы вам, бл..дь, братья!.. Но ниче­го, мне-то в разных переделках бывать доводилось, я говорю Амирычу: так, фонари гасить! Ходу! А его лю­ди со страху обнюхались, морды все в порошке, ну и рюкзаки сразу с плеч, а там у них - стволы!.. И - по­ливать по коллектору! Ого, думаю, серьезно они к этому делу подошли, за золото свое во как беспокоят­ся!.. А оттуда, с той стороны, только два выстрела. Дыц-дыц. И Салиху сразу ногу пополам. Профессио­нально дыцнули, с толком...
    В какой-то момент у Вампирыча отъехала вниз че­люсть и едва не вывалились накладные клыки. Айва то­же как-то забеспокоился, захрустел своей челкой. Рыба с непонимающим видом открывал и закрывал рот, явно собираясь что-то ляпнуть. Крюгер с силой наступил ему на ногу под столом: молчи!
    — ...Чечены в панике, мечутся, что делать не знают. Они ж только взрывать и стрелять умеют, а тут стрелять не в кого, ушли те братья. Поагукали нам и смылись. Так, говорю, Салиха на спину, и уходим скорее, ему срочная помощь нужна. А Амирыч встал передо мной, башкой качает: нет, говорит, теперь я просто так не уй­ду, я Кремль взорвать хочу...
    Плавно льющийся рассказ прервался.
    — Слышь, мармеладка, закажи мне чего-нибудь! - рявкнул вдруг Бруно на девицу. - Битый час тут перед вами распинаюсь, горло пересохло тарахтеть! Хочешь слушать дальше — наливай!
    Девица испуганно дернулась, словно ее разбудили, захлопала накрашенными ресницами. Крюгер сказал ей: «Тш-ш», сам подозвал официанта, попросил бутыл­ку коньяку.
    — Сейчас принесут, — сказал он Бруно. — Вы расска­зывайте, нам очень интересно.
    — Да, рассказывайте, рассказывайте, — заерзал по стулу Вампирыч. — Складно у вас получается про все это...
    — И без тебя знаю, что складно, дылда, — Бруно с до­стоинством высморкался в салфетку, швырнул ее на поднос официанту, который принес коньяк. Схватил бутылку, внимательно изучил этикетку, проворчал что- то под нос, вылил ее почти всю в чей-то бокал с остат­ками пива, жадно отпил и сморщился.
    — Ну вот, значит... Чего, это... Кремль, говорит, хочу взорвать. Не уйду, пока не взорву. Я ему: кинь дурное, Амирыч. Грузи «рыжуху» по-быстрому, Салиха на спи­ну, рвем когти...
    Бруно широко зевнул, окинул осоловевшим взгля­дом Крюгера и компанию, побарабанил пальцами по тугому животу.
    — Ну, а он на меня: не мешай, говорит, прочь с до­роги, кончу на месте... - пробормотал карлик сон­ным голосом. — Сколько там у них стволов... Восемь, кажись. Вот все восемь на меня в упор. Прости, гово­рит мне Амирыч, но я в первую очередь чечен, а по­том уже чей-то друг. Я, говорит, обманул тебя, я с са­мого начала хотел Кремль взорвать, а золото мне пох.., как и тебе. Поэтому прощай, говорит, Аллах акбар, увидимся на том свете... Ну, а я что? Мне ничего больше не оставалось... Ах так, говорю. Ну, не оби­жайся тогда, Амирыч. Отобрал ствол у того, кто бли­же всех стоял. Перестрелка, то-сё. Короче, положил всех, глянул на часы: без двадцати девять. Накрылся, думаю, мой деловой ужин, теперь уже точно... Ну, и все такое.
    Он молодецким глотком опустошил бокал, с грохо­том поставил его на стол и встал.
    — Так вот, дылды. Я пошел, короче.
    — А золото? — очень вежливо спросил Вампирыч. - Вы говорили, там золота полно было... И что с ним?
    — A-а, золото... — Бруно задумался, состроив звер­скую гримасу. Но думать ему было уже лень. — А хуй его знает!
    Он махнул рукой.
    — Про золото я придумал. Нечего уши развешивать, дылды!
    Черно-розовая девица потрясенно икнула.
    — Да заливает он все! — возмутился Рыба. - Амир Железный перед ним на коленях ползал! Щ-щас пове­рил!
    С Бруно мигом слетело сонное настроение. Он обо­шел стол, развернулся к Рыбе, подвигал плечами и го­ловой, как бы разминаясь перед боем.
    — Ты чё, дылдёныш, охуел? — Он согнутыми пальцами легонько двинул ему снизу по подбородку. У потрясенно­го Рыбы дернулась голова и громко щелкнули зубы. — Разве был на свете еще какой-то другой Амир? Пластмас­совый? Картонный? А может, это я, Бруно Аллегро, ка­жусь тебе каким-то не таким? Может, я — кукла резино­вая? Мишка плюшевый? Не хочешь проверить?
    — Подождите, как вас там, Бруно!.. — Крюгер под­нялся. — Он не хотел вас обидеть!.. Просто мы в тот день тоже были в «минусе». Это где-то в районе Серпухов­ской линии, ведь так?
    — Ну, предположим... — Бруно продолжал разгляды­вать Рыбу, будто собираясь разделать его на порцион­ные куски.
    — Так вы про перестрелку говорили, когда этого ва­шего... Салиха, что ли, подстрелили. Это правда?
    Бруно оторвался от Рыбы и повернулся к Крюгеру.
    — А чего тут такого особенного? — проворчал он. — Ну, подстрелили Салиха, и что? Он принцесса заколдо­ванная, что ли? Его подстрелить, по-твоему, нельзя, пи­дора этого?..
    — Так это я его подстрелил! — с гордостью выпалил Вампирыч. — Из «ижа» дедовского! Дыц-дыц!
    На какой-то момент стало тихо. Айва прошипел: «Приду-у-урок...» и потихоньку стал стекать вниз со своего стула - на тот случай, если этот карлик окажет­ся при оружии и захочет поквитаться за Салиха.
    — Ты? — Теперь Бруно уставился на Вампирыча. — А не врешь?
    — Ну! Это я кричал вам: братья! Думал, диггеры канают, свои то есть! Братья, кричу, братья! А там фонари сразу погасили и — очередью по нам!
    Вампирыча просто распирало от счастливых воспо­минаний.
    — Я сразу за обрез, на колено... Ввалил им за Буден­новск, за «Норд-Ост», за всё!..
    Он осекся, добавил неуверенно:
    — Ну, то есть не им, а вам как бы... То есть, они пер­вые начали все-таки...
    Но Бруно, которому выстрел Вампирыча тогда прак­тически спас жизнь, ни с кем квитаться не собирался. Он бросил на диггеров благосклонный взгляд (случай редкий, если учесть, что все они дылды бестолковые) и сказал:
    — Вот и правильно. Салих был скотина редкая, туда ему и дорога...
    Он посмотрел на стол, на опустевшую бутылку из- под коньяка, на бледную замогильной бледностью, но чем-то даже приятную мордашку юной готессы — которая, кстати, по своим габаритам вполне могла сойти за представительницу малого народа... Он сно­ва почувствовал прилив здорового аппетита и чего-то еще, что цирковые называют словом «кураж». Бруно приосанился и произнес с грубоватой непринужден­ностью:
    — Так и быть, дылденыши! Вам просто везет, как не знаю кому! Короче, разрешаю вам скинуться и расста­раться на небольшой банкет в честь Бруно Аллегро, Человека-Ядра, почетного диггера России, доктора под­земных наук и всего такого прочего…
* * *
    г. Москва, Пречистенка
    ...А начало новой профессиональной карьере Бруно положил курьезный случай в одном пречистенском дворике, когда его едва не переехал мебельный фургон. Как Бруно там оказался и что он там делал, никто не знает. Да никто особенно и не интересовался, если че­стно.
    В тот день он был хмур, помят и страшен. Его неког­да аккуратная шкиперская бородка утонула в густой крестьянской бородище. Гардероб, приобретенный во времена дружбы с Амиром в магазине для детей олигар­хов, превратился в обычные грязные лохмотья. Держа в руке пакет из-под чипсов, Бруно шел по направлению к автобусной остановке и пересекал заставленный машинами двор. В ту же самую минуту через тот же самый двор сдавал задом небольшой синий фургон с надписью «Грузоперевозки». В какой-то момент водитель услы­шал сзади подойрительный стук. Он притормозил и вы­шел посмотреть, в чем дело. На асфальте под задним от­бойником сидел бородатый карлик с разбитым и очень сердитым лицом. Увидев водителя, он тут же встал и по­шел на него.
    — Ты, блядь, мудак, блядь, куда, блядь, смотришь?!!! — орал карлик на весь пречистенский двор, выбрасывая вперед длинные руки с увесистыми, как гири, кулака­ми. — Что челюсть уронил?! Ты меня видишь или нет, дылда, блядь, я тебя спрашиваю?! Сюда смотри, на ме­ня!!! Я — Бруно Аллегро, Человек-Ядро!!! Видишь или нет, спрашиваю?!!
    — Вижу, — не стал отпираться водитель.
    — Больше ни хуя не увидишь, — пообещал карлик и, резко оттолкнувшись, прыгнул на него.
    Через секунду орал уже водитель. Его, мужчину крепкого, упитанного, вскормленного в начале 70-х входившей тогда в моду искусственной питательной смесью «Малыш», били затылком об асфальт, выдирали глаза, рвали рот, ломали руки и отбивали почки. Скорее всего, его убили бы прямо на месте. Но из фургона на крики высыпали грузчики, тоже мужчины немелкие. Наверное, спьяну им показалось, что перед ними не­обычный бородатый ребенок. Наверное, они подумали, что по неосторожности могут что-то сломать ему, что- то такое, чего больше нельзя будет починить. Поэтому один из них взял Бруно за шиворот и довольно тактич­но попробовал оторвать его от жертвы. Бруно оторвал­ся буквально на полсекунды — чтобы всандалить ему ногой по яйцам. Затем нанес сокрушительный удар в ухо водителю и отскочил в сторону. В руке у него сверк­нул нож.
    — Вштыримся, дылды!! — прорычал он. — Поехали!
    Грузчики опешили. Их водитель сидел на корточках с окровавленной рожей, их товарищ мелкими шажками ходил вприсядку, зажимая руками причинное место. А перед их глазами прыгало в нетерпении какое-то ма­ленькое бородатое чудило и воинственно размахивало ножом.
    — Давай, не ссы! — орало оно, пластая воздух на лом­ти. - Сегодня у Бруно Аллегро приемный день! Пошел следующий!
    До какого-то момента все это выглядело, можно ска­зать, потешно. Шутки закончились, когда у грузчиков в руках невесть откуда взялись бейсбольные биты. Дейст­вуя быстро, слаженно и бесшумно, не привлекая лиш­него внимания, они обошли Бруно с флангов и прижа­ли к бетонному ограждению мусорки. Настроены они были серьезно. Бруно же словно не замечал опасности. Он прыгал, скалился, размахивал ножом и осыпал про­тивника отборной бранью, что закончилось бы для не­го, скорее всего, плохо. Но один из грузчиков вдруг опустил биту и сказал:
    — Нет, ну вылитый Тарзан!.. Такой же отчаюга! - Он крикнул карлику: — Эй, шкет, ты в «десятке» черепо­вецкой сидел? Магомеда знаешь?
    — Не твое дело, ёптстыть, дылда! — заорал в бешенст­ве Бруно. — Я тебе не шкет и не Тарзан! Я — Бруно! Бру­но Аллегро!
    — Точно! — пришел в изумление грузчик. — Он так и отвечал всегда! Слово в слово! Эй, слышь, Бруно, так я — Поляк! Помнишь? Моя шконка третья от окна бы­ла!.. Братва, стоп! — обратился он к остальным грузчи­кам. — Мне с этим пацаном перетереть надо!
    — Чего с ним тереть? — сказал водитель. — Шкет припизднутый. Оттоптался по мне, сука, по самое не могу...
    — А кто на меня наехал?! — громко возмутился Бру­но. — Я тебя вообще не трогал, блядь, баклан!! Шел сво­ей дорогой! А тут ты прешь жопой вперед, ни хуя не ви­дишь, в морду мне — дыц!
    — Так, я и в самом деле не видел, — проворчал во­дитель. — А что я увижу? Метр с кепкой... Из-за ма­шин даже макушка не торчала. Я виноват, что он та­кой короткий? Выкатился прямо под колеса, чисто колобок...
    — Ладно, остынь, Краюха! - успокаивал его По­ляк. — Он маленький человек, он тоже не виноват, что маленький! Тарзан... то есть Бруно, все нормально, убе­ри нож, тебя никто не тронет!
    — Пусть твои дылды палки уберут сначала! Я за себя не отвечаю!
    Так они препирались какое-то время. В конце кон­цов обе стороны разоружились, потекла мирная беседа. Поляк был мельче остальных грузчиков, он ничуть не изменился с тюремной поры - верткий, живой, похо­жий на мелкого хищника из породы куньих, — только теперь он отрастил усики, а голову его украшала бейс­больная кепка с длинным козырьком. Как понял Бру­но, он был здесь за бригадира и его слушались. Поляк рассказал, что освободился два месяца назад, неделю отгулял дома в Солнечногорске, больше не выдержал, собрал парней потолковее и уехал в Москву ишачить.
    —А как же чемодан денег в твердой валюте? - вспомнил Бруно про его голубую мечту. - Неужели не доставили прям о к воротам на расфуфыренном джипе, когда ты откинулся?
    — Не-а, — Поляк помрачнел, покачал головой. - Ни­чего не было, Бруно. Прав был Магомед - жив остался, и на том  спасибо.
    — А как Магомед поживает?
    — Телевизор смотрит, чачу кушает, всеми руководит... Как обычна. Чего ему сделается?
    По слышался резкий автомобильный сигнал. Позади фургона выстроились две машины, которым он перего­родил выезд со двора. Из кабины новенькой «бэхи» вы­сунулась чья-то голова.
    — Долго там будете языками чесать, мужики?
    — Мужики тебя в гробу нести будут под музыку! — Бруно харкнул в его сторону, стараясь попасть на коле­со. Не попал. — Здесь правильные пацаны собрались, не видишь, баклан?
    Голова сразу спряталась. «Пацаны» дружно заржа­ли — речь Бруно им понравилась, тем более что обра­щался он не к ним. Поляк что-то сказал водителю, тот залез в фургон, отогнал его, освобождая выезд. Потом так же, задом, подъехал к первому подъезду и остано­вился.
    — А что вы здесь делаете? — спросил Бруно у Поляка.
    — Барахло всякое перевозим для граждан москви­чей, — сказал Поляк с загадочной улыбочкой. — Шка­фы, табуретки... Меблишка и прочее. Кто-то переезжа­ет, улучшает жилищные условия, а мы — помогаем, чем можем.
    —Короче, ишачите, как лохи, — важно подытожил Бруно. — Магомед бы сказал, что это западло...
    Поляк не обиделся, заулыбался еще шире.
    — Магомед мне и подкинул эту идею, — сказал он.
    — Какую идею? — не понял Бруно
    — Помогать ближним! — Поляк покровительственно похлопал карлика по плечу. Он явно чего-то не догова­ривал. — Ладно, чего тут порожняк гнать... Хочешь, в долю возьму? Тогда и побазарим конкретно, как гово­рится.
    — А на хрена мне это нужно? - Бруно сделал непри­личный жест. — За копейки пуп надрывать, таскать чу­жое добро с этажа на этаж? Да падут они все в говно! Меня, вон, в цирк звали, сто долларов за вечер — толь­ко выйди, говорят, ничего даже делать не надо, выйди и раскланяйся, нам главное, чтобы твое имя в афише ука­зать можно было! В ногах валялись! А я — от винта! Это не мой уровень, говорю! Засуньте, говорю, свои сто долларов куда поглубже! Я только на серьезные дела подписываюсь!..
    — А я тебе серьезное дело и предлагаю, — сказал По­ляк.
    Из подъезда показался мужчина в трениках и шле­панцах, что-то прокричал водителю фургона, затем на­клонился и стал подпирать дверь камнем, чтобы не за­крывалась.
    —Вот и наш клиент, Бруно, — сказал Поляк. — Нам его барахло на проспект Мира везти, за три ходки долж­ны упра виться...
    Он достал рабочие перчатки, натянул их, перевернул бейсболку козырьком назац.
    — Давай так: подходи часикам к шести в шашлычную на Ярославском вокзале. Там на входе человек будет стоять, скажешь, что ко мне. Он проводит. Подойдешь?
    — Видно будет, — сказал Бруно в своей обычной ма­нере.
    Естественно, он подошел, вразвалку прошелся по прокуренному залу. В обитой дешевым дерматином кабинке ужинала вся бригада во главе с Поляком. Шел какой-то оживленный разговор, но с приходом карлика все смолкли. Бруно догадатся, что речь шла о нем. Грузчики как-то странно приглядыватись, а водила с залепленной пластырем скулой проворчал непонятно:
    — Разве только в шкаф... И то не факт.
    Бруно прямо спросил:
    — А что тебе не факт, дылда?
    — Краюха пошутил, не кипятись, — сказал Поляк, усаживая его за стол.
    Он распорядился, чтобы Бруно подали пиво и закус­ку, что моментально было исполнено.
    — Слушай, у нас тут такое дело, — сказал Поляк. — Сегодняшний клиент продал квартиру на Пречистенке и переезжает на Кибальчича. Клиент небедный, мы ви­дели. Одни только подстаканники серебряные штуки на три потянут. А барахла столько, что мы сегодня чуть больше половины перевезли.
    — Три штуки — хорошо, — одобрил Бруно, с жаднос­тью поглощая еду. — Три штуки — мой уровень. Где-то близко к тому. Заклеенный водила, он же Краюха, громко и как-то ненатурально загоготал.
    — Тихо, братва. Обычно мы как бы сами себе навод­ку даем, — продолжал Поляк. — Ездим, приглядываем­ся, прислушиваемся, запоминаем, при случае отпечат­ки с ключей делаем... Ну, а потом, значит, приходим в гости как бы.
    — Картина Репина «Не ждали»! — энергично закивал Бруно. — Солидное дело, Поляк. Подписываюсь, хрен с вами! Три штуки — так и быть! Блядь, три штуки! Сколь­ко той жизни!
    — Нет, ты дослушай до конца, - перебил его По­ляк. — Меня вот какая идея посетила сегодня. А что, ес­ли мы тебя завтра втихую засунем в какую-нибудь ме­бель или в чемодан? Прямо в фургоне, по дороге, а?
    У Бруно изо рта вывалился на стол кусок ветчины, он посмотрел на него, подумал немного, все-таки смах­нул на пол: упавшее хавать западло.
    — И что? — спросил.
    — Что-что... Останешься в квартире, ну. Будешь тихо сидеть. Подождешь, когда никого не будет. Выйдешь, позвонишь мне. Мы приезжаем, ты открываешь. Берем хабар, смываемся, чики-чики. Красиво, как у Репина на картине.
    Бруно почесал бороду, подумал.
    — А если чемодан прежде времени откроют?.. В смысле эти, клиенты?
    — Засунем туда, где не откроют, — сказал самый ква­дратный из грузчиков.
    Все заржали.
    Да не влезет он! Он просто не поместится в чемо­дан! — встрял Краюха с каким-то своим давним аргу­ментом. — Он ведь не кошка, не собака, он...
    — Кто? Я не влезу?! — Бруно отставил тарелку, вытер рот тыльной стороной ладони. — Я — Бруно Аллегро! Я куда хочешь влезу, вылезу, да еще сделаю двойное сальто с двойным прихлопом!
* * *
    В квартире на Кибальчича Бруно отсидел восемь ча­сов в позе эмбриона. Только в этом положении он смог поместиться.в огромный старый чемодан с металличес­кими уголками, который Поляк со своей бригадой по дороге освободили от части шмоток и книг, сломали замки и обтянули веревкой. В квартиру чемодан зата­щили одним из первых, и потом, втихаря, запихнули под кровать, чтобы не маячил перед глазами хозяина. Восемь часов промелькнули быстро... Как восемь лет в исправительной колонии. Ну, возможно, чуть-чуть бы­стрее. Бруно дышал в одну ноздрю, ощущал свои затек­шие конечности (очень скоро он, правда, перестал их ощущать) и ждал. Ждал, когда перенесут все вещи, ког­да хозяин исходит свою новую квартиру вдоль и попе­рек, погремит чем-то на кухне, поругается по телефону сперва со строителями, потом с бывшей женой, ждал, когда он посмотрит телевизор, подремлет, кряхтя и причмокивая, на кровати, под которой лежал чемодан, и только потом, разбуженный каким-то срочным теле­фонным звонком, быстро соберется и наконец покинет квартиру, громко хлопнув дверью.
    Только тогда Бруно принялся толкать крышку и, когда образовалась щель, просунул в нее клинок ножа и перерезал веревку. Чемодан приоткрылся, но не полно­стью, потому что мешала кровать. Со стонами и про­клятиями, обдираясь о жесткие края, он выполз из тес­ного фибрового нутра, словно из материнского чрева появился на белый свет. Как и положено недавнему эм­бриону, он долго не мог подняться на ноги и какое-то время провел, стоя на карачках. Потом пошел. Сперва на полусогнутых, потом разошелся. Он не знал, как на­долго отлучился хозяин, поэтому сразу позвонил Поля­ку. Сразу, как только нашел спрятанную в баре жестя­ную коробку из-под печенья, набитую долларами.
    — Мы недалеко. Мы его пасем. Мы мигом, — сказал Поляк.
    Через десять минут они были на месте. Еще минут пять Бруно возился с замком, прежде чем догадался по­вернуть маленький рычажок сбоку от ручки. И десять минут на сборы всего, что имеет мало-мальски прилич­ную ценность. Уходили через дымовую лестницу, во дворе их ждал огромный «ниссан-патрол» с фальшивы­ми номерами.
    В тот раз они вынесли барахла на двадцать тысяч долларов (по расценкам барыг), золотых побрякушек на такую же примерно сумму (шкатулку с золотом Бру­но до прихода товарищей отыскать не успел — увы!) и денег в твердой валюте общим счетом пятьдесят шесть тысяч (не считая нескольких сотенных купюр, которые Бруно засунул в свои носки). Оглушительный успех от­мечали тем же вечером в той же шашлычной на Яро­славском. Бруно удостоился всяческих похвал, которые он принимал с небрежностью настоящей звезды, и был торжественно зачислен в «бригаду». Один только Кра­юха кисло улыбался, не в силах, видно, простить карли­ку жестокий отмолот, который тот ему устроил на Пре­чистенке...
    Потом были другие квартиры — в Сокольниках и Мневниках, на Якиманке и Таганке, где Бруно прихо­дилось не только лежать в позе эмбриона, но и учиться отключать сигнализацию, отбиваться от хозяйских эр­дельтерьеров, разбираться в живописи (однажды они нарвались на одного коллекционера и едва не погорели с его картинами), мочиться в баночку в положении ле­жа и сдерживать дикий внезапный чих массированием переносицы. Бруно перебрался жить на квартиру к Ко­лыме и Валику — это были самые здоровые парни в «бригаде», с ними прославленный Человек-Ядро и чем­пион по армрестлингу быстро нашел общий язык. Он приоделся, посвежел и даже немного раздался вширь, чем обеспокоил Поляка, который боялся, что Бруно потеряет свою компактность... В общем и целом все шло лучше некуда,
    И вот однажды Поляк с «бригадой» отмечал в шаш­лычной очередное успешное новоселье, когда их ка­бинку посетил тощий субъект с желтым, как сам гепа­тит, лицом и повадками законченного аристократа. При его появлении все почтительно встали, даже Бруно пришлось оторвать задницу от стула, потому что Поляк шепнул ему:
    — Это сам Филин, он «в законе», он тут всех за жаб­ры держит...
    Филин присел за стол, отказался от пива, задал По­ляку несколько вопросов, касающихся его работы, по­сетовал, что какой-то то ли пилот, то ли самолет грозит упасть на город, и это как бы плохо, а вот если бы в ка­бину посадить «чирика малого», то было бы в самый раз... Муть какая-то. И ушел. Да Бруно, если честно, и не слушал особо, его просто сразил наповал яркий шел­ковый платок на тощей Филиновой шее - раньше он видел эту деталь туалета только в старых фильмах... По­сле ужина Поляк сказал ему, что Филин хочет убрать одного человека по кличке Лётчик, который, как выяс­нилось, работает осведомителем у ФСБ.
    — И что? - спросил Бруно, почуяв неладное.
    Ему нужен киллер, который может спрятаться под автомобильным сиденьем, — сказал Поляк. - Поэтому он и приходил к нам. Он хотел посмотреть на тебя, Бру­но.

