Скачать fb2
Яковлев А. Сумерки

Яковлев А. Сумерки



    АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ
    СУМЕРКИ
    ПРЕДВАРЯЮЩИЕ ЗАМЕТКИ
    «Вчерашний раб, уставший от свободы, возропщет, требуя цепей»,эти строки Максимилиана Волошина достаточно точно отражают и сегодняшнее состояние российского об­щества.
    Автор
    Этой книгой я приглашаю читателем пораз­мышлять о судьбе России и ее народов в прошлом столетии и начале нынешнего, о том, почему Россия увязла в смутах, революциях и контрреволюциях, войнах и конфликтах, в кровавых репрессиях, ленинско-сталинской деспотии и люд­ской нетерпимости. Почему сегодня чиновничий авторита­ризм грозовой тучей повис над страной.
    Свои рассуждения о прошлом я рассматриваю через призму событий Мартовско-апрельской демократической ре­волюции 1985 года, ее истоков и причин, равно как и послед­ствий Реформации России. Сегодня собралась многочислен­ная толпа критиков Перестройки. Конечно, нас, реформато­ров первой волны, есть за что критиковать. Я и сам это делаю, не щадя ни себя, ни других. Но сейчас считаю умест­ным ответить тем критикам, которые назойливо утверждают, что преобразования в 1985 году начались без всякого плана и даже без идей.
    Что касается плана, то его и не могло быть. Крутые обще­ственные перемены, связанные со сменой общественного строя, не могут иметь точно обозначенных программ, тем бо­лее расписаний действий. Очень часто многое складывается из случайностей, неожиданностей характеров и капризов людей, особенно лидеров или главарей, их трусости и сме­лости, коварства и мягкосердечия. Трудно, скажем, поверить в закономерность термидорианского переворота во Франции в 1794 году или октябрьского контрреволюционного перево­рота в России в 1917 году. То и другое произошло вопреки «законам истории», на которых строится философско-исто- рическая концепция марксизма. В этой связи следует согла­ситься с утверждением Бокля, что революция — это «варвар­ская форма прогресса».
    В конкретных условиях 1985 года было бы политическим мальчишеством, губительным авантюризмом предложить пра­вящей номенклатуре некий «план» коренной реформации общественного строя, включавшей в себя ликвидацию моно­власти, моноидеологии и монособственности. Кто бы принял его? Кто? Аппарат партии и государства? КГБ? Генералитет? Речь-то шла о смене жизненного уклада, а не только о сани­тарной обработке грязного белья.
    Что касается конкретных предложений, то их было в дос­татке. И не только у людей, которые осознанно встали на путь реформ. Уже в первые месяцы Перестройки на Полит­бюро говорилось о том, что необходимо вести дело к прекра­щению «холодной войны» и ядерного противостояния, афганской войны, о децентрализации экономики. Активно обсуждались проблемы демократизации общественной жиз­ни. Подчеркивалось, чтобы все политические шаги носили эволюционный характер, исключали насилие.
    Что касается моих личных представлений о будущем стра­ны, то они были достаточно определенными. В этой связи позволю себе упомянуть два моих документа, относящихся к декабрю 1985 года, то есть первого года Перестройки. Один — из моего архива, другой — из архива М. Горбачева. Публикую их с некоторыми сокращениями.
    Многие из этих соображений нашли отражение в моих более поздних выступлениях и статьях. Но не только. Сегод­ня данные документы могут представлять интерес как време­нем их создания, так и тем, что они помогают понять, как это все начиналось, поскольку значительная часть того, о чем бу­дет сказано ниже, постепенно входила в жизнь.
    Заметки из моего архива:
    «1. О теории. Догматическая интерпретация марксиз- ма-ленинизма настолько антисанитарна, что в ней гибнут любые творческие и даже классические мысли. Люцифер, он и есть Люцифер: его дьявольское копыто до сих пор вытапты­вает побеги новых мыслей. Сталинские догмы чертополо- шат, и с этим, видимо, долго придется жить.
    Общественная мысль, развиваясь от утопии к науке, ос­талась во многом утопической. Утопической, ибо механиче­ски виделись представления о строительстве социализма, быстром перескоке в коммунизм, об обреченности капита­лизма и т. д. Слишком жидкими были информационные поля, которые обрабатывались предшественниками. В нашей прак­тике марксизм представляет собой не что иное, как неоре­лигию, подчиненную интересам и капризам абсолютной влас­ти, которая десятки раз возносила, а потом втаптывала в грязь своих собственных богов, пророков и апостолов.
    Но коль скоро речь идет, прежде всего, о самих себе, то необходимо хотя бы попытаться понять, как мы, стремясь ввысь, к вершинам благоденствия материального и совершен­ства нравственного, отстали.
    Политические выводы марксизма неприемлемы для скла­дывающейся цивилизации, ищущей путь к смягчению исход­ных конфликтов и противоречий бытия. Мы уже не имеем права не считаться с последствиями догматического упрям­ства, бесконечных заклинаний в верности теоретическому наследию марксизма, как не можем забыть и о жертвоприно­шениях на его алтарь.
    Столь назревшие прорывы в теории способны обуздать авторитарность, пренебрежение к свободе и творчеству, покончить с моноидеологией.
    2. О социализме и социалистичности. Хрущевский комму­низм был разжалован в брежневский «развитой социализм», но от этого наши представления о социализме не стали убе­дительнееэто мягко говоря.
    Почему так? На мой взгляд, потому, что все представле­ния о социализме строятся на принципе отрицания. Буржу­азность введена в сан Дьявола. С рвением более лютым, чем святоинквизиторы, ищут чертей и ведьм в каждой живой душе. Ложью отравлена общественная жизнь. «Руководст­вом к действию» сделали презумпцию виновности человека. Двести тысяч подзаконных инструкций указывают человеку, что он потенциальный злоумышленник. Указано, какие песни петь, какие книги читать, что говорить. Свою порядоч­ность нужно доказывать характеристиками и справками, а конформистское мышление выступает как свидетельство благонадежности.
    Умертвив опыт катком извращенной классовости (Ста­лин даже в нищей стране «находил» постоянно рождающих­ся капиталистов), социализм тем самым отрезал себе путь в будущеев вакуум дороги нет. И пошли назад в феодализм, а в Магадане и в иных «местах, не столь отдаленных», опус­тились до рабства.
    Монособственность и моновластьне социализм. Они были еще в Древнем Египте. К действительному социализму, на мой взгляд, нужно идти, опираясь на рыночную экономику, налаживая свободное, бесцензурное передвижение информа­ционных потоков, создавая нормальную систему обратных связей.
    Тысячу лет нами правили и продолжают править люди, а не законы. Надо преодолеть эту парадигму, перейти к но­войправовой.
    Речь, таким образом, идет не только о демонтаже стали­низма, а о замене тысячелетней модели государственности.3. Об экономике. Как мы умудряемся в потенциально са­мой богатой стране мира десятилетиями жить впроголодь и дефицитно?
    Два невиданных ограбленияприроды и человекаос­новной экономический закон сталинизма. Действием этих законов, и только им, объясняются «грандиозные, фантас­тические, невероятные» и прочие успехи страны...
    В ранг закона введено абсурдное положение: «невозможно обеспечить непрерывный рост народного хозяйства без пре­имущественного развития производства средств производ­ства». В итоге создана «экономика для экономики», разви­вающаяся уже независимо от Госплана. Несколько пятилеток подряд съезды партии и пленумы ЦК принимают решения об ускоренном развитии группы Б, но происходит все наоборот. Самоедство экономики разрушительно.
    Смелее надо оперировать такими понятиями, как эколого- емкость экономики, мегасинтез товара, времяемкость, каче­ство как непознанное количество, информационное облагора­живание товара (то, что в приближении именуется наукоем­кой продукцией). Еще нет понимания, почему информация должна стать главным товаром мировой торговли, почему производство средств информатикиэто локомотив эко­номики.
    Демократическое общество может быть создано только тогда, когда все его руководители и народ поймут, осозна­ют, что:
    а) нормальный обмен трудовыми эквивалентами возможен исключительно на рынке: другого люди не придумали. Безры- ночный социализмутопия, причем кровавая;
    б) нормальной экономике нужен собственник, без него нет и свободного общества. Уйдет страх, и старое общество развалится, ибо появится экономический интерес.
    Человекбиосоциальное существо, движимое интереса­ми. Есть интересгоры свернет, нет интересаспокой­но проходит мимо своих годовых зарплат, валяющихся в ме­талле или бетоне.
    Отчуждение человека от собственности и властиген наших пороков. Преодолеть это отчуждениеимператив Перестройки;
    в) обществу, как воздух, нужен нормальный обмен инфор­мацией. Он возможен только в условиях демократии и глас­ности. Нормальная система обратных связейэто вести­булярный аппарат общества.
    Итак, основные слагаемые Перестройки:
    а) рыночная экономика с ее оплатой по труду;
    б) собственник как субъект свободы;
    в) демократия и гласность с их общедоступной информа­цией;
    г) система обратных связей.
    4. Управление. Оно архаично, гениальным образом связы­вает человека по рукам и ногам.
    Будущеев самостоятельных фирмах, межотраслевых объединениях и т. д. Предприятие, фирма, объединение должны иметь дело только с банком: финансово-кредитная системавершина управленческой пирамиды. А Госплан должен составлять государственные и общественные про­граммы, конкурсно распределяя ресурсы и капитальные вло­жения. А для этого нужен нормальный рынок всего и вся, но прежде всего рынок капитала.
    Отраслевые министерстваэто монстры сталинизма, станина механизма торможения экономических реформ, это супермонополии, где словно в «черной дыре» гасится научно- технический прогресс. Министерства могут только гнить. У нас практически нет государственной экономики. Есть отраслевая, мафиозная... Переложение затрат на потреби­теля и на природу, инфляционно-дефицитный способ хозяй­ствованияимператив в отраслевой боярщине. Хрущев, разогнав министерства, был абсолютно прав. Но, к сожале­нию, сделал это, как и многое другое, в кавалерийском стиле.
    5. О партии. Практика, когда партия в мирное время ру­ководит всем и вся, весьма зыбкая. Соревновательность в экономике, личная свобода и свобода выбора на деле неизбеж­но придут в противоречие с моновластью. Но власть есть власть. От нее добровольно отказываются редко. Так и КПСС, особенно учитывая ее «орденомеченосный» характер. Надо упредить события. Возможно, было бы разумным разде­лить партию на две части, дав организационный выход су­ществующим разногласиям. Но это особая тема для тща­тельного и взвешенного обдумывания».
    Эти тезисы вызревали у меня давно, но их доработку я закончил к началу декабря 1985 года. Дату поставил 2 де­кабря — день моего рождения. Тогда я не показал их Горба­чеву. Возможно, побоялся, особенно из-за того, что там при­сутствовали тезисы о рыночной экономике и разделении партии. В то время я еще не был в составе высшего эшелона власти. Мог перепугать всех до смерти, а возможно, и на­вредить делу. Но через три недели, в конце декабря 1985 го­да, пользуясь тем, что с Михаилом Сергеевичем доверитель­ные отношения развивались по восходящей, я все же решил превратить эти заметки в неофициальную записку Горбаче­ву. Озаглавил ее «Императивы политического развития».
    «Апрель 1985 года лишь положил начало надеждам, но уже само его настроение отразило тревогу за происходящее. Жизнь втягивает общество в эпоху неизбежных перемен. Всякое торможение, пусть и неосознанное, губительно. Кро­ме прочего, политическая струна настолько натянута, что при срыве может ударить очень больно...
    Цель всех грядущих преобразованийчеловек во всех его взаимосвязях и проявленияхпроизводство, общество, политика, культура, быт, интересы, психология, здоровье и т. д.
    Сегодня вопрос упирается не только в экономикуэто материальная основа процесса. Гвоздьв политической системе, а вернеев ее работе, движении, ее нацеленности на человека, в степени ее служебной роли. Отсюда необходи­мость:
    1. Уничтожения разрыва между словом и делом, все более тесного слияния интересов личности, групп, общества в це­лом.
    2. Последовательного и полного (в соответствии с конк- ретно-историческими возможностями на каждом этапе) де­мократизма.
    3. Развития личности как самостоятельной и творческой.
    4. Реального вовлечения всех и каждого в совершенствова­ние жизни на местах и в государстве в целом. Этоглав­ный пункт, от которого зависит решение и первых трех. Здесь жеоснова ликвидации социальной неудовлетворен­ности, так как, во-первых, люди будут сами отмечать поло­жительные сдвиги, темп которых значительно ускорится; во-вторых, они, приобретая вместе с правами и ответ­ственность, сами будут видеть, что сегодня реально, а чтонет; в-третьих, не кто-то «сверху», а сами они, мас­сы, будут ответчиками за все происходящее, в том числе и за все несделанное и упущенное.
    Об основных принципах Перестройки.
    1. Демократияэто, прежде всего, свобода выбора. У нас жеотсутствие альтернативы, централизация. Мы как бы зажали диалектику противоречий и хотим разви­ваться лишь на одной их стороне. Отсутствие выбора во всех сферах и на всех ступенях (азиатское прошлое, история страны вообще, враждебное окружение и т. д.). Сейчас мы еще не понимаем сути уже идущего и исторически неизбеж­ного перехода от времени, когда не было выбора или он был исторически невозможен, ко времени, когда без демократи­ческого выбора, в котором участвовал бы каждый человек, успешно развиваться нельзя.
    2. Комплексность реформирования всех сторон жизниот экономики до «формальных», внешних признаков демокра­тизма.
    3. Одновременность или даже опережающими темпами в ключевых сферах (прежде всего, в партии).
    4. Решительность, ограниченная лишь реальными возмож­ностями, с учетом процесса постепенногопусть и в перс­пективеотмирания ряда государственных функций. Воз­можно, будет нужен и эксперимент локального (в простран­стве и времени) значения.
    5. Привлечение сил науки к разработке и проведению про­цесса экономической и политической демократизации и контроля за ее промежуточными результатами.
    О выборах. Выборы должны быть не избранием, а выбо­ром, причем выбором лучшего. Можно ограничить число вы­двигаемых кандидатов (но не менее двух). Депутат должен зависеть от избирателей, действительно выражать их мне­ния своими устами, а не свое мнение от их имени. Подот­четность и сменяемость депутатов. Реальный отзыв депу­татов — с публикацией, объяснениями.
    О гласности. Всесторонняя гласность, исчерпывающая и оперативная информациянепременное условие дальней­шей демократизации общественной жизни.
    О судебной власти. Реальная независимость судебной власти от всех других ее видов... Независимость судьи, ре­альные гарантии независимостив принципах судоустрой­ства, порядке отзыва и так далее... Судебная деятельность должна быть профессией. Сейчас желающих вмешиваться в отправление правосудия хоть отбавляй. Надо рассматри­вать такое вмешательство как преступление, караемое по закону.
    Уголовный кодекствердость, стабильность. Неотвра­тимость и жесткость наказания для антиобщественных элементов, особенно для воров, беспощадностьдля убийц.
    О правах человека. Должен быть закон о правах человека и их гарантиях, закон о неприкосновенности личности, иму­щества и жилища, о тайне переписки, телефонных разгово­ров, личной жизни. Осуществление права на демонстрации, свободу слова, совести, печати, собраний, права на свобод­ное перемещение. Мы хотим, чтобы у каждого были великие гражданские обязанности, но это возможно лишь в том слу­чае, если будут великие гражданские права. Широчайшая су­дебная защита прав личности по любому вопросу, вплоть до обжалования действий государственных органов. Гражданин должен иметь право предъявить иск должностному лицу и любой организации. Нужны административные суды. Надо конституционно зафиксировать обязанности государства по отношению к гражданину.
    Закон и подзаконные, нормативные акты. Закон должен иметь императивный характер... Прокуратура, призванная в принципе следить за исполнением закона, бездействует по существу. Даже министры, не говоря уже о Совете Минист­ров, нарушают большинство законов своими предписаниями и указаниями.
    Человек должен иметь уверенность в лояльном и опера­тивном рассмотрении его нужд, жалоб компетентными людьми и организациями. Сейчас за незаконный отказ никог­да и никого не наказывают. А вот за законное разрешение наказывают. Поэтому привилась система: сначала отка­зать, потом, может быть, положительно решить...
    Экономические вопросы. Создание единой саморазвиваю- щейся основы, обеспечивающей органическое единство инте­ресов человека, коллектива и общества.
    Право на хозяйственную инициативу не только у коллек­тивов, но и у личности. Концерны и тресты на полном хо­зяйственном расчете. Возможно, подумать о том, чтобы вся система обслуживания и торговли была построена на коопе­ративных началах. Нужен кодекс хозяйственного права, но лишь при самостоятельности контрагентов. Нужен совре­менный КЗоТу нас допотопный.
    Обуздать Министерство финансов, которое в погоне за сегодняшней копейкой лишает общество сотен и тысяч руб­лей завтра. Ликвидировать финансовый произвол.
    Трансформация монополии внешней торговли, решитель­ная интеграция с восточноевропейскими странами (как пер­вый этап), а затеми с Западом...
    Это будет революционной перестройкой исторического характера. Пресс требований времени будет ослаблен. Такие вопросы, как активность личности, смена людей, борьба с инерцией и т. д., будут решаться без особых издержек. По­литическая культура общества будет расти, а значит, и ре­альная стабильность».
    Итак, холодный декабрь 1985 года, а для моего душевного мира наступала весна. Я как бы помирился с совестью, когда изложил свое личное представление о характере и путях об­щественных преобразований, как я их понимал к тому вре­мени. Реформация еще только проклевывалась, как птенец из яйца. Власть КПСС еще казалась незыблемой. В преамбу­ле к этой записке я, конечно, писал, что предлагаемые меры приведут к укреплению социализма и партии, хотя понимал, что радикальные изменения в структуре общественных от­ношений приобретут собственную логику развития, пред­сказать которую невозможно, но в любом случае одновлас- тию партии и сталинскому социализму там места не оста­нется.
    Читатель, прочитав эти давние соображения сегодня, на­деюсь, поймет причины моей душевной оторопи от дней се­годняшних. Конечно же я знаю, что ожидания редко совпа­дают с реальностью, что надежды всегда окрашены в роман­тические цвета, а жизнь швыряет их на жесткую, а порой и грязную землю. Понимаю и то, что Россия сделала огромный шажище вперед — к демократии и свободе и только кварти­ранты номенклатурных пещер не хотят этого признавать. И тем больнее видеть властные усилия по реставрации про­шлого под флагом стабилизации, по ограничению свободы слова, военизации сознания под флагом патриотизма. Сфор­мировалась ложная концепция, гласящая, что экономические реформы возможны только в условиях авторитарной власти, поскольку, мол, характер нации пронизан своеволием, анар­хизмом, разгильдяйством. Каков народ, таковы и песни. Ци­низм без границ.
    Россия тысячу лет страдала от нищенства и бесправия. Ес­ли нынешняя чиновничья номенклатура, олицетворяющая социалистическую реакцию, не задушит уже осуществлен­ные, равно как и объявленные реформы, то Россия спасена, и никто не остановит ее движение к свободе и процветанию. Но пока что продолжается медленное течение странного вре­мени — времени выживания и надежды. А еще — времени равнодушия к бесправию и произволу. И гадания, как на ле­пестках ромашки, — «задушит чиновник — не задушит».
    Господствующая и торжествующая продажная номенкла­тура, будучи авторитарной по определению, упорно форми­рует мнение о необходимости авторитарного режима, ловко использует их в целях усиления собственной власти. Наби­рающее силу отмывание прошлого, особенно злодеяний Ле­нина и Сталина, навязчивая пропаганда «славных подвигов» спецслужб, как грязных денег, — очевидное тому доказа­тельство. Ползучая реставрация нарядилась в одежды стаби­лизации. Разрыв между словами и делами снова стал повсе­дневным занятием политиков. Иными словами, непереноси­мо, когда рушится здание, в фундаменте которого есть и твои кирпичи. Даже в страшном сне не могло присниться, что по стране зашагают отряды мерзавцев, а не созидателей, готовых отстаивать свободу человека.
    Не везет России с реформами. Давно не везет. Точнее и тоньше всех высмеял наши реформы, начиная с петровских, Николай Гоголь. Во 2-й части «Мертвых душ», которые пре­вращены гением писателя из мертвых в «вечно живые», на­правил он незабвенного «вечно русского» — старого и ново­го — Павла Ивановича Чичикова к неистовому реформатору полковнику Кошкареву, истинному птенцу «гнезда Петро­ва», безгранично верившему в бюрократические начала ре­форм.
    «Вся деревня была вразброску: постройки, перестройки, кучи извести, кирпичу и бревен по всем улицам. Выстроены были какие-то домы, вроде каких-то присутственных мест. На одном было написано золотыми буквами: «Депо земледель­ческих орудий»; на другом: «Главная счетная экспедиция»; да­лее: «Комитет сельских дел», «Школа нормального просвеще­ния поселян». Словом, черт знает чего не было!
    ...Полковник принял Чичикова отменно ласково. По виду, он был предобрейший, преобходительный человек: стал ему рассказывать о том, скольких трудов ему стоило возвести имение до нынешнего благосостояния; с соболезнованием жа­ловался, как трудно дать понять мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляет человеку просвещенная роскошь, искусство и художество; что баб он до сих <пор> не мог заставить ходить в корсете, тогда как в Германии, где он стоял с полком в четырнадцатом году, дочь мельника умела играть даже на фортепиано; что, однако же, несмот­ря на все упорство со стороны невежества, он непременно достигнет того, что мужик его деревни, идя за плугом, бу­дет в то же время читать книгу о громовых отводах Франк­лина, или Виргилиевы «Георгики», или «Химическое исследова­ние почв»...
    Много еще говорил полковник о том, как привести людей к благополучию... Он ручался головой, что, если только одеть половину русских мужиков в немецкие штаны,науки воз­высятся, торговля подымется и золотой век настанет в Рос­сии».
    Когда Чичиков объявил о своих надобностях в неких ду­шах, полковник попросил его изложить просьбу письменно, поскольку «без бумажного производства» никак нельзя, а Чичикову поможет специально отряженный комиссионер.
    — Секретарь! Позвать ко мне комиссионера!Предстал комиссионер, какой-то не то мужик, не то чиновник.Вот он вас проводит <по> нужнейшим местам.
    Чичиков решился, из любопытства, пойти с комиссионе­ром смотреть все эти самонужнейшие места. Контора по­дачи рапортов существовала только на вывеске, и двери бы­ли заперты. Правитель дел ее Хрулев был переведен во вновь образовавшийся комитет сельских построек. Место его за­ступил камердинер Березовский; но он тоже был куда-то откомандирован комиссией построения. Толкнулись они в де­партамент сельских делтам переделка; разбудили како- го-то пьяного, но не добрались от него никакого толку. «У нас бестолковщина,сказал, наконец, Чичикову комисси­онер.Барина за нос водят...» Далее Чичиков не хотел и смотреть, но, пришедши, рассказал полковнику, что так и так, что у него каша и никакого толку нельзя добиться, и ко­миссии подачи рапортов и вовсе нет».
    Кошкареву «вследствие этого события пришла ... счаст­ливая мысльустроить новую комиссию».
    Выписал Гоголь и истинного реформатора — Константи­на Федоровича Костанжогло. Россиянина, но не русского. Ставшего русским. И вовсе не случайно дал Гоголь потному разумом и телом человеку нерусскую фамилию. Русский че­ловек... он того, он, как Петрушка, в основном пьяный, а ког­да денег нет — просвещается. Петрушка... «имел даже благо­родное побуждение к просвещению, то есть к чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник,он все читал с равным вниманием... Это чтение совершалось более в лежачем положении в передней, на кровати и на тюфяке, сделавшимся от такого обсто­ятельства убитым и тоненьким, как лепешка...
    У Костанжогло, избы всё крепкие, улицы торные; стояла ли где телегателега была крепкая и новешенькая; мужик попадался с каким-то умным выражением лица; рогатый скот на отбор; даже крестьянская свинья глядела дворяни­ном». И еще: «Когда вокруг засуха, у него нет засухи; когда вокруг неурожай, у него нет неурожая».
    Костанжогло говорит:
    «Думают, как просветить мужика! Да ты сделай его прежде богатым да хорошим хозяином, а там он сам вы­учится.
    ...Если плотник хорошо владеет топором, я два часа го­тов перед ним простоять: так веселит меня работа... И не потому, что растут деньги,деньги деньгами,но пото­му, что все это дело рук твоих; потому что видишь, как ты всему причина, ты творец всего, и от тебя, как от како- го-нибудь мага, сыплется изобилье и добро...»
    Ну, как сегодня пройти мимо Гоголя, этого мыслите- ля-провидца, если у него чуть не каждая сцена — это Россия сегодня. Что ни чиновник, то Кошкарев. Ну, скажите мне, у кого из нынешних писателей можно найти столь глубокое и точное описание характера русского человека, его доброты и подлости, его таланта и тупости, его пьяной удали и бес­просветной лени, его жертвенности и равнодушия!
    Вернемся, однако, к дням сегодняшним.
    Уверен, что без осмысления духовного, экономического и политического наследия, определившего столь тяжкую судь­бу России, ее боль, грехи и великие прозрения, невозможно понять ни истоки социальной болезни России, ни сегодняш­ние причуды жизни, так или иначе связанные с новым соци­альным выбором страны.
    От прошлого ложью не скроешься... Мертвые все равно догонят живых и жестко потребуют нравственного покая­ния. Да, от прошлого не спрячешься, от самих себя — тоже. Нам не обойтись без нового прочтения многих исторических явлений и событий, многотрудных и противоречивых про­цессов, имена которым — революция, контрреволюция и эволюция, свобода и анархия, власть и насилие, совесть и равнодушие. Их разнообразные переплетения с особой ост­ротой обнажают извечные проблемы общественного бытия: соотношение целей и средств; принуждение и убеждение; разрушение и созидание; идеалы и действительность; срав­нительная цена революций и эволюции; взаимоотношения народа и власти; иерархия классовой и общечеловеческой ценностной мотивации.
    Для себя я считаю каждую страницу о падении и разложе­нии человека в ленинско-сталинскую эпоху моим письмом к потомкам, которых, наверное, будут терзать сомнения, ибо то, что здесь дальше написано, быть не могло в обществе людей. Мне и самому не хочется в это верить, но, увы, все это было.
    Исповедь — тяжкое дело, если говорить и писать правду. И неблагодарное. Особенно, когда пишешь о бедах России и ее народов с чувством любви и душевной тревоги за будущее детей своей страны, о России, необъяснимо странной, веко­вечно страдающей, мучительно мятущейся, ищущей свое счастье в этом мире.
    Глава первая
    О НЕМЫСЛИМОМ
    Зачем раздражать народ, вспоминать то, что уже прошло? Прошло? Что прошло? Разве может пройти то, чего мы не только не пытались искоренять и лечить, но то, что боимся назвать и по имени... Оно и не проходит, и не пройдет ни­когда, и не может пройти, пока мы не признаем себя больны­ми... А этого-то мы и не делаем.
    Лев Толстой
    М ы больны. Страшные слова русского ге­ния. Безысходные. Мы, в России, не хотим понять и при­знать, что нравственный долг перед жертвами палаческой власти Ульянова (Ленина) и Джугашвили (Сталина) мучи­тельно тяжел, но вечен. Это наш долг, каждого из нас. И не будет прощения ни нам, ни нашим потомкам за содеянные злодеяния, если мы не очистим правдой нашу израненную память, не откроем наши души для покаяния.
    Неужто и впрямь для русского человека рабом стать лег­че, чем свободным?
    Тому, о чем я собираюсь писать, названия нет. Невообра­зимые преступления, совершенные правителями страны под громкие аплодисменты толпы, неистово мечутся в душе. Хо­чется верить, что хотя бы в уголочках сознания людей еще живет придушенная совесть, противоречивая и с трудом от­крывающая глаза, еще коллективизированная и так трудно расстающаяся с рабством.
    ...Дети-заложники. Закон о расстрелах детей с двенадцати лет, а на практике — и грудных. Система концентрационных лагерей, населенных миллионами человеческих тел. Расстре­лы без суда и следствия. Социалистические соревнования в ОГПУ — НКВД — КГБ по «истреблению врагов народа». Приговоры по телеграфу. «Великие стройки коммунизма» на костях заключенных. Каторга. Пыточные в Лефортове и на Лубянке, официально введенные по решению безумного ру­ководства страны. Массовые репрессии как средство удер­жания власти. Бесконечные войны — гражданская, мировая и «холодная». Десятки малых войн — с Финляндией, Япони­ей, Китаем, Польшей, Украиной, в Закавказье и Средней Азии, с Венгрией, Чехословакией, Афганистаном, а теперь в Чечне. Всеобщее обнищание и позорная отсталость. Мораль­ная деградация и бесконечная усталость человека.
    Через организованную Лениным гражданскую войну уничтожена армия России, лучшие умы государства высланы
    за рубеж пароходами, которые не без грустного юмора назвали «философскими», через возвращение в деревню крепостного права ликвидировано крестьянство, через инду­стриализацию создана безропотная масса полуголодных оби­тателей коммунальных квартир с вылущенной моралью, поскольку, согласно бредням Ленина, мораль является бур­жуазным предрассудком, если не служит делу революции. Разграбленная церковь. Вурдалаки топили в прорубях свя­щенников, делали из них ледяные столбы — так, для забавы. Многие великие книги сожжены. Списки по сожжению ут­верждала сама Крупская, которая приходилась женой Лени­ну. Последний унаследовал российскую империю, убив на всякий случай царя Николая и всех его домочадцев, включая детей. Заявив о создании «подлинной демократии», которую большевики назвали социалистической, они первым делом уничтожили все партии — крестьянские, социалистические, буржуазные, демократические, центристские, равно как и всю оппозиционную печать.
    Вспоминаю старую притчу: пессимисты все время ищут в мусоре времени трагедию, а оптимисты — комедию. Нет, не для нас эта притча. Нет! Нашему народу, оказавшемуся в глубокой пропасти, еще долго придется выползать на свет Божий, чтобы земная твердь смилостивилась над нами, а по­каяние за греховную нетерпимость усмирило нас и принесло успокоение в наши дуроломно-мятежные души. Не собира­юсь углубляться и в горькую тему: «Кто виноват?». Для меня этот вопрос после прочтения тысяч и тысяч документов по убиению людей в принципе раздет до его страшной прока­женной наготы.
    Не надо прятать голову в песок — это мы беспощадно, по­забыв о чести и совести, ожесточенно боремся, не жалея ни желчи, ни чернил, ни ярлыков, ни оскорблений, не страшась ни Бога, ни черта, лишь бы растоптать ближнего, размазать его по земле, как грязь, а еще лучше — убить. Это мы трави­ли и расстреливали себе подобных, доносили на соседей и сослуживцев, разоблачали идеологических «нечестивцев» на партийных и прочих собраниях, в газетах и журналах, в фильмах и на подмостках театров. И разве не нас ставили на колени на разных собраниях для клятв верности и раская­ния, что называлось критикой и самокритикой, то есть все­общим и организованным доносительством.
    Виноваты сами! Но ощущаю вокруг себя ошеломляющее равнодушие к тому, что произошло в России. Возможно, не- сознанный стыд за сотворенное и страх перед ответственно­стью за содеянное понуждают людей сооружать из себя чу­чела презренной гордыни. Одним словом, тяжелые и мрач­ные сумерки окутали Россию на многие десятилетия.
    Слава богу, еще живы многие мои соратники-современ- ники, которые швырнули свое сердце и душу на гранитную стену деспотии. И сказали они тем молодым, что пошли за ними: дышите свободой и поклянитесь именем уничтожен­ных нами же предков, что свобода — это навсегда, не твори­те себе кумиров, не лезьте под грязные сапоги сталинокра- тии.
    Но, увы, оскудели мы совестью. Уже нет с нами великих провозвестников свободы, мужества и честности — Алек­сандра Адамовича, Виктора Астафьева, Артема Боровика, Дмитрия Волкогонова, Виталия Гольданского, Олега Ефремо­ва, Льва Копелева, Дмитрия Лихачева, Юрия Никулина, Бу­лата Окуджавы, Льва Разгона, Владимира Савельева, Андрея Сахарова, Иннокентия Смоктуновского, Анатолия Собчака, Галины Старовойтовой, Святослава Федорова, Станислава Шаталина, Юрия Щекочихина, Сергея Юшенкова.
    Святые имена!
    И знали ли эти романтики — дети XX съезда 1956 года и Мартовско-апрельской демократической революции 1985 го­да, что не так уж малое число их бывших сподвижников быстрехонько рассядутся за кабинетными столами и будут всеми ногтями и когтями цепляться за вожделенные кресла, дабы не сползти с них под хмурым взглядом Вечного Началь­ника.
    Вспоминая перестроечные дела и события, я спрашиваю себя: зачем тебе все это было нужно? Ты член Политбюро, секретарь ЦК, власти — хоть отбавляй, всюду красуются твои портреты, их даже носят по улицам и площадям во вре­мя праздников. Я даже не помню, что чувствовал, когда с трибуны Мавзолея смотрел на колонны людей, на лозунги и плакаты, зовущие на труд и подвиги во имя «родной партии» и ее ленинского Политбюро. Сказать, что торжествовал или радовался, пожалуй, не могу. Но и резкого нравственного от­торжения не было. Однако смутные чувства двусмысленнос­ти, неправды бродили по уголкам сознания. Любоваться с трибуны на собственный портрет было как-то неловко, но то, что на тебя смотрят тысячи людей, предположительно, доб­рыми глазами, вызывало чувства горделивого удовлетворе­ния. Слаб человек. Кстати, я не один раз пытался как-то сформулировать свои трибунные чувства, но ничего путного, хотя бы для себя, не получалось.
    В борьбе за химеры, не знавшей пощады, потеряли мы правду и достоинство, способность к пониманию сущего, они утонули в крови. Шаг за шагом подобная аморальность прочно вошла в образ жизни, лицемерие стало своего рода нормой мышления и поведения. А это значит, что многие го­ды мы предавали самих себя. Сомневались и возмущались про себя, выискивая всяческие оправдания происходящему вокруг, чтобы как-то обмануть по ночам ворчливую, но днем податливую совесть, то есть «бунтовали на коленях». Вполза­ем в трясину лжи и сегодня.
    Я рад тому, что смог преодолеть, пусть и не полностью, все эти мерзости. Переплыл мутную реку соблазнов власти и вы­брался на спасительный берег свободы. Не дал оглушить себя медными трубами восторгов. Презрел вонючие плевки поли­тической шпаны. Я не хотел дальше пилить опилки и жевать слова, ставшие вязкими и прилипчивыми, как смола, или пус­тыми и трескучими, как гнилые орехи. Непонятным образом вернулась романтика, утихомирив пучину душевных страс­тей. Из-под карьерных завалов потихоньку выбирались на свет Божий мучительные раздумья о порядочности, справед­ливости, совести, наконец. Не хотел я дальше обманывать са­мого себя, лгать самому себе. Я добровольно ушел от власти, не променяв ее на собственность или доходное место.
    Задаю себе и другой вопрос: а повторил бы ты все это? Не знаю. Наверное, да. Скорее, да!
    Совсем недавно я с писателем Анатолием Приставкиным после Парада Победы шел по Красной площади. Мы говори­ли о той страшной войне, о 30 миллионах наших соотечест­венников, не вернувшихся к родным очагам, и тех миллио­нах, которые погибли в гитлеровских и сталинских лагерях. Говорили и о том, что праздничные парады — это горькое и бесполезное лечение от незаживающих ран.
    Из толпы вынырнула девица. Обращаясь ко мне, изрекла, сверля глазками:
    — А вы разве еще не в тюрьме?
    И юркнула обратно.
    Как-то к зданию Международного фонда «Демократия» подошел небольшого росточка человечек и спросил:
    — Правда, что здесь Яковлев командует?
    — Да, он президент Фонда.
    — А разве его еще не повесили?
    У дверей своей квартиры я трижды обнаруживал похо­ронные венки. В сына стреляли, у дочери сожгли машину, а документы об этом исчезли. Я уже не говорю о сотнях угроз по телефону и в письмах.
    Христолюбивый народец, однако. И все же в который раз говорю себе: «Несмотря на все сомнения и огорчения, ты выбрал верный путь покаяния — борьбу за свободу чело­века».
    Да, я тот самый Яковлев, о котором столько сказок сочи­нено, что и самому перечесть в тягость. И физически, и нрав­ственно. Тот самый, о котором сталинисты, а также некото­рые бывшие номенклатурные «вожди» говорят и пишут, что именно я чуть ли не главный виновник распада Советского Союза, коммунистической партии, КГБ, армии, мирового коммунистического движения, социалистического лагеря и всего остального. Пишут, что я, будучи демоном Горбачева, гипнотическим путем внушил ему франкмасонские идеи и ценности. Даже врагу своему не пожелал бы испытать чувст­ва, когда тебя грозятся расстрелять, повесить, посадить в тюрьму, объявляют «врагом народа» и агентом западных спецслужб, поливают грязью в газетах и журналах.
    Нет, не страх угнетал меня, нет, далеко не это дьявольское наваждение. Свою норму по страху я почти исчерпал еще во время войны 1941—1945 годов прошлого столетия. Я опасал­ся другого: чтобы грязная волна злобы, клеветы, оскорбле­ний не придавила меня, не опустошила душу. Я хорошо знал, что русская дубина размашиста, безжалостна, безрассудна. Бьет больно, покряхтывая от удовольствия. Как же медленно свобода счищает наросты на наших душах! Нетерпимость — эта леденящая пурга — до сих пор заметает дороги к разуму.
    Слава богу, было и такое, что спасало меня в самые тяже­лые минуты. Это поддержка моих соратников. Некоторые их письма я публикую в этой книге. От моих друзей пошли комплиментарные определения — «идеолог Перестройки», «отец гласности», да еще «белая ворона». И «кукловодом Горбачева» называли. А Вячеслав Костиков в своей книге по-дружески нарек меня «русским Дэн Сяопином». Однаж­ды получил коллективное письмо с Урала, в котором авторы предлагают мне статус «отца-основателя» свободной России. А газета «Версты» назвала меня «апостолом совести».
    Не буду оправдываться за броские эпитеты моих едино­мышленников. Они как бы компенсировали ярлыки в мой адрес другого рода — «жидомасон», «предатель», «перевер­тыш», «преступник» и прочие.
    Моих судей — хоть отбавляй. Всяких и разных. Злых и корыстных, позеров и хитрецов, безнравственных и блажен­ных, политических спекулянтов и карьеристов. А главное — людей, потерявших власть. В этом вся суть. Особей, которым неведомо чувство пристойности, всегда было у нас в избыт­ке, да еще скоморохов, забавляющихся судьбами народа. Од­ним словом, политических пошляков.
    Это не жалоба. Отнюдь нет. Видимо, судьба. В России путь реформ никогда не был в почете. Нам подавай бунт, ре­волюцию да врагов побольше, чтоб кровавой потехи было вдоволь. А вот реформа — дело нудное, неблагодарное, тре­бует терпения, думать надо. Славы никакой. Другое дело — все разрушить до основания под разбойничий свист и улю­люканье толпы, а потом строить заново, плача, надрываясь и... содрогаясь от содеянного.
    И стоит ли удивляться, что прошлое продолжает терро­ризировать нашу жизнь сегодня. Это мерзопакостное явле­ние, хотя для России и не новое. Россия пережила более де­сятка разных перестроек и попыток реформ, но все они кон­чались кровью и новым мракобесием. И сегодня приходится вести борьбу, по крайней мере, на три фронта — с наследи­ем тоталитаризма, с нынешней диктатурой чиновничества и с собственным раболепием.
    И все же, размышляя о Реформации России, практиче­ское начало которой положил 1985 год, спрашиваю себя: а что все-таки произошло по большому счету и кто были те люди, что взяли на свои плечи тяжкое бремя реформ? Де­монстрация свободы социального выбора или злоумышлен­ный развал соцсистемы и Советского Союза? Смелое рефор­маторство или катастрофически провальный эксперимент? Подвижники, а возможно, и жертвы сорвавшихся с цепи об­щественных процессов или предатели, обманувшие партию, страну, народ, даже сознательные «агенты влияния» ЦРУ, «Моссада» и Бог знает кого еще? Нерешительные политики, щепки, которые понесла стихия по горной реке реформ, чес­толюбцы без воли и цели или Макиавелли перемен, полити­ческие стратеги, поскользнувшиеся на «арбузных корочках» исторического коварства?
    Я начинаю свои размышления со столыпинских времен. Почему? Тогда, в первые годы XX столетия, в России забрез­жил свет надежды. Зашумела Россия машинами, тучными полями, словом свободным. Перед страной открылась реаль­ная перспектива совершить мощный бросок к процветанию. Эта возможность была связана, в основном, с именами премьер-министров царской России Сергея Витте и Петра Столыпина. Полезно вспомнить размышления Столыпина о необходимости российской Перестройки на государствен­ном уровне. В своих речах он активно оперировал такими либеральными понятиями, как «правовое государство», «граж­данские свободы», «неприкосновенность личности», «само­управление», и многими другими.
    Увы, очередная попытка догнать время провалилась. Рус­ская община погубила реформы. Страна вновь увязла в нере­шенных проблемах. Они легли на плечи Февральской демо­кратической революции. И снова неудача. Размышляя об этой революции, я пытаюсь ответить на вопросы, почему ее демократический порыв оказался столь кратковременным, почему демократический потенциал революции мало кто увидел и оценил, а всерьез никто и не защищал? Может быть, не хватило ума и опыта у демократов времен Февраля? Или же демократия пала под напором люмпенства? Или же просто не было объективной основы для демократии?
    В своих размышлениях я высказываю свою точку зрения на события октября 1917 года и характер советского госу­дарства. Уже второй десяток лет я председательствую в об­щественной Комиссии по реабилитации жертв политиче­ских репрессий. Прочитал тысячи документов и свиде­тельств, пропустив через свой разум и чувства тысячи и тысячи человеческих судеб. Я узнал о трагедии моего наро­да, может быть, столько, сколько не знает никто. А потому считаю своим долгом проинформировать об этом россий­ское общество.
    После смерти Сталина птенцы его гнезда явно задерга­лись. Они понимали, что повторить злодеяния, которые творил диктатор, для них дело непосильное. А потому по­ставили себе задачу отгородиться от сталинских репрессий, которые как бы ушли в могилу вместе с тираном. В 1954 году начали работу Центральная и республиканские комиссии по пересмотру дел осужденных «за политические преступле­ния». Были выпущены на волю некоторые заключенные, в основном родственники и близкие знакомые руководителей партии и правительства. Но принципиальное отношение к массовым репрессиям не изменилось. Даже в тех случаях, ког­да принимались положительные решения, речь шла не о реа­билитации, а только об амнистии. Разного рода разъяс­нения на этот счет носили блудливый характер. Широкое распространение получила практика переквалификации по­литических статей в хозяйственные, должностные, быто­вые. Соответствующим комиссиям по пересмотру дел было велено закончить эту работу к 1 октября 1956 года. Попро­ще да побыстрее, а работе этой и до сих пор не видно конца.
    Одно время комиссию по реабилитации возглавлял Моло­тов. Более кощунственного решения не придумаешь. Он лич­но подписал при Сталине десятки расстрельных списков.
    Принципиальным вопросом для политики того времени было решение не пересматривать приговоры по делам Бухарина, Рыкова, Зиновьева, Тухачевского и других лиц из высшего эшелона власти.
    После XX съезда реабилитация пошла активнее, но и тог­да партийная номенклатура продолжала гнуть свою линию. В начале 60-х годов, после прихода к власти Брежнева, реаби­литация свертывается, а при Андропове и вовсе прекра­щается. Она возобновилась только во время Перестройки. В 1987 году, 28 сентября, состоялось решение Политбюро «Об образовании Комиссии Политбюро ЦК КПСС по допол­нительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 3040-х и начала 50-х годов» в со­ставе Соломенцева М. С. (председатель), Чебрикова В. М., Яковлева А. Н., Демичева 77. Н., Лукьянова А. И., Разумов­ского Г. П., Болдина В. И., Смирнова Г. Л. Через год, 11 октяб­ря 1988 года, состоялось решение Политбюро об изменениях в составе Комиссии. Я был утвержден ее председателем. До­полнительно в состав Комиссии включили Медведева В. А.члена Политбюро, Пуго Б. К.Председателя КПК при ЦК КПСС, Крючкова В. А.нового председателя КГБ СССР. Как видит читатель из названия постановления, даже в 1987 году, когда политическая обстановка менялась к лучше­му, Политбюро не захотело трогать ленинский период реп­рессий.
    С 1987 по 1991 год удалось вернуть честное имя всем, кто проходил по делам: «Союз марксистов-ленинцев», «Москов­ский центр», «Антисоветский объединенный троцкистско- зиновьевский центр», «Параллельный антисоветский троцки­стский центр», «Антисоветский правотроцкистский блок», «Антисоветская правотроцкистская организация» в Красной Армии, «Ленинградское дело», «Еврейский антифашистский комитет», «Султан-галиевская контрреволюционная органи­зация», «Всесоюзный троцкистский центр», «Союзное бюро ЦК РСДРП(м)», «Ленинградская контрреволюционная зиновь- евская группа», «Ленинградский центр», «Бухаринская шко­ла», «Рыковская школа». И многим другим.
    Заседания Комиссии далеко не всегда были безоблачными. Нередко возникали острые споры. Особенно бдительными в оценках деятельности собственного ведомства были работ­ники КГБ. И все же атмосфера времени благоприятствовала принципиальным решениям. Но случались и непримиримые разногласия, например в отношении убийства Кирова. Запи­ска по этому вопросу обсуждалась на Комиссии несколько раз, но согласие так и не было достигнуто. Я как председа­тель Комиссии отказался подписать подготовленный текст, с которым были согласны другие члены Комиссии. История с убийством Кирова требует дополнительного расследования. Свою точку зрения я подробно изложил в статье в газете «Правда» от 28 января 1991 года.
    Августовский мятеж 1991 года и последовавшее за ним образование 15 независимых государств прервали процесс реабилитации. Осенью 1992 года я обратился к Президенту Ельцину с предложением о возобновлении реабилитации жертв политических репрессийтеперь уже в России. Про­сьба была поддержана. 2 декабря 1992 года президент издал Указ «Об образовании Комиссии при Президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрес­сий». Наконец-то Комиссия получила свободу действий на весь период советской власти. Надо сказать, что Борис Ни­колаевич последовательно и постоянно поддерживал работу Комиссии, хорошо понимал эту проблему для российского об­щества.
    Своим Указом Б. Ельцин возложил на Комиссию следующие задачи: координация деятельности федеральных органов ис­полнительной власти по реализации Закона Российской Фе­дерации «О реабилитации жертв политических репрессий»; изучение, анализ и оценка масштабов и механизмов репрес­сий; подготовка и представление соответствующих мате­риалов и предложений по вопросам реабилитации Президен­ту Российской Федерации; информирование общественности о масштабах и характере репрессий. Одновременно в целях всестороннего изучения истории массовых политических реп­рессий Президентом России был подписан Указ от 23 июня 1992 года № 658 «О снятии ограничительных грифов с зако­нодательных и иных актов, служивших основанием для мас­совых репрессий и посягательств на права человека».
    Иными словами, Комиссия получила широкое пространст­во для своей деятельности. В результате были изданы сле­дующие Указы: «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 го­да», восстановивший справедливость в отношении почти 20 тысяч невинных людейжертв произвола и насилия власти еще при Ленине; «О восстановлении справедливости в отношении репрессированных в 2030-е годы представи­телей якутского народа»; «О восстановлении законных прав российских гражданбывших советских военнопленных и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Оте­чественной войны и в послевоенный период»; «О мерах по реабилитации священнослужителей и верующих, ставших жертвами необоснованных репрессий»; «О крестьянских вос­станиях 1918—1922 годов»; «О дополнительных мерах по реа­билитации лиц, репрессированных в связи с участием в собы­тиях в г. Новочеркасске в июне 1962 г.».
    Комиссия проанализировала содержание и механизм реп­рессивной политики по отношению к представителям со­циалистических партий и анархистских организаций, про­водившейся властью в целях утверждения и сохранения однопартийной системы в стране. Были исследованы про­блемы, связанные с политическими репрессиями в период с 1917 по 1953 годы в отношении интеллектуальной элиты обществатворческой интеллигенции. Специалисты Ко­миссии изучили обстоятельства так называемого «дела» маршала Г.К. Жукова и пришли к заключению о полной не­состоятельности обвинений, выдвинутых в 1957 году про­тив полководца.