Глава 6
Версия о сатанистах

    г. Москва. Управление ФСБ
    «...В распоряжение судебно-медицинского экспер­та было предоставлено 24 образца костей, относящихся к трем (минимально возможное количество) скелетам.
    Скелет №1: фрагменты лопатки, ключицы, 2-й и 4-й реберных костей, фрагменты бедренной кости, надко­ленник, фрагмент пяточной кости.
    Скелет №2: ладьевидная кость запястья, пястные ко­сти (фрагменты), височная и затылочная кости (фраг­менты).
    Скелет №3: малоберцовая кость, шейные позвонки, фрагмент нижней челюсти...»
    Евсеев не стал читать все подряд, выбирая взглядом основные моменты.
    «...Рост. Скелет №1 — 115—120 см. Скелет №2 - 97—100 см. Скелет №3 — 103—110 см...»
    Мелкий шрифт, тошнотворные описания... Он сразу заглянул в выводы:
    «Исследование костных останков показывает, что они принадлежали подростку мужского пола 11 лет и двум подросткам Женского пола в возрасте от 7 до 9 лет. Все останки носят явные следы насильственной смер­ти...»
    Евсеев отложил заключение и многозначительно по­смотрел на «тоннельщиков».
    — Вот такие имеются факты.
    Он подошел к окну, приоткрыл раму, прошелся по кабинету и остановился напротив Лешего. Леший мед­ленно, тяжело поднялся с места.
    — Юрий Петрович, мы же говорили с вами об этом. Это не дети. Туда, где мы эти кости взяли, туда ни один подросток не забредет. Даже взрослый человек... На полпути кончится. Ерунду он написал, этот ваш экс­перт. Он ведь даже не представляет...
    — Я помню наш разговор, Алексей Иванович, — ска­зал Евсеев. — Эксперт ничего не обязан представлять. Он работает с материалом, который вы ему предостави­ли. Исследует, анализирует. Делает выводы. Всё.
    — Дети... Чушь какая. — Леший фыркнул, — Раз так, надо направить постановление на дополнительную экспертизу, пусть сидит себе и анализирует дальше, ум­ный такой...
    — Я говорил об этом на сегодняшнем совещании. Экспертизы будут. Но уже по другим костям, которые остались в захоронении. Шуцкий заявил, что лаборато­рия критически перегружена и что эту экспертизу он провел вне очереди по настоянию Огольцова, А если ему еще вкинут «массовку», то она уже пойдет обычным чередом, без вариантов. Это четыре месяца как мини­мум. Так что ни о какой дополнительной экспертизе ре­чи быть не может.
    — А чего Огольцов туда влез? — буркнул Леший. - Что ему надо?
    Евсеева даже слегка перекосило. Он покраснел и сжал губы — наверное, чтобы не выругаться. А Евсеев никогда не ругался, даже голоса не повышал, не говоря уже об остальном. Пожалуй, во всем ФСБ он был такой один.
    — Непонятно, да? — проговорил он необычайно су­хо. — Хорошо. Я объясню.
    Он принялся мерить кабинет широкими злыми ша­гами.
    — В подземных коммуникациях обнаружено массо­вое детское захоронение. По крайней мере эти три ске­лета принадлежали детям.
    Леший открыл было рот, но Евсеев посмотрел на не­го так, что рот сразу захлопнулся.
    — Мы будем отталкиваться именно от этого. Не зага­дочным карликам , не экзотическим бамбуковым мед­ведям. Детям, — повторил Евсеев. — Они были убиты, а затем сожжены. У подножия какого-то идиотского идо­ла с пентаграммой на лбу. Это даже не теракт. Бессмыс­ленное, жестокое глумление над человеческой жизнью. Именно что бессмысленное. И не только Огольцов, за­мечу, проявил интерес. И генерал Толочко, и сам на­чальник ФСБ. Он, кстати, уже посетил с докладом пре­мьера, сегодня о деле сатанистов-детоубийц узнает пре­зидент.
    — Дело сатанистов, значит. Детоубийц, — проговорил Леший. — Окрестили, значит... Значит, Огольцову вы ничего про карликов не сказали.
    Евсеев шумно выдохнул.
    — Вот что, Синцов. Хватит с нас этих карликов. В ча­стной беседе все это выглядит любопытно и интригую­ще. На совещании у начальника, когда речь идет о мас­совом убийстве, это...
    Он поморщился и воткнул кулак в стол.
    — Я говорил о карликах, когда шли поиски Бруно и Коптоева. И на меня смотрели, как на полного идиота. Больше поднимать эту тему я не намерен.
    — Почему? — Леший упрямо выпятил челюсть. — Моя правда была. И Бруно, и Амир. Все так и вышло, как я говорил. А Огольцов с Гуциевым своим...
    —Версия о сатанистах, приносящих в жертву детей, должна быть проверена, — перебил его Евсеев. - И точ­ка. Сроки минимальные. Работы много.
    — А мы тут при чем, товарищ майор? — подал голос Рудин. - Какая у нас может быть работа? Мы следова­тели, что ли? Эксперты? Рейдим себе потихоньку, вот и все... Ведь так, ребята?
    Он посмотрел на остальных «тоннельщиков».
    — Так, Поясняю, — У Евсеева покраснели даже бро­ви, но он еще сдерживался. — Преступление совершено под землей. На большой глубине. В «минусе», как вы выражаетесь. Это ваша территория, территория «Тон­неля». И ваша ответственность. Ни один следователь, ни один эксперт туда не попадет даже при самом боль­шом желании. Да и нет нужды им туда спускаться, раз существует ваше подразделение...
    — Помню, ага, у капитана Рыженко было большое желание, — вставил Полосников. — А в результате чуть не случилась большая нужда.
    «Тоннельщики» дружно заржали.
    Евсеев с каменным (нет, скорее из раскаленной магмы) лицом дождался, когда они отсмеются. Через минуту в ка­бинете воцарилась мертвая тишина, даже стул не скрип­нул. Четко и ровно, как на плацу, Евсеев отчеканил:
    — К работе приступить немедленно. Это приказ. Веще­ственные доказательства, протокол осмотра места пре­ступления. Картографирование, фото и видеосъемка. От­работка всех диггеров, проявлявших хоть малейшую ак­тивность последние два года. Отработка «знающих» и за­вязавших с диггерством. Дополнительный забор костей для повторных экспертиз. Усиленное патрулирование на вверенном вам участке. Каждое утро в 10-00, начиная с за­втрашнего, докладывать о результатах. Приступайте.
    «Тоннельщики», все как один, посмотрели на Леше­го. Тот переступил с ноги на ногу, глянул в окно, на по­толок, избегая встречаться взглядом с Евсеевым. Нако­нец проговорил:
    — А как же Хранилище?
    — Параллельно, — быстро ответил Евсеев. — За счет изыскания внутренних резервов, Как работают все в этом здании, майор Синцов. Еще вопросы?
* * *
    Через десять минут в дежурной части у «тоннельщи­ков» состоялась утренняя летучка. Выступление Леше­го было кратким.
    — Сегодня рейдам по плану с полным боекомплек­том, никаких изменений. Второй горизонт, участки со второго по восьмой. Звенья укомплектованы по списку, кроме меня и Пыльченко. Мы дежурим на четвертом горизонте. Это всё.
    Загремело железо, зашаркали, застучали по полу тя­желые кованые ботинки. «Тоннельщики» вздохнули с облегчением. Зарембо сунул в подсумок сверток с бу­тербродами и сказал:
    — И правильно. Мы ж не следаки, в конце кон­цов. Выдумал тоже Евсеев... Нас не учили прото­колы писать и с пакетиками по инстанциям бе­гать...
    Леший - ковбойская поза, ноги на столе — повернул к нему голову,
    — Твое, боец Зарембо, дело десятое. Надо будет — ма­лоберцовую кость в зубы, и помчишься, куда скажут. Ты понял?.. Не слышу, а?
    — Понял, — отозвался Зарембо.
    — И всех остальных касается. Приказываю вам я, а не Евсеев. Нравится, не нравится — меня это не е...т. Выполняйте, и все.
    Он сбросил ноги со стола, встал, потянулся.
    — Пыльченко, берешь запасной рюкзак, вон, у За- ржецкого в шкафчике. Будем кости туда складывать, мать их за ногу... Пусть Шуцкий ковыряется, раз такой умный. В ближайшие полгода безработица ему не гро­зит, это уж точно.
* * *
    Московские подземелья
    — А если этажами считать, сколько это выйдет?
    — Что выйдет?
    — Минус двести. Двести метров — сколько этажей вниз?
    — Откуда я знаю, — сказал Леший. — Смотря какие этажи. Если брать «сталинки», то где-то шестьдесят. А если «хрущевки», то и все восемьдесят!
    Пыльченко замолчал. Позади остались «Провал» и «Крысиный Грот», дыхалка сбилась. Только спустя не­сколько минут он проговорил:
    — В Москве ни одного такого дома... Высоко.
    — Глубоко, — поправил Леший. — Без лифта, без сту­пенек. Пешочком.
    До самой «Чертовой пещеры» они не проронили больше ни слова. Сегодня в «минусе», что называется, непогодило. Из стен сочилась обильная рыжая влага, как если бы кто-то выдавливал ее снаружи, процеживая через бетонный фильтр кубометры влажной почвы. И воздух тяжелее обычного. Когда ходили с Рудиным, было не так Здесь, на огромной глубине, тоже бывает разная погода, как это ни странно. Снег не идет, и сол­нышко не светит, но температура меняется в каких-то пределах. И влажность. Хрен поймешь, почему это про­исходит. Изолированная система, казалось бы... Иногда даже открываются «ветреные коридоры», но это бывает очень редко. Наверное, когда обрушиваются большие подземные гроты.
    Леший думал о Евсееве, об этой идиотской ситуа­ции, которая возникла на пустом, собственно, месте. И все из-за пары каких-то бумажек... О Пуле тоже ду­мал. Все-таки больше — о Пуле. Разноцветные огоньки, как же. Подземные виллы, танцующие подземные жи­тели... Эльфы и русалки...
    Он никогда не возьмет Пулю с собой, вот что он ду­мал. Хотя бы потому, что ей не надо все это видеть и знать. Все, что здесь на самом деле. Иначе у девушки случится, как это теперь называется... культурный шок. Она, бедная, не чувствовала никогда этой лип­кой черной духоты, которая высасывает тебя через по­ры. Не видела, как тонет, «отсекается» в глубоком ми­нусе луч фонаря, будто Идешь не через пустоту, а через что-то вещественное, как распыленная сажа. Восемь­десят этажей вниз, перевернутый небоскреб. Она ведь даже не представляет, как выглядят фильтры регенера­тора, которые он меняет после каждой «закидки». Ку­сок дерьма покажется рядом с ними гигиеническим средством... Ей это не понравится. А ему, Лешему — за счастье. Это часть его. Невидимая часть. Возможно, с ним что-то не так. У него душа, наверное, такая. Тем­ная, вонючая. Душная душа. И другой у него в нали­чии нет. Ну, а раз так, то лучше ей об этом ничего не знать. Так он думал.
    На подходе к северной ветке, где были обнаружены кости, послышался знакомый стук. Тах-тах-тах. Отчет­ливый. Мертвый. Механический.
    — Не боись, Пыльченко. Это «веселый барабанщик» стучит. Он тут на постоянке устроился; видно.
    Пыльченко кивнул. Про «барабанщика» он уже слы­шал.
    — На компрессор похоже, — сказал он. — У нас дома под окнами сейчас подъездную дорогу расширяют... С утра до вечера тарахтит.
    — Ага, — сказал Леший.
    Кому здесь, на глубине двести метров', понадобилось расширять дорогу, обсуждать они не стали.
    Северная ветка. Отметка два-триста. Два-пятьсот. Пыльченко сфотографировал изукрашенные резьбой сваи, Леший кое-как раскорячился и подсвечивал ему сразу тремя фонарями, чтобы было меньше теней. И босые следы отщелкали таким же макаром - в про­шлый раз фотки вышли нечеткие. Черный идол с пен­таграммой стоял на прежнем месте, постамент из че­репов и костяной шалашик все так же светились перед ним нечистой гнилостной белизной. Леший понимал, что для обычного человека, человека с поверхности, зрелище как бы жуткое; Глубоко под землей, в вечной тьме — баи: кости, черепа, деревянная кукла стоит, скалится... Вон, даже у Пыльченко фонарь слегка под­рагивает в руке.
    — В общем, делаем так, — скомандовал он. — Кости кладешь вниз, черепушки наверх. Каждую черепушку оборачиваешь в ветошь. Ветошь взял?
    — Взял, — сказал Пыльченко.
    — Иначе из них каша будет, пока доберемся. Шуцкий повесится, блядь. Тот дернулся от неожиданности, но пой­мал. Правда, взглянув на него, едва тут же не выро­нил. - Дети, блядь! Если это дети, то я - проходчес­кий комбайн!.. Приступай, Пыльченко, чего встал? Хотя нет, погоди. Давай сначала зафиксируем, как оно все было.
    Они сфотографировали идола и кости. Пыльченко молча упаковал в рюкзак все, как было сказано.
    — Ничего, прорвемся. Следаки сюда ни ногой, экс­перты сюда ни ногой... Не их территория, видишь ли, — ворчал Леший, у которого на отметке два-пятьсот вдруг резко упало настроение. - Ну, и прекрасно. Будете в та­ком разе до второго пришествия расследовать. Анали­тики хреновы...
    Он подхватил рюкзак, помог Пыльченко забросить его за плечи.
    — Все им ясно, видишь ли. Раз не ваша территория, то откуда вам знать, чьи тут кости могут быть?..
    — Есть такой научный принцип, товарищ майор... Бритва Оккама называется, — проговорил Пыльченко, отдуваясь.
    — А что это такое?
    — Самое простое объяснение считается самым вер­ным. Это если грубо... Это я насчет вашей гипотезы, то­варищ майор. Про каких-то подземных карликов.
    Леший остановился.
    — Так. Ну? И дальше?
    — Я думаю, что майор Евсеев прав. Хотя я не следо­ватель, не эксперт... Но простая логика подсказывает, что сперва необходимо отработать самую очевидную версию. Убийства детей — это понятно. Сейчас манья­ков и педофилов развелось до хрена. В газетах каждую неделю пишут, да по телеку показывают. Вот эту линию проверять и надо в первую очередь. А потом уже пере­ключаться на каких-то мифических существ, которых, считай, никто и не видел...
    Замолчав на миг, он вежливо добавил:
    — Ну, кроме вас, конечно...
    Леший даже постучал пальцем по таблетке перего­ворного устройства, словно оно могло как-то исказить слова его напарника. Потом повернулся и молча поша­гал к выходу.
    — Я понимаю... товарищ майор. Я и сам много чего в «минусе» насмотрелся, - бубнил сзади Пыльченко, с трудом поспевая за ним. - Я в Питер ездил, на Василь­евский остров... Там трасса есть, «Пузыри» ее прозва­ли... Там когда-то, еще в 90 -е, несколько трупов нашли, там маньяк какой-то орудовал, что ли. Я туда один спу­скался, ночью... И видел. Точно видел, вот как вас сей­час... Фигура, из снега вылепленная. Девушка. Грубо так, будто наспех... даже следы пальцев видны на лице. Но, как бы сказать... Пропорции, все такое. Мастерски сделано... Она стояла посреди коллектора. Там трубу прорвало, вода всюду, и она прямо в воде. Только вмес­то рук у нее две ветки торчали. Как у снежной бабы. А на голове...
    — Ведро, — предположил Леший.
    — Нет. Волосы. Будто парик нахлобучили... Тоже на­спех, криво. Я испугался здорово. Встал, фонарь держу перед собой. Холодом тянет. И вижу, как с нее снег от­валивается комьями... Это в сентябре было, товарищ майор. Плюс двадцать. Никакого снега и в помине не было.
    — И что? — Леший приподнял маску регенератора, сплюнул. — Полоснул ее, суку, бритвой своей... Оккама. И пошел дальше. Всех делов.
    — Мне не до этого было тогда, товарищ майор...
    Пыльченко продолжал плестись сзади, говорил с трудом. Леший немного сбавил шаг.
    Я потом на часы глянул. Двадцать минут стоял, как прибитый к месту. Она на куски разваливалась. Таяла. Потом в какой-то момент ахнулась в воду. Брызги...
    И все. Я подошел и ничего не увидел — ни парика, ни веток этих. Там неглубоко было совсем. И течение сла­бое. Ничего не нашел...
    — И ладно. Зачем ты мне это рассказываешь, Пыль­ченко? - Леший оглянулся на него с раздражением. — Ну, подшутили над тобой питерцы, слепили какую-то дуру из парафина, ветки воткнули... Думаешь, ты один такой умный? Думаешь, я бы на твоем месте не догадал­ся?
    — О чем? — не понял Пыльченко. — А-а... Нет. Никто надо мной не.шутил. И парафин в воде не растворяет­ся... Да и как бы ее туда затащили? Чтобы в «Пузырь» попасть, надо четыреста метров по-пластунски... И лю­ка всего два - на входе и на выходе... Нет. Это ничего не объясняет.
    — А что объясняет? - не выдержал, рявкнул Леший.
    — Ничего. Это была галлюцинация, товарищ май­ор, — проговорил Пыльченко как-то испуганно даже. — Очень четкая... «Непрозрачная», как говорят наркома­ны. Типичный случай отравления бутаном. Мне потом рассказали, что под Васильевским много газовых лову­шек, они очень мелкие... Ну, непромышленные как бы. И часто сами по себе открываются, лопаются как бы. Там все это...
    — Иди ты нах.., Пыльченко, — сказал ему Леший рав­нодушно. Он уже устал злиться. — Я понял тебя. Только я ни к кому со своими карликами не лез. Мне до жопы, есть они или нет. Лучше бы не было. И заткнись. Хва­тит об этом.
    Они молча дошли до выхода из северной ветки. Стук «веселого барабанщика» стал громче. Со стороны «Чер­товой пещеры» пробивалось тусклое зеленовато-серое зарево, которое можно увидеть, только если выключить все фонари и минуты три пялиться в темноту. Но Ле­ший видел его и так. Хотя и не знал — что это такое и ка­кое воздействие оказывает на человеческий организм.
    — Гнилое это место, Пыльченко. Уходить надо, дра­пать, пока сам не того...
    Он осветил напарника. Тот зажмурился от яркого света, остановился.
    — Это я не про «минус», сам понимаешь.
    Пыльченко молчал. Он понял. Леший отвернулся и потопал дальше.
    — Пошли, пошли, боец. Не отставай. Это у них гал­люцинации, а не у нас. Типичный случай, понимаешь!..
    В тишине отчетливо щелкнул зажим маски. Леший сплюнул.
    — От гнили всякой и галлюцинации.
* * *
    Квартиры Москвы
    Почтальон не всегда звонит дважды, как в названии фильма. И трижды звонит, и четырежды. Сколько по­требуется, Полные сдобные почтальонши в наброшен­ных на плечи курточках — словно выбежали на минутку из дома. Бегут, звонят, звонят. И почему они такие пол­ные, раз им так много приходится бегать? Лица не то чтобы непривлекательные... Неуловимые. Заказное письмо из банка, телеграмма о смерти, повестка, по­вторное извещение на бандероль - лицо ничего не под­скажет. Сперва распишитесь. Вот здесь. Всего доброго. У нее еще восемь адресов.
    — Кто там, Миша?
    Михаил Семенович Поликарпов, бывший хитроум­ный директор «Металлопторга», чемпион Госснаба по преферансу, стоял в прихожей, с озабоченным видом изучая некую серую бумаженцию. Держал он ее в руках так, будто ему вручили ее вместе с подзатыльником.
    — Миша-а? — донеслось опять из гостиной. - Оглох, что ли?
    — A-а!.. Ну да!.. — отозвался наконец Михаил Семе­нович, не отрывая застывшего взгляда от листка. — М-м... это... Почтальон приходил!
    Жизнерадостный смех и аплодисменты аудитории. Инна Сергеевна смотрела в гостиной вечернее ток-шоу.
    — От Зуевых телеграмма, что ль?
    Михаил Семенович не ответил. Даже не услышал, кажется. Тихо, по-следопытски, перекатываясь с пятки на носок, он прошел по коридору и остановился у ком­наты сына. Деликатно постучал.
    — Дима. Дим. Открой, слышь.
    Дверь приоткрылась. Там показалось молодое румя­ное лицо с несколько наигранной и так не идущей ему диггер-готской мрачностью в глазах.
    — Не тарахти, погоди, - пробасило лицо в телефон, который держал у уха. — Ну, чего тебе?
    — Тут повестка... Из зфэсбэ. Это тебе... — Миха­ил Семенович протянул сыну серую бумаженцию. И шепотом: — Ты мне можешь объяснить, что это та­кое?
    —  Какая еще эфэс...
    Дима взял повестку. Прочел. Рука с телефоном опус­тилась. В трубке продолжал трещать чей-то беззабот­ный голос: «...и сидит в этой вентиляхе, зубы скалит... Я ему, ты чё, уёбок? А он мне... Ты слышишь, Рыба?.. Алё?..».
    — Что там у вас такое, мальчики? — возникла, откуда ни возьмись, Инна Сергеевна в чем-то ярком, как гла­диолусовая клумба. — Я тут как раз собиралась поста­вить...
    Она осеклась, посмотрела на Михаила Семеновича, потом на сына.
    — Что это за бумажка?
    Симпатичные почтальонши попадаются редко. И вот какая странная зависимость: чем фешенебельней и дороже район, в котором ты проживаешь, тем они старше, хуже одеты и нередко выглядят даже как-то маргинально. Как будто государство специально подсо­вывает эти кадры богатым москвичам, чтоб тем было на кого излить невостребованные излишки щедрости. К примеру, в знаменитом поселке нефтепромышленни­ков, что на Можайке, «заказуху» разносит тетка в древ­них нитяных чулках и всепогодной рабочей фуфайке с подпалинами.
    Но хоть и с подпалинами, а — забегали, забегали... Даром, что Вампирыча нет дома, все равно бегают... Один охранник звонит другому, тот ищет хозяина, а вместо хозяина находит его жену. А может, не жену, а экономку. А может... Может, это вовсе дикторша с теле­видения.
    — Дак... Подписаться. Чирк — и досвиданьича, чё бе- гать-то? — ворчала, не понимала почтальонша. Топта­лась неловко в ослепительном малиново-золотом хол­ле, хмурилась под ноги. Ишь, настроили, друг друга найти в этом дворце не могут...
    — Сейчас подойдет хозяин, без него нельзя. Подо­ждите минутку, - холодно отрезала дикторша.
    Она вышагивала на страусиных своих ногах туда-сю­да, прижимая к уху серебристую «нокию». Ждала, когда ответят. Дождалась.
    — Ну? Андрей, где Игорь Игнатьевич?.. А сразу ска­зать нельзя было? — Поморщилась. — Тогда ищите Мар­ка Соломоновича, это по его части.
    Хлопнула своим телефоном и исчезла. Почтальонша хотела было плюнуть (хлопнуть ей было нечем) и тоже исчезнуть, Но тут появился Марк Соломонович. Почему-то сразу стало ясно, что это именно Марк Соломо­нович.
    — Хм... А я ничего подписывать не стану, - твердо сказал Марк Соломонович, изучив повестку.
    — Не полагается, — так же твердо ответила почталь­онша.
    — Ничего страшного. Вот вам пятьдесят рублей, ува­жаемая... - Он открыл бумажник и протянул деньги вместе с повесткой. - Вы никого не застали дома. Дого­ворились?
    Она честно предупредила:
    — Дак... Завтра ведь опятича приду.  Это ж надобно вручить. Права не имею.
    Марк Соломонович отсчитал еще несколько банк­нот.
    — Приходите через неделю. Там поговорим.
    Поплевав на пальцы, она пересчитала деньги. Спро­сила с сомнением:
    — Через неделю?
    Многоопытный Марк Соломонович достал еще од­ну — всего одну, но очень красивую банкноту. Он под­нял ее и подержал некоторое время в руке, как футболь­ный судья держит желтую карточку перед провинив­шимся игроком. Затем вручил почтальонше.
    — Через неделю, — повторил он.
    За тридевять земель от этого праздника жизни, в противоположной точке мироздания находится Измай­ловское кладбище и огибающая его улица 3-я Прядиль­ная. Вот уж здесь, казалось бы, повестки с вызовом на Лубянку точно должны разносить старухи в черных ба­лахонах с косой-литовкой на плече. Так нет. Дзынь-дзынь-дзынь. А там — совсем юная пышка в бейсболке с лихо загнутым козырьком.
    — Вот. Распишитесь, — деловито, без всяких «здрасьте».
    Бланк доставки. Ручка в специальном газыре на бейсболке. Выдернула из-за уха, протянула, смотрит куда-то мимо.
    — А что там такое? - печально проговорил молодой человек с длинной немытой челкой.
    Он пригнулся, близоруко прищурился, пытаясь рас­смотреть листок у нее в руке.
    — Не знаю. Сперва распишитесь.
    — Это из Тайваня? Я там заказал на «е-бай» одну...
    — Чего? Мозги мне только... не это самое, понял? - Пышка сразу перешла на ты. - Расписывайся давай, или с участковым приду!
    — Значит, точно не из Тайваня, — окончательно за­грустил молодой человек и взял ручку...
    ...Почтальонов много, а следователь - один, по фа­милии Косухин. Не толстый, не худой, не злой и не добрый. Обычный. И звать его Иван Сергеевичем. Ко­стюм, сорочка, галстук. Кабинет три на четыре с поло­виной. Там сейчас ремонт, поэтому потолок сверкает антарктической белизной, а на стенах грязные потеки и свисают остатки обоев. И еще мирно пахнет крас­кой, а у входа стоят мирные-мирные пластиковые ве­дра со шпатлевкой, и на них написано что-то жизнеут­верждающе-восклицательное. Только по-польски. Ничего такого, кафкианского. Но почему-то наводит на мысли.
    — ...Значит, вы признаете, что проникали в охраняе­мые подземные коммуникации на территории Моск­вы?
    — Нет. То есть... (Пауза.) Нет, в общем.
    — У меня есть копия официального предостереже­ния, сделанного вам и вашим родителям майором ФСБ Синцовым. Взгляните. «Неформальное сообщество, именующее себя диггер-готами... Неоднократное нару­шение...»
    — Ну и что? Я после того ничего и не делал.
    — Вы входили в сообщество диггер-готов? (Пауза.) Молодой человек, не заставляйте тянуть вас за язык... (Пауза.) Вот вы учитесь в престижном учебном заведе­нии... МАРХИ. Архитектурный. Прекрасно. И навер­няка хотите продолжить свою учебу... (Пауза.) На самом деле проверить это очень легко. Есть специализирован­ные Интернет-форумы.... Ваш ник наверняка - Рыба. Возможно, с какими-нибудь цифрами, обозначающи­ми год рождения или номер группы в институте. Здесь на пятнадцать минут работы. Хотите, посмотрим прямо сейчас? (Пауза.) Также есть заведение «Козерог», где о вас наверняка слышали и знают... И кто-то наверняка расскажет. Только это будет другая песня. Не ваша... Что?
    — Да. Входил.
    — Громче, пожалуйста. Наша беседа записывается на диктофон.
    — Входил!
    — Вы проводили на территории подземных комму­никаций какие-либо обряды, ритуальные действия?
    — Проводы зимы.
    — ???
    — Шутка,
    — Повторяю. Вы проводили...
    — Нет.
    (Пауза).
    — Да не проводили мы там ничего, товарищ следова­тель! Что за  рунда!
    — А вот Гордейчик Антон Васильевич... по прозвищу «Айва», если не ошибаюсь... Да. Гордейчик показал, что вы посвящали Полину Герасимову, вашу однокурсницу, в диггер-готы. И проводили соответствующий обряд инициации. Это как понимать?
    — Никакой это не обряд. Постояли, выпили вина. Поболтали. Разошлись. Вот и весь обряд.
    — Использовалась ли вами во время обряда челове­ческая или иная кровь или ее заменители?
    — Я же говорю, это не обряд...
    — Отвечайте на вопрос.
    — Нет, не использовалась.
    — Вот показания Гордейчика: «В идеале это должна быть «Бычья кровь». Вино такое болгарское. Ну, чтобы на настоящую кровь было похоже. Символ как бы. Ну а так брали что попало, чтобы только красное. «Кровян- кой» называли. В тот раз портвейн какой-то был, ка­жется...»
    — Ну и что?
    — Вы согласны с показаниями Гордейчика?
    — Да. Но ведь это же не настоящая...
    — Вот копия заявления вашей матери Поликарпо­вой И.С. Здесь говорится, что в ночь на 23 июня вы, как она считает, спускались в подземные коммуникации и вернулись домой в три часа утра, Вы были в крови. В этот раз кровь была настоящая?
    (Пауза.)
    — Да.
    — Откуда она взялась?
    — Поранился. Случайно. Это была моя кровь.
    — Вернемся к посвящению Герасимовой в диггер-го­ты. Где это происходило?
    — В Пионерском сквере. Во дворах рядом с Зубо­вской площадью. Там фонтан есть, и что-то вроде под­вала. Насосная...
    — Никаких происшествий не было?
    — Нет.
    — Вы не находили там каких-либо необычных пред­метов, оружия? Чего-либо иного?
    (Пауза.)
    — Нет...
    — Теперь взгляните на эти фото. Ничего здесь не уз­наете?
    — Нет. Впервые вижу... Идол какой-то. Пентаграм­ма... Это что? Черепа? Кости, что ли?
    — Да, это кости. И черепа.
    — Впервые вижу, клянусь вам... (Пауза.) Послушай­те, вы мне можете толком...
    — Сидите на месте, молодой человек. Слушайте вни­мательно. «...Мой сын, Поликарпов Д.М., студент пер­вого курса МАРХИ, связался с бандой, именующей се­бя «Исчадия ада». Они спускаются под землю, где у них есть какие-то помещения и подземные ходы и даже что-то вроде святилища, где они, видимо, приносят какие-то жертвы,..» Это показания Инны Сергеевны По­ликарповой, вашей матери. Вопрос: кого вы приносили в жертву?
    — Да никого не приносили! Мало ли что она там на­плела! Да я... Я все это уже объяснял вашему Синцову! Сколько можно!
    И уже знаешь наверняка, что этот запах краски на­долго врежется в память, и вид содранных обоев, и эта надпись на польском... Вот только неизвестно, где ты будешь все это вспоминать. Дома. Оглушенный, вывер­нутый наизнанку. Ожидающий нового звонка в дверь. Или — в КПЗ, в сыром подвале, где последний ремонт делали еще при Берии... В какой-то момент беседы, когда Иван Сергеевич на миг прервется, чтобы опорож­нить свою пепельницу в урну, вдруг попадется на глаза бланк со зловещей шапкой «Федеральная Служба Безо­пасности РФ» и надписанным в углу обращением: «Ректору МАРХИ Швидковскому Д.О... от такого-то числа...» И сразу представится взмывшая в небо белой звездочкой баллистическая ракета, призванная обру­шиться на твое будущее. Диплом с отличием... Бум! Стажировка в мастерских Левинсона... Бум, бум! Выст­раданная, выпестованная (когда-нибудь, в том самом светлом будушем), обмытая за дружеской чашей собст­венная Архитектурная Студия Поликарпова, сокра­щенно АСП, лучшая студия Москвы... Бум! Бум! Бум!.. Хрясь!!!.. И этот чудовищный хоровод — сцепленные руки, оскаленные лица (попался, дурачок!), противоес­тественная связь, спаявшая вместе Айву и обычнейше­го Иван Сергеича, маму и майора Синцова одно ог­ненное кольцо, которое с бешеной силой раскручива­ется вокруг тебя. Гудит, воет кольцо, трещат, шевелятся от жара волосы на голове! Не уйдешь! А вот давай сыг­раем в признатушки! Чистосердечные признатушки да­вай!..
    Вот бли-ин... Вот спасибо, думаешь. Спасибо, мама. Спасибо, старый друг Айва. Низкий поклон и вам, май­ор Синцов, добрый дядя Леший. За профилактическую беседу, за человеческое участие... Огромное диггерское вам!
* * *
    УФСБ Москвы
    — ...Нами доставлена очередная порция образцов из тупика северной ветки. 26 фрагментов и целых костей. Отсняты отпечатки на почве на отметке два-двести. От­работан адрес на улице Народного Ополчения, 13. Быв­ший диггер Чаггурия И,М., кличка «Вано», по указан­ному адресу отсутствует. Опрошены соседи, они ничего не знают... Вот, собственно, и все на сегодня.
    Лещий закрыл блокнот и спрятал в нагрудный кар­ман. Рядом стоит его непосредственный начальник майор Евсеев. А напротив, за столом, сидит, скрестив руки на груди, полковник Огольцов, бывший началь­ник секретариата, а теперь замначальника Управле­ния.
    — Значит, работаете в полную силу, рук не покла­дая?! - в голосе чувствуется угроза.
    Молчит Евсеев, и Леший молчит. Огольцов берет, открывает папку с грифом «Сов. Секретно», достает ли­сток бумаги, исписанной неровным почерком, со зна­чением читает:
    — ...Мой сын, Поликарпов Д.М., студент первого курса МАРХИ, связался с сектой, именующей себя «Исчадия ада»... — Многозначительный взгляд на под­чиненных. - Они с друзьями, такими же молодыми людьми, спускаются под землю, где специально подго­товлены какие-то помещения и подземные ходы, и да­же что-то вроде святилища, где сектанты, видимо, при­носят какие-то жертвы...
    Полковник возвращает листок обратно в папку.
    — Вот что вам давным-давно сообщила свидетель­ница Поликарпова! Вот когда надо было работать! А вы проверили и отписались: «не подтвердилось»! А оно еще как подтвердилось - мешками детские ко­сти таскаете! Знаете, как это называется? Должност­ная халатность! Знаете, что за нее бывает? Военный суд, вот что!
    — Извините, товарищ полковник, но массовых про­паж детей в Москве не наблюдалось, — осторожно воз­разил Евсеев. — Если и имели место случаи, то единич­ные…
    — Следствие разберется! — Огольцов махнул рукой. — А почему вы топчетесь на месте? Прошло пять дней, ра­бочая неделя. Наверх доставлены кучка костей и деся­ток фотоснимков. Это и есть вся ваша работа? Все ста­рания?
    Евсеев прокашлялся.
    — Сбор данных сопряжен с трудностями объектив­ного порядка, товарищ полковник, — сказал он. — Глу­бина, время, физические нагрузки.
    — А адреса, они разве тоже на глубине? — усмехнулся Огольцов. - Отработаны три адреса, ни по одному из которых не найдены свидетели...
    Леший едва заметно пожал плечами.
    — Товарищ; полковник, диггеры — это особый тип людей... — проговорил Евсеев, покусывая нижнюю гу­бу. — Семьей не обзаводятся, ведут полулегальное суще­ствование. Отсюда и неустроенный быт, и привычка к быстрой перемене обстановки, к миграции. Они не си­дят подолгу на одном месте. Неудивительно поэтому, что Синцов...
    — Не разыгрывайте из себя адвоката, майор! — отмахнулся от него замнач. - Я ведь не с него, не с Синцова спрашивать буду — с вас спрошу! Так что не надо!
    «И в самом деле, — думал Леший, — чего лезешь? Сиди и не высовывайся, товарищ майор. Если бы с самого начала не высовывался, так ничего и не было бы»...
    — А насчет того, что семьями диггеры не обзаводятся... Может, оно и так. Зато в семьях заводятся диггеры! Как клопы, как, простите, всякие вредные паразиты! В обычных благополучных семьях! Папа, мама — приличные, а сыночек — диггер и сатанист! Вот так! — Огольцов разошелся, молнии из-под бровей мечет. — И никакой такой привычки к миграции у них нет! Домашние детки! Отличники! Дом — пивная — институт! А ночью — шабаши устраивают на охраняемой территории! «Исчадия ада»! Может, это они детей в жертву приносят?!
    Леший переступил с ноги на ногу. Неужели полков­ник и в самом деле думает, что эти дурные недоноски...
    — В общем, так, майор! - Огольцов хлопнул ладонью по столу, испепелил Лешего взглядом, повернулся опять к Евсееву.
    — С завтрашнего дня Синцов и его «Тоннель» зани­маются своими обычными обязанностями. Помощи от вас никакой, но она нам, к счастью, больше не нужна. Дело я передал Косухину, он активно работает, уже есть признательные показания. На том и покончим. И наве­дите, пожалуйста, порядок в этой вашей... Особый тип людей, видите ли! Свободны!
    Леший и Евсеев вышли из кабинета.
    — Что происходит? - спросил Леший, едва за ними захлопнулась дверь.
    — Огольцов поднял документы по Поликарпову и его знакомым, - сказан Евсеев. ~~ Заявление матери, результаты твоего обхода. Адреса, фамилии. Отдал в следствие, проинструктировал, Косухин возбудил уго­ловное дело. Уже два дня идет следствие. Недоросли твои колются потихоньку, как я понимаю...
    Евсеев посмотрел на него.
    — Кто колется? — у Лешего внезапно сел голос.
    — Не знаю. Огольцов ходит довольный. Считает, что банда сатанистов практически раскрыта. Скандал обо­рачивается триумфом. Зайди ко мне, покажу кое-что...
    В своем кабинете Евсеев выдвинул ящик стола, до­стал номер «Московского комсомольца», бросил Леше­му.
    — Вот, полюбуйся...
    Леший взял газету, пробежал глазами.
    «Обнаружено сатанистское капище в московской ка­нализации... Более полусотни детских трупов от 7 до 13 лет... Молодые люди из обеспеченных семей называли себя диггер-готами, соединяя мракобесную идеологию готов с романтикой путешествий по подземному (читай за­гробному) миру Мосводоканала и Метростроя... Детей заманивали под предлогом торжественного посвящения в члены таинственного клана... В одной из самых глубоких пещер находился жертвенник, где детям предлагали вы­пить красного вина... после чего их убивали ударом заточ­ки или обычного топора, а трупы сжигали... В настоящее время задержаны двое членов банды, ведется поиск ос­тальных...»
    — Это он Рыбу имеет в виду?.. Поликарпова? ... С этой его, блядь, сумасшедшей мамашей?! — Леший выронил газету на пол. — Кого еще взяли? Герасимова там есть? Полина Герасимова?
    — Кто такая Герасимова? — поднял голову Евсеев.
    Леший повернулся, пошел к двери, гремя тяжелыми ботинками. Остановился.
    — Но это же бред! Дикий бред!
    Он обернулся, посмотрел на Евсеева округлившими­ся глазами. Редкое зрелище: Леший с округлившимися глазами.
    — Конечно, бред, - легко согласился Евсеев. - Дело развалится. Там все белыми нитками... Да оно уже разва­ливается. Никакие это не сатанисты, обычные олухи. Хо­тя там, кажется, какие-то боевые ножи начали всплывать, обрезы... Но это совсем другое. Я пытался Огольцову это объяснить. Он только рассвирепел. Что ж, ему же хуже.
    — Ему?.. Ты чего, старик... Ему, Огольцову? Нах это­го Огольцова! А - мне? Мне не хуже? А ей?!
    — Да успокойся, - поморщился Евсеев. — Ты о ком вообще говоришь?
    — Бумагу мне дай!! Ручку!! - заорал Леший. — Нах..! Увольняюсь нах... отсюда!! Заебало! Рапорта, блядь! До­клады, отчеты, блядь! Протоколы, блядь!!! Вот сам их и строчи, хуярь на здоровье! Раз тебе так нравится!!
* * *
    Голос у Пули такой спокойный, будто рецепт пель­меней диктует:
    — Они подрались прямо на лекции, в аудитории. Ры­ба ему все лицо разбил, голову разбил... Сотрясение, швы накладывали. Айва упал, а он продолжал его нога­ми... До самой кафедры допинал. Никто не мог удер­жать. Преподшу толкнул, та тоже обо что-то хрясну­лась... Милицию вызывали. Ну вот. Рыбу исключат, это точно. Но это ерунда по сравнению... А Айва в больни­це. Вампирыч неизвестно где. В деревне своей прячет­ся, наверное. Я тоже из дома ушла... Ты слышишь?
    — Да, я здесь, - сказал Леший в трубку. - Я здесь ни при чем, малыш. Поверь мне.
    — Ты здесь при при чем, — повторила трубка. - Я знаю. Это работа, я понимаю.
    — Работа тут ни при чем. Я буквально только что узнал...
    — Ладно тебе, Леший. — Она рассмеялась, кажется. - Вот, точно: Леший ты. Это больше всего подходит. А то я - Лёша, Лёш, фа-фа-фа... через силу, запинаюсь каж­дый раз. Всегда хотелось тебя Лешим назвать.
    — Называй, как хочешь, — разрешил он. - Нам надо встретиться, малыш. Очень надо с тобой поговорить. Объяснить. Ну, и просто... Соскучился…
    Она долго молчала.
    — Ты ведь помнишь, что я в тире тебе говорила? - послышался наконец голос в трубке. — Про мужика этого, потного. С колечком на лбу. Про предательство.
    — Да помню я все! Ты послушай просто...
    — Я думаю, нам не надо встречаться, Леший. Даже уверена. Искать меня тоже не надо. Я до последнего держала эту «симку» в телефоне, потому что знала, что ты позвонишь. Потом я ее просто выброшу. Послу­шай... Не перебивай только. Ты в самом деле все это спецом устроил, чтобы, ну, как это... внедриться в бан­ду? Водил меня всюду, спал со мной? Да?
    У Лешего челюсть упала. И кони белые перед глазами.
    — Ты рехнулась, что ли? Какое внедриться? Куда? За­чем? Да какая вы банда?!.. Ну, сама послушай, что ты несешь!
    Молчание.
    — Нет, ну это я набивался к тебе, что ли?! — орал Ле­ший. - Внедрялся! Внедрялся!.. Как я внедрялся? Сама же на лестницу выбежала! Сама хотела!
    — Хотела... Я ошиблась, Леший.
    — Так какого...
    Она плакала. Рыдала.
    —А потом еще раз ошиблась!.. Когда ты мишени ме - нял... Я могла пристрелить тебя!.. Как того, с колечком. ТЫ пистолет свой оставил там...Ты ведь инструкции... терпеть не можешь! Дура я! Надо было воспользоваться!
    —Точно. Дура, - сказал Леший, — Там патронов не было.. Ты же всю обойму расстреляла.
    Ту-ту-ту-ту! Разговор окончен.
* * *
    Ту-ту-ту-ту. Абонент недоступен.
* * *
    — Это даже оригинально! — объявила Лидия Стани­славовна вместо приветствия. Но посторонилась, в квартиру впустила. Закрыла за ним дверь, встала напротив, посмотрела с бретерским та­ким любопытством: экий вы, сударь!.. В зубах у нее дыми­лась сигарета, заправленная в коричневый мундштук.
    — Вы помните меня, конечно, — сказал Леший.
    Наклон головы: помню.
    — Я знаю, Пули, то есть Полины, нет дома... Это,  вобщем, правильно.
    Наклон: еще бы.
    — Это недоразумение. Все это скоро закончится.
    Лидия Станиславовна достала мундштук, спросила:
    — Когда?
    — Не знаю.
    Мундштук вернулся на место, у
    — Мы с вами взрослые люди, Лидия Станиславовна. Я пытался, но у меня ничего не получилось. Попробуй­те вы ей объяснить...
    Вежливое внимание.
    — Что я тут ни при чем, вот и все.
    — Работа такая, - подсказала Лидия Станисла­вовна.
    — Она звонила вам сейчас? Где она?
    Полное недоумение.
    — Зря вы так.
    Она все такая же полная и невзрачная, полная про­тивоположность (каламбур!) своей дочери. И тапочки ее, кажется, стали даже еще более стоптанными. Но все-таки сейчас Леший уловил в ней что-то, похоро­ненное глубоко-глубоко. Бывшая девчонка с протубе­ранцами, со спокойной уверенностью, поселившейся, наверное, класса с пятого, что все будет так, как она за­думала. Все в конечном итоге получилось как раз на­оборот, но уверенность эта, давно отпетая и похоронен­ная, превратившаяся в глупый миф, все равно живет в глубине, в кавернах и пустотах... как эти его злосчаст­ные карлики.
    — Вы все-таки объясните ей, пожалуйста, — еще раз попросил Леший.
    Лидия Станиславовна плавным движением освобо­дилась от мундштука, выдохнула в сторону.
    Устало, но как бы по-свойски:
    — Вы порете лажу, молодой человек... простите. Все просто, как два пальца. Если вам так дорога девушка — плюньте вы на эту работу. Увольтесь. Она поверит вам. И я поверю. К тому же, как я подозреваю, вам на нее и так плевать. На работу, в смысле.
    — Пока я в органах, я смогу реально помочь ей в этой ситуации. А так...
    Всепонимающая улыбка.
    — Вы мне не верите.
    Вежливо:
    — Ничего страшного, молодой человек...
    — Я не такой уже и молодой, - сказал Леший.
    — У Полины все будет хорошо. Не беспокойтесь. Очень целеустремленная девушка. Она ведь не понима­ет, что такое 375-я проба, или 586-я... Когда есть 999-я. Понимаете, да? Когда-нибудь она найдет то, что ей нужно. Иного просто не дано. Ведь вы научили ее по­нимать, что есть кто... как говорится.
    999-я, подумал Леший. Он посмотрел на Лидию Ста­ниславовну. А еще вспомнил Крюгера. И Рыбу.
    — Как-то я сомневаюсь, — сказал он.
    — Сомневайтесь. Главное — не обижайтесь, - сказа­ла она в этот раз искренне, даже по-дружески. И откры­ла перед ним дверь. — Вы все-таки ац-цкий, как приня­то сейчас говорить, персонаж... Ацкий. Простите. Вы мне даже нравитесь, наверное... Всего доброго.
    Леший вышел и сказал:
    — Вы мне тоже. Но чисто как теща.
    Она рассмеялась и захлопнула дверь.

Глава 7
Часовой подземного бункера

    Подземелья Москвы
    «Метро-2» они все-таки нашли во время четвертого выхода. Причем совершенно обыденно: заглубились в обычном пассажирском метро на Кропоткинской, по­шли по туннелю на зеленые огни светофоров, свернули налево по рельсовому отводу — в так называемый обо­ротный тупик. Через двадцать метров рельсы оборва­лись у огромных ворот из литого бетона с метр толщи­ной, слева есть камера, куда отъезжает плита, в пол вде­ланы специальные ролики. В узкие отверстия противо­положной стены ныряют черные силовые кабели.
    Последние пять метров пространство между рельса­ми закрыто арматурной сеткой, контактный рельс от­сутствует, зато имеется прямоугольный люк, запертый на новенький навесной замок. Пыльченко легко пере­кусил дужку гидроножницами, и группа спустилась вниз по 50-ступенчатой лестнице. Здесь неработающий пульт привода и черный телефон без диска и без гудка. Впереди гермоворота, но они не заперты! Мотор приво­да герметизации имеет четырехгранный штырь для руч­ного открытия, ржавая изогнутая ручка лежит рядом.
    — Ну-ка, Середов, попробуй покрутить! — без особой уверенности командует Леший. Боец пробует. Ворота открываются!
    — Вперед! — командует Леший, и первым проскаль­зывает через ворота. Он замечает, что на тюбингах стен стоит цифра 1952.
    За воротами такая же лестница, и, поднявшись по ней, группа оказывается за бетонными воротами, в пя­тиметровом тоннеле с однопутными рельсами. Кон­тактный рельс тут отсутствует. Зато у перрона, будто ожидая высокопоставленных пассажиров, стоит двух­вагонный дизель-поезд.
    — Вот это и есть «Метро-2», — с гордостью говорит Пыльченко, будто это он его построил.
    Светя фонарями, они идут по тоннелю. Стены отде­ланы стальным тюбингом, отражающим лучи. Ощуща­ется заметный уклон вниз. Боковые сбойки ведут в вен­тиляционные шахты — из некоторых ощутимо тянет свежим воздухом. Рельсы под ногами утоплены в бе­тонные плиты и не мешают идти.
    — Тут и На машинах можно ездить, — удивленно го­ворит Середов.
    — А идти вообще одно удовольствие, — добавляет За­рембо. — Можно пять километров в час отшагать!
    Но прошли они недалеко — примерно через кило­метр наткнулись на плакат: «Прохода нет, завал. Выход в рабочую зону по правой стороне!»
    Справа в стене оказалась большая пробоина, кото­рая вывела в «дикий» коридор.
    Леший интуитивно почувствовал, что они близки к цели. И точно!
    — Вон «Бухенвальд»! - сказал Леший, указывая впе­ред, где в луче фонаря виднелся бордюр, окаймляющий створ спуска на нижний уровень.
    — Приготовить тросы, разбиться на двойки, страхо­вать друг друга!
    Спуск проходил трудно: шахта широкая — метров во- семь-десять в диаметре, проржавевшие скобы скрипели и шатались, а за спиной не было привычной стенки, на которую можно в случае чего опереться, растопырить­ся, задержаться... Получалось — и внизу бездна, и во­круг такая же... Так сейчас еще шли со страховкой, а Ле­ший вспомнил, как спускался на свой страх и риск - у него даже подмышки взмокрели. Может, правда, не от страха, а от напряжения: руки-ноги одеревенели, каж­дая мышца дрожала...
    Только через час группа добралась до нижней отмет­ки, Все тяжело дышали, пыхтели, сопели и кашляли. Но привести дыхание в порядок не удалось: газоанали­заторы показывали желтый уровень, и Леший приказал надеть регенераторы. Полосникову этот участок пути дался особенно нелегко, - он не пыхтел даже, он хри­пел и рычал так, что клапаны дыхательного аппарата едва не выскакивали наружу при каждом выдохе.
    — Здесь то-же ле-жа-ли рель-сы, — прерывисто ска­зал Леший по внутренней связи. - Но по-том их за­чем-то де-мон-ти-ро-ва-ли...
    — Может, чтобы не демаскировать спецобъект? - высказал предположение Пыльченко.
    — Может, — коротко ответил Леший. Наверное, для более развернутого ответа ему не хватало воздуха.
    Миновали одну развилку, вторую. Леший хорошо помнил путь, который прошел, преследуя Амира. Но совершенно не помнил, сколько это заняло времени. Выбирался назад он, правда, почти сутки. Но тогда шел другим путем... Сейчас последний отрезок пути занял около двух часов.
    Не только Полосников, но и остальные бойцы, включая командира, предельно вымотались и едва пе­реставляли ноги. В конце концов они увидели впереди желтовато-красные сполохи — там была пропасть, Ад­ская Щель. Многие «знающие» считали, что она ведет прямиком в преисподнюю.
    Леший первым вышел в просторный зал, остановил­ся на площадке перед Щелью, перевел дух и сказал:
    — Здесь я Амира застрелил. И он прямо туда и сва­лился!
    Они стояли в большом естественном зале, который пересекала подсвеченная зловещим светом преиспод­ней широкая трещина. Из Адской щели отчетливо тя­нуло жаром и наверняка воняло серой. Хорошо, что приборы позволяли нормально дышать.
    Ну, и чего с ним делать? - спросил Зарембо. - Он же сгорел давно!
    — Так и напишем — извлечь труп для идентификации не представилось возможным, — как бы продиктовал командир. И добавил: — Это, между прочим, чистая правда! Если комиссия захочет проверить наши рапор­та — милости просим! Хоть капитана Рыженко, хоть полковника Огольцова сюда проводим!
    Бойцы вежливо посмеялись.
    — А что это вообще за провал? — спросил Полосни­ков. Он постепенно пришел в себя и восстановил дыха­ние.— Откуда он взялся?
    — Естественный тектонический разлом, — сказал Леший. — Бодтали, до раскаленной магмы доходит. Кто-то из "знающих" с профессорами университет­скими советовался, те говорят — ерунда, до магмы еще далеко. Может, взрывали здесь заряды геофизи­ческой разведки, да возник какой-то неисследован­ный феномен...
    — А на ту сторону кто-нибудь ходил? — спросил Ру­дин. Он в разговорах не участвовал и все это время ос­матривал разлом и его противоположный берег с помо­щью прибора ночного видения. И, судя по тону, что-то там заметил.
    — Ты что думаешь, это Арбат? — раздраженно спро­сил Леший. - Да «Адскую щель» всего несколько чело­век видели, по пальцам пересчитать можно. И техники у них никакой не было, и приборов. Кто мог еще на ту сторону лазить? А почему ты вдруг заинтересовался?
    — Да просто так, — Рудин протянул Лешему инфра­красный бинокль. — Гляньте, товарищ майор, тут непо­нятый какие-то....
    Из-за тумана, вызванного глубинными испарения­ми, видимость была плохой. Через двадцать метров зал заканчивался, зато тоннель продолжался. Отсюда он казался мутным зеленовато-черным глазом какого-то чудовища. И на этом глазу виднелось еле различимое «бельмо», отдаленно напоминающее неподвижную че­ловеческую фигуру: две ноги, две руки, расставленные в стороны, светлая точка на месте головы.
    — Ну, что там еще? — нетерпеливо произнес Полос­ников, которому хотелось поскорее покинуть это мрач­ное место. Как, впрочем, и всем остальным.
    — Пыльченко, Рудин, приготовить тросомет, «кош­ку», блоки, - отрывисто произнес Леший. - Навести переправу!
    И все поняли, что дело не так просто, как кажется.
    Ширина разлома составляла около десятка метров. На той стороне сохранилось несколько прочных на вид опор, так что Пыльченко быстро удалось забросить «кошку», натянуть трос, закрепить блоки с колесика­ми - переправа была готова. Вдвоем с Рудиным Леший благополучно перебрался на противоположный берег, отсигналился фонарем: «порядок».
    На «той стороне» ничего особенного не было, толь­ко туман стал гуще. Вдоль правой стены лежали кое-как сваленные в кучу ржавые рельсы, дрезина и остатки ми- ни-бульдозера.
    — Жутко здесь как-то, — прошептал Рудин. Он огля­нулся на груду железа и проворчал: - Уголь они, что ли, тут добывали?
    — Может, добывали, - ответил Леший. - А может, наоборот — что-то прятали..,
    — А это что? Ну и ну! - Рудин присвистнул.
    Перед ними стоял деревянный «грибок» - двухмет­ровый полосатый зелено-белый столб с четырехскат­ной остроконечной зеленой крышей. На столбе висел допотопный черный телефон без диска, зато с торча­щей сбоку ручкой, с другой стороны был прибит мощ­ный крючок.
    — Это похоже на стационарный караульный пост... — Леший со скрипом потер отросшую щетину. — Часовой мог прятаться здесь от дождя, связываться с начальни­ком дежурной смены... А на этот крючок зимой вешали тулуп...
    — Какой здесь дождь? Какая зима?
    — Завезли стандартный «грибок» да поставили. Толь­ко таких уже давным-давно нет...
    Рудин поднес фонарь почти вплотную.
    — А краска-то свежая! И след, смотри, как там, возле идола... Помнишь?
    В круге света на спрессованной земле был отчетливо виден отпечаток подошвы.
    — Еще бы не помнить, — сказал Леший, всматрива­ясь.  — Похож... Дай-ка я сфотографирую... След тоже совсем свежий...
    Ослепительно вспыхнул блиц цифрового аппарата.
    — Может, тут и часовой неподалеку? — то ли в шут­ку, то ли всерьез сказал Рудин. Хотя, судя по напря­женным интонациям, он был мало расположен к шуткам.
    Леший спрятал фотокамеру, задумчиво провел во­круг лучом фонаря. Вздохнул.
    — Ты лучше вон туда посмотри! Как бы это и не ока­зался твой часовой... — тихо произнес он.
    Теперь расплывчатый человеческий силуэт у входа в продолжение тоннеля был виден невооруженным взглядом. Он оставался неподвижным, словно был на­рисован на темном холсте.
    — Да, видать, оттого мне и жутко, — так же тихо про­изнес Рудин. — Это подстава какая-то...
    — Приготовить оружие, рассредоточиться! Пойдешь здесь, а я вдоль той стенки. Будь настороже, тут что-то нечисто...
    Держа наизготовку свои «скорпионы»[1], они разбежа­лись к противоположным стенам, а потом, будто сжи­мая клещи, двинулись ко входу в тоннель. Под ногами перекатывались и хрустели то ли мелкие камешки, то ли кусочки застывшего бетона.
    Рудин вдруг остановился и выдохнул потрясенно:
    — Командир, тут человек распятый, мать честная!
    Мощные фонари скрестили ослепительно-белые лу­чи на страшной находке.
    ...Железный Амир висел в воздухе, раскинув в сторо­ны пустые рукава комбинезона. Если быть точным, то рукава были не совсем пусты, они болтались на костях, и из рукавов высовывались обломанные фаланги паль­цев. Сквозь дыры в комбинезоне были видны реберные кости и позвонки, а над воротником торчал склонен­ный набок череп, который вопросительно вглядывался в непрошеных гостей пустыми глазницами. Нижнюю челюсть украшали остатки рыжеватой коптоевской бо­роды. Ног у скелета почему-то не было, брючины без­жизненно свисали вниз. Труп был подвешен веревками к верхним распоркам сваи, через рукава протянута рей­ка. Вся эта жуткая инсталляция чем-то напоминала обычное огородное пугало. К шейным позвонкам про­волокой была прикручена деревянная табличка, где кто-то старательно вывел химическим карандашом: «ЗАПРЕТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ СССР».
    — Ни фига себе! Кто это мог.., — Рудин не успел за­кончить фразу.
    — Тра-та-тах! Тра-та-тах! - в черном зеве тоннеля с оглушительным треском вспыхнула четырехлепестко­вая электросварка.
    Леший с силой толкнул Напарника и сам отскочил в сторону. Мимо со свистом пролетел остервенелый рой свинцовых пчел.
    — Твою мать! Убрать свет! Уходим!
    Они выключили фонари* выставили перед собой взведенные «скорпионы» и, старательно отклоняясь от створа тоннеля, принялись пятиться назад.
    — Что случилось?! - ворвался в наушники встрево­женный голос Пыльченко. — Как дела, командир?
    — А черт их разберет, - честно ответил Леший. - Оружие к бою, прикрывайте нас!
    Но их никто не преследовал. Отойдя на несколько метров, Синцов и Рудин повернулись и бегом броси­лись к переправе, под защиту стволов своей группы. Здесь они почувствовали себя спокойней.
    — Давай, ты первый! — приказал Леший.
    Но Рудин медлил. Он безуспешно искал на ощупь тонкую стальную нить, которая должна была вернуть их в знакомый мир. Потом на миг включил фонарь. Троса не было. Точнее, от него остался полуметровый кусок, закрепленный на опоре. Неужели порвался? Такого просто не может быть! Мелькнула даже мысль о случай­ном попадании шальной пули... Он провел пальцами по холодной, туго скрученной поверхности, ощупал об­рыв... Поверхность оказалась совершенно гладкой. Трос был аккуратно перекушен!
    Новую иереправу удалось навести только через пол­часа. Рудин, а затем и Леший перебрались к своим това­рищам. Они быстро покинули площадку Адской щели. Каждый испытывал неприятное ощущение: будто из темноты за ними наблюдают чьи-то глаза.
    Так оно и было. Глаза или какие-то другие чуткие ор­ганы фиксировали каждое движение бойцов «Тоннеля». И прекратили свою работу только тогда, когда чужаки убрались восвояси.
* * *
    Продолжая осваивать сложный мир Бункера, Баш­набаш все-таки рискнул обследовать и мир небожите­лей за второй парой шлюзовых дверей. Склады здесь были другие, например, арсенал вообще отсутствовал - зачем высшим руководителям гранаты и пулеметы, они маленькими пистолетиками обходятся, с золочеными или перламутровыми рукоятками...
    Зато продовольственный и аптечный склады гораздо богаче, чем для простых людей, да что там «гораздо» — вообще никакого сравнения нет! Такого изобилия он никогда не видел, даже во сне, хотя, как известно, то, о чем не знаешь, во сне и не приснится.
    Бутыли со спиртом стояли в дальнем углу небожительского склада, сразу за глухими металлическими шкафами с надписью «Неоперативная регенера­ция/Стимулирующие препараты». Будто кто-то наде­ялся, что их там не найдут. На этикетках невыразитель­ным жирным шрифтом выбито: «Раствор медицинский антисептический 95%». Скучнее не придумаешь. Это тоже выглядело как чья-то уловка, еще более наивная, чем упрятать спирт за шкафы. Бутылей было много — сто, двести, пятьсот. Может, больше. Стеклянные коло­кола с горлышками, вместимостью 1,75 литра. Башна­баш схватил первую попавшуюся бутыль и только по­том заметил наверху, на следующей полке, небольшие стограммовые пузырьки. Тоже спирт. Решил, что ма­ленькие выглядят даже как-то «цивильнее». Да и пить удобно.
    Постепенно он обживался заново, налаживал быт и службу Своды «Старой Ветки» оглашало веселое тарах­тенье новенького дизель-генератора. Башнабаш с дело­витым видом обошел его кругом, проверил масло, по­трогал крепления хомутов, подержал руку на мелко подрагивающем кожухе. Генератор он нашел на общем инструментальном складе, там их два — основной и ре­зервный. На то, чтобы перетащить эту махину на место, подсоединить все хомуты и провода, заправить, запус­тить — ушло больше десяти часов. Содрал ногти, потя­нул спину, едва не раздробил ступню. Зато теперь у не­го есть свет и свежий воздух. А что еще нужно для жиз­ни? Правильно: вода. И пища. Тогда — добро пожало­вать на небожительский продовольственный склад!
    ...Что такое «Фрикасе куриное с шампиньонами»? Курица нарисована, но это и так понятно, раз «кури­ное». Им бы следовало как-то пояснить на этикетке про это самое фрикасе, что за ерунда такая - типа тушенки, жареная или как? Не все же здесь заканчивали акаде­мии и харчевались в столовке генштаба...
    «Паштет печеночный гусиный в оболочке». Что за паштет? Что за оболочка? Опять непонятно!
    «Омар атлантический натуральный». Про омаров Башнабаш что-то слышал — это из буржуйской жизни.
    «Телячье жаркое под соусом». Это понятно, годится.
    «Миноги по-провансальски». А это уже и вовсе бе­либерда какая-то!
    «Суп-пюре из белых грибов». Ага. «Суп фасолевый», «Суп картофельный с говядиной». Это нормальная, по­нятная, человеческая еда!
    «Десерт клубничный», «Ананасы в собственном со­ку», «Пюре черничное»... Даже «Сливки взбитые по- венски»! Даже «Торт Киевский» в банке, с ума сойти! Он с детства помнил рассказ, как тетя Вера из Киева пе­ред войной передала матери Киевский торт, и это стало самым ярким гастрономическим воспоминанием в жизни семьи.
    А сколько тут было обычной, земной еды: тушен­ки, сардин, бычков в томате, сгущенки, солянки, рассольников и прочей квашеной капусты и соленых грибочков — на целое Башмакино хватило бы, не на одну семилетку... Хлеб запаян в алюминиевые кон­тейнеры, шоколад — горы шоколада! -- в плоских банках, похожих на серебряные слитки, тяжелые «блины» с монпасье, мармеладом и ореховой халвой, ящики с минеральной водой, ситро, соками и компо­тами, десятки... сотни названий коньяков и вин в бу­тылях толстого зеленого стекла, о которых Башнабаш ни разу в жизни не слышал, не то что не пробовал... Что еще?
    Продовольственный склад уходил далеко вглубь, те­рялся в темноте, словно тоннель метро. За один раз не обойдешь, да и электричества жалко. Он скромно взял несколько банок, вернулся в казарменный отсек на свое место. Здесь воздух еще тяжел и смраден, но это ненадолго, скоро все вытянет. Он посмотрел на часы: без нескольких минут семь утра. Выгрузил из рюкзака на тумбочку спирт и консервы. Поправил примятое по­крывало на своей кровати. Встал перед зеркалом, при­вел в порядок форму, затянул потуже разболтавшийся ремень. Строго, взыскательно посмотрел в глаза своему отражению. Башнабаш в зеркале немного смутился под этим взглядом, но плечи расправил, грудь выкатил, вы­двинул вперед мягкий детский подбородок, усыпанный рыжеватой щетиной.
    — Что за вид, рядовой Башмакин? — сурово вопросил он свое отражение. — Решили бороду отпустить? Мо­жет, еще и бакенбарды отрастите, как у Пушкина?.. Смешки в строю!.. И это, называется, боец прославлен­ного спецподразделения «семь-девять», о котором в на­роде слагают легенды! Так... та-ак... В следующий раз увижу — будешь ты у меня, Башмакин, месяц на кухне дежурить, будешь ты у меня варить миноги провансаль­ские да фрикасы с шампиньонами! Все понял?
    — Так точно!
    — Вот то-то... А сейчас - привести себя в порядок и заступить в караул!
    Башнабаш быстро сгонял на продуктовый склад, от­лил из цинковой бочки питьевой воды, согрел ее на электроплитке, тщательно выбрился перед зеркалом и сбрызнул щеки тройным одеколоном. Затем взял авто­мат и отправился на свой пост, к Разлому.
    Отстоял, как положено, до половины девятого вече­ра. А потом вроде и положено поужинать простой едой, ну... ну, и выпить немного не возбраняется, с учетом чрезвычайных обстоятельств. А чтобы никто, в случае чего, не придрался, ужинать он стал в расположении, в обычной солдатской палатке!
* * *
    ...До этого Башнабаш уже пробовал спирт, с летчика­ми пил — только то был спирт какой-то другой, желто­ватый .. «реактивный». как они говорили. Самый быст­рый в мире спирт, от которого улетаешь в полсекунды. Это так. Но и «антисептический», как оказалось, тоже... Не утонишься.
    Башнабаш посидел немного, вытаращив глаза, и хватая ртом воздух. Разорвал контейнер с хлебом, отло­мил краюху, запустил ложку в банку с тушенкой. Сидел и жевал., глядя в кирпичную стену жилблока, Постепен­но пожар внутри утих. В голове давно уже плыло, плы­ло, скользило, крутило в медленном вальсе.
    Музыки не хватает, это да. Надо будет сходить в ин­струментальный — может, граммофон какой найдется с пластинками. Культурная программа как-никак.
    После второй Башнабаш встал, бесцельно прошелся между кроватями, сбивая голени о металлические ножки. Сел. Хорошо. Поговорить бы с кем. Вон прямо перед ним кровать Разумовского, рядом на полу белесые пятна от блевотины. Ты как, Разумовский, себя чувствуешь там, внизу? Что там такое есть? Ад кромешный, как говорят попы и старики? Или, как учили в школе, царит там диа­лектика и классовая борьба и закон прибавочной стоимо­сти?.. Но ты, Разумовский, как образцовый боец ОП- 79, должен навести там порядок, потому что... Па-атаму что...
    Когда он снова поднялся, чтобы сходить на толчок, заметил, что ноги как-то странно волочатся следом, как у тряпичной куклы, которую ребенок возит туда-сюда. Тело легко парило в воздухе, а ноги явно не поспевали. Башнабаш упал в проходе между кроватями и долго не мог подняться, бормоча извинения, обещая искупить кровью и все такое.
    Наконец встал, одернул гимнастерку, постоял. Вы­шел из палатки, прихватив автомат. Включил все про­жектора и фонари, отчего дизель-генератор натужно за­гудел, а зал «Старой Ветки» озарился ярким светом, как сцена Большого театра.
    — Граница на замке!! На, выкуси!! - проорал Башна­баш и выстрелил в сторону Разлома.
    Там, на другой стороне зловещей щели, черной тучей клубился отступивший мрак.
    — Давай, выходи! Попробуй!
    — Трах! Tax! Та-та-тах!
    — Союз нерушимый! Республик свобо-одных! Спло­тила навеки-и-и!..
    Спотыкаясь, он побежал к расположению, выкатил взятый из арсенала на всякий случай тяжелый 12-мил­лиметровый ДШК на колесном станке, кое-как запра­вил ленту дергающимися, прыгающими руками, выста­вил пулемет дулом к Разлому...
    — Рядовой Башма-акин! Пост приня-ал!! К несению службы га-атов!!
    ...и выпустил очередь. Он забыл закрепить сошки, пулемет бешено прыгнул назад, ствол задрался, тяже­лые пули прошили купол зала, сбивая известковую ба­хрому, обрушили вниз комья сырой земли и каменные осколки...
    Наступила тишина.
    Он сидел с открытым ртом и смотрел, задрав голову. Какое-то время ему казалось, что сейчас купол разой­дется по этому шву и обрушится вниз.
    Не обрушился. Башнабаш сплюнул невесть как на­бившуюся в рот землю, погрозил кулаком Разлому. Вер­нулся в расположение, отодвинул в сторону остатки простой пищи, полез в рюкзак...
    Он чувствовал себя преступником, но все же довел за­мысел до конца. Банки с деликатесами он выстроил на тумбочке красивым полукругом. В центр поставил бутыл­ку коньяка. Прочесть название на этикетке он не смог, но звездочки сосчитал. Раз, два, три... Пять. С математикой Башнабаш дружил, Он развернул банки этикетками к се­бе, чтобы было как в «Книге о вкусной и здоровой пище». В его родном Башмакине о такой книге ничего не знали, там вообще ничего не знали, кроме картошки с луком да сала по праздникам. Трудно жили люди, бедно. И было это совсем недавно... кажется, вчера было. Когда он уехал в город? В 53-м. Сейчас 56-й. И вот на тебе - омары, фри­касе, консоме какое-то, миноги опять-таки...
    Башнабаш расплакался.
    Коммунизм! — подумал он в порыве необъятного пьяного счастья. — Свершилось! Коммунизм победил! Бери сколько хочешь, чего хочешь! Ешь, пей, гуляй! Прав был Ленин, прав был Маркс! Ура!
    Он вытер слезы кулаком, плеснул себе коньяку. Схватил банку с фрикасе (ща-ас узнаем, что ты такое есть!), занес нож...
    — Отставить, рядовой Башмакин!
    Башнабаш застыл и пригнулся
    — А-атставшъ, я сказал!
    Он положил нож на тумбочку, отодвинул от себя банку.
    — Тебя партия зачем сюда поставила, а? Чтобы ты ко­ньяки хлестал да деликатесы жрал?
    — Никак нет, — сказал Башнабаш тихо.
    — А зачем ты здесь существуешь? Доложи по форме, рядовой Башмакин, в чем смысл твоего существования!
    Он вскочил, вытянулся по стойке смирно, привычно оттарабанил:
    — Существую, чтобы обеспечивать безопасность объекта и работоспособность его систем! В случае при­каза или непосредственной угрозы проникновения сил противника - объект уничтожить!
    — Все правильно, Башмакин! А где сказано, что тебе коньяки генеральские положено хлестать да омаров жрать?
    — Никак... Нигде! — выпалил он.
    — Так что ж ты, мать твою!!.. Солдату спирт положе­но пить, тушенкой закусывать, жизни не жалеть и сла­вить Родину и партию троекратным «ура». Ясно?
    — Ура! Ура! Ура!
    То ли от стыда, то ли от спирта» но стена палатки пе­ред глазами плавала туда-сюда, в голове звенели куран­ты, ноги подгибались в коленях. Стоять было трудно.
    — Вот так-то, Башмакин. Молодец. А теперь - воль­но, солдат! Сядь-ка, налей да выпей...
* * *
    Он проснулся в шесть утра оттого, что тарахтенье ге­нератора смолкло - солярка закончилась. Тусклая лам­почка под потолком превратилась сперва в малиновую раскоряченную букву «М», потом в оранжево-серую. Погасла. Башнабаш вскочил на ноги... и чуть не умер на месте. Так плохо ему еще не было в жизни. Он включил фонарь, кое-как приволок из топливного склада кани­стру, заправил генератор- От запаха солярки его вывер­нуло прямо на сапоги.
    Пойти лечь. Свернуться калачиком, переждать, пока организм восстановится, пока не закончит полыхать эта жуткая гражданская война у него внутри.
    А караул? Кто будет охранять объект?
    Да плевать! — подумал было... — Нет, нельзя. А если наши вернутся - Климов с Худаковым? Или спасотряд? Или связь восстановится? А он тут валяется с похмелья, будто какой-нибудь морально разложившийся тип... А если — враги?!
    Башнабаш попробовал выпить спирту — слышал, помогает. Не смог, как ни старался. С души воротит. Ладно, взял на продовольственном бутылку нарзана, с жадностью осушил ее всю. Жажда пропала, но; голова разболелась сильнее.
    Что еще попробовать?
    Пошел на склад медикаментов. Если болен — лечись! Едва живой, он ходил среди полок и шкафов, читал таб­лички, развешанные здесь, как в аптеке. «Кровооста­навливающие средства»... «Общеукрепляющие»... «Мо­чегонные»,.. «Антисептические»... Нет уж, спасибо! Хватит нам антисептических!..
    «Для лечения желудочно-кишечного тракта»... «Для по­вышения потенции»... Ого, а это что? Потенция. Потеют, что ли? Зачем тут кому-то потеть?.. Желчегонные, сердеч­но-сосудистые, обезболивающие, восстанавливающие... Вот, наверное. Восстанавливающие - это то, что ему надо. И обезболивающие тоже. Башнабаш взял две упаковки каких-то таблеток, сжевал на ходу несколько штук.
    Дошел до металлических шкафов, за которыми прята­лись полки со спиртом, глумливо посверкивали выпук­лые стеклянные бока бутылей. Был соблазн дать по ним хорошую очередь из ППШ, да жалко патроны тратить.
    Башнабаш попробовал открыть один из шкафов и с удивлением обнаружил, что он заперт. Сплошное желе­зо. Как сейф. И — заперт. Что там такое могло быть, ин­тересно? Он еще раз прочел надпись, отпечатанную на глянцевой картонной полоске: «Неоперативная регене­рация / Стимулирующие препараты». Буквы вроде рус­ские, а что написано — непонятно. Башнабаш знал здесь только одно слово - «препараты», это то же са­мое, что лекарства. Ладно, разберемся как-нибудь...
    Он вдруг обнаружил, что головная боль прошла и желудок почти успокоился. Даже о еде мог думать спо­койно, без отвращения. Когда он принял таблетки? Минут пять назад, может, чуть больше. Чудеса просто!.. Он достал из-кармана упаковки, постарался запомнить названия. Пригодится на всякий случай.
* * *
    В караул он брал с собойнаручные часы с будильником и подсветкой — на инструментальном складе нашел. Та­ких часов он раньше не видел, какая-то специальная мо­дель, генеральская. С кучей всяких кнопок и крутёлок. За­хотел, нажал одну — там невидимые крохотные лампочки загораются по кругу, весь циферблат как на ладони, хоть ночь-полночь на дворе. И будильник есть, марш какой-то играет. Башнабаш заводит его в карауле на каждые два ча­са, чтобы веселее стоять было, ну и чтобы во времени как бы не утонуть. Здесь это просто — утонуть. Ни дня, ни но­чи тебе, ни движения, ни звука... Только дизель тарахтит, и все. Чувствуешь себя, как муха в янтаре.
    ...Тогда семь вечера как раз прозвонило, до конца кара­ула оставалось полтора часа. Ноги уже затекли стоять, Башнабаш решил пройтись немного туда-сюда. Повер­нулся, сделал шаг. И тут руку обожгло. Как взорвалось что-то внутри. Дернулся, глянул — палка торчит из плеча, короткая палка, а на конце у нее что-то вроде рыбьей ко­сти, как перо. Башнабаш сдернул с плеча ППШ, ремнем задел стрелу, а та не сразу даже сломалась, а сперва ковыр­нула рану — боль адская! — и только потом надвое...
    Он развернулся в ту сторону, откуда прилетела стре­ла, к Разлому, значит. И тут же ему сбило с головы пи­лотку. Упал, дышит, к прикладу щекой приложился, стал смотреть. Кочки эти, кучи, валы земляные — такое впечатление, что все это шевелится, перетекает, дви­жется, Приближается. У него мурашки по телу. Он хо­рошо помнил ту обезьянью рожу в темноте, когда они с Худаковым в карауле стояли. И про Борисенко помнил. Знал, что они где-то здесь, что объявятся рано или по­здно. Но такого представить он не мог.
    Маленькие, обросшие шерстью существа. Как вось­милетние дети, натянувшие страшные лохматые трико и маски. Только дети бы, наверное, кричали и визжали. А эти наступают молчком, беззвучно. И на диверсантов они не похожи. У диверсантов — оружие, гранаты, взрывчатка. А у этих палки, ржавые железные прутья да цепи. У одного на голове какой-то странный головной убор, а в руках маленький лук, куда он долго и стара­тельно, торжественно так, заправляет очередную стре­лу. Потом быстрое движение, щелчок — стрела жадно впивается в землю рядом с ногой Башнабаша.
    Палец сам надавил на спусковой крючок.
    — Тра-та-та-та!
    Кто-то в толпе отлетел назад, упал.
    Еще выстрелы. Еще.
    Свинцовые пули сшибали карликов, как кегли. Это вызывало сдержанное удивление уцелевших, но движе­ние не прекращалось ни на секунду, лохматая масса медленно катилась навстречу.
    «Превосходящие силы противника», — подумал в ка- куто-то минуту Башнабаш И тут же разозлился на себя.
    — А-атставить панику, рядовой Башмакин!
    Силы противника, тоже мне! Папуасы какие-то, карлики несчастные! Откуда только они взялись?!
    Но думать об этом было некогда.
    Вскочил, подбежал к прожектору, направил его в сторону разлома, где яркий свет сразу «отрикошетил» от белых точек зрачков. Прицелился, дал длинную оче­редь из автомата. Увидел, как колыхнулся и исчез голо­вной убор лучника. Ага, будешь знать, скотина! Схва­тился за станину ДШК, развернул, каблуком вогнал концы сошек в землю, упал рядом...
    Не понял.
    Пространство перед разломом было пусто. Будто все мохнатое воинство строго вертикальным курсом ушло под землю. Даже трупов ни одного. Башнабаш поводил влево-вправо прожектором. Резко обернулся. Никого. В глаза затекала кровь, он вытер ее тыльной стороной ладони, потрогал лоб, голову. Тоже кровь. Наверное, второй стрелой чиркнуло-таки по макушке. Правый ру­кав весь мокрый, хоть выжимай, плечо горело огнем. Он только сейчас обратил внимание, что обломок стре­лы осталсяпорчать в теле. Тронул легонько — аж взвыл. Голова закружилась, ноги обмякли.
    Он подождал немного, потом вставил в ППШ новый диск, поковылял к Разлому Почему-то не оставляла уверенность, что эти твари где-то рядом. Хоронятся они в этой бездне, что ли? Живут там?
    Подойти к самому краю Башнабаш не рискнул, только выпустил автоматную очередь в темный оскал земли.
* * *