    В канун 50-летия Победы над фашизмом, учитывая по­явившиеся тогда в зарубежной и отечественной прессе ут­верждения о якобы готовившемся нападении СССР на Гер­манию, распоряжением Президента России от 28 февраля 1995 г. № Пр-319 Комиссии было поручено подготовить сбор­ник, который позволил бы на основе документов, ранее недо­ступных исследователям, воссоздать объективную картину событий 1941 года. Итогом проделанной работы стал сбор­ник в 2-х томах «1941 год», документы которого раскрывают преступную неготовность страны к отражению агрессии.
    По поручению Президента России Б. Н. Ельцина от 3 мар­та 1998 г. № Пр-432 Комиссией изданы некоторые докумен­ты из архива Сталина, раскрывающие его роль в организа­ции массовых репрессий в стране. Были тщательно изучены материалы, связанные с расстрелом шведского дипломата Валленберга и маршала авиации Новикова. Оба реабилитиро­ваны.
    Летом 2003 года я направил Президенту России предложе­ние о реабилитации царя Николая II, его супруги и детей. Прошло уже много времени. Я понимаю сложность такого шага, но полагаю, что справедливость выше политических соображений. Видимо, нынешнему руководству России не под силу решиться на отказ от исторических мифов и полити­ческих спекуляций и пойти на безусловное признание правды истории, к ее фактической достоверности.
    Реабилитация жертв политических репрессий стала глав­ным делом моей жизни. Когда спускаешься шаг за шагом в подземелье по кровавой лестнице длиною в семьдесят лет, то вся труха из веры в коммунистическое всеобщее счастье улетучивается, как дым на ветру. Обнажаются догола вся подлость, трусость и злобность людская, беспредельная пре­ступность режима и садизм ее вождей.
    И пришел к глубокому убеждению, что октябрьский пере­ворот является контрреволюцией, положившей начало созда­нию уголовного деспотического государства российско-ази- атского типа.
    Дать точное определение характера российской государ­ственности, сложившейся после октябрьского переворота, очень трудно. Исторически власть впитала в себя психоло­гию княжеских уделов и дворянских гнезд, тяготение к Евро­пе и азиатское влияние, военизированное сознание и крепо­стничество — всего понемногу. Общественной мысли еще долго придется изучать весь комплекс образующих факто­ров — политических, экономических, нравственных, про­странственных, которые имели решающее или опосредован­ное влияние на характер власти и народа, на его обычаи, привычки и общую культуру, на его свободомыслие, равно как и на истоки рабской психологии.
    Радикальные представители интеллигенции не возлагали особых надежд на революционные действия масс по причи­не их, как они говорили, извечной покорности. Но эта же по­сылка подвигла российских радикалов к идее об использова­нии «покорного равнодушия» народа для переворота через индивидуальный террор. Надо уничтожить верхушку прави­телей, и массы спокойно примут новую власть. Так рассуж­дал российский якобинец Ткачев в своем журнале «Набат». Другой предшественник большевиков Нечаев создал тайное общество «Народная расправа». В книжке «Катехизис рево­люционера» он призывал к «повсеместному разрушению» и разрыву с устоями цивилизованного мира. Разбойничий мир в России он считал единственной революционной силой.
    В эти же годы в Россию импортировали марксизм с его идеями насилия, насильственных революций, диктатуры пролетариата, классовой борьбы, агрессивного атеизма, от­рицания гражданского общества и частной собственности. Русские социалисты-радикалы, воспитанные на идеях Ткаче­ва, Нечаева, Бакунина и народовольцев, соединили идею ин­дивидуального террора с марксистскими проповедями наси­лия как условия победы пролетарской революции. Корень беды в том, что помощнику присяжного поверенного Улья­нову, получившему известность под кличкой Ленин, удалось создать профессиональную группу боевиков, «партию бар­рикады», «захвата власти». Он ловко использовал модные идеи конца XIX века — идеи революционаризма Каляева, Ткачева, народовольцев, анархистов, сумел приспособить их к своим целям. Ленинская экстремистская группировка, на словах осудив индивидуальный террор, взяла на вооружение политику «массовидности террора» — так ее сформулировал Ленин.
    Инструкции Ленина по террористической деятельности весьма обстоятельны и определенны. Вот одна из них, отно­сящаяся к осени 1905 года.
    «Отряды, — писал он, — должны вооружаться сами, кто чем может (ружье, револьвер, бомба, нож, кастет, палка, тряпка с керосином для поджога, веревка или веревочная лестница, лопата для стройки баррикад, пироксилиновая шашка, колючая проволока, гвозди (против кавалерии) и пр. и т. д.)... Убийство шпионов, полицейских, жандармов, взры­вы полицейских участков, освобождение арестованных, от­нятие правительственных денежных средств для обращения их на нужды восстания...»
    Меня часто спрашивают, когда произошел ощутимый пе­релом в моем сознании, когда я начал пересматривать свои взгляды на марксизм-ленинизм и советскую практику? Это сложный процесс, мучительный процесс. Я не верю в одно­моментные прозрения. Я постоянно метался между эмоция­ми и разумом. Да и трудно расставаться с тем, во что ты ве­рил. Я еще вернусь к этой проблеме.
    Первые тревожные колокольчики зазвенели еще в войну, которую я ненавижу всей душой и всем моим сознанием, ибо она убила миллионы мальчишек — моих сверстников, а я остался до конца дней своих инвалидом.
    Но сомнения — лишь одна часть формирования оценок. Только проштудировав заново первоисточники «вероучите­лей», я понял (в основных измерениях) всю пустоту и нежиз­ненность марксизма-ленинизма, его корневую противоре­чивость и демагогичность, его античеловечность. Это дья­вольская ложь, обманувшая миллионы людей. Вот что пишет А. Богданов о марксизме: «Скажите, наконец, прямо, что такое ваш марксизм, наука или религия? Если он наука, то каким же образом, когда все другие науки за эти десятиле­тия пережили огромные перевороты, он один остался неиз­менным? Если религия, то неизменность понятна; тогда так и скажите, а не лицемерьте и не протестуйте против тех, кто остатки былой религиозности честно одевает в религи­озную терминологию. Если марксизм истина, то за эти годы он должен был дать поколение новых истин. Если, как вы ду­маете, он не способен к этому, то онуже ложь».
    Я согласен с этим. Мы привыкли к объединенной форму­ле «марксизм-ленинизм». Но в ней нет единого содержания. Такого единого учения нет, хотя лексика порой схожа. Марк­сизм — одна из многих западных культурологических кон­цепций позапрошлого века. Ленинизм — политическая плат­форма, сконструированная из разных концепций, как воз­никших в России, так и импортированных из-за рубежа. На основе этой мешанины возникло новое учение — больше­визм — идеологическое, политическое и практическое ору­дие власти экстремистского толка.
    Российский большевизм по многим своим идеям и проявле­ниям явился прародителем европейского фашизма. Я обра­щаю на это внимание только потому, что мои первые сомне­ния и душевные ознобы были связаны вовсе не с марксизмом- ленинизмом, которого я толком еще не знал, а с советской практикой общественного устройства. И большевизм, и фашизм руководствовались одним и тем же принципом управления государствомпринципом массового насилияфизического, политического, экономического, духовного. Боль­шевистская система показала свою некомпетентность и ан­тичеловечность во всех областях жизни. В результате Россия во многом потеряла XX век.
    Как я уже упомянул, с самого начала Ленин замышлял партию как своеобразную секту с железной дисциплиной «бойцов». Главная ее особенность — это жесточайшая цент­рализация. Образовалась секта Вождя. Ее политические цели на самом деле были целями Вождя. Уже при подготовке II съезда партии (1903) организационный комитет, состояв­ший в основном из сторонников Ленина, проводил жесткую селекцию представителей местных организаций. Сохрани­лось много документов на этот счет. Тех, кто проявлял хоть малейшую самостоятельность, на съезд не допускали. Так случилось, например, с Воронежским комитетом РСДРП, ко­торый осмелился заявить, что оргкомитет съезда работает по принципу «кумовства», взял на себя роль «искоренителя ере­сей», «опричника социал-демократии». В заявлении воро­нежцев говорилось, что охота за ересью привела «Искру» (газета Ленина) к применению излюбленного средства всех охранителей — к плетке. Правда, не ременной, а моральной, вместо проволочных наконечников на ней привешены ярлы­ки — экономизм, эклектизм, оппортунизм. В заявлении под­черкивалось, что подобная деятельность ведет к олигархиче­скому управлению партией.
    Воронежцы оказались провидцами.
    Вскоре после октябрьской контрреволюции Ленин пере­именовал социал-демократическую партию в коммунистиче­скую и ликвидировал все партии социалистического направ­ления вместе с их газетами и журналами. Ничего неожидан­ного в этом нет. Еще 23 июля 1914 года Ленин открыто заявил: «С сегодняшнего дня я перестаю быть социал-демо- кратом и становлюсь коммунистом». С тех пор и началась активная коммунизация партии, а потом и советского обще­ства. Сталин назвал РКП(б) «орденом меченосцев». Гитлер назвал НСДАП «рыцарским орденом». Но еще в 1919 году Троцкий заявил, что введением в армии института военных комиссаров «мы получили новый коммунистический «орден самураев».
    Одной из самых распространенных сказок о Ленине явля­ется сказка о его скромной жизни, простоте, постоянной бедности, жизни впроголодь. Ложь это. Как известно, Ленин без устали клеймил кровавый царский режим, ужасающие условия, в которых жили политзаключенные и ссыльные. Но вот Надежда Крупская оставила весьма любопытные воспо­минания о проживании этой пары в ссылке, в сибирском се­ле Шушенское.
    «Владимир Ильич за свое «жалование» — восьмирублевое пособие — имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья — и то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин были простоваты — одну неделю для Владимира Ильи­ча убивали барана, которым кормили его изо дня в день, по­ка всего не съест; как съест — покупали на неделю мяса, ра­ботница рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю. Но молока и шанег было вдо­воль и для Владимира Ильича, и для его собаки... Мы пере­брались вскоре на другую квартиру, полдома с огородом на­няли за четыре рубля. Зажили семейно... Владимир Ильич был страстным охотником, завел себе штаны из чертовой ко­жи и в какие только болота не залезал. Ну, дичи там было. В апреле 1899 г. он получил от матери охотничье ружье, по по­воду которого пишет, успокаивая мать: «Насчет ружья ты опасаешься совсем напрасно. Я уже привык к нему и осто­рожность соблюдаю». Он просит семью прислать ряд пред­метов. Зимой Ленин катался на коньках».
    В Париже он жил в четырехкомнатной квартире. Подоб­ные же квартиры были и в Закопанах, Кракове, Женеве, Цю­рихе. Мать Ленина постоянно посылала ему деньги, икру, рыбу, а однажды прислала два велосипеда. Кроме того, у «по­стоянно голодного» Ленина были текущие счета в банке «Ли­онский кредит» в Париже и в Цюрихском Кантональном бан­ке. Казна Ульяновых пополнялась также за счет доходов, ко­торые поступали из имения умершего Бланка, отца Марии Александровны. У нее был хутор близ деревни Алакаевка Са­марской губернии площадью более 90 га, сдаваемый в аренду.
    Да и в личном поведении лицемерия у будущего «вождя» было столько, сколько потом хватило на всю партию. Его современники говорили о такой пагубной черте в его харак­тере, как отсутствие стыда. Он был груб, злобен и мстителен. Г. Соломон — его сподвижник — писал: «Он был большим демагогом... Прежде всего отталкивала его грубость, смешан­ная с непроходимым самодовольством, презрением к собе­седнику и каким-то нарочитым (не нахожу другого слова) «наплевизмом» на собеседника, особенно инакомыслящего и не соглашавшегося с ним и притом на противника слабого, не находчивого, не бойкого... Он не стеснялся в споре быть не только дерзким и грубым, но и позволять себе резкие лич­ные выпады по адресу противника, доходя часто даже до форменной ругани. Поэтому, сколько я помню, у Ленина не было близких, закадычных, интимных друзей... Мне вспоми­нается покойный П. Аксельрод, не выносивший Ленина, как лошадь не выносит вида верблюда. П. Струве вспоминает, что Засулич питала к Ленину «чисто физическое отвраще­ние...»
    «Он мелко наслаждался беспомощностью своего против­ника и злорадно, и демонстративно торжествовал над ним свою победу, если можно так выразиться, «пережевывая» его и «перебрасывая» его со щеки на щеку... Сколько-нибудь сильных, неподдающихся ему противников Ленин просто не выносил, был в отношении них злопамятен и крайне мстите­лен, особенно если такой противник раз «посадил его в кало­шу».
    Ленин презирал всех — одних за то, что они ниже и, по его мнению, глупее его, а других за то, что они умнее и об­разованнее.
    О Горьком: «Это, доложу я вам, тоже птица... Очень себе на уме, любит деньгу... тоже великий фигляр и фарисей...»
    О Луначарском: «Скажу прямо, совершенно грязный тип, кутила и выпивоха, и развратник... моральный альфонс, а, впрочем, черт его знает, может быть, не только мораль­ный...»
    О Литвинове: «Хороший спекулянт и игрок... умный и ловкий еврей-коробейник. Это мелкая тварь, ну и черт с ним».
    О Воровском: «Это типичный Молчалин... он и на руку не­чист и просто стопроцентный карьерист».
    Кстати, все они (кроме Горького) после переворота вошли в состав правительства.
    Впрочем, Ленин, судя по всему, был прав в своих характе­ристиках. Действительно, «грязные типы», «карьеристы» и «твари». Приведу только один пример из жизни ленинского подельника Я. Свердлова.
    27 июля 1935 года Ягода докладывает Сталину:
    «На инвентарных складах коменданта Московского крем­ля хранился в запертом виде несгораемый шкаф покойного Якова Михайловича Свердлова. Ключи от шкафа были уте­ряны. 26 июля сего года этот шкаф был нами вскрыт и в нем оказалось:
    1. Золотых монет царской чеканки на сумму сто восемь тысяч пятьсот двадцать пять (108.525) рублей. 2. Золотых из­делий, многие из которых с драгоценными камнями, — семь­сот пять (705) предметов. 3. Семь чистых бланков паспортов царского образца. 4. Семь паспортов, заполненных на сле­дующие имена: а) Свердлова Якова Михайловича, б) Гуревич Цецилии — Ольги, в) Григорьевой Екатерины Сергеевны, г) княгини Барятинской Елены Михайловны, д) Ползикова Сергея Константиновича, е) Романюк Анны Павловны, ж) Кленочкина Ивана Григорьевича. 5. Годичный паспорт на имя Горена Адама Антоновича. 6. Немецкий паспорт на имя Сталь Елены. Кроме того, обнаружено кредитных царских билетов всего на семьсот пятьдесят тысяч (750.000) рублей».
    Сегодня мои рассуждения о Ленине могут выглядеть как расхожие и даже банальные: слишком очевидны преступле­ния, совершенные им и его экстремистской группировкой. Нередко его характеризуют как «властолюбивого маньяка». Возможно, и так. Но в любом случае этот деятель является яр­чайшим представителем теории и практики государственного терроризма XX столетия. Именно он возвел террор в прин­цип и практику власти. Массовые расстрелы и пытки, залож- ничество, концлагеря, в том числе детские, высылки, внесу­дебные репрессии, военная оккупация тех или других терри­торий России в целях подавления народных восстаний — все эти злодеяния начали свою пляску сразу же после октябрь­ского переворота. Вешать крестьян, душить газами непокор­ных — все это могло совершать только ненасытное на кровь чудовище, с яростной одержимостью порушившее нашу Ро­дину. Он считал народ России всего лишь хворостом для ко­стра мировой революции. Осенью 1917 года Ленин, по вос­поминаниям Соломона, изрек: «Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, — это только этап, через который мы проходим к мировой революции...»
    Иными словами, вдохновителем и организатором массово­го террора в России выступил Владимир Ульянов-Ленин, веч­но подлежащий суду за преступления против человечности.
    История режима Сталина в основном и главном вряд ли таит в себе возможность принципиально новых открытий, разве что из области психиатрии. Мои друзья частенько за­даются вопросом, почему и зачем Сталин уничтожил милли­оны невинных людей? Лично я не могу ответить на него. Кроме ненависти к людям и жажды власти, есть во всем этом нечто непостижимое, дьявольское, садистское.
    О злодеяниях Сталина я расскажу дальше. Но сейчас хочу упомянуть о следующем. В свое время много писалось о не­описуемой скромности и храбрости «вождя». Приведу встав­ку в биографию, сочиненную собственноручно Сталиным о самом себе. У меня есть копия рукописи этих фраз:
    «В этой борьбе с маловерами и капитулянтами, Троцкис­тами и Зиновьевцами, Бухариными и Каменевыми оконча­тельно сложилось после выхода Ленина из строя то руково­дящее ядро нашей партии в составе Сталина, Молотова, Калинина, Ворошилова, Куйбышева, Фрунзе, Дзержинского, Кагановича, Орджоникидзе, Кирова, Ярославского, Микояна, Андреева, Шверника, Жданова, Шкирятова и других,ко­торое отстояло великое знамя Ленина, сплотило партию во­круг заветов Ленина и вывело советский народ на широкую дорогу индустриализации страны и коллективизации сель­ского хозяйства. Руководителем этого ядра и ведущей силой партии и государства был тов. Сталин.
    Мастерски выполняя задачи вождя партии и народа и имея полную поддержку всего советского народа, Сталин, од­нако, не допускал в своей деятельности и тени самомнения, зазнайства, самолюбования. В своем интервью немецкому писателю Людвигу, где он отмечает великую роль гениально­го Ленина в деле преобразования нашей Родины, Сталин просто заявляет о себе: «Что касается меня, то я только ученик Ленина, и моя цельбыть достойным его учеником».
    Если же обратиться к вознесенной до небес храбрости «вождя» (побеги из ссылок, грабежи банков и т. д.), то со­шлюсь на воспоминания его ближайшего соратника Анаста­са Микояна. Сталин был не из храброго десятка, рассказыва­ет он в своих мемуарах. На фронте не был ни разу. Но од­нажды, когда немцы уже отступили от Москвы, поехал на машине, бронированном «паккарде», по Минскому шоссе, поскольку мин там не было. Не доехал до фронта, может быть, около пятидесяти или семидесяти километров. Такой трус оказался, что опозорился на глазах у генералов, офице­ров и солдат охраны. Захотел по большой нужде (может, то­же от страха? — не знаю) и спросил, не может ли быть за­минирована местность в кустах возле дороги? Конечно, ни­кто не захотел давать такой гарантии. Тогда Верховный Главнокомандующий на глазах у всех спустил брюки и сде­лал свое дело прямо на асфальте. На этом знакомство с фронтом было завершено, и он уехал обратно в Москву.
    Уголовному началу удалось надолго занять решающее место в управлении государством после октябрьской контр­революции. Удалось во многом потому, что, воодушевленные идеей классового стравливания, идеологи российской смуты и российского общественного раскола сделали ставку на хи­жины и их обитателей, постоянно льстя им, что именно они являются сердцем и разумом человечества, новыми хозяева­ми жизни. Генетическая линия уголовщины и безнравствен­ности власти и толпы тянется из глубины российских веков, но только большевизм возвел ее в ранг определяющей пози­ции своего режима. Ленинизм-сталинизм блестяще исполь­зовал психологию людей социального дна.
    Известно, что человекоистребление — самое древнее гре­ховное ремесло. XX век вытворил демоцид — истребление целых народов. Создал специальную отрасль индустрии — де- моцидную, конвейерно-безостановочную. В Освенциме — за принадлежность к «неполноценным расам», в тюрьмах и лаге­рях ГУЛАГа — за «классовую неполноценность». Трудно син­тезировать в одно понятие социальный каннибализм, каинст- во, геростратство, иудин грех в своем законченном развитии.
    Организатором злодеяний и разрушения России после Ле­нина является Иосиф Джугашвили-Сталин, вечно подлежа­щий суду за преступления против человечности.
    Из ямы с человеческими судьбами, выкопанной нами же собственноручно, надо было выбираться. Перемены все громче стучались в дверь, пожар приближался, огонь быстро бежал по сухой траве. Лично мне становилось все более яс­ным, что ни одиночные, ни групповые выступления, ни дис­сидентское движение, несмотря на его благородные мотивы и личную жертвенность, не смогут всерьез поколебать устои сложившейся системы.
    По моему глубокому убеждению, оставался, кроме граж­данской войны, единственный путь перехватить кризис до наступления его острой, быть может, кровавой стадииэто путь эволюционного слома тоталитаризма через тота­литарную партию с использованием ее принципов центра­лизма и дисциплины, но в то же время опираясь на ее про- тестно-реформаторское крыло. Мне только так виделась историческая возможность вывести Россию из тупика.
    Парадокс? Выходит, да.
    Обстановка диктовала лукавство. Приходилось о чем-то умалчивать, изворачиваться, но добиваться при этом целей, которые в «чистой» борьбе, скорее всего, закончились бы тюрьмой, лагерем, смертью, вечной славой или вечным про­клятием. Конечно, нравственный конфликт здесь очевиден, но, увы, так было. Надо же кому-то и в огне побывать, и дерьмом умыться. Без этого в России реформы не проходят.
    В результате нам, реформаторам перестроечной волны, многое удалось сделать. Свобода слова и творчества, парла­ментаризм и появление новых партий, окончание «холодной войны», изменение религиозной политики, прекращение по­литических преследований и государственного антисемитиз­ма, реабилитация жертв репрессий, удаление из Конститу­ции шестой статьи — о руководящей роли партии — все это свершилось в удивительно короткий срок, во время револю­ции — Перестройки 1985—1991 годов. Это были сущностные реформы, определившие постепенный переход к новому об­щественному строю на советском и постсоветском простран­стве. Даже военно-большевистские мятежи в 1991 и 1993 го­дах не смогли изменить ход событий.
    Да, у нас далеко не все получилось, далеко не все. Начать с того, что все мы, стоявшие у истоков Реформации и в меру сил пытавшиеся ее осуществить, были не богами, а обыкно­венными людьми. Как принято говорить, «продуктами своего времени» с тяжелыми гирями прошлого на ногах и идеологи­ческой мешаниной в головах. Правящая группа, то есть чле­ны Политбюро тех лет, кстати, все без исключения голосо­вавшие за Перестройку, материально не бедствовали. Дачи, охрана, повара, курорты, да и почестей хватало — аплодис­менты, портреты, а самое главное — власть. Безграничная, практически бесконтрольная и неподсудная. Живи себе и работай.
    В этой связи будет к месту сказать несколько слов и о ли­дере Перестройки, о чем много разговоров. В условиях тота­литарной власти от лидера страны зависит почти все. Ленин и Сталин занимались, в основном, трупопроизводством. Ли­дер может кормить людей обещаниями, сказками о комму­нистической скатерти-самобранке, как это делал Хрущев.
    Плыть по течению, как это делали Брежнев и Черненко. Сни­мать с постов увязших в коррупции министров, вызывая вос­торг толпы, и одновременно тянуть страну назад, в прошлое, как это случилось при Андропове. Новый лидер мог, закусив удила и обезумев, рвануть и по-петровски, и по-сталински.
    На этот раз был избран единственно верный курс — на демократизацию общественной жизни. Об основных пара­метрах будущего общества мы с Михаилом Сергеевичем го­ворили еще до Перестройки, но в общем плане. О граждан­ском обществе и правовом государстве — в полный голос, о социальной политике — весьма активно, ибо речь шла о не­обходимости значительного повышения жизненного уровня тех, кто трудится, и одновременно — о борьбе с уравнилов­кой, иждивенчеством. О рыночной экономике — осторожно.
    Но путь реформ сверху имеет не только преимущества, но и свои ухабы. Так говорит история. Так случилось и у нас. Реформы в рамках партийной легитимности получались явно двусмысленными. Оболочка социалистическая, а начинка по своей сути — демократическая. Опоры реформ разъезжа­лись в стороны, словно ноги на мокрой глине.
    В ельцинский период все это странным образом транс­формировалось. Государственная оболочка закрепилась, в известной мере, как демократическая, а вот практическая власть на местах сформировалась как чиновничье-бюрокра- тическая, как некая модификация старой командно-админи­стративной системы. Я ее называю бюрократурой, то есть диктатурой чиновничества.
    При Борисе Ельцине КПСС была отодвинута от единолич­ной власти, однако на ее место пришел Чиновник, всевлас­тие которого сегодня достигло чудовищных размеров, все­властие антидемократическое. Старая и новая бюрократия быстро нашли общий язык, ловко приладились к демократи­ческим процедурам, используя их как прикрытие для эконо­мического террора против народа, о чем мечтал еще Ленин.
    Поскольку при Горбачеве связка старой и новой номенк­латуры не была разорвана, то постепенно обстановка стала меняться не в пользу преобразований. Лидер растерялся, Шеварднадзе и я ушли в отставку. Горбачев окружил себя людьми откровенно карьеристского пошиба, без чести, сла­быми рассудком, потерял нити управления. Руководство КГБ целенаправленно кормило его враньем о массовой поддерж­ке политики главы государства. А глава государства как бы лечил этим враньем свою растерянность.
    И вот результат. Еще заседало Политбюро, но мало кто хо­тел знать, чем оно занимается. Правительство принимало ре­шения, которыми никто не интересовался. В больших городах шумели митинги. Крик над страной стоял невообразимый. Ог­ромный корабль все быстрее и быстрее несло на острые ска­лы. В течение 1991 года я не один раз публично предупреждал о том, что социалистическая реакция готовит переворот. Гово­рил об этом и с Михаилом Сергеевичем. Однажды он сказал мне: «Ты, Александр, переоцениваешь их ум и храбрость».
    То, что Михаил Горбачев по непонятным до сих пор при­чинам не принял превентивных мер против заговорщиков,самый крупный просчет Президента СССР, трагический про­счет.
    Через несколько дней после событий 19—21 августа 1991 года деятельность КПСС и РКП была запрещена, пар­тийное имущество национализировано, их банковские счета арестованы, организаторы мятежа отправлены в тюрьму. Но Борис Ельцин не довел до конца ни запрещение компартии, ни наказание преступников.
    Это самая серьезная ошибка, однако, теперь уже Прези­дента России. И тоже трагическая. Борис Ельцин проморгал и другой опасный процесс, когда старая номенклатура плав­но перетекла в новые структуры власти, еще раз подтвер­див свою непотопляемость.
    Сегодня недобитый авторитаризм получил возможность продолжить свою подрывную работу в самых разных фор­мах: формирование военизированных отрядов, нагнетание антисемитизма и нетерпимости к «лицам иной национально­сти», возбуждение великодержавного шовинизма. Идет под­мена патриотизма дел патриотизмом слов, то есть спекуля­тивным патриотизмом. В воздухе снова запахло милитариз­мом и цензурой, очевидны попытки усилить контроль над личностью, что неизбежно ведет к диктатуре господствую­щего класса через тоталитарную систему всеохватного чи­новничества. Суживаются возможности формирования граж­данского общества. Властные коммуно-патриоты на местах открыто разгоняют демократические и правозащитные орга­низации, закрывают оппозиционные средства массовой ин­формации. То и дело возникают движения и партии, кото­рые, прикрываясь словами о демократии, исполняют ту же подрывную роль, что и большевики.
    Иными словами, идет бездарное разбазаривание тех принципов демократии, которые были завоеваны в условиях острейшего сопротивления со стороны партийно-чекистской номенклатуры. Начало XXI века ознаменовано возвращени­ем номенклатуры к рулю российской власти, причем но­менклатуры низкого профессионального уровня, эгоистич­ной, жадной, коррумпированной. Опасный процесс.
    Воистину история безжалостна — она бьет копытом по черепам дураков. Едва получив интеллектуальную свободу, мы опять загоняем себя в шоры нового догматизма, так и не попытавшись понять по-настоящему, что же с нами про­изошло. А власть ухмыляется: каков, мол, народ — таковы, мол, и песни.
    Меня часто спрашивают, доволен ли я происходящим и соответствует ли ход нынешних реформ первоначальным за­мыслам Перестройки. Очень хочется ответить «да», но из го­ловы, словно чертик из табакерки, выскакивает красный сиг­нал, гласящий: «Не торопись с оценками!» В голову лезут всякие размышления о последствиях Реформации, о просче­тах — былых и нынешних. То, что демократия и гласность обнажат преступность большевистского режима, для меня было очевидным. Но то, что при этом выплеснется на по­верхность жизни вся мерзость дна, в голову не приходило. Всеобщее воровство, бандитизм, взяточничество, терроризм, наркотики и многое другое обрели характер обыденности. Новая номенклатура оказалась гораздо жаднее старой. Раз­гул преступности, сросшейся с властью. Снова лжем и паяс­ничаем. Проводим балаганные выборы. Подробно обо всем этом я пишу дальше, в контексте конкретных событий. Здесь, пожалуй, осталось сказать только о том, что я назы­ваю личной исповедью.
    Начал я свою деятельность в высшем эшелоне власти в период Перестройки. Начал с принципиально ошибочной оценки исторической ситуации. Во мне еще жила какая-то надежда на возможность сделать нечто разумное в рамках социалистического устройства. Лелеял миф, что Его Величе­ство Здравый Смысл возьмет, в конечном счете, верх над не- мыслием и неразумием, что все зло идет от дурости и корыс­ти номенклатуры.
    Отсюда и возникла концепция «обновления» социализма. Мы, реформаторы 1985 года, пытались разрушить большеви­стскую церковь во имя истинной религии и истинного Иису­са, еще не осознавая, что и религия обновления была лож­ной, а наш Иисус фальшивым. На поверку оказалось, что ни­какого социализма в Советском Союзе не существовало, а была власть вульгарной деспотической диктатуры. А наши попытки выдать замуж за доброго молодца старую подрумя­ненную шлюху сегодня выглядят просто смешными.
    Что это? Вера в фатализм справедливости? Романтизм? Неумение анализировать? Информационная нищета? Инер­ция сознания? Что-то еще? Не знаю. Наверное, всего по­немногу.
    Защитники большевизма говорят, что не все было так уж плохо и при Сталине. Надо, мол, видеть и хорошие стороны жизни. Конечно, надо. Но при чем тут Сталин? Всегда была и пребудет вечно живая жизнь. Она цвела и буйствовала да­же на вечной мерзлоте сталинизма, ее не раздавили ни льды страшных репрессий, ни духота официального мономыслия и моноверы. Исследуя трагический ленинско-сталинский пе­риод жизни, я вовсе не хочу сказать, что все было во мраке, что ничего не было светлого. Вспомним хотя бы великую поэзию Есенина, Блока, Ахматовой, Маяковского, Пастерна­ка, Мандельштама, гениальных ученых в области физиоло­гии, физики, генетики, кибернетики, языкознания, изуми­тельные по своей доброте фильмы и песни — все это оста­нется золотой страницей в летописи мировой цивилизации. Ленинско-сталинский режим с первых дней уничтожал ин­теллект России, но варварство в отношении науки, искусст­ва, литературы не смогло одержать безусловной победы. Генетический запас интеллекта оказался гораздо прочнее и жизнеспособнее, чем оргия насилия.
    Десятки миллионов людей прожили в этой системе всю свою жизнь: учились, работали, воспитывали детей, страдали и радовались. Им трудно примириться с мыслью, что жизнь пролетела как бы напрасно, зазря. Конечно, трудно. Но это удел всех уходящих поколений. Когда жизнь проходит, на душе становится особенно тоскливо. Молодость остается в памяти прекрасной до слез и щемящей боли в сердце. Все кругом солнечно, полно счастья, любви и надежд. Уходящее поколение можно и нужно понять.
    И вот здесь — безграничный простор для личных разду­мий, сомнений, самоедства и покаяния. Говорят, что стыд глаза не ест. Неправда! Еще как ест! Если ты такой совестли­вый, говорю я самому себе, то как ты допустил, что рефор­мы, в которых ты активно участвовал, в конечном счете, хотя уже без тебя, привели к новому обнищанию народа. Мне не­навистны продолжающаяся люмпенизация общества, кор­рупция, наглая самоуверенность многих из тех, кому ты объ­ективно помог прийти к власти и богатству. Наворовались вдоволь и расползлись по личным дворцам, построенным на деньги нищих. Не все, конечно. Заслуживают уважения те предприниматели, которые достигают богатства своим тру­дом и своим умом.
    На склоне лет я все чаще, как политик, продолжаю упре­кать себя в том, что сделал далеко не все, что мог и на что надеялся в своих мечтах. Еще задолго до Перестройки, меч­тая о будущем страны, я рисовал в своей голове разного рода картины — одна красивее другой. Я был убежден, что стоит только вернуть народу России свободу, как он проснется и возвысится, начнет обустраивать свою жизнь так, как ему потребно. Все это оказалось блаженной романтикой, многое в жизни получилось по-другому. Меня постоянно душит воп­рос: а правильно ли ты поступил, приняв участие в том, что перевернуло Россию, но обрекло ее на новые страдания на пути к свободе? Не имеет особого значения, что к деформа­циям преобразований ты непричастен, поскольку еще до мя­тежа 1991 года Горбачев отодвинул тебя от власти, что у него появилась другая команда, которая предала его, предала идеи Перестройки, пошла на преступный мятеж, создав тем са­мым чрезвычайные условия, породившие хаос в экономике и в политике.
    «Мужество выше скорбного терпения, ибо мужество, пусть оно окажется побежденным, предвидит эту возмож­ность». Это слова Гегеля. Так уж получилось со многими из нас: мы предпочли скорбное терпение мужеству. Мужеству совершать поступки. В одно время Михаил Сергеевич, види­мо, по доносам КГБ, заподозрил меня в том, что я «затеял свою игру». Увы, нет. А надо было! На самом-то деле я сам снимал свою кандидатуру с голосований на посты президен­та страны, Председателя Президиума Верховного Совета, Председателя компартии, его заместителя, члена Политбюро. Возможно, и не избрали бы меня на все эти посты, а я со своим обостренным самолюбием боялся подобного исхода. Но проверить-то политическую температуру надо было. Мне не достало мужества уйти с XXVIII съезда КПСС, чтобы ор­ганизовать партию, отвечающую требованиям времени. Те­перь, на старости лет, я понимаю, что совершил ошибку. На­до было нести свой крест до конца.
    Как быстро и как медленно течет время. Тяжелое время, но если собьемся с пути — это будет трагедией для нашего народа, для всего мира, взаимозависимого, но все еще не осознавшего полностью своего единства, еще не готового к новой информационной эпохе, к глобализации всемирной жизни. Сегодня всех нас тревожит многое, очень многое... И все-таки 1956, 1985, 1991, 1993 годы состоялись. Их не от­менишь. Михаил Горбачев и Борис Ельцин уже на пенсии. У власти новый президент — Владимир Путин. Обозначился откат в общественных свободах, хотя многое, отвоеванное у власти жизнью и временем, уже необратимо. Время назад не ходит, назад ползут только временщики.
    Глава вторая
    ОБ ОТЧЕМ ДОМЕ
    Проклятая власть, жестокая. Вернулся с фронта и узнал, что еще в 1942 году мать потянули в суд за то, что наша овца, выдернув колышек, к которому была привязана, обгрыз­ла пару кочанов капусты в совхозном поле. Мама и вещички с собой взяла, когда пошла в суд, была уверена, что посадят в тюрьму. И посадили бы, да кто-то, говорят, школьный учи­тель, вспомнил, что в семье еще три маленьких дитенка, а муж и сын на фронте. Ограничились штрафом и предупреж­дением. В ноги бы человеку поклониться, а власть в суд по­тащила.
    Автор
    На Ярославщине есть маленькая деревушка Королево. Там я и родился. И все мое детство — деревен­ское. Солнечное и снежное, дождливое и морозное, горькое и сладкое. Ручьи и леса, малина и грибы, ржание лошадей в ночном да картофельные поля. Школа, учителя и одноклас­сники. Вот и все. Как у всех парнишек того далекого вре­мени. А там и юность, оборванная войной. Украденная юность.
    Ярославские друзья помогли мне отыскать документы, рассказывающие о моих предках. По отцу «Яковлевы проис­ходили из крепостных крестьян ярославских помещиков Молчановых». Первое упоминание — начало XVIII века. По материнской линии первое упоминание о предке семьи Ля- пушкиных Иване Иванове восходит также к началу XVIII ве­ка. Из крепостных крестьян помещиков Майковых.
    Люди и нелюди, самые разные человеки приходят из дет­ства. Окружающий мир людей и вещей оставляет в сознании свои отметины, свои царапины, свои обиды и радости, да и личные поступки нанизывают памятные бусинки на нить очень короткой жизни человека.
    С душевным волнением вспоминаю своего деда по отцу Алексея Потаповича. Он был человеком не очень типичным для деревни. Не пил, не курил, в церковь не ходил, не мате­рился, его постоянно избирали в деревне негласным судьей, поскольку считали справедливым человеком. Хмур, суров, скуп на слова. Бабушка Марья Александровна была набож­ная женщина. Умерла рано, я ее плохо помню, так же, как и другую бабушку.
    Тогда в деревне не было ни радио, ни газет, если только случайно не попадали газетные обрывки для курева, а за­одно — и для чтения. За ближайшими деревнями — уже другой мир, для нас, мальчишек, невообразимо таинствен­ный и загадочный. Отец для меня был единственным источ­ником информации, если не считать собственную фанта­зию и разные выдумки таких же пацанов, как и я. Выдумки о леших, домовых, разбойниках, да еще о «героических подвигах» своих отцов. Один якобы служил у Котовского, другой — у Буденного. Нам очень хотелось, чтобы такие подвиги были, хотя понимали, что это не так, но верить бы­ло интереснее.
    Детских любимых занятий было много. Но по каким-то причинам одни забываются, другие запоминаются на годы, а третьи — на всю жизнь. До сих пор я с детской радостью по­мню мой мир фантазий, которые метались в голове, когда я лежал на овиннике в еще не скошенной траве. Никого ря­дом, а я лежу один во всем этом мире, смотрю в голубое небо и на редкие, куда-то спешащие облачка... и мечтаю. Мечтаю о том, кем я хочу быть. Конечно, моряком, чтобы обо всем узнать, может быть летчиком, чтобы увидеть, что там за об­лаками и долететь до края неба. То, что я видел кругом, не было достойным для разбушевавшихся грез, которые ка- ким-то чудесным образом превращались в нечто реальное. Ведь так сильно хотелось, чтобы они были реальными, и рас­ставаться с ними было горько безмерно. Мама часто замеча­ла мое состояние отрешенности и спрашивала обычно:
    — Что с тобой?
    А что я мог сказать ей, я ведь только что вернулся из дру­гого мира.
    У нас под окном рос огромный дуб. Вечерами я побаивал­ся его. Темный такой. Чудилось, что в густой листве прячутся таинственные звери и птицы. Я вслушивался, как вкрадчиво и задумчиво шелестят листья и разговаривают между собой на своем языке. Иногда казалось, что я понимал их воркот­ню, и мы вместе сочиняли какую-нибудь сказку.
    Вьюжные зимние вечера. Лежишь на печке и слушаешь завывания каких-то страшных чудовищ, ведущих сердитый разговор. Порывы ветра и умоляющий плач — все вместе. И замирали в голове стихи гения: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, то как зверь она завоет, то заплачет как дитя». И снова буйство фантазии. Все попрятались в до­мах, а за окнами поселился другой, чужой тебе, мир. И не приведи Господь оказаться в нем, заметет все дороги к дому и возьмет тебя в свои вечные объятия.
    Красивое время, когда цветет картошка и лен. А потом, осенью, пекли картошку в риге, там сушили зерно. Гоняли лошадей в ночное. Костер, кромешная тьма, от фантазий распухали головы. Разные истории и случаи были страшнее всего на свете, но мы жадно глотали их.
    Детство, мое детство... Куда же ты убежало, подарило мне счастье и убежало.
    Мой отец был добрым человеком, никогда не бил меня, брал всегда с собой в поле или в лес, приучал к труду. Мы вместе сено косили, картошку копали, вместе заготавливали дрова. Я донимал его бесконечными вопросами, он отвечал степенно, обстоятельно, никогда не отмахивался от разных «почему». Я помню все мои игрушки, — а их и всего-то было три — пробковое ружье, оловянный револьвер да еще рези­новая собачка, которую я приспособил под водяной писто­лет.
    В сущности, отец заложил в мою голову великую идею о том, что каждый человек должен сам решать свои проблемы. Откуда это у него, не знаю. Принесла как-то мама бутылку «святой воды» из церкви, налила в деревянную ложку и ве­лела мне выпить. Я отказался, заявив, сославшись на учи­тельницу, что все это ерунда. Тогда она выплеснула воду и треснула ложкой мне по лбу. Вмешался отец: «Не тронь его. Ему жить, ему и решать. Пусть выбирает сам». Это «пусть выбирает сам» осталось на всю жизнь.
    Матушка моя — Агафья Михайловна — неграмотная крестьянка, безгранично, до болезненности совестливая, лас­ковая и трудолюбивая. С утра до ночи — с коровой, порося­тами, овцами, курами. Какое же тяжкое бремя легло на ее плечи! Семья пережила три пожара, потеряла и жилье, и скарб домашний, и скотину-кормилицу. Особенно трудно было в войну 1941—1945 годов. Отец и я на фронте, а дома три малышки-сестренки. Приходилось связки сена носить на горбу, а если дорога сухая, то перевозить на тачке. Случись что с коровой — всей семье погибель. Мать, бывало, умается за день, ноги не ходят, спина не разгибается, сядет на кро­вать и зарыдает, приговаривая: «Что же это за жизнь такая? За что же такое наказание? Смертушка, а не жизнь».
    Ох, как намаялась мать за свою жизнь. Но, будучи глубо­ко набожной, верила в милосердие: «На все воля Божья». Не раз выговаривала своим уже взрослым дочерям, когда они поругивали то Хрущева, то Брежнева: «Нельзя так о царях, девки, нельзя». Папа посмеивался. У него было свое отноше­ние к «царям». Он то снимал со стены портреты «вождей», то обратно вешал. Это было его поощрением или наказанием за те или иные поступки или проступки. Так он лишил своего уважения Хрущева и Брежнева, а еще раньше Сталина, от­правив их портреты на чердак.
    Мои родители и есть мои поводыри по жизни.
    Никто не знает, кто научил меня читать, а читать я начал лет с четырех-пяти. Подозреваю, что дед. Он любил меня и как-то выделял среди других внуков. Самой ценной наградой для меня было разрешение деда лазать на черемуху, что дру­гим возбранялось. Я, конечно, раздувался от гордости, мои двоюродные братья завидовали и обижались.
    Я каждый год навещаю свою, теперь заброшенную, дерев­ню. Какая сила влечет меня туда, понять не могу. Да, навер­ное, и трудно разгадать эту святую тайну. Хожу по бывшим пожарищам наших домов, что-то ищу, может быть, свое дет­ство, сгоревшее вместе с домами и моими первыми книжка­ми, может быть, подбираю крупицы смутных и грустных воспоминаний. И каждый год молча стою на земле, где воз­вышались мои деревенские дворцы в три окна по улице, и чего-то жду, жду, жду...
    «А чего ждать? — шепчет оробевший и притихший ра­зум. — Человек приходит из тьмы и уходит в темь».
    Упорно гоню от себя всякого рода обжигающие вопросы о порушенных очагах, вопросы, которые без жалости готовы растоптать блаженство воспоминаний. Не хочу подпускать грустную рассудочность к этой великой для меня земле, ис­хоженной моими предками и кормившей их, но заросшей те­перь бурьяном, не хочу. И еще долго щемят душу воспомина­ния, и еще слезам хочется на волю, горьким слезам. Если де­ревня заросла бурьяном, то и Россия заросла бурьяном, человеческим тоже.
    Земля устала от лжи. Она вправе спросить, почему все это порушено? По какому дьявольскому замыслу?
    ...Помню, как появился в деревне первый патефон. Отец купил. По вечерам люди собирались у нашего дома, и я, одиннадцатилетний мальчишка, с гордостью заводил этот па­тефон — а было-то всего две пластинки. Одна — «Песни Ко­зина», другая — «Песни Ковалевой», та, где она поет «Вдоль деревни — от избы до избы». Появился у нас и велосипед, первый в деревне. Еще построил я своими руками педальный автомобиль. Ездил по всей деревне и чувствовал себя на седьмом небе.
    Но самое памятное — первое кино. Оно появилось в на­шей деревне где-то в 1936 году. Поскольку считалось, что я читаю быстрее других подростков, то мне и доверялось гром­ко читать титры. Помню первый фильм «Абрек Заур». Де­монстрировался он в старом сарае. Зрителей полным-полно. Приходили со своими стульями, скамейками и в лучших одеждах, как на праздник. Только стрекотание кинопроекто­ра да мое чтение титров нарушало тишину в этом «дворце культуры».
    Не знаю почему, но меня всегда тянуло к музыке. Отец купил балалайку, потом гитару, а затем и гармошку. На всех этих инструментах я играл, сочиняя свою музыку, главным образом — вальсы. Бывало, заберусь на поленницу дров у са­рая и вымучиваю разные мелодии, да еще мечтаю. Нот я, ко­нечно, не знал, а жаль. Позднее гитара помогала находить стежки-дорожки к сердцам девчат. Игрой на гитаре уже в институтские времена завлекал и будущую жену — Нину.
    Ну, как же тут не любить прошлое? Оно и на самом деле восхитительно, до краев наполнено счастьем животворящей молодости...
    В первый класс я пошел еще из деревни Королево. Запи­сали под фамилией Потапов — по старой русской традиции. В деревне мы звались Потаповыми — по отчеству деда. В школу бегал с удовольствием. Запомнил и свою первую книжку — журнал «МЮД» — «Международный юношеский день». Это еще до школы, мне было лет пять. Сидел на печке, болел свинкой, на шее опухоль, словно коровье вымя, до сих пор след остался, и читал вслух этот «МЮД». Мама, тетя Настя и тетя Тоня готовились к празднику. Они пекли блины из крахмала — тоненькие-тоненькие, беленькие-беленькие, вкусные-превкусные. Они мне давали блинчики, а я им чи­тал. Позднее, лет в семь-восемь, я читал им и «Псалтырь» по-старославянски. Как это получалось — ума не приложу, но читал, а мама и тетки слушали.
    Первой большой книжкой была «Колчаковщина» Дорохо­ва. Только недавно ее достал, она была раньше запрещена, а автор расстрелян. Сейчас хранится как реликвия. Ее тоже читал вслух. Самое любопытное, что следующей книгой стал «Тихий Дон». Это, конечно, не мой выбор, просто отец при­носил книжки из сельсоветской библиотеки, которые я и чи­тал подряд. В семь или восемь лет я с моими двоюродными братьями сфотографировался с этой книжкой, фотография у меня хранится до сих пор. На обратной стороне папина ре­золюция: «Три дурачка».
    Детство, мое детство! Ребята гуляют, играют, а меня боль­ше тянуло что-то почитать. Если не было книжки, находил обрывок старой газеты, перечитывал с начала и до конца, часто не понимая, о чем тут написано. Как гоголевский Пет­рушка, я постоянно удивлялся, как буквы складываются в слова, но все же, в отличие от Петрушки, гораздо больше ме­ня занимало, как из слов получаются рассказы.
    Дружил я с Сережкой Гавриловым, у него отец был агро­номом, на чердаке полно книг. Одну мне подарили. Полное собрание сочинений Лермонтова в одном томе, изданное еще в начале XX века. Я прочитал эту великую книгу с пер­вой страницы до последней раз пять. С тех пор Лермонтов мой любимый поэт, самый любимый. Узнав об этой истории, Егор Яковлев недавно подарил мне эту книгу того же изда­ния. Я обрадовался как ребенок, встретив моего столетнего старца — друга далекого детства.
    Сергея Гаврилова всегда привлекали всякие поделки, его тянуло к технике, он постоянно что-то изобретал. Однажды его отец привез из города какие-то детали, и Сережка на мо­их глазах стал мастерить радиоприемник на кристаллах. И вот приемник зашумел, затрещал, иногда прорывались отдельные слова. Сережка сказал, что это Москва говорит. Я не очень понимал, как это может быть, но впечатление было ошелом­ляющим. Когда рассказал об этом маме, она не поверила. Ворчала, что меня нечистая сила попутала. Пошла к Гаврило­вым удостовериться, а на самом-то деле — из любопытства.
    О чем еще надо бы сказать? Равнодушен к спиртному. Не знаю, верно ли, но объясняю это одним эпизодом из раннего детства. Осень. В бане гнали самогонку. Я бегал во дворе. Дя­дя Женя, он еще в парнях гулял, подошел ко мне с чашкой и предложил: «Глотни». Глотнул, и в глазах потемнело. Надо же так случиться, что в эти минуты приехал из леса мой отец. Сразу понял, в чем дело, и дал дяде Жене оплеуху. То же самое сделал и дед, спустившись во двор. Меня стали от­паивать молоком, но я не чувствовал вкуса — обжегся. Чув­ство вкуса появилось лишь дня через три.