    Горсть спорамина — того самого обезболивающего, — и вот он уже светится, как лампочка под цветным абажуром. Главное не в том, что лампочка, а в том, что под абажуром. Что-то накрыло сверху Башнабаша, прихлопнуло. Боль отпустила. Вечером он кое-как выковырял эту чертову стрелу, промыл рану теплой водой и спиртом, наложил чистую повязку. Ночь сидел в карауле, не решаясь поки­нуть пост. Кровь все равно шла, а ближе к утру его начало лихорадить. Спорамин пока помогал, в смысле, что про руку на время можно было забыть, если не заденешь слу­чайно. Зато с головой творилось что-то не то. Он битый час ходил по арсеналу, искал ящик с заградительными средствами — помнил, что были, видел же. Раз десять, на­верное, мимо этого ящика прошел, только на одиннадца­тый заметил. Достал оттуда «колючку», размотал, выста­вил перед Разломом на специальных разборных опорах (все предусмотрели, надо же!).
    А потом понял, что натурально кончается.
    Вернулся в медицинский склад, вогнал себе дозу противостолбнячной сыворотки, как их в «учебке» учили. Нашел градусник, подержал минуту. Тридцать девять и семь. Рука правая вся, до самой кисти, по­краснела и вспухла. Повязка, которую он до этого на­ложил, врезалась в мясо, напиталась кровью. При­шлось аккуратненько ее ножницами срезать слой за слоем. Главное, боли никакой. Сам он как под цвет­ным абажуром сидит, а рука и боль, и все остальное — где-то снаружи, далеко.
    Заражение крови. Об этом он слышал. Страшное де­ло. Или вирус какой-нибудь небывалый, который толь­ко у карликов этих и водится. Может, яд?
    Через сутки он уже не ходил, а ползал. Ему мерещи­лось, что он превращается в уродливого карлика. На­блюдал как бы со стороны. Интересно...
    Очнулся Башнабаш на полу медсклада между полка­ми со спиртом и металлическим шкафом. Дверца шка­фа искорежена, будто в нее стреляли в упор. Шкаф от­крыт. На полу валялись шприц и пустая ампула. Он приподнялся, сел. Было холодно. Гимнастерки и майки на нем не было. Голая правая рука кое-как перевязана, но ни опухоли, ни красноты, ничего. Обычная рука, как новенькая. Глянул под повязку ахнул: рана присми­рела, успокоилась и даже вроде как затянулась немного. Сколько же он провалялся здесь?
    Посмотрел на свои генеральские. Выходит, чуть больше девяти часов... Он нашел гимнастерку, оделся. Поднял с пола ампулу, прочел: «Инматефам». Инматефам, инматефам. Что-то смутно забрезжило в мозгу. Как он полз сюда в полузабытьи, почему-то твердо уяс­нив себе, что в этих металлических ящиках единствен­ное его спасение, как саданул из ППШ по дверце. Вы­ходит так, что взял первую попавшуюся ампулу, вколол себе... И вот результат.
    Башнабаш чувствовал себя прекрасно. Буквально за­ново родился. Это было похоже на излечение живой во­дой, как в русских сказках. Вот тебе и инматефам! Вот тебе и «Неоперативная регенерация»!..
    Он заглянул в шкаф. В коробках, в пузырьках, в ам­пулах, в картонных пеналах - инъекции, таблетки, ма­зи, цветные драже, микстуры, даже свечи... И вся эта чудесная медицина, надо понимать, способна за не­сколько часов поднять на ноги полутруп! Может, и труп даже!.. А вдру/' здесь и легендарная «сталинская сыво­ротка» имеется, о которой ходят слухи, будто она жизнь вдвое продлевает?
    Башнабаш пересмотрел все лекарства, но ничего с надписью «Сыворотка Сталинская» не нашел. А может, там по-другому должно быть написано? Может, это именно ее он и вколол себе давеча?..
    Порывшись на железных полках:, он обнаружил краси­вые зеленые коробочки с надписью «Феномин». Внутри оказались крохотные, зеленые же, круглые пилюли. Вита­мины. Мать всегда говорила, что витамины полезны — они здоровье продлевают. Он сунул зеленый шарик в рот, и тут же ощутил свежесть яблочного сада на рассвете лет­него дня. Пилюля быстро растаяла, оставив приятный кисло-сладкий привкус. В голове как-то сразу проясни­лось: будто смотрел на мир сквозь грязное окно, а потом стекло вымыли и насухо, со скрипом протерли, отчего картинка стала четкой и многоцветной.
    «Хорошее дело!» — Башмакин положил «Феномин» в карман и продолжил осмотр волшебного шкафа.
    Почему-то его внимание сразу привлекли красные коробочки «Адаптина». Их он не просто осмотрел, а поднес к фонарю и прочел: «Средство адаптации орга­низма к экстремальным условиям. Прием: одна таблет­ка в день». Высыпал на ладонь красноватые полупроз­рачные лепешечки, одну бросил под язык. Вкус тоже был приятным, и он прихватил упаковку с собой.
    Ему вдруг стало стыдно. Он взял то, что ему не предназ­началось. Не для простых же солдат все эти чудеса , о кото­рых не только в Башмакино, но и в самой Москве толком никто и не знает. Простой солдат должен, не задумываясь, отдать свою жизнь с троекратным «ура», и все туг. Но, с другой стороны, кто тогда будет охранять Командный пункт, если он, Башнабаш, умрет (пусть далее и с троекрат­ным)? Кто проследит, чтобы ни один вражеский шпион не проник сюда, на последний рубеж нашей социалистичес­кой государственности? Вот то-то и оно. Пока что он здесь и за солдата, и за генерала, и за члена правительства...
    -     Рядовой Башмакин, ра-а-азговорчики в строю!
    Ну ладно, не члена и не правительства. Они люди гражданские, он человек военный. Но раз от него мно­го зависит, значит, и ему льготы должны быть... Тем бо­лее, что витамины помогут ему нести важную и такую непростую службу!
    Он кое-как прикрыл искореженную дверцу шкафа, примотал ее проволокой, подергал — держится. Схватил автомат и энергичным шагом отправился на продовольст­венный склад. Аппетит у него чего-то разыгрался поистине зверский... Нет — министерский! Генеральский!!!
* * *
    На исходе сорок вторых суток одинокого бдения ря­дового Башмакина «Старую Ветку» тряхнуло еще раз. Склады выстояли, ничего не осыпалось, сам Башнабаш не пострадал. Но разлом расширился и протянулся за пределы зала. На той стороне подломились ближайшие к краю разлома сваи. Карниз, с которого слетел Стель­мак, почти исчез. А вместе с ним исчезла последняя, пусть и призрачная, надежда перебраться на тот берег.
    Башмакина это не особенно расстроило: если и пе­ребраться на тот край, то что толку? Все равно с такой глубины самому не выбраться. Надо тут держаться, службу нести, как положено, во все ее нюансы вник­нуть, да ждать подмоги...
    В последнее время он ощутил прилив обычно не­свойственной ему любознательности. Нашел в поме­щении штаба подшивки «Правды» и стал читать от корки до корки. Раньше такой потребности не было: вполне хватало того, что замполит доводил на полит­занятиях до личного состава. А у главного пульта об­наружил толстенную инструкцию дежурного наряда и тоже изучил - от первой до последней буквы. Хотя всегда довольствовался инструкциями от непосред­ственного командира и не выходил за их пределы.
    Больше того, он догадался, что где-то должен нахо­диться перечень всего, имеющегося на складах бункера: питания, амуниции, лекарств... И не обязательно самому искать нужную вещь, переворачивая тонны других вещей: посмотрел п© списку - пошел и взял. И действительно, в хозяйственном отделе такие списки оказались — толстен­ные тетради, где все расписано по ассортименту с указа­нием номера склада, сектора, полки или ящика...
    Он долго изучал эти списки и, на удивление, все за­помнил. Теперь он знал, где что лежит, как опытный ютадовщик, проработавший на складе десятки лет.
* * *
    Башнабаш проснулся и услышал голос. Густой, на­чальственный, уверенный в себе голос чеканил слова, сперва показавшиеся ему бессмысленными. Потом — страшными.
    — ...как показывают факты, Сталин, воспользовав­шись неограниченной властью, допускал немало злоупо­треблений, действуя от имени ЦК, не спрашивая мнения членов ЦК и даже членов Политбюро ЦК...
    Что? Откуда? Как?.. Он вскочил с кровати. Оглядел­ся. Уставился на черный диск радиоточки. Подошел, дотронулся пальцами до бумажной мембраны. Мембра­на дрожала. Молчавшая почти два месяца радиоточка работала. Правда, работала как-то странно: голос ино­гда вдруг пропадал, как отрезанный, но затем снова по­являлся.
    -     ...из ста тридцати девяти членов и кандидатов в члены Центрального комитета, избранных на XVII съезде партии, расстреляно девяносто восемь человек...
    Башнабаш сел. Расстреляны, отдавалось эхом в го­лове. Расстреляны члены ЦК... Кем? За что?! Перед гла­зами возникла картина: заснеженная Красная площадь, зловещее черное каре в ее центре, черные мундиры и кожаные плащи СС... И нет больше рубиновых звезд на башнях Кремля, вместо них корячится пауком фашист­ская свастика, а из репродукторов льется кичливый не­знакомый марш... Внутри каре — сколоченный наспех деревянный помост из неструганых досок. Там стоят, гордо подняв голову, члены и кандидаты в члены Цент­рального комитета партии - в костюмах, при галстуках, но почему-то босиком. Звучит отрывистая немецкая команда, вздымаются винтовки, лязгают затворы. Чей- то крик: «Прощай, Родина! Сталину — слава!». Взмах черной руки. Выстрелы. Падают тела на холодные зано­зистые доски...
    Расстрелять членов ЦК могут только фашисты. Баш­набаш ни минуты не сомневался в этом. Немецкие, американские, китайские фашисты. А тем более — об­винить товарища Сталина в каких-то злоупотреблени­ях... Больше никто не смеет Поднять руку на самое свя­тое для советского человека.
    Значит — все-таки война? Все-таки Борисенко был прав, а Климов — врал?
    У Башнабаша даже дух захватило. Он быстро одел­ся, схватил автомат. Очень скоро они будут здесь. Черные, красно-желтые, красно-синие, полосатые, все равно какие. Он примет последний бой, он убьет хотя бы одного из врагов, а потом взорвет командный пункт...
    Его вдруг осенило: раз заработала радиоточка, мо­жет, и линия связи с командованием тоже наладилась? Он сорвал трубку с аппарата, крикнул;
    — Пост номер шесть, рядовой Башмакин у аппарата!
    Прислушался, подул. Мертвая тишина.
    — ...Сталин был человек очень мнительный, с болез­ненной подозрительностью... Имея неограниченную власть, он допускал жестокий произвол, подавлял че­ловека морально и физически. Создавалась такая об­становка, при которой человек не мог проявить свою волю...
    Башнабашу даже больно стало от этих слов, будто са­погом в самое сердце двинули.
    — ...Единовластие Сталина привело к особо тяжким последствиям входе Великой Отечественной войны. Если взять многие наши романы, кинофильмы и исторические «исследования», то в них совершенно неправдоподобно изображается вопрос о роли Сталина в Отечественной войне...
    — ...грозная опасность, которая нависла над нашей Ро­диной в первый период войны, явилась во многом результа­том порочных методов руководства страной и партией со стороны самого Сталина...
    Он так и застыл на месте, сжимая ППШ побелевши­ми пальцами и сверля глазами черный диск репродук­тора. На другом конце линии, у микрофона, сидел враг. Он пытался сломить его волю, помутить его разум, за­ставить поверить в невозможное.
    «Разбить к чертям собачьим эту брехалку», — поду­мал Башнабаш. Но ноги будто приросли к полу. Он не знал еще толком, почему точка заработала после долгого молчания и как такое могло оказаться воз­можным. Он даже не успел толком насладиться своей ненавистью к этому густому начальственному голо­су... и сразу - разбить? Снова остаться в полной ти­шине, в изоляции? Снова лишь шорохи и сопение низкорослых уродцев, Да еще приказы, которые он сам себе и отдает?
    — ...Товарищи! Нам нужно решительно, раз и навсег­да развенчать культ личности Сталина, сделать над­лежащие выводы как в области идейно-теоретической, так и в области практической работы. Для этого необ­ходимо...
    Товарищи? Они себя называют товарищами?.. Баш­набаш перестал что-либо понимать. Если это фашисты, они должны говорить друг другу «господин» или «мис­тер», это каждому мальчишке ясно. Товарищей они не любят, это слово для них как ругательство. Нестыко- вочка какая-то. Может, издеваются так?.. Но в голосе не слышалось никакой издевки, вообще никаких эмо­ций. Конечно, враг мог вероломно присвоить себе на­ше гордое имя - как присвоил наши радиостанции, на­ши города, заводы, фабрики, трактора, машины, само­леты, — всё, всё...
    Башнабаш вдруг представил, как в кабине его ста­ренького полуторатонного «ГАЗ-АА», на котором он возил когда-то колхозное зерно, восседают глумливые фрицы в кепках с козырьком и, регоча, говорят друг другу: «Тафарыш! Таф-фарыш!»...
    Он упустил момент, когда голос исчез, а вместо него зазвучали бодрые фортепианные аккорды. Знакомая мелодия. «На зарядку, на зарядку - становись!» Башна­баш потряс головой, зажмурился. Открыл глаза.
    — ...Начнем, как обычно, с разминки. Ноги на шири­не плеч, руки подняты вверх. Круговые движения кис­тями... Начали!
    Ага. Руки вверх - это они хорошо придумали, к мес­ту. Башнабаш никогда не делал утреннюю гимнастику под радиоприемник, но ему показалось, что такого уп­ражнения раньше не было — «руки вверх...». А может, и было, кто его знает.
    Он выбежал из жилблока, включил прожекторы, ос­мотрелся, прислушался. Пока что все тихо. Сбегал в ар­сенал, принес коробки с патронными лентами для ДШК, сложил рядом с пулеметом. Что еще?
    Да, самое главное. Так называемый «пээсэл- один», пульт системы ликвидации, находился на главном командном пункте. Башнабаш прошел через устланные коврами коридоры блока высшего коман­дования, открыл тяжелую герметичную дверь. В по­мещении ГКП Башнабаш немного оробел. Все здесь было строго и значительно, даже торжественно — сталь, латунь, полированное дерево, портреты вож­дей на стенах... Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. Вы­полненный в простой черно-белой гамме портрет Ге­нералиссимуса висел как раз над «пээсэл», смотрел на Башнабаша с пристальным и тревожным внима­нием. Почему, солдат, опускаешь глаза? Ты же прочел инструкцию? Оставшийся в живых боец должен включить систему самоуничтожения! Что тут неясно­го? Или колеблешься? Не чувствуешь в себе доста­точно силы-,, чтобы исполнить приказ?
    — Никак нет, — ответил Башнабаш и сглотнул. — То есть чувствую. Достаточно.
    — Может, ты сомневаешься? Думаешь о злоупотреб­лениях?.. О перегибах? О культе личности?
    Башнабаш сглотнул еще раз. Слова с трудом протис­кивались наружу:
    — Не сомневаюсь, товарищ верховный главнокоман­дующий... Никак нет. Просто... Вспоминаю пункты ин­струкции. Имею большое искреннее желание все сде­лать правильно и не посрамить...
    — В минуту, когда судьба Советского государства и мировой революции находится в твоих руках, рядовой Башмакин, вспоминать поздно! Нужно действовать!
    —Так точно! - сказал Башнабаш.
    Он сдернул чехол с пульта системы самоликвида­ции, быстро нашел тумблеры режима ожидания и пе­ревел их в рабочее положение. Не поднимая глаз, ждал, когда загорится световое табло, подтверждаю­щее исправность электрических цепей системы. Дождался. Теперь достаточно было разбить заплом­бированный стеклянный колпак над главным тумб­лером и включить его - тогда, через выбранное вре­мя, «Старая Ветка», а вместе с ней и все склады, и ко­мандный пункт, и сам Башнабаш превратятся в... Он не знал, во что они превратятся. Наверное, это будет как извержение вулкана. Или как землетрясение. Пу­стота, заполненная огнем.
    Башнабаш четко, как на плацу, повернулся кругом и вышел из КП. Кстати, здесь тоже были радиоточки, но они по-прежнему не работали.
    Когда он вернулся в жилое помещение, фортепиа­но барабанило бравурный марш, которому кто-то громко вторил: раз-два, раз-два, не отстаем!.. Затем Башнабашу еще раз пожелали доброго утра и посове­товали перейти к водным процедурам. Будьте здоро­вы, товарищи!
* * *
    Если не считать новостей и информационных спецвы­пусков, передачи остались прежними. «С добрым утром», «Пионерская зорька», «В рабочий полдень», «Клуб знаме­нитых капитанов»... И те же артисты пели все те же песни: «Ландыши», «Подмосковные вечера», «Синий плато­чек»... Великанова, Шульженко, Утесов, Бернес, Тро­шин... Как будто ничего не случилось. Да, появилась, правда, какая-то новая артистка с подозрительной фами­лией... то ли Пеха, то ли Пьека, Башнабаш так и не разо­брал толком. И песню пела не на нашем языке, ни слова не понять, и голос у нее не наш, визгливый какой-то, рас- хлюстанный. Башнабаш сразу ее невзлюбил.
    А в новостях клеймили Сталина. Называли его не от­цом народа, как прежде, а — врагом. Врагом народа. Башнабаш просто места себе не находил, настолько ди­ко, противоестественно это звучало. Но постепенно ему стало ясно, как все произошло. Никаких атомных бомб, оказывается, не сбрасывали, и танки Москву не утюжи­ли. Взяли исподволь, изнутри. Заговорщики-троцкисты и агенты империализма устроили тихий переворот, за­хватили власть в стране. Первый секретарь Хрущев стал послушной марионеткой в их руках... А может, именно он и есть самый главный заговорщик и агент. Он объя­вил XX съезд партии «разоблачительным», смешал с гря­зью имя Сталина, приказал вынести его тело из мавзо­лея, снял с должностей всех его бывших соратников и освободил из лагерей всех его бывших врагов... Черт-те что, гнусь какая-то! Вот она - Великая Измена, тайно за­ползшая в самое сердце Родины!
    Башнабаш даже жалел в душе, что нет настоящей войны, нет взрывов и выстрелов. Тогда он бы точно знал, что делать, если пожалуют к нему на «Старую Вет­ку» гости. А так... Ну, явится какой-нибудь троцкист в офицерской форме (в нашей, советской, не во френче каком-нибудь!) и скомандует:
    — Рядовой Башмакин, сдать пост! Вы арестованы, как пособник культа личности!
    И что ему — сдаваться? Или все-таки бежать на «пэ- зсэл», включать тумблер самоуничтожения?..
    Он не знал. Но склонялся к тому, чтобы все-таки включать.
    Как нарочно, именно в те дни активизировались кар­лики-уродцы. Какой-то гон у них начался, что ли. Или го­лод, что вероятнее. Они предприняли несколько попыток захватить склады, и каждый раз Башнабаш был начеку, вынуждая врага отступать с большими потерями. Уродцы, что замечательно, никогда не оставляли раненых и убитых на поле боя, всегда уносили их с собой, порой расплачи­ваясь за это новыми жизнями. Такая готовность к самопо­жертвованию ради павших товарищей, пусть и совершен­но бессмысленная, поневоле вызывала у Башнабаша ува­жение. Это он потом, много позже узнал в чем дело: ока­зывается, карлики их ели!
    А нападали папуасы тупо и неизобретательно. Шли толпой, кучей* осыпая Башнабаша камнями И, изредка, стрелами (откуда они брали дерево для стрел на такой глу­бине, Башнабаш понятия не имел). Ему оставалось толь­ко жать на спуск своего ДШК и уповать на то, что камни и стрелы пролетят мимо. Так оно и было чаще всего, по­скольку ближе, чем на пятьдесят метров, уродцев он не подпускал. Однажды, правда, чуть не остался без глаза, когда пущенный из засады увесистый булыжник угодил ему в правый висок. Глаз сразу перестал видеть - нерв ка­кой-то, видимо, зацело. А к вечеру вся правая сторона рас­пухла. Пришлось опять вспомнить про чудо-лекарства из железного шкафа... Чудо сработало, не так быстро, как ему хотелось, но все-таки сработало.
    И даже лучше, чем он ожидал. На пятые сутки он мог на расстоянии вытянутой руки прочесть текст «Устава бойца ОП-79», висящий на входе в казарму. А еще через две недели Башнабаш с удивлением обнаружил, что мо­жет видеть в полной темноте. Предметы казались немно­го призрачными, что ли, обесцвеченными, серовато-чер­ными, будто смотришь старое кино... И вообще, он стал чувствовать себя гораздо лучше, чем до ранения. Силы от- куда-то брались, неизвестно откуда, и на сон ему теперь с лихвой хватало трех часов, после которых он вставал бод­рый и свежий, как огурчик. Правда, для этого ему нужно было хотя бы через день выпивать по таблетке «Феномина» и «Адаптина», а два раза в неделю принимать «Инма­тефам» — иначе тело становилось разбитым, будто его от­ходили палками, голова болела... и вообще было очень плохо. Не только физически, душевно тоже.
    А репродуктор продолжал работать каждый день. Под веселые песенки из «Радионяни» Башнабаш засту­пал в караул, под полуденный концерт по заявкам он ковырял ложкой свою «спецтушенку», а во время ра­диоспектаклей из цикла «Клуб знаменитых капитанов» ему нередко приходилось отстреливать головы лохма­тым чудовищам, с которыми вряд ли когда сталкивался кто-то из настоящих, пусть даже самых знаменитых ка­питанов в истории человечества.
    Иногда звук пропадал на полуслове, лотом появлял­ся снова, словно терялся контакт. Башнабаш хотел вы­яснить, в чем там дело, произвел настоящие раскопки, чтобы пробраться через завалы к узкой шахте, где про­ходили электрокоммуникации — насколько он пони­мал, провода радиовещания тоже должны быть где-то там. Но все оказалось напрасно. Шахты попросту не существовало, было лишь плотное, слежавшееся месиво из обломков бетона, кусков проволоки и глины. Разгре­бать его Башнабаш не рискнул, опасаясь, что вмеша­тельство только ухудшит ситуацию... Казалось просто невероятным, что радиоточка продолжает хоть как-то работать. Башнабаш предположил, что во время второ­го, повторного обвала, пласты почвы сместились, со­единив концы разорванного ранее провода, как бы вер­нули их на место. Никакого другого объяснения он придумать не мог.
    Он привык к этим звукам и голосам, идущим к нему с поверхности, где есть небо и деревья, где восходит и садится солнце, где воздух пахнет не соляркой и затхло­стью, а травой, женскими духами, мокрым после дождя асфальтом, морозом и апельсинами. Он даже радовался им — по-своему, сдержанно, не забывая ни на секунду, что там, за спинами дикторов, певцов и актеров, пря­чется коварный и хитрый враг, что место Сталина в мавзолее пустует, что город-герой Сталинград, который в войну не сдался фашистам, сейчас зовется Волгогра­дом...
    Башнабаш заметил, что в эфире стало появляться все больше эстрадных песенок, порой бездумных и вульгарных, в основном — про любовь и всякие шу­ры-муры, а какие-то сопливые юноши читали свои заумные стихи, в которых что ни строчка, то какой-то туманный намек и подтекст, словно радиошифровку передают. Враг старался, как мог. Иногда у него даже неплохо получалось. Башнабаш то и дело ловил себя на том, что мурлычет под нос мелодию какого-ни­будь новомодного шлягера. Или пытается предста­вить, как выглядит эта певичка со странной фамили­ей Пеха, поющая с диким иностранным акцентом. Наверное, красивая, длинноногая, в короткой юбке и черных очках — такими изображали в фильмах иност­ранных шпионок. Ну, и ладно. Не жениться ведь он на ней собирается... Да и петь она не умеет, если уж на то пошло, кривляется только.
    Спустя какое-то время имя Сталина вообще исчезло из эфира, о нем как будто забыли. Или запретили упо­минать. В новостях говорили о ликвидации паровозно­го парка страны и переходе на какие-то тепловые и эле­ктрические машины, потом о разделении обкомов на промышленные и сельскохозяйственные («Разделяй и властвуй», — вспомнил Башнабаш чье-то изречение из политзанятий), о внедрении семилетнего плана, о борьбе с подсобными хозяйствами (вот-вот, немцы в войну тоже боролись), о беспорядках в Польше и Венг­рии, которые, как показалось Башнабашу, были как-то связаны с государственным переворотом в СССР... А потом все это вдруг отошло на второй план.
    — ...В результате большой напряженной работы научно- исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли. 4 октя­бря 1957 года в СССР произведен успешный запуск первого спутника. По предварительным данным, ракета-носитель сообщила спутнику необходимую орбитальную скорость около 6000 метров в секунду. В настоящее время спутник описывает эллиптические траектории вокруг Земли, и его полет можно наблюдать в лучах восходящего и заходящего Солнца при помощи простейших оптических инструментов (биноклей, подзорных труб и тому подобное)...
    Спутник. Искусственный. Если троцкистскую пе­вичку Пеху Башнабаш еще мог худо-бедно представить, то искусственный спутник Земли как-то не умещался в его голове. Что-то вроде маленькой рукотворной Луны? С горами, кратерами, полезными ископаемыми и про­чими делами? А зачем все это? Для кого? Кто там будет жить? Маленькие лунатики? Карлики какие-нибудь, уродцы, вроде его соседей по подземелью?..
    Позже Башнабаш понял, что речь все-таки идет о ме­таллическом шаре, утыканном антеннами, где нет ни кар­ликов, ни лунатиков. В одной научно-популярной радио­передаче он даже услышал его позывные — сдвоенный тонкий писк, идущий из космоса. Бип-бип. Писк пока­зался ему каким-то зловещим, недобрым. Висит в небе над страной такое железное ядро, горит в лучах заходяще­го и восходящего солнца... Что тут приятного, когда ядро над головой? Ничего. Может, на самом деле не спутник это никакой, а - бомба? Чтобы боялись?
    Вот так... Жила страна полвека без малого, хорошо жила, трудилась, побеждала в войнах, уверенно шла к главной своей победе — победе коммунизма, — и не нужны ей были никакие искусственные спутники. А тут пришли к власти троцкисты-бухаринцы — и сразу спут­ник. Подозрительно. В те неспокойные дни Башнабаш впервые Додумал, что жить под землей не так уж и пло­хо... По крайней мере ничего не висит у тебя над голо­вой, кроме сталактитов, и никакие ядра не летают и не грозятся упасть. И чем дальше, тем больше он утверж­дался в этой своей мысли.
    А когда объявили о первом полете человека в кос­мос, он уже не удивился. Тем более что фамилия у это­го космонавта была княжеская — Гагарин. И хотя треск стоял в эфире, что это, мол, советский летчик-космо- навт, майор ВВС, Башнабаш не дал себя обмануть. Те­перь не только железное ядро, теперь еще троцкистско- бухаринский князь носился по орбите, присматривая сверху за планетой. Что ж, рядового Башмакина ему не увидеть, как собственных ушей!..
* * *
    Однажды утром, выходя в караул, он заметил ка­кой-то блестящий предмет, лежащий сверху на рас­порке, где «колючка» держится. Подошел, посмот­рел: золотая брошь. Сразу понял, что золотая. Тяже­лая, огромная, в ладонь еле умещается. Птицы, зве­ри, растения какие-то, деревья — все так хитро и кра­сиво переплетено... Мастерская работа. Наверняка царских еще времен, до революции. Поскольку, во- первых, там орел двухголовый с короной царской над деревьями парит как бы, а во-вторых — уж больно грязи много во всяких дырочках и впадинках, такой старой присохшей грязи, что Башнабаш целый час выковыривал ножом и все равно не выковырял. Это даже не грязь, а кровь скорее.
    Откуда взялась брошь, гадать не приходилось. Кар­лики-уродцы, подземный народ, кто ж еще. Мира про­сят. После того как Башнабаш выставил самострелы и взрывпакеты на линии заграждения, они сунулись, ну буквально, раз-другой. Видно, решили, что в следую­щий набег некому будет трупы с поля боя тащить, пото­му угомонились. А сейчас хотят по-хорошему догово­риться — иной причины им оставлять здесь золотые ук­рашения нет.
    Башнабаш спрятал золотую брошку в сейф на КП, написал расписку, как положено: «Рядовой Башма­кин И.В. получил во временное хранение брошку золо­тую со зверями и орнаментами и царскими орлами. Обязуюсь сдать вышестоящему командованию при первом случае возможности». Дата, подпись. Никакого особого волнения, кстати, при виде золота он не испы­тывал, как и подобает образцовому бойцу.
    На следующее утро целый сектор «колючки» был ук­рашен золотыми и серебряными цепочками, крестами, какими-то крендельками с камушками. Башнабаш все это аккуратно снял, описал, сдал на хранение. Он дога­дывался, что за ним наблюдают. Однако никаких дейст­вий в этой связи не предпринимал, никаких знаков, ни­каких особых жестов при этом не подавал. Он хотел вы­ждать и посмотреть, что получится.
    Ну, а уродцы что ни день, так приносили все новые и новые дары, так что Башнабаш — человек хоть и гра­мотный, но к серьезному писательству не склонный уже устал строчить эти расписки и выдумывать, какими словами описывать диковинные предметы, которые ему подкидывали подземные жители.
    «...получил во временное хранение какую-то дубин­ку из золота с полпуда весом, где сверху втыкнуты кам­ни зеленые и синие, а на самом верху еще большущий красный камень...»
    «...во временное хранение коробочку непонятного на­значения, тоже всю в камнях, а внутри вонючий черный порошок, до того вонючий, будто там мух заживо жгли...»
    «...получил две книги огромного формата с непонят­ными буквами и картинками на религиозную, кажется, тему...»
    «...маску золотую с улыбающимся ртом на ней»
    «...книг пять штук, в каждой не меньше пуда весу, на­писано от руки и ничего не понять, потому что в цар­ские времена,еще сделано...»
    В конце-концов Башнабаш хотел устроить этим па­пуасам небольшую диктатуру пролетариата и дать по ним очередь из ДШК, чтобы ничего больше не несли. Нет, ну сколько можно, в конце концов, эти их книги ни в какой сейф не лезут, да и толку от них!.. А тут как раз по новостям передали про революцию в африкан­ской Гамбии, где местный негритянский народ сверг колониальный режим и теперь строит свободную и сча­стливую жизнь. И Башнабашу вдруг подумалось, что его подземные карлики тоже в какой-то мере угнетен­ный народ, тоже в какой-то мере негры, они ведь жили здесь еще до его появления, никого не трогали, бегали по подземным своим просторам, как африканцы в сво­ей Африке в первобытную эпоху1. А вот он пришел и по­ливает их из своего ДШК непонятно зачем, как послед­ний колонизатор какой-то... Вряд ли это правильно.
    И вот, обнаружив как-то утром очередную порцию подношений на «колючке», он поднял руки, помахал ими приветственно в воздухе и сказал:
    — От имени законного правительства Страны Сове­тов предлагаю вашему народу мир и дружбу!
    Как-то глупо это прозвучало. Будто вообразил себя невесть кем, министром иностранных дел каким-то...
    — И хватит нести ко мне всякий царский хлам! — до­бавил он громче. — Особенно книги! Они в сейф не по­мещаются!..
    Он перевел дух.
    — И запомните: я не собираюсь вас эксплуатировать, даже не мечтайте! Ясно?
    Судя по молчанию, ничего им не было ясно. Башна­баш взял со склада несколько банок тушенки, открыл их и зашвырнул подальше за «колючку». И еще с деся­ток брикетов шоколада туда же. Через минуту они по­явились. Будто камни и кочки по мановению волшеб­ной палочки обратились вдруг живыми существами. Не было никого — р-раз, и вот уже шныряют вдоль Разло­ма коричневые угловатые фигуры, ходят враскачку, ищут, собирают банки и шоколад, грызутся из-за них, тявкают что-то друг на друга... Папуасы несчастные.
* * *
     «...23 мая 1962 г.
    Решил сегодня писать вахтенный журнал. Странно: никогда не был любителем писанины. Да и ручку даже держал еле-еле. А теперь решил. Чтоб было чем занять­ся. Чтоб не забыл родной русский язык. Рядовой Баш­макин меня звать, Иван Степанович. Боец особого под­разделения 79. Служу, можно сказать, на границе, пото­му что через «Старую Ветку» проходит последний ру­беж обороны Советского Государства. И вот я здесь стою живой и здоровый. А раз так, значит, СССР тоже никто до конца завоевать не сможет. Никакие троцкис­ты и агенты империализма.
    Все, устал на сегодня.
    Нет, еще я хочу выразить благодарность Партии и Правительству. Что у меня тут все есть. И что я чувст­вую себя хорошо. И передать, что граница на надежном замке.

    29 марта 1963 г.
    Сегодня мне исполнилось 27 лет. У меня все хорошо. Только волосы почти не растут. Но это даже удобно, по­тому что вид всегда опрятный. Во всем остальном бое­вой дух у меня находится на хорошей высоте. Думаю, если бы ничего не случилось, я бы пошел учиться по ре­комендации товарища Шапошникова и получил теперь звание старшего лейтенанта (а так я до сих пор рядовой. Хотя на это я не жалуюсь). Думаю, женился бы даже. Справляли бы сегодня это торжество у нас в общежи­тии в кругу семьи и друзей. Но так я тоже доволен, по­тому что могу служить на таком ответственном посту на защите социализма.

    30  октября 1964 г.
    Радио'тгередапо, что Хрущев больше не первый сек­ретарь. Одним троцкистом меньше! Какой-то Брежнев пришел. Не знаю его. Не слышал никогда. Он вернет товарища Сталина И.В. в Мавзолей?

    31  декабря 1964 г.
    На Новый Год у нас на «Старой Ветке» такая же тем­пература, как и в июле. Снега нет. Елку тоже неоткуда взять. Торжественно установил сегодня столб с надпи­сью «Запретная Территория СССР». Чтоб никто не со­вался. Думаю, это последний островок настоящей Со­ветской власти. Мне, рядовому Башмакину, выпало счастье здесь жить и служить,

    23 июля 1969 г.
    За эти годы я стал совсем другим человеком. Раньше, вроде, как неошкуренная доска был - кривой, коря­вый, весь в занозах. А теперь словно столяр поработал своим рубанком - снял стружку, и доска ровная, гла­денькая, блестит, как будто светится изнутри... Думаю, это благодаря «сталинским таблеткам», хотя они и по- другому называются. Товарищ Сталин так меня обрабо­тал, и душу и тело.
    Я здоров, силен, умом окреп. Все газетные подшив­ки прочел, да в правительственном отсеке из библиоте­ки много книг перечитал. В голове много мыслей по­явилось, много слов новых. Все, что касается механиз­мов, техники, политики, я знаю хорошо. Гораздо луч­ше, чем раньше. А чего не знаю, то могу додумать сам. Как бы вспомнить. Потому как чувствую: во мне много таких знаний, и они раскрываются, «вспоминаются» как бы постепенно, когда очень нужно.
    А вот что касается письменной речи, у меня как бы­ло, так и осталось. Наверное, потому, что в инструкции к «сталинским таблеткам» написано: «Улучшают умст­венные способности, повышают интеллект. На идеоло­гические установки воздействия не оказывают»...
    А письменность - это ведь уже идеология! К матема­тике я всегда способнее был, чем к языкам. А рисовать буквы было трудно: то клякса, то линия не туда пошла, то «а» кривое, то «б» косое... И еще не мог строить фра­зы и ставить знаки препинания. Сейчас, когда в голове много букв, слов и предложений из книг и газет, то в уме все быстро складывается, а выводить буковки — по- прежнему тяжело. Вот написал несколько строчек, си­жу потный. Поэтому заранее извиняюсь, что вахтенный журнал веду нерегулярно. И за ошибки, если вдруг про­скочат. Но что-то писать все равно надо. Это ведь все равно как мой отчет о работе, документ высокой важ­ности.
    Сегодня отстоял караул как обычно. Никаких проис­шествий.
    Напишу позже, если что-то случится.
    Да, только что услышал: на Луну высадились амери­канцы. Мало было железного спутника и троцкистско­го князя. Теперь вот еще эти. Как мне повезло, что я не на поверхности, не хожу под всеми этими штуками! Там страшно, наверное, под открытым небом.

    8   января 1972 г.
    Папуасов восемь. Падают на колени, как молятся. И воют. Принесли огромную саблю в серебряных нож­нах. Откуда только берут, непонятно. Опять хотят еды. Отсталые забитые папуасы, говорю им, сколько вас можно кормить. Опять падают. Опять воют. Дал еще не­много свеклы маринованной, все равно ее не ем. Ка­жется, что-то они затевают, не пойму.

    11    июня 1972 г.
    Как я провожу" мой обычный день, ОПИСАНИЕ. Это чтоб не писать каждый раз одно и то же. Потому что день у меня проходит всегда одинаково. И если правду говорить, то скучно довольно. Хотя я не жалу­юсь.      '
    Встаю в 6-20. Физзарядка, утреннее построение и за­втрак. Умываюсь я не каждый день, потому что эконом­лю фильтрй в гидросистеме. Ата, что здесь капает с по­толка, невкусная, и от нее руки становятся как в побел­ке, и еще изжога.
    В 7-00 ровно проверяю все растяжки и самострелы по периметру охраны. Иногда бывает, что что-то срабо­тало, но неясно из-за чего. Потому что папуасы все свои трупы всегда уносят с собой. А может, это крысы. Папуасами я называю местные существа, которые здесь обитают и сожрали несколько наших советских бойцов. Сейчас они никого не жрут, потому что остался я один. Меня они боятся и носят мне всякие вещи (см. Распис­ки в получении). Я даю им иногда еду со склада. Это то­же у меня все под учетом и все указано (см. Расписки в отдавании). Чтоб потом не подумали, будто сбывал го­сударственный товар налево или еще что. Считаю, по­скольку этот самобытный народ живет на территории СССР, то можно ему что-то давать поесть. В. русле на­шей советской национальной политики, как говорится. Хотя троцкистское правительство, может, думает ина­че. Но я троцкистам всяким не служу.
    7-20. Заправляю и проверяю дизель-генератор. Без генератора жить нельзя, он и солнце (в смысле свет), и воздух. Хотя свет мне почти не нужен, я и так все вижу, что надо.
    7-40. Проверяю все системы Правительственного Командного пункта стратегического назначения. Сис­тема, в общем-то, одна, но она состоит из нескольких контуров; энергопитания, микроклимата, оповещения, самоликвидации, и еще один контур — контрольный, который и помогает мне следить за всеми остальными. Я сажусь за ПУ и отбиваю на клавишах контрольного контура нужные комбинации. Две лампочки: красная и зеленая. Если все в порядке, то зеленая загорается. Ес­ли горит красная, я начинаю ходить вдоль кабельной трассы и вскрываю кожухи, пока не найду. Там каждый контур помечен своим цветом. Каждый раз оказывает­ся, что кабель погрызли крысы. Их здесь очень много, никакого крысиного яду не хватит. Я беру паяльник и восстанавливаю контур. Потом опять проверяю все на ПУ. Раньше я, конечно, такую работу выполнять бы не смог, поскольку только шоферил и ничего больше не умел. Но сейчас сам себе удивляюсь, сколько всего мо­гу делать и понимать. Как настоящий инженер. Хотя институтов не кончал, вот так-то. Было бы здорово, ес­ли бы научился еще красиво излагать разные мысли на бумаге.
    Да, вот похвалил себя, что я такой умный, и сразу вспомнил. Линию-то связи с наземным КП наладить я так и не смог. Это плохо, Электрокоммуникацион- ная шахта разрушилась во время обвалов, которые тут были в самом начале. Даже не понять толком, где проходил ее створ, настолько все перемешалось. Но вот радиоточка как-то заработала, черт бы ее побрал. Поет мне про любовь и рассказывает всякие глупости про полеты в космос. Я бы все это отдал за минутный сеанс связи с командованием. Только не с троцкист­ским, которое товарища Сталина из Мавзолея удали­ло. А с настоящим советским командованием. Това­рищем Шапошниковым и прочими. Только их, воз­можно, удалили тоже.
    8-00. Если никаких сбоев нет, на всю проверку у ме­ня уходит двадцать минут. В восемь ровно заступаю в караул. Одет я по форме, как полагается. Не хожу здесь расхлюстанный, хоть меня никто и не видит. Только ре­мень расслаблен на три пальца. А пряжка со звездой чуть загнута по краям. Так у нас в ОП-79 ходили «старо­служащие», то есть рядовые бойцы, отслужившие пол- тора-два года в подразделении. Бондаренко так ходил, к примеру. И офицеры на это закрывали, как говорится, глаза. А я отслужил десять раз по столько. Думаю, что мне можно.
    Я не то чтобы стою как столб. Обхожу весь периметр, замечаю какие-то неисправности в виде сломанной опоры заграждения или надломившейся от ржавчины проволоки. И-все это чиню. Но и поглядываю тоже. Включаю иногда радио на всю громкость, чтобы там, в карауле, был(5 слышно. Но это только по настроению и если передают хорошую патриотическую песню. А это бывает нечасто.
    12-00. Обед. Просто сижу и обедаю. Слушаю кон­церт «В рабочий полдень». После чего иду снова в кара­ул.
    17-00. В это время обычно появляются папуасы, группами по 3-5 существ. Садятся метрах в пятидесяти от периметра и ждут еду. Но сперва я провожу краткую политинформацию, где излагаю политические собы­тия, о которых слышал по радио. Помогаю местным жителям осмыслить их в правильном направлении. Они ведь лишены газет и радио, они первобытный по сути народ и остро нуждаются в таких вещах. Они слу­шают, потом берут еду и уходят.
    21-00. Окончание караульной службы. Ужин. Иногда слушаю патефон, который обнаружил в ленинской комнате. Пластинки раньше казались скучными: сплошь одни оперы и симфонии, но постепенно я стал их понимать, возвышенная музыка прямо в душу про­никает да сердце расслабляет... Изредка, примерно раз в неделю, включаю киноаппарат, смотрю фильмы. И наши: «Подвиг разведчика», «Кубанские казаки», «Волга-Волга»... И трофейные: «Газовый свет», «Экс­пресс из Нюрберга», «В сетях шпионажа». Особенно «Тарзана» люблю, он мне как-то ближе, понятней.
    Все время слушаю радио, чтобы быть в курсе собы­тий и иметь мысли на завтрашний день. Мысли разные приходят, конечно. Вот взять хотя бы недавний визит американского президента в Москву. Я просто за голо­ву схватился! Главный Буржуин топчет кремлевские паркеты! А ему еще водочку подносят и говорят всякие приятные вещи. При товарище Сталине ничего такого представить было нельзя. Он мог вызвать, конечно, Никсона на ковер. Чтоб всыпать ему розог за войну во Вьетнаме и прочее. А потом отправить в лагеря лес ва­лить и перевоспитываться. Но чтобы в гости его звать, на хлеб-соль— нет уж, выкуси.
    Вот такие мысли мне приходят в голову порой. Тогда я иду и делаю внеочередную проверку систем Команд­ного пункта, чтоб отвлечься и чтоб быть уверенным: в случае надобности самоликвидация сработает как надо. А потом еще дозаправляю генератор и иду спать.
    Это и есть мой обычный день.
    Да, только время может быть неправильное. Пото­му что часы мои несколько раз останавливались но­чью, и все сбилось. И дни неправильные тоже. Я ведь старый календарь использовал - тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Раньше думал - какая разни­ца: понедельник — он и в каждом году понедельник. А потом, когда поумнел, понял: там же все с каждым годом меняется да переставляется... Потому 11 июня в 1972 году — это не 11 июня в 1956 году... Вот оно как получается!

    12 мая 1974 г.
    Пришли с какими-то носилками. Всем племенем приперлись, как на праздник. Чего надо, говорю. Лопо­чут, воют. Дружно так воют, у меня прямо мороз по ко­же. В доски бьют свои мохнатые. Исполняют подзем­ные народные танцы. Несколько папуасов бегут цепью прямо на «колючку», руками машут, будто собираются через нее перелезть. А потом так же рядком пятятся на­зад. Это они в танце рассказывают, как были глупые и враждовали со мной. Один забрался другому на плечи — изображают кого-то из наших. Борисенко, наверное. А пятеро на них навалились, сбили на землю, топчутся вокруг, хороводы водят Наверное, показывают, как они Борисенку убили и сожрали. Вот сволочи несознатель­ные. Потом опять бегают на «колючку», опять пятятся, падают, будто их убили. Ага, говорю, понравился вам мой ДШК, да? Мельтешат, мельтешат, я уже и следить за ними устал. Потом всем племенем дружно упали и ползут с воем й) мне. Вроде как прощения просят, если я правильно понимаю.
    Идите, говорю, черт с вами. Крыс там выращивайте каких-нибудь, раз пшеница у вас под землей не растет. Как-нибудь налаживайте свою свободную папуасскую жизнь, а то надоели. И стрелять их не хочется, жалко.

    30 ноября 1974 г.
    Нанес визит к папуасам по их приглашению. Хотели нести меня на своих носилках (там такое сиденье есть, вроде маленького трона), но я отказался от этой глупо­сти. Я все-таки не буржуй, а они не рабы...
    Все закрыл, выставил четырнадцать дополнитель­ных растяжек по периметру охраны, взял «ТТ», фана­ты, ППШ с запасными дисками. И пошел. Надо ведь, думаю, как-то налаживать дипломатические отноше­ния.
    Повели они меня куда-то вверх. У них тут всюду но­ры, оказывается. Подземные ходы. Папуасы большие мастера по всякому рытью, в этом деле с ними вообще никто не сравнится. Поэтому они так быстро появля­ются и быстро исчезают. Это как у нас дороги. Шоссе, ^ проспекты, переулки и прочее. Я долго не решался туда лезть, но потом понял, что другого пути просто не су­ществует. Оно и понятно, раз тут подземелье. И тогда я полез. Сперва узко, а потом становится шире, так что можно идти, присогнувшись. Шли больше получаса, не очень долго. Оказались в просторной пещере, потолка не видно. Здесь какие-то постройки, я даже удивился.
    Материал похож на дерево, только твердый, как ка­мень. И почти каждое такое бревно покрыто грубой резьбой, пестрит даже в глазах. Резчики они еще к тому же, оказывается. Хижины прямо из земли как бы рас­тут, на первобытные жилища похожи. Я вот знаю, что археологи выкапывают что-то из земли, и чем древнее времена, тем оно глубже бывает закопано. Так здесь, в этой деревне папуасской, оно вот такое закопанное как бы и живет с незапамятных времен. Я так думаю. А от­куда еще здесь деревянным постройкам было взяться, на такой глубине-то?
    По крайней мере по уровню воспитания своему эти маленькие папуасы чисто пещерные жители. Высыпали из своих хижин, болабочут по-своему, воняют хуже псины. Каждый хочет дотронуться. А то и сожрать, как сожрали они Борисенку. Поди разберись, чего им надо. Если б не дал очередь в потолок, так и не знаю, что бы­ло бы.
    Вышел вперед один, главный, одет в какой-то халат с узорами. Только грязнющий такой халат, будто на по­мойке нашли, в пятнах и подтеках. А может, и не халат, а что-то вроде кафтана, я не разбираюсь. Остальные, кстати сказать, кроме шерсти своей природной, ничего не носят. Вот этот главный ручками помахал, зовет куда-то. Я автомат на предохранитель не ставлю, держу наизготовку. Ну, говорю, показывай, чего у тебя там. А он возьми и провались куда-то. Это опять, значит, но­ры начинаются, опять надо лезть куда-то. Рассмотрел маленько, увидел широкий лаз, по моим габаритам вро­де. Полез туда. Уж насколько я приспособился видеть в темноте, вообще без света обхожусь, а тут даже мне тем­но стало. Не пойму, в чем дело. Ползу на ощупь, впере­ди поблескивает что-то, тявканье там раздается время от времени, вот на этот блеск и на это тявканье двига­юсь как бы. В одном месте едва не застрял, там поворот такой, вот, думаю, будет хохма, если это все специально подстроено, чтобы рядового Башмакина изловить и употребить в пищу, а «Старую Ветку» предать варвар­скому разграблению. Но на этот случай у меня в «ли­монке» усики чеки согнуты да четыре тротиловые шаш­ки на поясе, так что ни от норы этой, ни от деревни их пещерной ничего бы не осталось и никакой археолог бы потом их не откопал. Все-таки пролез благополучно, вспотел только немного. Ну, а потом, через какое-то время, вывела нас нора прямо в широкий коридор, где можно прямо ходить и даже руками размахивать. И ви­димость в коридоре нормальная. То есть темнота при­вычная для меня вполне. Только смрад стоял до того тя­желый, я даже описать не могу.
    Главный папуас тявкает впереди, зовет меня. Я под­хожу к не>$ и вижу такую картину. По коридору кости рассыпаны и целые скелеты, и даже трупы, которые полностью разложиться еще не успели. Все свалено в кучу, как металлолом. Трупы, естественно, не человече­ские, а папуасские, маленькие, и шерсть всюду разбро­сана, потому что она не разлагается в отличие от мяса. А в конце коридора, подпертый к стенке, стоит боль­шой черный истукан. Идол как бы. Что примечательно, у идола на голове звезда, как у меня на пилотке, и в ру­ках он штуку такую держит, я сразу подумал про ППШ свой. Хотя не очень похоже, если честно. Да, и еще они бороду идолу этому вырезали, косматая такая. Хотя бо­рода у меня давно уже не растет, несколько лет.
    В общем, такая картина предо мной предстала. Ос­корбительная, можно сказать, до полного безобразия. За что же, говорю я этому, в халате, за что вы меня, бойца Красной Армии, страшилищем перед всеми вы­ставили и трупы здесь швыряете, жертвоприношения устраиваете? Как вам только не стыдно, говорю, ведь я советский человек, комсомолец, боец прославленного подразделения, я ведь сколько вам тушенки скормил и свеклы маринованной. Он прыгает, лопочет, граблями своими машет передо мной. Что-то объясняет. Я по­вернулся и пошел обратно. Не оглянулся ни разу, хотя он там верещал, будто его самого в жертву приносят. Не ожидал я такого к себе отношения, если честно.
    Оскорбился до самой глубины души Нашел ту нору, полез обратно, вышел в пещеру. А там уже пляски во­всю, бабы и мужики папуасские срамом своим трясут, и стол как бы накрыт, только никакого стола нет, ко­нечно, а прямо на земле свалены какие-то продукты питания, от вида которых меня едва не стошнило на месте. А тут еще они догадались — вывели девчонку какую-то маломерную, голую, она меня за руку — хвать! А командиры ихние показывают: «Бери, мол, это тебе!» Ну, и она скалится, прижимается, короче — стыд и срам сплошные...
    Дал я длинную очередь поверх голов, чтобы народ расступился, и ушел оттуда той же дорогой, какой и пришел. Хотя дорогу я нашел не сразу, а какое-то время блукал, потому что там все норами изрыто, очень слож­ная система, и я думал даже, что останусь в норах этих навеки. Вот тогда я впервые за все время пребывания ощутил в себе возможность не только видеть в темноте, но и как бы щупать пространство на далеком расстоя­нии, безразлично, воздух там или глина с камнем впе­ремежку, или еще что-нибудь. Я пришел к выводу, что это тоже такое тайное знание, которое появилось во мне благодаря «Феномину» и прочим лекарственным препаратам, и оно никак не проявляло себя, пока очень сильно не понадобилось. Тогда я смог определить свое местонахождение и вышел точнехонько к Разлому. В котором, кстати сказать, имеется немало нор папуас­ских.
    На «Старой Ветке» все было спокойно, и не могу сказать, как я обрадовался, когда увидел свой родной пост. Так соскучился. Даже попади я в Башмакина, от­куда родом, даже тогда мне не было бы так приятно. Особенно после всей дряни, что я увидел в папуасской деревне, и как они отстало там живут.
    А девчонка та за мной пришла. Ну, что с ней будешь делать? Поселил отдельно, в старой палатке — пусть жи­вет, будет посуду мыть да по хозяйству помогать... На­звал Верой, как соседку у меня в деревне.