    Плохо это или хорошо, но я не умел, не хотел и боялся драться, однако завидовал ребятам, которые хорошо владели кулаками. А потешные сражения случались каждый день. Я ни разу не был победителем, обидно, конечно. Время от времени играли в продольную лапту или в круговую. Лопат­ки делали сами. Играли в костяные бабки. Нашим праздни­ком в деревне были регулярные приезды старьевщика. При­езжал он на большой телеге, а зимой — на санях-розвальнях. Звали его Татарин. Только потом я узнал, что это не фами­лия, а национальность. Он собирал старье, шерсть, медь, дру­гой металл, а в обмен давал разные свистульки, игрушки из дерева — лошадок, зверюшек, всякое такое.
    Окончив четыре класса, я перешел в семилетнюю школу, которая была в соседней деревне Василево, поближе к дому.
    По окончании семилетки получил награду — книжку «Как закалялась сталь». И этой книжки, как и лермонтовской, у меня не осталось. Зачитали ребята.
    После окончания семилетки мама сказала: «Хватит учить­ся, иди работать в колхоз». У нее было твердое убеждение — если пойду учиться дальше, то ослепну или дураком стану. Так она и говорила. Я настоял на своем. Оказался единствен­ным учеником из нашего седьмого класса, который пошел в среднюю школу. Почти все ребята остались в колхозе. Новая школа в поселке Красные Ткачи в четырех километрах от на­шей деревни. Ходить каждый день туда и обратно — восемь километров, да еще по лесу. Лесную дорогу называли Мали­новкой, глухая и темная. Страшно было.
    Ныне модно спрашивать, когда заработан в жизни пер­вый рубль. Я получил его летом 1940 года, после 9-го класса. Мой отец предложил мне и моему товарищу Мише Казанце­ву заготавливать дрова, обещая заплатить. Мы согласились. Напилили, как сейчас помню, 16 кубометров. Получили на двоих 72 рубля. Жить стало веселее. В клуб стали ходить, как богачи, демонстративно покупая девчонкам билеты в кино. Правда, половину денег мама у меня отобрала.
    Кто в шестнадцать — семнадцать — восемнадцать лет не пишет стихи? Стихи о первой любви, первых восторгах и от­крытиях, первых разочарованиях и обидах. Я и сам написал их порядочно, но мало что сохранилось. Однажды демонст­ративно сжег тетрадки со стихами, о чем, конечно, сегодня жалею. Тогда надо было доказать своей будущей жене, что у меня в жизни другой любви нет и не будет: «Я злой на себя — угрюмый и едкий. // Ты — радость веселья с улыб­кой огня. // Не зная того, ты была сердцеедкой // И вместе богиней была для меня».
    Вспоминаю и другие свои стихи. Они наивны. Но что по­делаешь? В поэты не собирался, но всегда, в часы грусти или восторга, что-то писал для себя. Не буду утомлять читателей своими стихами. Это юность. Она действительно велика и прелестна, печальна и радостна.
    О своих учителях я вспоминаю с любовью и грустью. Кто-то из учителей, наверное, знал больше, чем коллеги, дру­гие были добрее, но все они отдавали невообразимо много душевных сил нам, неразумным, широкими глазами смотря­щим на этот еще неведомый мир. Вели себя как товарищи. Не было ни одного солдафона, всегда можно было честно сказать, что ты сегодня не выучил уроки, — и тебе не поста­вят двойки, не будут нудно причитать и воспитывать. Мы от­вечали учителям искренним уважением.
    Моих школьных учителей уже нет в живых, кроме од­ного. Погибли на фронте, умерли. Слава богу, еще жив наш классный руководитель — Густав Фридрихович Шпе- тер. В 1941 году его сослали в Воркуту как немца. Должен сказать, что именно он по-умному и настойчиво учил нас любви к Родине.
    Школу окончил в трагическом 1941 году. Выпускной ве­чер, речи, поздравления. Вечер проходил в фабричном клубе. Мы еще не знали, что нас ждет война. Но понимали: закон­чилось какое-то светлое-светлое время, которое нас ласкало только любовью, добром, первыми увлечениями и розовыми фантазиями, в голове гулял ветер, душа горела огнем моло­дости, глаза светились надеждами.
    То, что мы потом узнали о том страшном, что было в со­ветском прошлом, тогда, в юности, нас мало касалось, да и маленькие мы были еще. Помню, в моей деревне арестовали конюха за то, что в ночном очень туго ноги путал лошадям, они, мол, стирали лодыжки. Вредительство. В деревне все молчали — власть, она и есть власть, ей виднее. Конюх сги­нул. В семилетней школе арестовали учителя Алексея Ивано­вича Цоя, как говорили, за «оскорбительное отношение к вождю». Учитель, будучи в туалете, вырвал из газетки, кото­рую взял с собой по надобности, портрет Сталина и приле­пил его к стенке, как бы из уважения. Кто-то донес. Исполь­зовал бы по назначению, остался бы невредим.
    В гражданскую войну отец мой служил в Красной Армии, в коннице. Надо же так случиться, что его тогдашний коман­дир взвода Новиков стал военкомом в нашем Ярославском районе. Часто заезжал к нам на огонек, по рюмочке с отцом выпить да вспомнить былые походы. Однажды он постучал в наше окошко кнутовищем, мама была дома. Сказал ей:
    — Агафья, передай хозяину, что завтра будет совещание в Ярославле. Пусть едет немедленно.
    Как только отец вернулся из леса, мама все ему рассказа­ла. Он заставил ее точно вспомнить все слова военкома. Я все это слушал без интереса, не понимая, о чем идет речь. Папа тут же собрался, что-то взял с собой и ушел в ночь. Что он сказал матери, не знаю. Ночью к нам постучали. Сквозь сон я что-то слышал, какие-то разговоры, мама утром сказа­ла: отца спрашивали. На вторую ночь тоже пришли. Потом никто больше не приходил. А через три-четыре дня снова приехал Новиков, стучит в окошко:
    — Агаша, где хозяин-то?
    — Ты же сам сказал, что в Ярославле на совещании.
    — Так оно же закончилось!
    И уехал.
    Мать тут же позвала меня и велела бежать в деревню Кондратово, это уже в другом районе, за рекой. Там жила моя тетка с мужем — Егорычевы. Там и скрывался отец.
    А вот в соседней деревне Василево арестовали бригадира колхоза Бутырина. Он пропал. По деревням пошел разговор, что арестован за то, что обесценил трудодни, построив си­лосную башню — первую в районе.
    ...Через три дня после выпускного вечера грянула война. Мои друзья стали подавать заявления в военные училища. Я тоже. В Высшее военно-морское училище имени Фрунзе. Но когда меня вызвали в Баку на экзамены, я не поехал. Без всякой похвальбы говорю, да и хвастаться тут нечем, мне по-мальчишески хотелось на фронт, хотя не было еще и восемнадцати. Миша Казанцев, мой приятель, поехал в это училище и окончил его уже к концу войны, стал штурманом, а затем командиром подводной лодки. Будучи потом в Приморье, я побывал на его лодке. Ощущение было жуткое: как будто железное чудовище проглотило людей и мед­ленно, с хрустом пережевывает и переваривает их в своем чреве.
    Меня призвали в армию б августа 1941 года. Взяли пер­вым в классе. Собрались друзья, только ребята. Гриша Холо­пов играл на баяне. Мы пели песни. Гимном прощания была песня: «В далекий край товарищ улетает, родные ветры вслед за ним летят. Любимый город в синей дымке тает, — знако­мый дом, зеленый сад и нежный взгляд». Никакого бурного веселья, грустили. Уговаривали себя, что все будет в порядке, быстренько набьем морду фрицу — и домой. Все ждали по­весток и гадали, кого и куда пошлют. Мама приносила нам закуску — картошку с огурцами и капустой, еще чего-то. Мы пели, а мама уходила на кухню и плакала.
    На другой день отец с матерью поехали меня провожать. Сбор в Ярославле, в клубе «Гигант». Лето. Тепло. Еще сво­бодно продавали фрукты и вино. Папа купил бутылку вина. Мама снова плакала. Отец был сдержан и печален. Говорил мало. Через две недели его тоже забрали в армию. Он вер­нулся домой только осенью 1945 года.
    Наутро все мы, новобранцы, пошагали на станцию Всполье. На обочинах люди, машут руками, кто-то плачет. Поехали на восток. Довезли нас до города Молотова (Пермь). Сутки жили в школе, спали на полу. А на другие сутки отпра­вились пешком в лагерь Бершеть, в 30-й запасной артилле­рийский полк. Гаубицы на конной тяге, за каждым из нас закрепили по лошади, ее надо было каждое утро чистить, потом выгуливать. Учили верховой езде. Мне было легче дру­гих, все мое детство и юность связаны с лошадьми. Я умел ездить верхом, запрягать, любил купать лошадей — дома эта обязанность лежала на мне.
    В лагере Бершеть мы пробыли месяца три. Ходили еще в домашней одежде, она разлезлась, порвалась. Наступила хо­лодная осень, мы нещадно мерзли. Где-то в ноябре нас обули и одели, а старую одежду велели отправить домой. Потом ма­ма рассказывала мне, что она долго горевала, глядя на рва­ные брюки и пиджак, да на ботинки, перевязанные проволо­кой. Из пиджака удалось сестренкам пальтишко сшить, кото­рое они носили по очереди.
    Как только мы приобрели солдатский вид, нагрянула новая комиссия. Снова расписывают по родам войск и по учили­щам. Меня, как и перед армией, записали в танковые войска и даже сказали, в какое училище поеду — в Челябинское. Опять пешедралом в Пермь. Оттуда на поезде дальше. Куда едем, никто не знает. Кормят селедкой с хлебом. В конце кон­цов, остановились в Глазове, что в Удмуртии. Нам объявили, что приехали к месту назначения, все зачислены курсантами Второго Ленинградского стрелково-пулеметного училища, эвакуированного в Глазов. Надежды будущих летчиков, тан­кистов, артиллеристов, связистов рухнули. Началась курсант­ская жизнь — тяжелая, изнурительная. За три, три с полови­ной месяца надо было сделать из нас командиров взводов.
    Воспоминаний не так уж и много. В б утра подъем, в одиннадцать вечера отбой, холод неимоверный — доходил до 42 градусов, а мы в кирзовых сапогах да в брюках и гим­настерках, уже бывших в употреблении. Хорошо, что мама прислала мне шерстяные носки и варежки, сама их связала. Как-то спасался. Но все равно застудил ноги, особенно боль­шие пальцы. До сих пор мерзнут. Переохлаждение. Север­ный человек, а морозов теперь боюсь.
    Однажды пошли на учения — «батальон в наступлении, батальон в обороне». Наш взвод оказался в обороне, надо бы­ло в снегу отрыть окопы и ждать наступления. Те, кто был в наступлении, хотя бы двигались, а мы ждали, отплясывая че­четку. Наш командир взвода был призван в армию из граж­данских инженеров, приличный человек. Он сказал замести­телю начальника училища по учебной части, что, мол, нельзя так, курсанты ноги отморозят. Тот оказался придурком. Коро­че говоря, больше десяти молодых ребят ступни отморозили. Им сделали операции, они так и не попали на фронт.
    У меня учеба шла хорошо, особенно по топографии и стрельбе. На фронте это пригодилось. Все остальное не по­надобилось.
    Едва ли можно описать курсантскую жизнь в Глазове луч­ше, чем это сделал поэт Николай Старшинов — тогда кур­сант нашего училища. Приведу строки из его воспоминаний:
    «Зима 1942 года выдалась долгой и суровой, на дворе дер­жались затяжные морозы, перемежавшиеся с недолгими по­теплениями, во время которых свирепствовали метели.
    Нам хорошо доставалось во время строевых занятий и неоднократных походов.
    Но более их, пожалуй, мне запомнилась глазовская баня, в которой мы каждую декаду мылись.
    Во время тридцатисорокаградусных морозов и в бане было, мягко говоря, не жарко.
    В предбаннике мы сдавали верхнюю одеждушинели, гимнастерки и галифев «жарилку». Старая банщица вы­давала нам на отделение мочалку и каждому курсанту нали­вала в ладошку черное, вонючее жидкое мыло.
    Чтобы хоть как-то согреться во время мытья, мы непре­рывно пели песни. Особенно любима была песня «Летят ут­ки». Акустика в бане была хорошей, гулкой. Старушка-бан- щица не выдерживала. Слезы текли по ее морщинистому ли­цу, она неуклюже и торопливо вытирала их подолом синей юбки и выдавала каждому из поющих по лишней горстке чер­ного, вонючего жидкого мыла!..»
    Хочу на минутку уйти из тех времен, чтобы рассказать о том, как я снова побывал в городе Глазове. Давно собирался, но все дела да случаи. Наконец выбрал время. Был в некото­ром смятении. Во-первых, прошло 60 лет с тех пор, как я учился там. Во-вторых, ежился от мысли, а как-то встретят меня. Власть в тех местах коммунистическая, а я один из ее разрушителей. Но все мои опасения рухнули, как подмытый берег реки. Городские власти собрали фронтовиков, в том числе и оставшихся в живых курсантов училища. Устроили обед. Шутили, вспоминали, произносили тосты. Это была встреча, овеянная великим фронтовым братством и всем, что прожито и пережито вместе. Политика убежала куда-то да- леко-далеко и спряталась в мусорной яме. Никому и в голову не пришло заговорить о ней. А портреты бывших «вождей» и лозунги о «вечно живом ленинском учении» казались мел­кими, никчемными огрызками прошлого в вихре ликующих человеческих чувств единения и братства...
    Военная учеба закончилась. 2 февраля 1942 года нам объ­явили о присвоении званий. Мне дали лейтенанта, поскольку хорошо учился. Большинству — младших лейтенантов и да­же старших сержантов. Направили меня на станцию Вурма- ры, в Чувашию, где ждал меня взвод, состоящий в основном из людей старше меня лет на 15—20, плохо знающих рус­ский язык, никогда не служивших в армии. Я должен был их за две-три недели обучить стрельбе и каким-то военным пре­мудростям. Стрелять было нечем. Оставались только разные глупости: взвод в наступлении, взвод в обороне, ползать по-пластунски, «ура» кричать да песни петь. Наш старшина каждый день учил нас разбирать и собирать с закрытыми глазами замок станкового пулемета «максим». На фронте не­когда было «разбирать и собирать», да еще с закрытыми гла­зами.
    И вообще, как можно за две-три недели научить негра­мотных людей воевать, о чем и сам-то имел смутное пред­ставление? Но вскоре со своим взводом я поехал на фронт, совершенно не представляя, что там буду делать, как буду воевать. Уже тогда, в свои восемнадцать лет, я понял, что ве­зу на фронт пушечное мясо. Да и все мои товарищи, моло­дые офицеры, говорили то же самое. Свою обреченность мы скрывали бравадой, песнями, хвастливой удалью, бессмыс­ленными спорами о том, насколько быстро мы разобьем этих фашистов. А кошки скребли наши мальчишеские души. И по ночам нам снились мамы и родные дома. Я знаю, многие из нас хлюпали носами, а утром снова изображали из себя неимоверных героев. Подлинная трагедия той войны.
    Ехали мы медленно, навстречу шли поезда с ранеными, нас обгоняли составы со снарядами, пушками. Однажды от­вели нас на запасной путь. Ждем. Спим. На третью ночь нас разбудили, офицерам велели построиться на перроне. Стали вызывать поодиночке в вокзальное помещение. Там сидели трое — полковник, потом офицер в морской форме (звание я не разглядел) и еще человек в гражданском. Обычные воп­росы: кто, откуда, как и что?
    Через два-три часа снова выстраивают и оглашают фами­лии примерно двадцати — двадцати пяти человек. Среди них оказался и я. Снова приглашают в станционное помещение и объявляют, что мы направляемся в распоряжение командо­вания Балтийского флота. Мы ничего не поняли, ведь Ле­нинград был в окружении. Балтийский флот как бы не су­ществовал. Но раз так, значит, так. Нам выдали проездные документы, талоны на еду, и мы поехали в другом направле­нии — к Волхову.
    Тут мне повезло. Поезд остановился в моем родном Ярос­лавле на 8 часов. Баня, смена белья, столовая. Пропускная способность низкая, все шло медленно. Как только поезд ос­тановился, я побежал в баню, быстро помылся, а затем до­мой, что в 15 километрах от Ярославля. Спасибо, девчон- ки-регулировщицы остановили грузовую машину.
    Когда влетел в дом, мама чуть не потеряла сознание от неожиданности и радости. Обнимала, плакала. А маленькие сестренки, как галчата, смотрели с печки и не очень-то пони­мали, что происходит. Мать начала меня угощать, чем могла, а я отдал ей весь сухой паек, который был со мной.
    Перечитал отцовы письма к маме. Пора ехать обратно, а мама все держала меня за гимнастерку и без конца повторя­ла: побудь еще немножко, чай, не уедут без тебя. Ее материн­ское сердце разрывалось на кусочки — ведь столько похоро­нок уже пришло к ее подругам. Она оплакивала меня и наде­ялась, что ее сына минет горькая участь. Проводить меня не смогла, упала на кровать и зарыдала, как на похоронах.
    Первая встреча с войной была ужасной. Мы увидели за­мороженных немецких солдат и офицеров, расставленных вдоль дороги в различных позах, в том числе и в неприлич­ных. Они погибли под Тихвином. Поезд замедлил ход, над эшелоном взорвался хохот. Я тоже смеялся, а потом стало не по себе. Ведь люди же! Мертвые люди. Мерзкий спектакль.
    Наконец, остановились на маленькой станции. Дальше пу­ти разобраны. Мы потопали по лесной дороге, по заснежен­ному деревянному настилу. По пути время от времени от нас откалывались группы солдат и офицеров для других частей. Шли долго, наверное, часов шесть — восемь. Приближался гул фронта. Фронтовики это помнят, фронт как бы гудит, и чем ближе к линии фронта, тем ярче свет ракет, незатухаю­щее зарево над землей. В конце концов, дотопали до своей части. Нам сказали, что находимся в расположении б-й от­дельной бригады морской пехоты. Построили. К нам вышел капитан первого ранга. Представился. Это был Петр Ксенз, комиссар бригады, небольшого роста, плотного сложения, как бы квадратный. Посмотрел на нас, и первой его коман­дой было: «Сопли утереть!» Все механически махнули у себя под носами рукавами шинелей. Было холодно и промозгло. Такой же холод, как в Удмуртии или Чувашии, но сырой. Это было недалеко от станции Погостье, в шестидесяти километ­рах от Ленинграда.
    Я попал в роту автоматчиков, командиром 3-го взвода. Рота занималась ближней разведкой в тылу противника. На­чалась моя фронтовая пора. Не знаю, что и писать о ней. Вы­думывать нечто героическое не хочется. Стреляли. Ползали по заснеженным болотам, а под снегом вода. Пытались, иног­да это удавалось, пробираться в тыл к немцам. У них оборона была тоже дырявая. Все-таки болота и леса. Война как война.
    Эпизодов разных много, но все они похожи друг на друга. Привыкаешь к смерти, но не веришь, что и за тобой она хо­дит неотступно. Бродский напишет: «Смерть — это то, что бывает с другими».
    Дуреешь и дичаешь. Да тут еще началось таяние снегов. Предыдущей осенью и в начале зимы в этих местах были жесточайшие бои. Стали вытаивать молодые ребята, вроде бы ничем и не тронутые, вот-вот встанут, улыбнутся и заго­ворят. Они были мертвы, но не знали об этом. «Мертвым не больно», — скажет потом Василь Быков. Мы хоронили их. Без документов. Перед боем, как известно, надо было сда­вать документы, а медальонов с номерами тогда у нас еще не было. Не знаю, как эти ребята считались потом: то ли погиб­шими, то ли пропавшими без вести, то ли пленными.
    Кто послал их на смерть? За что их убили? За какие гре­хи? Представил себя лежащим под снегом целую зиму. И никто обо мне ничего не знает и никогда не узнает. И ни­кому до тебя нет никакого дела, кроме матери, которая всю жизнь будет ждать весточку от сына. Безумие войны, безумие правителей, безумие убийц!
    До этого случая все было как-то по-другому, мы стреляли, они стреляли. Охотились на людей на передовой со снайпер­скими винтовками, в том числе и я. А тут война повернулась молодым и уже мертвым лицом. Это было страшно. Думаю, что именно этот удар взорвал мою голову, — с тех пор я не­навижу любую войну и убийства. И пишу уже другие стихи. «Зеленый гроб за жизнью тащится, зеленый гроб, зеленый гроб...» И напишет потом Владимир Луговской: «Мы о мно­гом в пустые литавры стучали. Мы о многом так долго, так трудно молчали...»
    Что еще вспомнить?
    Мне было особенно трудно: я не флотский человек, а «презренная пехота». А в бригаде было два батальона бал­тийцев и один — черноморцев. Очень медленно привыкают к тебе. Любят разные розыгрыши, играть в домино, деревяш­ки делали сами. Что-нибудь соорудят вроде стола, где можно фишками постучать. Однажды и меня пригласили, как бы проверить на «вшивость». В игре все равны. Сходишь не так — жди обидных слов. Мазила, салага. А я был молод, го­ряч и глуп. Однажды не выдержал этих подначек, встал, бро­сил деревяшки и ушел в землянку. Ко мне заглянул повар Павловский — он был старше всех, мы его звали отцом, ему было уже сорок два года. «Ты зря, лейтенант, ребята хоро­шие». Через две-три минуты на доминошников упала мина.
    И не стало хороших ребят — молодых и веселых. Вот она судьба, злая, жестокая.
    Однажды вызывают меня в штаб бригады в особый отдел, в сторонке — молодая женщина. Отберите, говорят, людей понадежнее, сколько хотите. Вот ее надо довести до Новго­рода, оставить там на кладбище. Она переоденется в граж­данское, а военную форму принесете обратно. Вопросов ей не задавать. Пригрозили: если не выполните приказ, лучше не возвращайтесь, а стреляйтесь там.
    Мы повели эту загадочную женщину в Новгород. Не торо­пились. Шли ночами, днем отдыхали, промеривали по карте дальнейший путь, мне этим пришлось заниматься самому, быть как бы лоцманом в лесу. Довели спутницу до кладбища, она там переоделась в гражданское, сказала нам контроль­ный пароль. Пошла в одну сторону, мы — в другую.
    И заблудились. Одни говорят, надо идти прямо, другие — вправо, третьи — влево. Взял карту и компас. И сказал: пой­дем вот так. Все до единого засомневались, пытались убедить меня, что нарвемся на немцев. Пошли. Оказалось, что верну­лись к линии фронта почти в том же самом месте, откуда уходили. Нас ждали. С этого момента меня признали коман­диром. Так получилось, случай выручил.
    А в общем-то, моряки ребята крутые. Однажды пришел к нам с пополнением помкомвзвода — старший сержант, ста­рослужащий по фамилии Будников. Выдались три дня для от­дыха. Отвели нас километров на восемь от фронта. В других взводах люди стали приводить себя в порядок, а этот «раз­вернул учебу». Ползать, бегать. Совсем обозлил ребят. А на обратном пути к землянкам еще и приказал:
    — Запевай!
    Все молчат, идут вразвалочку.
    — Одеть противогазы!
    Какие там противогазы? Давно выброшены. А сумки при­способлены для разных солдатских нужд. Тогда помкомвзво­да совсем оборзел и скомандовал:
    — Бегом!
    Ребята побежали, да и убежали от него.
    Наш старшина был краток:
    — Не жилец. И верно. Через три-четыре дня бой. Стар­шего сержанта нашли с пулей в затылке.
    Больше всего я боялся мин. Лежат они под землей, и ты не знаешь, когда наступишь на нее — на эту молчаливую же­лезную ведьму. Я до сих пор помню, как после дождя, кото­рый сутки поливал наши землянки, мы пошли в разведку. Слышу:
    — Лейтенант, подь сюда.
    Подошел и увидел мины, похожие на черные тарелки. Смертью повеяло, боимся шагнуть дальше, да и назад идти страшно. А как эти мины обезвредить, никто не знает. Нас этому не учили. Когда прошло оцепенение, мы сторонкой и потихонечку пошли дальше.
    Невозможно вспомнить что-то достойное и радостное из фронтовой жизни, кроме, пожалуй, солдатской дружбы, тре­угольничков с письмами матери, отца, друзей, да еще от не­знакомых девушек из разных городов страны.
    Не знаю, кому пришла в голову идея переписки фронто­виков с девчатами из тыла, но в любом случае это гениальная идея. Помню, как принесли из штаба письма девушек из раз­ных мест Союза незнакомым фронтовикам. Я тоже взял. Брал и потом. От писем веяло такой теплотой, что мы пере­читывали их по нескольку раз. И коллективно читали, подна­чивая друг друга. Письма были очень искренними. Девчонки рассказывали обо всем — плохом и хорошем, о радостях и горестях. Бывало, что переписка чудесным образом оборачи­валась объяснениями в любви. Навещала наши землянки ка- кая-то другая жизнь, полная волнений и надежд. В ответных письмах мы не скупились на любые обещания, нам отвечали тем же. И как горько было писать тем незнакомкам, любовь которых умерла от пули. Такой человечности, страданий и милосердия, как в этих письмах влюбленных незнакомцев, отыскать, думаю, будет пустой затеей.
    Провоевал я недолго. Хочу сказать, что за мое время смерть сменила взвод раза три, если не больше. Были случаи, когда из 30—35 человек возвращались 12—15. Пленных мы не брали, как и немцы нас. Полное озверение. Мы с гордо­стью носили клички «черные дьяволы», «черная смерть». Это из-за черных бушлатов.
    Смерть — безмерная и бессмысленная трагедия войны, но она во сто крат трагичнее, когда приходит от пьяного ду­рачья. Россия давно славится чиновным дурачьем. На фронте их было полным-полно. Говорят, что без дураков жизнь туск­неет. Возможно, это и так, но на фронте придурки обходи­лись очень дорого. Сошлюсь на пару примеров. Однажды приехал на передовую заместитель начальника оперативного отдела бригады с заданием организовать взятие одной де­ревушки. Сказал, что это нужно для выравнивания линии фронта. «Выравнивание» было очень модным термином. «Выравнивая линию фронтов», мы оказались под Питером, Москвой, Царицыном и на Кавказе. Деревушка стояла на пригорке. На подходе к ней — поля. Послали в бой роту, по­чти вся погибла. Штабист был пьян и груб. Махал пистоле­том. Потом сказал, что утром будет наступление батальоном, а сам ушел в землянку спать.
    Я там оказался случайно. С группой ребят возвращался из-за линии фронта и застрял в землянке, где собрался ко­мандный состав батальона. Пили, горевали. Не знали, что де­лать дальше. Надо же так случиться, что в это время прохо­дило передовое подразделение солдат из дивизии, которая направлялась на замену соседней части. Командовал группой подполковник из кадровых офицеров. Заходит в землянку. Разговорились. Батальонный рассказал об обстановке.
    «Чертовщина какая-то, дайте я попробую», — предложил подполковник. Он еще не воевал. Горячился. Ну и решили взять деревню ночью, пока штабист трезвеет. Командир группы, хотя это было нарушением всех порядков и уставов, взял с собой несколько человек, попросил саперов, хотя это было без нужды, — погибшие солдаты на этом клочке уже расчистили землю от мин. Заняли деревню почти без выстре­лов. Только один раненый. Никто не знал, что делать с этой деревней дальше.
    Когда штабист проснулся, ему говорят: не надо атаковать, деревня взята, так-то и так-то. Как? Нарушили мой приказ! А он без опохмелки-то злой, мерзавец, выхватил пистолет и чуть не расстрелял подполковника. Хорошо, что в это время в батальоне был представитель особого отдела, который по своей линии донес в штаб о заварухе. Оттуда пришел приказ: представителю штаба вернуться, подполковника освободить.
    «Ну и дураки же у вас тут воюют!» — бросил подполков­ник на прощание.
    Помню свой последний бой. Грустно об этом вспоминать, хотя и орден за него получил. Надо было сделать «дырку» в обороне немцев. Отрядили для этого мой взвод и еще роту, которой командовал старший лейтенант Болотов из Сверд­ловска. Немцы были за болотом, на расстоянии метров, на­верное, ста пятидесяти.
    Ранним утром от земли стал отрываться туман. Между землей и туманом — прозрачное пространство, видно все, каждую травинку, каждую кочку. Мы сказали координатору этой операции — майору (накануне вечером он был пьян в стельку), что надо сейчас атаковать, немедленно начинать ар­тиллерийскую подготовку, иначе хана. Он обложил нас ма­том, сказал, что будет действовать так, как было условлено, а вы пойдете в атаку тогда, когда будет приказано. Мы тоже выпили свои двести граммов и начали в его же духе «аргу­ментировать».
    Все было напрасно... По плану началась артиллерийская подготовка, минометы, два орудия прямой наводки. Пошли в атаку. Больше половины людей погибло. Меня тяжело рани­ло. Получил четыре пули. Три в ногу, с раздроблением кости, одну в грудь. Два осколка до сих пор — в легких и в ноге. Врачи говорят — закапсулировались.
    Меня тащили по болоту четыре человека, трое погибли. Потом долго — восемь километров — везли на телеге, кость о кость в перебитой ноге царапалась, что каждый раз броса­ло меня в беспамятство. В бригадном госпитале меня посетил комиссар Ксенз. Сказал, что подписал представление к орде­ну Красного Знамени, а также спросил, верно ли, что мы с Болотовым имели острый разговор с майором? Написали мне потом в госпиталь, что майора разжаловали по насто­янию комиссара бригады.
    Долго везли нас в вагончиках узкоколейки, аж до Ладоги, а затем — двух офицеров — погрузили в самолет У-2. Лежал в боковушке, как в гробу. Приземлились в Вологде. Отвезли в город Сокол, в эвакогоспиталь за номером 1539. В госпита­ле как в госпитале. Сестры стремились выйти замуж за ране­ных офицеров и, когда это удавалось, уезжали вместе с ними по домам. Мне было очень плохо, вытягивали ногу, лежал все время на спине, закончилось все это дело пролежнями. Я по­мню сестричку Шурочку Симонову, которая оставалась де­журить у моей койки и по ночам. Она сидела рядом и как бы стерегла мое дыхание. Потом нелепо умерла от разреза на десне, говорят, что случился болевой шок. Прекрасные дев­чонки, жалостливые, терпеливые. От нестерпимой боли их матерят, а они, пытаясь изобразить улыбку, уговаривают: «Потерпи, миленький, потерпи, родненький».
    Спустя годы пришлось работать на даче Брежнева в Зави­дове. Писали доклад ко Дню Победы. Брежнев был тоже с на­ми. По окончании — обычная выпивка. Тосты, тосты... И все, конечно, за Леонида Ильича, за «главного фронтовика». Ему нравилось. Я тоже взял слово и стал говорить о том, что всего тяжелее на фронте было не нам, мужчинам, а девчонкам, женщинам. Грязь, вши, часто и помыться негде. Лезут в пек­ло, чтобы раненых вытащить, а мужички тяжеленные. А от здоровых еще и отбиваться надо. Война трагична, но во сто крат она ужаснее для женщин. А теперь забываем действи­тельных героев войны, героинь без прикрас. Брежнев растро­гался, долго молчал, а потом сказал, что надо подумать о ка- ких-то особых мерах внимания и льготах для женщин-фрон- товичек. Ничего потом сделано не было.
    В госпитале меня навестила мама. Я уже был «ходячий». Мы сидели с ней в ванной — больше негде. Все коридоры за­няты койками. Она привезла мне баночку сметанки, блинов да кусочек мяса. Я ел, а она плакала, но и радовалась, что жи­вым остался. С тоской смотрела на мои костыли, видимо, ду­мала о моем инвалидном будущем.
    Вместе со мной лежал командир роты, с которым мы про­рывали линию обороны немцев. Он остался без ноги. На од­ной из коек — Иван Белов, отец будущего писателя-деревен- щика Василия Белова. На другой летчик-истребитель Бори­сов. Его самолет был сбит, сам он чудом остался жив, но ноги его не двигались из-за сломанного позвоночника. Ему сдела­ли несколько операций, но безуспешно. В первые месяцы к нему приезжала жена, старалась утешить его. Потом ее посе­щения становились все реже и реже, а затем и совсем пре­кратились. Сосед мой каждый день писал ей письма, но не отправлял их, а прятал под подушку. Увядал на глазах, поте­рял всякий интерес к жизни и вскорости умер. Вот она, вой­на. Трагедия человека — трагедия народа.
    Много ли, мало ли, плохо ли, хорошо ли мы воевали, но воевали честно. О моем последнем бое было напечатано две статьи. Одна опубликована в газете «Красный Балтийский флот», вторая — в «Красном флоте», газете Народного ко­миссариата Военно-Морского Флота. Мне эти статьи как-то зябко читать, но я все-таки процитирую по выдержке из каждой.
    Из «Красного Балтийского флота»:
    «Ударный взвод автоматчиков выходил на рубеж для ата­ки. Над ночным болотом курился туман, роились злые кома­ры. Прямо перед автоматчиками громоздился зарослью и ле­сом небольшой остров, занятый немцами. По берегу он още­тинился частоколом проволочных заграждений. Изредка над болотом зловещим мертвым светом вспыхивала осветитель­ная ракета. Яковлев позвал:
    — Федорченко!
    — Есть Федорченко.
    — Отбери шесть бойцов и выходи на левый фланг. Нас прикроешь.
    Через минуту группа автоматчиков во главе со старши­ной 2-й статьи Федорченко скрылась в камышах.
    Когда до проволочных заграждений было не больше два­дцати пятитридцати метров, старший лейтенант Яковлев приказал взводу раскинуться в цепь.
    — Со мной останься, Гавриленко. Вместе в атаку пойдем.
    Плечом к плечу не в первую атаку готовились Яковлев и Гавриленко. Кровь боя сроднила их крепкой балтийской друж­бой.
    Прошло несколько минут, и вдруг, этого мгновения ждали все, ночную тишину разорвали орудийные залпы. Снаряды рвались в проволочных заграждениях, в ДЗОТах врага.
    — Горше, братишки, горше,волнуясь, шептал Гаври­ленко.
    Артиллерийский шквал нарастал. Силой своей он насытил сердца балтийцев, напружинил их мускулы и оборвался так же вдруг, как начался.
    В небо взметнулись две красных ракетысигнал атаки. Над болотом уже гремел балтийский победный клич. Впереди всех, легко перепрыгивая пни и кочки, бежали Яковлев и Гав­риленко».
    Из «Красного флота»:
    «Необходимо было форсировать проволочные загражде­ния. По приказу командира краснофлотцев двинулись вперед. Впереди шел старший лейтенант Яковлев. Враг открыл силь­ный огонь, но военные моряки продолжали продвигаться. Фа­шистская пуля ранила командира. Истекая кровью, Яковлев приказал краснофлотцу Гавриленко:
    — Идите вперед, только вперед... Помощь мне окажете потом».
    Последний бой, кроме здоровья, лишил меня еще и писем того времени. Не один раз после ранения меня раздевали и одевали. И вся переписка с матерью и отцом, с девчонками и ребятами из класса, с фронтовыми товарищами, с тыловыми незнакомками была кем-то выброшена, видимо, за ненадоб­ностью. Не до этого было. Теперь бы мне эти письма. Опуб­ликовал бы пронзительные страницы живой жизни. Исчез и пистолет «вальтер», который был подарен мне командиром бригады.
    Закончилась фронтовая жизнь. Я уже писал, что ненави­жу любую войну, дал тогда себе слово не стрелять сорок лет. Видимо, считал, что дольше не проживу. И сейчас у меня в памяти отчетливее всего не фронтовые выпивки, которых было много, не стрельба, не гул над землей, а мертвые ребя­та, которые остались навеки там, в болотах, очень часто по дурости командиров. Сама система даже из умных команди­ров делала дураков и карьеристов, и последние, очень часто без нужды, гнали солдат на смерть.
    У мертвых крепкая память. Простят ли?
    У каждого поколения свои стихи и песни. Я очень люблю одно из стихотворений Сергея Орлова. Он пришел на войну совсем юным, чудом уцелел в 1944 году в горящем танке. И написал строки о погибших ребятах, поэт не один раз ви­дел их лица вечного укора.
    «Его зарыли в шар земной. А был он лишь солдат, всего, друзья, солдат простой, без званий и наград. Ему как мавзо­лей земляна миллион веков...»
    Можно сколько угодно говорить о величии подвига, но вот солдату досталась «земля — на миллион веков». Зачем ему этот всепланетный мавзолей? Человек жить хотел. Мне очень близки раздумья об этой войне писателей-фронтови- ков Виктора Астафьева, Александра Адамовича, Григория Бакланова, Василя Быкова, Константина Воробьева, Даниила Гранина, Василия Гроссмана, Вячеслава Кондратьева, Викто­ра Курочкина, Константина Симонова.
    Если войны вообще бывают справедливыми, то войну против нацизма можно отнести к справедливым, ибо она связана с агрессией. Но сколько же тайн она хранит, сколько же в ней преступных страниц! Приказали взять деревушку (а в Новгородской и Ленинградской областях они малень­кие), то давай, лезь напролом. Пошел в пьяную атаку, поуби­вало у тебя половину людей, то тут ты герой, немедленно появляются люди из штаба составлять списки кого и чем на­градить, особенно убитых или раненых. Если же взял хитро­стью, обходными маневрами или ночью, без всякой атаки, без стрельбы и крика, без шума и гама, то не рассчитывай на награды или благодарности. Это была какая-то вторая война, околофронтовая. Бюрократический аппарат охватывала ли­хорадка — есть, чем заняться. Ох уж эти атаки по пьяным разгулам, по прихоти, по капризу!
    Пережили войну с гитлеризмом, выжили. Но сколько она стоила, сколько крови и слез. Уходят в мир иной фронтови­ки, они гордятся победой. Справедливо. Но что я сейчас ви­жу? Поистине достойно ведут себя те, кто действительно был на фронте. Они не стучат себя в грудь, не хвастаются своим патриотизмом, не орут на митингах, иногда печалятся, им горько от нищеты, на которую их обрекло государство. Орут те, кто к фронту и близко не подходил, да и родился чуть ли не после войны. Напялили на себя дырявую одежон­ку профессиональных патриотов, присваивают себе чужие заслуги. Придурки, которым наплевать на прошедшую вой­ну, на героизм ее участников, на страдания, пережитые на­родом. Спекулянты на трагедии.
    Недавно добрый незнакомец Михаил Михайлов из Пите­ра прислал мне горькие стихи, которые фронтовику читать без слез невозможно. Их написала его мать, дочь старшины морской пехоты Савина Константина Павловича, погибшего в феврале 1942 года у деревни Малукса. Знаю я эту Малуксу! Не могу не включить эти стихи в мой рассказ о войне. Новое столетие наступило, а память о проклятии прошлого века еще жжет сердца людские.
    «Подо Мгою холмы нарыты, // Подо Мгою шумят березы, // И кричат в тишину сердито // Беспокойные паровозы.
    Там отец — он уже не встанет. // Мне на свадьбе не крикнет «Горько». // Внука ласково не поманит, // Не по­бродит с ружьем на зорьке.
    Затерялся отцовский холмик, // Где березы на карауле. // Только ладожский ветер помнит, // Как солдата настигла пуля.
    Подо Мгою холмы нарыты // Километрами за окошком... // Губы сына во тьме закрыты, // И тепла под щекой ладош­ка».
    Война есть война. Но вспоминая о ней сегодня, я готов просить прощения у тех немецких матерей, сыновья кото­рых не успели узнать, что такое жизнь. Я готов простить тех немецких солдат, пули которых сделали меня инвалидом на всю жизнь. Но пока жив, не прощу преступлений Гитлера и Сталина, пославших на смерть миллионы людей.
    На вокзале в Соколе меня провожала только Саша Симо­нова. Ее госпитальные подружки писали мне потом, что Са­ша была влюблена в меня, а я как-то пролетел мимо, приняв ее заботы за служебные. Да и не проснулся еще от мальчи­шеских снов. В госпитале дали мне рюкзак с хлебом и кон­сервами. Да еще костыли. Храню до сих пор. И поехал я до­мой. Благо, недалеко — до Ярославля. Вышел на вокзале, а дальше на попутной машине до Красных Ткачей. И приковы­лял я на свою улицу на костылях жить новой жизнью, кото­рую еще не знал, даже не представлял, что меня ждет. При­ехал с фронтовыми привычками самостоятельного человека, вернее, с претензиями на самостоятельность. А тут совсем другая жизнь, какая-то наглая, нахрапистая — того гляди, раздавит. Холод какой-то. Или мне так показалось. Но обо всем этом по порядку.
    Вошел в заулок родительского дома и сразу увидел маму. Она шла с ведрами из сарая, где мы держали корову и кур. Видимо, поила корову. Увидела меня, ведра выпали из рук. И первое, что она сказала: «Что же я делать-то с тобой бу­ду? » И заплакала. От радости, от горя, от жалости. Она, бед­няжка, должна была кормить еще троих моих маленьких сестренок. Я принес в семью какие-то льготы как инвалид войны, но это были крохи. Мама настаивала, чтобы шел ра­ботать. Я ее хорошо понимал, но хотел учиться, получить ка- кую-то специальность. Боялся судьбы на костылях. Отец в это время лежал в госпитале, он написал матери: «Как бы ни было трудно, пусть учится».
    В последний день перед занятиями написал заявление в Ярославский педагогический институт, на филологический факультет, но меня пригласил замдиректора института Мага- рик и сказал: «Нет, ты фронтовик, давай иди на историче­ский». Мне и тут было все равно, хотя по душевному влече­нию мне больше хотелось на филологический. Начал зани­маться. Появилось первое общежитие — комната на троих, потом на пятерых, таких же бедолаг. Ленчик Андреев, потом стал деканом филологического факультета МГУ, Толя Вотя­ков, после заведовал кафедрой русского языка в Военной академии, были другие ребята, которых сейчас уже нет в живых. Мы доверяли друг другу, бесконечно спорили, об­суждали всякие проблемы. Стипендии нам хватало только на обеды. По вечерам стучали ложками по алюминиевым котелкам — изображали ужин.
    Споры, сомнения, но на сердце еще полно веры в правду, в добро той жизни, которая ждет впереди. Были и маленькие победы, питавшие надежды на справедливость. Однажды на партсобрании возник вопрос о «проступке» студента Вотяко­ва. Он не указал в личном деле, что его отец был репресси­рован. И сколько Анатолий ни объяснял, что отец реабилити­рован и ушел на фронт, ничего не помогало. Собрание рас­кололось. Студенты-фронтовики, а нас уже было около десятка, выступили в защиту своего товарища. Преподавате­ли, особенно пожилые, проголосовали за исключение его из партии, что, собственно, и произошло. Мы пошли в райком. Не помогло. Тогда мы отправились в горком партии. Там нас поддержали. Мы ликовали. Для нас это и была правда, кото­рая как бы прикрывала все остальное — неправедное и не­приглядное.
    Через год мне дали Сталинскую стипендию. Жить стало полегче, это уже не 140 рублей, а 700, тут и маме можно было помочь. Через некоторое время случилось совсем невероят­ное. Меня вызвали в областной военкомат и сказали: хотя ты инвалид и мы не имеем права возвращать тебя обратно в ар­мию, но ты должен понимать обстановку. Вот посоветова­лись с директором института и решили назначить тебя заве­довать кафедрой военно-физической подготовки.
    Студент и одновременно заведующий кафедрой — чепуха какая-то. Принял оружие, противогазы, еще какое-то имуще­ство, но что делать дальше, не имел ни малейшего представ­ления. Меня выручил подполковник Завьялов, профессор, бывший преподаватель в Академии химической защиты (ка­жется, она так называлась). Его в свое время арестовали и осудили в связи с каким-то делом о противогазах. Потом от­пустили. Но из Москвы выслали. Оказался в нашем инсти­туте. Сначала меня остерегался, понимая всю нелепость назначения студента на кафедру. Он взялся за организаци- онно-учебную сторону дела. Все наладилось. После войны профессор Завьялов вернулся в Москву.
    Повторяю, учился я хорошо, был на виду — и сталинский стипендиат, и завкафедрой. Но, потихоньку взрослея, начал постигать и ту жизнь, которая была по ту сторону наивной романтики. Хотя фронтовая жизнь уже внесла серьезные по­правки в юношеское сознание.
    Помню, как Леня Андреев, вернувшийся с фронта без ступни, дал мне почитать Есенина. Стихи, переписанные от руки, я тоже их потом переписал для себя. Прочитал, они по­трясли меня. Спросил у Ленчика, а почему они запрещены? Он ответил: «Поживешь — увидишь, не знаю, как тебе объ­яснить. Все очень трудно».
    Все считали, что получу «красный» диплом. Не получил. На госэкзамене по истории КПСС поспорил с председателем комиссии Барышевым (он же секретарь парткома института). Тема спора — роль крестьянина-середняка в событиях 1917 го­да. Оказывается, сам того не подозревая, я отстаивал «непра­вильную» точку зрения. Если бы знал, наверное, не стал бы спорить. Все-таки госэкзамен. Директор института, милей­ший профессор Чванкин, узнав о «четверке», пригласил меня и стал уговаривать сдать экзамен другому преподавателю. Но я еще не отошел от стычки с Барышевым и отказался.
    После войны особенно сильно потрясло меня событие, связанное с военнопленными. По Ярославлю пронесся слух, что на станции Всполье иногда останавливаются составы с военнопленными, которых везли из немецких лагерей. Как потом оказалось, везли в советские лагеря. Я однажды пошел на станцию и увидел женщин, которые надеялись хоть что-то узнать о своих мужьях, братьях, отцах. Видел падающие из вагонов бумажные комочки с именами и адресами родных. Потрясение было ужасным. Отказывался, не мог поверить, что это возможно.
    Я стал оценивать реальности жизни куда придирчивее, чем раньше. Они меня убивали. Свинцово ложились на ду­шу. Умирающие от голода дети на Ярославщине. Деревню продолжали грабить до последнего зернышка. В городах са­жали в тюрьму за прогулы и опоздания на работу, а женщин в деревне — за копку уже замерзшей картошки или за сбор ржаных колосков на полях, ушедших под снег.
    Все очевиднее становилось, что лгали все — и те, которые речи держали, и те, которые смиренно внимали этим речам. Для меня, деревенского парня, фронтовика, ушедшего на войну со школьной скамьи, все это было невыносимо. Пер­вые серьезные надломы в душе, первые разочарования; они, как серная кислота, разъедали ритуальные взгляды — мед­ленно, но с коварной неумолимостью.
    В то же время победная поступь нашей армии пьянила, всем существом своим я продолжал воевать, разные сомне­ния и разочарования становились как бы мелкими, никчем­ными. Я помню утро Дня Победы. Весть о конце войны про­гремела, как майская гроза. По улицам бежали люди, стучали во все окна и кричали, кричали... Все ринулись на площадь у театра имени Волкова. Рыдания от горя и радости, бесконеч­ные объятия и поцелуи незнакомых людей. Уже не снаряды гудели над площадью, а стоял непрерывный гул людского восторга и людского горя, поселившегося в каждой семье на многие годы.
    Еще во время учебы я женился. На студентке того же инс­титута Нине Смирновой. На красивой девушке, за которой ухаживал не я один. Она была улыбчива, любила танцевать, брала призы по вальсам. А я ревновал.
    Сентябрь, мелкий дождик. Мы пошли регистрироваться. Все было скромно. Случился и еще подарок. На свадьбу при­шел отец, он, оказывается, накануне вечером вернулся из ар­мии, не предупредив нас о приезде. Справили свадьбу. Мой тесть, Иван, — чудесный человек, добрейшей души, мы с ним были в прекрасных отношениях. Теща, Екатерина, тру­женица, всю жизнь работала. Сын их Анатолий погиб на фронте, под Новороссийском.
    Жизнь текла своими ручьями и реками.
    Пленные немцы строили в Ярославле набережную, вос­станавливали дома, разрушенные бомбежками. Ходили по городу без конвоя. Пришел один как-то к нам и попросил хлеба. Теща посадила его за стол, накормила, чем могла. Я сказал ей:
    — Что же ты делаешь, ведь они твоего сына убили!
    — А может быть, какая-то немецкая мать и моего сына покормит.
    Она продолжала надеяться, что сын жив.
    ...Прошло какое-то время, и меня неожиданно вызывают в обком партии. Там ведут в одну из комнат, где сидит мило­видная женщина, представляется инструктором ЦК, начина­ет вести со мной изучающий, ознакомительный разговор. Разговор доброжелательный. Затем спрашивает, почему бы мне не попробовать поступить в Высшую партийную школу? Я сказал, что еще не закончил институт. Ничего, окончите потом. Всего из Ярославля было отобрано для экзаменов шестнадцать человек. Меня разбирало любопытство. Никог­да в Москве не был. Поехал. Сдал экзамены.