    3      декабря 1974 г.
    Передали, что в Нигере военный переворот, Опять буча, опять какой-то полковник пришел к власти. В Эфиопии начинается гражданская война. И в Гане тоже переворот. А король Свазиленда Собхуза Второй отменил конституцию и распустил Народное собра­ние. Грустно это. Ведь совсем недавно негры эти полу­чили независимость, как им не стыдно. Я помню, как десять лет назад что ни день, то по радио передают со­общение о новой африканской республике, которая свергла иго поработителей и объявила курс на социа­лизм. И я радовался за них, и даже пересмотрел свое отношение к подземным папуасам, которые сожрали Борисенко. А теперь я послушал все это и понял, что глупо иметь с ними дело. С папуасами в смысле. Уби­вать их не стану, но все контакты надобно прекратить. И еду им давать не буду. Пусть друг друга жрут, если очень захочется. Расстроился я очень. Но девчонка их­няя правильная оказалась, сообразительная, я с ней политзанятия каждый день провожу, русскому языку учу. Вроде получается.

    30 декабря 1974 г.
    Сдох генератор, который я подключил в феврале 1956-го. Он был рассчитан на 10 лет непрерывной рабо­ты, а проработал 18 без единой поломки. Подключил запасной. Надеюсь, проработает столько же. На хоз- складе остался еще один, восьмикиловаттный, это на подмену, если что случится. Посмотрел на маркировку: произведено 06.09.1949. При Сталине еще. Сделано на совесть, что тут еще скажешь.

    4 мая 1975 г.
    Очень хочется обычной жареной картошки. Или картофельных блинов со сметаной. Даже снятся ино­гда. Вот ведь как бывает: продуктовый склад забит всякими полезными продуктами, лучшими деликате­сами, и картошка - единственное, чего там нет.
    И уже наплевать на икру всякую, и на пироги и шо­колад. Картошки хочется. Думаю, и при коммунизме так может случиться, что не будет хватать одной ка­кой-нибудь ничтожной мелочи, и все примутся ду­мать о ней и хотеть именно ее. А ведь это неправиль­но, я считаю. Хотя все равно снится, ничего поделать не могу. Уж чего проще, кажется: поджарили карто­шечку и в консерву ее закатали, чтоб и солдату про­стому тоже радость была.

    9 мая 1975 г.
    Тридцатилетие Победы, большой праздник. Вечером выпил спирту, слушал концерт по радио. Ни одной пес­ни, посвященной И.В. Сталину, который вел наш народ к победе. Расстроился.

    2 фераля 1979 г.
    Совершенно случайно обнаружил, что вентиляцион­ная шахта не работает. И не работает, видимо, давно. По­ворошил там лопатой — створ забит синей плесенью. Она плодится в местах, где нет кислорода, он для нее как яд. На открытых площадках в «Старой Ветке», к примеру, ни­где нет синей плесени. И в шахте ее точно быть не долж­но. Шахта раньше работала, в этом можно не сомневать­ся. Она не попала под обвал, потому что створ находится как раз над Контрольным пунктом. И воздух там раньше шел. Не пойму, в чем дело. Видимо, на поверхности что- то сделали. Может, стройку затеяли да снесли вентиляци­онный киоск, а трубу выводную засыпали, или замурова­ли бетоном. Как это могло случиться — ума не приложу: все, что к спецобъектам относится - под особой охраной государства! Наверное, виновного прораба лет на двад­цать пять на Колыму отправили...
    Ну да ладно с прорабом. Тут другое главное. Выхо­дит, последнее время я жил вообще без воздуха. Как ры­ба. И ничего не почувствовал. Разве такое может быть? Наверное, может. Папуасы ведь как-то живут, и ничего. Правда, они не принимают «Адаптин», как я. Может, они вообще не люди? В смысле, что они какая-то раз­новидность рыб или червей? Хотя Вера, в обтцем-то, ба­ба нормальная. Даже говорить по-нашему выучилась, только неразборчиво так...

    12   ноября 1982 г.
    Позавчера передали, что умер товарищ Брежнев. Ис­пытываю странное чувство. Я ведь его и не видел ни ра­зу даже. Товарища Сталина видел. Троцкиста Хруще­ва - видел, помню. Брежнев восемнадцать лет правил страной, это очень много. Столько же работал мой ди­зель-генератор. А вот попади этот Брежнев ко мне сю­да, в преисподнею, так я и не буду знать, что это он. По голосу узнаю только разве. Голос у него особенный, не очень приятный, с каким-то дефектом.
    Если опять буду встречаться с папуасами, надо обра­тить внимание. Сдается мне, что троцкисты после смерти оказываются здесь, в подземной деревне, мыка­ются, роют свои норы и приносят друг друга в жертву, как это у них и там, на поверхности, нередко происхо­дит. Так им и надо, я считаю.
    11   марта 1985 г.
    Что творится наверху, трудно представить. Какой-то парад мертвецов. Черненко умер, а передним умер Ан­дропов. Одному 74 года было, другому вообще 69. Не такие уж и старые, чтобы помирать. Наверняка же их пичкали всеми этими чудо-препаратами, и питались они не консервами, и дышали не соляркой, как я, а на­стоящим воздухом. И все равно умерли. Склоняюсь к мысли, что после троцкистского переворота в СССР наука пришла в упадок и разучились делать правильные медпрепараты. А те, что были - инматефам. феномин, адаптин и прочее, — те просто закончились.
    Что ж, мне в таком случае повезло.
    Через две недели мне исполнится 49. Я чувствую се­бя даже гораздо лучше, чем когда сюда пришел. Мне не нужен свет и воздух, я легко передвигаюсь как на двух ногах, так и на четвереньках, Вижу через стены (это «щупанцы», как я их называю). Могу спать на голом по­лу. Могу вообще не спать. Я повысил свой умственный и идеологический уровень — чего нельзя сказать про этих покойников. Судя по их радиовыступлениям, ко­нечно. Только вот Вера тоже умерла - карлики рано старятся и живут недолго. Они мне другую привели, на­звал тоже Верой, чтоб привычно. Вначале хотел ей «ста­линские таблетки» давать, но потом передумал. Они ведь секретные, я ими и то незаконно пользуюсь.

    29    декабря 1991 г.
    Союз Советских Социалистических Республик пере­стал существовать. Коммунистическая партия находит­ся под запретом. Прибалтика, Закавказье, Средняя Азия, Молдавия, Белоруссия, Украина, Россия - везде суверенные страны, как это сейчас модно называть. В Азербайджане война. В Югославии война. Варшав­ский договор расторгнут.
    Вот, написал. Прочел. Ни слову не поверил. Неправ­доподобно как-то все это. Дико. Но это — правда. Сам слышал.
    С августа месяца караульную службу несу прямо в КП, у пульта системы самоликвидации. «Пээсэл-один» у меня в полной боевой готовности, меньше секунды потребуется, если что. Состояние подавленное. Те, хоть и троцкисты были, но все-таки свои, как бы, люди. Партбилеты на помойку не швыряли. А Ельцин этот ого.! юлы!! антикоммунист, по-другому и не скажешь,
    Впервые задумался: а что находится на поверхности непосредственно над «Старой Веткой»? Я не знаю, и вычислить никак не получается. Если б знал точно, что Кремль там вверху и Ельцин в нем сидит, сразу бы дер­нул тумблер. Взрыв такой мощности вспучит поверх­ность и его трон забросит на небо. И катись оно все к такой-то матери.
    Ладно. Не хочу говорить об этом. Слышать тоже ни­чего не хочу. Они объявили о запрете КПСС, а я объяв­ляю запрет на радио. Выключу, и все. Не буду слушать этот бред. Вообще разобью об стену. Хватит.

    19 июля 1992 г.
    Только что слышал: в стране свободно ходит амери­канский доллар. Это конец. «Зеленая дорога» спеку­лянтам. При этом антикоммунист Ельцин издает указ о борьбе с коррупцией. Я чего-то не пойму. Или я просто неправильно понимаю значение слова «коррупция»? Или значение слова «указ»?

    4 апреля 2000 г.
    Кто такие «олигархи»? По-моему, слово ругательное.
    Очень много новых слов, которые не понимаю. И вообще, можно сказать, ничего не понимаю.
    Из года в год говорят про организованные преступ­ные группировки в разных городах: «Солнцевская», «Таганская», «Ореховская», «Тамбовская», «Уралмаш»... Выходит, все про них знают, а они живут себе, пожива­ют, и в ус не дуют! Как такое может быть?! Почему эти банды не разгромят, лидеров не уничтожат и не закро­ют вопрос раз и навсегда?
    Почему много лет говорят про коррупцию, но не на­званы и не расстреляны виновные? В свое время сколь­ко заговоров раскрыли: группу' Бухарина расстреляли, Рыкова с Пятаковым, троцкистов вывели под корень, самого Троцкого на другом крае земли достали, а не го­ворили десятки лет об их вредительской деятельности! А тут враги народа казну грабят, дворцы вокруг Москвы понастроили, а их не трогают... Наоборот — конфиска­цию имущества отменили, законность доходов не про­веряют, это что же такое творится?! На чью мельницу воду льете, дорогие товарищи?! Нет на вас Иосифа Вис­сарионовича, ох, нету...

    30 ноября 2002 г.
    Даже интересно стало. Вместо закона «О борьбе с коррупцией» приняли закон «О противодействии коррупции». Здесь есть, наверное, какая-то важная разница. Бороться или противодействовать. Если бы товарищ Сталин противодействовал Гитлеру, а не боролся с ним, то Москва давно называлась бы Москау.
    Зачем я слушаю это дурацкое радио?

    29 марта 2010 г.
    Мой день рождения. Мне исполнилось 74 года. Из них 54 я провел под землей, на «Старой Ветке», на глу­бине 200 метров. До сих пор рядовой. До сих пор не знаю, старик я или нет. В 74 года скончался Черненко, он был, судя по голосу, глубоким стариком. Я часто раз­говариваю сам с собой, для тренировки, обсуждаю раз­ные насущные проблемы и отдаю команды, когда нуж­но. Иногда просто болтаю. Но не оттого, что я сумас­шедший (сумасшедшим находиться на объектах систе­мы «Старая Ветка» строго воспрещено), а для того, что­бы было веселее. У меня голос бодрый и резкий. Я де­лаю физзарядку. Мыслю ясно. Прихожу к выводу, что я никакой не старик.
    У меня на самом деле все хорошо. Настроения толь­ко нет. Передали, что сегодня произошел взрыв в мос­ковском метро на станциях «Лубянка» и «Парк Культу­ры». Отчетливо слышал колебания почвы около восьми утра и в половине девятого. Со сводов сыпалась земля, и обрушилось несколько старых сталактитов. Тогда по­думал, что опять проводятся какие-то подземные рабо­ты. Был не прав. Все комментаторы говорят, что это те­ракт, Погибли 40 человек. Как это может быть — не по­нимаю. Откуда взялись эти самые террористы, которых в СССР отродясь не водилось? Троцкисты были, а тер­рористов не было. Может, это троцкисты в них превра­тились? Но откуда они взрывчатку берут? У нас в части ни один патрон не вынесешь, не то что гранату. А уж центнеры взрывчатки... Бред какой-то! А выходит — и не бред...
    Вот день рождения испорчен, жалко.

    12  сентября 2010 г.
    Времени нет подробно писать. Сейчас опять побегу на пост. Началось то, чего я так долго ждал и опасался.
    Сегодня опять колебания почвы, источник где-то рядом. Гораздо ближе, чем тогда, весной. Вскоре услы­шал выстрелы за Разломом. Выключил дизель-генера­тор, чтобы не привлекать внимание шумом. Потом уви­дел людей. Больше полувека не видел настоящих людей (в том смысле, что они не папуасы), а тут увидел. Похо­жи на американских солдат. Одеты, по крайней мере, странно. Один другого убил и сбросил в Разлом. А по­том ушел.
    Я точно знаю, что они вернутся. У меня все готово к встрече. Приму бой. Если численность будет высо­кая, выполню то, что возложила на меня партия и ко­мандование. Полностью отдаю себе отчет в своих действиях. Каких-либо колебаний, сомнений не от­мечается.

    8 октября 2010 г.
    Пришли, как я и ожидал. Пятеро. Форма одежды не­знакомая. Вооружены. Двое навели переправу и пере­шли Разлом, не предъявив документы и не назвав па­роль, как положено при входе на секретный объект. Столб с надписью «Запретная территория СССР» и иные средства предупреждения, о которых я позабо­тился, лазутчики нагло проигнорировали.
    Предпринял меры к тому, чтобы отсечь лазутчиков от остальной группы. То есть обрезал тросы перепра­вы. А когда попытались войти в туннель, открыл огонь.
    Лазутчики бой не приняли. Восстановив переправу, позорно отступили и скрылись.
    Нахожусь в полной боевой готовности. Возможно, это последняя моя запись. Если так, то можете быть уверены, что рядовой Башмакин И.С. свой долг выпол­нил с честью.
    Да здравствует товарищ Сталин! Да здравствует Родина!»
    Башнабаш еще раз перелистал вахтенный журнал, то ли вспоминая прошедшие годы, то ли просто удивляясь тому, что смог заполнить так много страниц. Затем ре­шительно захлопнул его, спрятал в сейф и покинул Ко­мандных! пункт.
    Он заглушил ненадолго генератор, прислушался. Где-то под сводами капала вода. Перебегали на своих маленьких лапках крысы - далеко отсюда, по ту сторо­ну Разлома. Еще он слышал, как натужно стонет, крях­тит земля под тяжестью огромного города наверху.
    Других звуков Башнабаш не уловил. Опять завел ге­нератор. Вкопал поглубже сошки пулемета, еще раз проверил растяжки и самострелы. Отправился в жил- блок, поправил и без того идеально заправленную кро­вать. Остановился у зеркала.
    Оттуда на него смотрело почти незнакомое лицо. По­следний раз в зеркало он смотрелся, наверное, лет десять назад. Надобности такой просто не возникало. Щетина перестала лезть еще в 64-м, так что бриться не надо. И причесываться тоже, волосы выпали и того раньше, а с ними и брови и ресницы... Кожа гладкая, неприятная на ощупь, как брюшко насекомого. Глаза вроде прежние ос­тались - льдисто-синие, это в материнскую породу, там все синеглазые были. Вот только покрылись они какой-то полупрозрачной пленкой, и синяя радужка проглядывает издалека, из-под ледяной корки. Будто утопленник на те­бя смотрит. При этом зрение у Башнабаша стало даже луч­ше, чем в юные годы. Электрическим светом он не поль­зуется, в полной темноте может заметить таракана, зата­ившегося в противоположном углу.
    Страшное, наверное, лицо. Было бы чужое — испу­гался, а так, когда знаешь точно, что твое, вроде и нор­мально.
    Еще показалось Башнабашу, что стал он как бы ни­же. В первые годы приходилось нагибаться, чтобы раз­глядеть себя всего в зеркале, не помещался он там.
    А сейчас свободно помещается. И даже место еще есть сверху, над макушкой. Видно, придавила его земля, сплющила, как этих карликов-папуасов.
    «И шея вот куда-то пропала», — заметил он. А с дру­гой стороны — зачем ему шея?
    Зато гимнастерочка на нем новенькая, со склада. Ру­кава немного коротки. Или руки слишком длинны. Са­поги начищены, как полагается. Что еще? Выправка... Не та, конечно, выправка.
    — Рядовой Башмакин, смир-рна! Подтянуть живот! Грудь вперед! Согнулся, понимаешь, как ива плакучая!
    Щелкнули каблуки. Хлопнули ладони о бедра, руки вытянуты по швам.
    — Хватит в зеркало глазеть, рядовой Башмакин! От­ставить! Ты не на танцы собрался, а Родину защищать, исполнять священный долг!
    — Так точно! — гаркнул Башнабаш.
    Зеркало затуманилось в его глазах, расплылось. Башнабаш стиснул зубы, по-строевому развернулся на­лево, приставил ногу. И пошел защищать Родину. Свою Родину, которой давно уже не существовало ни на од­ной карте мира.

Глава 8
Готовим "Рок-н-ролл"

    Там, где время остановилось на всю жизнь, не очень много событий и новостей. Поэтому особую силу име­ют слухи и домыслы.
    — В тринадцатой Америкоса прижмурили, говорю вам. Вчера параши не было оттуда. И сегодня нет. — Ду­ля с умным видом смотрел на выгребную яму, словно читал там книгу арестантских судеб. — И завтра не бу­дет. Суслик-каптерщик говорит, Блин удавку смастерил из носка. Ночью подстерег и прижмурил. Вот так вот. Нет Америкоса, нет параши. Говном меньше.
    — Это Блин молодца, — одобрил Костыль. — Давно пора было его...
    — Если б мне в тринадцатой сидеть довелось, я бы и дня терпеть не стал, - признался Дуля как на духу. Я же патриот! — Накинул бы сразу, в первую же ночь. А там будь что будет...
    Около ямы рядком стояли три параши, и три суме­речные фигуры высились за этими парашами. Утрен­ний вынос. Время новостей.
    — А я слыхал, будто наоборот, - подал голос Шкет, ко­торый был третьей фигурой. — Что это Америкос Блина удавил, а его в «Магадан» посадили и жрать не дают.
    Двое посмотрели на Шкета. Хоть он, по личной ре­комендации Дули, и числится с некоторых пор в «пер­натой» хозобслуге, но все еще как бы новичок и автори­тета среди «петухов» заслужить не успел.
    — Ты, Шкет, умом думай, а не жопой, - урезонил его Дуля. — Америкос — никто, шпион, только хавальник открывать умеет. А Блин — маньяк, по-«мокрому» рабо­тал, десятки людей передушил. Кто кого кончит при та­ком раскладе?
    — Шпионов тоже специальным приемчикам учат, — не сдавался молодой, но его не слушали.
    — Здесь с самого начала все ясно было. К тому же — слышишь? — Дуля склонил набок голову и потянул но­сом. — Не воняет. Америкос подох, дышать стало легче. Уловил?
    Шкет, а за ним и Костыль принялись громко дышать, как на приеме у врача. Пахло сыростью, дымком, где-то на самой границе обоняния примостился запах таежной хвои. В основном же несло выгребной ямой — именно так, как и положено нести после свежего утреннего вы­носа. Но три сумеречные фигуры не замечали этого. Воз­можно, привыкли. А может, воздух и в самом деле стал чище. Хотя бы чисто арифметически — за счет того, что одной гнидой, и одной парашей, стало меньше.
* * *
    Как и большинство слухов, этот появился неда­ром: из двух обитателей тринадцатой камеры дейст­вительно дышал только один. Но прав был Шкет: ды­шал американский шпион Мигунов, потому что именно он «прижмурил» сексуального маньяка Бли­нова, а не наоборот.
    Теперь он лежал на бетонном полу в холодном кар­цере. Один. Дышит и тоже не может надышаться. Но не потому, что здесь пропитанная запахом хвои чистая ат­мосфера тайги. Радость доставляет сам факт, что он мо­жет дышать, что воздух проходит сквозь горло, а не за­стревает грубым комком в сломанной трахее...
    Руки скованы наручниками, избитое тело болит. Прощальные автографы на долгую память о последней вечеринке. Отжигали там многие: и коридорные кон­тролеры, и резервный наряд, и дежурный с помощни­ком. Сам полковник Савичев прибежал к месту ЧП и сапогом приложился, отвел душу. Как знать, доведется ли свидеться вновь?.. Все-таки убийство на территории особорежимной ИК может быть чревато не только для убийцы, но и для начальства колонии. Ах, ах, какая жа­лость — всемогущего полковника могут отправить на пенсию, и что тогда останется от его возможности рас­поряжаться чужими жизнями?
    Он лежит в холодном карцере. Еле живой. Больше суток без еды. Мигунов то плачет, то улыбается в пол разбитыми губами. Он надеется, что уже близок спаси­тельный вертолет из приятных снов, и впереди уже забрезжил далекий свет свободы. Эта надежда вы­зывает улыбку. И он вспоминает, как душил сокамерни­ка. От этого воспоминания он плачет. Беззвучные во­пли под подушкой, прожигающие насквозь, до ладони. Колени, пальцы, грязные когти - цепляющиеся, ляга­ющиеся, страшные, бессильные. Как паучьи лапки. Стоит надавить посильнее — слышится хруст...
    Сначала подушкой, потом руками. Потому что — ты прав, Блинов! - видимость бывает обманчивой. Поси­невшее лицо, оскаленный рот, закатившиеся глаза и так далее... А жилка-то бьется во впадинке между ключица­ми. Ай-яй-яй! Как тогда — красная перчатка из-под су­гроба. Помнишь, сука? То-то же, специалист по удуше­ниям!
    Надпись на могильной плите: «Душить надобно с терпением. Блинов». Как тебя хоть звали-то, ублюдок, а? Бэ-бэ Блинов? Никогда уже не узнать, наверное. И - хорошо, черт возьми!
    Хотелось смеяться и плакать, куда-то бежать и бес­пробудно спать одновременно, он разрывался на две половинки и был близок к истерике.
    — Эй, сделайте мне укол!
    — А ну, тихо там!! - раздался злой окрик коридорно­го. Это был новый сотрудник, он еще не обтерся, не притерпелся и искренне ненавидит злодеев-пожизненников.
    — Разорался, скотина!
    Открылся глазок в двери, грохнула по металлу ду­бинка.
    — Какой тебе укол?
    — Любой, успокаивающий...
    — А ты что, разволновался? Щас, я тебя успокою...
    Лязгнули засовы. Контролер вошел в карцер, встал
    над ним, задумчиво почесал скулу - Мигунов понял это по скрипу щетины. Так и стоял сержант или прапор над бывшим полковником, распростертым под ногами в полосатой робе, наслаждался.
    — Гражданин-начальник, к нам нельзя поодиночке заходить, - честно предупредил Мигунов. - Инструк­ция запрещает. Среди нас знаете, какие звери есть? Со­жрут на раз-два...
    — Так ты же в наручниках!
    Судя по голосу, совсем молодой парень. А сколько презрения в тоне, сколько чванства... И что из него по­лучится? Может, садист похуже Блинова...
    — И-и-и... Что с того? «Молчание ягнят» видели?
    — Какие еще ягнята?! Или у тебя крыша едет?
    — И наручники только на два часа надевать можно, а я уже сутки...
    — Да-а-а, непорядок, - протянул вертухай и перетя­нул литой резиновой дубинкой по спине. Точнехонько по почкам, как раскаленной проволокой проткнул. А потом громко зевнул. Дескать, скукотища тут с вами, скотами...
    Преодолевая боль, Мигунов думает о приятном. «Меня здесь скоро не будет! Понял, ты, рожа! Заозерск, потом Якутск, потом - еще дальше, туда, где страшным словом Siberia путают непослушных детей. А ты, верту­хай, ты останешься на Огненном острове, в этой самой Сиберии. Ты приговорен навечно, и дети твои тоже приговорены! И все в этой стране приговорены! А я — свободен!»
    Ну, почти свободен. Если выгорит.
    А если не выгорит?
    — Будешь еще орать, скотина?
    — Никак нет, гражданин начальник.
    — A-а. Ну, смотри...
    Ушел. Мигунов скручен болью, наручниками и со­вершенным накануне убийством. Все-таки с Дроздом и Катраном было по-другому. Проще. Потому что между ним и их смертью был ток или специальная отравлен­ная игла. А вчера — только подушка и руки...
    Вот честно, он не помнил, как все-таки решился на это. Что-то ведь было. A-а... Блинов перед сном вдруг объявил, что собирается подавать прошение на УДО. Якобы он все-таки успел переговорить с кем-то из пра­возащитников, и вот сегодня пришла весточка с воли: мол, пошуршим, перспектива имеется. С первого раза, конечно, не прокатит, но через год-два: сейчас ведь гу­манизация... У него хоть какой-то шанс есть. Реальный. Он Родину не продавал. У Мигунова ничего нет. Его не выпустят отсюда никогда, даже в гробу. В «Архипелаге» этом и так все прекрасно понимают, но им важно при­влечь к себе внимание, поднять шум, пропиариться. И на здоровье. Это Блинова не касается. Через год, два, ну, от силы пять лет он окажется на воле. Такова его цель в жизни. И знаешь, что первым делом он сде­лает? Найдет его жену. Хотя со старухами он никогда не связывался, они ему физически неприятны. Но на этот раз как-нибудь потерпит, пересилит себя. А потом най­дет его ребенка — без разницы, мужчина он или женщи­на. И...
    В общем, и так далее и тому подобное... Мигунов по­мнил: ровно половина четвертого ночи. Храп Блинова. Он очнулся, хотя и до этого не спал, лежал в полузабы­тьи. Поднялся, как от резкого толчка. Побрел к его кро­вати, прихватив носок и подушку. Это не подушка да­же - плоский, набитый ветошью блин.., Вперед себя как бы шел, не давал времени опомниться. Вогнал за­скорузлый грязный носок в приоткрытый мокрый рот, намертво зажал пасть растопыренной пятерней, закрыл харю подушкой и - навалился всем весом! Он прет из-под тебя наружу, как фонтан из прорвавшей канализа­ции, выгибается, становится на мостик, скрюченные пальцы мелькают у самого лица, ты уворачиваешься, тоже припадаешь к подушке, чтобы глаза уберечь… Вся ненависть твоя с тобой. Вот здесь. Это уже не родные твои восемьдесят пять кило (или сколько их там оста­лось?), это — тонна чистой ненависти.
    Бр-р. Отвратительно. И страшно.
    Первое мгновение, когда открываешь лицо задушен­ного тобой человека... Страх, да. И дикое любопытство. Что там, под подушкой? Удалось ли? Под подушкой Блинов улыбался. Скалился. Как и в ту ночь. То ли умер, то ли прикалывается, непонятно. Он был не чело­век. Точно. Без всяких преувеличений. Какой-то неиз­вестный науке биологический вид в облике сантехника-убийцы. Мимикрия, маскировка. И жилка бьется, стучит...
    Как он его добивал, Мигунов тоже помнит плохо. Под большими пальцами рук что-то еще сопротивля­лось, ускользало, извивалось червяком; Потом — про­валилось. Он поранился обо что-то, об острую кость. Крики за дверью. Свет. Удар. Он корчится на полу, один контролер наступил ему на грудь, второй скло­нился над Блиновым. Что он там увидел, неизвестно, но тут же блеванул на пол, едва наклониться успел. То­пот ног, встревоженные голоса, ругань, злобный рокот Савичева.
    — Убил все-таки!
    — Вот гады! И тут загрызают друг друга!
    Дубинки падают на плечи, спину, сапоги мелькают
    перед лицом, топчутся по всему телу. А он почти и не чувствует, в голове только одна мысль: вот и все, он сде­лал это...
    Лежа на полу в холодном карцере, Мигунов открыл глаза.
    — Товарищ полковник, за время дежурства проис­шествий не произошло! — в голосе контролера уже нет царственной чванливости - только показное усердие.
    —Давай, отпирай! — а это рокочет Савичев.
    Дверь карцера снова лязгнула и открылась — три па­ры ног стали вокруг его лица.
    — Поднимите осужденного! - а это голос новый, не­знакомый.
    Сильные руки вцепляются в одежду и рывком ставят его на ноги.
    Незнакомец — в штатском костюме, рыжий, полно­ватый, лицо в веснушках. Держится очень солидно, по- начальственному.
    — Здравствуйте. Моя фамилия Воронов, старший следователь Следственного Комитета по Заозерскому району.
    Мигунов ушам своим не поверил. Впервые за восемь лет, если не считать правозащитников — Любчинского сотоварищи, с ним кто-то поздоровался. Хотя бы фор­мально пожелал ему здоровья, а не скорейшей гибели в мучительных конвульсиях.
    — Назовите ваше имя и фамилию.
    Савичев смотрит недобро, оттопырив нижнюю губу. Контролер подпирает дверь, почесывает шею концом дубинки. Действительно молодой — не больше двадца­ти пяти. Но сразу видно: вырастет из него порядочная скотина.
    Мигунов называется по всей форме, даже статьи пе­речисляет.
    — Пройдемте на допрос, — говорит следователь и первым выходит в коридор.
    Мигунов привычно становится в лягушачью позу, и его ведут в кабинет, напоминающий вытянутый пенал с фанерными стенами. Следователь разложил на хлип­ком столике синий коленкоровый планшет, заполняет вводную часть протокола. От него доносится слабый аромат одеколона» Слабый. И одеколон дешевый. Но на Огненном острове никто не пользуется даже деше­вым одеколоном. Как наружным средством, конечно.
    — Что произошло позапрошлой ночью между вами и Блиновым Игорем Васильевичем?
    Эту скотину Игорем звали, все-таки было у него че­ловеческое имя, вот как. И-Вэ Блинов.
    — Он на меня напал, — сказал Мигунов.
    Стоящий у двери Савичев нахмурился.
    — Что-о?!! Я тебе, блядь, покажу напал! Говори, как есть!
    На самом деле Мигунов не знал, что ему говорить. На этот счет никаких инструкций не было. Предполо­жим, он так и сделает: скажет правду, во всем сознается. А вдруг дело закроют прямо здесь, на месте? Без всяко­го Заозерска? Что-то вроде судебной «тройки», как в сталинские времена?
    — Он на меня напал, - повторил Мигунов, глядя сле­дователю в глаза с бесцветными ресницами. — А до это­го угрожал. Сказал, что у него договоренность с началь­ством колонии.
    У Савичева отвалилась челюсть.
    — Что если он меня убьет, это обставят как несчаст­ный случай. А ему, Блинову, смягчат режим и разрешат прогулки в неурочное...
    — Да врет он! — перебил начальник колонии, стара­ясь опять не сорваться в крик, даже голос задрожал. По­лез в карман за носовым платком.
    — Ему сейчас хоть в жопу вперед ногами, все едино, вот он и поливает грязью... Ох, смотри, Мигунов, до­прыгаешься ты у меня...
    Воронов с невозмутимой привычностью записывал что-то в протокол. Он левша, кисть будто тянется за ручкой, как привязанная.
    — И все-таки — что произошло между вами? Говори­те по сути дела. Обстоятельства мы выясним потом.
    — Хорошо, — сказал Мигунов. — В три часа трид­цать минут я проснулся от того, что почувствовал чьи-то пальцы на своей шее. Это был Блинов. Он ду­шил меня. Я оттолкнул его. Некоторое время мы бо­ролись, потом он оказался на своей кровати. Он ска­зал, что все равно убьет меня. Говорил всякие гадости про меня и про моих родственников. Сказал, что, когда выйдет на волю, первым делом убьет мою жену и моего сына. Тогда я схватил подушку и накрыл его лицо, чтобы не слышать этого. Ну, и, наверное, заду­шил его в этот момент... Не имея, конечно, умысла на убийство...
    — Какой подушкой вы его накрыли? - спросил сле­дователь. — Чья была подушка?
    — Моя.
    — Где она лежала?
    — На кровати, наверное.
    — И вы смогли дотянуться до нее, продолжая удер­живать Блинова на его кровати?
    Мигунов подумал. В самом деле...
    — Я плохо помню. Возможно, подушка упала во вре­мя нашей борьбы и я подобрал ее с пола.
    — Поднимите подбородок. Повыше.
    Изучает следы на шее. Кажется, Блинов в какой-то момент ухватил его за горло, когда сопротивлялся. Ми­гунов надеялся, там что-то осталось. Ну, а даже если не осталось... Плевать.
    Он случайно встретился взглядом с Савичевым. Гла­за начальника были темны, он с нетерпением ждал окончания допроса, когда они смогут остаться наедине. Черт, надо было, видно, все-таки подождать до Заозерска со всякими громкими заявлениями.
    — Я требую медицинского освидетельствования на предмет нанесения побоев, — проговорил Мигунов, сам удивляясь своего нахальству. — Меня избили во время задержания. Хотя я не оказывал сопротивле­ния.
    — Вас освидетельствует врач в СИЗО, — сказал сле­дователь, не отрываясь от бумаг.
    — Тогда занесите мое требование в протокол.
    Воронов поднял глаза.
    — Зачем? Это обязательная процедура при поступле­нии в изолятор.
    — Я думаю, меня могут избить и даже покалечить еще до поступления...
    — Никто вас калечить не собирается, Мигунов. Успо­койтесь.
    Следователь многозначительно взглянул на Савиче- ва. Тот, красный как рак, кивнул:
    — Что за глупости? Кто тебя будет калечить?
    — Держат же меня сутки в наручниках! — пошел ва-банк заключенный. Хуже все равно не будет...
    — Как сутки?! — возмутился Воронов. — Это уже пыт­ки! Немедленно снимите!
    Потом Мигунова отвели в медсанчасть, фельдшер Ивашкин в присутствии Воронова осмотрел его, за­полнил акт освидетельствования, куда занес все си­няки, ссадины, царапины и шрамы. Ближе к вечеру в ворота колонии въехал автозак с пятью дюжими ох­ранниками. Мигунова погрузили в стылое железное нутро, там снова заковали в наручники. Эти были по­легче, да и заковали теперь руки не за спиной, а впе­реди — тоже облегчение... Во время процедуры он, вытянув шею и изогнувшись, все смотрел сквозь от­крытую дверь назад. Сбывался давний сон: он поки­дал ненавистное место. Вот только не было полета, не было бескрайней шири вокруг, даже неба не уви­деть. Стена общего барака с окном, край крыши. Всё. Там, в бараке, за перечеркнутым решеткой окном — чье-то лицо, смутное, неразличимое. Может, Дули, может другого «петуха», а может, и правильного арес­танта. Минуту, наверное, Мигунов смотрел на это ли­цо, упивался им. Так чудом выживший смотрит на покойника.
    — Не вертись, каин! - рыкнул старший конвоя, за­пихивая его в крохотный «карман» и со скрежетом за­пирая замок. — Может, тебе башку тоже в наручники за­бить?
    Автозак тронулся с места и после ряда формальнос­тей и задержек выехал за периметр особорежимной зо­ны и запрыгал по кочкам лесной просеки. Но Мигунов был рад. Это вертолет из его снов вез пожизненно осуж­денного навстречу свободе.
* * *
    Заозерск. Следственный изолятор
    Заозерский СИЗО, как и все пенитенциарные заведе­ния России, страдал хроническим перенаселением. Но для «пожизненника» Мигунова, агента ЦРУ и шпиона, полностью освободили «двойку», в которой до этого обитали пятеро арестантов. Наверное, чтобы государст­венный преступник не испортил какого-нибудь разбой­ника, бандита или убийцу. Мигунов был только «за».
    В камере было тепло, в его распоряжении имелись две настоящие «шконки» — не деревянные лежанки или нары, а именно кровати, с полосатыми толстыми, по меркам ИК-13, матрацами. Еда, кстати, тоже была по­лучше: гороховый суп и вермишель по-флотски каза­лись шедеврами кулинарного искусства по сравнению с какой-нибудь белесой бурдой из картофельной шелухи, в которой плавали черные тараканы. На третий день плутоватого вида вертухай просунул Мигунову в «кор­мушку» еще горячего цыпленка-гриль. С перцем и чес­ноком, с румяной корочкой. При цыпленке записка: «Якутские «Неспящие» с тобой! Держись, Мигунов! Мы тоже не спим!» Так вкусно он никогда не ел! А если и ел, то уже успел это начисто забыть. А потом заснул: без сновидений и тревог, как младенец, как убитый! Он уже успел забыть про такой сон!
    А потом посыпались передачи — от «Международной амнистии», «Линии Защиты», от якутского отделения «Архипелага», от Комитета против пыток, от каких-то со­вершенно незнакомых Мигунову людей... Теплая одежда, белье, футболки с призывами «Не спи, Россия!» (подумать только!), сало, чай, кофе, шоколад, сгущенное молоко, су­хая колбаса! Однажды передали даже красную икру в ак­куратной баночке! Хотя он точно знал, что и шоколад, и кофе, и икра к передаче запрещены.
    Он запоем читал газеты, журналы и книги: в СИЗО имелась библиотека на тысячу томов, с подшивками центральных и местных газет. Ходил он теперь пря­мо - «лягушачья поза» осталась в прошлом, наручни­ки не надевали, по два часа проводил на прогулке, почти каждый день приходили адвокат или следова­тель, или оба.
    После 8 лет на Огненном острове жизнь стала ком­фортной, полной и насыщенной. Он чувствовал себя, как Робинзон, который с необитаемого острова пере­несся в шумный красивый город, где каждый день ходит в рестораны, театры и кино. Или как заклю­ченный, переведенный из тюрьмы в хороший ведом­ственный санаторий. Во всяком случае, он стал чув­ствовать себя-гораздо лучше и даже заметно прибавил в весе.
    Следствие его не очень волновало: при пожизнен­ном сроке новое расследование было обычной фор­мальностью и не могло ухудшить его положения. На до­просах он продолжал отрицать свою вину, развивал ли­нию «политического заказа» по первому делу и само­обороны — по второму.
    Оплаченный правозащитниками адвокат из местной Коллегии относился к бывшему полковнику с симпати­ей и приходил не только по необходимости, что добав­ляло еще одну приятную нотку в общий праздничный фон. Оказалось, что этот сорокапятилетний мужик с вислым красноватым носом тоже фанатеет от Элвиса, Джонни Кэша и Мерла Тревиса. Уже на вторую встречу адвокат, по просьбе Мигунова, приволок плеер с запи­сью концертов Элвиса в Гонолулу и Лас-Вегасе, а также парочку ранних синглов. И последующие два часа они мирно беседовали о всякой всячине под «Шестнадцать тонн» и другие рок-мелодии.
    Охранник стоял за звуконепроницаемой дверью со стеклянным окошком, он мог их только видеть, но ни черта не слышал и не знал, что вместо скучного обсуж­дения линии защиты там гремит настоящий пир духа, что подозреваемый Мигунов, озабоченно склонивший­ся над бумагами за обшарпанным столом, — это только видимость, голограмма. На самом деле он за тысячи ки­лометров и сорок лет отсюда: теплым августовским ве­чером 1969-го, одетый в белый костюм из фланели и шляпу «стетсон» с золотой пряжкой, он отжигает за столиком в самой роскошной гостинице Лас-Вегаса «Интернейшнл», где в воздухе висит золотая пыль, вис­ки и красное калифорнийское льются рекой, визжат умопомрачительные красотки, а на сцене вихляет бед­рами кумир его молодости...
* * *
    — На вашей шее отсутствуют следы удушения, то бишь синяки и царапины. Не говоря о более серьезных повреждениях...
    Воронов, нахмурившись, перебирал бумаги с актами медицинского освидетельствования. На Мигунова он не смотрел.
    — Если следовать здравому смыслу, то и подушку вы вряд ли смогли бы поднять с пола, если бы боролись с Блиновым. Я правильно говорю?
    Он торопливо потянул носом, словно собираясь Чихнуть. Не чихнул, только покрутил головой.
    — Ну, а как, по-вашему, я мог задушить его без борь­бы? — возразил Мигунов.
    — Без борьбы не смогли бы, — согласился Воро­нов. — Вы могли приготовить подушку заранее. То есть планировали убийство. А не защищались, как вы утверждаете.
    — Нет, это не так. Я именно защищался. А что синя­ков нет, так это тоже объяснимо... Наверное, я вовремя среагировал и реакция у меня лучше,..
    — Что ж, так и запишем, — безэмоционально пробуб­нил следователь.
    Мигунов прижал руку к сердцу.
    — Товарищ... То есть, гражданин следователь, я пол­ковник ракетных войск, замнач Управления правитель­ственной связи... Я жертва политической конъюнкту­ры. А Блинов — животное, садист, за его спиной 12 до­казанных убийств, а он хвастал, что их значительно больше! Кто из нас мог планировать убийство? Ну, по­судите сами!
    — В общем-то логично, — кивнул Воронов, достал носовой платок, деликатно приложил к носу.
    Вот уже добрых сорок минут Мигунов наблюдал , как он мужественно борется с насморком и чихом. Нос по­краснел, глазй тоже, на белые поросячьи ресницы ино­гда набегает -предательская слеза. Но Воронов так ни разу и не чихнул. Браво. Кстати, платок-то не первой свежести, это скорее даже не платок, а тряпочка для утирки носа — чистый функционал. Неудивительно, что Воронов так стыдливо деликатничает... Мигунов подумал, что Светка ни за что в жизни не отпустила бы его из дому с такой вот тряпочкой в кармане...
    — Извините, гражданин следователь, вы кто по зва­нию?
    — Подполковник юстиции, — с сильным прононсом ответил тот.
    — Значит, вы лучше других понимаете, как трудно дослужиться до полковника! Мы с вами почти коллеги. Я тоже выполнял важную и чрезвычайно ответствен­ную работу! И когда оказалось, что тридцать лет назад на полигоне был шпион, то потребовался козел отпу­щения, и я оказался самым подходящим. Вы ведь знае­те, как сложно собирать доказательства по старым де­лам, а не найти шпиона нельзя... Вот так я и оказался на Огненном острове с маньяком Блиновым в одной каме­ре! Зачем вообще мне было его убивать?
    Поросячьи глазки стрельнули в него сочувственным взглядом. Это была пусть маленькая, но победа.
    — Подпишите.
    Воронов подвинул ему протокол допроса, Мигунов подписал. Следователь нажал кнопку. Дверь открылась, вошел охранник.
    — Можете идти.
    Когда заключенного увели, Воронов собрал бумаги в свой синий планшет, уложил его в потрепанную дорож­ную сумку — портфелей, саквояжей и прочих «диплома­тов» он не признавал. И только после этого с наслажде­нием высморкался. Простыл он, видимо, по дороге в колонию - в машине продуло. Больше негде. А чего, спрашивается, было туда, ехать? Убийство! Убийство!! Ну, убийство. Только надо оценивать все обстоятельст­ва, в совокупности. Таких дурацких дел ему еще рассле­довать не приходилось. Дадут этому Мигунову десять лет - и что? Добавят их к «пожизненке»? Тем более что, скорей всего, здесь действительно самооборона. Все- таки полковник ракетных войск и маньяк-убийца... Яс­но, кто первый начал! Хотя...
    Сам Мигунов, виновник этой бессмысленной суеты, чувствует себя прекрасно и, похоже, вполне доволен жизнью. У него сейчас отпуск, каникулы, настоящие Карибы. Убил маньяка и нежится в свое удовольствие в обычных условиях содержания... Это тебе не особый режим!
    Может, для этого и убил?!
    Да нет, вряд ли... Неподготовленный человек не спо­собен совершить убийство, чтобы улучшить условия со­держания на пару месяцев...
    Воронов надел старую, выношенную куртку, замотал горло шарфом.
    Хотя, может, все не так просто. Эмоции — плохой подсказчик, даже в таких делах, где все, казалось бы, яснее ясного. Это Воронов знал хорошо. Он, с его вес­нушчатым добродушным лицом, тихий, немного неук­люжий — был одним из опытнейших следователей. Под редеющей рыжей шевелюрой прятался цепкий и ясный ум. Слишком ясный... как бы даже прямолинейный. Так считали некоторые его коллеги. Да, Воронов не брал взяток, не взирал на лица и в работе руководство­вался принципом dura lex, sed lex: закон суров, но это — закон. Он умел быть жестким — когда надо. Нередко шел против течения - когда считал это нужным.
    Все это как-то не вязалось с его внешностью тюфяка и порой вызывало у окружающих чувство удивления. А также подозрения в двойственности его натуры, в ка­кой-то вопиющей неискренности. Что, как ни парадок­сально, имело под собой основания: Воронов и был тю­фяком... но только за пределами круга своих професси­ональных обязанностей.
    Впрочем, он тоже ошибался, сомневался и пережи­вал. И в последнее время все чаще и чаще. Недавно ему исполнилось тридцать четыре. Вместе с женой они сни­мали полдома в частном секторе на окраине — ни газа, ни водопровода, туалет на улице. Хотя большинство его коллег давдо обзавелись собственным жильем в центре Заозерска, в благоустроенных многоэтажках, а некото­рые даже отстроили себе многоуровневые коттеджи. Его дочь ходила в школу и из школы пешком через пу­стырь, а сам он ездил на работу в переполненном авто­бусе — в то время как коллеги разъезжали на новеньких «японках», а их дети смотрели мультики на установлен­ных в салоне DVD-плеерах, чтобы скрасить скучную дорогу.
    Воронов приходил к мысли, что, пожалуй, стоит на каком-то важном жизненном распутье. Всю жизнь он шел по «главной» дороге, соблюдал сигналы светофора, не спрямлял и не подрезал. Но попал куда-то не туда. Возможно, он просто немного не доехал до нужной точки, где его ожидает заслуженная награда и решение всех жизненных проблем. Возможно и другое: до точки он все-таки доехал (или дошел). Только это совсем не та точка.
    ...На выходе из СИЗО, как обычно, дежурила стайка активистов «Неспящих». Две девчонки и парень с ду­рацким плакатиком, где был изображен будильник и надпись — «Не спи, Россия!».
    Увидев Воронова, молодые люди повернулись к не­му, парень помахал плакатиком, одна из девчонок как- то неуверенно крикнула:
    — Свободу Мигунову!
    После чего все трое рассмеялись. Смеялись искрен­не, от души, потому что — смешно, в самом деле. И глу­по. Для них это была игра, а Мигунов — разменная фишка в этой игре. Вполне могла быть другая — им, в принципе, все равно.
    Воронов прошел мимо, направляясь к остановке. Он не понимал, кому нужны эти пикеты, акции, весь этот психологический прессинг. Это, конечно, воздействует на руководство СИЗО, они закрывают глаза и на пике­ты, и на передачи, лишь бы не обострять ситуацию и не попадать в центр скандала.
    А его, Воронова, подобная возня только раздражает. Заставляет думать о Мйгунове не как о человеке слу­чайно попавшем в жернова судейской машины, а как о действительно опасном преступнике, за спиной кото­рого стоит мощная и наглая сила. Но что это за сила?
    Мигунов явно не был неискоренимым преступни­ком, Воронов это ясно видел. Ему приходилось общать­ся со многими убийцами и насильниками, людьми пси­хически здоровыми, но абсолютно как бы... тупыми ду­шевно. Страшными людьми. Опустить топор на чью-то голову - не вопрос, единственным препятствием для них здесь служит не закон, не угроза наказания, а одна лишь природная лень. Мигунов, несмотря на свой по­жизненный срок, был совсем другим. Вполне возмож­но, он и в самом деле только защищался...
    — Простите, Виталий Дмитриевич.
    Он поднял голову. Рядом с ним, шаг в шаг, шла стильно одетая длинноногая девушка из той породы стильных и длинноногих, которых в Заозерске можно увидеть разве что в рекламе по телевизору. То есть, явно столичная штучка.
    — Не успела вас застать в изоляторе, Виталий Дмит­риевич! — объявила она с радостной улыбкой, словно ей за это полагался, как минимум, орден.
    — Простите. Я - Женя Курляндская, журналист из «Свободной Европы». Я звонила вам сегодня утром, помните?
    — Курляндская, — проговорил Воронов, хмурясь и замедляя шаг. - Да, помню. Насчет Мигунова. Но ведь я вам сказал тогда...
    — А я подумала — вдруг вы передумаете! — восклик­нула она, и воздух буквально задрожал от исходящего от нее позитива.
    — Я не даю никаких комментариев по делу. Всего до­брого, - сухо сказал Воронов и пошел дальше.
    Женя Курляндская нисколько не смутилась повтор­ным отказом.
    — Хорошо. Ладно. Не по делу. Пусть будет не по де­лу, Виталий Дмитриевич. Отлично! Давайте поговорим о вас!
    Она забежала чуть вперед, повернулась к нему, обдав шлейфом каких-то умопомрачительных духов. Судя по виду, ей чуть больше двадцати пяти, у нее неприлично огромный рот и такие же огромные (и неприличные) глаза. При всем при этом она, пожалуй, даже красива. Как ведьма в Вальпургиеву ночь.
    — Вы теперь медийная личность, Виталий Дмитри­евич! Вы сами этого еще не понимаете, но это так! И уже не отвертитесь! Вы ведете дело Мигунова, за которым следит весь мир, и... Да к черту Мигуно­ва! — засмеялась она, как-то ухитряясь идти спиной вперед на высоких каблуках и при этом ни разу не за­пнуться.
    — Вы сами теперь лакомый кусочек! Пятнадцать ми­нут хотя бы, Виталий Дмитриевич! Ну, решайтесь! Дет­ство, школа, университет, работа - ни слова, ни пол­слова про Мигунова!
    — У вас за спиной урна. Сейчас наткнетесь и упаде­те, — предупредил Воронов.
    — Вот и отлично! И наткнусь — если вы не согласи­тесь! - Женя Курляндская ускорила шаг и даже зачем- то раскинула в стороны руки, продолжая улыбаться во весь рот и испускать волны позитива.
    — Упаду, сломаю что-нибудь! Ногу! Ребро! Или по­звоночник! Будет вам стыдно, Виталий Дмитриевич!
    Он ничего не сказал, даже не улыбнулся в ответ. Он знал, что прожженный журналист Женя Курляндская никуда не упадет и даже не испачкает свои стильные уз­кие штанишки. Впрочем... Нет. Она благополучно раз­минулась с урной, зато задела рукой проходящего мимо пожилого человека с продуктовыми пакетами, с улыб­кой выслушала его краткую нецензурную отповедь и восторженно сообщила Воронову:
    — Вот! Теперь я смогу написать о том, как меня обма­терили на одной из центральных улиц Заозерска в ва­шем присутствии! А вы, старший следователь Следст­венного Комитета, даже пальцем не пошевелили!.. Хо­тя лучше не так...
    Она задумалась, картинно приставила палец ко лбу.
    — Погодите... Вот! Точно! Меня дискриминировали по половому признаку - раз! Назвали женщиной легко­го поведения — два! Принуждали к сексу в извращенной форме — три! И все это на глазах у старшего следовате­ля Воронова! Наши слушатели в Европе просто в оса­док выпадут!
    — Пока что у меня на глазах вы пристаете к прохо­жим и настойчиво принуждаете меня к нарушению слу­жебной тайны, — заметил Воронов.
    — Тогда арестуйте меня, Виталий Дмитриевич! — об­радовалась Курляндская. — Посадите меня в ваше заме­чательное СИЗО! Я такой очерк оттуда накатаю!
    Он остановился, достал платок. Глаза слезились, а собственный нос ему казался похожим на гнилую гру­шу, которая вот-вот отвалится и упадет под ноги. Хоть бы убралась куда-нибудь эта... со своим интервью, вот честное слово...
    — Я пошутила, Виталий Дмитриевич.
    Убираться она никуда не собиралась, но хотя бы по­гасила улыбку и отключила свой позитивный реактор — и на том спасибо.
    — Извините, я просто... — она беспомощно развела руками. - Пятнадцать минут, Виталий Дмитриевич. Ни слова о тайнах следствия. Ни слова о Мигунове. Обе­щаю. За интервью заплатят хорошие деньги. Полови­на - ваша... Я видела здесь кафе неподалеку - то ли «Адам», то ли «Эдем». Сядем, поговорим... Пятнадцать минут. Я шесть тысяч километров отмахала, чтобы... Черт.
    Она посмотрела в небо, потом на носки своих ту­фель.
    — Ну, как вас уговорить, Виталий Дмитриевич? Мне раздеться, что ли?
    — Извините, - сказал Воронов, отвернулся и громко, с наслаждением, Высморкался. Больше терпеть он не мог.
    К тому же сморкающийся мужчина не стимулирует девушку разденься перед ним.
* * *
    — Ну, а дальше что? Разделась?
    У Лернера такое обычное выражение лица — ника­кое. То есть не понять, всерьез он говорит или шутит.
    — Нет, разумеется... — Курляндская оглянулась на Анну, повела плечами. - Там оживленная улица, и во­обще...
    — Он сразу ушел?
    — Да. В магазин, потом на автобус.
    Лернер помолчал, постучал пальцами по столику. Они сидели в том самом «Эдеме», в полупустом зале, в дальнем от стойки углу.
    — Ты следила за ним?
    — Да.
    — Что он покупал в магазине?
    — Ничего особенного... Пачку макарон, кефир, мо­локо, полуфабрикаты какие-то...
    — Какие полуфабрикаты? — спросил Лернер.
    — Дешевые.
    — Какой кошмар, — сказала Анна.
    — Водку, пиво — брал? - спросил Лернер.
    — Нет.
    Постучал пальцами.
    — Плохо.
    Будто это она и виновата в том, что Воронов не по­купал водку е пивом.
    — Ладно. Все равно, думаю, он ничего толком тебе не рассказал бы. Что с бригадой твоей?
    — Один — литсотрудник из «Заозерского курьера», один из областного «Вестника Сибири», один — сам по себе, фрилансер, работает на несколько Интернет-изданий, смышленый парнишка...
    Курляндская достала из сумочки блокнот, посмотрела.
    — Так... Соседи по дому, институтские друзья, работа жены — сотрудники, подруги и так далее... Фрилансер мой попробует подкатиться к кому-нибудь в Следственном Комитете. Судя по тому, что я сегодня видела, у Воронова должны быть недоброжелатели. Они, как правило, обла­дают самой беспристрастной информацией.
    — И что ты им всем наврала, дорогуша? — с улыбкой спросила Анна.
    — Только правда, ничего кроме правды, — Женя Кур­ляндская провела пальчиком по воздуху.
    — Столичная журналистка интересуются медийной личностью. Ее интересуют любые подробности. Она щедро платит за любую информацию. И это — чистая правда. В конце концов, через полторы недели вы услы­шите в эфире «Свободной Европы» Женечкину автор­скую программу «Мистер Икс», где весь этот сыр-бор будет красиво разложен но полочкам, упакован и подан в самом лучшем виде с моими восхитительно точными и, как всегда, остроумными комментариями.
    — Ты молодец, Женечка, — похвалила ее Анна.
    — А сама чем сейчас займешься? — спросил Лернер.
    — Наведаюсь в администрацию, потом в Бюро по не­движимости. Узнаю, что им светит с квартирой... Ну, и все такое. В поликлинику зайду, в конце концов.
    Она вздохнула.
    — Боюсь, проблем у нашей медийной личности хва­тает. Выше крыши.