    В ВПШ учился всего год, но это был год, малость успоко­ивший мятущуюся душу. Мы чувствовали себя свободно. По­мню интересные семинары, дискуссии, на которых высказы­вались разные точки зрения. Много читал, изучал англий­ский. Но через год школу расформировали. Всех, кто имел высшее или неполное высшее образование, отослали назад — по партийным комитетам. Поначалу в Ярославле не знали, что со мной делать. Но потом взяли инструктором сектора печати областного комитета КПСС. Читал районные газеты, выиски­вал там «блох». Писал записки по этому поводу, приглашал редакторов районных газет на «задушевные беседы». Практи­чески бесполезная работа, но иногда и от нее был толк. В рай­онных газетах можно было прочитать такое, чего не найдешь ни в областной, ни в центральных газетах. Там люди понаив­нее, и бывало, что писали о реальностях районных будней от­крыто, без утайки.
    Потом судьба повернула меня на другую дорогу. На бюро обкома готовился отчет некоторых секретарей райкомов об организации соревнования. Дело тухлое. Меня послали в Гаврилов-Ямский район. Там я нашел немало бумажных со­глашений о соревновании, но ни одного соревнующегося. Когда стал проверять, то оказалось, что и соглашения подпи­саны по телефону, никто ни с кем и не собирался соревно­ваться.
    Состоялось бюро обкома, где я тоже выступил. Сказал, что в жизни никакого соревнования нет. Меня стали упре­кать за то, что по молодости я не все увидел, надо было по­глубже заглянуть в политическую суть вопроса. А вот редак­тору областной газеты «Северный рабочий» Ивану Лопатину мое выступление понравилось, он попросил написать статью в газету. Написал. Назвал ее «Соревнование по телефону». Напечатали. Больше того, главный редактор обратился в об­ком партии с просьбой назначить меня членом редколлегии областной газеты. Работал там более трех лет.
    Я многому научился в газете. Об этом можно рассказы­вать без конца. Писал очерки, рецензии на кинофильмы, пе­редовицы. Конечно, частенько выпивали. То зарплата, то го­норар. Вообще говоря, работа в газете — трудное дело, осо­бенно с нравственной точки зрения. Но что тут поделаешь? Одним из шуточных принципов, которыми мы руководство­вались, была песенка, сочиненная замечательным поэтом Юрием Ефремовым, работавшим в нашей газете. Вот она: «Мы решили: Бросим пить! Значит, так тому и быть! День не пьем! И два не пьем. А сойдемсязапоем: «Мы решили бросить пить. Значит, так тому и быть!» Третий день уже не пьем, третий день еще поем: «Мы решили бросить пить. Значит, так тому и быть!» На четвертый песнюк чер­ту! Надоело нам не пить. Значит, так тому и быть!»
    Недавно просматривал свои старые статьи. Статьи своего времени, ничего не скажешь. Серые, как солдатское сукно, они не выходили за рамки официалыцины, были просто «правильными», а часто — халтурными. И тем не менее именно в газете я научился сооружать из слов фразы, освоил какую-то логику письма. Каждодневный труд и обязанность сдавать определенное количество строк или, скажем, подго­товка редакционных статей, на которые редактор давал не более двух-трех часов, приучали, во-первых, к ответствен­ности и быстроте соображения, а во-вторых, к цинизму. И вот этот веселый и здоровый цинизм как бы витал в редак­ционной семье. Все это чувствовали, но никто не знал, как может быть по-другому. Да и не думали об этом.
    Писали иногда статьи, совершенно не представляя воз­можные последствия, даже не думая о личной ответствен­ности. Совесть очищали ссылками на заказы начальства. Ни­куда, мол, не денешься. И халтура частенько посещала газет­ные страницы...
    Скажем, вызывает меня однажды главный редактор и го­ворит: «Срочно нужна рецензия на фильм «Сталинградская битва». Говорю ему, что фильма не видел.
    — А его еще и нет в области. Но в кинопрокат пришли рекламные буклеты. Тебе их скоро принесут. Нельзя опазды­вать с рецензией.
    Пошел писать. Получилось два подвала. Напечатали. По­хвалили. Премировали. Не меня, конечно, а «Сталинград­скую битву».
    В коллективе была очень доверительная обстановка. Я с душевной теплотой вспоминаю Валю Елисееву, Аню Черток, Осю Берлина, Женю Соколову, Колю Гендлина, Колю Соко­лова, Сеню Подлипского, Колю Грибкова. Они терпеливо учили меня газетному делу. Мы разговаривали обо всем, не особенно сдерживая себя в оценках. И как-то проносило. То ли редакционный стукач был ленив, то ли его вовсе не было, не знаю.
    А в обкоме партии тем временем шла очередная реорга­низация. Я был приглашен туда заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации, а вскоре новый первый секретарь обкома Георгий Ситников внес предложение в ЦК об утверждении меня заведующим отделом школ и выс­ших учебных заведений обкома КПСС. Этот уровень был уже номенклатурным. Обнажились новые для меня детали жизни. Например, начальник соответствующего отдела из КГБ (я, право, не знаю, как он точно назывался) должен был время от времени приходить ко мне и рассказывать об об­щей обстановке в институтах, об антисоветских разговорах, о тех, кто слушает «Голос Америки», сообщать результаты перлюстрации писем и прочее в том же духе.
    Говорят, что опыт — это ум дураков. Не совсем так. И не всегда так.
    Работа в новом качестве резко улучшила мое материаль­ное положение. К 1500 рублям официальной зарплаты доба­вился пакет с 3000 рублей, с которых не надо было платить ни налоги, ни партийные взносы. Ну как тут не благодарить государевы блага? Теперь меня уже допускали на закрытые заседания бюро обкома, где заслушивались разные доклады, в том числе руководителей КГБ и УВД об общей обстановке в области. Постепенно начинаешь привыкать и к личной осо- бости. Селекционная машина работала исправнейшим обра­зом.
    Доклады на бюро обкома оставляли у меня какое-то смут­ное впечатление. Что было в них правдой, а что — нет, опре­делить невозможно. Получалось, что в области распростра­нены антисоветские настроения и антипартийные разгово­ры, обнаруживались какие-то молодежные организации и группы, на сборах которых поют блатные песни и читают сомнительные стихи. В то же время говорили о неслыханном единстве народа, его поддержке политики партии, и только отдельные отщепенцы и клеветники, а их единицы, мешают народу жить хорошо и спокойно.
    КГБ боялись все. От этой организации зависела судьба любого начальника. Но случались и разборки. Однажды на закрытом заседании бюро обкома Ситников зачитал письмо одной женщины, в котором она писала, что ее брат, капитан КГБ, сидит в тюрьме за то, что в закусочной на дороге из Ярославля в Москву якобы ранил одного человека выстрелом из пистолета, а другого ударил пивной кружкой. Сестра пи­сала, что один из «пострадавших» уже арестован за убийство председателя колхоза. Именно это и привлекло внимание. Создали комиссию.
    Через два-три месяца снова заседание бюро. Длилось весь день. Оказалось, что этот капитан выступил на партийном собрании в своей организации и рассказал о фальсификации некоторых политических дел. В ответ провокация — драка в пивной, организованная сослуживцами из КГБ. Один из «по­сетителей» закусочной учинил скандал и стал отнимать пис­толет у капитана. Капитан дважды выстрелил вверх, его уда­рили по руке, и третья пуля попала в кончик пальца одного колхозника. Капитана избили в закусочной, избили в мили­ции, а затем осудили на восемь лет тюрьмы.
    Когда ситуация стала проясняться, бюро приняло реше­ние доставить на заседание пострадавшего. От капитана дол­го не могли добиться ни одного слова — он плакал. Пригла­сили врачей, они как-то успокоили его. Придя в себя, он рас­сказал жуткую историю о своих мытарствах, о порядках в КГБ, о беззакониях и фальшивых делах. Тогда этот эпизод я воспринял как торжество справедливости. Но не прошло и года, как сняли первого секретаря обкома КПСС Ситникова. Позже выяснилось, что вся эта история — финал длительной подковерной борьбы внутри областной элиты, и не только областной, но и в Москве.
    Тяжелейшим годом на Ярославгцине был 1947-й. Голод­ный год. Неурожай, а то, что уродилось, сгнило в поле, дождь поливал с утра до вечера. А ЦК тем временем требовал при­нять все меры для выполнения плана госпоставок, особенно по картошке. Область была ориентирована на снабжение Северного флота. Все в области знали, что картошки в дерев­нях нет, люди голодают. Но это мало кого волновало. О ходе сдачи государству картофеля надо было докладывать в Моск­ву каждый день. Очередное государственное мародерство.
    Собрали очередное бюро обкома. Раскрепили руководя­щих работников обкома по районам и велели выехать на места немедленно. Мне достался Толбухинский район, не так далеко от Ярославля. Кое-как добрался до Толбухина. Пер­вый секретарь райкома говорит:
    — Ты же знаешь, что картошки нет, но ищи, раз велено. Возьми уполномоченного по заготовкам, у него есть мото­цикл с коляской, и вперед... за картошкой.
    Конечно, картошки мы не нашли, поскольку ее не было. Смотреть в глаза колхозникам было бесконечно стыдно. Де­тей кормить нечем, а мы о советском патриотизме несем раз­ную околесицу. Ни с чем вернулись в Ярославль. Снова бюро обкома. По очереди доклады — первого секретаря райкома и «партийного комиссара» из обкома.
    Первый секретарь: «Картошки нет». Уполномоченный об­кома — то же самое. Обоим по выговору с занесением в учетную карточку. И так по всему списку. Эти мизансцены повторялись в разных вариантах недели две. Потом все за­тихло.
    Зимой наступили страшные времена. Ребята в деревнях пухли от голода, а в детских домах — умирали. Все призывы к Москве о помощи оставались без ответа. Только местные чекисты получили указание арестовывать «клеветников», ко­торые «распускают слухи о каком-то голоде». Особенно убе­дителен был лозунг, приделанный к зданию Любимского райкома партии: «Жить стало лучше, жить стало веселее».
    Из того, ярославского, времени расскажу еще о трех встречах с Матвеем Федоровичем Шкирятовым — «совестью партии», как его тогда называли. Должен сказать, уроки я по­лучил весьма впечатляющие — уроки реальной карательной политики в самой партийной жизни. Шкирятов был предсе­дателем Комитета партийного контроля — репрессивного органа партии.
    Мне не было еще и тридцати. Заведуя отделом школ и ву­зов, я одновременно являлся секретарем партийной органи­зации аппарата обкома. Состоялось очередное собрание, на котором я не присутствовал, был в отпуске. Сначала все шло мирно. Но вдруг один из работников административного от­дела обкома (КГБ, МВД, армия) Кашин обвинил первого сек­ретаря обкома в «троцкизме в области животноводства». Ситников вспылил и сказал все, что об этом думает, в част­ности заметил, что не помнит, чтобы Троцкий занимался жи­вотноводством и высказывался по этому поводу. Тут и была его «ошибка».
    Кашин написал в ЦК донос, после которого Ситникова, а также секретаря по сельскому хозяйству Гонобоблева, меня (как партийного секретаря) и автора письма вызвали к Шки- рятову. Началась «проработка». Я был потрясен нелепостью обвинений и предвзятостью обсуждения. Пытался что-то объяснить, но Шкирятов прервал меня, сказав: «Помолчи, ты еще молод». Только потом я узнал, что все это было заранее подготовлено, Ситникова не любил Маленков, поскольку Ситников до нас работал в Ленинграде, а Маленков был вдохновителем «Ленинградского дела». Судя по словам Шки- рятова, все шло к тому, что Ситникова надо снимать с долж­ности. Однако избежать такого исхода помог сам кляузник.
    Когда Шкирятов заговорил о необходимости серьезных вы­водов, Кашин вскочил и в крикливом тоне заявил:
    — Какие выводы? Надо немедленно их всех с работы сни­мать, из партии исключать! Надо помнить указания товари­ща Сталина о борьбе с троцкизмом!
    Шкирятов не мог стерпеть подобного. Он посмотрел на Кашина и сказал:
    — Ах, вот ты какой! ЦК хочешь учить уму-разуму!
    И, обращаясь к Ситникову, добавил:
    — Как вы могли допустить, чтобы люди, не умеющие вес­ти себя в ЦК, работали в партийном аппарате?
    Вторая встреча со Шкирятовым была тоже достаточно нервной.
    Вызвал меня новый первый секретарь обкома Владимир Лукьянов и сказал, что меня вызывают в КПК. Приехал в Москву, позвонил по телефону в приемную Шкирятова, как и было велено. Шкирятов встретил меня хмуро, начал с того, что в ЦК поступило письмо, в котором сообщается, что я не проявляю необходимой активности в борьбе с засильем «космополитов» в вузовских коллективах, особенно в меди­цинском институте. Начал упрекать в том, что я не понимаю линии партии и, как результат, способствую развитию кос­мополитизма. Я мало что понял, лепетал что-то невразуми­тельное, например, что в Ярославле космополитизм никак се­бя не проявляет.
    — Иди, — буркнул Шкирятов, — будем принимать реше­ние.
    Но когда я пошел к дверям, он спросил:
    — Почему хромаешь?
    — Фронтовое, — ответил я.
    — Где воевал?
    — На Волховском.
    — В каких частях?
    — В морской пехоте.
    Он велел мне вернуться к столу, уже без железа в голосе стал рассуждать о бдительности, о коварстве империализма и прочем. И отпустил с миром. А «козлом отпущения» назна­чили, видимо, кого-то другого.
    Третья встреча закончилась и вовсе конфузом. Меня выз­вали в ту же контору, Шкирятов и на сей раз не узнал меня. Перед ним лежало письмо. Не поднимая головы, он начал го­ворить, что я не понимаю (опять не понимаю!) политики пар­тии в отношении интеллигенции, допустил перегибы в борь­бе с космополитизмом. Зачитал несколько фамилий из лежа­щей перед ним бумаги, которые мне ничего не говорили, за исключением фамилии профессора Генкина. Я сказал, что Генкин уехал с повышением в Воронежский университет за­ведовать кафедрой. Прошел по конкурсу. Некоторые препо­даватели из мединститута вернулись домой, в Ленинград.
    А затем сказал Шкирятову:
    — Матвей Федорович, вы беседовали со мной год назад, но говорили совершенно о противоположном.
    Он взглянул на меня и, видимо, вспомнил, затем спросил, в чем было дело. Я объяснил. Принесли прошлогодние бума­ги. И вдруг он воскликнул:
    — Смотри, а почерк тот же самый.
    При мне Шкирятов позвонил первому секретарю обкома, а также в КГБ и приказал найти анонимщика. Нашли. Им оказался бывший секретарь одного из райкомов партии, ко­торого сняли с работы за пьянство, а я как раз проводил «це­ремонию» снятия.
    В начале 1953 года я был приглашен в ЦК КПСС для раз­говора о переходе на работу в ЦК, в отдел школ. Согласился. Мать опять была против, отговаривала меня от переезда в Москву. «Лексан, — говорила она, — не езди туда, скажи, что ребенок маленький родился». Неотразимый аргумент! Мама не хотела, чтобы я еще дальше уезжал от родительско­го дома.
    Тем временем умер Сталин. Ярославль затих. Улицы опус­тели. Собралось бюро обкома партии. Все молчали. У всех одно на уме: как будем жить дальше? Казалось, что жизнь закончилась, — настолько все были оболванены. Что ни го­вори, а Сталин прекрасно знал психологию и уровень куль­туры народа и очень ловко манипулировал настроениями, привычками, слабостями, характерами людей, их склонно­стью к обожествлению «вождей». Что касается номенклату­ры, то она просто испугалась за свое будущее.
    Свободный хозяинвот она, великая надежда России. Вонзись она в практику, Россия спасена, Россия возрождена.
    Автор
    Глава третья ПЕТР СТОЛЫПИН
    Хозяину нельзя, нет времени скучать. В жизни его и на пол­вершка нет пустотывсе полнота. Одно это разнообразье занятий, и, притом, каких занятий!занятий, истинно возвышающих дух. Как бы то ни было, но ведь тут человек идет рядом с природой, с временами года, соучастник и собе­седник всего, что совершается в творении.
    Н. В. Гоголь
    О
    этой и следующей главе я хочу рассказать о наиболее крупных попытках реформирования российской жизни XX века. Представляют интерес программы великих умов России, многие положения которых еще ждут своего решения и в новом столетии. Речь идет о судьбах столыпин­ских реформ и надеждах, связанных с Февральской демо­кратической революцией 1917 года.
    'к 'к 'к
    Начну со столыпинских реформ.
    Земля — судьба России, но судьба роковая. В нерешен­ности земельного вопроса — истоки отсталости страны. Иск­лючительная острота этой проблемы особенно выпукло на­шла свое выражение в споре двух гениев России — Льва Ни­колаевича Толстого и Петра Аркадьевича Столыпина.
    Из письма Л. Н. Толстого — П. А. Столыпину
    26 июля 1907 г.
    ...Причины тех революционных ужасов, которые происхо­дят теперь в России, имеют очень глубокие основы, но одна, ближайшая из них, это недовольство народа неправильным распределением земли.
    Если революционеры всех партий имеют успех, то только потому, что они опираются на это доходящее до озлобления недовольство народа.
    ...Несправедливость состоит в том, что как не может су­ществовать права одного человека владеть другим (рабст­во), так не может существовать права одного, какого бы то ни было человека, богатого или бедного, царя или крестьяни­на, владеть землею как собственностью.
    Земля есть достояние всех, и все люди имеют одинаковое право пользоваться ею. Признается это или нет теперь, бу­дет ли или не будет это установлено в близком будущем, всякий человек знает, чувствует, что земля не должна, не может быть собственностью отдельных людей точно так же, как когда было рабство, несмотря на всю древность это­го установления, на законы, ограждавшие рабство, все знали, что этого не должно быть.
    То же теперь с земельной собственностью.
    ...Вы стоите на страшном распутье: одна дорога, по ко­торой Вы, к сожалению, идетедорога злых дел, дурной славы и, главное, греха; другая дорогадорога благородного усилия, напряженного осмысленного труда, великого доброго дела для всего человечества, доброй славы и любви людей. Неужели возможно колебание? Дай Бог, чтобы Вы выбрали последнее... (Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч. Т. 77. С. 164168)
    Из ответа П. А. Столыпина — Л. Н. Толстому, 20—23 ок­тября 1907 г.
    ...Вы считаете злом то, что я считаю для России благом. Мне кажется, что отсутствие «собственности» на землю у крестьян создает все наше неустройство.
    Природа вложила в человека некоторые врожденные инс­тинкты, как-то: чувство голода, половое чувство и т. п. и одно из самых сильных чувств этого порядкачувство соб­ственности. Нельзя любить чужое наравне со своим и нельзя обхаживать, улучшать землю, находящуюся во временном пользовании, наравне со своею землею.
    Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянина, уничтожение в нем врожденного чувства собственности, ведет ко многому дурному и, главное, к бедности.
    А бедность, по мне, худшее из рабств. И теперь то же крепостное право,за деньги Вы можете так же давить людей, как и до освобождения крестьян.
    Смешно говорить этим людям о свободе, или о свободах. Сначала доведите уровень их благосостояния до той, по крайней мере, наименьшей грани, где минимальное довольст­во делает человека свободным.
    А это достижимо только при свободном приложении тру­да к земле, т. е. при наличии права собственности на землю.
    ...Вы мне всегда казались великим человеком, я про себя скромного мнения. Меня вынесла наверх волна событийвероятно на один миг! Я хочу все же этот миг использовать по мере моих сил, пониманий и чувств на благо людей и моей родины, которую люблю, как любили ее в старину. Как же я буду делать не то, что думаю и сознаю добром? А Вы мне пишете, что я иду по дороге злых дел, дурной славы и глав­ное греха. Поверьте, что, ощущая часто возможность близ­кой смерти, нельзя не задумываться над этими вопросами, и путь мой мне кажется прямым путем. (Л.Н. Толстой: Юби­лейный сборник. М.; Л., 1928. С. 9192)
    Я вспоминаю один давний эпизод из моей жизни. В 1954 го­ду пришлось мне побывать на Дальнем Востоке в поселке Славянка Хасанского района. Здесь три границы: советская, китайская и северокорейская.
    Начался сезон срезки оленьих рогов. Бедную скотину запи­хивали в специальное приспособление, где нельзя было ше­вельнуться, привязывали голову к деревяшке и пилили рога — под самый корень. На месте среза сочилась, а иногда чуть фонтанировала кровь. Ее собирали в баночку, затем выливали в спирт. Считалось, что это и есть «нечто», что делает мужика сексоогненным. Заканчивалось мероприятие как всегда: все надирались красным спиртом до радужного изумления, густо клубился мат, мужики не могли двинуться не то что к ка- кой-нибудь девахе, но и домой-то доползали с грехом пополам.
    Здесь жили и столыпинские переселенцы. Один из них — древний старец — был удивительно откровенен, говорил, что думал, впрямь по Салтыкову-Щедрину: «обнаглел народиш­ко, говорит, что думает».
    — Царь — умница, денег не жалел, чтобы русская речь звучала на этих берегах, а этот недоумок...
    И дед сразу же устанавливал грешно-матерную связь со всеми нынешними дураками-начальниками. Я спросил:
    — Ну, а что вы помните о столыпинской реформе?
    — Что помню? Да то, что умнее царя и Столыпина никого не было. И добрее и щедрее. Жили мы на Украине, земли ма­ло, отец и решился на переселение. Приплыли сюда на паро­ходе из Одессы. Во Владивостоке встретил нас вице-губер- натор. Пашите, говорит, земли, сколько вспашете, скотины держите, сколько можете, леса рубите, сколько нужно. Нам, говорит, по сердцу богатый мужик. А власти гарантируют вам закупку хлеба, мяса, рыбы, пушнины в любых количествах. О сбыте не думайте, рядом — Китай, Корея. Купцы все про­дадут. Накормили Европу, накормим и китайцев. Богатейте, меньше пьянствуйте, больше работайте, Богу молитесь!
    Вот так, дорогие мои современники, встречали переселен­цев при Столыпине. Каждой семье переселенца бесплатно да­ли лошадь, корову, ружье, топоры, пилы и еще что-то. Нало­гов не брали, более того, несколько лет казна платила 10 руб­лей главе семьи, по 3 рубля — иждивенцам. А Россия — и при Горбачеве, и при Ельцине — все искала аграрную про­грамму. Вот она! Это и есть самая полновесная экономиче­ская программа для любого правительства. Осуществи ее — и Сибирь с Дальним Востоком запоют новые песни. И подни­мется Россия!
    — Господи, — перекрестился дед. — Какое время было! На дворе четыре лошади, восемь коров, свиней штук два­дцать, кур, гусей, уток — не считано. А какой дом отмахали! А сколько рыбы пересолили, перекоптили! Какие магазины во Владивостоке были! Вспомнить — как во сне...
    Как во сне. А дед говорил словно кнутом хлестал. Вот этот «сон» и не дает мне покоя. Обращаясь к событиям тех вре­мен, я хочу понять, почему Россия, да что там лукавить, и сам народ России не захотел вырваться из тисков общины, кото­рая веками держала крестьянина в неволе, формируя ущерб­ную психологию раба при господине.
    Я не собираюсь писать подробную историю столыпин­ских лет. Хочу лишь напомнить о тех проблемах, которые и сейчас во весь рост стоят перед страной, на переломе столе­тий. Особенно и, прежде всего, об аграрной проблеме.
    Что же, собственно, хотел переделать Столыпин? Что же видел такое, что обрекало Россию на отсталость и гибелью грозило, о чем он, будучи великим прозорливцем, предуп­реждал и предостерегал народы Российской империи? И по­чему, наконец, идея свободного хозяина так и не привилась на российской земле?
    Начать с того, что Россию всегда тянуло к Западу. Но, сколько ни старались, все понапрасну. Из нищеты так и не выбрались, работать так и не научились, за что и платим до сих пор непомерными страданиями народа. «Европеизация» всегда получалась какая-то безногая, молью траченная, «пат­риотами» заплеванная да ворьем нашпигованная. Россия, в основном, эпигонствовала, но в то же время многое переде­лывала на свой лад и, надо сказать, добивалась своего: кое- что проходило удачно, хотя и супротив здравого смысла, но зато по-русски — за счет деспотических, произвольных дей­ствий. А нищету, лень и разгильдяйство мы любили и любим объяснять «таинственными», до сих пор «неразгаданными» особенностями русского характера, присущими исключи­тельно «возвышенной русской душе».
    Возник даже особый вид политического куража: лень и пьянь да еще бессмысленная удаль — это, мол, и есть то са­мое, что создает истинную Россию, ее особую стать, ее оча­рование, ее поэтическую ширь. А что касается нищеты и бесправия, так без этих мытарств и не было бы вроде истин­но русского человека. Он ведь любит страдать и плакать о своей горькой судьбе, причем не между делом и не только после бутылки самогона, а в качестве основного и, надо ска­зать, волнующего занятия.
    Наши классики любили свой народ, но «странною лю­бовью». У Пушкина народ безмолвствует. У Достоевского — богохульничает и шизеет, у Толстого зверствует на войне и лжет в миру, у Чехова — валяется в грязи и хнычет, у Есени­на — тоскует, у Горького — перековывается в революцион­ной борьбе, затем в ГУЛАГе, у Булгакова — «шариковст- вует», пытаясь вылюдиться, у Шолохова — самоедствует и бандитствует, у Солженицына — рабствует, у Венедикта Еро­феева — алкашничает, пьет денатуратный коктейль под названием «слеза комсомолки», зато закусывает «трансцен­дентально». Раньше всех об этом сказал Пушкин: «На всех стихиях человек // Тиран, предатель или узник».
    «Вольница» гуляла по России, никак не желавшая возвы­ситься свободой. Почему? Да потому, что «вольница» всегда была уделом пьяниц и бездельников, она устроила несколько смут и кровопролитий, с глубокого похмелья постоянно пре­давала Россию, играя с нечистой силой в «подкидного дура­ка», а потом, в октябре 1917 года, привела на российский трон откровенных уголовников.
    Судя по делам Столыпина, он жизнь свою положил на то, чтобы русский мужик стал хозяином, чтобы и свинья «глядела дворянином». Ан нет. Убили. И Александра II убили за его ве­ликие реформы и отмену крепостничества. И Николая II зако­пали в болоте за экономическое «русское чудо» начала века.
    У Николая II было два великих премьера: Витте и Столы­пин. Витте провел денежную реформу, на золотом рубле взлетела экономика России — ив промышленности, и в сель­ском хозяйстве. Умный, образованный, ловкий, хитрый, он завершил свою жизнь блестящими мемуарами. По мнению современников, Витте по интеллекту был на порядок выше всех, окружавших царя, включая и Столыпина. Зато Столы­пин обладал железной политической волей, направляя ее на праведные дела. Он стремился сделать человека гражданином и хозяином. К сожалению, ему не всегда доставало душевной тонкости и такта. Возможно, он слишком доверился некото­рым странным суждениям Достоевского и попал под влияние гаденькой моды начала века — антисемитизма. Я бы не иск­лючал и влияния настроений императора Николая II, который тоже порой не выдерживал давления охотнорядцев.
    Столыпин, возможно, первым в нашей истории понял, что основу политической стабильности и экономического про­цветания составляет средний класс, который только и может справиться с засильем чиновничества, заставив его служить человеку, а не исключительно собственному эгоизму. После смуты 1905—1907 годов и выборов в I Государственную думу Россия стала страной «правового самодержавия». Де-юре. Де-факто же она, наряду с США, стала наиболее демократи­ческой страной в мире.
    Как известно, только в итоге Второй мировой войны был сломан хребет мирового феодализма, значительно подорваны феодальное понимание истории, идеологии, экономического и социального развития. Победа демократии во Второй миро­вой войне, разгром гитлеризма, «план Маршалла», сплочение Запада перед большевистской угрозой объективно привели к свободному эволюционному развитию капитализма. Эволю­ционному, но весьма динамичному. Феодально-болыпевист- ский хребет России приходится доламывать до сих пор.
    Когда я пишу о мировом феодализме, то имею в виду ко­лониальную систему саму по себе с ее жизненным укладом, а также феодальную инерционность в действиях некоторых западных стран. Любая власть властолюбива. Чиновник в любую эпоху и при любых государственных устройствах по природе своей тяготеет к произволу, к собственному самоут­верждению через произвол.
    А ведь история России могла повернуться и по-другому. Окажись столыпинские реформы доведенными до конца, а правящий помещичий класс — поумнее и подальновиднее, именно Россия, еще во втором десятилетии XX века, могла оказаться на стремнине экономического и демократического прогресса. В сущности, большевики из ленинско-сталинской когорты, равно как и сегодняшние думские большевики и аг­рарные бароны на местах, исполняли и исполняют ту же тор­мозящую роль, что и дворяне с помещиками до Февральской революции 1917 года.
    Кто же он, Петр Аркадьевич Столыпин? Он отнюдь не был безвестным и малообеспеченным чиновником-выскоч- кой. Происхождение его самое аристократическое. Род Сто­лыпиных известен с XVI века. Отец, Аркадий Дмитриевич — друг и сослуживец Толстого, навещал Льва Николаевича в Ясной Поляне. Участник Крымской войны, дослужился он до весьма высокого чина — генерал-адъютанта, был уважаем Александром II, заведовал придворной частью в Москве и ис­полнял обязанности коменданта Кремля.
    По женской линии семья находилась в родственных отно­шениях с княжеским родом Горчаковых, с потомками гене­ралиссимуса Суворова, с графским родом Зубовых, с Лер­монтовыми (великий поэт — троюродный брат Столыпина), с влиятельными дворянскими кланами Оболенских, Изволь­ских. Матримониальные связи, немало значившие в высших кругах российского общества, были отменные.
    В 1899 году Столыпин получил назначение на должность Ковенского губернского предводителя дворянства, в 1902 го­ду неожиданно, как он полагал, стал Гродненским губернато­ром, а через год — Саратовским. Карьера была стремитель­ной. Конечно, роль играли и происхождение, и связи, но бо­лее всего — личные качества.
    Итак, 1903 год. Столыпин — губернатор Саратовской гу­бернии. Уже тогда она именовалась «красной»: бунты, под­жоги «дворянских гнезд», босяки на всех пристанях, толпы нищих. Здесь он еще раз убедился в необходимости срочно­го и коренного решения аграрной проблемы: она кричала, вопила и уже полыхала. «Общественное мнение», создавае­мое полуобразованным сбродом, рукоплескало революцио­нерам, особенно эсерам-террористам. На рожон лезли все: эсеры — с наганами, большевики — с популистско-демагоги- ческими программами, купцы и промышленники — с день­гами «на дело революции», интеллигенты — с желанием поскорее найти «пятый угол», помещики — с нафталинны­ми проектами, крестьяне — с общинными утопиями и при­зывами к насильственному переделу помещичьей земли, ра­бочие — с требованием: все «отнять и поделить».
    Крупный помещик Столыпин не разделял взглядов боль­шинства помещиков, особенно мелкопоместных, с протяну­той рукой шлявшихся по всем казенным присутствиям, выклянчивая дотации. Точь-в-точь как нынешние колхоз- но-совхозные вожаки, непревзойденные мастера траты дота­ционных денег на все, кроме дела. Лично я не устану ут­верждать, что, пока крестьянин не получит землю в личную собственность, Россия будет нищенствовать.
    Столыпин считал, что аграрная реформа должна стать ры­чагом подъема всего хозяйства страны. Для этого необходи­мо было разобщинить деревню, деколлективизировать ее, оперсоналить, начать переселение крестьян на хутора и от­дать в частную собственность надельную землю (отруба). Снабдить крестьян сельхозорудиями, дать возможность по­лучать посильный кредит.
    В отличие от либерала Витте, который возлагал свои надеж­ды преимущественно на индивидуальную инициативу, Столы­пин считал, что коренные реформы обязана проводить власть.
    «Ставить в зависимость от доброй воли крестьян мо­мент ожидаемой реформы, — говорил он, — рассчитывать, что при подъеме умственного развития населения, которое настанет неизвестно когда, жгучие вопросы разрешатся са­ми собойэто, значит, отложить на неопределенное время проведение тех мероприятий, без которых немыслима ни культура, ни подъем доходности земли, ни спокойное владе­ние земельной собственностью».
    Свои мысли о сложившейся в стране ситуации саратов­ский губернатор изложил в отчете царю за 1904 год. Отчет понравился Николаю II. Он резюмировал на документе: «Вы­сказанные мысли заслуживают внимания».
    Что же это были за мысли?
    Столыпин писал, что 1904 год «дал печальное доказатель­ство какого-то коренного неустройства в крестьянской жиз­ни». Обратите внимание на удивительно точное определение: коренное неустройство. Оно вполне подходит и к сегодняш­ней России. И сегодня, почти два десятка лет, Россия погру­жена в политическую толчею в борьбе за власть и никак не доберется до коренных экономических преобразований.
    По мнению Столыпина, главной причиной этого «неуст­ройства» является засилье в ней общинного землевладения. Отсюда господство среди крестьян уравнительных настро­ений, трудности с внедрением в сельское хозяйство агро­культурных и агротехнических улучшений, сложности с при­обретением через Крестьянский банк земли в личную собст­венность. Все это создавало благоприятные условия для разрушительной революционной демагогии.
    Единоличная крестьянская собственность, по мнению Столыпина, не только приведет к подъему сельского хозяй­ства. Она послужит «залогом порядка, так как мелкий собст­венник представляет из себя ту ячейку, на которой покоит­ся устойчивый порядок в государстве».
    Эту спасительную истину начисто выветрила советская власть. Именно с этого, самого массового предприниматель­ства, и надо было начинать рыночные реформы в 1985 году. Горбачеву эта проблема не была чуждой, но он боялся под­ступиться к ней. Ельцин не боялся, но так и не смог преодо­леть большевистское сопротивление земельной реформе.
    1905 год. Русская смута. Саратовская губерния бурлит. Саратовский губернатор показал себя энергичным админи­стратором, твердым, нередко безжалостным. Храбрость его была невероятной. Бывало, один шел на разъяренную толпу, и после его яростных речей страсти угасали. В Столыпина стреляют, бросают бомбы, присылают подметные письма с угрозами. В целом Петр Аркадьевич пережил двадцать поку­шений за свою жизнь. Двадцать первое оказалось роковым.
    Он знал, что его убьют. И завещал, чтобы его похоронили там, где он погибнет. Потому могила его в Киеве.
    Столыпину удалось сплотить всех противников революции и восстановить порядок. Однако осенью, после уборочных работ, деревня снова забурлила. В губернию направили ка­рательную экспедицию генерал-адъютанта Сахарова. Вскоре его убили эсеры. На смену прибыл другой генерал-адъютант, Максимович. Он продолжил карательные акции. На этом фо­не Столыпин, оказавшийся как бы в стороне, прослыл в неко­тором роде либеральным губернатором, возбудив у части лю­дей надежды на сотрудничество с властями.
    Здесь уместно заметить, что мы, в России, весьма упро­щенно понимаем либерализм как слабость власти и право на полную волю, проявляем этакое умиление по поводу тех или иных «шалостей» и «капризов» своевольных честолюбцев. Тут и лежит одна из причин наших заблуждений. Говоря просто, либерализм — это когда в обществе много человека и мало государства. Но свободу либерализм ставит вровень с ответственностью перед законом. Правят законы, а не люди. Иными словами, либерализм — это жесткость, но не жесто­кость, диктатура закона, но без диктаторов.
    В этой связи хотел бы обратить внимание на своего рода программные слова Столыпина, актуальные и сегодня. Он го­ворил, что «преобразованное по воле монарха отечество дол­жно превратиться в государство правовое, так как пока пи­саный закон не определит обязанностей и не оградит от­дельных русских подданных, права эти и обязанности будут находиться в зависимости от толкования и воли отдельных лиц, то есть не будут прочно установлены».
    Разумная твердость в саратовских событиях, несомненно, помогла карьере Столыпина. Когда кабинет Витте в апреле
    1906 года ушел в отставку, Столыпин был назначен на пост министра внутренних дел, то есть стал главным полицейским империи в правительстве Горемыкина.
    В то время начала свою работу I Государственная дума, учреждение шумное, драчливое, оппозиционное к власти. Ни Горемыкин, ни его министры не знали, как вести себя с депутатами — по преимуществу краснобаями и демагогами, ибо эти министры никогда не были публичными политиками по причине своей чиновничьей сути. Один Столыпин был и отменным чиновником, и блестящим оратором, относитель­но готовым к обращению с парламентом — совершенно но­вым явлением в жизни России.
    Его речи волновали. В них были твердость и стойкое пони­мание как прав, так и обязанностей власти. В первый раз из министерской ложи на думскую трибуну поднимался ми­нистр, который не уступал думским ораторам в умении вы­ражать свои мысли. С Думой разговаривал не выскочка- чиновник, а государственный муж. Очень скоро стало ясно, что правительству с Думой не ужиться, для власти она была слишком левой. Камнем преткновения стал аграрный вопрос.
    Правительство повело дело к разгону I Думы. Решившись на этот шаг, оно обставило его различными мерами предос­торожности. Имея на руках царский манифест от 8 июля о роспуске Думы, Столыпин, на которого была возложена эта миссия, по телефону известил председателя Думы Муромце­ва о своем намерении выступить на очередном ее заседании 9 июля, в понедельник. Но уже накануне, в воскресенье, Тав­рический дворец, где она заседала, был оцеплен войсками.
    В июле же 1906 года Столыпин был назначен председате­лем Совета министров. Портфель министра внутренних дел оставался у него, что означало беспрецедентную концентра­цию власти в одних руках. С первых же дней премьерства Столыпин зарекомендовал себя жестким администратором и искушенным политиком. Были пресечены попытки собрав­шихся в Выборге депутатов разогнанной Думы обратиться к народу с призывом к гражданскому неповиновению. Подав­лены восстания моряков и солдат в Свеаборге и Кронштадте, так же как и попытки рабочих поддержать эти выступления забастовкой.
    Решительность в проведении репрессивного курса сделала Столыпина кумиром правящей элиты. Его авторитет особен­но подскочил после покушения на него самого, совершенного эсерами-максималистами 12 августа 1906 года. Убийцы взор­вали две бомбы в приемной премьера на его даче. Были уби­ты 27 человек из числа посетителей и прислуги, в том числе и трое покушавшихся. Тяжелое ранение получила четырнадца­тилетняя дочь Столыпина, ранен был и его трехлетний сын. Кабинет, где Столыпин в то время находился, не пострадал.
    Покушение потрясло Столыпина. Как вспоминают совре­менники, он заметно изменился даже внешне. Меры борьбы с революционными выступлениями стали еще жестче. По свидетельству Витте, когда Столыпину напоминали, что он раньше рассуждал вроде бы иначе, был мягче, тот отвечал: «Да, это было до бомбы на Аптекарском острове, а теперь я стал другим человеком».
    19 августа 1906 года в чрезвычайном порядке был принят указ о введении военно-полевых судов. Судопроизводство, проводившееся строевыми офицерами, должно было завер­шаться в 48 часов, приговор приводился в исполнение через
    24 часа. Жестокость армейских чинов достигла таких масш­табов, что даже военный министр Редигер возмутился дейст­виями Столыпина.
    Но постепенно в установках Столыпина появляются по­правки, он становился ровнее, вдумчивее. Его прежний принцип — сперва успокоение, потом реформы — сущест­венно изменился. Он все больше склонялся к мысли об одно­временности этих действий. Понимал, что времени нет, что обстановка в стране обостряется, а репрессии не приносят желаемого эффекта. Столыпин формулирует свой новый курс следующим образом: «Если заняться исключительно борьбой с революцией, то в лучшем случае устраним послед­ствия, а не причину... Если обращать все творчество прави­тельства на полицейские мероприятияэто будет призна­ком бессилия правящей власти».
    Актами от 12, 27 августа и 19 сентября 1906 года Крестьян­скому банку передавались для продажи крестьянам участки казенной земли в европейской России и Сибири. Затем ука­зом от 5 октября отменялись некоторые существенные огра­ничения в правовом статусе крестьян. В частности, устра­нялись ограничения при поступлении на государственную службу и в учебные заведения; предоставлялось право сво­бодного получения паспортов и выбора места жительства; снимались препятствия к уходу крестьян на заработки; отме­нялись пункты законодательства, запрещавшие семейные разделы; зажиточные крестьяне, купившие землю, могли уча­ствовать в земских выборах по курии землевладельцев и т. д.
    Особую известность получил указ от 9 ноября 1906 года о праве выхода крестьян из общины и закреплении надельных земель в личной собственности. Такое решение означало ко­ренную ломку крестьянского уклада жизни. Первая статья указа устанавливала, что каждый домохозяин, владеющий землей на общинном праве, может потребовать передачи причитающейся ему части земли в личную собственность. Земля могла продаваться, покупаться и закладываться, прав­да в ограниченных рамках.
    Это был уже другой Столыпин, испытавший горький опыт силовых решений, переживший трагедию собственной семьи. В полном виде правительственную программу премьер изло­жил в своем первом выступлении во II Думе б марта
    1907 года. Он говорил депутатам: «В странах с установив­шимся правительственным строем отдельные законоположе­ния являются в общем укладе законодательства естествен­ным отражением новой назревшей потребности и находят себе место в общей системе государственного распорядка...
    Не то, конечно, в стране, находящейся в периоде перестрой­ки, а следовательно, брожения...»
    Еще раз обращаю внимание читателя на слово «пере­стройка». В России, по Столыпину, при выработке новых за­конопроектов надо думать, прежде всего, о том, чтобы они не отозвались губительным образом на благе страны. Все за­конодательные предположения должны быть подчинены еди­ной идее, каковой является создание тех «материальных норм», в которые должны воплотиться новые правоотноше­ния, вытекающие из реформ и приносящие блага людям.
    Столыпин признавал, что некоторые гражданские свобо­ды, провозглашенные манифестом 17 октября (в сущности, манифест был первой демократической конституцией Рос­сии), — свобода слова, собраний, печати, союзов, вероиспове­даний — имели характер временных правил, так и не под­твержденных законодательно; другие — неприкосновенность личности, жилища, тайна корреспонденции — оставались не­нормированными вообще. Этот комплекс вопросов, подлежа­щих разработке и законодательному утверждению, должен, по мысли Столыпина, составить правовую базу общества.
    Другой важнейшей проблемой России премьер назвал ре­организацию и совершенствование системы местного управ­ления и самоуправления. В законопроектах для Думы пред­усматривалось укрепление губернского и уездного админи­стративного звена — расширение полномочий губернаторов, замена уездных предводителей дворянства начальниками уездов, ликвидация скомпрометировавших себя земских на­чальников и замена их участковыми комиссарами.
    В области местного самоуправления предполагалось ввес­ти земство в Прибалтике, Западном крае и Польше, несколь­ко расширить компетенцию земских управ, создать в качест­ве низшего административно-общественного звена всесос­ловную земскую организацию, а также образовать особые поселковые управления в крупных селах и поселках, где про­живало и некрестьянское население. Столыпин упорно ук­реплял вертикаль власти, одновременно расширяя полномо­чия власти на местах.
    Предполагалось реформировать правоохранительную сис­тему. Общая полиция сливалась с жандармскими управления­ми, с которых снимались функции политического дознания. Последние передавались следственным органам. Согласно за­конопроекту о местных судебных органах, отменялись судеб­ные функции земских начальников и волостных судов. Вновь предлагалось ввести институт мировых судей. Предусматри­вался допуск адвокатов на стадии предварительного следствия.
    Правительство планировало провести совместную с обще­ственными учреждениями (земствами, городскими управа­ми) реформу образования на принципе доступности, а затем и обязательности начального образования, при непрерывной связи низшей школы со средней и высшей, с законченным кругом знаний на каждой ступени обучения, создание широ­кой сети профессиональных учебных заведений, дающих в то же время необходимый минимум общего образования.
    Такова была в общих чертах программа столыпинского кабинета. С такой программой ни в царское, ни в советское, ни в посткоммунистическое время не выступал ни один госу­дарственный лидер. Поражаешься ее глубине и масштабнос­ти, доступному и образному изложению, а главное, комп­лексности, всеохватывающему подходу к решению пере­зревших российских проблем.
    Меня, как учителя, восхищает столыпинский подход к на­родному просвещению. Большевики лгали, что Россия была сплошь неграмотной. В начале века 75 процентов населения империи имело то или иное образование. Столыпин, а от­нюдь не Ленин, ввел обязательное начальное образование — «Всеобуч». Ленин, как он сам говорил, «экономил даже на школах». Патриот Столыпин, в отличие от Ленина, на школы денег не жалел. Всего за три года (1908—1910) Столыпин уве­личил расходы на народное образование в четыре раза!
    В церковно-приходской школе, что в селе Введенском, где я учился, а в церкви этого села был крещен, учительни­ца, как рассказывал мой отец, при «проклятом» царизме за­казывала себе наряды в Петербурге, а вот при советской власти — нищенствовала. У меня до сих пор хранится Еван­гелие, врученное отцу этой учительницей за примерное по­ведение и хорошую учебу.
    Программная речь Столыпина, выдержанная во властном, резком тоне, явно провоцировала левых депутатов на ответ­ные заявления в том же духе. Так и произошло. И тогда премьер занял открыто конфронтационную позицию по от­ношению к «левым силам». Поднявшись на трибуну, он с не­прикрытой угрозой заявил:
    «Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у прави­тельства, у власти паралич воли и мысли, все они сводятся к двум словам: «Руки вверх». На эти два слова, господа, прави­тельство с полным спокойствием и сознанием своей право­ты может ответить тоже двумя словами: «Не запугаете!»
    Основным пунктом расхождений оставался аграрный вопрос. Левое и либеральное думское крыло требовало от­чуждения помещичьих земель в той или иной форме. Прави­тельство упрямилось. Выступая в Думе 10 мая 1907 года, Сто­лыпин отверг и радикальный проект трудовиков, и компро­миссный вариант кадетов, так как считал, что оба проекта ведут к «социальной революции». Перераспределение зе­мель он допускал лишь путем скупки государством продавае­мых помещиками земель и перепродажи их крестьянам.
    Главным направлением аграрной политики, подчеркивал Столыпин еще и еще раз, должно быть освобождение крестьян от тисков общины и закрепление уже существую­щих наделов в личной собственности. Осознавая сложность проблемы, он говорил о постепенности и осторожности в решении этого вопроса. Столыпин решительно отвергал на­ционализацию земли, как подрывающую устои государст­венности, исторические и культурные традиции народа. В за­ключение своего выступления он произнес в адрес радика­лов фразу, ставшую хрестоматийной: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия».
    Нынешние противники крестьянских реформ в России ссылаются на эту крылатую фразу Столыпина, но по невеже­ству или умышленно умалчивают о контексте, в котором она была произнесена. А речь-то шла о введении частной собст­венности на землю, в которой Столыпин видел спасение Рос­сии от революционного хаоса.
    Конечно, премьер был противоречив, как и само время. С одной стороны, он ставил целью сохранить те начала, кото­рые были положены в основу реформ императора Николая II, и создать правовое государство. Признавалось целесообраз­ным и неизбежным существование высших представитель­ных учреждений — Государственной думы и Государственно­го совета, формально наделенных монархом законодательны­ми функциями. На деле же Столыпин демонстрировал весьма сомнительную позицию, когда речь шла о положении законо­дательных учреждений в системе власти. Когда обнаружи­лось, что соотношение сил и во II Думе не устраивает прави­тельство, что конфликты неизбежны, премьер стал готовить разгон и этой Думы. Она была распущена 3 июня 1907 года. Вскоре был опубликован новый избирательный закон. Эти события вошли в историю под названием «третьеиюньского государственного переворота», инициатором и исполнителем которого был Столыпин.
    Новая Дума, начавшая работу в ноябре 1907 года, по свое­му составу отличалась от предшествовавших. Представитель­ство от крестьян и рабочих было значительно сокращено. Уменьшилось число депутатов из национальных районов (Польша, Кавказ). Население десяти областей и губерний азиатской России вообще было лишено избирательных прав по причине «недостаточного развития гражданственности».
    Выступая перед III Думой 16 ноября 1907 года, Столыпин вновь на первый план выдвинул аграрную реформу, факти­чески уже вступившую в фазу реализации. Но и на этот раз действия правительства вызвали резкую критику некоторых депутатов, обвинявших власть в государственном переворо­те, в установлении режима восточной деспотии, полицейско­го произвола и насилия, в резком повороте к национализму. Многие из этих упреков надо признать справедливыми. В ко­нечном же счете в Думе сформировалось такое соотношение сил, которое позволяло Столыпину находить пути реализа­ции своей программы.
    Так творилась новая история России.
    Господи! Какое же это было время! Лев Толстой порадо­вал мир «Хаджи Муратом» — величайшим художественным шедевром. Бунин, Чехов, Блок, Куприн, Рахманинов, Скря­бин, Стравинский, Станиславский, Качалов, Шаляпин, Се­ров, Репин, Суриков, Павлов, Вернадский, Мечников... Рос­сия развивалась невиданными темпами, импортировала все меньше и меньше, экспортировала все больше и больше. Крепкие финансы, передовая наука. Философы публикуют «Вехи» — новое слово в познании человека и его предназна­чении на этой земле.