Глава 9
Страшные сны майора Евсеева

    г. Москва
    За дверью стоят люди в черных диггерских комбине­зонах, лица скрыты под черными трикотажными мас­ками. Стоят молча, смотрят на дверь, будто только что позвонили в звонок и ждуг, когда им откроют. Каждый держит за руку ребенка. Дети одеты в страшные гнилые лохмотья, они тоже молчат и тоже смотрят. Только Ев­сеев точно знает, что эти дети — мертвые. Ему даже из­вестно, как убивали каждого из них, как выглядят их расщепленные кости там, под лохмотьями. Он только не возьмет в толк, зачем они пришли именно к нему, а не к Огольцову или, скажем, к Косухину, который за­нимается делом сатанистов-детоубийц.
    Он бесцельно бродит по квартире, старается от­влечься, но каждый раз, проходя мимо двери, за кото­рой его ждут черные диггеры с детьми, он снимает туф­ли и встает на цыпочки, и идет на цыпочках в одних но­сках, чтобы его не услышали. Но дверь каким-то обра­зом становится прозрачной, они видят его, и он их пре­красно видит, хотя все ведут себя так, будто ничего не происходит, словно играют в некую недобрую и страш­ную игру.
    И вдруг кто-то из детей стал громко ругаться матом. Голос у него низкий, осипший, как у старика, и лицо почему-то тоже стало по-стариковски морщинистым, щеки и подбородок покрылись густыми волосами, а сам он так и остался маленьким, щуплым, как подрос­ток. Евсеев не выдержал, крикнул: «Прекратите ругать­ся, как вам не стыдно!» И тут все — и дети, и диггеры, все как по команде стали крыть матом, отчего дверь за­дрожала и стала выгибаться, как если бы снаружи ее толкала огромная невидимая сила.
    Только сейчас Евсеев заметил, что вместо номера квартиры на двери висит табличка «Заместитель на­чальника управления по Москве Огольцов В.К.» Но ведь он не Огольцов! Это ошибка! Он — Евсеев! Он стал кричать им, что они ошиблись квартирой, что он тут ни при чем, и тоже зачем-то крыл матом. Только его никто не слушал, все кричали, и дверь трещала под напором. А потом вдруг стало тихо. Евсеев подумал, что они уш­ли, страшно обрадовался. В этот момент в тишине раз­дался щелчок, с каким поворачивается ключ в замке, дверь стала медленно отъезжать в сторону, и оттуда к нему потянулись неимоверно длинные высохшие руки- кости...
    Евсеев открыл глаза. Было темно. Отзвуки сна еще стояли в ушах. Он почти не удивился, услышав, как в прихожей — наяву — зашелестел дерматин, открылась дверь. Шаги; цок, цок. Осторожно защелкнулся замок, из коридора по полу протянулась золотистая дорожка.
    Он встал с постели и вышел в коридор. В прихожей стояла Марина, держала в руке остроносую туфлю с красной подошвой, на высоченной прозрачной «шпильке».
    — О... Привет, — сказала она каким-то ненатураль­ным голосом.
    — Привет. По-моему, ты сейчас в Тюмени, — сказал Евсеев, жмурясь от яркого света. — Танцуешь в черных колготках с этими, как их... С перьями на голове. Или я сплю?
    — Ты не спишь, дорогой. А я не в Тюмени. И не тан­цую в черных колготках. — Она отшвырнула в сторону туфлю для стриптиза, заглянула под трюмо.
    — Мои милые домашние тапочки, мои хорошие, цып-цып... Как я по вас соскучилась, если б вы знали!
    У Юры создалось впечатление, что она избегает смо­треть ему в глаза.
    — А почему ты не танцуешь?
    — Потому что сбежала, — тон был тоже неестествен­ный: вроде искусственно-бодрый, а на самом деле взвинченно-возбужденный.
    — Послала всех подальше, села на самолет и улетела к моим родным домашним тапочкам...
    — А зачем же ты от них уезжала?
    Она наклонилась, обула красные панталетки с от­крытыми пальцами, выпрямилась, подошла к Евсееву, обняла и уткнулась в плечо, так и не показав глаз.
    — И к родному мужу. Вот так.
    Странная история. В ней не было никакой логики.
    — Зачем же было лететь за тридевять земель, чтобы потом лететь обратно?
    Евсеев посмотрел на нее. Лицо осунулось, под глаза­ми круги.
    — Надо же было самой убедиться, что Тюмень — сто-, лица деревень...
    — Ты же говорила, это столица нефтяных королей...
    — Туда в войну перевезли труп Ленина из мавзолея, он хранился в сельхозакадемии. Потому что он — гриб. А Тюмень — самое тоскливое место во всей Сибири. Да­же во всей вселенной.
    — Не надо про Ленина и про грибы. Не заговаривай мне зубы. Что там случилось?
    — Нефтяные короли достали. Хотя и Пупырь не луч­ше, если честно... Слушай, у тебя поесть ничего не бу­дет? Весь день моталась, некогда было, а в самолете вы­рубилась, едва села в кресло.. .
    — Твои любимые рыбные палочки, — сказал Евсеев.
    Она кивнула.
    — Хоть что угодно! А коньячку можно?
    Евсеев надел тренировочный костюм, посмотрел на часы: половина шестого. Пошел умываться. Когда вы­шел из ванной, на кухне уже играло радио, скворчало масло в сковороде и клубились густые ароматы отдела Полуфабрикатов. Он захватил из бара бутылку «Юби­лейного» и пару бокалов.
    — Что случилось, Марина?
    — Да ничего особенного... Собралась всякая толсто­пузая шелупень, с перстнями на каждом пальце да на­глыми рожами. Пупырь с ними заигрывает: тю-тю, тра-ли-вали... Вкусно, Юр. Еще хочу...
    Она выложила со сковороды то, что осталось, подня­ла бокал с коньяком.
    — В общем, дорогой мой, несравненный мой муж! — объявила она торжественно. — Хочу выпить за тебя. По­тому что... Во-первых, потому что мы расстались как-то нехорошо. Многое осталось недосказанным. Во-вто­рых, потому что в общем и целом ты оказался прав: на­до кончать с этими подтанцовками. Я признаю свое по­ражение, выбрасываю белый флаг и готова хоть завтра идти в Академию хореографии, нести доброе и, как там говорится... вечное. Уходить в восемь, приходить в пять. Танцевать для мужа голой под сенью семейной люстры...
    — Не просто танцевать, — сказал Евсеев.
    — Хорошо. Буду раздеваться и делать все остальное.
    — Не только. Ты родишь ему ребенка.
    Она задумчиво посмотрела в бокал, будто из янтар­ной глубины ей должны были подсказать ответ.
    И рожу ему ребенка, — нараспев повторила она. — Мальчика. Четыре кило пятьсот. И все у нас будет хоро­шо.
    Она едва пригубила коньяк, отставила бокал в сторо­ну. Евсеев смотрел на нее. Ему казалось, она вот-вот расплачется.
    — Что произошло, Марина?
    — Ничего. Почти ничего. - Она попыталась улыб­нуться. — Устала просто... как лошадь. С Пупырем раз­ругалась... Ты не будешь против, милый, если я станцую тебе в другой раз? А пока что просто приму душ и зава­люсь спать?
    — Я буду просто вне себя, — сказал Евсеев, изобра­жая полное спокойствие. На самом деле внутри у него все кипело. — Мебель порублю в щепки.
    — Вот и прекрасно. Мне нравятся темпераментные мужчины.
    — Там хватало таких, да? - не удержался он.
    — Там не хватало тебя, Юра.
    «Опять уклонилась от прямого ответа. Но из того, что сказала, - ясно: да, там хватало темпераментных мужчин, но мужа не хватало, что заставляло верную же­ну страдать и нестись ночью через всю страну...»
    Марина встала.
    — Пойду выкупаюсь. Ты знаешь, что после войны тюменских уличных котов ловили и отправляли спец­рейсом в Ленинград? Спасать Эрмитаж от крыс. Я всю дорогу думала над этим и не могла понять, почему именно тюменские коты им понадобились, что в них такого особенного. Есть ведь гораздо ближе города... Думала, что это типа как рижский ОМОН, головорезы такие...
    «Хватит пи..деть!» — хотел крикнуть Евсеев, но сдер­жался и спокойно спросил:
    — Откуда ты знаешь про рижский ОМОН?
    — Мы же жили в Риге с родителями. Ты забыл? Прав­да, я тогда была маленькой...
    — И к чему ты рассказываешь мне про котов? Или больше не про что?
    — Не знаю. Наверное, по животным соскучилась. Во, слушай. Привези мне Брута, а? Сегодня. Я так по нему соскучилась, по черту лохматому. Вот проснусь, а Брут уже здесь — здорово, правда?
    Последние слова она прокричала уже из ванной, под шум воды. Евсеев посмотрел на бокалы с коньяком — оба остались почти нетронуты. Он встал , пошел в при­хожую, взял ее сумочку, открыл и вывалил содержимое на пол. Среди обычной женской ерунды, которая име­ется в любой сумочке, на паркет упали две пачки тысяч­ных купюр, перехваченных аптечной резинкой. Все стало ясно! Другие аптечные резинки она выбросила, а деньги - вот они... Это и есть уликовый материал, неда­ром Мигунов перед попыткой ухода сжег несколько миллионов, да и Толмачев[2] сжигал доказательства изме­ны, только резинки почему-то оставил, по ним и сосчи­тали уничтоженную сумму.
    Держа пачки в руках, он пошел в ванную, постучал в дверь и тут же понял, как это глупо: надо было выбить с разбегу защелку!
    — Открыто.
    Она стояла под душем, вода покрывала тонким сло­ем маленькие груди, огибала пупок, скатывалась на вы­бритый лобок и стройные ноги, гладкая кожа сверка­ла... Левая рука прикрыла правое Предплечье, в широко раскрытых глазах плескалась растерянность.
    — Это не мой деньги...
    Юра подошел вплотную, хлестко ударил по лицу сначала одной пачкой, потом другой. Одной - другой. Одной — другой... Пачки растрепались, купюры плани­ровали в ванну, намокнув, забивали слив...
    Марина закрыла лицо ладонями. На правом пред­плечье синели овальные пятна: следы от сдавления пальцами — классика судебной медицины.
    — Это деньги труппы, Пупырь передал в кассу!
    — И это тоже Пупырь?! — он показал на синяки. - Или они тоже не твои?
    Она заплакала и опустилась в ванну.
    — Кому ты заговаривала зубы?! Ты забыла, что я не Пупырь?! Выкладывай все, иначе хуже будет!
    Юра не представлял, что может быть хуже. Сердце бешено колотилось и грозило проломить грудную клет­ку. Хуже всего мог быть только инфаркт. Он знал такие случаи.
    Марина сидела среди мокрых денежных купюр, об­хватив руками колени, и, всхлипывая, смотрела куда-то вниз.
    — Говори! И в глаза смотри, в глаза!
    Она не подняла голову и ответила не сразу.
    — Они все шлюхи, вышедшие из стриптиза, — произ­несла она наконец. — Он специально набирал именно таких.
    — И что? Он заставлял вас...
    — Нет. Никто никого не заставлял. Просто все хоте­ли заработать бабок. Все были в курсе. Даже областная администрация... В смысле, мужики из администрации. Это так, полуофициально. Вечерний концерт в филар­монии, а потом до утра — шансон с голыми задницами на столах, в дачах и саунах...
    — Я же с самого начала говорил тебе, что так и будет!
    — Я не знала, что задумал Пупырь, когда поняла, уже было поздно... Но я ни с кем не спала... Вот синяки, это меня тянул один... Но я вырвалась...
    — А деньги откуда?! Дура! Тупица! Не говори мне, что это в кассу, а то я не знаю, что с тобой сделаю!
    Марина вздохнула, умылась, выключила воду.
    — Да, это не в кассу, — мертвым голосом сказала она. — Но пойми, я могла доработать до конца, поло­жить деньги в банк, и ты бы ничего не узнал! Там долж­на была набежать большая сумма. Но я почувствовала, что не могу, это все не мое! И с этим покончено...
    — Неужели? Большая радость!
    Она шмыгнула носом и виновато посмотрела на него.
    — В конце концов, у меня есть муж. Я поняла, что он самый лучший. Ты ведь меня не бросишь?
    Некоторое время Евсеев стоял молча, в тяжелом раз­мышлении. Потом стал стаскивать тренировочный ко­стюм.
    —Посмотрим на твое поведение, — буркнул он. - Давай, становись!
* * *
    Брут мел хвостом по паркету и пускал радостные слюни, что было на него совсем не похоже. Значит, зна­ет, что за ним пришли... На обеих передних лапах у не­го красовались повязки из эластичного бинта.
    — Да вот как-то сам не пойму, откуда что берется, - Петр Данилович задумчиво почесал затылок. — Какая- то зараза прямо. Ветеринар сказал, через месяц прой­дет, если лечиться по науке. Только вы не бросайте уко­лы-то. Артроз - штука опасная, забросите, - Бруту по­том мучиться.
    — А мать как? — спросил Евсеев.
    — Ничего, держится мать. Ходит. В магазин сама от­правилась, сказала — если будет сидеть на месте, точно за полгода каких-нибудь рассыплется... Сами-то как? Помирились?
    — Мы и не ссорились вроде.
    — Как «не ссорились»? Я по голосам все чувствую, по интонациям. Да и вид у тебя мрачный... Старого чекис­та не проведешь. Выкладывай, что там у тебя стряслось. На работе, что ли?
    Евсеев потрепал Брута по шее, сел в кресло. Петр Данилович остался стоять, руки сложил на груди. От­ставной комитетчик слов на ветер не бросает, он задал вопрос и ждет ответа.
    — Ладно. Синцова моего помнишь? — сказал Евсе­ев. — Лешего? Который Амира брал? — Пётр Данилович кивнул. - Отличный мужик, профи экстра-класса. Ни­когда никаких вопросов... А теперь трения какие-то на­чались дурацкие. Считай, на почве личной неприязни. Несходства характеров, что ли...
    Евсеев вкратце описал отцу ситуацию с Лешим: экспедиция на четвертый горизонт, версия о зага­дочных карлах, его собственная реакция, реакция Огольцова, дело о сатанистах, внезапно обнаружив­шаяся любовь Лешего с Герасимовой, и так далее и тому подобное. Он не вдавался в подробности, хотя отцу мог доверять полностью, даже больше, чем себе самому.
    — Так в чем проблема? - не понял Петр Данило­вич. - Ты все правильно сделал. Огольцов твой дурак, но ты за начальника не в ответе. И Синцов твой дурак, только...
    Он развел руками.
    — Только за него уж тебе ответить придется, если что. Надо ж смотреть ему, с кем любовь крутить. Если она фигурант по делу, то это никуда не годится.,.
    Петр Данилович сурово покачал головой.
    — Ничего, Юрка. Он сам к тебе придет и сам миро­вую предложит, когда успокоится. Это не проблема, из- за которой серьезный человек должен себе голову ло­мать...
    Из кухни донеслось рассерженное шипение кофей­ника. Петр Давидович исчез, а через минуту появился с подносом с кофе.
    — Во. Гейзерный какой-то, по итальянскому рецепту. «Нескафе» это хваленое нам с матерью врач запретил, так я вот купил себе игрушку... Жалко, не было таких кофейников во времена моей молодости, да и кофе хо­рошего не сыскать было тоже. Это сколько ж ночей я смог бы не спать, сколько сделать бы успел!.. Может, и в полковники выбился бы, кто знает.
    Он поставил поднос на ручки кресла, сам сел ря­дом, взял чашку. Тонкий хрупкий фарфор в его крес­тьянской руке казался каким-то ненастоящим, игру­шечным.
    — Не пойму только, с чего этот твой Синцов, неглу­пый мужик, чеченскую кампанию прошел, чего это он так уверовал в каких-то карлов подземных?
    Петр Данилович посмотрел на сына.
    — Вроде сказочка какая-то детская, а он на стену ле­зет. А?
    — Да не лезет он никуда, пап. Он и не рассказывает ничего без крайней необходимости. Даже рапорты пи­сать не любит, я говорил ведь... И он никогда не врет. Вот в чем загвоздка,
    —      Так что, выходит — под нами и в самом деле живут какие-то маленькие человечки? Пигмеи, как в Африке? Так, что ли?
    —      Я не знаю, пап. Но кто-то живет. Вон, группу Син­цова обстреляли на глубине двести метров, в старой за­брошенной штольне. Из автоматического оружия. И следы они там видели — не только «пигмейские», а обычные человеческие. Следы от сапог. И грибок там стоял — такой, от дождя защищаться, как на постовом участке. Краска на грибке этом свежая, и телефон ви­сит, все, как положено. Кто-тО ведь красил его... Кто-то стрелял...
    — Грибок, говоришь. - Петр Данилович одним глот­ком прикончил остывший кофе. Глаза его загорелись. Даже Брут, улегшийся у ног Евсеева-младшего, при­поднял голову, посмотрел вопросительно. Тоже заинте­ресовался.
    — Грибок — это странно. Это совсем ни в какие воро­та не лезет. Все можно как-то устроить, и в сапогах на двести метров спуститься, и поливать там из «калаша» можно, если ты какой-нибудь диверсант, террорист или еще кто... А вот грибок этот тащить туда — зачем? Его ведь не возьмешь под мышку, в рюкзак не положишь. Это техника специальная нужна — подъемные устрой­ства, узкоколейка, дрезина... А главное — там гарнизон должен стоять! Или охраняемый объект... За этим гриб­ком не частный интерес вырисовывается, а государст­венный...
    Петр Данилович встал и возбужденно прошелся по комнате.
    — Вон, к 850-летию Москвы весь город был плаката­ми увешан, девки какие-то там в кокошниках... Денег это стоило немалых, красоты - ноль, толку - ноль, но кто-то все равно это делал, старался в меру своих воз­можностей.
    — Запретная территория СССР... — сказал Евсеев.
    — Что? - Петр Данилович обернулся.
    — Синцов видел там табличку, где от руки было напи­сано: «Запретная территория СССР». Я про нацболов сперва подумал — молодым людям энергию некуда девать, советскую символику любят, эпатаж опять-таки...
    — А теперь что?
    — Здесь одной энергии мало, пап. Вот в чем дело. Синцов — лучший диггер Москвы, но даже он...
    — Прямо лучший и все тут! — проворчал Петр Дани­лович. — Может, подросли уже и получше твоего Син­цова эти... Диггеры твои.
    — Это неважно. Я вспомнил тогда про один случай, в Интернете читал. Первая мировая, русская крепость Осовец. Сто девяносто дней стояли против немца, не давали ему пройти к Белостоку... Это на территории се­годняшней Польши. Так вот, потом был приказ ухо­дить, и командование взорвало все ходы-выходы в кре­пости и наши отступили. А одного караульного забыли. Он там так и остался стоять, представляешь?
    — Я тоже слышал где-то об этом караульном, — кив­нул Петр Данилович. -- Сколько он там... Пять, нет — семь лет?
    — Десять. Десять лет караулил. Там интендантские склады были — сухари, тушенка, одежда, свечи. Он все это нашел. Белье менял каждую субботу, по стопкам грязного белья считал время. Потом у него пожар был, все спички и свечи сгорели, он несколько лет в полной темноте провел. И когда выходил потом на поверх­ность — ослеп от солнца. Его случайно откопали поля­ки, солдаты, они восстанавливали крепость... А из-под земли на них по-русски: «Стой! Стрелять буду!»
    — И как? Стрелял?
    — Нет. Но и выходить не хотел, пока комендант при­каз не отдаст. Ему стали объяснять, что России нет дав­но, что РСФСР, что Красная Армия, а коменданта его, поди, давно расстреляли, и что теперь это вообще поль­ская территория... Так он потребовал, чтобы сам поль­ский главнокомандующий ему отдал приказ оставить пост. И - ни в какую. Пришлось Пилсудскому приказ писать. Огласили — тогда вышел. И ослеп сразу, в одно мгновение.
    — А дальше что с ним было? — спросил Петр Данило­вич.
    — Не знаю. Вроде вернулся на родину... Я не о том. Я про часового этого вспомнил, когда тебе сейчас про грибок рассказывал, про сапоги, про табличку эту. «За­претная территория СССР». Я подумал, у нас тоже та­кой часовой мог завестись. С советских еще времен. Тогда все сходится, и даже свежая краска эта...
    Петр Данилович вдруг хлопнул себя по лбу.
    —Стоп! Совсем забыл! Мать же велела мне пельмени сварить к ее приходу! А я... Расстрел на месте! Пошли на кухню, быстро, там договорим.
    Подполковник в отставке бодро потрусил на кухню, надел передник, поставил воду в кастрюльке, открыл морозильник, достал доску с бережно уложенными и присыпанными мукой пельменями.
    —Но не мог же он там с военных времен стоять! — сказал он, размешивая соль в кастрюльке. - И вооб­ще... Чтобы выставлять пост на такой глубине, нужно, чтобы там что-то такое было... То, что надо охранять! Ракетная шахта, к примеру. Командный атомный бун­кер. Что еще может быть? Не пиастры ведь, верно?
    «Не пиастры, — подумал Евсеев. — Не пиастры. Хо­тя... А если золото в слитках, к примеру? Тонн эдак с де­сяток...»   
    — Что?.. — переспросил он. — A-а. Да, что-то должно быть. Но я не знаю, что именно.
    — Так узнай! Синцов этот, экстра-специалист, он ведь еще твой подчиненный, так ведь?...
    — Да.
    — Как ты думаешь, а если...
    Отец обернулся — старый чекист в кухонном перед­нике с незабудками, — посмотрел на сына и вдруг за­молчал. Он хорошо знал, он чувствовал, где проходит красная линия. Где можно обсуждать за чашкой кофе какие-то рабочие моменты и давать советы, а где об­суждать они не имеют никакого права — ни он, ни сын.
    И Евсеев-младший это тоже знал и тоже чувствовал.
    Да, он сразу подумал про Хранилище. Нет, не сразу. Минуту... Несколько секунд назад. Операция «Семь-девять». Секретная операция. Сталинское золото. Забы­тый часовой на подступах к подземным бункерам, на­битым золотом. Пропавшие десять тонн. Елки-палки. Неужели они нашли то, что искали?.. Или все-таки ка­кой-нибудь диверсант... диггер... заблудившийся член банды Амира?.. Или скрывается там, на глубине, мань- як-извращенец, чудовище во плоти, детоубийца? Гадать можно бесконечно.
    — ...А я еще один случай вспомнил, слышишь? - Петр Данилович Аккуратно, но вместе с тем решитель­но, без брызг и суеты загружал пельмени в кипящую во­ду. — Там не подземелья, правда, там джунгли были. Японского поручика в конце войны забросили с груп­пой диверсантов на Филиппины, американская база там стояла, что ли... Группу разгромили сразу, поручик остался один, без связи, без ничего. А через месяц Япо­ния капитулировала... Так он, бедный, еще лет 20 бро­дил по джунглям, щелкал этих филиппинских офице­ров и...
    Раздался звонок в дверь.
    — А вот и мать! Откроешь, Юрка?
    — Конечно.
    Евсеев открыл дверь, обнял Клавдию Ивановну, взял у нее пакет с продуктами, отнес на кухню. И стал оде­ваться.
    — Погоди-ка. Куда это ты собрался? - удивилась Клавдия Ивановна.
    — Надо бежать, мам. На работу.
    — А обедать? Мы же...
    Петр Данилович стоял и смотрел на него, все еще держа в руке пустую разделочную доску.
    — Мать! - окликнул он.
    Она обернулась к нему. Петр Данилович еле заметно покачал головой: не надо.
    — Вы извините. Я в другой раз, - проговорил Евсеев уже на пороге. — Может, вечером заскочу.
    — А Брут? — спросил отец. — Нам его сегодня колоть, или...
    Евсеев подумал секунду.
    — Не надо. Брута тоже вечером заберу, если получит­ся. Все, побежал. Пока.
* * *
    г. Москва. Управление ФСБ
    — Готовь разведывательный выход. Задача: опреде­лить, кто там находится на «минусе 200». Кто обстрелял вашу группу. По возможности и в случае необходимос­ти нейтрализовать этого человека...
    — Человека?
    — Ну, или кто он там! Пойдете основным составом. С полной выкладкой: бронежилеты, респираторы, ору­жие по усиленному варианту. Двойной боекомплект. Возьмите запасную рацию дальнего действия. Связь каждый час, важные факты мне докладывать немедлен­но.
    Леший садиться не стал - стоял перед ним, расста­вив ноги на ширину плеч, сложив руки за спиной, лицо из железобетона. Смотрел куда-то вбок. Но слушал внимательно.
    — Огонь открывать исключительно в целях самообо­роны, Ваша задача — разведка. Неизвестно, сколько че­ловек скрывается в этой штольне — может, один, может их там.,. — Евсеев посмотрел на Лешего. — Я не знаю. И нам неизвестны их намерения. Вообще ничего неиз­вестно. Узнать, доложить. Вернуться. Это основное.
    В столбе солнечного света над столом еще продол­жала кружиться мелкая бумажная пыль — Евсеев толь­ко что перебирал папки с отчетами по «минус двести».
    — Операция серьезная, товарищ майор, — прогово­рил Леший, продолжая разглядывать противополож­ный от себя угол. — Надо бы с начальством согласо­вать. Огольцов, то-сё. А то как бы чего не получи­лось.
    — Не твоя забота, — отрезал Евсеев. — С Огольцовым я сам как-нибудь разберусь. И хватит обиженного из се­бя строить, товарищ командир сиеивзвода. Нам пред­стоит серьезная операция, мы с тобой отвечаем за жизнь многих людей. И не только за жизнь. Возможно, мы найдем там Хранилище. Возможно, что-то другое. Гораздо менее привлекательное. Если ты собираешься каждый раз становиться в позу, я просто отстраню тебя от руководства группой. Поставлю Пыльченко. Или Рудина на худой случай.
    Глаза Лешего сузились. Теперь он смотрел на Евсее­ва в упор.
    — Ты меня взглядом не сверли, сверленый уже, - проворчал Евсеев. - Говори по существу: идешь или нет?
    Леший убрал руки из-за спины, вытянул по швам.
    — Иду, товарищ майор. Мне нельзя не идти.
    — А чего это нельзя? — Евсеев пожал плечами. — Пыльченко твой подрос уже вполне, я считаю. В «мину- се» он не хуже тебя ориентируется, а в плане дисципли- ны и порядка так и сто очков вперед даст Так что не на­до, Синцов. Группа без тебя не пропадет. А ты тем вре- менем со своими личными делами можешь разобрать­ся...
    — Я сказал, что иду вместе с группой, — повторил Ле­ший.
    — Здесь я решаю, кому идти, а кому оставаться, — за­метил Евсеев спокойно.
    У Лешего желваки под кожей, как стальная арматура.
    — Так точно, товарищ майор. Вы решаете.
    Евсеев отодвинул папки с края стола, присел прямо ...на столешницу. Дал щелбана маленькому гимнасту на ; металлической подставке — тот крутанул два-три оборота на своем игрушечном турнике и застыл. Батарейки опять сели.
    — Можешь идти, Синцов.
    Леший стоял, не двигаясь.
    — Иди, — повторил Евсеев, — Связь через каждый час, как я говорил. Никакой самодеятельности. Ника­кой партизанщины. Если что, я тебя из-под земли до­стану, из этого твоего «минуса» выковыряю.
    Леший криво улыбнулся, развернулся кругом и на­правился к выходу.
    — Это вряд ли, товарищ майор, — сказал он на про­щание. — Глубоко лезть придется, товарищ майор.
    — Согласен, — примирительным тоном произнес Ев­сеев, - Но начинай готовить выход уже сегодня. Через два-три дня вопрос должен быть закрыт!
* * *
    Конечно, у него была такая мысль: явиться на до­прос в шнурованных ботах до колен, с пурпурным Хааром и накладными клыками. Это был бы полный офигес. Н-да... Его бы наверняка внесли в Книгу сла­вы ФСБ. Ну, если не славы, то куда-нибудь все равно обязательно бы внесли. Папа с мамой лишь неуве­ренно похмыкали на этот счет, У них переговоры в Акапулько, а может, уже фуршет, а может, уже утро после фуршета. В «Скайпе» они то и дело как-то по­дозрительно подвисали на пол слове и, кажется, не поняли толком, куда Вампирыч собрался и в чем его проблема. А вот Марку Соломоновичу идея реши­тельно не вштырила. Отмел сходу. Зарубил на корню. Даже ножками потопал, а потом дышал и сосал вали­дол.
    В общем, в Кабинете следователя Косухина Вампи­рыч оказался в обычной одежде, с обычным хаером и обычными зубами, чувствуя себя как бы раздетым и ра­зутым. И даже беззубым отчасти. Тоска, Косухин зада­вал ему тупые вопросы, Вампирыч тупо отвечал, Марк Соломонович сидел на стульчике у окна, продолжал дышать. А иногда не дышал. Это было важно, таким об­разом он как бы контролировал процесс.
    — Да я как раз собирался его отнести куда надо, сма­зал даже!.. Ваши люди его у меня буквально из-под ру­ки выдернули! - сказал Вампирыч.
    Это он про обрез, найденный при обыске среди бе­лья под Вампирычевым диваном. Марк Соломонович одобрительно задышал.
    — Что ж, нашли вы оружие почти месяц назад... - Косухин озабоченно полистал что-то у себя в папке, уточ­нил: — Даже два месяца. И только сейчас собрались?
    Он явно сомневался, это было видно.
    — Это не совсем так, - спокойно заверил его Вампи­рыч, покосился на Марка Соломоновича. Тот утверди­тельно прикрыл-глаза.
    — Нашел - да, месяца два где-то... Сразу собрался отнести, а потом потерял. Ну... Или украли, я не знаю. А потом подбросили. Я вам свидетелей сколько хотите приведу. Десять, двадцать. Не вопрос. Там все в офигес пришли, когда узнали. Так расстроились из-за меня. Я ведь очень хотел отдать тот ствол. Очень боялся что- то нарушить.
    У Марка Соломоновича из носа торчат две длинные волосины. Когда он дышит, они колышутся.
    — Мой клиент хочет подчеркнуть, что он почти не касался оружия, — сказал Марк Соломонович внуши­тельно. — Ему претит любое насилие. Он пацифист по натуре.
    Косухин скользнул по нему взглядом из-за бумаг.
    — А как правильно, Марк Соломонович - пАцифист или пОцифист? — спросил Вампирыч. — А то товарищ вот неправильно напишет.
    — Товарищ напишет правильно, - сказал Марк Со­ломонович.
    Он был в этом убежден. Неофициальные переговоры с товарищем Косухиным прошли еще накануне и про­шли успешно. Товарищ Косухин все должен написать правильно.
    А пока что — вопросы. Ответы. Опять вопросы. Ино­гда мудрейший Марк Соломонович переставал дышать.
    Это значило, что Вампирыч говорит не то. Он поправ­лял своего клиента, вносил необходимые уточнения. А иногда произносил сентенции. В конце концов, странно, заметил Марк Соломонович, что законопо­слушного молодого человека подозревают в изуверском убийстве, в то время как настоящие убийцы и террори­сты, пособники, так сказать, разгуливают на свободе.
    — Какие это убийцы и террористы? - поинтересо­вался Косухин. Конкретнее нельзя?
    — Да вот взять хотя бы этого... как его?
    — Бруно Аллегро! — радостно подсказал Вампирыч.
    Это тоже была домашняя заготовка Марка Соломо­новича. Отвлекающий маневр, так сказать.
    — Карлик такой бородатый. Лучший друг Амира это­го вашего. Железного. Сидел с нами в «Козере». Расска­зывал, как они Кремль взрывали...
    — Карлик? — переспросил Косухин. — Кремль?
    Вампирыч энергично закивал: карлик, карлик.
    И Кремль.
    — Да он из «минуса» не вылезает, считай. И бешеный прямо. Сам чинарь такой, метр с кепкой, а - бешеный. Вот точно вам говорю: настоящий террорюга, от крыши до пола! Может, это он и почикал детишек ваших, на него похоже! Я же его видел там, в «минусе», мы все его видели!
    Вампирыч увлекся, заговорил бойко и с выражени­ем. Волосы в носу Марка Соломоновича летали туда- сюда. Хорошо говорил Вампирыч.
    — Мы же их тогда остановить хотели! И Бруно этого, и Амира вашего! Когда они под Кремль шли-то! А они шмалять по нам! Ну, а мы в ответ! Я одного подстрелил тогда еще — СаЛих его звали! Вот вам за Буденновск, го­ворю! За Каширку нашу! За Волгодонск!..
    — Из чего же вы его подстрелили? — полюбопытство­вал товарищ Косухин.
    — Подстрелил? Так это... — Вампирыч понял, что его занесло.
    Он оглянулся на Марка Соломоновича. Тот перестал дышать и прикрыл глаза.
    — Из обреза... Наверное. Но я ведь сдать его хотел, честное слово! И потерял тогда! На боевом, можно ска­зать... Кремль наш с вами защищал, ёклмн!
    — Мой клиент находился в состоянии аффекта, — проговорил Марк Соломонович устало. — Вероятно, оружие он отобрал у террористов. Главное, что он встал на пути террористической угрозы. Рисковал своей мо­лодой жизнью. И в результате находится сейчас под по­дозрением. В то время как участник банды на свободе и его никто ни в чем не подозревает... Понимаете меня?
    Косухин приял. Он взял чистый диет бумаги и над­писал что-то в углу. Позвонил куда-то.
    — Да, - сказал он в трубку. - Бруно Аллегро. Карлик. Да.. Кажется, именно карлик какой-то проходил у нас по делу Амира... Какой еще Кульбаш? A-а, Ясно. Сце­нический псевдоним. Понял. И что по нему есть?.. Так. Да. Записываю.
    Косухин зажал трубку между плечом и ухом и стал записывать.
    — Та-ак. Подземной Москвы не знает. В качестве проводника выступать не мог... Есть. Показал, что Амир насильно затащил его туда, хотел убить. Так. Бежал. Был перехвачен бойцами «Тоннеля». Понял. Больше по нему ничего нет?.. Нет, это я перепроверяю на всякий случай. Мальца одного допросил, тот говорит, что Бру­но этот - лучший друг Амира и все такое. На его сторо­не якобы... Да ты что? Тоже лилипутки? Говорили то же самое? Так какого... A-а. Не подтвердилось. Синцов считает, что не подтвердилось. Ну, конечно. Так вот пусть берет его снова в оборот и выясняет. Не подтвер­дилось у него, видишь ли... Ладно. Добро. Я подскочу минут через двадцать. Пока.
    Он положил трубку и посмотрел на Вампирыча.
    — А теперь расскажите, что вы знаете про вашего Бруно Аллегро. Особые приметы, род занятий, где про­живает...
    Так карлик он бородатый! - ухмыльнулся Вампи­рыч. - Какие еще могуг быть приметы!