    Столыпин сделал аграрную реформу осью всей своей по­литики, рассчитанной на модернизацию социально-экономи­ческого и политического строя империи. Закон, принятый 14 июня 1910 года, подтверждал еще и еще раз, что крестьяне имеют право свободного выхода из общины, но теперь с ав­томатическим закреплением надела в личной собственности.
    Крестьянский банк получил возможность не только со­действовать крестьянам в приобретении земли, но и выда­вать ссуды для организации хозяйства под залог надельных земель. Трудолюбивая часть крестьян охотно пользовалась дешевыми кредитами, быстро богатела, укрепляла свой пра­вовой и общественный статус, более активно участвовала в органах земского самоуправления, что позволяло постепенно устранять наиболее архаичные функции общины.
    Население России, особенно сельской, росло высокими темпами, увеличивалась средняя продолжительность жизни. В условиях малоземелья Столыпин двинул крестьянство на Восток, как говорили в старину, «встречь солнцу». Богатство России, о чем мечтал еще Ломоносов, динамично стало «при­растать Сибирью». Алтай, южная Сибирь, Приморье покры­лись тысячами зажиточных сел и деревень.
    Без всякого преувеличения надо сказать, что Столыпин избавил крестьянство от остатков крепостничества, завер­шив тем самым реформу Александра II. Великий реформатор делал все возможное, чтобы, говоря его словами, «дать крестьянину свободу трудиться, богатеть, избавить его от ка­балы отживающего общинного строя».
    Кто мог подумать, что через 8—10 лет все пойдет прахом? Российское общество крайне легкомысленно отнеслось к предупреждениям Столыпина о смертельной опасности для России нового революционного бунта.
    Сталинская коллективизация вновь загнала деревню в крепостничество. Более жестокое, чем во времена классиче­ского феодализма. Крестьяне лишились своей земли, паспор­тов, права выбора места жительства, трудолюбивые зажиточ­ные хозяева были поголовно уничтожены, а Столыпин облит грязью. Было совершено величайшее преступление, направ­ленное на уничтожение России.
    При Витте и Столыпине впервые за всю свою тысяче­летнюю историю Россия быстро становилась процветающей страной. Адекватно времени, разумеется. Промышленное производство увеличилось почти в два раза. Началось стро­ительство метро. Всюду открывались школы, гимназии, ре­альные и профессионально-технические училища. Страна бы­ла завалена продуктами питания, товарами массового потреб­ления. Лучшие в Европе магазины были не только в Париже и Лондоне, но и в Петербурге и Москве. Невиданными в ми­ровой практике темпами прокладывались железные дороги.
    Коснусь еще одной темы, весьма деликатной в общем контексте характеристики этого человека. Я имею в виду его деятельность в качестве полицейского. Об этом написано много всякой ерунды. Как я себе представляю, Столыпин, как никто, знал безответственность революционеров, их тер­рористическую суть, разрушительную психологию. Говоря его же словами, он хорошо отличал кровь на руках хирурга от крови на руках бандита.
    Кстати, об «ужасах» столыпинского террора: в 1906 году казнено 1102 осужденных, в 1907 году — 1139, в 1908 году — 771, в 1909 году — 129, в 1910 году — 73. Хочу подчеркнуть, что казнили конкретных убийц и конкретных террористов. Индивидуальный террор стал программной задачей народо­вольцев, социал-революционеров, анархистов. Ленин вытво­рил термин «массовидность террора», организовал граждан­скую войну, в которой погибли миллионы. Столыпин в свое время предотвратил реальную угрозу такой войны.
    Иными словами, режим «реакционера» Столыпина казнил менее 4000 человек. Заметьте, убийц. Ленинско-сталинский режим насильственно лишил жизни не менее 25 ООО ООО ни в чем не повинных людей. Да еще в организованных Лениным и Сталиным войнах погибли десятки миллионов.
    Возвращаясь к аграрной реформе, надо сказать, что сколь- ко-нибудь существенно подорвать значение общины в дерев­не не удалось. И все же она треснула. В сельском хозяйстве происходили глубокие структурные сдвиги. Заметно выросли объемы сельскохозяйственного производства, его товарность, увеличились урожайность, использование машин, искусст­венных удобрений. В 1913 году сбор хлеба достиг 5 млрд пу­дов (против 3 — в 1900). Вдвое выросли крестьянские накоп­ления в государственных сберегательных кассах, почти в де­сять раз увеличилось число разного рода кооперативов.
    Экономический курс столыпинского кабинета обострил противоречия как между правительством и обществом, вер­нее — с частью его, так и внутри правящей элиты. Реализа­ция этого курса не устраивала помещичьи круги, поскольку реформы непосредственно задевали их интересы. Леворади­кальные силы видели, что реформы суживали возможности революционной перспективы. Либералов не устраивала по­пытка совместить представительный строй с самодержави­ем, что вело, по их мнению, к сужению завоеванных демо­кратических свобод. Как и всегда в России, все куда-то торо­пились, не очень понимая, куда и зачем.
    Упорную борьбу против выходцев из общины вели и сами общинники. Крестьянская борьба против выселенцев прояв­лялась и в давлении на них со стороны сельских сходок, и в прямых нападениях на хутора, в их поджогах. Как и сегод­ня — колхозные начальники яростно преследуют фермеров.
    Патриархально-общинные пережитки в сознании и пове­дении крестьян, взгляды на землю как «на дар Божий», кото­рый нельзя «закрепощать», играли тогда ведущую роль в торможении земельной реформы. Идея всеобщего передела помещичьих и монастырских земель не покидала крестьян, подогреваемых левыми партиями, влияние которых в годы войны резко возросло. Именно община в 1917 году поглотила не только помещичьи усадьбы и земли, но и основную массу хуторов и отрубов.
    Опыт разработки и реализации столыпинских реформ по­казывает, что самодержавная власть постоянно запаздывала с преобразованиями. Каждый шаг вперед, как правило, был вынужденным, диктовался чрезвычайными обстоятельства­ми и страхом перед дестабилизацией режима. Когда же пря­мая угроза революции отступала, правящие круги стреми­лись побыстрее свернуть реформы. Особенно активно вы­ступали против реформ местные власти.Конец 1907 — начало 1908 года — период фронтального наступления дворянства на реформы Столыпина. Тон крити­ки становился все развязнее, обвинения в адрес правитель­ства — все жестче, вплоть до того, что правительство созна­тельно разрушает государственные устои России. Уже в ян­варе 1908 года начали распространяться слухи о возможной отставке главы правительства.
    Столыпину не суждено было увидеть плоды своего вели­кого труда. В конце августа — начале сентября 1911 года в Киеве состоялись торжества по случаю открытия памятника Александру II. Приехал туда и царь с семьей и свитой. Раз­вязка наступила неожиданно: 1 сентября в киевской опере в присутствии императора Столыпин был смертельно ранен провокатором Богровым и 5 сентября скончался. Был ли убийца революционером или агентом охранки, о чем до сих пор спорят исследователи, не столь важно: политически Сто­лыпин стал жертвой и «правых» и «левых».
    Убили великого сына России. Он сумел понять, в какую сторону должна двигаться страна. Его, как и любого рефор­матора на Руси, ненавидели, ибо он замахнулся на интересы умирающих экономических и политических сил, тормозив­ших движение России в будущее, нормальное будущее.
    В 1915 году, в разгар Первой мировой войны, крестьян­ская реформа была приостановлена. Община устояла в борь­бе с частной собственностью. Временное правительство под натиском люмпенской демагогии снесло памятник Столыпи­ну в Киеве, чем демонстративно поставило крест на его ве­ликих реформах.
    В этом очерке о Столыпине нет открытий. Факты извест­ны. Я хотел лишь подчеркнуть, что Россия имела практиче­ский шанс уберечься от разрушительного октября 1917 года, закрепиться на пути правового и процветающего государст­ва. Столыпин страстно этого хотел и видел реальные пути преобразований.
    Но закостенелость самого строя, убогость дворянского мышления, патриархальная твердолобость общинного кресть­янства, демагогическая сердобольность интеллигенции, ни­когда не умевшей заглянуть за горизонт, авантюризм раз­номастных революционеров — все это, вместе взятое, и определило незавершенность столыпинских реформ и, как следствие, привело к войне, революции и контрреволюции, к государственному террору, разрушившим Россию.
    Глава четвертая
    ФЕВРАЛЬСКАЯ ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
    Истоки, характер и последствия Февральской демократиче­ской революции еще долго будут проверять нас на способ­ность учиться, отличать проницательность от авантюриз­ма, государственную ответственность от ложной претен­циозности, реальный успех от пьянящего головокружения, истинное мужество от показной бравады, неброскую взве­шенность от сверкающих, но пустых импровизаций.
    Автор
    И так, Столыпин оставил множество незавершенных дел. Правда, не по своей вине. Эта незавершенность во многом и определила катастрофический ход дальнейших событий в России. Нет ничего хуже незавершенности ре­форм, они открывают дорогу авантюрам и судорожным по­пыткам вернуться в прошлое. Как я уже писал, Петр Ар­кадьевич больше всего боялся войны и революции. Но тра­диционное российское сознание да еще неискоренимое стремление к нескончаемой драке привели и к войне, и к Февральской революции, и к последующей контрреволю­ции в октябре 1917 года.
    До февраля 1917 года Россия не знала иной формы прав­ления, кроме самодержавия, если не считать первые ростки парламентаризма в начале века, о чем говорилось выше. За четыре года до февральских событий было отпраздновано 300-летие династии Романовых. Империя и трон казались мо­гучими и незыблемыми, но вскорости здание самодержавия рухнуло в одночасье. Нечто похожее произошло и в 80-х го­дах XX столетия, но теперь потерпело крах большевистское самодержавие.
    Ошарашенные современники Февраля не могли понять, что стряслось. Но звучное, завораживающее слово «свобода» затмевало все остальное. Попытки реалистического анализа случившегося и его возможных последствий, призывы к ра­зуму, осторожности, взвешенности объявлялись трусостью и предательством. Все говорили без умолку, и никто не хотел слушать. Столица заболела восторгом от лозунга «Долой са­модержавие!».
    У всех революций и контрреволюций немало схожих черт, но каждая из них неповторима, имеет свою судьбу, свои последствия и уроки, свою мифологию, свой позор, но и свои благие мечты. События Февраля 1917 года были пол­ны романтики, но ее демократический порыв был уничтожен контрреволюционерами Октября.
    Исторические события после 1985 года открыли исключи­тельный шанс укоренить Перестройку в контексте общего де­мократического движения. Возвращение к свободолюбивой идеологии демократической республики Февраля 1917 года давало возможность значительно укрепить нравственные ос­новы реформаторства. Но Перестройка не смогла вовремя опереться на ее основные идеи и ценности.
    Понятно, что Февральская революция случилась не враз. Строй мучительно распадался. Дворянство вырождалось. Поднимающиеся банкиры и промышленники не знали, как и в наши дни, удержу в жадности, демонстрируя историче­скую безответственность. Страна была унижена поражени­ем в Русско-японской войне и позорными провалами — в Первой мировой. Бездарное ведение этой войны оскорбляло достоинство народа. Цвела коррупция. Самодержавие бо­ялось всех, металось из стороны в сторону.
    Все ждали бури. И получили ее.
    Итак, жажда перемен лилась через край, катилась по сто­лице, сметая старую власть. Но как раз здесь и наступил пер­вый акт драмы демократической революции. Дело в том, что лидеры, претендовавшие на руководство массами, еще не могли понять и оценить всю глубину происходящего, хуже того, даже не верили в возможность победоносного исхода революции.
    Конечно, каждая революция непредсказуема. Неимовер­но трудно предугадать ее повороты. Сознание порой трусли­во, порой догматично, порой затуманено дымом безотчетной эйфории, где уже нет места для разума и чувства ответствен­ности. Кроме того, оно не поспевает за бегом времени, хотя хвастливо видит себя бегущим впереди паровоза.
    Подлинного характера событий и их значения не дано бы­ло понять и политическим лидерам того времени. Для боль­шинства интеллигенции и умеренных демократов революция стала полнейшей неожиданностью. Многие мечтали лишь о такой революции, которая, поколебав устои царизма, приве­ла бы к созданию конституционной монархии. Ждали демо­кратических свобод за счет ограничения власти царя, но не полного краха сложившегося строя. Сам лозунг «Долой само­державие!» для многих политических партий был лишь бой­ким призывом, а не практической задачей дня.
    Меньше всего ожидали революционных действий с таким исходом политические деятели в эмиграции, в первую оче­редь социалисты. Революция оказалась внезапностью даже для авантюристов из ленинского крыла. 4 февраля 1917 года Шляпников от имени русского бюро ЦК большевиков сооб­щил Ленину в Швейцарию: «Политическая борьба с каждым днем обостряется, недовольство бушует по всей стране. Со дня на день может вспыхнуть революционный ураган». Кста­ти, информация Шляпникова была запоздалой. Царь к этому времени уже отрекся от престола. Информацию приняли с недоверием. Еще до этого, в январе 1917 года, Ленин, высту­пая перед швейцарской молодежью в Цюрихе, сказал, что он и другие «старики», пожалуй, не доживут до революции.
    Но и тем левым политикам, которые своими глазами ви­дели вздымающиеся волны протеста, все это казалось слу­чайной вспышкой, обреченной на провал. Тем более что провинция еще спала крепким сном. Да и просыпаться-то она начала лишь тогда, когда заполыхала гражданская вой­на. Перед Февралем для обсуждения быстроменяющейся ситуации в Петрограде неоднократно собирались предста­вители левых партий и групп. Когда на этих собраниях гово­рили о революции, то одни полагали, что ее прихода надо ждать лет 30, другие — 50. При этом ссылались на то, что волнения еще не затронули реальных интересов масс. С точ­ки зрения марксистской догматики подобные рассуждения были правильными, поскольку исходили из ложного пред­ставления, что революцию совершают якобы массы, а не кучки авантюристов. В России народные массы были ни при чем, все решалось в Петрограде партийными активистами и боевиками.
    Деятели либерального, буржуазно-демократического тол­ка и парламентской ориентации не решались воспользовать­ся событиями, чтобы добиться радикальных политических реформ, и тем более не решались взять власть в свои руки. И вся эта политическая неустойчивость, вязкость, тактика выжидания продолжались до тех пор, пока не стало ясно, что правящий самодержавный режим уже не в состоянии утихо­мирить волнения в Питере и Москве, остановить разложе­ние армии. Все это очевидным образом грозило перерасти в кровавый бунт.
    Не будет справедливым требовать от партий демократиче­ского крыла готовых программ для революции, которую ма­ло кто ждал. Но правомерно упрекнуть их в том, что в ходе самой революции и после ухода царской власти эти партии оказались неспособными выработать программу действий в новых условиях. Лично я убежден, что как раз беспомощ­ность демократов и удобряла почву для прихода диктатуры, создавала условия захвата власти или генералами, или ка­кой-то радикальной политической группой. Активно форми­ровалось и распространялось мнение, что без установления диктатуры неизбежна анархия. Действия и крайне левых, и крайне правых были направлены главным образом на то, чтобы в максимально короткие сроки захватить власть и ус­тановить «надлежащий порядок».
    Вспомним, о чем тогда шла речь по существу.
    На знаменах Февральской революции были начертаны требования: свергнуть самодержавие, выйти из войны, ре­шить аграрный вопрос, обеспечить политические свободы и демократическое устройство общества, улучшить экономи­ческое положение народных масс.
    Итак, первое. Решающей проблемой была экономическая: снабжение продовольствием, организация работы промыш­ленности, транспорта. Однако пришедшие к власти на волне Февраля буржуазные радикалы и представители умеренных социалистических партий, которые остро и убедительно кри­тиковали царское правительство за развал экономики, за рост дороговизны, сами, однако, не оказались эффективнее деятелей старого режима, а, напротив, ввергли страну в со­стояние полного хаоса: инфляция достигла невиданных раз­меров, из-за отсутствия сырья и топлива останавливались предприятия, разруха на транспорте грозила парализовать экономическую жизнь, процветало открытое воровство в верхних эшелонах власти, разгулялась преступность. Поло­жение становилось все более угрожающим.
    Конечно, экономические трудности возникли не в февра­ле 1917 года. Они коренились в разрушительной войне, но общественное мнение списывало их на нераспорядитель­ность новых властей. То же самое происходит и сегодня. На смену демократической эйфории пришли разочарования, но­вая власть быстро теряла свою недавнюю популярность. Не­объяснимую политическую близорукость проявила и разви­вающаяся национальная промышленная и банковская бур­жуазия. Экономическая некомпетентность демократической власти вела революцию к гибели, а страну — к катастрофе.
    Второе. Одним из основных требований революции бы­ло заключение демократического мира. Но генералитет, про­мышленные круги не хотели упускать тех выгод, которые могли получить страны-победительницы. Эти социальные группы, равно как и само Временное правительство, упорно не замечали тот очевидный факт, что военно-политическое напряжение в России достигло запредельной черты. Они на­деялись, что победоносное окончание войны снимет многие политические и экономические проблемы. Где тут были ил­люзии, а где реальный расчет, сказать сегодня трудно. Но так или иначе, Временное правительство не сумело оседлать проблему. Конечно, оно не могло пойти по пути предатель­ства, как это сделал Ленин, заключив Брестский мир, но и оказалось не в состоянии найти достойный выход из сло­жившейся обстановки. Союзники России по войне тоже не смогли трезво оценить положение и проявили трагическую недальновидность.
    Третье. Крестьянство России надеялось, что революция быстро решит застарелые проблемы деревни. Однако оно получило лишь смутные обещания, касающиеся подготовки аграрной реформы, суть которой сводилась к ликвидации помещичьего землевладения. Но крестьянство устало ждать. К осени 1917 года, еще до октябрьского переворота, Россию охватили стихийные крестьянские бунты. Захват помещичь­их земель и разгромы поместий приняли массовый характер, подчас варварский. Растаскивались бесценные предметы ис­кусства, художественные полотна, старинная утварь, бога­тейшие библиотеки сжигались вместе с усадьбами. Дикая стихия вскачь неслась по России.
    Лидеры Февральской революции так и не поняли всей глубины крестьянского вопроса. Более того, они отменили законы, связанные с развитием фермерства. Помутнение рассудка было очевидным. Отними, раздели, пропей — вот они, этапы «большого пути» к разрушению страны.
    Четвертое. Не получили должного удовлетворения от ре­волюции многочисленные народы, населявшие Россию. Ес­тественно, что революция дала мощный толчок развитию национального самосознания, но лидеры февральской демо­кратии не сумели создать убедительной национальной про­граммы. В то же время яростную кампанию за самоопреде­ление народов вели большевики. В результате они получили поддержку, прежде всего в феодальной элите национальных районов, хотя понятно, что для большевиков принцип само­определения был лишь лозунгом, а не нормой реального права. Придя к власти, они осуществили такую националь­ную политику, которая пресекла все попытки народов Рос­сийской империи использовать свое право на самоопределе­ние, равно как умертвила и возможности добровольного объединения народов на демократических принципах. Фев­ральская революция, таким образом, и здесь ошиблась.
    Пятое. Революция открыла уникальную перспективу сво­бодного развития России. Временное правительство сделало немало для демократизации страны. Оно осуществило поли­тическую амнистию, сделало шаги к установлению 8-часово- го рабочего дня, провозгласило политические свободы, пол­ную веротерпимость. Свобода слова и собраний стала реаль­ностью. В послефевральские месяцы 1917 года необычайно быстро росли профессиональные союзы.
    Встает мучительный вопрос, не менее актуальный и се­годня: почему же всего через несколько месяцев, уже осенью 1917 года, демократия, рожденная Февральской ре­волюцией, была сметена контрреволюционным переворо­том? Как мне представляется, самая большая беда, которая настигла Февральскую революцию, состояла в том, что Рос­сия была не готова к одномоментному повороту такого каче­ства, как кардинальная смена общественного и государст­венного устройства, особенно в условиях военной разрухи. Люди, обессиленные войной, гибелью кормильцев, нище­той, ожесточались, становились все более безразличными к чужому горю и чужой боли. Оставалась только надежда на чудо. И здесь лежит разгадка восприимчивости к разруши­тельной идеологии революционаризма, в том числе и боль­шевистской идеологии насилия.
    Бывают в истории ситуации, когда и демократия становит­ся великой ложью, как и другие общественно-политические концепции. Я имею в виду ее толпозависимость. Большевики блестяще пользовались психологией охлократии, рабски вос­торженной и рабски покорной, но и беспощадной — как при захвате власти, так и после. В результате озверевшие нелюди жгли дворцы и усадьбы, грабили, убивали отцов и братьев в гражданскую войну, травили газами солдат и крестьян, дро­били черепа, топили в прорубях священников, сооружали из них ледяные столбы, зорко сторожили иванденисовичей на гулаговских вышках. Нет на земле такой антихристианской мерзости, которую бы ни вытворяла толпа, воодушевленная ненавистью и местью.
    Вспомним, как Иван Бунин цитирует сказанное ему од­нажды орловским мужиком: «Я хорош, добер, пока мне воли не дашь. А то я первым разбойником, первым грабителем, первым вором, первым пьяницей окажусь...». Бунин назвал эту психологию первой страницей нашей истории.
    Конечно, в революциях участвуют и альтруисты, и роман­тики, и просто порядочные люди. Их немало. Побеждающая революция обладает особым магнетизмом. Но и столкно­вение идеализма с уголовщиной становится неизбежным. Какие тут шансы у идеализма, насколько он, хотя бы психо­логически, готов к этой неминуемой схватке? А схватка не­минуема: сосуществовать, ужиться рядом невозможно, отка­заться добровольно от одержанной победы — тоже. Всего этого Россия хлебнула вдоволь — ив 1905—1907 годах, и в феврале 1917 года. Некогда было подумать, все взвесить, притушить эмоции и обратиться к разуму. Железный каток событий без разбора подавлял все на своем пути. Место вос­торженных эмоций и трезвого разума заняли нетерпимость и ненависть.
    Но если в период, рожденный Февралем, подобная прак­тика необузданной дикости была антиподом целей и надежд революции, которая не сумела справиться с разрушительной психологией толпы, то октябрьская контрреволюция сделала психологию ненависти, мести и разрушения источником и опорой своей власти. Энергия общественного губительного раскола и противостояния стала питательной средой больше­вистской политики террора.
    В условиях России, в которой всегда правили люди, а не законы, особое значение приобретает право. Правовое об­щество предполагает, что в нем утверждается безусловное верховенство закона, основанное на свободах и правах чело­века. Ключевым элементом является создание действенной и независимой судебной системы, способной противостоять чиновничьей власти на всех уровнях и принимающей окон­чательные правосудные решения на основании закона. Судья в российском обществе должен стать центральным и наиболее авторитетным должностным и общественным ли­цом, стоящим на страже прав и интересов граждан.
    Почему я повторяю эти, казалось бы, достаточно извест­ные истины?
    Прежде всего потому, что они крайне актуальны для ны­нешней России в качестве практических проблем жизни. Их обязана была решить еще Февральская революция. В этом состояло ее историческое предназначение. Реши она эти проблемы хотя бы частично, Россия сегодня была бы другой. Да и октябрьской трагедии не случилось бы. Но лидеры Фев­раля всего этого не ведали, не знали, а если и знали, то не сумели подчинить этим основополагающим принципам свою деятельность. В результате Россия была отдана на растерза­ние большевикам, которые швырнули страну в пропасть не­ограниченного господства тоталитарной власти и тоталитар­ной идеологии.
    Сумасбродность Февральской революции нашла свое ос­новное выражение в митинговой демократии, очень часто перераставшей в горлопанство. Митинговали все и по самым различным поводам. Разные комитеты и советы иной раз за­седали круглые сутки. Царили бестолковость и демагогия. Брали верх самые горластые и самые наглые. Как и сегодня.
    В этом часто видят рост народного творчества, и ничего другого. Но митинговщина, бесконечные собрания и дискус­сии имеют свой предел созидательности. Это блестяще дока­зали послефевральские дни. Митинги втягивали в обсужде­ние важных политических вопросов людей, которые не были готовы даже к поверхностному пониманию политических, социальных и экономических проблем. Однако резолюции, чаще всего крикливые и лишенные здравого смысла, оказы­вали свое влияние и на позиции партий, и на деятельность правительства. В такой ситуации популистская политика с ее крайним упрощением в оценках и решениях находила широ­кий отклик. В конечном счете митинги и собрания станови­лись важным орудием манипулирования сознанием масс в групповых интересах, действенным средством давления на правительство. В итоге крайне незначительная часть населе­ния, которую захватила эта стихия, во многом определяла политику, а в конечном счете — и судьбу страны.
    Правомерен вопрос: насколько эти митинги, собрания вы­ражали настроения масс? История показывает — Февраль­ская революция тому яркий пример, — что и революцию, и контрреволюцию, в конечном счете, осуществляет в основ­ном политизированное меньшинство при пассивной позиции или полной апатии масс населения. Расширение митинговой демократии шло рука об руку с увеличением власти ирраци­онального. Сама техника бесконечных митингов, простые и доступные массам лозунги, в основном разрушительного ха­рактера, вели к вульгаризации и без того достаточно прими­тивного политического сознания.
    Практически ни одна из политических сил не была заин­тересована в пробуждении взвешенного, ответственного от­ношения к тому, что происходит со страной. Никто не стре­мился развивать принципы демократии, лидеры мало заботи­лись об их практическом применении. Все кичились своей бескомпромиссностью. Никто не учил людей думать, но все учили ненавидеть. Дьяволизация противника, манипулирова­ние образом врага были характерны для всех политических партий того времени, особенно для левоэкстремистских — большевиков, эсеров, анархистов. Митинговая демократия несла в себе бациллы саморазложения, укрепляла идеологию нетерпимости. Революцию шаг за шагом заменяли бунт и анархия. Страна медленно вползала в хаос безвластия. Зако­нов, защищающих новую Россию, так и не появилось.
    Февральская революция не только не укрепила здраво­мыслящий политический центр, но размыла его, тем самым подорвав основы стабильности. В России так и не нашлось силы, способной противостоять как самодержавной рестав­рации, так и вульгарной политике революционаризма. Все это создавало благодатные условия для перерождения демо­кратии в анархию. Политикам застилала глаза самонадеян­ность, мешало высокомерное отношение к практическим повседневным делам. Именно тогда получила распростране­ние практика «революционной целесообразности», которая была поставлена выше закона, что неизбежно вело к гибели демократии, готовило почву для большевистского экстре­мизма.
    Иными словами, российское общество в целом не прояви­ло должной ответственности, чтобы эффективно использо­вать свободу. В значительной степени ее связывали с плана­ми достижения узкопартийных идеалов, но не с поисками согласия. Более того, в поведении партий господствовала крайняя нетерпимость к другим партиям и группам, причем даже одного политического среза. Наиболее разрушительной демагогией отличались большевики, привлекая тем самым на свою сторону социальное дно общества.
    Почему в те далекие дни складывалась подобная обста­новка?
    Временное правительство возглавили люди, которые при­шли к власти как бывшие оппозиционеры. Представители разных профессий — ученые, адвокаты, промышленники, банкиры, купцы. Некоторые из них разделяли социалистиче­ские убеждения, в основном народнического толка. Однако, оказавшись у руля государства, они быстро превратились в профессиональных политиков и с каждым днем отдалялись от тех питательных корней, от тех сил, которые выдвинули их на гребень политической борьбы. С каждым днем все глу­ше звучали для них голоса простых людей, ради которых они вроде бы и занимались государственной деятельностью.
    Что еще важно подчеркнуть?
    Бескровная, ненасильственная смена государственной власти в значительной мере исключала возможность граж­данской войны со всеми ее античеловеческими последст­виями. Это хорошо. Открывались заманчивые перспективы согласованных действий общественных сил, поскольку, как виделось, Февральская революция была революцией практи­чески всех классов и общественных групп. Но эти рассужде­ния были вызваны, скорее, революционной эйфорией, чем отражали реальные интересы различных социальных слоев общества, определявших суммарный пульс жизни. Общест­венного согласия во имя решения общих демократических задач так и не удалось достигнуть.
    В результате к осени 1917 года демократическая власть оказалась под холодным дождем октября и была затоптана в грязь осенней распутицы. Так случилось, что она, эта власть, не была нужна никому, кто был способен употребить ее хотя бы не во зло. Ни купечеству, ни заводчикам, ни усталым и обедневшим дворянам, ни равнодушному обывателю. Лишь интеллигенция продолжала восторгаться переменами, пела гимны свободе, но не более того.
    И мало кто понимал, что безвластие правительства Керен­ского удесятеряло жажду власти у радикалов, у тех, кого нельзя было допускать к ней ни в коем случае. Все происхо­дило второпях и делалось впопыхах. Никто не предостерег общество, что верх в подобных случаях берут правые или ле­вые авантюристы, начиненные динамитом радикально-попу- листской демагогии.
    На мой взгляд, событием, предопределившим победу боль­шевистской контрреволюции в октябре 1917 года, является исход борьбы между двумя политическими группировками в элите. Одна сложилась вокруг Керенского — председателя Временного правительства, другая — Корнилова — Верхов­ного Главнокомандующего.
    Керенский видел опасность со стороны Ленина и его тер­рористической группы, но не решался довести до конца уже выдвинутые обвинения против большевиков в измене госу­дарству. Судя по всему, его нерешительность объясняется давлением Советов, с которыми он был в то время в союзе. Керенский жаловался: «Мне трудно потому, что борюсь с большевиками левыми и большевиками правыми, а от меня требуют, чтобы я опирался на тех или других».
    Лавр Корнилов, возможно, острее ощущал грядущую уг­розу со стороны большевиков, ведущих на фронте активную агитацию за немедленное окончание войны, разлагая тем са­мым армию. Корнилову претила двусмысленная позиция Ке­ренского, его виляние политическим хвостом. С точки зре­ния судеб российской демократии, Корнилов, конечно, не был оптимальным выбором, но гораздо предпочтительнее, чем Ленин. Еще до назначения Главнокомандующим Корни­лов говорил: «Пора немецких ставленников и шпионов во главе с Лениным повесить, а Совет рабочих и солдатских де­путатов разогнать, да разогнать так, чтобы он нигде не соби­рался», и добавил, что «против Временного правительства я не собираюсь выступать».
    Сложившуюся тогда обстановку достаточно точно обри­совал английский посол Д. Бьюкенен: «Керенский же, у ко­торого за последнее время несколько вскружилась голова и которого в насмешку прозвали «маленьким Наполеоном», старался изо всех сил усвоить себе свою новую роль, прини­мая некоторые позы, излюбленные Наполеоном, заставив стоять возле себя в течение всего совещания двух своих адъютантов. Керенский и Корнилов, мне кажется, не очень любят друг друга, но наша главная гарантия заключается в том, что ни один из них по крайней мере в настоящее время не может обойтись без другого. Керенский не может рассчи­тывать на восстановление военной мощи без Корнилова, ко­торый представляет собой единственного человека, способ­ного взять в свои руки армию. В то же время Корнилов не может обойтись без Керенского, который, несмотря на убы­вающую популярность, представляет собой человека, кото­рый с наилучшим успехом может говорить с массами и за­ставить их согласиться с энергичными мерами, которые должны быть проведены в тылу, если армии придется проде­лать четвертую зимнюю компанию».
    Однако события пошли по другому сценарию — катастро­фическому для России.
    К концу августа напряжение достигло кульминации. Кор­нилов отдает приказ войскам двигаться к Петрограду, чтобы избавить страну от большевистской угрозы. Керенский испу­гался за себя и объявил о том, что Корнилов является госу­дарственным изменником, а потому он требует передать обя­занности Главнокомандующего генералу Лукомскому. В ответ Лукомский пишет: «Остановить начавшееся с вашего одобре­ния дело невозможно... Ради спасения России Вам необходи­мо идти с генералом Корниловым... Смещение генерала Кор­нилова поведет за собой ужасы, которых Россия еще не пере­живала... Не считаю возможным принимать должность от генерала Корнилова».
    В эти трагические дни Керенский сыграл мрачную роль. Во время большевистского мятежа в июле 1917 года он про­явил известную решительность, опираясь при этом на широ­кие круги общественности и Советы, подавив мятеж и объ­явив Ленина государственным изменником, что было юриди­чески и фактически обосновано. В конце августа он сначала заигрывает с Корниловым, а затем изменяет ему и бросается к большевикам.
    Что касается «измены», в которой Керенский обвинил Корнилова, то последний сам достаточно убедительно прояс­няет этот вопрос. В своей ответной телеграмме он пишет:
    «Телеграмма Министра Председателя за № 4163 во всей своей первой части является сплошной ложью: я не посылал члена Государственной Думы Владимира Львова к Временно­му Правительству, а он приехал ко мне как посланец Мини­стра Председателя. Тому свидетель член Государственной Думы Алексей Аладьин. Таким образом, свершилась великая провокация, которая ставит на карту судьбу отечества. Русские люди! Великая Родина наша умирает. Близок час кон­чины. Вынужденный выступить открытоя, генерал Кор­нилов, заявляю, что Временное Правительство, под давлени­ем большевистского большинства советов, действует в пол­ном согласии с планами германского генерального штаба и, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает армию и потрясает страну внутри.
    Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей Родины. Все, у кого бьется в груди рус­ское сердце, все кто верит в Бога,в храмы, молите Госпо­да Бога о явлении величайшего чуда, спасения родимой земли.
    Я, генерал Корнилов,сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохра­нения великой России, и клянусь довести народпутем по­беды над врагом, до Учредительного Собрания, на котором Он Сам решит свои судьбы и выберет уклад своей Государ­ственной жизни.
    Предать же Россию в руки ее исконного врагагерман­ского племени и сделать Русский народ рабами немцев,я не в силах и предпочитаю умереть на поле чести и брани, чтобы не видеть позора и срама Русской земли.
    Русский народ, в твоих руках жизнь твоей Родины!
    Генерал Корнилов. 27 августа 1917 года».
    Кстати, созданная после смещения Корнилова Чрезвы­чайная комиссия не нашла в его действиях измены. Развитие событий показало, что генерал Корнилов был прав по суще­ству, хотя и допустил в телеграмме пару фактических неточ­ностей. Большевики тогда не были в большинстве в питер­ских Советах, а Временное правительство конечно же не действовало в согласии с немцами. Видимо, воспаленное вре­мя делает эмоции особенно горячими.
    Ленин, как всегда, хитрил, выбирая позицию повыгоднее для себя. Потерпев фиаско в июле, он похотливо жаждал ре­ванша. Понимал, что главная угроза для его планов захвата власти идет от Корнилова, а не от Керенского, правительство которого слабело день ото дня. Поэтому большевики активно включились в борьбу против Корнилова. Но Ленин и тут ох­лаждает пыл своих подельников. Он пишет письмо в цент­ральный комитет РСДРП(б), в котором требует пересмотра тактики борьбы: «По моему убеждению, в беспринципность впадают те, кто (подобно Володарскому) скатывается до обо­рончества или (подобно другим большевикам) до блока с эсе­рами, до поддержки Временного правительства... Поддержи­вать правительство Керенского мы даже теперь не должны. Это беспринципность. Спросят: неужели не биться против Корнилова? Конечно, да! Но это не одно и то же; тут есть грань; ее переходят иные большевики, впадая в «соглаша­тельство», давая увлечь себя потоку событий. Мы будем вое­вать, мы воюем с Корниловым, как и войска Керенского, но мы не поддерживаем Керенского, а разоблачаем его сла­бость... Эта разница довольно тонкая, но архисущественная и забывать ее нельзя».
    Да уж куда тоньше.
    Последние дни перед контрреволюционным переворотом наполнены трагическим напряжением: большевики рвались к власти, а противники Ленина и его предательской своры никак не могли найти согласия в методах противодействия. Да и в самом ЦК большевистской партии не было единогла­сия относительно способа и времени захвата власти. Ленин рвался в бой, утверждал, что только вооруженное насилие приведет к власти, большинство же в ЦК возлагали свои на­дежды на открывающийся съезд Советов, который и должен решить вопрос о власти еще до созыва Учредительного со­брания. Будучи до предела разъяренным подобной позицией ЦК, Ленин требует разрешить ему приехать в Смольный, но ему дважды отказывают, опасаясь его авантюризма.
    Что касается Керенского, то он продолжал свою тактику «уговаривания». До взрыва насилия оставались сутки, прави­тельству надо было решительно действовать, а Керенский продолжал говорить об опасности большевизма, которая и без того была очевидной. Выступая в Мариинском дворце на заседании Предпарламента, он произнес совершенно верные слова: «С этой кафедры я квалифицирую такие действия русской политической партии как предательство и измену Российскому государству... В настоящее время, когда госу­дарство от сознательного и бессознательного предательства погибает и находится на грани гибели, Временное правитель­ство, и я в том числе, предпочитает быть убитым и уничто­женным, но жизнь, честь и независимость государства не предаст...» И дальше: «Я пришел, чтобы призвать вас к бди­тельности для охраны завоеваний свободы многих поколе­ний многими жертвами, кровью и жизнью завоеванных сво­бодным русским народом... В настоящее время элементы русского общества, те группы и партии, которые осмелились поднять руку на свободную волю русского народа, угрожая одновременно с этим раскрыть фронт Германии, подлежат немедленно решительной и окончательной ликвидации... Я требую, чтобы сегодня же Временное правительство получи­ло от вас ответ, может ли оно исполнить свой долг с уверен­ностью в поддержке этого высокого собрания».
    Развернулись прения. Керенского критиковали, в част­ности, за нерешительность, бездействие. Например, извест­ный социал-демократ Дан, обращаясь к Керенскому, сказал: «Если вы хотите выбить из-под ног у большевизма ту почву, на которой он вырастает, как гнилой гриб, то надо принять ряд политических мер. Необходимо ясное выступление и правительства, и Совета республики, в котором народ увидел бы, что его законные интересы защищаются именно этим правительством и Советом республики, а не большевика­ми...»
    Увы, это был последний день свободной России. Уже к ут­ру власть захватила антинародная группа Ленина.
    После поражения Февральской революции страна покати­лась под откос с еще большей скоростью. За этим крахом — вся последующая жизнь страны, ее кровь, нищета, социаль­ные конвульсии, гражданский раскол. Февраль бескровно уб­рал самодержавие, но открыл дорогу для кровавой контрре­волюции. Насилие и страх поползли по великой земле Рос­сии.
    Глава пятая
    ТОПОР НАРОДНОЙ РАСПРАВЫ
    Насильственная революцияистерика, бессилие перед да­вящим ходом событий. Акт отчаяния, безумная попытка с ходу преодолеть то, что требует десятилетий напряжен­ных усилий всего общества. Недоношенный плод эволюции. Тяга к революции идет не только от нищенства и бесправия, но и от мессианского тщеславия и нездоровой психики само­званых вождей.
    Автор
    Эта коротенькая глава — как бы послесло­вие к демократическому российскому Февралю и предисло­вие к октябрьскому перевороту. В ней я хотел бы донести до читателей свою точку зрения на революции как общест­венные явления и предпослать взгляды французских яко­бинцев своим размышлениям о сути октябрьской контрре­волюции 1917 года.
    Вожди Октября 1917 года любили ссылаться на опыт французской революции 1789—1793 годов. Они спекулиро­вали на этом опыте, учитывая в том числе и его международ­ный авторитет. Этот опыт пропитал идеологию октябрьских деятелей и нашу последующую историю.
    Мартовско-апрельская революция 80-х годов в Советском Союзе, уже сделав крупные шаги на пути к демократии, тем не менее продолжала находиться под давлением марксист­ско-ленинских концепций. В газетах и журналах, на телеви­дении и по радио, на собраниях и съездах еще продолжали звенеть разные побрякушки о революции как эффективной форме общественного прогресса, что сбивало людей с толку, мешало пониманию смысла начавшейся эволюционной Ре­формации в СССР. Россия еще не отмылась от крови про­шлого, она еще не слезла с баррикад, в ней еще клубился дым нетерпимости, мы еще были солдатами, а не пахарями.
    В этих условиях я чувствовал объективную необходи­мость публично высказаться относительно исторической и нравственной сущности революции, о том, что любая рево­люция неотвратимо вырождается в нечто отвратительное, ес­ли средства начинают господствовать над целью, если наси­лие, провозгласив себя добродетелью, становится государст­венной политикой и практикой.
    Советские ортодоксы в исторической, философской и экономической науках, преподаватели высших учебных за­ведений упорно не хотели избавляться от марксистско-ле­нинского догматического хвоста. Мое выступление по этому поводу на собрании обществоведов в АН СССР еще в самом начале Перестройки было начисто проигнорировано и со­провождалось ворчанием-бурчанием.
    В сложившейся обстановке я искал повод для серьезного разговора по этим далеко не простым проблемам. Возмож­ность открылась в связи с 200-летием Великой французской революции. Московская общественность отметила это со­бытие на торжественном собрании, которое состоялось 11 июля 1989 года в Колонном зале Дома Союзов. На него приехал министр культуры Франции.
    Работая над докладом, я взвешивал каждое слово. Искал ключевое определение, которое бы прозвучало уже в первой фразе. Написал несколько вариантов и остановился на сле­дующем:
    «Глубинный смысл судьбоносного для человечества собы­тия, каким, несомненно, является Великая французская рево­люция, в том, что она провозгласила в политике и общест­венном сознании великие принципы свободомыслия, которые вошли в плоть и кровь мировой культуры...»
    Я видел особый смысл начать доклад с фразы, где бы в единстве звучали слова — «свобода мысли» и «культура».
    То было время, когда наша страна еще продолжала стоять на развилке — или возврат в прошлое, или продолжение ре­форм. Поэтому я считал исключительно важным обратить внимание на то, что «вожди» октябрьского переворота 1917 года втиснули в реальную жизнь России самое негатив­ное из опыта французов, не предложив в то же время ниче­го созидательного, что демонстрировала французская рево­люция, когда речь шла о правах и свободе человека.
    Либеральная интеллигенция восторженно встретила мой доклад, но вскорости, как это принято у нас, забыла начисто. Руководство страны, в частности Горбачев, промолчало. Же­лания обсудить всерьез проблемы развития общественной мысли не обнаружилось.
    Большой интерес к докладу, к иной, чем было принято в советской историографии трактовке этой революции, про­явил французский президент Франсуа Миттеран. Позднее, уже после августовского мятежа 1991 года, он пригласил ме­ня в Париж на конференцию «Племена Европы и европей­ское единство». Президент произнес по этому поводу весьма содержательную речь. Я тоже выступал. Присутствовавшие на конференции горячо поддерживали идею Гавела — Мит­терана о единой Европе.
    У меня состоялась достаточно продолжительная беседа с президентом Франции. В беседе со мной Миттеран вспомнил о московском докладе и сказал, что разделяет мои подходы к ключевым проблемам революции. Тогда же, в разговоре, воз­никла идея об образовании «Демократического интернацио­нала». Миттеран сказал, что готов предоставить в Париже помещение для такой организации. Он согласился с тем, что в социал-демократическом движении появились кризисные явления — как в теории, так и в практике. Общедемократи­ческая идея, будучи общечеловеческой, может оказаться приемлемой для многих партий и движений. Проект, однако, не нашел своего дальнейшего развития. Миттеран заболел, а меня засосали текучка и суета мирская.
    Представляется интересным сопоставить некоторые со­бытия французской революции 1789—1793 годов и октябрь­ской контрреволюции 1917 года. Действительно, в практике большевистской группировки много схожестей с практикой якобинцев. Однако по своему глубинному содержанию и ис­торическим последствиям эти революции отличаются карди­нальным образом.
    Если переворот в октябре 1917 года носил явно разруши­тельный характер, то французская революция сумела скон­центрировать в своем духовном арсенале важнейшие дости­жения европейского социального опыта, науки и обществен­ного сознания XVIII века. Она вобрала в себя плоды эпохи Реформации и Просвещения, которые показали неизбеж­ность глубоких интеллектуальных, нравственных и социаль­ных изменений в историческом развитии Европы.
    Это был век Вольтера с его отвержением деспотизма, с его едкой иронией в адрес клерикальных предрассудков, с его гимном деятельной личности.
    Век Руссо, который острее, чем кто бы то ни было из его современников, возвысил идею равенства людей.
    Век Монтескье, защищавшего демократические принци­пы разделения законодательной, исполнительной и судебной властей.
    Век экономистов-физиократов Кенэ и Тюрго, возвестив­ших принцип, за которым стояла идея свободы инициативы, невмешательства государства в экономическую жизнь.
    Век Гельвеция, считавшего «пользу» критерием новой этики и основанием всех законодательств.
    Плеяда выдающихся мыслителей вынесла феодальным по­рядкам нравственный приговор. И хотя они в своих рассуж­дениях во многом расходились, но объективно делали одно общее дело — вспахивали и засеивали интеллектуальное поле для перемен. С присущим им блеском они показали, что старый порядок, пронизанный лицемерием, мертвящим дог­матизмом и схоластикой, находится в конфликте с самой природой человека, его стремлением к созданию общества, в котором частный интерес каждого совпадал бы с интересами общества.
    Французская революция предложила миру великую Дек­ларацию прав человека и гражданина. Она создала основы современного правосознания, поставила перед человечест­вом вопросы, многие из которых принадлежат к числу веч­ных. Революция провозгласила: «Цель каждого государствен­ного союза составляет обеспечение естественных и неотъ­емлемых прав человека». Она утверждала, что «свободное выражение мыслей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека, каждый гражданин поэтому может высказы­ваться, писать и печатать свободно, под угрозою ответ­ственности лишь за злоупотребления этой свободой в случа­ях, предусмотренных законом».
    Декларация выдвинула принципы разделения властей, от­ветственности и подотчетности должностных лиц.
    Итак, идеалы прекрасны, чисты и благородны, обращены к человеку. Ни одна из революций, которые предшествовали французской, не провозгласила столь возвышенные демо­кратические устремления. Но она же обнаружила глубокую пропасть между разбуженными ожиданиями и реальностями жизни. Свобода оказалась ограниченной, царство разума — идеализированным, ожидания — обманутыми, святая вера в идеалы — фарисейством.
    Перерождение идеалов революции оказалось быстрым и гибельным. Уже в октябре 1789 года вышел закон о примене­нии военной силы для подавления народных выступлений. После упразднения в феврале 1791 года цехов, этого инсти­тута средневековья, был принят закон, запрещавший прове­дение стачек и создание рабочих организаций. Цензовое из­бирательное право, установленное конституцией 1791 года, находилось в противоречии с Декларацией прав человека и гражданина, провозглашенной двумя годами раньше.
    Революция постепенно заболела мессианством, всегда опасным своей ложью и безответственностью. Вожди фран­цузской революции, по крайней мере, многие из них, были глубоко убеждены, что ведут борьбу за освобождение всего человечества, за вселенское торжество справедливости. «По­гибни свобода Франции, — восклицал Робеспьер, — и приро­да покроется погребальным покрывалом, а человеческий ра­зум отойдет назад ко времени невежества и варварства. Деспотизм, подобно безбрежному морю, зальет земной шар».
    Вот они, семена большевистского мессианства, связанные с мировой революцией.
    Французская революция показала, сколь значительна в процессе общественных преобразований роль трибунов, та­ких, как Марат, Мирабо, Дантон, Робеспьер, Сен-Жюст и других, творящих историю. Но проявилось и иное: когда борьба общественных групп и партий перерастает в борьбу вождей, направление борьбы меняется причудливым и не­ожиданным образом, когда вчерашние соратники предстают друг перед другом разъяренными противниками, презревши­ми честь и достоинство. Сегодня летят головы левых якобин­цев Эбера и Шометта, завтра — «снисходительного» Данто­на, послезавтра — самого Робеспьера.
    Марат апеллировал к «топору народной расправы», кото­рый без суда должен отрубать головы сотням тысяч «злоде­ев». «Террор, — по Робеспьеру, — есть не что иное, как бы­страя, строгая и непреклонная справедливость; тем самым он является проявлением добродетели».
    Террор становился повседневностью. Освобожденный от рамок законности, меч насилия произвольно использовался теми, кто находился у власти. Гильотина срубила головы ве­ликим французам — химику Лавуазье и поэту Шенье. По­беждала злая воля властолюбцев, одетых в блистательные на­ряды борцов за свободу и права человека. Революция пожи­рала своих собственных детей.
    Французская революция рельефно высветила проблему, с которой пришлось столкнуться едва ли не всем последую­щим революциям-контрреволюциям и которая остается ак­туальной и в наши дни. Я имею в виду проблему целей и средств, когда цели, объявленные великими, оправдывают любые средства их достижения. Химера величия цели бла­гословляла топор.
    Итак, отдельные страницы французской революции ока­зались мракобесными. В большевистской России как раз эти страницы и служили оправданием террора. Ульянов, буду­щий Ленин, смолоду преклонялся перед якобинством, а при­дя к власти, стал главарем политики «массовидности» терро­ра. Великие принципы французской истории были отброше­ны в сторону за ненадобностью, ибо у большевистских вождей в России были просто другие цели. Да и к власти пришли резонерствующие невежды, но, будучи безмерно амбициозными, они не ведали своего невежества. Со дня своего змеино-яйцевого вылупления основоположники рос­сийского общественного раскола всегда были мракобесами. Априорно, генно. Творения их «классиков» — это хрестома­тии для террористов. Ничего святого. Насилие — акушерка истории, а насильственные революции — ее локомотивы. Террор, ложь и страх — несущие конструкции режима. «Ре­лигия — опиум», семья — «буржуазное лицемерие», семей­ное воспитание — «порочно», а «общественное выращива­ние» павликов Морозовых — благо.
    Итак, любая насильственная революция — прямое следст­вие дефицита ответственности и знаний; она — результат больного сознания, спекуляции на социальных раздорах, са­мая дорогая цена, которую платит общество за неизбежный послереволюционный регресс, особенно там, где для нор­мальной человеческой жизни еще исторически не хватает разума, культуры, благосостояния; где богатство либо не со­здано вообще, либо перманентно разорялось войнами, сти­хийными бедствиями, недальновидным и самонадеянным правлением.
    Миф, будто революцию вершат чистые, благородные умы, светлые души, люди, озабоченные исключительно счастьем человечества, безмерно спекулятивен, ибо ничто не подни­мает со дна общества, из социальных заводей столько всякой дряни, гнуснейших человеческих отбросов, как насильствен­ные революции, гражданские войны и межнациональные конфликты.
    И не только потому, что они до основания и с особой без­жалостностью перепахивают устоявшиеся жизненные струк­туры. Но и потому, что в обстановке тотального слома при­вычных устоев, когда события опережают способность лю­дей разобраться в них и принять разумные решения, — в этих условиях уголовщине, как никогда, легко, удобно и выгодно рядиться в личину героев. Вчера — боевик, налет­чик, бандит и мошенник, дешевое «мясо» на службе у поли­тических демагогов, а завтра, погарцевав в зареве пожарищ, поласкав свои звериные инстинкты, оказаться в рядах «бор­цов за счастье человечества»... «Революция рождается в зло­бе, — писал Михаил Пришвин, — ...Революция — это сжа­тый воздух, это ветер, в котором мчатся души покойников: впереди мчится он, дух злобы к настоящему, а позади за ним мчатся души покойников. Покой и покойники, цветы на мо­гилах и теплое солнышко, и запах трупа в цветах гиацинта».
    Насильственные революции — это кровь на розах слад­ких иллюзий.
    Живые мертвым закрывают веки, Чтобы мертвые живым открыли их.
    Г. Поженян
    Глава шестая
    «ВЫ СЕЕТЕ ФАШИЗМ...»
    Разрушьи наступит радостное упоение местью. Отни­мии насытишься справедливостью. Убейи тебя напол­нит чувство силы и превосходства над другими.
    Автор
    Потрясает своим мужеством и прозорливо­стью письмо гениального ученого, лауреата Нобелевской премии, академика Ивана Павлова, направленное в декабре 1934 года правительству СССР. Он писал:
    «Вы напрасно верите в мировую революцию. Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фа­шизм. До вашей революции фашизма не было. Ведь только политическим младенцам Временного правительства было мало даже двух ваших репетиций перед Вашим Октябрьским торжеством. Все остальные правительства вовсе не жела­ют видеть у себя то, что было и есть у нас, и, конечно, во­время догадываются применить для предупреждения этого то, чем пользовались и пользуетесь Вы,террор и насилие. Разве это не видно всякому зрячему?»
    И верно, разве это не видно всякому зрячему?
    Сошлюсь и на более поздний документ. 20 декабря 1957 го­да председатель КГБ Серов пишет в ЦК записку об антисо­ветских настроениях крупнейшего ученого XX столетия, тоже Нобелевского лауреата Льва Давидовича Ландау. Серов доносит: КГБ «располагает сообщениями многих агентов из его окружения и данными оперативной техники», что Ландау называет систему, установленную после октября 1917 года, «фашистской», а руководителей государства«преступни­ками». 30 ноября 1956 года во время венгерских событий Ландау, характеризуя руководство государством, говорил: «Ну, как можно верить этому? Кому, палачам верить? Вооб­ще это позорно... Палачи же, гнусные палачи».
    В разговоре с харьковским ученым Лифшицем, продолжа­ет Серов, Ландау говорил, что с октября 1917 года «формиро­валось фашистское государство... Это была идея создания фашистского государства». 12 января 1957 года в беседе со своим коллегой Шальниковым Ландау сказал: «Наша систе­ма совершенно определенно есть фашистская система, и она такой осталась, и измениться так просто не может».
    В беседе с ученым Мейманом Ландау заявил: «То, что Ленин был первым фашистом,это ясно».
    Великие ученые пришли к этому выводу, не зная и сотой доли той информации, которая доступна нам сегодня.
    1
    «Гимном рабочего класса отныне будет песня ненависти и мести»,писала газета «Правда» 31 августа 1918 года, повторяя слова Ф. Дзержинского, гласящие, что большевики призваны историей направлять и руководить ненавистью и местью.
    Вскорости после смерти Ленина (1924) у Кремлевской стены начали рыть котлован под мавзолей усопшему. Боль­шевики не захотели предать его земле по-христиански, а предпочли языческий ритуал, исходя из политической зада­чи, чтобы все смогли «насладиться» зрелищем «великого вождя», хотя и мертвого. В январе 1924 года стужа была не­имоверная. Дробили землю ломами, пробив ненароком за­мерзшую канализационную трубу. Весной она оттаяла и за­лила мавзолей нечистотами. Узнав об этом, Патриарх Тихон сказал: «По мощам и елей», то есть по заслугам и награда.
    В России до сих пор спорят об очевидном: убирать Лени­на из мавзолея или нет, считать его автором счастья на всей планете или нет, сохранять его изображения в тысячах брон­зовых уродов на городских площадях и прочих местах Рос­сии или нет.
    Начиная главу о безмерной трагедии нашего народа, как тут не вспомнить великого Бунина. В 1924 году он писал:
    «И вот образовалось в мире уже целое полчище провоз­вестников «новой» жизни, взявших мировую привилегию, кон­цессию на предмет устроения человеческого блага, будто бы всеобщего и будто бы равного. Образовалась целая армия профессионалов по этому делутысячи членов всяческих социальных партий, тысячи трибунов, из коих и выходят все те, что, в конце концов, так или иначе прославляются и воз­вышаются.
    Но, чтобы достигнуть всего этого, надобна, повторяю, великая ложь, великое угодничество, устройство волнений, революций, надо время от времени по колено ходить в крови. Главное же, надо лишить толпу «опиума религии», дать вме­сто Бога идола в виде тельца, то есть, проще говоря, скота. Пугачев! Что мог сделать Пугачев? Вот «планетарный» скотдругое дело.
    Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру потрясающее: он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человеки все-таки мир уже на­столько сошел с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет? На своем кровавом престоле он стоял уже на четвереньках; когда английские фотографы снимали его, он поминутно высовывал язык: ничего не зна­чит, спорят!»
    Ознакомившись с докладом Ленина о ратификации мир­ного договора с Германией на IV Чрезвычайном Всероссий­ском съезде Советов 14 марта 1918 года, построенном на лжи, фальсификации исторических фактов, Бунин сделал в своем дневнике лаконичную запись: «Съезд Советов. Речь Ленина. О, какое это животное!»
    Защитники Ленина говорят, что Иван Бунин был, конеч­но, великий писатель, но про Ленина писал, будучи выслан­ным за рубеж. Обиделся, вот и написал. Но как быть тогда с Владимиром Солоухиным, советским писателем. В одном из интервью он говорил: «Вот написал повесть о Ленине «При свете дня». О страшном жестоком человеке, фигура которо­го из-за полной непрочитанности его текстов до сих пор со­храняет ореол гения, великого вождя и учителя всех трудя­щихся. Хотя население России для него было насекомыми, а интеллигенция, извиняюсь, говном». В книге своей Солоухин предельно беспощаден в своей правде к человеку, погубив­шему Россию.
    Для захвата власти будущий правитель создавал партию как воюющую партию, а государство — как «орудие проле­тариата в грандиозной войне», причем в мировом масштабе. Говоря о переходном периоде, он предрек, что этот период «займет целую эпоху жесточайших, гражданских войн». Он даже критиковал Парижскую коммуну за излишнее велико­душие бедняков — надо было беспощадно истреблять своих врагов, то есть богатых людей.
    Из глобальной задачи, ориентированной на мировую ре­волюцию, Ленин делает вывод, что гражданская война «не­избежно ведет к диктатуре», которая означает «не что иное, как ничем не ограниченную, абсолютно никакими правила­ми не стесненную, непосредственно на насилие опираю­щуюся власть».
    Свою властную деятельность большевики начали с обма­на. Второй съезд Советов декретом от 26 октября (8 ноября)
    1917 года, учредив Совет народных комиссаров, заявил, что он является «временным рабочим и крестьянским правитель­ством», осуществляющим власть «до созыва Учредительного собрания».
    Выборы делегатов на это собрание состоялись уже при новой власти. Большевики их проиграли вчистую. Открытие Учредительного собрания было назначено на 12 часов дня
    5 января 1918 года. Полдень наступил, но никто собрания не открывал. На улицах началась демонстрация в поддержку Учредительного собрания. Шли колонны с лозунгами «Вся власть Учредительному собранию!».
    Безоружные манифестанты были встречены заставами большевистских боевиков. Раздались залпы: десятки людей были убиты, около сотни ранено. Даже в Питере тех дней, взвинченном преступным революционаризмом, возмущению не было предела. Отражая эти настроения, М. Горький в га­зете «Новая жизнь» писал: «5-го января 1918 г. безоружная петербургская демократиярабочие, служащиемирно манифестировали в честь Учредительного собранияполи­тического органа, который бы дал всей демократии русской свободно выразить свою волю «Правда» лжет, когда пи­шет, что манифестация 5 января организована буржуями, банкирами и т.д. и что к Таврическому дворцу шли именно «буржуи» и «калединцы». «Правда» лжет: она прекрасно зна­ет, что «буржуям» нечего радоваться по поводу Учредитель­ного собрания, им нечего делать в среде 246 социалистов одной партии и 140 большевиков. «Правда» знает, что в ма­нифестации принимали участие рабочие Обуховского, Пат­ронного и других заводов, что под красным знаменем россий­ской социал-демократической партии к Таврическому дворцу шли рабочие Василеостровского, Выборгского и других райо­нов. Я спрашиваю «народных» комиссаров, среди которых должны быть порядочные и разумные люди: понимают ли они, что, надевая петлю на свои шеи, они неизбежно удавят всю русскую демократию, погубят все завоевания револю­ции? Понимают ли они это? Или они думают так: или мывласть, илипускай все и все погибнут?»
    Организовали демонстрацию и крестьяне, приехавшие на свой съезд. Делегатов от большевиков там вообще не оказа­лось. Колонну крестьян встретили огнем, и снова убитые и раненые. Так советская власть, объявившая себя народной, без колебаний расстреляла мирных демонстрантов. После расправы над съездом крестьян его участники приняли спе­циальную резолюцию. Крестьянские делегаты осуждали на­силие над Учредительным собранием, поскольку видели в нем «единственное» спасение революции, которая гибнет в яростной междоусобице, в судорогах голода. Они заявили, что будут бороться с «новыми самодержцами и насильника­ми», с «большевистским лжесоциализмом».
    Сокрушительные поражения на выборах в Учредительное собрание и на съезд крестьян нисколько не смутили Ленина. Он верил в насилие как решающее орудие захвата и удержа­ния власти.
    К тому же и сам захват власти был связан с изменой Оте­честву. Сегодня становится все более очевидным, что ок­тябрьская контрреволюция случилась в значительной мере на кайзеровские деньги. Сделка выглядела в конкретных ус­ловиях войны простой: немцы платили за усилия Ленина по выходу России из войны, сначала через разложение армии, а в случае захвата власти большевиками — через сепаратный мир. Впрочем, документы свидетельствуют, что у германско­го генштаба были и стратегические замыслы в отношении России, в частности ее расчленение.
    В последние годы появились новые архивные свидетельст­ва, да, впрочем, и раньше было опубликовано немало иссле­дований, воспоминаний современников, подтверждающих этот позорный факт. Большевистские историографы потра­тили ведра чернил, чтобы обелить Ленина, объявить клеве­той все свидетельства о денежных связях Ленина с Геншта­бом Германии, опубликованные в мировой печати. До сих пор «профессиональные патриоты» от истории предпочита­ют лживую идеологию истории документам истории. Поэто­му я сопровождаю эту острую часть книги, непривычную для уха оруженосцев ленинократии и сталинократии, ссылками на архивные источники.
    Еще в начале войны власти Германии (одновременно с прямыми подходами к правительству России) нашли пути для передачи финансовых средств болыпевикам-интерна- ционалистам. Как свидетельствует «Сводка Российской контрразведки», в начале 1914 года немецкие власти откры­ли «банковскую контору Фюрстенберга как предприятие, поддерживающее оживленные отношения с Россией». Фюрстенберг — член ЦК РСДРП(б), доверенное лицо Лени­на по финансовым делам — работал под псевдонимами Га- нецкий, Борель, Гендричек, Келлер, Куба, Мариан, Николай. Являлся тайным агентом германских спецслужб.
    В ходе Первой мировой войны МИД Германии 23 февраля 1915 года рассылает циркуляр, перехваченный контрразвед­кой России. В нем сказано: «Всем послам, посланникам и кон­сульским чинам в нейтральных странах. Доводится до Вашего сведения, что на территории страны, в которой Вы аккреди­тованы, основаны специальные конторы для организации де­ла пропаганды в государствах воюющей с Германией коали­ции. Пропаганда коснется возбуждения социальных движений и связанных с последними забастовок, революционных вспы­шек, сепаратизма составных частей государства и граждан­ской войны, агитации разоружения и прекращения кровавой бойни. Предлагается Вам оказывать содействие и всемерное покровительство руководителям означенных контор. Лица эти представят Вам надлежащие документы. Бартельм».
    К этому циркуляру сделано примечание, в котором упомя­нуты имена возможных немецких агентов, которые обратят­ся в посольства. Среди них и лица российского происхожде­ния: князь Гогенлое, Эпелинг, Бьернсон, Карберг, Сукенни- ков, Парвус, Фюрстенберг-Ганецкий, Рипке и, вероятно, Колышко.
    Небезынтересно, что в начале мировой войны австрий­ские жандармы на квартире Ленина (близ Поронино) произ­водят обыск. Обнаруживают браунинг. Ленина арестовывают. Однако 5 (18) августа военный прокурор Австрии распоря­дился: «Ульянов Владимир подлежит немедленному освобож­дению». Военный прокурор дает еще одно указание: «Прика­зать Ульянову Владимиру при проезде через Краков явиться к капитану Моравскому в здании командования корпусом».
    Итак, приказать! Подоплека приказа интересна — капи­тан Моравский работал в разведке Генштаба Австрии. При­хвостням Ленина это явно не понравилось. Ганецкий в своих воспоминаниях «исправляет» текст телеграммы. Он пишет: «Надлежит сообщить Ульянову явиться при проезде через Краков полковнику Моравскому».
    Наиболее известным человеком, через которого шло фи­нансирование подрывной работы группировки Ленина, был Александр Лазаревич Парвус-Гельфанд. Свою карьеру он на­чал с активной деятельности в социал-демократическом дви­жении Германии и России, одно время редактировал «Сак­сонскую рабочую газету», в ней печатались напористые статьи против всяческого теоретического и политического ревизионизма, особенно против Бернштейна и бернштейни- анства. Его острые статьи в известной мере определили взгляды молодых русских социалистов Ульянова, Потресова, Мартова и многих других. Ульянов, будучи в ссылке, просит свою мать прислать ему в Сибирь копии статей Парвуса. Мартов переводит его статьи на русский язык. Последний настолько заинтересовал эту тройку, что в 1900 году все они приехали к нему в Мюнхен. Парвус уговорил их предпри­нять издание газеты. Ее назвали «Искрой». Позднее Парвус подружился и с Троцким.
    Потом началась пора неудач, связанная с финансовыми махинациями Парвуса. Но Парвус был изворотлив и на­стойчив. Будучи в Турции, он завел знакомство с неким доктором Циммером, уполномоченным германских и ав- стро-венгерских властей по активизации антироссийской деятельности различных националистических организаций. В январе 1915 года он встретился с германским послом в Турции и практически убедил последнего, что: «Интересы германского правительства вполне совпадают с интереса­ми русских революционеров. Русские социал-демократы мо­гут достичь своей цели только в результате полного унич­тожения царизма. С другой стороны, Германия не может выйти победительницей из этой войны, если до этого не вызовет революцию в России. Но после нее Россия будет представлять опасность для Германии, если она не будет расчленена на ряд самостоятельных государств».
    Уже в феврале 1915 года Парвусом заинтересовались вы­сокие чиновники МИДа и министерства обороны Германии. По их просьбе он представил властям подробнейший план свержения самодержавия и расчленения России. Этот доку­мент недавно опубликован в Мюнхене в книге Элизабет Хе- реш «Тайные дела Парвуса. Купленная революция». Парвус практически становится ведущим советником германского правительства по революционному движению в России, рас­пространению пораженческих взглядов, организации сабо­тажа и забастовок. Ленину подобные взгляды пришлись по душе. Он активизировал агитацию за поражение правитель­ства России. В марте 1915 года Парвус получил первый мил­лион марок (10 млн по сегодняшнему курсу) на подрывные цели в России.
    Многие видные германские и российские социалисты уз­нали о махинациях Парвуса. Клара Цеткин, муж у нее был российским подданным, назвала Парвуса «сутенером импе­риализма». Роза Люксембург, его бывшая любовница, вытол­кала его за дверь. Лев Троцкий охарактеризовал его как «по­литического Фальстафа». Парвус ринулся к Ленину. Послед­ний в объятия Парвуса не бросился, но и дверь не закрыл. Больше того, он дал в помощники Парвусу своего старого друга Якова Ганецкого, хотя Парвус просил себе в подруч­ные Николая Бухарина. Началась систематическая финансо­вая поддержка партии. Парвус организует коммерческую компанию, которая занялась тайной торговлей с Россией. Доходы переводились на счета партии. Некоторые товары передавались Ганецкому через еще одну специально органи­зованную фирму. Представителем фирмы Парвуса в Петро­граде стал большевик Мечислав Козловский. Моисей Уриц­кий (будущий председатель петроградской ЧК) ведал курьер­скими связями. Партнерами Парвуса по бизнесу становятся большевики Красин и Боровский. В интересах Ленина рабо­тали платные агенты Германии — русский эсер Цивин и эс­тонский националист Кескюла.
    Парвус получает от германских властей еще 2 миллиона марок на подготовку, как было сказано, революции в России. Получив их, он готовит через партию Ленина манифестации, забастовки, чтобы и дальше раскачивать российскую лодку. Например, в январе 1916 года намечалось провести всеоб­щую политическую стачку. Каждому участнику полагались деньги. Стачки не получилось. Берлин на время отодвинул Парвуса от российских дел.
    Но после Февральской революции Парвус снова воскрес. Он убедил германский Генеральный штаб, что единственным человеком, способным помочь осуществить намеченные пла­ны по ликвидации Восточного фронта, является Ленин, а по­тому последний должен немедленно оказаться в Петрограде. В Швейцарию (Цюрих) к Ленину срочно выехал сотрудник Парвуса Георг Скларц. Но Ленин, видимо, заподозрил что-то неладное. Организацию переезда Ленина взяла на себя соци­ал-демократическая партия Германии. Ленин и его группа переехали в Стокгольм.
    Приведу список лиц, ехавших с Лениным в пломбиро­ванном вагоне: 1. Ленин (Ульянов) В. И. 2. Ленина (Круп­ская) Н. К. 3. Арманд И. Ф. 4. Зиновьев (Радомысльский) Г. Е.
    5. Радомысльская (Лилина) 3. И. (с сыном Стефаном 5-и лет).
    6. Поговская Б. Н. (с сыном Робертом 4-х лет). 7. Бойцов Н. (Радек К. Б.). 8. Сафаров Г. И. 9. Сафарова-Мартошкина В. С. 10. Усиевич Г. А. 11. Усиевич (Кон) Е. Ф. 12. Гребельская Ф. 13. Константинович А. Е. 14. Мирингоф Е. 15. Мирингоф М. 16. Сковно А. А. 17. Слюсарев Д. 18. Ельчанинов Б. 19. Брил­лиант (Сокольников Г. Я.). 20. Харитонов М. М. 21. Розен- блюм Д. С. 22. Абрамович А. Е. 23. Шейнесон. 24. Цхакая М. Г. 25. Гоберман М. Л. 26. Линде И. А. 27. Айзенхуд. 28. Сулиа- швили Д. С. 29. Равич С. Н.
    В список не были включены Фриц Платтен — швей­царский подданный, а также Андерс (Рубанов) и Эрих (Его­ров) — майоры германского Генштаба, которые ехали тем же поездом.
    По приезде всей этой группы в Россию в Берлин летит те­леграмма: «Генеральный штаб, 21 апреля 1917. В Министер­ство иностранных дел № 551. «Штайнвахс телеграфирует из Стокгольма 17 апреля 1917: Въезд Ленина в Россию удался. Он работает полностью по нашему желанию...»
    Парвус понял, что Ленин, отклонив его участие в переезде в Россию, перестраховывается. Надо было предложить ему какую-то новую идею, которая бы захватила его. Организу­ется встреча с Карлом Радеком, который представил себя уполномоченным большевиков по ведению переговоров. По­следние велись в обстановке строгой секретности в течение дня 13 апреля 1917 года. Парвус от имени германского пра­вительства предложил большевикам поддержку в борьбе за власть, Радек, сославшись на свои полномочия, принял это предложение, а Парвус срочно поехал в Берлин для консуль­таций. Ему выделили еще 5 миллионов марок. Деньги в кассу большевиков переправлялись через Радека, Воровского и Га- нецкого. Ленин в письмах Ганецкому постоянно напоминал
    об этих деньгах.
    Приведу некоторые документы.
    «Копенгаген. 18 июня 1917 г. господину Руффегу, в Гель­сингфорсе. М. Г. (Милостивый государь.А. Я.) Настоящим уведомляю Вас, что со счета «Дисконто-Гезельшафт» списа­но на счет г. Ленина в Кронштадте 315.000 марок по ордеру синдиката. О получении благоволите сообщить Ниландовой, 98, Копенгаген, Торговый дом Гансен и К°. С уважением. Свенсон»К
    «Стокгольм, 21 сентября 1917 г. Господину Рафаилу Шола- ну в Хапаранде. Уважаемый товарищ. Контора банкирского дома М. Варбург открыла по телеграмме председателя Рейн- ско-Вестфальского синдиката для предприятия товарища Троцкого. Адвокат приобрел оружие и организовал перевозку его и доставку денег до Люлео и Варда. Укажите приемщиков конторе «Эссен и сын» в Люлео... доверенное лицо для получе­ния требуемой товар (ищем) Троцким суммы. С товарище­ским приветом Я. Фюрстенберг».
    «Люлео, 2-го октября 1917 г. Господину Антонову в Хапа- ранде. Поручение... Троцкого исполнено. Со счетов синдиката и министерства... 400.000 крон сняты и переданы Соне, ко­торая одновременно с настоящим письмом посетит Вас (...) вручит Вам упомянутую сумму. С товарищеским приветом Я. Фюрстенберг>Л.
    Естественно, что антироссийская деятельность Ленина и его соратников не могла остаться вне внимания контрразвед­ки России. Агенты департамента полиции России, а также его наемные агенты из «Бюро Бинда и Самоена» регулярно сообщали о посещениях Лениным посольств и консульств Германии и Австрии в Швейцарии. Приведу лишь одно до­вольно примечательное донесение Бинда о встрече Ленина с послом Германии фон Ромбергом.
    «Ульянов (настоящая фамилия Ленина). Я установил на­блюдение на 5р1еде1даззе, 27 (улица, на которой жил Ленин- Ульянов в Цюрихе в то время), начиная с 25 декабря (1916), и проследил за ним. Утром 28 Ульянов с маленьким чемоданчи­ком в руках вышел из своей квартиры и сел в поезд на Берн. Мы проследовали за ним. По приезду в Берн, 10.00, он отпра­вился прямо в отель де Франс, расположенный рядом с вокза­лом, снял комнату, через полчаса вышел из отеля, направился на остановку трамвая, расположенную напротив вокзала, и поехал на другой конец города, где располагается Гоззе аих Оигз. Пошел пешком в сторону города, проходя под арками и время от времени оборачиваясь, затем, неожиданно выйдя из арки и не оборачиваясь, он вошел в немецкое посольство. Вре­мя 11.30. Наблюдение у входа в посольство осуществлялось до 9 часов вечера. Ульянов не был замечен выходящим. Он также не вернулся в отель де Франс ни вечером, ни на сле­дующее утро. Слежка у посольства возобновилась 29 утром, и только к 4 часам пополудни Ульянов вышел и быстро на­правился в отель де Франс, где оставался около 15 минут. Затем он сел в поезд, который доставил нас в Цюрих.
    Деньги на пропаганду, подрывную деятельность и органи­зацию переворота шли не только из казны Германии. Они систематически добывались и боевиками партии. В письме Ленина «В Боевой комитет при Санкт-Петербургском ко­митете» содержится, среди других рекомендаций, и «напа­дение на банк для конфискации средств для восстания». Только с декабря 1905 года по июнь 1907 года на территории Грузии было совершено пять ограблений казначейств: на Коджорской дороге в пригороде Тифлиса (8 тыс. руб.); в Кутаиси (15 тыс. руб.); в Квирили (201 тыс. руб.); в Душети (315 тыс. руб.); в Тифлисе (250 тыс. руб.). Руководил этими грабежами Камо (Симон Тер-Петросян). 7 (20) марта 1906 го­да банда, состоящая из 20 человек, обезоружив охрану Банка купеческого общества взаимного кредита, похитила 875 ты­сяч рублей.
    Деньги перевозились Ленину за границу. Эту работу вы­полняли: Литвинов — в Берлине, Равич, Богдасарян — в Мюнхене; Ходжамарян и Мастер — в Стокгольме. Бомбы разрабатывал ближайший соратник Ленина Красин.
    Несмотря на то что объединительный (четвертый) съезд социал-демократов запретил грабежи от имени партии, Ле­нин игнорировал это решение и продолжал действовать, как и раньше.
    Понятно, что, имея такие громадные суммы, большевики набирали силу. Уже до переворота 1917 года группа Ленина издавала 41 газету, из которых 27 выходили на русском язы­ке, а 14 — на армянском, грузинском, латышском, польском, татарском и других языках народов России. ЦК купил собст­венную типографию.
    Но случилось непредвиденное. В июле 1917 года подрыв­ная деятельность РСДРП (большевиков) на немецкие деньги перестала быть тайной. Контрразведка Петроградского воен­ного округа обратила внимание на махинации, связанные с деньгами. Против лидеров большевиков возбудили уголов­ные дела по обвинению в государственной измене. Разразил­ся скандал. Запахло арестами и судом.
    ЦК партии большевиков, будучи не в курсе ленинских ма­хинаций, завел дело на Ганецкого, обвинив его в сотрудниче­стве с Парвусом, но Ленин, зная всю подноготную этих свя­зей, вступился за своего давнего подельника, написав, что все обвинения в отношении Ганецкого основаны на слухах. Боль­шевики потребовали от Парвуса заявить под присягой, что он не финансировал партию. Парвус отказался, но заявил, что всячески поддерживал революционное движение в России.
    Как только Берлин получил информацию о перевороте в России, то уже 27 октября (9 ноября) из немецкого военного бюджета было выделено 15 млн марок для поддержки пра­вительства большевиков. С этого момента начинается уже не спорадическая, а регулярная финансовая помощь боль­шевикам со стороны Германии, которая к октябрю 1918 года достигла суммы в 60 млн «золотых» марок (т.е. в швейцар­ской валюте). Деньги были привезены в Петроград в декаб­ре 1917 года, когда в гостинице «Европа» обосновался буду­щий посол Германии в России граф Мирбах.
    По приезде в Москву граф Мирбах 16 мая 1918 года по­сещает Ленина. На утро Мирбах докладывает в Берлин, что в России создалось тяжелое положение: мощное антиболь­шевистское движение на флоте (крейсер «Олег»), выступле­ние Преображенского полка в Сестрорецке, восстание в Сибири атамана Дутова, плохая организация руководства в центре и т.д. Мирбах ставит перед рейхсканцлером вопрос о неотложной значительной материальной помощи Ленину. 3 июня 1918 года он конкретизирует свою просьбу: «При сильной конкуренции со стороны Антанты ежемесячно тре­буется 3 ООО ООО марок. В случае возможного в скором вре­мени неизбежного изменения нашей политической линии следует считаться с увеличением потребности. Мирбах».
    Судя по документам, особую роль в посольстве Германии играл советник Трутман. Он еще в 1916 году ведал специаль­ным отделом в германских спецслужбах, который назывался «Стокгольм». Руководил группой агентов, занимавшихся под­рывной деятельностью в России, прежде всего через больше­виков и эсеров. 5 июня он пишет в Берлин: «Фонд, который мы до сих пор имели в своем распоряжении для распределе­ния в России, весь исчерпан. Необходимо поэтому, чтобы секретарь имперского казначейства предоставил в наше рас­поряжение новый фонд. Принимая во внимание вышеука­занные обстоятельства, этот фонд должен быть, по крайней мере, не меньше 40 миллионов марок». Ответ был скорым. «...Берлин, 11 июня 1918. В ответ на Ваше послание от 8 это­го месяца, в котором Вы переслали мне записку А. 5. 2562 от­носительно России, я готов одобрить представленное, без указания оснований, предложение об ассигновании 40 миллио­нов марок для сомнительной цели. Циммерман».
    Нельзя исключать, что одной из причин убийства Мирба- ха чекистами было стремление скрыть следы получения де­нег большевиками от германского правительства. Известно, что посла Мирбаха убил один из влиятельных работников
    ВЧК, приближенный Дзержинского Блюмкин. Никакого на­казания он не понес, его отправили работать на периферию. Позднее о нем вспомнили, но уже при Сталине. 30 октября 1929 года принимается решение Политбюро следующего со­держания: «а) поставить на вид ОГПУ, что оно не сумело в свое время открыть и ликвидировать изменническую анти­советскую работу Блюмкина; б) Блюмкина расстрелять».
    Кстати, большевистские руководители очень беспоко­ились о том, что архивы могут многое рассказать о их про­шлом. Когда в сентябре 1917 года над Петроградом нависла немецкая угроза с моря, Временное правительство решило особо важные документы, в том числе Полицейского и Жандармского управлений, перевезти в Рыбинск. И что же? В декабре 1917 года они там полностью сгорели. Их просто сожгли. После октябрьского переворота уничтожение ар­хивных материалов приняло массовый характер. Сожжены, причем красноармейцами, архивы в Нижнем Новгороде. Сгорели архивы в Твери. В 1925 году состоялся съезд архив­ных работников, на котором были приведены сотни фактов уничтожения архивных документов. Большевистский ванда­лизм дошел до того, что тысячи тонн ценнейших архивных документов были переданы в Главбумпром для переработки.
    ...Итак, власть захвачена. Настало время платить по дол­гам. Осенью 1917 года, полемизируя с Соломоном, Ленин из­рек: «Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, — это только этап, через который мы проходим к мировой революции...» Русских он называл «швалью», «ос­лами», «идиотами». Как писал доктор В. Адлер, Ленин всю свою жизнь «посвятил борьбе против России». Он был для России чужой человек.
    Наиболее выразительно эта позиция пренебрежения к России проявилась в отношении Ленина к двум войнам — Русско-японской и Первой мировой. Он занимал в них агрессивно пораженческие позиции. И конечно же не из-за гуманных пацифистских настроений, он был яростным сто­ронником революционных войн и по этой причине видел в поражениях России условие, облегчающее ему путь к граж­данскому кровопролитию в целях захвата власти. Вспомним его крылатую фразу о превращении войны империалистиче­ской в гражданскую.
    В январе 1913 года в письме к Горькому Ленин откровен­ничает: «Война Австрии с Россией была бы очень полезна для революции (во всей восточной Европе) штукой, но мало ве­роятия, чтобы Франц Иозеф и Николаша доставили нам сие удовольствие».
    Советские историографы утверждали, что Ленин отражал настроения народных масс. Конечно, вступление России в войну было глупым, не лежало в русле интересов России. Но современники тех лет свидетельствуют, что патриотический подъем был очевиден во всех слоях общества. Он хорошо выражен в воззвании интеллектуальной элиты России, кото­рое подписали более 300 человек. В нем резкой критике под­верглась шовинистическая политика Германии, развязавшей войну по поводу, не соразмерному кровавой брани народов. Среди других письмо подписали Бунин, Горький, Серафи­мович, Скиталец (Петров), М. Чехов, Успенский, Струве, А. Васнецов, В. Васнецов, Коненков, Коровин, Пастернак, Шаляпин, Нежданова, Ермолова, Вахтангов, Качалов, Ста­ниславский, Вл. Немирович-Данченко, Москвин, Южин (Сумбатов), Яблочкина, Пашенная, Остужев, Садовская, Та­иров, Ипполитов-Иванов... Ленин назвал это воззвание «шо- винистско-поповским протестом против немецкого варвар­ства». Это и понятно.
    В конкретных условиях того времени позиция Ленина по заключению Брестского мира была гнусным предательством. К слову сказать, большинство приближенных к Ленину были на разных этапах против заключения этого договора. Пере­числим их имена: Троцкий, Бухарин, Дзержинский, Рыков, Радек, Бубнов, Ломов, Крестинский, Преображенский, Коси­ор, Осинский, Стуков, Ногин, Спундэ, Фенигштейн, Уриц­кий, Иоффе, Пятаков, Яковлева, Рязанов, Штейнберг, Спи­ридонова, Смирнов, Бронский, Прошьян, Покровский, Тру- товский, Милютин, Теодорович, Комков и другие деятели. Против договора было большинство левых эсеров, входив­ших в состав ВЦИК.
    Ленин в обход Совнаркома, но от имени Совнаркома, 21 (8) ноября посылает Главнокомандующему Духонину те­леграмму, приказывающую начать переговоры с командова­нием Австро-Германских войск. Немцы этого ждали и согла­сились на переговоры. На Запад с Востока покатили эше­лоны с немецкими войсками. Самозваное правительство Ленина предало союзников по войне. Но раскол в руководст­ве его тоже беспокоил. Поэтому 11 (24) января Ленин соби­рает расширенное заседание ЦК РСДРП (б) и выступает с те­зисами о необходимости немедленного заключения мира.
    Проголосовали. И только менее четверти участников собра­ния поддержали эти тезисы, 32 человека — позицию «левых коммунистов», выступавших за продолжение войны, 16 — позицию Троцкого: ни войны, ни мира. Но Ленина ничем не прошибешь. Он собирает собрание за собранием, но успеха не добивается. Тогда снова в обход Совнаркома, и снова от имени Совнаркома посылает 19 февраля немцам радиограм­му: «...Совет народных комиссаров видит себя вынужденным подписать условия мира, предложенные в Брест-Литовске делегатами Четверного Союза».
    Меня лично не удивляет, что Ленин пошел на прямое мо­шенничество. Во-первых, как я сказал выше, надо было пла­тить своим хозяевам, во-вторых, Ленин был по характеру мошенник и авантюрист. Ему ничего не стоило предать лю­бого — друга, союзника, партию, страну, лишь бы добиться своих целей, пронизанных шизофреническими идеями.
    Немецкая сторона в ответ на послушание ужесточает ус­ловия. И вновь 23 февраля заседание ЦК партии. Противни­ков мирного договора не убавилось. Острота ситуации до­стигла предела, когда группа членов ЦК — Бубнов, Бухарин, Ломов, Пятаков, Яковлева и Урицкий заявили, что они, про­тестуя против заключения договора, уходят со всех ответст­венных партийных и советских постов. Тогда Ленин в 3 часа ночи 24 февраля созывает заседание ВЦИК, на котором про­таскивает резолюцию о принятии немецких кабальных усло­вий. Почему так произошло? Во-первых, кворума на этом заседании не было. Во-вторых, момент голосования был выбран таким образом, когда «левые коммунисты» — про­тивники договора заседали в другом помещении по своим де­лам. В-третьих, заседание проходило второпях, сумбурно и закончилось через полтора часа после его начала. Сама дис­куссия была смята, многие члены ВЦИК, судя по воспомина­ниям, так и не поняли, за что голосовали. Надо отдать долж­ное упорству Ленина. Но, увы, упорству в интересах Герма­нии, а не России.
    А что же немцы? Они торжествовали. Приведу слова из интервью генерала Гофмана, ведшего переговоры о Брест­ском мире:
    «Во время войны Генеральный штаб, конечно, пользовался всевозможными средствами, чтобы прорвать русский фронт. Одной из этих мер, назовем это удушливым газом или иначе, и был Ленин. Императорское германское правительство про­пустило Ленина в пломбированном вагоне с определенной целью. С нашего согласия Ленин и его друзья разложили рус­скую армию. Статс-секретарь Кульман, граф Чернин и я за­ключили с ними Брестский договор главным образом для то­го, чтобы можно было перебросить наши армии на Западный фронт... Мы были убеждены, что они не продержатся у влас­ти более 2—3 недель. Верьте моему честному слову, слову ге­нерала германской службы, что, невзирая на то, что Ленин и Троцкий в свое время оказали нам неоценимую услугу, буде мы знали или предвидели бы последствия, которые принесет человечеству наше содействие по отправке их в Россию, мы никогда, ни под каким видом не вошли бы с ними ни в какие соглашения...»
    Конечно, генерал хитрит. Пошли бы на соглашение в лю­бом случае. Это диктовалось реальной обстановкой на фрон­тах, да и деньги за сепаратную сделку были уже заплачены. Хотя Гофман признает, что, заключая мир с большевиками, «мы помогли им удержать власть».
    Генерал Людендорф: «Наше правительство поступило в военном отношении правильно, если оно поддержало Лени­на деньгами». Позднее он же писал: «Отправлением в Рос­сию Ленина наше правительство возложило на себя особую ответственность. С военной точки зрения, его проезд в Рос­сию через Германию имел свое оправдание. Россия должна была пасть».
    Генерал-фельдмаршал Гинденбург: «Нечего и говорить, что переговоры с русским правительством террора очень ма­ло соответствовали моим политическим убеждениям. Но мы были вынуждены прежде всего заключить договор с сущест­вующими властями Великороссии. Впрочем... я лично не ве­рил в длительное господство террора».
    Среди других меня больше всего привлекают слова Чер­чилля — точные и язвительные. Он писал, что «немцы испы­тывали благоговейный трепет, когда обратили против России самый ужасный вид оружия. Они завезли Ленина из Швей­царии в Россию, как бациллы чумы, в закрытом вагоне».
    Лидер немецких социал-демократов Бернштейн свиде­тельствует: «Ленин и его товарищи получили от правительст­ва кайзера огромные суммы на ведение своей разрушитель­ной агитации. Я об этом узнал еще в декабре 1917 года. Че­рез одного моего приятеля я запросил об этом одно лицо, которое, благодаря тому посту, которое оно занимало, дол­жно было быть осведомлено, верно ли это? Я получил утвер­дительный ответ. Но я тогда не мог узнать, как велики были эти суммы денег и кто был или кто были посредником или посредниками ( между правительством кайзера и Лениным). Теперь я из абсолютно достоверных источников выяснил, что речь шла об очень большой сумме, несомненно больше пятидесяти миллионов марок , о такой громадной сумме, что у Ленина и его товарищей не могло быть никакого сомнения насчет того, из каких источников эти деньги шли. Одним из результатов этого был Брест-Литовский договор, Генерал Гофман, который там вел переговоры с Троцким и другими членами большевистской делегации о мире, в двойном смыс­ле держал большевиков в своих руках, и он это сильно давал им чувствовать».
    Через неделю Бернштейн опубликовал еще одну статью. Он сделал большевикам и немецким коммунистам очень ин­тересное предложение — привлечь его к германскому суду или же суду Социалистического Интернационала, если они считают, что он в своей статье оклеветал Ленина.
    3 марта 1918 года в 5 часов 30 минут в Брест-Литовске был подписан сепаратный мир с Германией, наиболее ярко отра­зивший предательство Лениным интересов России. Но как ни нагл и самоуверен был Ленин, ему все же пришлось вы­кручиваться, оправдываться. Увиливая от обвинений в анти­патриотизме, Ленин объявляет патриотизм предательством, буржуазным предрассудком. На собрании партийных работ­ников Москвы 27 ноября 1918 года Ленин признал, что «на­ша революция боролась с патриотизмом. Нам пришлось в эпоху Брестского мира идти против патриотизма. Мы гово­рили: если ты социалист, так ты должен все свои патриоти­ческие чувства принести в жертву во имя международной революции». «Пролетариат, — говорил Ленин, — не может любить того, чего у него нет. У пролетариата нет отечества!»
    Вот так и появилась власть, открывшая эпоху массового террора в России. Не успели высохнуть чернила на декрете
    о провозглашении новой власти, как Дзержинский заявил, что большевики призваны историей направлять и руково­дить ненавистью и местью. На другой день, 10 ноября, со­стоялось заседание Петроградского военно-революционного комитета, где было решено «вести более энергичную, более активную борьбу против врагов народа». Обратите внима­ние: «врагов народа».
    Итак, в первые же три дня контрреволюции были про­возглашены три стратегические программы власти: про­грамма «Ненависть», программа «Месть», программа «Враги народа». Прошел всего месяц после переворота, и 11 декабря правительство придало понятию «враг народа» официальный статус. «В полном осознании огромной ответственности, ко­торая ложится сейчас на Советскую власть за судьбу наро­да и революции, Совет Народных Комиссаров объявляет ка­детскую партию... партией врагов народа». Декрет был под­писан Лениным.
    20 декабря 1917 года Совнарком создает карательно-тер- рористическую организацию — ВЧК (Всероссийскую Чрез­вычайную Комиссию). Ей были приданы прежде всего поли­тические функции. Роман Гуль отмечал: «...Дзержинский за­нес над Россией «революционный меч». По невероятности числа погибших от коммунистического террора «октябрь­ский Фукье-Тенвиль» превзошел и якобинцев, и испанскую инквизицию, и терроры всех реакций. Связав с именем Дзержинского страшное лихолетие своей истории, Россия надолго облилась кровью».
    В августе 1918 года Дзержинский обращается к «рабочему классу». В нем сказано: «Пусть рабочий класс раздавит мас­совым террором гидру контрреволюции!.. Пусть враги рабо­чего класса знают, что каждый, кто осмелится на малейшую пропаганду против Советской власти, будет немедленно арестован и заключен в концентрационный лагерь!» Вслед за обращением Дзержинского последовала телеграмма в мест­ные органы ЧК его заместителя Петровского. В этой теле­грамме он пишет, что, несмотря на все указания, настоящего массового террора не организовано. Он предлагает всех по­дозрительных, всех, хоть в чем-то замешанных, арестовывать и расстреливать. И далее: «Ни малейших колебаний, ни ма­лейшей нерешительности в применении массового террора».
    Если Робеспьер объявлял террор добродетелью, то больше­вики — «социалистическим гуманизмом». В сентябре 1918 го­да Г. Зиновьев писал: «Чтобы успешно бороться с нашими врагами, мы должны иметь собственный социалистический гуманизм. Мы должны завоевать на нашу сторону 90 из 100 миллионов жителей России под Советской властью. Что же касается остальных, нам нечего им сказать, они должны быть уничтожены». Итак, социалистический гуманизм — уничтожить десять миллионов человек из ста — каждого де­сятого. На III Всероссийском съезде Советов (10—18 января
    1918 г.) известный матрос Железняков заявил, что «Больше­вики готовы расстрелять не только 10.000, но и миллион на­рода, чтобы сокрушить всякую оппозицию». Таким образом была определена стратегическая линия, которую потом про­должил Сталин убийством десятков миллионов граждан Со­ветского Союза. Зиновьев и другие «гуманисты» тоже были расстреляны.
    В январе 1918 года, всего через два месяца после контрре­волюционного переворота, в статье «Как организовать со­ревнование?» Ленин пишет, что существуют «тысячи форм и способов» внедрения «заповедей социализма»: одним из них он называет «расстрел на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве». Роковая формула — «один из десяти». По­том она полюбилась и Гитлеру, когда эсэсовцы во время Оте­чественной войны расстреливали мирных граждан Советско­го Союза — каждого десятого. Все похоже в действиях не­людей.
    После убийства 21 июня 1918 года Володарского (предсе­дателя Петроградской ЧК) Ленин пишет Зиновьеву: «Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели от­ветить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержа­ли. Протестую решительно! Мы компрометируем себя... тормозим революционную инициативу масс, вполне правиль­ную. Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора...»
    Ленинская «массовидность террора» действительно вы­лилась в массовую практику. В ответ на убийство Урицкого (тоже председателя Петроградской ЧК) было расстреляно 500 заложников — ни в чем не повинных людей.
    9 августа 1918 года Ленин рассылает телеграммы — одна чудовищнее другой. Г. Федорову — в Нижний Новгород: «Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов (Вас, Маркина и др.), навести тотчас массовый террор». Ев­гении Бош — в Пензу: «...Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнитель­ных запереть в концентрационный лагерь вне города».
    На другой день в ту же Пензу: «Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь везде «послед­ний решительный бой» с кулачьем. Образец надо иметь. 1. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. 2. Опуб­ликовать их имена. 3. Отнять у них весь хлеб. 4. Назначить заложниковсогласно вчерашней телеграммы. Сделать так, чтобы на сотни верст народ видел, трепетал... Теле­графируйте получение и исполнение. Ваш Ленин». Исполко­му — Дивны: «Необходимо... конфисковать весь хлеб и все имущество у восставших кулаков, повесить зачинщиков из кулаков...» От Пайкеса, уполномоченного Наркомпрода в Са­ратове, Ленин требует «назначить своих начальников и рас­стреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спраши­вая и не допуская идиотской волокиты». О борьбе с Юдени­чем. «...Покончить с Юденичем ...Если наступление начато, нельзя ли мобилизовать еще тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулеметы, рас­стрелять несколько сот и добиться настоящего массового напора на Юденича».
    И вешали, и расстреливали, и сжигали...
    Ленин бредил террором. «Т. Крестинскому. Я предлагаю тотчас образовать (для начала можно тайно) комиссию для выработки экстренных мер (в духе Ларина. Ларин прав. Ска­жем, Вы + Ларин + Владимир (Дзержинский) + Рыков? Тайно подготовить террор: необходимо и срочно. Ленин».
    5 сентября 1918 года правительство легализовало террор, издав знаменитый декрет «О красном терроре». В постанов­лении говорилось: «Заслушав доклад председателя ЧК по борьбе с контрреволюцией о деятельности этой комиссии, ЧК находит, что при данной ситуации обеспечение тыла пу­тем террора является прямой необходимостью; что для уси­ления деятельности ВЧК и внесения в нее большей плано­мерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей; что необходимо обезопасить Советскую республику от классовых врагов пу­тем изолирования их в концентрационных лагерях; подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским ор­ганизациям, заговорам и мятежникам».
    Террор вышел на новый виток.
    Как сообщает газета «Северная коммуна» (1918 год, №№ 98, 99, 100, 101), только в сентябре 1918 года и только в Питере под руководством Дзержинского были взяты залож­никами и расстреляны 949 человек. Первая группа заложни­ков из 512 человек была расстреляна в начале сентября. Вто­рая группа из 437 человек расстреляна несколько позднее. Приведу ее социальный состав: министры — 2 человека, ад­миралы — 1, генералы — 21, полковники — 22, офицеры — 320, офицеры флота — 18, купцы — 18, банкиры — 3, инже­неры — 7, студенты — 3, женщины — 2, члены разных пар­тий — 15, великие князья Романовы — 4, рядовые солдаты —
    1 человек.
    В 1918 году и за 7 месяцев 1919 года было расстреляно 8389 человек. Из них: Петроградской ЧК — 1206; Москов­ской — 234; Киевской — 825; ВЧК — 781 человек; в конц­лагерях содержалось 9496 человек, в тюрьмах — 34 334; в за­ложниках — 13 111 человек; арестовано за указанный пе­риод 86 893 человека.