Глава 10
Очередной подвиг Бруно Аллегро

    Быть карликом хорошо. С одной стороны. Тебе бес­платно дают самые элитные шлюхи — просто так, из любопытства и для новых впечатлений. Ты можешь без труда поместиться в коробке из-под оргтехники. Или в чемодане. Даже в прикроватной тумбочке. Компакт­ность. Незаметность. «Микробность», как выразился однажды Филин. Для воров ты — незаменимый чело­век... или, как бы это сказать — инструмент, что-то вро­де фомки. С тебя смахивают пыль, тебя кормят, поят и ублажают. В твою честь поднимают тосты. О тебе слага­ют байки. Тебя настойчиво продвигают по криминаль­ной карьерной лестнице и даже проталкивают в килле­ры, в почетную, мать ее, элитную масть, где доллары считают на тысячи, а скорее всего, вообще не считают. С другой же стороны...
    Эх. Быть карликом — плохо. Хуже некуда. Малень­кий человек, а проблемы большие. Каждый норовит те­бя зацепить, насмехнуться или еще как-нибудь обидеть. Значит, надо с каждым драться. Или по крайней мере быть готовым к драке — все заинтересованные козлы это чувствуют и нажимают на тормоза... А если не на­жмут? Если придется пустить в ход легкую, остро отто­ченную финочку или тяжелую пивную кружку? Тогда надо «рвать когти», «делать ноги» по-быстрому, стать незаметным, чтобы затеряться среди миллионов других двуногих особей. Только какая ж тут нах незаметность? Вон, дылда какой-нибудь пройдет себе улицей - никто не обратит внимания, не запомнит. Даже если у него ствол будет торчать из-за пояса. Поляк с его хорьковой рожей. Валик. Колыма. Даже козырный фрайер Фи­лин — ну кому они нужны? Таких в Москве миллионы. Разных вроде бы — и одинаковых одновременно. Дылд, одним словом.
    А вот Бруно... Кто видел его раз, тот никогда уже не забудет. А кто не видел, тот слышал. А кто не слышал, тот еще услышит. Знаменитый Человек-Ядро, самый известный заключенный череповецкой зоны, слиняв­ший оттуда на ранцевом вертолете, чемпион по армре­стлингу, знаток подземной Москвы! Таких нигде боль­ше нет. Ни в Москве, ни в Подмосковье, ни на Гавайях, нигде. На миллионы и миллионы — один как перст.
    Потому и разыскали его быстро. Взяли на квартире, в четыре утра. Вадик в отъезде был, а Колыму тоже скрутили, потому что ствол нашли. Бруно почти ушел от них, в окно хотел выскочить. Фиг бы они его «приня­ли», дылды погонные... Но им повезло, он с бодуна был жуткого - в окно не попал. Колыма там еще оставался, в квартире, а Бруно погрузили в спецмашину с зареше­ченной клеткой сзади — и на Лубянку! Taм капитан Ры­женко какой-то сидел, увидел — аж подскочил на месте! Чуть дуба не дал со страху
    — Карлик! — проблеял он. — Карлик красноглазый! Не может быть! Их же не бывает, это сказки, треп диггерский!
    Бруно объяснил ему внятно, кто тут из них карлик, а кто человек-звезда, и кто тут бывает, а кого скоро выне­сут вперед ногами, и что если бы он, Рыженко, приго­ворил с ним накануне три бутылки рому, то у него, у Рыженки, не только глаза сделались бы красные, но и вся морда пятнами пошла, да и не только морда, но и все остальное, и пятна, скорее всего, были бы трупные, потому что он бы Рыженку раздавил бы вот этим одним большим пальцем, как клопа, да и сейчас раздавит в полсекунды, если ему только снимут наручники...
    У Рыженко его продержали с полтора часа, заполни­ли какие-то бумаги, а потом на два этажа выше — к сле- даку Косухину. Вот там взялись за него по-серьезному. Шесть часов без передыху, даже водички глотнуть не дали, а у Бруно дикий сушняк. Спрашивали про Амира в основном. Поляк, Филин - эти им по барабану, им Амира подавай. Опять двадцать пять. Все подробно: как познакомились, как встретились, как закинулись, тыры-пыры и все такое. Да мать вашу, да сколько можно повторять одно и то же? Да я ж вам уже один раз расска­зывал! Даже не один, а все двадцать! Ну; или десять! К тому же Бруно забыл, что наплел им тогда, в про­шлый раз. Ну, ладно, новую фигню наплести нетрудно, причем в этот раз получилось даже еще лучше, вырази­тельнее. Движуха такая началась сразу, начальник их­ний даже прибегал, овощ с грядки по фамилии то ли Огурцов, то ли как-то еще - на Бруно посмотреть спе­циально. Тоже карликом его обозвал.
    —Неужели и правда есть такая подземная раса?! Как же вы его с глубины достали?!
    Бруно смешно стало.
    —Это тебя, — сказал он, — из земли выдернули. Да только рано, зеленый еще огурчик, недозрелый...
    Потом, после всего, он тщательно проверил, чтоб эти дылды погонные все записали, ничего не забыли, и даже подпись свою поставил. И думал уже пойти нака­тить двухлитровый пузырь «Очаковского» с полным, так сказать, сознанием и удовлетворением. А оказа­лось, ни хрена. Заперли его в камеру, вместе с какими- то чурками - то ли просто незаконными мигрантами, то ли шпионами и террористами, которые сперва ржа­ли и катались с него, а потом на стену лезли и в дверь барабанили, чтобы их в другую камеру определили, да хоть в карцер на худой конец. Но это ладно, переноче­вали.
    Утром Косухин поставил Бруно задачу: идти на «вы­водку», это значит — место преступления показывать.
    — Не вопрос, - сказал Бруно, - только это три кило­метра под землю, с призраками и психическими пушка­ми! Кто со мной пойдет? Кому показывать-то? Амир, и тот завизжал под конец, а мужик был крепкий, не то что ваши Рыженки, Огурцовы, Косухины и все остальные.
    — Кто тут смелый? А? Никто, То-то же. Ладно, дылды, тогда я один пошел, потом отзвонюсь, фотки вышлю по факсу...
    И тут приводят Лешего. Хмурый, челюсть вперед.
    — Твою мать! — сказал ему Бруно. — Совсем про тебя забыл. Скажи: «говнище» — ты тут как тут!
    — А тебе и говорить ничего не надо, — процедил Ле­ший зло. — Из говнища не вылезаешь.
    Бруно едва не убил его на месте, но сдержался. С Ле­шим были эти его уёбки, «тоннельщики», все вооруже­ны до зубов, К тому же Бруно был не в настроении.
    Закинулись с какого-то нового места, считай что прямо с Лубянки — там какая-то хитрая система, но ему не дали рассмотреть, мешок на голову накинули. А по­том сразу пошли эти, как их... коллекторы, ракоходы всякие и прочая муть. Бруно хотел отвести их самой ко­роткой дорогой, это ему было как два пальца, да и вре­мя бы сэкономили, но Леший сказал, что Амиру уже кто-то показал короткую дорогу, так что пусть заткнет­ся, и повел группу сам. Иногда он только спрашивал — сквозь зубы так, — не знакомы ли Бруно места, не видит ли он тут случайно золотых дворцов и алмазных ларцов. Бруно тоже нес ему всякую х...ню, потому что был рас­строен, к тому же не опохмелившись и без кокса.
    Искали часа три, наверное. Или даже больше. И в воду заходили по колено, и в самую настоящую канали­зацию... Тупоголовые дылды, чего с них возьмешь... Это им-то по колено, а нормальному маленькому человеку по самые яйца, если не выше... А у человека этого и нормального комбинезона нет, дали какое-то говно — старое да порванное, веревочками подвязали, он уже все ноги промочил, в сапогах хлюпает... Бруно даже ста­ло казаться, что Леший спецом кругами ходит, чтобы над ним поизгаляться. Или, что гораздо хуже, Леший хочет его завести в какую-нибудь глухомань и пристре­лить там, а начальству потом доложить, что, мол, убит при попытке к бегству. Хитрый. Он даже наручники с него снял. Хрен бы попал, конечно, Бруно бы первый его прикончил, и всех остальных его уёбков отшмалял бы, как картонных зайцев в тире. Только у него настро­ения нет, вот в чем дело. И он шел, не опохмелившись, без кокса, да и без пистолета!
    К тому же, поразмышляв на трезвую голову, человек- звезда пришел к неутешительным выводам. Даже если Леший его и не пристрелит, то взялись за него крепко, а значит, на этот раз не отпустят. Опять потащат в суд, опять впаяют срок, опять погонят на зону. А там не мед, если честно... Правда, на Череповецкой ИК-10/6 Маго­мед ему жизнь обеспечил хорошую, но если в другую колонию пошлют, то дело плохо,.. Да и Магомед его вряд ли встретит по-дружески, он, небось, за Амира обиделся... Да, лучше к Маге не попадаться! Куда ни кинь - везде клин! Короче, одно стало для Бруно ясно: бежать надо! Все равно куда... Стал приглядываться к обстановке, напряг мышцы, волю в кулак собрал...
    В конце концов набрели на какой-то г-образный кол­лектор, вроде тот самый. Бруно показал, кто откуда шел, кто в кого стрелял. Они его сфоткали и на камеру сняли, как он все это рассказывал и показывал. И тут Бруно окончательно понял, что Леший его на белый свет больше не выпустит, потому что вместо того, чтобы подниматься наверх, они пошли куда-то еще глубже, хрен знает куда. Леший сказал, «Адская щель» здесь какая-то, им типа на­до смотаться туда, раз они близко. Ни хуя себе близко!
    Еще три часа они брели, ползли раком, протиски­вались, прыгали и перелезали через какие-то завалы, потом едва не посворачивали себе головы в бездон­ной широченной шахте, а потом оказалось, что здесь вообще нечем дышать, и все натянули регенераторы, и Бруно тоже дали регенератор, только у него боро­дища, и маска никак не хотела налезать, из-за чего он едва не склеил там ласты, а в конце концов послал их всех нах.
    Но тут они подошли к этой самой «Адской щели», и это была такая блядская щель! такая, блядь, щель!., что от этого зрелища Бруно даже захотелось обратно на Лу­бянку. Но прикинул: дылды через нее ни в жизнь пере­браться не смогут, а вот узенький карнизик вдоль ска­лы — как раз для него! И рванул он на этот карнизик! Никто по такому узкому не пройдет, но он же Человек- Ядро как-никак. Он же не дылда какая-нибудь - неук­люжая, тупоголовая, пальцем деланная...
    Леший со своими орал сзади:
    — Стой, Кульбаш! Назад! Там тебя пристрелят!
    Он им в ответ:
    — От винта, «ах! В гробу я вас видал!
    И пошел себе дальше. Равновесие держал, к стеноч­ке прижимался,, чтобы из автомата не сняли. Нормаль­но так шел, |сак канатоходец. Светил себе налобным фонарем, ноги аккуратно ставил цепочкой... А потом блядская щель кончилась, просторно стало, он и побежал подальше от Лешего и его банды. Те почему-то не стре­ляли, наверное, понимали, что в Бруно Аллегро стре­лять нельзя, за него и под международный суд попасть можно, который в этой, как ее, Гаге...
    На всякий случай он фонарь-то выключил и ввинчи­вался в вязкую темноту, как штопор в пробку. Хер они его догонят! И хер найдут! Он тут так спрячется, что сможет хоть сто лет прожить! Жратву найдет, воду, золо­то... Ему везде хорошо! Голоса сзади становились все тише, а потом и вовсе смолкли. И вдруг, уже спереди, из густой темноты, из пустоты этой черной, до него вдруг долетело: скрип — не скрип, скрежет — не скрежет, кар­канье какое-то... Будто сидит там впереди огромный черный ворон и говорит ему человеческим голосом, но с явным вороньим акцентом:
    — Стой! Стрелять буду!
* * *
     «Минус двести». «Старая Ветка»
    Часовой Башмакин услышал шаги, когда чужакам еще полкилометра оставалось идти до Разлома.
    К встрече подготовился без суеты, спокойно. Он каж­дый день брился, одеколонился, надевал чистое белье. Система ликвидации была активирована, оставалось только разбить колпак, сорвать пломбу главного, «ну­левого» тумблера, повернуть — то ли на задержку, то ли сразу на ноль... Что ж, разбил, сорвал. Ничего в нем не дрогнуло при этом. Повернул на первое деление: на шестьдесят минут — максимальное время задержки.
    Если не вернется на КП через час, если ранят его или убьют — все взлетит на воздух. Наверху, в Москве, на­верное, тряханет здорово. Что-то вроде землетрясения. Может, взлетит на километр вверх столб земли, камней, грязи, а может, полторода провалится в бездонную яму. Или только трещины пойдут по стенам и асфальту да стекла посыплются...
    Башнабаш не знал, какова мощность ликвидацион­ного заряда, не знал, где именно он заложен — в най­денных документах это не значилось, и ни в одной схе­ме не прорисовано. Наверное, чтобы не могли разми­нировать. Но, если мыслить логически, а последние двадцать лет это у него хорошо получалось, то под Бун­кером вполне могла быть и атомная бомба. Ведь само- подрыв планировался на самый крайний случай, когда враг победил и уцелевшая горстка советского руковод­ства, героически погибая, наносит последний, страш­ный удар! Так что когда рванет, то мало никому не по­кажется. Может, не только до Москвы, но и до самого земного ядра достанет!
    В жил блоке, в тумбочке, уже много лет дожидалась этой минуты бутылка французского двадцатилетнего коньяка. Хотя какого «двадцатилетнего»? Это он тогда был двадцатилетний, а сейчас ему, как и Башнабашу, стукнуло 74! И банка черной икры была заготовлена. За все эти годы он так и не перешел на генеральские яства и не жалел об этом нисколько. Вот честно - не жалел. Хотя соблазн и был, иногда пробовал - ничего особен­ного! Сейчас даже соблазн исчез, осталась одна скука. Но порядок есть порядок - последний бой, как-никак, без ста граммов нельзя - положено так для храбрости... И потом — перед смертью вполне можно высшие дели­катесы отведать! Хотя новым своим, пробудившимся умом понимал он: к деликатесам привычка нужна, ина­че они не в радость.
    Башнабаш вскрыл икру ножом, скрутил пробку бу­тылки... Понюхал то и другое. Ничего особенного не почувствовал. Лучше, чем спирт да тушенка? Навер­ное... Но он с куда большим удовольствием навернул бы сейчас вареной картошечки с обычным деревен­ским самогоном...
    Ну, да ладно, время не ждет. Вытер стакан, налил. Выпил. Зачерпнул сухарем икру из банки. Закусил. Пе­релил немного коньяку в походную флягу, которую но­сил с собой. Убрал остатки пиршества обратно в тум­бочку, поправил кровать. Всё, вроде бы... Нет Взял с полки вахтенный журнал, сделал последнюю запись:
    «Обнаружил приближающиеся к охраняемому объ­екту силы противника. Численность пока неизвестна, но это уже не имеет значения. Мой пост обнаружен, те­перь от меня не отстанут. Активировал систему само­ликвидации, таймер на 60 минутах... Осталось уже 54. Ухожу на позицию принимать бой. Буду стоять до по­следнего, пока жив. Да здравствует товарищ Сталин! Да здравствует коммунистическая партия! Прощайте. Ря­довой Башмакин».
    Вот теперь точно всё.
    Вахтенный журнал, а также книжку бойца и комсо­мольский билет он запер в сейф на командном пункте и отправился на позицию, к месту своего последнего боя.
    ДШК он давно перетащил подальше от Разлома, чтобы увеличить угол обстрела и стать недосягаемым для противника - это тебе не карлики с дубинами и стрелами, эти из автоматов поливать будут. Обустроил удобную огневую точку: выложил из камня полукруг­лый бруствер с тремя амбразурами. В среднюю вставил пулемет, положил справа пять коробок с лентами, слева десятка три гранат да восемь ППШ с полными диска­ми: чтобы не перезаряжать. Можно было и десять ППШ приготовить, и двадцать, только он прикинул: убьют его на пятом, а может, и на четвертом.
    Свет ему не нужен, он заглушил генератор, лег и стал ждать. Непроглядный мрак впереди - непроглядный для обычного человека, — проступал для Башнабаша вполне ясной, хотя и обесцвеченной картиной, эдаким полупрозрачным занавесом, за которым постепенно проявлялись, набирали объем и фактуру приближаю­щиеся к Разлому человеческие силуэты. Он ощупывал пришельцев невидимыми для них руками, трогал маски регенераторов, чудные фонари на головах, странное об­мундирование без привычных погон и нашивок, сапоги со шнуровкой на толстой подошве, рацию, оружие... Грозное оружие, незнакомое. Много оружия.
    Правда, один из пришельцев был безоружен. И это был не человек. Карлик, папуас. Только одетый в чело­веческую одежду.
    «Неужели проводник?» — насторожился Башнабаш. Если так, значит, операция затевается серьезная. Зна­чит, это только авангард, разведгруппа, а следом за ни­ми тянутся основные силы.
    Он глянул на свои генеральские часы. Сорок восемь минут до взрыва. Противник подошел вплотную к ли­нии Разлома, рассредоточился по двое-трое. Сейчас начнут наводить переправу...
    Башнабаш плавно отвел назад рукоятку перезаряжа- ния, услышал, как огромный патрон с тихим затаенным звоном освободился из ленты и лег на свое место напро­тив патронника. Потом покрутил маховичок вертикаль­ной наводки, выводя ствол на линию огня — посередине человеческого роста. Карлика он решил по возможности не трогать — хрен с ним, пусть живет, все-таки соседи, да и без оружия он. С остальными церемониться не собирал­ся. Нажмет гашетку — и поведет по линии прицеливания, вот всех пополам и перережет... Хотя в бою задумки глад­ко не исполняются — так учил товарищ Шапошников. Но это никакого значения не имело.
    Башнабаш выбрал себе цель — крайнего справа бой­ца, который поднес руку к лицу, видно, в рацию гово­рил. С него он и поведет «строчку» влево, вдоль Разло­ма. Три, два...
    И тут он услышал крики. Одновременно увидел, как карлик бросился вперед — Башнабаш сперва по­думал, он прыгает прямо в Разлом, — но нет, тот при­жался к стене и пошел... Как он может идти? Карниз давно обвалился — осталась так, полоска сантимет­ров десять шириной, а может, и еще уже! Но карлик шел, и еще кричал что-то назад, наверное, ругался! Выходит,он еще и человеческий язык знает?!
    Довольно быстро карлик перебрался через Разлом и побежал — прямо на засаду рядового Башмакина. Фо­нарь у него на лбу вдруг погас, но он все равно бежал, спотыкаясь, размахивая руками, иногда падая. Рассто­яние сокращалось, Башнабаш даже растерялся. Может, хочет гранату кинуть? Или подобраться и застрочить из какого-нибудь чудо-пулемета?
    Не отпуская пальца со спускового рычага, он следил за карликом поверх прицела, ощупывал взглядом ма­ленькое, но крепко сбитое тело. Оружия при нем точно нет, рации тоже. И одет в гражданскую одежду. Похоже, вреда от него не будет... Что же произошло? Он сбежал от своих? С какой целью? Пытается отвлечь внимание? Но люди на противоположной стороне тоже как бы оцепенели — для них этот побег, видно, был полной не­ожиданностью!
    Башнабаш мысленно отчертил десятиметровую гра­ницу перед своей позицией. Он следил, как карлик при­ближается к ней, и одновременно просчитывал в голове различные варианты развития событий. Вариантов было немного: обычно карлики тупы и не понимают русского языка, им все равно — говоришь ты «будь здоров» или «катись к чертовой матери». Но этот, вроде, понимает! Если понимает... Скорее всего, придется его все же заст­релить. Ствол ДШК направлен в грудь маленькому чело­вечку, если нажать — того разорвет в клочья...
    Когда корявая длиннорукая фигура пересекла неви­димую черту, Башнабаш сказал громко и внятно:
    — Стой! Буду стрелять!
    Он придавил пальцем рычаг, привычно напряг ноги и корпус, приготовившись к сильной отдаче... Но кар­лик сразу остановился. Встал как вкопанный, сгорбил­ся, голову вжал в плечи.
    — Ну, и чего? — проорал он по-русски. — Стою! А дальше что?
    Что дальше, Башнабаш, честно говоря, не знал. Он был слишком удивлен. Даже поражен.
    — Я Бруно Аллегро, мать твою! Человек-Ядро! - про­должал орать карлик довольно воинственно, хотя по- прежнему не двигался с места. Голос его слегка дрожал и срывался иногда в истеричный фальцет, но Башна­баш на это не обратил внимания.
    — Эй, ты! Оглох, что ли? Или обосрался со страху, а? Я — Бруно Аллегро, ты понял? А ты что за хрен с горы?!
    — Здесь я задаю вопросы! — отозвался Башнабаш. — Стой, где стоишь! Это запретная территория! Предъяви документы в развернутом виде!
    Карлик негромко выругался и стал хлопать себя по одежде. Потом хлопать перестал. И выругался еще раз, но уже гораздо громче.
    — Ты что, ослеп, что ли?! — рыкнул он так, что Баш­набаш дернулся и едва не нажал спуск.
    «Бруно Аллегро, — подумал Башнабаш. — Он говорит это так, словно всём известно его имя. Словно это про­пуск высокого уровня. Словно он привык командовать и ему все беспрекословно подчиняются. Может, он ка­кой-нибудь маршал... Вроде как Клим Ворошилов? Во­рошилова все знают, и документы у него спрашивать никому в голову не придет... Но карлики маршалами не бывают. И почему тогда он бежал от своих, если мар­шал? Или это никакие не свои, а... Вот оно что! Навер­ное, те, за Разломом, — это чужеземные захватчики или оппортунисты-предатели, а Бруно Аллегро - знамени­тый борец за коммунистические идеалы?»
    — Ты на демонстрации ходишь? ~~ спросил Башна­баш осторожно. И попал в точку. Потому что как раз недавно Бруно шел на «стрелку» с Хомяком, попал на Тверской в толпу пожилых людей с красными флагами и едва унес ноги.
    — Был недавно, чуть не затоптали! — в сердцах выру­гался человек-звезда.
    — А чьи портреты там несли? — с иезуитской хитрос­тью задавал замаскированные вопросики Башмакин, чтобы окольным путем получить ответ на главный, вол­нующий его вопрос. Раньше он не обладал такой изощ­ренной продуманностью.
    — Да чьи... Сталина, Ленина, этого бородатого... Маркса!
    На душе у Башмакина полегчало.
    — А Гитлера несли? — все же спросил он на всякий случай.
    — Ты что, с дуба рухнул?! - воскликнул Бруно. - За это же сажают! Вот у нас на зоне был «пассажир» — в день рождения Гитлера вышел с его портретом к Мавзо­лею... Три года дали!
    — Всего три года? — поразился часовой. — За Гитле­ра?!
    — Все-е-е-го-о-о, - передразнил маленький чело­век. - Ты попробуй, посиди три года! В зоне день, как на воле год!
    После короткой паузы прозвучал контрольный во­прос:
    — А ты Сталину веришь? Уважаешь нашего вождя?
    В наступившей тишине раздался металлический щелчок, подсказавший правильный ответ.
    — А то как же, мать твою! - искренне выкрик­нул Бруно. - Да Сталина, если хочешь знать, до сих пор зеки на груди выкалывают! — Он подумал немного и добавил: — Сталин — это пахан железный! Он бы Лешего и его говнюков быстро к стенке поста­вил!
    Башнабаш убрал пальцы с ручек «душки».
    — Я рядовой Башмакин, - сказал он, вставая. — Бо­ец особого подразделения «79» внутренних войск. Это мой пост.
    — Башмакин? А Сенька-Башмак с череповецкой «десятки» тебе не родственник? — быстро отозвался карлик.
    — Нет, наверное... У наших только в Киеве родня бы­ла...
    — Ну, ладно, нет так нет!
    Бруно несколько раз шмыгнул носом, утерся рука­вом. Почесал бороду, напоминающую изрядно трачен­ную обувную щетку.
    — Так я это... Слушай, чего ты в темноте такой си­дишь? Включил бы фонарь какой, что ли! А то мне ро­жу твою не видно!..
    Опять шмыгнул.
    — А может, ты и не Башмак никакой, откуда я знаю!
    — Прошу прощения, товарищ Бруно. Я соблюдаю светомаскировку. В непосредственной близости от ох­раняемого объекта находятся посторонние, они воору­жены...
    — Это ты про Лешего, что ли? — перебил его кар­лик. - Да брось! Да никакой он не посторонний! Он, в общем-то, свой! Хотя...
    Бруно замялся.
    — Но это как повезет! Да! Вчера был свой, а сегодня, глядишь... Не, сегодня у него затык какой-то произо­шел, это правда! Нес той ноги, что ли, встал! Но я с ним переговорю, если что! Не ссы, Башмак! Он меня слуша­ется с полуслова! Потому что я умнее его в четырнад­цать раз! Я скажу ему — он тебя не тронет! Никто тебя во всей Москве не тронет! Потому чтоя — Бруно Аллегро!.. Да включишь ты свет, в конце концов, или нет, едрить твою налево?!
    Голос у него был настоящий командирский. Зыч­ный. Может, поэтому Башнабаш безропотно включил электрический фонарь и осветил себя, показываясь не­ожиданному гостю.
    — Твою мать!!
    Бруно шарахнулся назад. Башмакин был похож на обряженного, в советскую военную форму вампира из страшной сказки: лысый, с щелеобразным ртом, нос с огромными"ноздрями, а глаза и вовсе нечеловеческие, бездонные — свет в них не отражался, как две дырки в голове... Да еще опирался вампир на громадный пуле­мет с торчащей из него лентой...
    Чувства переполнили карлика и выразились только в одном лишь слове:
    — Блядь!!!
    После чего громадными прыжками Человек-Ядро, оправдывая свое прозвище, бросился обратно к Разло­му. Возможно, он собирался перемахнуть через про­пасть в обратном направлении, еще раз продемонстри­ровав чудеса акробатического искусства...
    Но Бруно Аллегро, как известно каждому, никогда ни от кого еще не убегал. Сам он тоже об этом вспом­нил. Может, вспомнил о чем-нибудь еще. Во всяком случае, он притормозил у самого Разлома и крикнул Лешему:
    — Эй, там! Леший! Мы тут с Башмаком толковище ведем, слышь! У нас тут пулемет охуенный есть! И гра­наты!.. И два танка еще! Да! Так что ты не рыпайся, по­нял?
    На той стороне тоже зажглись фонари. Бруно увидел «тоннельщиков», занявших боевые позиции.
    — Кто такой Башмак? — крикнул Леший.
    — Да часовой он! Башмакин фамилия, по-нашему - Башмак. Караулит тут чего-то! Нормальный пацан! Ты его, это, Леший... Не трогай! А то он вас в капусту по­крошит! Он на танке приехал, слышь!.. На двух танках!
    — Он тебе коксу там случайно не отсыпал? — спросил Леший. — Какой еще танк?
    — Не базарь, по-пустому! — заорал Бруно, оконча­тельно войдя в роль. — Щас он покажет тебе, какой танк! Я его еле успокоил, понятно? У него пулемет вы­ше меня ростом! И тебя, кстати, тоже... И гранат гора! И автоматов старых штук двадцать! А сам он как этот... Призрак! Свет в глаза заходит, а там темные дыры — ни зрачков, ни белков, ничего!
    Леший замолк - ему надо было переварить получен­ную информацию. И даже фонари погасил — на всякий случай.
    — Что он охраняет там, твой Башмакин? — спросил он через минуту.
    — Не знаю! Я только начал это самое, ну... Терки те­реть... Переговоры, короче!
    Из темноты за Разломом донеслась чья-то вполголо­са произнесенная фраза:
    — Да врет он все, товарищ майор!.. Он сам с собой там разговаривает, похоже!.
    На что Леший очень внятно ответил:
    — Цыц, Рудин! Без тебя разберусь.
    — Хорошо, Бруно! — крикнул Леший. — Сколько те­бе времени нужно?
    — Не знаю! Он какой-то долбанутый! Час, может два...
    — Даю тридцать минут, — сказал Леший. — Так ему и передай. Через полчаса мы наводим переправу и фор­сируем щель. И скажи ему - ни танки, ни пулеметы тогда не помогут!
    — Да ты не ссы, это!.. Все будет в лучшем виде! Я Башмака уговорю! Он пацан свойский, вас не тронет!
    Бруно постоял еще, почесал бороду. Махнул рукой и пошел обратно. Больше идти ему было некуда — или сюда, или к Лешему, который, того и гляди, опять за­бьет его в наручники.
    Башмакин ждал на прежнем месте, автомат наизго­товку, и был по-прежнему страшен — особенно черные дыры вместо глаз. И поза у него была какая-то не сов­сем человеческая, словно он в любую минуту готов был встать на четвереньки.
    Бруно перевел дух и сказал:
    — Ну, ты слышал все, да? Все нормально. Летний те­бя не тронет, я ему приказал. Но ты тоже того...
    Он исподлобья глянул на караульного, перехватил его черно-дырчатый взгляд, отвернулся. Но мысль свою докончил:
    — Не выкобенивайся тут особо...
    Башмакин опустил автомат.
    — А ты не похож на остальных, товарищ Бруно, — сказал он, имея в виду, конечно, подземных обитате­лей, «папуасов».
    — Выглядишь цивилизованно, Опрятно. И ты гораз­до умнее их. Это странно. Откуда ты пришел?
    — Да я в четырнадцать раз умнее! — уточнил Бру­но. - И ничего тут странного! Это я еще с бодуна, на расслабоне... А пришел я с Лубянки, откуда ж еще! С площади Дзержинского, прямиком оттудова и при­шел!.. Да, я умнее их всех в двадцать два раза - когда трезвый!
    — С Лубянки? Ты что, работаешь в МТБ? - удивился Башмакин.
    — Да! Точно! Где же еще! — Бруно важно кивнул.
    Он готов был сейчас работать где угодно и с кем угодно, готов был верить хоть в Сталина, хоть в черта лысого, лишь бы выпутаться из этой передряги. Но он понимал, что слова надо чем-то подтверждать.
    — На мне все МГБ держится! Видишь, побриться да­же некогда!
    Он энергично потеребил свою бороду. В конце кон­цов, борода - это не пустые слова, это вещественное доказательство.
    — И те, что с тобой - они тоже из МГБ? - уточнил Башмакин.
    — Леший-то? Так он, блядь, законченный эмгэбист! То есть... В положительном смысле, конечно! Ну да! Он тоже с Лубянки! Настоящий майор, мать его!
    Башмакин не понимал. Слишком много информации, слишком быстро, слишком громко, слишком грозно и не­понятно кричит этот странный Бруно Аллегро.
    — Так зачем вы пришли сюда с оружием? — спросил часовой. - Почему ведете себя так, будто вы враги?
    — Да ни хуя мы не враги, ты чего! - Бруно искренне возмутился. - Я - Бруно Аллегро! Народный артист СССР, тайный агент КГБ или как его там... Я террорис­там не дал Кремль взорвать!.. Блядь, ты ж посмотри! Ка­кой же я враг?..
    Башнабаш поджал безгубый, как у ящерицы, рот. Посмотрел на часы, отстегнул от пояса флягу, протянул ее Бруно.
    — Это коньяк. Старый, французский.
    Тот жадно схватил , отвинтил пробку, понюхал — точ­но коньяк. И вдруг засомневался. Пить из фляги этого подземного упыря ему почему-то расхотелось.
    — Это... Нет, в общем. Не в падлу, просто на работе не бухаю, - буркнул Бруно, возвращая флягу.
    Башмакин с уважением посмотрел на него, безбро­вое, безволосое лицо немного вытянулось.
    — Я тоже не употребляю обычно, — сказал он.
    Тем не менее отпил из горлышка, еще раз посмотрел на часы.
    — Но теперь уже все равно. Осталось семнадцать ми­нут. Рабочее время, или нерабочее., , Я свою работу за­кончил. И ты, видимо, тоже. И те, кто с тобой.
    — Что ты гонишь? - не понял Бруно. — Слушай, у те­бя тут дышать нечем!
    — Ничего, семнадцать минут потерпишь.
    — Да что ты заладил про семнадцать минут?! — разо­злился карлик, — Что такого через твои семнадцать ми­нут случится? Свежий воздух пойдет, что ли?
    — Через семнадцать минут сработает заряд. Я акти­визировал систему ликвидации командного пункта.
    Объект рассекречен противником, по инструкции я должен взорвать его.
    Бруно так и застыл с открытым ртом.
    — Ты охуел, что ли?!! — заорал он так, что услышали, наверное, на том берегу Разлома. - Какого, блядь, ко­мандного пункта?!.. Какое нах... взорвать?! Семнадцать минут! На череповецкую зону захотел, козлиная рожа?!!
    Он заметался из стороны в сторону, бросился было в сторону Разлома, но тут же вернулся. Спросил с надеж­дой:
    — Ты что, - фуфло прогнал?
    — Я охраняю секретный стратегический объект, - спокойно пояснил Башмакин. — Совершено несанкци­онированное вооруженное вторжение, объект должен быть...
    — Какой объект?! Ни хуя!!! Никаких «должен быть»! Чего удумал! — Бруно даже подскочил на месте. — Слу­шать мою команду! От имени товарища Сталина, това­рища Берии и начальника МГБ приказываю — отста­вить, рядовой Башмак!! А-атставить взрывы!
    — Это неправда. Товарищ Сталин умер в 1953 году.
    В черных дырках-глазах Башнабаша что-то недобро сверкнуло.
    — За три года до того, как я заступил сюда в караул.
    — Как — за три года? Ты что, с 56-го здесь топчешь­ся?!
    Пораженный Бруно на какое-то время даже забыл про заряд.
    — Да. Больше полувека. Всю жизнь. И мне, честно говоря, все это здорово надоело...
    Башмакин опять поджал рот.
    — И эта «Старая Ветка», все, что здесь... А еще хуже то, что творится у вас наверху. Я все это время слушал радио, следил за тем, во что превращается моя страна, и все время ждал момента, когда можно будет дернуть ручку тумблера...
    У Бруно вытянулось лицо. Он перестал орать и под­прыгивать, и даже как-то успокоился вроде.
    — И что будет?.. Если — дернуть?
    — Ничего не будет, - сказал Башмакин. — Москвы не будет. Госдумы вашей не будет. Пробок не будет. Кор­рупции не будет.
    — Нормально, — сказал Бруно вполне серьезно. - Я бы тогда тоже дернул... Наверное. Но вначале улетел на маленьком самолете!
    — Пятнадцать минут, — проговорил Башмакин,
    Он стоял перед Бруно, вытянув длинные руки по швам — безглазый призрак из далекого прошлого, кото­рое осталось только в сентиментально-пафосных филь­мах и величественных зданиях на проспекте Мира, на Кудринской и Лубянской площадях... Он не был похож ни на дылд, ни на маленьких людей, он вообще ни на кого не был похож из ныне живущих разумных существ. Крохотный осколок старого мира, застрявший где-то у самого сердца мира нового, мира сытого и пьяного, ми­ра хитрого и жадного, глупого, жестокого и... Какого еще?
    Да какая разница! Все равно Бруно не собирался умирать. Москва, коррупция, хрен с ними, их действи­тельно можно взорвать. Но лично он - Бруно Аллегро, Человек-Ядро, - лично он должен жить. Притом что никакого самолета — ни маленького, ни большого, — у него нет.
    — Вот что, Башмак, — сказал Бруно, откашляв­шись. — Вижу, ты пацан реальный! Тебя на пост поста­вили, ты полвека отстоял. Значит, не лох педальный, не дешевка. Ты почти как Филин. Пацан сказал - пацан сделал! Только ты — рядовой, твое дело маленькое — приказы выполнять. А со мной пришел Леший, он май­ор, и он отвечает за все эти, как их... Ракоходы там и прочее. За всю подземную хероту, короче. И твой объ­ект, выходит, подпадает под его, эту самую...
    — Юрисдикцию, — сказал Башмакин.
    — Ну, ты понял. И у него есть большой спецприказ командования — сменить тебя, Башмак, на твоем трудном посту. Ты тут оттрубил порядочно, пусть другие теперь покараулят Твое дело сейчас — награды получать да жизни радоваться. Тебя ждут ордена, пре­мии, санаторий, квартира на Кутузовском.,. Бабы - ты представляешь, какие сейчас бабы в Москве, а, Башмак? У тебя ж в пятидесятых все в ватниках ходи­ли да валенках, не разобрать, где баба, где мужик, где ноги, где жопа. А сейчас — чулочки тоненькие, юбка едва трусы закрывает, да многие их и не носят... А ес­ли и носят! Это тебе не рейтузы до колен, это два шнурочка и? треугольник маленький... А под ним все выбрито начисто...
    Бруно мечтательно рассмеялся. За время этой идиот­ской «выводки» он и сам, как ни странно, успел соску­читься по простым человеческим радостям, которые ожидали наверху.
    — Короче, ты офигеешь, Башмак. Увидишь такую красотку — и обкончаешься! Я тебе гарантирую!.. А объ­ект свой передашь представителю власти, товарищу Ле­шему. Чтоб все на месте, в ажуре, и все такое...
    — Чего они не носят? — недоверчиво поинтересовал­ся Башмакин. — Трусы, что ли, не надевают?
    — Да не до трусов сейчас! — сорвавшись со спокойно­го тона, заорал Бруно. — Беги, выключай свою муру, быстро!
    — А документы у них есть? — нерешительно спросил Башмакин.
    — У кого? - ошалел от такого поворота Бруно.
    У баб? Ты то про трусы, то про документы, совсем запу­тал!
    — У представителей власти твоих?
    — Да там такие ксивы, что ты в штаны наложишь! — рявкнул Бруно, подпрыгивая от нетерпения. - А коли не наложишь, они свяжут тебя по рации со своим на­чальством на Лубянке. Да хоть с самим президентом. Он, кстати, мой кореш... Ну, что уставился? Беги, вы­ключай свою херотень!
    — Какую «херотень»? Как «выключать»? Дезактиви­ровать систему самоликвидации, что ли?
    — Точно. Дезактивировать ее к гребаной маме! Беги, а то я тебе прямо здесь трибунал устрою!
    Караульный стоял не двигаясь, все так же вытянув руки по швам, будто в оцепенении. Бруно уже решил было плюнуть на все, бежать к Лешему и «рвать когти» наверх — с Лешим и то лучше, чем с этим психопатом... И вдруг правая рука Башмакина поднялась, ладонь чет­ко, по-уставному, приложилась к пилотке.
    — Приказ понял! — сказал он. — Во время моего от­сутствия прошу оставаться на месте! Свет не включать, оружия не трогать!
    Башмакин развернулся кругом и действительно по­бежал. Фонарь он выключил — судя по всему, свет ему был ни к чему. Бруно остался в полной темноте. Он слышал удаляющийся топот, потом - глухой металли­ческий звук, будто отпирали тяжелую дверь.
    «Живей давай, мудила, - мысленно подгонял он Башмака. — А то мы тут все с тобой наебнёмся!..»
    Потом наступила тишина, какой Бруно еще ни разу в своей жизни не слышал. Темнота и тишина. Он даже представить боялся, как этот несчастный мыкался тут целых пятьдесят четыре года. Да он бы свихнулся уже через пятнадцать минут!.. Кстати, пятнадцать минут, наверное, уже прошли. Где там Леший? Что он там ду­мает себе, дылда погонный? Знал бы, какой тут гранди­озный пиздец вырисовывается всей Москве, всей Лубян­ке его — небось вспотел бы сразу!..
    Вспышка света полыхнула перед самым лицом, Бру­но вскрикнул и отшатнулся.
    — Система самоликвидации отключена! — доложил Башмакин, как ни в чем не бывало. — Я готов к сдаче объекта представителям власти.
    — Убери свой фонарь, мудак! В глаза не свети! — рык­нул Бруно. - Ты, блядь, в следующий раз издалека мне лучше докладывай, чем подкрадываться вот так! За де­сять метров докладывай! А то я тоже засветить могу, ма­ло не покажется!.. Крадется, понимаешь, вампир дол­банный!..
    — Прошу прощения, — сказал Башмакин сдержан­но. — Я отвык от людей. С карликами только и общал­ся... Извините, товарищ Бруно, с местными карликами, папуасами. Они дикие, голые ходят, срам один... Давай­те присядем, поговорим, пока время есть... Я вот с со­бой захватил!
    Он выставил на ящик из-под гранат початую бутыл­ку коньяка, открытую икру, галеты и два стакана.
    — Давай выпьем, — на этот раз Бруно не стал отказы­ваться и присел к импровизированному столу.
    От пережитого напряжения у него дрожали руки и ноги. И даже первая порция ароматного коньяка не улучшила ему настроения.
    — Ты мне расскажи, товарищ Бруно — как там навер­ху живется? — начал расспрашивать Башмакин.
    — Хуёво там живется! - недовольно проворчал Бру­но, набив рот икрой.
    И тут же, перехватив взгляд часового на приготов­ленные для боя автоматы и гранаты, спохватился.
    — Не, хуёво, но не очень... В принципе, ништяк. Клёво живется наверху, Башмак! Очень клёво! Един­ственное, рекламы по телеку много стало — заколеба­ли!
    — Что значит «реклама»? — поинтересовался вечный часовой.
    — Фуфло такое, — объяснил человек-звезда. — По­рожняки. Брехня, короче. Вот, говорят; мажьтесь кре­мом, и сиськи больше станут. Это у баб, понятно. А у мужиков, вроде, одна штука вырастет, как кукурузина... Или придумали: пейте «Ростомер» и каждый день при­бавляйте сантиметр роста!
    Бруно разволновался и вскочил с патронных цинков.
    — Мне-то это, сам понимаешь, пох..., у меня с ростом все в порядке, но я приколоться решил! Думаю, вырасту, приду на толковище — и набью Трактору морду! А потом назад — в нормальный роет! Три месяца пилюли глотал, потратил на них тысяч десять, а может, и все сто!
    Карлик орал так, что Башмакин испуганно втянул голову в плечи.
    — Я уже должен был стать двухметровым дылдой! И что?!
    — Что? - робко переспросил Башмакин.
    — Ни хуя, вот что!
    Бруно перевел дух, выпил еще коньяку, расслабился и сел на место.
    — Так что — не верь рекламе! — уже спокойно произ­нес он. — А в остальном, Башмак, все наверху нормаль­но! Сейчас вот Леший подвалит, он подтвердит...
    Бруно взял у караульного фонарь, посветил в темно­ту, ничего не увидел. Выругался.
    — Так вот... А потом мы вместе поднимемся и все те­бе покажем. Экскурсию по городу устроим! Не, сперва тебе орден вручат. Самый главный орден. Потому что ты герой, Башмак. Пятьдесят лет стоишь тут как столб - это ж, мать твою, стальные яйца нужны!.. Даже у Железного Амира таких не было. Да ни у кого - ни у Филина, ни у Поляка, ни у Вахи! И ни один, самый ду­ховитый арестант, столько ни на одной зоне не оттянет!
    Выпивка и закуска Бруно понравились, он сам налил по третьей, черпанул галетой икры. Снова выпил, заку­сил. В голове приятно зашумело.
    — Думаю, тебе одного ордена мало. Я поговорю с президентом, Башмак, будет тебе два ордена. И кварти­ру не на Кутузовском, а прямо в Кремле. У них там ос­вободилась одна - четыре комнаты, два сортира. Тебе хватит два сортира? В одном будешь кокс хранить, очень удобно. Только не перепутай, а то смоешь все ка­кому-нибудь там... Ну, кто ниже живет. Вице-президен­ту, например.
    — А почему Президенты? Как в Америке? - насторо­жился Башмакин.
    — Ну, это только так называется, по-модному! На са­мом деле он как был, так и есть Генеральный секретарь. А в Америке — да! Там совсем по-другому! Там - негр черный всем рулит, он тоже Президент! Но на самом де­ле он такой — улю-лю-лю! — ну, вождь! Настоящий! Только без этих... Бусы там, перья — это ему нельзя!
    — Негр — это хорошо, они угнетенные, — сказал Башмакин. - Теперь он отберет богатства у буржуев и отдаст бедным. Я считаю, это справедливо.
    — Сто пудов! — согласился Бруно.
    Все, кто знали карлика, согласились бы, что сегодня он ведет себя на удивление покладисто и сдержанно. Если прибегать к новоязу третьего тысячелетия — политкорректно.
    — Он вообще пацан правильный, наш! Хоть и негр!
    Если хочешь, поедем потом к нему, он меня давно зо­вет!
    — Ты и с ним знаком? — спросил Башмакин подозри­тельно.
    — А что? — удивился Бруно. — Да я со всеми знаком! Президенты, короли, султаны всякие...
    Он запнулся, что-то прикинул в уме, снова налил.
    — И вообще, мало ли, с кем я знаком, с кем водку пью! Дружу-то не со всеми, нет! Первым делом спраши­ваю: «Ты Сталина уважаешь?» — «Уважаю». Давай пять! Значит, наш пацан. Если нет, тогда — в рог! Или просто посылаю нах. Но таких мало. Сталина все уважают. И боятся. Сталин — это не негр какой-нибудь!.. Хотя тоже — вождь всех народов!
    Человек-звезда снова выпил, снова закусил и, раз­вернувшись, нервно посигналил фонарем в темноту. От Лешего ответа не было.
    — Слушай, давай разрядим эти автоматы? — предло­жил он. — Нах они нам нужны? И гранаты спрячем?
    Но Башмакин пропустил вопрос мимо ушей.
    — Откуда ты их всех знаешь — президентов и коро­лей? — расспрашивал он. — Ты ведь сам — обычный че­ловек, верно? Хоть и работаешь в МГБ.. Но я все равно не пойму — кто ты?
    — Я знаменитый артист — Человек-Ядро! — гордо за­явил Бруно. — В МГБ это я так, по совместительству. Иногда приходится шпионов ловить, когда дылды не справляются. На самом деле я — мировая знаменитость. Да. Выступаю в цирке и все такое. Меня все знают и любят — в Москве, в области, на Гавайях особенно. И каждый мечтает поручкаться со мной и на фотку это дело забабахать. Особенно президенты и шейхи вся­кие — их тогда простой народ больше любит...
    Он перевел дух.
    — Короче, Бруно Аллегро — это как бы фирма, знак качества, пропуск в большой мир, понимаешь? Вот раньше были Пушкин с Тургеневым, Штирлиц там, Ар­кадий Райкин, ну и так далее... А теперь есть Бруно Ал­легро. Это я. Понял?
    Башмакин уставился на него с неопределенным вы­ражением, вызванным, возможно, частичной атрофией лицевых мышц за долгие годы одиночества.
    — А я сперва подумал, ты карлик, — проговорил он наконец.
    — Я не карлик!! — нахмурился Бруно, сжимая увеси­стые кулаки. — Заруби это себе на носу! Карликов не бывает! Бывают маленькие люди!
    Он выпятил челюсть и стал смотреть в другую сторо­ну. Ноздри его воинственно расширялись. Он не любил таких разговоров.
    — Но как не бывает? Они здесь живут, под землей! — продолжал настаивать караульный. - Только они голые и у них Шерсть, как у обезьян... Я с ними воевал даже. Они Борисенко убили, склады мои пытались грабить. Я думал, ты один из них. Только они по-русски не говорят, и вообще... Как первобытные люди...
    Все имеет свои пределы, а сдержанность и полит­корректность Бруно Аллегро - особенно. И теперь они закончились.
    — Ты на что намекаешь? - Бруно сидел на желез­ных коробках с пулеметными лентами, но сейчас встал и взял за горлышко почти пустую бутылку. — Я что — голый? Или у меня шерсть обезьянья? Или я говорю плохо? Это ты скрежещешь, половину слов не разберешь!
    — Так и я ж об этом! — миролюбиво проговорил Баш­макин. — Ты и одет, и грамотный, и вообще...
    -Ну?
    — Ты мог бы сам стать вождем, - сказал Башмакин осторожно. Он видел, что Бруно недоволен, и пытался как-то смягчить обиду.
    — Каким еще вождем? Американским? — Бруно дей­ствительно смягчился и вместо того, чтобы разбить бу­тылку о голову Башмакина, вылил остатки коньяка в свой стакан.'
    — Нет, ихним. Подземных кар... Маленьких людей, то есть. У тебя бы получилось. А я бы тебе помог... Они меня Богом считают...
    — Да брось порожняки гонять! — Бруно даже стакан до рта не донес.
    — Точно! Статую мою сделали, молятся на нее, жерт­вы приносят! - приосанившись, сказал Башмакин. Это была чистая правда, и он был рад, что хоть в чем-то мо­жет сравняться со столь важным гостем.
    — Хочешь, пойдем, я тебе все это покажу!
    Бруно как раз пил, потому только небрежно отмах­нулся свободной рукой. А доев икру, пояснил:
    — На фиг мне быть тут вождем?
    — Можно Президентом, — поправился часовой.
    — Бруно Аплегро — это больше, чем президент, — на­зидательно сказал карлик. — Я такую кассу делаю! Ме­ня любят и ценят. Они там просто не переживут, если я похороню себя здесь, под землей...
    Башмакин помолчал, потом оглянулся и понизил голос.
    — Дело, конечно, ваше, товарищ Бруно, только я при­шел к такому умозаключению: вождю всегда хорошо! Не­важно, правит он страной, или подземным племенем. По­тому что он все равно самый главный, все ему подчиняют­ся, у него все есть: лучшая еда, золото, женщины...
    — Не гони, Башмак!
    Бруно презрительно скривился.
    — Да, да, я сам это испытал! Потому что я был глав­нее ихних вождей. Так они мне и золота нанесли, и...
    Башмакин перешел на шепот.
    — И женщин молоденьких приводили, я жил с тремя, только они старятся быстро... Потому я и про трусы спрашивал — эти-то вообще ничего не носят...
    — Эх, пацан, когда поднимемся, я тебя с Эльзой по­знакомлю, или с Ингой. Тогда ты поймешь кое-что про женщин, — снисходительно произнес Бруно.
    И тут же подумал, что эти избалованные сучки вряд ли станут знакомиться с таким страшилищем, тем бо­лее что ни золотой карты «Америкен Экспресс», ни сберкнижки «Банка Москвы», ни даже ста долларов у него нет, никогда не было и вряд ли когда-то будет.
    — Ну, или с другими телками познакомимся... — не­уверенно сказал он и замолчал. Что-то услышал. Посве­тил фонарем в сторону Разлома.
    — A-а! Вон, видишь?! Это Леший лезет сюда! — вос­кликнул он торжествующе, показывая рукой. — Тоже не может без меня! За какой-то час соскучился!
    Башнабаш ничего не ответил. Он давно заметил, как люди на той стороне навели переправу с помощью тро­сов и по одному перебрались на его берег. Теперь они направлялись сюда — сильные, рослые, незнакомые солдаты в необычной одежде, несущие необычные за­пахи мира, который успел стать чужим.
    — Да, я вижу, - сказал он.
    Полувековая вахта рядового Башмакина подошла к концу.
* * *
    Бруно потребовал еще генеральского коньяку и пра­вительственных деликатесов. И поскольку Башнабаш свою вахту уже сдал, то скупердяйничать не стал: при­нес с продовольственного спецсклада сумку банок, ба­ночек, вакуумных упаковок и ярких бутылок, выставил на стол в жилом отсеке Бункера: на, дорогой товарищ Бруно, угощайся от души, ешь, как говорится, от пуза, ни в чем себе не отказывай!
    Человек-звезда дважды просить себя не заставил: подхватил боевой армейский нож образца 1947 года, повскрывал невиданные консервы, повыдергивал за­морские пробки и принялся метать в себя устриц, гуси­ную печень, копченую колбасу, обильно запивая все это великолепие виски и коньяком.
    — Налетай, братва, туч всем хватит! - щедро пригла­шал он занятых своим делом «тоннельщиков», но те только изредка хватали куски на лету да спрашивали у Башмакина:
    — Так сколько, говорите, вам лет?
    — Семьдесят четыре, — в десятый раз отвечал Башма­кин.
    Бойцы только плечами пожимали, стараясь не смот­реть в лицо местного долгожителя. А к спиртному они вообще не притрагивались, опасаясь Лешего.
    Тот закончил беглый осмотр «Старой Ветки» и ко­мандного пункта. На удивление, все выглядело так, словно было отстроено лет шесть-десять назад. Даже латунные светильники и бронзовая фурнитура в «ге­неральской» половине не потускнели. Дизель-гене- ратор, собранный в 49-м году, исправно работал и да­вал нужное напряжение. Большая часть оружия и бо­еприпасов в арсенале законсервированы, а все, что использовалось во время несения службы, было вы­чищено и смазано. И тоже вид имело вполне рабо­чий: «шпагины», «Дегтяревы», «судаевы» образца со­роковых — как новенькие. Во время своих многочис­ленных диггерских «закидок» Леший обычно находил их проржавленными, с полусгнившими прикладами, разбитыми казенниками и чаще всего не подлежащи­ми восстановлению, годными разве что для музейных экспозиций... А сейчас его не отпускала мысль, что он каким-то образом перенесся в далекие сороковые. И даже еще дальше, в средневековье, что ли: на КП он обнаружил целый клад старинных украшений, мо­нет, утвари, которые Башмакин получил в дар от кар­ликов.
    Одно складское помещение его, правда, удивило: уз­кое — два на три метра, и пустое. Боковые стенки, как и везде, светлые, стальные, а торцевая стена сложена из черных кирпичей странноватой формы — не ровные прямоугольники, а со слегка скошенными сторонами, вроде пирамидок. Оттого между ними щели имеются, он посветил фонариком, а за кирпичами еще с метр пространства, а дальше еще одна стена блестит — такая же, как остальные...
    Разбираться ни с чем Леший не собирался - и так го­лова кругом вдет. Вернувшись, спросил между делом у местного старожила, что это за комната странная? И почему она пустая? И с двумя стенками?
    — Так это «третий склад», — туманно ответил Башма­кин. — Там вода была и порошок для регенератора. Их давно израсходовали;
    — Кстати, сколько вам лет, говорите? - переключил­ся Леший. - Семьдесят четыре?!
    — Так точно! — каркнул Башмакин, вконец севшим голосом.
    Хорошо, что он много разговаривал сам с собой, вроде тренировался, иначе бы совсем говорить разу­чился. И все же сегодня он поставил рекорд болтливос­ти. А голос его в самом деле походил на воронье карка­нье, тут Бруно не ошибся.
    Леший только головой покрутил.
    — А на вид больше пятидесяти не дашь! С глазами вот только... Не болят от фонарей-то?
    — Это заслуга товарища Сталина, что ничего не бо­лит, — сказал Башмакин. — Благодаря его лекарствам — и молодость сохранил, и здоровье, и умней стал, и вижу в темноте. Про «сталинские таблетки» слышали?
    — Не приходилось, — признался Леший. - Но выгля­дите молодо!
    На самом деле выглядел Башмакин не молодо и не старо, он просто утратил возрастные признаки — вмес­те с какой-то частью человеческого облика, наверное. Хотя сохранил на удивление крепкое тело и ясный ум.
    Сдавая оружие в склад под опись, он легко, будто игра­ючи, тащил с Полосниковым 50-килограммовый ДШК, а автоматы навешивал на плечи связками.,,
    — Если хотите, поделюсь секретами, - Башмакин неожиданно подмигнул Лешему жутким пустым гла­зом. — Подскажу вам парочку препаратов с нашего ап­течного склада! И для здоровья, и раны заживлять, и от похмелья, кстати, прекрасно помогает!..
    — Бери от похмелья, - заорал Бруно, оттирая от кро­шек жирную, 'пропитанную коньяком бороду. Сейчас она напоминала коврик для вытирания ног, на котором разбили пакет с праздничными деликатесами.
    — И на мою долю захвати!
    — Надо уходить, товарищ майор, - нарисовался ря­дом зеленоватый от усталости Рудин. — Здесь вентиля­ционная шахта повреждена, я проверил. И порошок в регенераторах на исходе. А нам до дома еще топать и то­пать... Вон, даже Бруно притих — не иначе скоро дуба даст!
    — Не ссы, дылда! — снисходительно отозвался разва­лившийся на узкой солдатской койке карлик. - Бруно Аллегро везде, как дома! Даже в этой поганой дыре!.. Но, блядь, если мы сей секунд не свалим отсюда все вместе, я сваливаю один! Оставайтесь тут сами, хуй с ва­ми! Выбирайтесь, как хотите! Живите, как хотите! У ме­ня деловой ужин с этим, как его... Не помню. Большая шишка, короче...
    — Твой деловой ужин состоится в КПЗ, насколько я знаю, — сказал Леший.
    — Ни фига ты не знаешь! Я предотвратил охуенный теракт! Пока вы там яйца чесали, на том берегу, я тут всю Москву, считай, спасал от верной гибели, жопой своей рисковал! Это тебе не какого-нибудь Амира ране­ного добить, тут миллионы жизней на кону стояли!.. Башмак, ну, скажи: ведь если б не я, то вся Москва бы накрылась медным тазом?
    — Не знаю. Наверное... — Башмакин пожал плеча­ми.
    — Не наверное, а точно! Ты ж сам говорил, там ядерный заряд! Хиросима, блядь! Чернобыль! Накрылась бы твоя Лубянка, Леший! Кранты! Куда бы ты на работу хо­дил, .а?.. Так что ты мне орден должен! Нам с Башмаки- ным — по ордену! Но лучше — деньгами!
    Леший посмотрел на часы.
    — Собирай группу, Рудин! Где Пыльченко? Уходим
    Он окинул взглядом пустые коридоры командного Бункера.
    — Надо бы караул, конечно, выставить, по-хороше­му... Но кислорода не хватит, даже если все порошок свой оставим...
    — Я могу еще покараулить, — сразу вызвался Башма­кин. — Хоть неделю, хоть год... Мне кислород не нужен.
    — Нет, вы свое откараулили. Мы вот Бруно лучше ос­тавим! - Леший кивнул на карлика. - Он парень сме­лый, выносливый. Ему все равно, где сидеть — здесь или в КПЗ. Он везде, как дома,
    Бруно мрачно посмотрел исподлобья.
    — Это точно! Только нам с Башмаком ордена идти получать! - проворчал он. - Нам некогда!
* * *
    По мере приближения к поверхности вымотанные до предела «тоннельщики» постепенно оживали. На- конец-таки можно было снять маски регенераторов и дышать в полную грудь - это уже немало. А вот Баш­макин ослабел и подъем перенес плохо. Во время пе­рехода через «Бухенвальд» у него вдруг появилась одышка, руки стали дрожать, сердце колотилось, как овечий хвост. Леший перевязал подземного часового страховочным тросом и практически тянул на себе. Ржавые скобы шахты скрипели и ходили ходуном под двойной тяжестью.
    — Может, у него что-то вроде кессонной болезни? — предположил Зарембо, когда они вышли в «Горячий тоннель».
    Башмакину на какое-то время стало лучше. Он мог двигаться самостоятельно, но жаловался на резкую боль в глазах.
    — Это не кессонка, — Леший покачал головой. — Нет пе­репада давления. Оно примерно одинаковое — что здесь, что там... Не пойму, в чем дело. Надо сообщить наверх.
    Он связался с Заржеиким, сказал, что понадобится срочная врачебная помощь.
    — А что там у вас стряслось? — обеспокоился дежур­ный.
    — С нами все в порядке. Мы человека в «минусе» по­добрали, у него проблемы. Он слишком долго там про­был. Много Дет.
    Заржецкий присвистнул, но дальше расспрашивать не стал.
    — Понял. Врачи будут на месте.
    — Поможешь им спуститься в «залазный» бункер, поведешь нам навстречу. Если что, я свяжусь дополни­тельно...
    В «Горячем» сделали привал. Башмакин отхлебнул немного коньяку и сидел, уставившись своим жутким взглядом в пол. Леший присел рядом на корточки.
    — А зовут вас как?
    — Иван Степанович.
    — Как самочувствие, Иван Степанович? Дальше ид­ти сможете?
    — Бойцы «семьдесят девятого» не сдаются, — про­бормотал тот, не поднимая головы. — Нас голыми рука­ми не возьмешь...
    В свете фонаря Леший обнаружил, что караульный за эти несколько часов обрел-таки возрастные призна­ки. Он постарел. Резко. Теперь он не был похож на вам­пира из сказки или голливудского Горлума. Это был обычный человек. Полуслепой глубокий старик.
    — Наверху будут врачи, они помогут вам, — неуве­ренно сказал Леший. В своей насыщенной событиями жизни он повидал всякого, но такого бурного старения никогда не наблюдал.
    — Врачи... Таблетки... — Башмакин с трудом воро­чал языком. — Опять таблетки... Инматефам, фено­мин... Нет, с меня хватит. Теперь я понимаю, почему генсеки умирают в семьдесят лет... Они действуют только там, внизу... А здесь... Здесь все возвращается на свои места...
    — Ты чего, Башмакин, бредишь, что ли? - гаркнул рядом Бруно. — Кто действует внизу? Генсеки, что ли? Не гони порожняк! Я тебя с такой бабой познакомлю — она в два счета всю хворь из тебя выбьет! Катерина звать! Баба-Ядро!..
    Он повернулся к Лешему.
    — Выпить взяли? Налейте заслуженному рядовому!
    — Отвали, - сказал ему Леший.
    Бруно фыркнул и отошел в сторону.
    — Майор, слушай... - Башмакин вдруг схватил руку Лешего своей бледной холодной лапой.
    — Я не спятил за эти годы... Там, на «Старой Ветке», я видел таких, как этот...
    Он кивнул на Бруно.
    — Они похожи на людей, только маленькие. Их мно­го. Они приносили мне всякие вещи, чтобы я их кор­мил. Часть ты видел. А еще золото, книги какие-то ста­ринные... Я особо ценное все спрятал на «третьем скла­де», за этой стенкой кирпичной, вроде как в тайнике. Только я не хочу, чтобы это попало в руки каких-нибудь сволочей, ты понимаешь меня? Отложи ключ отдельно, держи при себе...
    Он посмотрел Лешему в глаза. Даже у опытного диг­гера по Спине пробежали мурашки. Между веками не было белка, не было радужки, не было зрачка — ничего не было из того, что должно там быть. Только глубоко внутри, за прозрачной белесой пленкой, если присмот­реться, виднелось что-то, напоминающее кровеносные сосуды. Возможно, это был мозг...
    От такой догадки Леший содрогнулся.
    — Я ведь на самом деле не знаю, что у вас наверху творится... И никогда не узнаю, наверное. Товарищ
    Бруно много говорил, только мне кажется, он как бы не совсем...
    Башмакин замолчал на некоторое время.
    — Ты, майор, хороший мужик, порядочный. Зря не болтаешь, в подразделении у тебя порядок, и человеч­ный... Ты ведь единственный меня по имени-отчеству назвал, уважительно. Я чувствую, на тебя можно поло­житься... Ты особо на «третий склад» внимание обрати. Чтобы не разворовали там все...
    — А что за книги? Старинные, говоришь? - пере­спросил Леший. Сердце его ёкнуло.
    — Да. Очень старинные. Только я не смог прочитать, ничего не*понятно. Не по-нашему н