    В Екатеринограде в городской тюрьме с августа 1920 года по февраль 1921 года было расстреляно около 3000 человек. За 11 месяцев в Одесской чрезвычайке уничтожили «от 15 до
    25 тысяч человек, в газетах опубликованы имена почти семи тысяч расстрелянных с февраля 1920 по январь 1921 года. В Одессе находятся еще 80 тысяч в местах заключения». В сентябре 1920 года в Смоленске подавляют восстание воен­ного гарнизона, в ходе которого было расстреляно 1200 сол­дат. В «Севастопольских Известиях» печатают список пер­вых жертв террора, казнено 1634 человека, в том числе 78 женщин. Сообщается, что «Нахимовский проспект уве­шан трупами офицеров, солдат и гражданских лиц, аресто­ванных на улице и тут же, наспех, казненных без суда». В Севастополе и Балаклаве ЧК расстреляла до 29 тысяч чело­век. По свидетельству Максимилиана Волошина, за первую зиму террора (1920) в Крыму было расстреляно 96 тысяч че­ловек.
    20 апреля 1921 года Политбюро принимает решение «О со­здании дисциплинарной колонии на 10—20 000 человек по возможности на дальнем севере в районе Ухты, в большой отдаленности от населенных пунктов». Страна покрывалась сетью концлагерей. Только в Орловской губернии в 20-х го­дах насчитывалось 5 концлагерей. Через них прошли сотни российских граждан. В одном лишь лагере № 1 за 4 месяца
    1919 года побывало 32 683 человека. Число концлагерей не­прерывно росло. Если в ноябре 1919 года их было всего 21, то в ноябре 1920-го — уже 84.
    Изучавшим «Историю КПСС» известны разные мифы о ленинском плане строительства социализма, в частности о его «политическом завещании», каким считалось «Письмо к съез­ду» (там, где он предлагал снять Сталина с поста генсека пар­тии). Практически его завещание было совсем другим. «Вели­чайшая ошибка думать, — писал Ленин Каменеву, — что НЭП положил конец террору. Мы еще вернемся к террору и террору экономическому». Коллективизация, индустриализа­ция, рабский труд политзаключенных — наиболее яркие при­меры воплощения этого ленинского завета в жизнь.
    Во время работы над уголовным кодексом РСФСР Ленин пишет Курскому, народному комиссару юстиции: «Т. Кур­ский! По-моему, надо расширить применение расстрела... ко всем видам деятельности меньшевиков, с.-р. и т. п.». Вскоре новое письмо: «Т. Курский!.. Открыто выставить принципи­альное и политически правдивое (а не только юридически уз­кое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы».
    Ленинские инструкции получали не только чекисты, но и суды: «За публичное доказательство меньшевизма наши ре­волюционные суды должны расстреливать, а иначе это не наши суды», — заявил Ленин в марте 1922 года в речи на XI съезде РКП (б). В первом советском Уголовном кодексе 1922 года появилась «знаменитая» 58-я статья, каравшая выс­шей мерой наказания за политические «деяния».
    Секретный циркуляр ОГПУ от февраля 1923 года подроб­но перечисляет части общества, из которых надо черпать лю­дей, обреченных на физическое истребление:
    «Политические партии и организации:
    1) Все бывшие члены дореволюционных политических пар­тий; 2) Все бывшие члены монархических союзов и организа­ций; 3) Все бывшие члены Союза независимых земледельцев, а равно члены Союза независимых хлеборобов в период Цент­ральной Рады на Украине; 4) Все бывшие представители ста­рой аристократии и дворянства; 5) Все бывшие члены моло­дежных организаций (бойскауты и другие); 6) Все национа­листы любых оттенков.
    Сотрудники царских учреждений:
    1) Все сотрудники бывшего Министерства внутренних дел; все сотрудники охранки, полиции и жандармерии, все секретные агенты охранки и полиции, все чины пограничной стражи и т. д.; 2) Все сотрудники бывшего Министерства юстиции: все члены окружных судов, судьи, прокуроры всех рангов, мировые судьи, судебные следователи, судебные ис­полнители, главы сельских судов и т. д.; 3) Все без исключе­ния офицеры и унтер-офицеры царских армий и флота.
    Тайные враги советского режима:
    1) Все офицеры, унтер-офицеры и рядовые Белой армии, иррегулярных белогвардейских формирований, петлюровских соединений, различных повстанческих подразделений и банд, активно боровшиеся с Советской властью. Лица, амнисти­рованные советскими властями, не являются исключением;
    2) Все гражданские сотрудники центральных и местных ор­ганов и ведомств Белогвардейских правительств, армии
    Центральной Рады, Гетмановской администрации и т. д.;
    3) Все религиозные деятели: епископы, священники право­славной и католической церкви, раввины, дьяконы, монахи, хормейстеры, церковные старосты и т. д.; 4) Все бывшие купцы, владельцы магазинов и лавок, а также «нэпманы»; 5) Все бывшие землевладельцы, крупные арендаторы, бога­тые крестьяне, использовавшие в прошлом наемную силу. Все бывшие владельцы промышленных предприятий и мастер­ских; 6) Все лица, чьи близкие родственники находятся на не­легальном положении или продолжают вооруженное сопро­тивление советскому режиму в рядах антисоветских банд; 7) Все иностранцы независимо от национальности; 8) Все ли­ца, имеющие родственников и знакомых за границей; 9) Все члены религиозных сект и общин (особенно баптисты);
    10) Все ученые и специалисты старой школы, особенно те, чья политическая ориентация не выяснена до сего дня;
    11) Все лица, ранее подозреваемые или осужденные за контра­банду, шпионаж и т. д.».
    Именно эти документы и надо считать реальным завеща­нием Ленина.
    Он учился на адвоката, но не мог им стать в силу абсолют­ной атрофии толерантности. Пошел в революцию, зная, что там все дозволено. У него не было друзей, он воевал со всеми и всегда, постоянно был недоволен и царем, и Плехановым, и «иудушкой» Троцким, и грубияном Сталиным, буржуазией и крестьянством, интеллигенцией и рабочими. Он постоянно искал «врагов». Раскол, неважно с кем, был главным заняти­ем Ленина. Он все время кого-то разоблачал, оскорблял, тре­тировал, убирая тех, кто был умнее его, талантливее, поря­дочнее. «Иной мерзавец может быть для нас тем и полезен, что он мерзавец», — говорил «вождь». В политическом плане современники называли его «монументальным оппортунис­том», «профессиональным эксплуататором отсталости рус­ского рабочего движения».
    Его близкий в молодые годы товарищ, может быть, един­ственный, Юлий Мартов еще в 1911 году окончательно по­рвал с Лениным, увидев в большевизме возрождение «неча- евщины» — тотального революционного терроризма. Но борьба против этого очевидного факта была беспомощной, рассчитанной на умиротворение Ленина, а не на выдво­рение будущего организатора террора из партийной вер­хушки.
    Откуда же все это? Естественно, не от социальной среды, которая якобы творит человека. Среда-то у него была нор­мальная, сытая, безбедная. Значит, явные нелады с психи­кой. Как и у Троцкого, Сталина, Гитлера.
    Кто же был всего ближе к Ленину по злодеяниям?
    Прежде всего, Лев Троцкий (Бронштейн)наиболее зна­чимый после Ленина октябрьский контрреволюционер. Ак­тивный участник смуты 1905 года. В 1907 году был аресто­ван, осужден, бежал за границу. Террор считал главным сред­ством «перманентной революции». С марта 1918 годапредседатель Реввоенсовета, создатель Красной Армии. «Нельзя строить армию без репрессий... Не имея в арсенале командования смертной казни...» Считал, что «гражданская война... немыслима... без убийства стариков, старух и де­тей». Оратор-демагог. На толпу действовал магически. Ко­мандуя Красной Армией, расстреливал каждого десятого сол­дата по самым незначительным поводам. В 1919 году по его инициативе появился ленинский декрет, по которому арес­товывались жены и дети офицеров, не желавших служить новому режиму. Ульянов-Ленин разделял идеи Троцкогоони учились друг у друга. Но главное, что их объединяло, это не­нависть к России и абсолютное отсутствие морали. Троцко­го называли «летучим голландцем» мировой революции. Ему было неважно, где, когда и с кем затевать смуту. Как и Ле­нин, он ничего не мог созидать. С присущим ему апломбом он утверждал, что русская классическая дворянская культура ничего не внесла в сокровищницу человечества. Это кто же? Пушкин, Гоголь, Толстой? Может быть, Мусоргский, Чайков­ский? Или, как говорил Ленин, «архискверный Достоевский»?
    Григорий Зиновьев (Овсей-Гершен Радомысльский)один из любимцев Ленина, председатель Петросовета, гла­ва Коминтерна. Большевик с 1903 года. Учился в Бернском университете в Швейцарии. Вел революционную пропаган­ду на юге России, был редактором большевистских газет «Вперед», «Социал-демократ». Плодовитый литератор, ора- тор-болтун, соперник Троцкого, союзник Сталина в борьбе с «вождем Красной Армии». Один из главных грабителей Рос­сии: расшвыривал фантастические богатства, награбленные большевиками, «на нужды мировой революции». Не забывал и себя. «Мы постараемся направить костлявую руку голода против истинных врагов трудящихся и голодного народа,писал Зиновьев.Мы даем рабочим селедку и оставляем буржуазии селедочный хвостик». И довел уже в 1918 году норму хлеба для интеллигенции до «восьмушки». Ерничал: «Мы сделали это для того, чтобы они [буржуи] не забыли за­паха хлеба».
    В 1918 году Ленин всю власть в деревне отдал комбедамкомитетам бедноты. Эсеры, которые еще входили в состав ленинского правительства и в Советы, резко выступили против произвола люмпен-погромщиков. Зиновьев, как всег­да, «пламенно» возражал: «Не плакаться надо, что в дерев­ню, наконец, пришла классовая борьба, а радоваться, что деревня начинает, наконец, дышать воздухом гражданской войны».
    Феликс Дзержинскийпрактический организатор «крас­ного террора». Несмотря на заслуги перед партиейшесть арестов, три побега из ссылки, 11 лет неволи, фана­тизм в работе,спал в кабинете за ширмой, Ленин не пус­тил Дзержинского в Политбюро. Держал на политических за­дворках. Но, зная характер Железного Феликса, поставил его на пост главного карателя как «пролетарского якобинца». Рассуждения о том, что «чекистом может быть человек с чистыми руками, холодной головой и горячим сердцем»,ложь. «Сам Дзержинский не был никогда расслабленно-челове- чен»,заметил его преемник Менжинский. Первыми, кого казнил Дзержинский без суда и следствия, были бывшие цар­ские министры. Дзержинский издавал свой «теоретический» журнал «Красный террор». М. Лацис писал в этом журнале: «Не ищите на следствии доказательств того, что обвиняе­мый действовал словом или делом против Советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить,ка­кого он происхождения, воспитания, образования или профес­сии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора».
    Чекисты любили печатать списки расстрелянных. Всего за несколько месяцев «красного террора» в 1918 году казни­ли более 50 ООО человек, о чем и похвастались в газетах. До сих пор работники спецслужб гордо называют себя чекиста­ми, нисколько при этом не стесняясь и как бы запамятовав, что чекизм появился в качестве орудия террора. 7 сентября 2004 года народ России искренне и глубоко горевал об уби­тых террористами детях в Осетии. Земля была мокрая от слез. И в тот же день телевидение показало возведение па­мятника Дзержинскому в г. Дзержинске. Как это позорно, как это кощунственно ставить памятник второму по рангу после Ленина террористу в России, убившему сотни тысяч людей, таких же невинных, как и дети Беслана.
    ВЧК фактически властвовала. Трудно было разобраться, кто главнее: партийные организации или чекистские. Послед­ние выпускали свои газеты, журналы, то есть пропагандист­ские рупоры убийств, карательных экспедиций, расстрелов, повешений, всякого рода измывательств над людьми. Многие исследователи, да и не только исследователи, но и современ­ники тех событий в своих мемуарах подтверждают, что ВЧК, особенно на местах, буквально кишела криминальным эле­ментом — убийцами, ворами, палачами, готовыми на все.
    В конце 1918 года в правящей верхушке возникла дискус­сия вокруг деятельности ВЧК. 25 декабря 1918 года ЦК РКП(б) обсудил новое положение о ВЧК. Инициаторами бы­ли Бухарин и ветераны партии Ольминский и Петровский. Они критиковали «полновластие организации, ставящей себя не только выше Советов, но и выше самой партии». Требова­ли принять меры, чтобы «ограничить произвол организации, напичканной преступниками, садистами и разложившимися элементами люмпен-пролетариата». Создали специальную ко­миссию. Туда вошел и Каменев, тоже сторонник ограниче­ния функций ВЧК. Он предложил упразднить эту организа­цию. Однако за ВЧК вступились Свердлов, Сталин, Троцкий. И, само собой, Ленин. ЦК партии постановил: в советской партийной печати не может быть «злостной критики» в от­ношении государственных учреждений, в том числе и ВЧК.
    В бурные дни августа 1991 года (во время антигосударст­венного мятежа большевиков) я выступал на митингах, в том числе и на Лубянке. Психологически это были необыкновен­ные дни. Толпа на Лубянке была огромная. Что бы я ни ска­зал, толпа ревела, гремела аплодисментами. Кожей ощутил, что наступает критическая минута. Задай я только вопрос, вроде того, а почему, мол, друзья мои, никто не аплодирует в здании за моей спиной и, мол, любопытно, что они там дела­ют, — случилось бы непоправимое. Позднее стало известно, что они жгли там документы. Я понял, что взвинченных и го­товых к любому действию людей надо уводить с площади, и как можно скорее. Быстро спустился вниз и пошел в сторону Манежной площади.
    Меня подняли на руки, я барахтался — наверное, до этого только мать держала меня на руках, да еще медицинские сестры в госпитале во время войны, — и так несли до пово­рота на Тверскую улицу. Милиция была в растерянности, увидев массу людей, заполнившую улицу. Меня проводили до здания Моссовета. До сих пор уверен, что, не уведи я лю­дей с площади именно в тот момент, трагедия была бы неми­нуема. Толпа ринулась бы громить здание КГБ.
    Но о Лубянке все равно вспомнили. Вечером того же дня начали сносить памятник Дзержинскому. Истукан стоял крепко, его падение могло покалечить людей. Тогдашний мэр
    Москвы Гавриил Попов поручил своему заму Сергею Стан­кевичу исполнить это технически грамотно, что и было сде­лано. Думаю, именно за это Станкевич потом и поплатился, когда его начали травить. Наиболее тупоголовые большевики и в наши дни требуют восстановить памятник Дзержинско­му, надеясь вернуть себе власть по кусочкам.
    Вернемся, однако, к «вождям».
    Николай Бухарин. Писано о нем много. Опубликовал «Злые заметки», облив грязью гениального Есенина. Ладно. О вкусах не спорят. Но как понять следующее? Цитирую: «Не забу­дем, сколько безымянных героев нашей чека погибло в боях с врагами, не забудем, сколько из тех, кто остался в живых, представляют развалину с расстроенными нервами, а иногда и совсем больных. Ибо работа была настолько мучительна, она требовала такого гигантского напряжения, она была та­кой адской работой, что требовала поистине железного ха­рактера». Видимо, Бухарин замаливал старый грех, когда требовал приструнить ВЧК. А работа карателей действи­тельно была адской. В прямом, а не в переносном смысле. Расстреливали обычно пятерками. Людей раздевали догола. Стреляли в затылок. Убивать требовалось одним выстре­лом. И так каждую ночь... Кого же убивали? Да все ту же «буржуазию»: офицеров, их жен, детей, купцов, головастых и рукастых мужиков, профессионалов, врачей, инженеров, юристов. В 1928 году Бухарин признает: «Здесь, у нас, где мы абсолютные хозяева, мы совершенно никого не боимся. Стра­на, изнуренная войнами, болезнями, смертью, голодом /это средство опасное, но роскошное/ не производит ни малейше­го шума, находясь под постоянной угрозой со стороны ЧК и армии... Часто мы сами удивляемся своему терпению, став­шему столь знаменитым... Не существует, можно быть уве­ренным, во всей России и одного дома, где бы мы ни убили так или иначе отца, мать, брата, дочь, сына, какого-нибудь близкого родственника или друга. Ну что ж! Феликс /Дзер­жинский/ потому и разгуливает по Москве спокойно и без всякой охраны, даже ночью... Когда мы запрещаем ему такие прогулки, он ограничивается пренебрежительным смехом, го­воря: «Что? Они никогда не посмеют, псякрев», и он прав. Они не смеют. Какая удивительная страна!» (Ьез йе Ропстз. Ьез (огсез зекгё1ез йе 1а гёуоШюп. Рапз, 1928, р. 195196)
    Бухарин прослыл «теоретиком». Сталин играл с ним в «кошки-мышки». То приближал, то отдалял. У него была фе­номенальная память. Он не забыл, как Бухарин в свое время бегал к Каменеву и говорил, что Сталинбеспринципный интриган, что его ничего не интересует, кроме сохранения власти. Каменев записал патетику Бухарина и отдал текст «молодым троцкистам», которые растиражировали его сло­ва в виде подпольной листовки. Поздно, очень поздно дошло до Бухарина, что Сталин ничего и никому не прощает. А по­няв, он подленько написал Ворошилову, что Каменев«ци- ник-убийца», а тому, что «расстреляли собак, он страшно рад». Когда Бухарина арестовали, Сталин долго держал его на Лубянке. Знал, что будет лизать сапоги. Так и было: Буха­рин писал о Сталине стихи и поэмы, посылал покаянные письма, полные лести и подобострастия.
    Михаил Тухачевский. Подпоручик лейб-гвардии Семенов­ского полка. Попал в германский плен, где познакомился с французским капитаном, которого звали Шарль де Голль. Мечтал о завоевании мира, о революционных походах в Евро­пу, Азию и в другие части света. Любимец Ленина, получил прозвище Красный Бонапарт. Гордился этим. Выслужился Ту­хачевский быстро. Взял мятежный Кронштадт. Вскоре по­явился в Тамбове, где полыхало народное восстание. В обоих случаях был инициатором применения удушливых газов про­тив повстанцев и гражданского населения. Предлагал со­здать при Коминтерне Генеральный штаб мировой револю­ции. Он даже выпустил книжонку «Война классов», в которой призывал начать мировую гражданскую войну, завоевать мир и строить всемирную республику Советов. Ленину и Троцкому это очень нравилось.
    2
    Страшен был Сталин, «царь царей», хозяин красной импе­рии. На пути к всемирному владычествувечной мечте всех тирановперебил он великое множество всякого люда, но особенно соратников Ленина. Практически вся «ленинская гвардия», все борцы с «кровавым» царским режимом, ездив­шие за границу, как на дачу, убегавшие из ссылок, как школь­ники с уроков, были под корень вырублены Сталиным. Бил он их люто. Сталин добил и Россию.
    Говорят, что Джугашвили-Сталин хотел рассказать «прав­ду о Ленине», его сделках с германским Генштабом, о Брест­ском мире, когда добровольно отдали такой незаглотный кусок страны, который по территории превосходил саму Германию, о махинациях с золотом и бриллиантами, об ог­раблении России, особенно православной церкви, об ис­тинной болезни вождя, да не успел. Он, конечно, знал до­кументальные данные на этот счет. Стар стал, глазомер испортился, хотя очень хотел установить, точнее, воссоздать монархию, но теперь уже красную. Прибрали «отца наро­дов» — то ли Бог, которому он на старости лет, как в семи­нарском детстве, снова стал молиться, то ли соратники. Ско­рее, соратники.
    В сущности, Сталин был самым последовательным троц­кистом. Он прихлопнул НЭП, уничтожил трудовое, то есть кулацкое, крестьянство, организовал колхозы, сделав их «внутренней колонией» режима, начал проводить варвар­скую индустриализацию, создал «трудовую армию» под на­званием советский народ, страну-казарму с гигантским кар­цером по имени ГУЛАГ, а хлестаковщину и ложь сделал аль­фой и омегой советской пропаганды, да и всей политики. Ложью заправляют лично вожди.
    7 ноября 1918 года, в первую годовщину октябрьского пе­реворота, Сталин писал в «Правде»: «Дни работы по практи­ческой организации восстания проходили под непосредст­венным руководством т. Троцкого».
    А когда получил сообщение об убийстве Троцкого, совер­шенного по его указанию, опубликовал 24 августа 1940 года статью «Смерть международного шпиона» в той же «Прав­де». Заканчивалась статья так: «Его убили его же сторонники. С ним покончили те самые террористы, которых он учил убийству из-за угла. Троцкий, организовавший злодейские убийства Кирова, Куйбышева, М. Горького, стал жертвой своих же собственных интриг, предательств, измен, злодея­ний. Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный че­ловек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона и убийцы на челе».
    В 1961 году убийце Троцкого, а им был советский агент, была вручена Золотая Звезда Героя Советского Союза. Это случилось в тот самый год, когда Сталина вынесли из Мавзо­лея. Уже при Хрущеве. Баланс по-большевистски.
    Говоря о начале фашизации страны, необходимо просле­дить, как от партии отделялся аппарат, как шла его селекция, чтобы он постепенно, слившись с карательными службами, стал локомотивом социалистической реакции. Сталин пони­мал, что для установления личной диктатуры ему нужен но­вый аппарат, построенный по военному принципу, послуш­ный и дисциплинированный.
    «В составе нашей партии, — указывал он, — если иметь в виду ее руководящие слои, имеется около 3—4 тысяч выс­ших руководителей. Это, я бы сказал,генералитет нашей партии. Далее идут 30—40 тысяч средних руководителей.
    Этонаше партийное офицерство. Дальше идут 100
    150 тысяч низшего партийного командного состава. Это, так сказать, наше партийное унтер-офицерство».
    Мечта о всеобщей военизации партии настолько глубоко въелась в сознание ее руководителей, что даже после смерти Сталина партийному аппарату присваивались военные зва­ния, причем достаточно высокие. Я помню одну из этих опе­раций, сильно взволновавшую партийных чиновников. Где- то в 1968 году мне тоже предлагали присвоить звание пол­ковника, но я отказался, заявив, что звание старшего лейте­нанта мне присвоено на фронте, а это полностью удовлетво­ряет мои военные амбиции.
    Надо сказать, что Сталин после смерти Ленина оказался в нелегком положении. Авторитет нулевой. Сильная оппози­ция. Ленин, кроме туманных пророчеств о построении пер­вого в мире социалистического государства, да еще опыта массового террора, оставил пустую казну, дезорганизован­ную армию, разграбленную и распятую страну с темным, деклассированным населением, поскольку в годы переворо­тов и гражданской войны школьное обучение почти прекра­тилось. Что еще? Разрушенную до основания промышлен­ность. Мертвые фабричные трубы, проржавевшие, оледене­лые паровозы, полузатонувшие корабли, легионы бродяг в лохмотьях, уголовный террор, особенно государственный.
    И только ЧК — ОГПУ как главная опора режима, делив­шая власть с партией, еще сохраняла рабочую форму, вдох­новенно выполняя завет Ленина о перманентном государст­венном терроре и его массовидности. Государство преврати­лось в неизвестно куда идущий корабль, котлы которого способны были работать только от постоянно бросаемых в топку человеческих жизней и судеб — тысяч, миллионов. Кочегары через какое-то время и сами превращались в топ­ливо для корабля.
    Сталин сумел найти пути не только для укрепления и раз­вития тоталитарного государства, но и перехода его в режим личной и абсолютной диктатуры. Началось сколачивание но­вой бюрократической элиты. Если в 1924 году в картотеке ЦК числилось около 3500 должностей, замещаемых через аппарат ЦК, и около 1500 должностей, замещаемых ведомст­вами с уведомлением Учетно-распределительного отдела ЦК, то всего через год только партийных должностей стало 25 ООО. Одновременно Сталин взял под партийную крышу го­сударственную и хозяйственную номенклатуру.
    Казалось, номенклатурное чиновничество начало устраи­ваться совсем недурственно. Думало, что навечно. Оно прос­то не догадывалось о действительных замыслах своего па­хана. Вознесенная системой привилегий на уровень, немыс­лимый для народа, имея над этим народом фактически неограниченную власть, новая элита после первых же реп­рессий начала понимать временность и ничтожность своего собственного положения. Ибо в любой момент каждый — от секретаря захолустного райкома до члена Политбюро, мини­стра или маршала, мог быть застрелен прямо в кабинете, за­бит сапогами в подвалах НКВД или превращен в «петуха» на каком-нибудь из бесчисленных островов ГУЛАГа.
    На крови и страхе создавалась система партийно-чекист- ской селекции, породившая реальный правящий класс — класс Номенклатуры.
    3
    Нет большей подлости, чем война власти с детишками с ис­пользованием всей мощи карательного аппарата. Опираясь на указания Политбюро ЦК, лично Ленина и Сталина, боль­шевики создали особую систему «опального детства». Эта система имела в своем распоряжении детские концлагеря и колонии, мобильные приемно-распределительные пункты, специальные детские дома и ясли. Дети должны были за­быть, кто они, откуда родом, кто и где их родители. Это был особыйдетский ГУЛАГ.
    Если обратиться к самым первым именам и фамилиям в детском расстрельном реестре, то начинать надо с царской семьи, с расстрела царя Николая II и его семьи в Ипатьев­ском доме в Екатеринбурге. Теперь там построен храм. По­хоже на покаяние.
    В 1919 году в Петрограде расстреляли родственников офицеров 86-го пехотного полка, перешедшего к белым, в том числе и детей. В мае 1920 года газеты сообщили о рас­стреле в Елисаветграде четырех девочек 3—7 лет и старухи, матери одного из офицеров. «Городом мертвых» называли в
    1920 году Архангельск, где чекисты расстреливали детей 12—
    16 лет.
    Активно использовалась практика детского заложничества, особенно в борьбе против крестьян, пытавшихся оказать со­противление аграрно-крестьянской политике режима. С осе­ни 1918 года, еще до официального решения Политбюро по этому поводу, началось создание концентрационных лаге­рей, большинство узников которых составляли члены семей «бунтовщиков», взятых в качестве заложников, включая женщин с грудными детьми.
    Тамбовские каратели в 1921 году докладывают: «В качест­ве заложников берутся ближайшие родственники лиц, участ­вующих в бандитских шайках, причем берутся они целиком, семьями, без различия пола и возраста. В лагеря поступает большое количество детей, начиная с самого раннего возрас­та, даже грудные».
    «Мы содрогаемся, — писал Патриарх Тихон, — что воз­можны такие явления, когда при военных действиях один лагерь защищает свои ряды заложниками из жен и детей противного лагеря. Мы содрогаемся варварству нашего вре­мени...»
    За детьми Николая II (поистине возмездие судьбы!) после­довали в разные годы два сына Рютина, сын Зиновьева, два сына Каменева, убиты сыновья Троцкого, бесследно исчезли два сына Пятакова. Отцы расстрелянных были подельниками Ленина по преступлениям и впоследствии пожинали то, что посеяли.
    Нет прощения тому, что запечатлено в оперативном при­казе Ежова № 00486 от 15 августа 1937 года «Об операции по репрессированию жен и детей изменников Родины». Приве­ду некоторые положения этого чудовищного документа (с соблюдением его стилистики):
    «Подготовка операции. Она начинается с тщательной проверки каждой семьи, намеченной к репрессированию. Со­бираются дополнительные компрометирующие материалы. Затем на их основании составляются а) общая справка на семью...; б) отдельная краткая справка на социально опас­ных и способных к антисоветским действиям детей стар­ше 15-летнего возраста; в) именные списки детей до 15 лет отдельно дошкольного и школьного возраста.
    Справки рассматриваются наркомами внутренних дел республик и начальниками управлений НКВД краев и облас­тей. Последние: а) дают санкции на арест и обыск жен из­менников родины; б) определяют мероприятия в отношении детей арестуемой.
    Производство арестов и обысков. Аресту подлежат же­ны, состоящие в юридическом или фактическом браке с осужденным в момент его ареста. Аресту подлежат также и жены, хотя и состоявшие с осужденным к моменту его ареста в разводе, но причастные к контрреволюционной де­ятельности осужденного, укрывавшие его, знавшие о контр­революционной деятельности, но не сообщившие об этом органам власти. После производства ареста и обыска арес­тованные жены осужденных конвоируются в тюрьму. Одно­временно, порядком указанным ниже, вывозятся дети.
    Порядок оформления дел. На каждую арестованную и на каждого социально опасного ребенка старше 15-летнего воз­раста заводится следственное дело. Они направляются на рассмотрение Особого совещания НКВД СССР.
    Рассмотрение дел и меры наказания. Особое совещание рассматривает дела на жен изменников родины и тех их де­тей, старше 15-летнего возраста, которые являются соци­ально опасными и способными к совершению антисоветских действий. Социально опасные дети осужденных, в зависимос­ти от их возраста, степени опасности и возможности исп­равления, подлежат заключению в лагеря или исправитель­но-трудовые колонии НКВД, или выдворению в детские дома особого режима Наркомпросов республик.
    Порядок приведения приговоров в исполнение. Осужден­ные социально опасные дети направляются в лагеря, испра­вительно-трудовые колонии НКВД или в дома особого режи­ма Наркомпросов республик по персональным нарядам ГУЛАГа НКВД для первой и второй групп и АХУ НКВД СССРдля третьей группы.
    Размещение детей осужденных. Всех оставшихся после осуждения детей-сирот размещать: а) детей в возрасте от
    1— 1,5 лет до 3-х полных лет в детских домах и яслях Нар- комздравов республик в пунктах жительства осужденных; б) детей в возрасте от 3-х полных лет и до 15 летв дет­ских домах Наркомпросов других республик, краев и областей (согласно установленной дислокации) и вне Москвы, Ленин­града, Киева, Тбилиси, Минска, приморских и пограничных го­родов. В отношении детей старше 15 лет вопрос решать индивидуально.
    Грудные дети направляются вместе с их осужденными ма­терями в лагеря, откуда по достижению возраста 11,5 лет передаются в детские дома и ясли Наркомздравов республик. В том случае, если сирот пожелают взять родственники (не репрессируемые) на свое полное иждивениеэтому не пре­пятствовать.
    Подготовка к приему и распределению детей. В каждом городе, в котором производится операция, специально обору­дуются приемно-распределительные пункты, в которые бу­дут доставляться дети тотчас же после ареста их матерей и откуда дети будут направляться затем по детским до­мам».
    В который раз я перечитываю этот приказ и каждый раз впадаю в смятение: не подделка ли все это? Увы, не поддел­ка, так оно и было. По состоянию на 4 августа 1938 года у репрессированных родителей было изъято 17 355 детей и на­мечалось к изъятию еще 5000 детей. 21 марта 1939 года Бе­рия сообщал Молотову о том, что в исправительно-трудо­вых лагерях у заключенных матерей находится 4500 детей ясельного возраста, которых предлагал изъять у матерей и впредь придерживаться подобной практики. Детям начали присваивать новые имена и фамилии.
    В апреле 1941 года начальник ГУЛАГа Наседкин сообщает о том, что в исправительно-трудовых лагерях и колониях НКВД содержится вместе с осужденными матерями 9400 де­тей в возрасте до 4-х лет, из них из-за отсутствия мест только 8000 детей помещены в детские учреждения в лагерях и ко­лониях. В тюрьмах НКВД также содержится 2500 женщин с малолетними детьми. Кроме того, в лагерях, колониях и тюрьмах имеется 8500 беременных женщин, из них 3000 че­ловек на 9-м месяце беременности.
    Общее число репрессированных по всей стране в 30—40-е годы крестьян превысило пять миллионов. С учетом того, что крестьянские семьи состояли в среднем из 4—7 человек, сре­ди которых минимум половина были дети, можно предста­вить себе масштабы преступлений режима против детей.
    Отношение к крестьянским семьям, изгоняемым из род­ных мест, было в полном смысле варварским. Вот одно из ты­сяч писем о высылке семей из Украины в 1930 году: «Отправ­ляли их в ужасные морозы — грудных детей и беременных женщин, которые ехали в телячьих вагонах друг на друге, и тут же женщины рожали своих детей...; потом выкидывали их из вагонов, как собак, а затем разместили в церквах и грязных, холодных сараях... во вшах, холоде и голоде, и здесь находятся тысячи брошенных на произвол судьбы, как соба­ки, на которых никто не хочет обращать внимания... Еже­дневно умирает по 50 и больше детей».
    Одним из поводов к очередному ужесточению уголовного законодательства в отношении детей стало письмо Вороши­лова от 19 марта 1935 года, направленное на имя Сталина, Молотова и Калинина. Девятилетний подросток напал с но­жом на сына заместителя прокурора Москвы Кобленца. Во­рошилов недоумевал: почему бы «подобных мерзавцев» не расстреливать? Откликаясь на просьбу о расстреле «подоб­ных мерзавцев», ЦИК и СНК СССР 7 апреля 1935 года изда­ют постановление «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних». В нем сказано: «...несовершеннолет­них, начиная с 12-летнего возраста, привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания». На мес­тах возник вопрос о возможности применения к детям выс­шей меры наказания. Разъяснение Политбюро от 20 апреля 1935 года подтверждало, что к числу мер уголовного наказа­ния относится также и высшая мера (расстрел).
    20 мая 1938 года издается новый приказ НКВД «Об устра­нении ненормальностей в содержании детей репрессиро­ванных родителей». В приказе говорится, что «Среди детей репрессированных родителей имеют место антисоветские, террористические проявления. Воспитанники Горбатовско- го детдома Горьковской области Вайскопф, Келлерман и Збиневич арестованы за проявления террористических и диверсионных намерений, как актов мести за репрессиро­ванных родителей. Воспитанники Нижне-Исетского детдо­ма Свердловской области Тухачевская, Гамарник, Уборевич и Штейнбрюк высказывают контрреволюционные, поражен­ческие и террористические настроения. Для прикрытия своей контрреволюционной деятельности вступили в ком­сомол. Указанная группа детей проявляет террористиче­ские намерения против вождей партии и правительства в виде акта мести за своих родителей. Воспитанники Черем- ховского детдома Иркутской области Степанов, Грундэ, Ка­заков и Осипенко за антисоветские выступления арестова­ны органами НКВД».
    Поэтому народный комиссариат указует:
    «Первоенемедленно обеспечить оперативное, агентур­ное обслуживание детских домов, в которых содержатся де­ти репрессированных родителей.
    Второесвоевременно вскрывать и пресекать всякие антисоветские, террористические намерения и действия, в соответствии с приказом НКВД № 00486.
    Третьеустранить привилегированное положение, со­зданное в некоторых домах для детей репрессированных ро­дителей в сравнении с остальными детьми.
    Четвертоепроверить руководящий состав и кадры воспитателей детдомов, очистив их от непригодных работ­ников».
    Ярким примером фальсификации обвинений против не­совершеннолетних является дело 16-летнего Юрия Камене­ва, расстрелянного по приговору Военной коллегии от 30 ян­варя 1938 года. Не имея никаких доказательств его виновнос­ти, Военная коллегия в своем приговоре указала: «Каменев, находившийся под идейным влиянием своего отцаврага народа Каменева Л. Б., усвоил террористические установки антисоветской, троцкистской организации; будучи озлоблен репрессией, примененной к его отцу как к врагу народа, Ка­менев Юрий в 1937 году в г. Горьком высказывал среди уча­щихся террористические намерения в отношении руководи­телей ВКП(б) и Советской власти».
    В мае 1941 года НКВД издает распоряжение о создании агентурно-осведомительной сети в трудовых колониях под­ростков. Резидентами должны быть члены ВКП(б). Особое внимание предписывалось уделять детям репрессированных родителей.
    В годы Отечественной войны гитлеровцы гнали детей в одну сторону — в Германию, а сталинцы в другую — в Сред­нюю Азию, Казахстан, на Восток. В дальние края поехали де­ти немцев, чеченцев, калмыков, ингушей, карачаевцев, бал­карцев, крымских татар, болгар, греков, армян, турок-месхе- тинцев, курдов, а после войны — украинцев, эстонцев, латышей, литовцев. В большинстве случаев до половины де­тей не доезжали до места назначения, они умирали от болез­ней и голода. Их выбрасывали на обочину дорог. На апрель 1945 года в Казахстане, Киргизии и Узбекистане оказалось 34 700 детей-карачаевцев моложе 16 лет. В Узбекистан при­везли 46 ООО детей из Грузии. В первые годы жизни на новых местах смертность среди переселенцев достигала 27 процен­тов в год, в основном это были дети.
    Горькую чашу спецпоселенца пришлось испить калмыц­кому поэту Давиду Кугультинову. Как человек образован­ный, он был определен в счетоводы. Однажды получил зада­ние провести инвентаризацию в Доме младенца Норильско­го лагеря. «Переступил порог, — вспоминает Кугультинов, — дети. Огромное количество детей до б лет. В маленьких те­логреечках, в маленьких ватных брючках. И номера — на спине и на груди. Как у заключенных. Это номера их мате­рей. Они привыкли видеть возле себя только женщин, но слышали, что есть папы, мужчины. И вот подбежали ко мне, голосят: «Папа, папочка». Это самое страшное — когда дети с номерами. А на бараках: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство».
    Закончилась война с гитлеровским фашизмом, но Сталин далеко не закончил войну с подневольным ему народом. Он продолжал выселять жен и детей «врагов народа» из Ленин­града, Москвы, Прибалтики и других регионов. Снова — «выселенцы», «спецпоселенцы». В соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 года спецпоселенцы становились вечными — без права возврата на прежние места жительства. В совместной директиве МВД СССР и Прокуратуры СССР от 16 мая 1949 года говорилось, что все дети спецпоселенцев по достижении 16-летнего воз­раста и проживающие вместе с родителями (родственника­ми) подлежат зачислению на вечное поселение.
    В 1949 году министр внутренних дел СССР Круглов докла­дывал Сталину, что его ведомство усилило режим выселен­цев и переселенцев, особенно по трудоиспользованию и над­зору. Он сообщил, что на учете в органах МВД всего (вместе с членами семей) состоит 2 562 830 выселенцев и спецпосе- ленцев. А шел уже пятый послевоенный год. Еще через пять лет, в марте 1954 года (через год после смерти Сталина), МВД сообщает Маленкову и Хрущеву: на спецпоселении в настоя­щее время находится 2 819 776 человек, в том числе детей, не достигших 16-летнего возраста, — 884 057 человек.
    4
    В октябре 1919 года ВЧК потребовала от местных органов «создать гибкий и прочный информационный аппарат, доби­ваясь того, чтобы каждый коммунист был вашим осведоми­телем».
    Большевики называли себя Российской социал-демокра- тической рабочей партией (большевиков). Но, захватив власть, они уже летом 1918 года объявили себя коммунисти­ческой партией, демонстративно отгородившись от всех со­циалистических движений России и Запада.
    Удушение демократии началось с печати. Уже 9 ноября
    1917 года Ленин издает декрет о печати. Начинают закры­ваться все издания, кроме большевистских. С присущим большевикам лицемерием в декрете говорилось, что «как только новый порядок упрочится, административные воздей­ствия на печать будут прекращены». То ли новый порядок еще не упрочился, то ли еще по каким-то мотивам, но меры «административного воздействия» на печать остаются до сих пор. А на дворе уже 2005 год. С этого всегда и везде начина­лась диктатура. «Ленин, Троцкий и сопутствующие им, — писал М. Горький в газете «Новая жизнь» 20 ноября 1917 го­да, — уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетель­ствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась де­мократия». Из журнала «За Родину»: «Свободу слова и печа­ти советская власть подменила свободой самого наглого и беззастенчивого глумления над печатью и словом».
    К борьбе с демократической печатью активно подключа­ются чекисты. Из письма Ф. Э. Дзержинского в Московский Совет от 8 мая 1918 года. «...Передать все дело борьбы со злоупотреблениями в печати в ведение ВЧК, как органу, наи­более осведомленному и технически приспособленному к проведению в жизнь необходимых мероприятий с должной полнотой и быстротой». Вслед за этим письмом принимается постановление ВЦИК от 11 мая 1918 года. «Ввиду того, что во многих московских газетах появился ряд ложных ни на чем не основанных сообщений, ввиду того, что ложные слухи на­правлены исключительно к тому, чтобы посеять среди насе­ления панику и восстановить граждан против Советской власти, наконец, ввиду того, что подобные вздорные сообще­ния усиливают в других городах контрреволюцию — Прези­диум ВЦИК постановляет немедленно, вплоть до рассмотре­ния этого вопроса в трибунале печати, закрыть все газеты, поместившие вздорные слухи и ложные сообщения».
    Как заявил корреспонденту «Известий ВЦИК» 12 мая
    1918 года Я. Петерс: «Гнусную ложь ВЧК будет пресекать, как и прежде, самыми решительными мерами». Комиссар по делам печати, пропаганды и агитации Володарский сказал: «Они могут нанести вам удар в спину, могут каждый день изобретать какую-нибудь сенсацию, которая колеблет умы, подрывает основы нашей власти. И они это великолепным образом делают...»
    В конце января 1918 года появились «Временные правила о порядке издания периодических и непериодических изда­ний в Петрограде», согласно которым в случае «явно контр­революционного» характера публикаций газета закрывается, а члены редакции арестовываются. Всего в январе — февра­ле 1918 года, то есть всего через два месяца после переворо­та, в Петрограде и Москве было закрыто более 70 газет, а в мае-июне — еще 60.
    Так была открыта эпоха цензуры, отмененная только в го­ды Перестройки. Сегодня она возвращается через прямое удушение либеральных средств массовой информации и под­куп журналистов, утративших ответственность перед судь­бой России.
    Параллельно началась травля партий. Интересны воспо­минания лидера эссеров Чернова: «Помню, раз до войны, де­ло было в году, кажется, в 11-м — в Швейцарии. Толковали мы с ним в ресторанчике за кружкой пива — я ему и гово­рю: «Владимир Ильич, да приди вы к власти, вы на следую­щий день меньшевиков вешать станете!» А он поглядел на меня и говорит: «Первого меньшевика мы повесим после по­следнего эссера», — прищурился и засмеялся».
    Но начал Ленин свою кровавую жатву, как я уже писал, все-таки с кадетов. Они были объявлены «врагами народа».
    Партия была расстреляна. Газета «Русь» писала: «Невинным жертвам злодеев и благородным борцам за свободу Шинга- реву и Кокошкину вечная память. Ленину, растлителю Рос­сии, вечное проклятие».
    Потом наступил черед «правых эссеров». Бывшие эссеры, перебежавшие к большевикам, Коноплева и ее муж Семенов сыграли роль провокаторов, сообщив, что эсеры готовили покушение на Ленина, Троцкого, Зиновьева и других вож­дей». Начались аресты и расстрелы.
    В начале 1918 года прошли первые аресты анархистов и максималистов — верных соратников большевиков как в ок­тябрьские дни, так и в период разгона Учредительного собра­ния. В ночь с 11 на 12 апреля в Москве отряды ЧК и красно­гвардейцев провели операцию по разоружению групп анар­хистов, в ходе которой было арестовано свыше 400 человек. В июле начались гонения и на партию левых социал-револю- ционеров, которые были практически предрешены резкой оппозицией этой партии Брестскому договору с Германией и аграрной политике властей. Акцию протеста б июля и теат­ральный арест Дзержинского власти истолковали как попыт­ку левых эсеров захватить власть. Начались повальные арес­ты членов партии. Вся эта операция была инсценирована че­кистами. Дзержинского уволили с поста главного карателя, но через два месяца вернули назад. Видимо, мерзавца подоб­ного калибра под рукой не оказалось.
    «Бешеная» и «кровожадно-бесстыдная», по словам Юлия Мартова, кампания против меньшевиков была вызвана ря­дом частных успехов РСДРП на выборах в местные Советы в 1919—1920 годах. На выборах 1920 года меньшевики полу­чили 46 мандатов в московском Совете, 205 — в харьков­ском, 120 — в екатеринославском, 78 — в кременчугском и т. д. Для характеристики настроений рабочих этого време­ни интересен следующий эпизод. В ходе избирательной кам­пании 1920 года на одном из химических заводов Петрограда против Мартова была выставлена кандидатура Ленина. В итоге, причем при открытом голосовании, Ленин набрал 8, а Мартов — 76 голосов. Подобные случаи и вызывали, по словам Мартова, «пароксизм бешенства» у руководителей правящей партии.
    В это время, понимая, что авторитет его власти падает, «вождь» маневрирует, виляет хвостом, высказывается в поль­зу компромиссов со своими оппонентами. Осенью 1918 года, в разгар «красного террора», он начал игру с социалистами, которая многим показалась неожиданной. На собрании пар­тийных работников Москвы в его выступлении прозвучала идея «нового курса». Исходя из посылки, что построить соци­ализм можно лишь «целым рядом соглашений», в том числе и с «господами кооператорами и интеллигентами», которые яв­ляются «единственным культурным элементом», Ленин приз­вал партийных работников уметь договариваться с мелкобур­жуазной демократией. Однако на деле он понимал компро­мисс весьма оригинальным образом. Вы будете с нами в добрососедских отношениях, говорил он, а у нас будет госу­дарственная власть. Мы вас, господа меньшевики, охотно ле­гализуем. Но мы оставляем государственную власть только за собой. Ни малейшей доли мы не уступим. Вот и все.
    Уже в феврале 1919 года Дзержинский дал указание всем губчека учредить «самый строгий контроль» за левыми эсе­рами и меньшевиками, брать из них заложников. Эти меры были оформлены решением Политбюро, которое гласило: «Предложить прессе усилить травлю левых эсеров... Над все­ми левыми эсерами иметь надзор... Газеты «Голос печатни­ка» и «Рабочий интернационал» прикрыть».
    Язык-то каков! «Травля», «надзор», «прикрыть»...
    Вопросы, так или иначе связанные с деятельностью соци­алистов и анархистов, регулярно обсуждались на заседани­ях Политбюро ЦК РКП (б). За период с апреля по декабрь
    1919 года Политбюро обращалось к ним двадцать пять раз. Типичным для социалиста приговором было заключение в концлагерь «до конца гражданской войны». Официальная пропаганда всячески эксплуатировала тезис о временном (до «победы труда над капиталом») характере изоляции со­циалистов. Однако в циркулярах местным органам ВЧК под­черкивала, что ликвидация внешних фронтов не означает завершения борьбы с врагами внутренними, поскольку «полная ликвидация контрреволюционных выступлений мыс­лится только с победой социалистической революции в ми­ровом масштабе». Вот так. Террор и концлагеря — до побе­ды мировой революции.
    Ленинские чекисты положили начало и внесудебным рас­правам. Поначалу подобный произвол объясняли «революци­онной целесообразностью», а потом он приобрел характер официальной политики. В январе 1922 года Уншлихт, замес­титель Дзержинского, пишет Ленину: «По отношению к де­ятелям антисоветских партий при известной обстановке на территории всей республики или в отдельных частях не­обходимо применять те или другие репрессии, не имея про­тив них конкретных материалов».
    В составе секретных отделов губчека начинают действо­вать специальные уполномоченные, призванные выявлять социалистов и внедрять свою агентуру в их ряды. С 1920 го­да этим занимались уже целые группы чекистов. К 1921 — 1922 годам репрессиями против социалистов и анархистов занимались шесть из десяти подразделений ОГПУ.
    Но и эта практика не полностью устраивала чекистов. На­до было и всю компартию включить в состав ЧК. Сказал же Ленин, что хороший коммунист — это и есть хороший че­кист. 5 января 1920 года Оргбюро ЦК РКП(б) выносит сле­дующее постановление: «а) Применительно к прошлогодней директиве предложить всем комиссарам и рядовым комму­нистам, работающим в Красной Армии, осведомлять особые отделы обо всем, что может представлять интерес для работы особых отделов и что станет известно службе или частным образом». С мая 1921 года, во всех важнейших учреждениях и университетах начали создаваться «Бюро содействия», со­стоявшие исключительно из коммунистов и работавшие под руководством 8-го отделения Секретного отдела ГПУ. Задача «Бюро» собирать информацию о настроениях и враждебных намерениях чиновников и университетской интеллигенции. Особый интерес представляет письмо Ленина Дзержинско­му от 19 мая 1922 года. В нем «вождь» предлагал установить порядок, в соответствии с которым каждый член Политбюро 2—3 часа в день должен посвящать чтению книг и периоди­ки, выискивая в них антисоветские высказывания, помогая тем самым ГПУ. Это был венец слияния ЦК с ЧК. Итак, на­чалось с армии и закончилось Политбюро.
    По мере того как сопротивление режиму нарастало, Ле­нин усиливает свое личное руководство репрессивным аппа­ратом. На первых порах его сдерживали в какой-то мере ста­рые знакомства (Мартов, Плеханов, князь Кропоткин). Ста­лин же, который питал к социалистам особую неприязнь, от этих «слабостей» был свободен изначально. Он ненавидел любых социалистов, использовал любой случай для их трав­ли. Любопытен такой факт. Еще весной 1918 года он пытался привлечь к ответственности «за клевету» Ю. Мартова, на­помнившего об исключении Сталина из РСДРП в 1910 году за участие в экспроприациях, то есть в грабежах. Однако ревтрибунал жалобу Сталина отклонил.
    Во второй половине 1923 года секретная экзаменационная проверочная комиссия при ЦК РКП(б) осуществила «дочист- ку» аппарата наркоматов иностранных дел, внешней торгов­ли и их заграничных учреждений от бывших членов соци­алистических партий. По инициативе комиссии с этого вре­мени в заграничных миссиях стали работать сотрудники ГПУ для «внутреннего наблюдения» за совслужащими. Подобная практика существует до сих пор.
    К сожалению, на протяжении всей своей истории соци­алистические партии жили в расколе, постоянно грызли друг друга, очень часто из-за пустяков. В социал-демократическом движении инициатором склок, как правило, выступал Ленин. Даже в тюрьмах, концлагерях и ссылках представители род­ственных партий избегали контактов друг с другом. Все это значительно облегчало их устранение из политической жиз­ни при большевиках. Последние играли в «кошки-мышки» со своими бывшими подельниками. А социалисты продолжали галдеть об «истинном социализме», о «свободе и демокра­тии», как бы не замечая, что вокруг быстро утверждается ре­жим, не имеющий никакого отношения ни к социализму, ни к демократии.
    Ленин не успел довести до конца уничтожение своих «со­циалистических союзников». После его смерти у Сталина еще не было достаточной силы и авторитета, чтобы масштаб­но продолжить линию Ленина на борьбу с «врагами народа». Но в самом конце 20-х и в 1930-е годы охранка вновь стала «обнаруживать глубоко законспирированные» (конечно же, не существующие) центры эсеровского и меньшевистского «подполья»: в 1933 году — в Москве, Ленинграде, Севастопо­ле, Харькове, Донбассе, Киеве, Днепропетровске; в 1934-м — в Иванове, Ярославле; в 1935-м — в Казани, Ульяновске, Са­ратове, Калинине; в 1936—1937 годах — в Свердловской, Во­ронежской, Куйбышевской, Московской и других областях.
    Вторая половина 1937 — начало 1938 года прошли под знаком новой волны «обезвреживания» никогда не сущест­вовавших организаций типа «Всесоюзный эсеровский центр» или «Бюро ПСР Восточной Сибири». Были сфабрико­ваны «заговоры» эсеров в блоке с меньшевиками, «правыми» (бухаринцами), троцкистами и белогвардейцами, замышляв­шими свержение советской власти и террористические акты против «вождей».
    Социалисты не давали покоя режиму даже в послевоенное время. Постановлением Совета Министров СССР от 21 фев­раля 1948 года за № 416-159сс условия лагерного содержания особо опасных преступников, включая социалистов, были ужесточены до предела. Их использовали исключительно на тяжелых физических работах, для них была установлена осо­бая форма с номерами на спине и головном уборе. После отбытия срока наказания заключенных особых лагерей на­правляли в пожизненную ссылку в отдаленные районы под надзор карательных органов.
    Характерно, что «частичные изменения» в постановлении 1948 года, последовавшие в августе 1953 года, то есть уже после смерти Сталина, сохранили за меньшевиками и эсера­ми статус «особо опасных государственных преступников». К концу 1953 года в особых лагерях и тюрьмах (Владимир­ской, Верхне-Уральской и Александровской) троцкистов, «правых», меньшевиков и эсеров оставалось менее двух ты­сяч. Но и они продолжали вызывать патологическую нена­висть режима.
    5
    Политику экономического удушения крестьян большевики на­чали сразу же после контрреволюции: продразверстка, запре­щение свободной торговли, принудительные трудовые повин­ности (гужевая, лесозаготовительная). С середины 1918 года началась прямая военная оккупация деревни. Здесь орудовали вооруженные отряды. На их вооружении были артиллерия, броневики и даже аэропланы. Они занялись упрочением «соци­алистических» порядков в деревне, по сути жегосударст­венным мародерством. В мае 1918 года, то есть еще до офици­ального начала «красного террора», ревтрибуналы (наряду с органами ВЧК) получили право вьшесения смертных пригово­ров тем, кто отказывался отдавать свой хлеб продотрядам. Да и сама Красная Армия, по словам Ленина, на девять деся­тых была создана «для систематических военных действий по завоеванию, отвоеванию, сбору и свозу хлеба и топлива».
    Ленин к крестьянству относился с особой ненавистью. В полемике со своим сподвижником Соломоном он говорил: «Черт с ними и с крестьянами — ведь они тоже мелкие бур­жуа, а значит, — говорю о России — пусть и они исчезнут так же с лица земли, как рудимент...»
    Он был подлинным вдохновителем похода на деревню, как он говорил, с «пулеметами за хлебом». Но, как показали дальнейшие события, преследовались не только экономиче­ские цели, они были скорее тактическими. Стратегия со­стояла в другом — уничтожение российского крестьянства. В этих целях 11 июля 1918 года ВЦИК издает декрет о созда­нии комитетов бедноты из деревенских голодранцев, без­дельников и пьяниц, призванных разжечь гражданскую вой­ну в деревне. Такова была официальная установка властей.
    Но еще раньше, 9 мая 1918 года, Ленин инициирует откро­венно мародерский «Декрет о предоставлении народному Ко­миссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борь­бе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». Говорилось, что этому комиссару вменено «применять вооруженную силу в случае оказания противодействия отбиранию хлеба или иных продовольствен­ных продуктов». Далее говорилось, что крестьяне, не желаю­щие отдавать свой хлеб, объявляются врагами народа.
    Когда читаешь документы о том, что творилось в дерев­нях, селах и станицах, кровь стынет. Особенно активную роль в этой террористической компании играли Сталин, Свердлов, Троцкий, Дзержинский, Тухачевский, Якир, Убо- ревич, Фрунзе, Ворошилов, Буденный, Ходоровский, Смилга и другие бандиты.
    Кроме отрядов продовольственной армии, формирова­ний ВЧК, войск внутренней охраны (ВОХР) и регулярных частей РККА, с августа 1918 года в деревне начинают опери­ровать военные подразделения — уборочные и убороч- но-реквизиционные отряды — общей численностью свыше 20 тысяч человек, а с весны 1919 года — еще и отряды час­тей особого назначения (ЧОН) — «партийной гвардии», со­зданной по решению ЦК при губернских и уездных партий­ных комитетах «для оказания помощи органам советской власти по борьбе с контрреволюцией» (в 1921 г. кадровый состав — около 40 тысяч человек).
    В августе 1918 года Ленин выступил инициатором назна­чения заложников из «кулаков, мироедов и богатеев», отве­чающих жизнью «за точное, в кратчайший срок исполнение наложенной контрибуции». «Вождь» публично поклялся «скорее лечь костьми», чем разрешить свободную торговлю хлебом. 15 февраля 1919 года Ленин подписывает постанов­ление Совета Рабоче-Крестьянской Обороны: «Поручить Склянскому, Маркову, Петровскому и Дзержинскому немед­ленно арестовать несколько членов исполкомов и комбедов в тех местах, где расчистка снега производится не вполне удовлетворительно. В тех же местностях взять заложников из крестьян с тем, что, если расчистка снега не будет про­изведена, они будут расстреляны».
    Военная оккупация деревни привела к жесточайшему го­лоду, который унес в могилу более 5 миллионов человек. Отовсюду шли сигналы о гибели и болезнях. Даже каратели на местах приходили порой в ужас, сообщая в Москву об об­становке в деревнях. В архивах полно сводок на эту тему. Приведу лишь одну, похожую на все другие. Из сводки ГПУ по Тюменской губернии от 15 октября 1922 года. «...В Ишим- ском уезде из 500.000 жителей голодают 265 тысяч. Голод усиливается. В благополучных по урожайности волостях го­лодают 30% населения. Случаи голодной смерти учащаются. На границе Ишимского и Петропавловского уездов развива­ется эпидемия азиатской холеры. На севере свирепствует ос­па и олений тиф...»
    В голодающих губерниях нередкими стали факты людоед­ства. Как свидетельствуют документы, ели преимущественно родных. Детей постарше еще подкармливали, но грудных не жалели. Ели не за общим столом, а втихую, всякие разгово­ры об этом пресекались. Власти знали о происходящем. В апреле 1922 года башкирские власти даже приняли поста­новление «О людоедстве». Подобные решения были в других областях. В них людоедство осуждалось, но каких-либо мер помощи голодающим не предусматривалось.
    Крестьяне, борясь за выживание, сопротивлялись, как могли. Но жестокость власти превосходила любые мыслимые пределы. В местностях, особо, как утверждали власти, «зара­женных бандитизмом», вводятся чрезвычайные органы уп­равления — уездные политкомиссии, сельские и волостные ревкомы. Было решено рассматривать эти районы как «заня­тые неприятелем» и «приравнять в смысле важности и зна­чения к внешним фронтам... периода гражданской войны». А это значит — пытки и расстрелы без суда и следствия. Гла­венствовали чекисты. «Они, — с гордостью свидетельствовал М. Лацис, — безжалостно расправлялись с этими живогло­тами (крестьянами), чтобы отбить у них навсегда охоту бунтовать».
    Наибольшего размаха повстанческое движение достигло в Тамбовской губернии. Оно стало находить поддержку в по­граничных уездах Воронежской, Саратовской и Пензенской губерний. В конце февраля — начале марта 1921 года высшим органом борьбы с «антоновщиной» (от имени Антонова — ру­ководителя восстания) становится Полномочная комиссия ВЦИК. Издается приказ № 171 от 11 июня 1921 года:
    «1. Граждан, отказывающихся называть свое имя, рас­стреливать на месте, без суда. 2. Объявить приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае не­сдачи оружия. 3. В случае нахождения спрятанного оружия, расстреливать без суда старшего работника в семье.
    4. Семья, в которой укрывался бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество конфискуется, а старший работник в семье расстреливается, без суда. 5. Семьи, укры­вающие членов семей или имущество бандитовстаршего работника таких семей расстреливать на месте, без суда. 6. В случае бегства семьи бандита, имущество его распреде­лять между верными Советской власти крестьянами, а ос­тавленные дома сжигать или разбирать.7. Настоящий при­каз проводить в жизнь сурово и беспощадно».
    Распоряжение подписано председателем комиссии Анто- новым-Овсеенко и командующим войсками Тухачевским.
    В конце апреля по инициативе Ленина, требовавшего «скорейшего и примерного подавления» восстания, едино­личным ответственным за эту операцию назначается Туха­чевский. Вместе с ним на Тамбовщину прибыли другие военачальники и деятели карательных органов: Уборевич, Котовский, Ягода, Ульрих. С их появлением был, по офици­альной терминологии, установлен «оккупационный режим». 12 июня Тухачевский приказал «леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми удушливыми газами». При этом коман­дующий требовал, чтобы «облако удушливых газов распрост­ранялось по всему лесу, уничтожая все, что в нем прята­лось».
    Кровавый след оставили после себя каратели в Сибири. Там произошло более тысячи крестьянских восстаний, по­давленных армией и карателями, что тщательно скрывалось советской властью и стало известно только в последние годы.
    В борьбе с повстанчеством местные власти особенно ши­роко использовали институт заложничества и круговой пору­ки. Заложники подлежали расстрелу не только в случаях приближения повстанческих отрядов к уездным или волост­ным центрам или убийств коммунистов и совработников, но и за повреждения кем-то телеграфных и железнодорожных линий, распространение «провокационных слухов» и даже при «малейшем поползновении на попрание прав представи­телей власти». Отряды карателей формировались преимуще­ственно из бедняцких слоев населения.
    Но оказалось, что для голытьбы неважно, как называется власть. Пока существовала насильственная продразверстка, когда власть отнимала хлеб у зажиточных крестьян, она го­рой стояла на стороне власти. Но как только продразверстка была заменена продналогом, голытьба повернула оружие против власти и продолжала грабить трудолюбивых кресть­ян. Чекистский начальник в Сибири Павлуновский в августе
    1921 года пишет в центр Уншлихту — заместителю Дзержин­ского, что во многих областях Сибири «красный террор», ко­торый автор одобряет, превратился в красный бандитизм, представляющий угрозу советской власти. Он сообщает, что в Красноярской губернии в Минусинском уезде крестья- не-бедняки убили 9 спецов земотдела, а начальник милиции, секретарь укома и начальник гарнизона арестовали кресть­ян, которые побогаче, и расстреляли. В Иркутской губернии из бедноты организовываются банды. Они уходят в тайгу и ведут борьбу уже с советской властью. Бедняцкая часть ком­мунистических ячеек отбирает у крестьян хлеб, предназна­ченный для товарообмена. Шайки, состоящие из бедноты, сами конфискуют хлеб и скот у зажиточных крестьян. Вол- исполкомы и комячейки по всей губернии продолжают си­лой производить перераспределение хлеба и скота. В Ново­николаевской губернии раскрыта организация из бедноты и комячеек. Они разъезжали по деревням и расстреливали тех, кто побогаче, имущество их распределяли между собой. В Мариинском уезде все арестованные зажиточные крестья­не были удавлены.
    Кровью была полита российская земля и в ходе расказа­чивания. Эта политика ставила своей целью искоренить ве­ковые устои казачества, физически уничтожить его наибо­лее трудолюбивую и свободолюбивую часть. Первые же ша­ги по «социалистическим» преобразованиям в деревне летом 1918 года поставили казачество в резкую оппозицию к новой власти. Во всех крупных казачьих областях (Донской, Кубан­ской, Оренбургской, Уральской) формируются военные под­разделения для вооруженной борьбы против большевист­ской диктатуры. С тех пор казачество было причислено к «ударной силе» белых армий.
    Чудовищна январская 1919 года директива РКП(б), подпи­санная Свердловым. В ней говорилось о необходимости «са­мой беспощадной борьбы со всеми верхами казачества, пу­тем поголовного их истребления». Директивно предписыва­лась целая система мер для осуществления геноцида против казаков. Среди них — массовый террор против богатых ка­заков, массовый террор по отношению ко всем казакам, при­нимавшим прямое или косвенное участие в борьбе с совет­ской властью, перманентный террор против потенциальных пособников «контрреволюции».
    Трибуналы, выполняя директиву, рассматривали в день до 50 дел, смертные приговоры выносились старикам, женщи­нам и детям. В сохранившихся расстрельных списках каза­ков в графе «за что расстрелян» указывались, в числе других, следующие причины: за критику советской власти; за несо- чувствие большевикам; как отец офицера; офицер, отстав­ной генерал, хуторской атаман, сельский священник, учи­тель, адвокат, ювелир; брат служит в Донской армии; за со­чувствие кадетам; и даже за то, что казачка отвергла любовь комиссара. Дома расстрелянных подвергались разграблению и сжигались.
    Храмы осквернялись, предметы богослужения растаски­вались, были разгромлены монастыри, архиерейские дома и ризницы. Только на территории Ставропольской губернии было убито 52 священника. Типичные поводы для расстрела: служение молебна для проходящих частей Добровольческой армии, протест против богохульства и святотатства, наруше­ние запрета хоронить казненных.
    В октябре 1920 года особоуполномоченный по Северному Кавказу К. Ландер (проинструктированный перед поездкой в регион лично Лениным) пообещал с «неумолимой жестоко­стью» подавить все выступления «бело-зеленых банд». Его приказом на Северном Кавказе был введен порядок, соглас­но которому станицы и селения, укрывавшие «белых и зеле­ных», подлежали уничтожению, а взрослое население — по­головному расстрелу. Родственники повстанцев объявлялись заложниками, также подлежащими расстрелу при наступле­нии «банд». В случаях массовых выступлений в отдельных селах, станицах и городах, писал наместник Ленина, «мы бу­дем применять к этим местам массовый террор: за каждого убитого советского деятеля поплатятся сотни жителей этих сел и станиц».
    В казачьих краях была проведена тотальная конфискация, до нитки ограбившая казачье-крестьянское население. К вес­не 1921 года в станицах разразился массовый голод, к лету охвативший только на Дону половину сельского населения. Тех, кого не добил голод, «доставали» карательные органы. Арестовывали все кому не лень — председатели и члены правления колхозов, председатели сельсоветов, секретари партийных ячеек. Пьянство и разгул большевиков в занятых станицах, грабежи, стрельба по крестам и куполам церквей, насилия над женщинами были не исключением, а правилом поведения карателей. В годы гражданской войны было реп­рессировано в целом по стране более 4 миллионов казаков.
    Оказавшись в эмиграции, Троцкий писал об «исключи­тельной свирепости» гражданской войны на юге «между ка­заками и крестьянами», «которая здесь забиралась глубоко в каждую деревню и приводила к поголовному истреблению целых семейств». С его точки зрения, это была «чисто крестьянская война, глубокими корнями уходившая в мест­ную почву и мужицкой свирепостью своей далеко превосхо­дившая революционную борьбу в других частях страны». Ос­тается напомнить, что Троцкий лично и РКП(б) в целом все сделали для того, чтобы придать расправе над казаками именно такой истребительный характер. Станицы обезлюде­ли, миллионы гектаров земель заросли бурьяном.
    Начало новой трагедии положил ноябрьский 1929 года Пленум ЦК ВКП(б), принявший решение проводить курс на «выкорчевывание корней капитализма в сельском хозяйст­ве». В середине января 1930 года Политбюро ЦК образовало специальную комиссию для разработки форм и методов рас­кулачивания, которую возглавил секретарь ЦК Молотов. Ко­миссия незамедлительно приступила к подготовке постанов­ления. В нем, в частности, предусматривалось:
    «При проведении в течение ближайших двух месяцев (фев­ральмарт) мероприятий, обеспечивающих выселение в от­даленные районы Союза, заключение в концентрационные лагеря, ОГПУ исходить из приблизительного расчета заклю­чить в концентрационные лагеря 60 тыс. человек и подверг­нуть выселению 150 тыс. хозяйств. В отношении наиболее злостных к.р. элементов не останавливаться перед примене­нием высшей меры репрессии... Местом высылки наметить в округах Северного Края (до 70 тыс. семейств), Сибири (50 тыс. семейств), Урала (20—25 тыс. семейств) и Казах­стана (20—25 тыс. семейств) необжитые или мало обжитые местности для использования высылаемых или на сельскохо­зяйственных работах, или на промыслах (лес, рыба и пр.)... Высылаемые кулаки расселяются поселками, управляемыми назначаемыми комендантами».
    30 января того же года ЦК ВКП(б) принял постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в райо­нах сплошной коллективизации». Против крестьянских хо­зяйств, отнесенных к кулацким, предусматривалось приме­нять следующие меры:
    «а) первая категорияконтрреволюционный кулацкий актив немедленно ликвидировать путем заключения в конц­лагеря, не останавливаясь в отношении организаторов тер­рористических актов, контрреволюционных выступлений и повстанческих организаций перед применением высшей меры репрессии; б) вторую категорию должны составить осталь­ные элементы кулацкого актива, особенно из наиболее бога­тых кулаков и полу помещиков, которые подлежат высылке в отдаленные местности Союза ССР... в) в третью катего­рию входят оставляемые в пределах района кулаки, которые подлежат расселению на новых отводимых им за пределами колхозных хозяйств участках».
    Пока комиссия Молотова еще только сочиняла планы, ОГПУ приступило к действиям. Уже 18 января 1930 года был отдан приказ, в котором, в частности, говорилось:
    «Создать при 7777 ОГПУ оперативную группу для объеди­нения всей работы по предстоящей операции, немедленно разработать и представить в ОГПУ подробный план опе­рации, с учетом всех вопросов оперативных, личного соста­ва, войсковых, технических... Установить местажелдор. пункты, где будут концентрироваться выселяемые перед от­правкой, и рассчитать количество перевозочных средств и желдор. составы, которые должны быть поданы на эти мес­та... Строго учесть обстановку в районах и возможность вспышек с тем, чтобы таковые могли быть пресечены без малейшего промедления. Обеспечить бесперебойную инфор­мационно-агентурную работу в районах операции».
    20 февраля 1930 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О коллективизации и борьбе с кулачеством в национальных экономически отсталых районах».
    На Север и Восток пошли товарные составы, набитые людьми, на санях и пешком потянулись бесконечные колон­ны бородатых мужиков, стариков и старух, баб с ребятишка­ми. Для переброски кулацких семей в некоторых районах бы­ла объявлена гужевая повинность населения. Раскулачивание на местах — в селах и деревнях — проводили, как правило, уполномоченные, возглавлявшие актив бедноты. В моей де­ревне Королево был, как и в соседних деревнях, такой вот ак­тивист. Звали его Федор Судаков. Никто и никогда не видел Судакова работающим. За него горбатилась жена — горе­мычная труженица. Ее праведным утешением было «дуба­сить» мужа чем попало, когда его приволакивали домой вдрызг пьяного. А выпить он любил, понятно, за чужой счет. Да еще любил митинговать, будучи даже в единственном чис­ле. Выходил на середину улицы и горланил: «Мы вас, миро­едов, до конца изведем». Когда он выражался абстрактно, то смотрели на него, как на клоуна, — какая-никакая, а все-таки забава. Но смеху приходил конец, как только Судаков пере­ходил на имена. Вот тогда из дома выходил кто-нибудь из упо­мянутых им мужиков помассажировать физиономию Судако­ва. Для нас, мальчишек, это было занятным зрелищем.
    Рвань, подобная Судакову, правила бал в деревне. Из них отбирали осведомителей, которые, кстати, хвастались, когда упивались, своими «особыми полномочиями» и возможно­стью «упечь куда следует» любого из деревенских. Хорошо, что крестьяне знали о связях этих пройдох и сторонились их, а по престольным и советским праздникам молотили их мор­ды, как рожь на гумне.
    Количество репрессированных кулаков намного превы­шало запланированные уровни. Местные власти старались вовсю, лезли из кожи вон. Так, в Центрально-Черноземной области число раскулаченных достигло 15 процентов всех крестьянских хозяйств. В некоторых районах Нижегород­ского края — 37 процентов. Массовое раскулачивание сверх установленных квот проходило в Украине, Московской об­ласти, Татарской и Башкирской АССР и других районах. Значительную часть раскулаченных вместе с семьями высла­ли в самые отдаленные районы, на стройки Сибири и Край­него Севера — около 1 200 ООО человек. Миллионы людей оказались без крова, без средств к существованию. Десятки тысяч переселенцев погибли в пути от голода, холода и пуль конвоиров.
    Новая волна уничтожения крестьян пришлась на начало 1931 года. Теперь она была направлена против тех людей, ко­торые якобы срывали хлебозаготовки и другие хозяйствен- но-политические кампании. Решения о новом выселении ку­лаков стали приниматься уже с января 1931 года. А в марте специальная комиссия ЦК ВКП(б) приняла решение пересе­лить в течение двух месяцев — мая — июля — 1931 года в северные районы Западно-Сибирского края 40 ООО кулацких хозяйств, в Казахстан — 150 ООО. Люди расселялись по прин­ципу исправительно-трудовых лагерей, отдельными поселка­ми по 100 семей в каждом. Административное управление осуществлялось комендантом, в помощь которому придава­лись по 2—5 стрелков специальной охраны.
    Очередной приступ бешенства власти начался в 1937 году. 2 июля Политбюро ЦК ВКП(б) дает указание секретарям об­ластных и краевых организаций и всем представителям НКВД на местах взять на строгий учет всех осевших в мес­тах ссылки кулаков и тех, кто по истечении срока высылки вернулся на родину. Наиболее «враждебных» следовало не­медленно арестовать и расстрелять.
    На следующем заседании Политбюро были утверждены составы троек в республиках, краях и областях по репресси­ям в отношении кулацкого и антисоветского элемента и при­мерное число тех, кто должен быть осужден по первой кате­гории, то есть расстрелян, и по второй, кто подлежал заклю­чению в лагеря или заключен в тюрьму на срок от 8 до 10 лет. Эта операция началась 5 августа 1937 года, на нее отводилось четыре месяца. На этот раз только по России планировалось репрессировать 186 100 человек, 47 450 из них — расстре­лять.
    Еще в августе 1932 года был издан закон, написанный Сталиным собственноручно, по которому за колоски, уне­сенные со скошенного поля, предусматривались тюрьма, ла­герь, расстрел. Карали даже за зерно, которое крестьяне от­капывали в мышиных норках.
    Обычно раскулачивание связывают только с 30-ми года­ми. Это неверно. 10 февраля 1948 года Политбюро ЦК обсу­дило вопрос о высылке из Украины «вредных элементов в деревне». Докладывал Хрущев. Высылке подлежали все, кого подозревали, что они могут «подорвать трудовую дисципли­ну в сельском хозяйстве» или «угрожать своим пребыванием в селе благосостоянию колхоза». Инициатива Хрущева была распространена и на другие территории, которые оказались в составе СССР.
    Политика коллективизации нанесла колоссальный урон России, ее народному хозяйству, насильственно разрушила многовековые традиции и устои российской деревни, созда­ла крепостнический колхозно-совхозный строй. Крестьянст­во добили окончательно. Добили жестоко, кроваво. Народ на долгие годы встал в очередь за хлебом. Перед войной я сам стоял по ночам около нашего поселкового магазина, чтобы сохранить номер очереди, написанный на руке чернильным карандашом. И после войны — тоже.
    Грех об этом забывать, большой грех.
    6
    Еще в 1908 году Ленин писал Горькому: «Значение интелли­гентской публики в нашей партии падает: отовсюду вести, что интеллигенция бежит из партии. Туда и дорога этой сволочи...» Потом оказалось, что словечко «сволочь» не было оброненным случайно. В сентябре 1909 года Ленин пишет тому же Горькому: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржу­азии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно...»
    После захвата власти Ленин перевел эти «эпистолярные изыски» на язык карательной практики. Перед партийцами и чекистами Ленин поставил задачу «надолго очистить Рос­сию» от всякой интеллигентской нечисти. Для начала, пожа­луй, стоит напомнить о том, что большевики первым делом создали цензурно-контрольные органы — первоначально по­литотдел Госиздата РСФСР (20 мая 1919 г.), позднее Главлит (6 июня 1922 г.), комитет по контролю за репертуаром — Главрепертком (9 февраля 1923 г.). Эти организации работа­ли в тесном контакте со спецслужбами, а вернее, под двой­ным руководством ЦК РКП(б) и ВЧК — ОГПУ.
    В структуре центрального аппарата ВЧК — ОГПУ были созданы отдел политконтроля (исполнение режима цензуры Главлитом и Главреперткомом, перлюстрация почтово-теле­графной корреспонденции), 4-е и 5-е отделения секретно-по- литического отдела (агентурные данные и организация сети осведомителей в художественной и научной среде, сбор агентурных данных), Особое бюро по административной вы­сылке «антисоветской интеллигенции». Деятельность этих подразделений поражает всеохватностью. Как свидетельст­вует докладная начальника отдела политконтроля от 4 сен­тября 1922 года, в течение августа сотрудники отдела вскры­ли и подвергли проверке 135 ООО из 300 ООО поступивших в РСФСР почтовых отправлений. Все 285 ООО писем, отправ­ленных за границу, также подверглись перлюстрации.
    Работники этого отдела готовили рецензии на литератур­ные произведения, имели право вносить предложения об от­мене решений Главлита и Главреперткома, если они оказы­вались положительными. Чекисты регулярно посещали теат­ральные и эстрадные спектакли, другие массовые зрелища, составляли протоколы о подозрительных, по их мнению, мо­ментах. На этом основании принимались решения о привле­чении «виновных» к административной и уголовной ответ­ственности. Один из таких контролеров по фамилии Блиц после посещения 10 апреля 1924 года циркового представле­ния Владимира Дурова усмотрел в «процедуре с животными, где указывается на агитаторов в лице морских свинок», мно­жество контрреволюционных острот. «Знаток искусств» оформил протокол о необходимости запретить этот цирко­вой номер.
    Запретительная практика шла рука об руку с репрессив­ной. Уже летом 1918 года по подозрению в причастности к заговору левых эсеров арестовали Александра Блока. По на­думанному делу «ЦК партии кадетов» в августе 1919 года взяли под стражу Владимира Немировича-Данченко и Ивана Москвина. 19 октября 1920 года арестовали Сергея Есенина. Передо мной лежит арестантская карточка за номером 13699, а также протокол допроса. В нем написано, что Есе­нин допрашивается в качестве обвиняемого. Дальше следует записка в Президиум ВЧК. Приведу ее полностью.
    «По делу Есенина Сергея Александровича, обвиняемого в контрреволюции. Произведенным допросом выяснено, что гр. Есенин в последние три месяца в Москве не находился, а был командирован НКПС в Кавказ и Тифлис, прибыл в Москву с докладом и был арестован на квартире у гр.гр. Кусиковых. Допросом причастность Есенина к делу Кусиковых недоста­точно установлена и посему полагаю гр. Есенина Сергея Александровича из-под ареста освободить под поручитель­ство тов. Блюмкина. Уполномоченный СОВЧК». (Подпись не­разборчива.)
    От начала и до конца было состряпано «дело Таганцева». По нему расстреляно 97 человек. В их числе — Николай Гу­милев. По делу проходили также основоположник отечест­венной урологии Федоров, бывший министр юстиции Ману- хин, известный агроном Вырво, архитектор Леонтий Бенуа — брат Александра Бенуа, крупнейшего русского художника, сестра милосердия Голенищева-Кутузова и другие.
    В 20-е годы Россия понесла, пожалуй, самые большие ин­теллектуальные утраты. Ее покинули тысячи виднейших представителей отечественной интеллигенции. Уезжали за рубеж философы, писатели, юристы, художники. Покинули Россию выдающиеся представители русской культуры — Шаляпин, Бунин, Репин, Андреев, Бальмонт, Мережковский, Коровин, Шагал... Да разве перечислишь все имена, состав­ляющие славу России.
    Политбюро поручило Сталину, Дзержинскому и Семашко выработать план борьбы с антисоветизмом среди интелли­генции. Такой план был утвержден. Вот он:
    «Протокол Ив 10 Заседания Политбюро от 8 июня 1922 года.
    1. В целях обеспечения порядка в в(ысших) у(чебных) заве­дениях образовать комиссию из представителей Главпроф- обра и ГПУ (Яковлева и Уншлихта) и представителя Оргбю­ро ЦК для разработки мероприятий по вопросам: а) о фильт­рации студентов к началу будущего учебного года; б) об установлении строгого ограничения приема студентов не­пролетарского происхождения; в) об установлении свиде­тельств политической благонадежности для студентов, не командированных профессиональными и партийными органи­зациями и не освобожденных от взноса платы за право уче­ния.
    Созыв комиссии за т. Уншлихтом, срок недельный.
    2. Той же комиссии (см. п. 1) выработать правила для со­браний и союзов студенчества и профессуры.
    Предложить Политотделу Госиздата совместно с ГПУ произвести тщательную проверку всех печатных органов, издаваемых частными обществами, секциями спецов при профсоюзах и отдельными наркоматами (Наркомзем, Нар- компрос и пр.)...
    ... г) Предложить ВЦИК издать постановление о создании особого совещания из представителей НКИД и НКЮ, кото­рому предоставить право в тех случаях, когда имеется воз­можность не прибегать к более суровому наказанию, заме­нять его высылкой за границу или в определенные пункты РСФСР, д) Для окончательного рассмотрения списка подле­жащих высылке верхушек враждебных интеллигентских груп­пировок образовать комиссии в составе т.т. Уншлихта, Кур­ского и Каменева, е) Вопрос о закрытии изданий и органов печати, не соответствующих направлению советской поли­тики (журнал Пироговского общества и т. п.), передать в ту же комиссию (см. п. «д»).
    ...9. О директиве в связи с Всероссийским съездом врачей (Уншлихт).
    а) Общие меры, вызванные съездом врачей, отложить до конца эсеровского процесса, б) Вопрос об аресте некоторого числа врачей, который необходимо произвести немедленно, передать в комиссию т. Уншлихта, Курского и Каменева (см. п. 8-д). в) Предложить ГПУ внимательнейшим образом следить за поведением врачей и других интеллигентских группировок во время процесса эсеров и не допускать ника­ких демонстраций, речей и т. л...
    3. Установить, что ни один съезд или Всероссийское сове­щание спецов (врачей, агрономов, инженеров, адвокатов и проч.) не может созываться без соответствующего на то разрешения НКВД. Местные съезды или совещания спецов разрешаются НКВД. Местные съезды или совещания спецов разрешаются губисполкомами с предварительным запросом заключения местных органов ГПУ (Губотделов).
    4. Поручить ГПУ через аппарат Наркомвнудела произвес­ти с 10. VI перерегистрацию всех обществ и союзов (науч­ных, религиозных, академических и проч.) и не допускать от­крытия новых обществ и союзов без соответствующей ре­гистрации ГПУ. Незарегистрированные общества и союзы объявить нелегальными и подлежащими немедленной ликви­дации.
    5. Предложить ВЦСПС не допускать образования и функ­ционирования союзов спецов помимо общепрофессиональных объединений, а существующие секции спецов при профсою­зах взять на особый учет и под особое наблюдение. Уставы для секций спецов должны быть пересмотрены при участии ГПУ. Разрешения на образование секций спецов при проф­объединениях могут быть даны ВЦСПС только по соглаше­нию с ГПУ».
    Ленин в угаре ненависти к интеллигенции придумал и та­кую форму репрессий, как насильственные высылки видней­ших интеллектуалов за границу. В письме Сталину он пишет: «Комиссия под надзором Манцева, Мессинга и др. должна представить списки и надо бы несколько сот подобных гос­под выслать заграницу безжалостно. Очистим Россию на­долго... Всех ихвон из России. Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать несколько сот и без объявления мотивоввыезжайте, господа!» Записка не датирована, но, видимо, относится к лету 1922 года.
    18 августа 1922 года руководство ОГПУ направило Ле­нину списки высылаемых по Москве, Петербургу и Украи­не. В московском списке значилось 67 фамилий. Петроград­ский список состоял из 51 фамилии.
    Москвичи уезжали первыми, уезжали пароходами. Нико­лай Бердяев, Семен Франк, Федор Степун, Николай Лос- ский, Иван Ильин. За пределами России оказался ректор Московского университета биолог Новиков. Тяжелый урон понесла историческая наука: выслали Кизеветтера, Флоров- ского, Мельгунова и других. Одним из пароходов уехал Пи- тирим Сорокин. От тех, кого выслали, требовали гарантий, что они никогда не возвратятся на Родину. Высылаемым объ­явили, что самовольный приезд обратно будет караться рас­стрелом. В качестве примера приведу текст расписки Ивана Ильина.
    «...Дана сия мною, гражданином Иваном Александровичем Ильиным, Государственному Политическому управлению в том, что обязуюсь не возвращаться на территорию РСФСР без разрешения органов Советской власти (статья 71 Уголов­ного кодекса РСФСР, карающего за самовольное возвращение в пределы РСФСР высшей мерой наказания, мне объявлена)».
    «Утечка мозгов» из России вызвала большую тревогу мыс­лящих людей в самой стране и за рубежом. Надо было как-то оправдываться. Сошлюсь на высказывания двух наиболее известных тогда большевиков — Троцкого и Бухарина. Пер­вый из них сказал, что высылка — это «предусмотрительная гуманность», так как в случае военных осложнений эти лица могли быть расстреляны. Одновременно в газетах началась кампания по дискредитации научных достижений ученых- изгнанников. Они не могут быть действительными учеными, утверждала «Правда», поскольку таковыми в состоянии стать только люди с марксистским мировоззрением. Эту же мысль продвигал и Бухарин. В 1925 году он заявил, что партия при­шла к власти, «шагая через трупы, для этого надо было иметь не только закаленные нервы, но основанное на марк­систском анализе знание путей, которые нам отвела исто­рия». Необходимо, продолжал он, «чтобы кадры интеллиген­ции были натренированы идеологически на определенный ма­нер. Да, мы будем вырабатывать их, как на фабрике».
    Советская пропаганда без устали бубнила, что Ленин до­бивался ликвидации неграмотности населения, мечтал вырас­тить интеллигенцию из рабочих и крестьян. Увы! В 1921 году в разговоре с художником Ю. Анненковым он сказал: «Вооб­ще, к интеллигенции, как вы, наверное, знаете, я большой симпатии не питаю, и наш лозунг «ликвидировать безгра­мотность» отнюдь не следует толковать как стремление к нарождению новой интеллигенции. «Ликвидировать безгра­мотность» следует лишь для того, чтобы каждый крестья­нин мог самостоятельно, без чужой помощи читать наши декреты, приказы, воззвания. Цельвполне практична. Только и всего».
    Только и всего!
    В среде творческой интеллигенции была создана широкая сеть осведомителей, сообщавших в карательные органы бук­вально о каждом шаге своих коллег. Существовала практика регулярных докладов спецслужб в Политбюро ЦК КПСС о настроениях в среде интеллигенции. В качестве примера со­шлюсь только на одно такое донесение. Оно похоже на все другие. Итак, в декабре 1931 года ГПУ сообщает:
    «В своей творческой практике антисоветские элементы среди интеллигенции (литература, кинематография) ста­новятся на позиции грубого приспособленчества, политиче­ского лицемерияво имя общественной маскировки, а в ряде случаев и материального благополучия. Вместе с тем создается подпольная литература «для себя», для настоя­щего «читателя-ценителя» капиталистического общества (режевыпускаются в печать произведения с сознательно зашифрованным контрреволюционным смыслом).
    Режиссер Гавронский (Ленинград): «Причины провалов и нерабочего настроения художественных кадров в кинемато­графиицеликом в том ужасном состоянии, в котором на­ходится страна. Подумайте, какие ставить картиныопять классовая борьба, опять вознесение до небес партий­ных органов».
    Режиссер Береснев (Ленинград): «Я не понимаю политики в искусстве, я ненавижу все это. Подумайте, какие темы в кино, в искусстветракторостроение, дизелестроение и подобная гадость».
    Писатель Андрей Белый: «Не гориллам применять на прак­тике идеи социального ритма. Действительность показыва­ет, что понятие общины, коллектива, индивидуума в наших днях«очки в руках мартышки», она «то их понюхает, то их на хвост нанижет»... Все окрасилось как-то тупо бес­смысленно. Твои интересы к науке, к миру, искусству, к чело­векукому нужны в «СССР»?.. Чем интересовался мир на протяжении тысячелетий... рухнуло на протяжении послед­них пяти лет у нас. Декретами отменили достижения тыся­челетий, ибо мы переживаем «небывалый подъем». Но ра­дость ли блестит в глазах уличных прохожих? Переутомле­ние, злость, страх и недоверие друг к другу таят эти серые, изможденные и отчасти уже деформированные, зверовидные какие-то лица. Лица дрессированных зверей, а не людей. Бли­же к друзьям, страдающим, горюющим, обремененным. Ог­ромный ноготь раздавливает нас, как клопов, с наслаждением щелкая нашими жизнями, с тем различием, что мыне кло­пы, мыдействительная соль земли, без которой народне народ».
    Особый интерес партийное руководство проявило к пер­вому съезду писателей в 1934 году. НКВД начал подготовку к съезду задолго до его начала. Следили за каждым шагом пи­сателей. Сталину регулярно докладывали о высказываниях будущих делегатов съезда. В состав каждой делегации входи­ли «творческие деятели», сотрудничающие с органами.
    В Политбюро были направлены характеристики практи­чески на всех писателей, приезжающих на съезд.
    «Дамбинов 77. 77., в прошлом видный член партии эсеров. При Дальневосточной республике был председателем Бурят­ского национального ревкома. За антисоветскую деятель­ность из Бурятии был выслан.
    Купала ЯнкаЛуцкевич И. Д., белорусский народный поэт, беспартийный. Активный лидер национального демо­кратизма... Находился в тесной связи с осужденными члена­ми «Белорусского национального центра» Рак-Михайловским, Жиком и др.
    Бровко 77. У., беспартийный, сын полицейского. Ярый нац­мен. Близко стоял к осужденному члену Адамовичу Алесю.
    Кульбак М. 777., беспартийный, еврейский писатель. При­был в 1928 г. нелегально из Польши в БССР. Будучи в Польше, состоял заместителем председателя национал-фашистской еврейской литературной организации. Группирует вокруг себя националистически настроенных еврейских писателей, выходцев из социально чуждой среды, имеющих связи с за­границей».
    И так списки за списками — по республикам. По тем же спискам большинство из них окажутся потом расстрелянны­ми или лагерниками.
    Во время съезда, используя агентурную сеть, НКВД регу­лярно (через день) информировал высшее руководство о на­строениях в писательской среде. В частности, сообщалось о листовке, в которой авторы взывали к иностранным гостям. Вот она:
    «Мы, группа писателей, включающая в себя представите­лей всех существующих в России общественно-политических течений, вплоть до коммунистов, считаем долгом своей со­вести обратиться с этим письмом к вам, зарубежным писа­телям. Хотя численно наша группа и незначительна, но мы твердо уверены, что наши мысли и надежды разделяет, ос­таваясь наедине с самим собой, каждый честный (насколько вообще можно быть честным в наших условиях) русский гражданин. Это дает нам право и, больше того, это обязы­вает нас говорить не только от своего имени, но и от имени большинства писателей Советского Союза.
    Все, что услышите и чему вы будете свидетелями на Все­союзном писательском съезде, будет отражением того, что вы увидите, что вам покажут и что вам расскажут в нашей стране! Это будет отражением величайшей лжи, которую вам выдают за правду. Не исключается возможность, что многие из нас, принявших участие в составлении этого пись­ма, или полностью его одобрившие, будут на съезде или даже в частной беседе с вами говорить совершенно иначе. Для то­го, чтобы уяснить это, вы должны, как это [ни] трудно для вас, живущих в совершенно других условиях, понять, что страна вот уже 17 лет находится в состоянии, абсолютно исключающем какую-либо возможность свободного высказы­вания.
    Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют сво­им телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас... Больше того, за наше поведение отвечают наши семьи и близкие нам лю­ди. Мы даже дома часто избегаем говорить так, как думаем, ибо в СССР существует круговая система доноса. От нас отбирают обязательства доносить друг на друга, и мы до­носим на своих друзей, родных, знакомых... Правда, в искрен­ность наших доносов уже перестали верить, так же как не верят нам и тогда, когда мы выступаем публично и превоз­носим «блестящие достижения» власти. Но власть требует от нас этой лжи, ибо она необходима как своеобразный «экс­портный товар» для вашего потребления на Западе. Поняли ли вы, наконец, хотя бы природу, например, так называемых процессов вредителей с полным признанием подсудимыми преступлений ими совершенных? Ведь это тоже было «экс­портное наше производство» для вашего потребления.
    Вы устраиваете у себя дома различные комитеты по спа­сению жертв фашизма, вы собираете антивоенные конгрессы, вы устраиваете библиотеки сожженных Гитлером книг,все это хорошо. Но почему мы не видим вашу деятельность по спасению жертв от нашего советского фашизма, проводимо­го Сталиным; этих жертв, действительно безвинных, возму­щающих и оскорбляющих чувства современного человечест­ва, больше, гораздо больше, чем все жертвы всего земного шара вместе взятые со времени окончания мировой войны...
    Почему вы не устраиваете библиотек по спасению рус­ской литературы, поверьте, что она много ценнее всей ли­тературы по марксизму, сожженной Гитлером. Поверьте, ни итальянскому, ни германскому фашизму никогда не придет в голову тот наглый цинизм, который мы и вы можете про­честь в «Правде» от 28-го июля [19]34 г. в статье, посвящен­ной съезду писателей: крупнейшие писатели нашей страны показали за последние годы заметные успехи в деле овладе­ния высотами современной культурыфилософией Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Понимаете ли вы всю чудовищ­ность от подобного утверждения и можете ли сделать от­сюда все необходимые выводы, принимая во внимание наши российские условия?
    Мы лично опасаемся, что через год-другой недоучившийся в грузинской семинарии Иосиф Джугашвили (Сталин) не удовлетворится званием мирового философа и потребует по примеру Навуходоносора, чтобы его считали, по крайней ме­ре, «священным быком».
    Вы созываете у себя противоенные конгрессы и устра­иваете антивоенные демонстрации. Вы восхищаетесь мир­ной политикой Литвинова. Неужели вы действительно по­теряли нормальное чувство восприятия реальных явлений? Разве вы не видите, что весь СССРэто сплошной воен­ный лагерь, выжидающий момент, когда вспыхнет огонь на Западе, чтобы принести на своих штыках Западной Европе реальное выражение «высот» современной культурыфило­софию Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина.
    То, что Россия нищая и голодная, вас не спасет. Наобо­рот, голодный, нищий, но вооруженный человек,самое страшное...
    Вы не надейтесь на свою вековую культуру, у вас дома тоже найдется достаточно поборников и ревнителей этой философии, она проста и понятна, может быть, многим...
    Пусть потом ваши народы, как сейчас русский народ, пой­мут всю трагичность своего положения,поверьте, будет поздно и, может быть, непоправимо!»
    Итоги и суждения о съезде еще долгое время волновали спецслужбы. НКВД постоянно собирал цитаты из частных разговоров участников съезда, добытые оперативным путем. Многие из них представляют интерес и сегодня.
    Л. Леонов: «Ничего нового не дал съезд, кроме доклада Бу­харина, который всколыхнул болото и вызвал со стороны Фадеевых-Безыменских такое ожесточенное сопротивление. Ничего особенного не приходится ждать и от нового руко­водства, в котором будут задавать тон два аппаратчика Щербаков и Ставский (Ставский ведь тоже официальное ли­цо). Поскольку Щербаковчеловек неискушенный в литера­туре, инструктировать будет Ставский, а литературная политика Ставского нам хорошо известна. Следовательно, в союзе,типично чиновничьем департаменте,все оста­ется в порядке».
    М. Шагинян: «На Горького теперь будут нападать. Доклад его на съезде неверный, неправильный, отнюдь не марксист­ский, это богдановщина, это всегдашние ошибки Горького. Горькийанархист, разночинец, народник, причем народ- ник-мещанин, не из крестьян, а именно народник из мещан. И в докладе это сказалось. Докладом все недовольны, даже иностранцы».
    Л. Сейфуллина: «Обстановка тяжелая, кругом хищники, предатели. Работать могу, только отвлекшись от обстанов­ки. В союзе чиновники, бонзы, презирающие писателей».
    Илья Сельвинский: «Горький является рассадником груп­повщины худшей, чем при РАППе, потому что вкусовщина играет еще большую роль. Развивается подлейшее местниче­ство. Вс. Вишневский был на банкете у Горького и рассказы­вает, что там имело значение даже, кто дальше и кто бли­же сидит от Горького. Он говорит, что это зрелище было до того противно, что Пастернак не выдержал и с середины банкета удрал».
    Н. Шкляр: «Поскольку с трибуны съезда прозвучали на весь мир такие замечательные речи, как речи Эренбурга, Олеши и Пастернака, доказывающие, что настоящая лите­ратура, наперекор стихиям, жива, постольку в дальнейшем эта струя живого, неказенного слова будет пробиваться, все крепче противостоя мертвящему шаблону того, что называ­ется «пролетарской литературой».
    Ю. Никулин: «Я смотрю на вещи так, что мы должны со­перничать не с мертвецами Фадеевым, Ставским и др., а с живыми, с Пушкиным, Толстым, поэтомучто мне съезд? Это был съезд людей, уже затронутых разложением. Разве мы должны были ждать от него пользы?»
    Стенографический отчет съезда вскоре был «арестован» и содержался «на специальном хранении» почти пять десяти­летий. До начала нового тысячелетия лежали засекреченны­ми в архиве ФСБ и документы, которые я привел выше.
    Так же, как и съезд писателей, чекистами «обеспечива­лись» все более или менее крупные мероприятия художест­венной и научной элиты. Своеобразным филиалом спец­служб, как это ни прискорбно, стали созданные после из­вестного постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций» единые общественные союзы деятелей творческой интелли­генции, в первую очередь Союз писателей СССР. Многие «творцы» теснейшим образом сотрудничали со спецслужба­ми, получая денежное вознаграждение, а немало было и та­ких, что работали штатными сотрудниками спецслужб.
    Политбюро, Оргбюро и Секретариат ЦК приняли до ста прямых «запретительно-директивных» постановлений по ли­тературе и искусству. В этом перечне — постановления о пьесах Булгакова («Дни Турбиных», «Зойкина квартира», «Багровый остров», «Бег»), Левидова («Заговор равных»), Славина («Интервенция»), Сельвинского («Умка — Белый Медведь»), Леонова («Метель»), Глебова («Начистоту»), Ката­ева («Домик»); о ликвидации театров: 2-го МХАТа и имени Мейерхольда; о запрете и конфискации произведений Пиль­няка, Сельвинского, Ахматовой, Зощенко; о кинофильмах «Бежин луг» (режиссер С. Эйзенштейн), «Адмирал Нахи­мов» (режиссер В. Пудовкин), «Большая жизнь» (режиссер Л. Луков); о журналах «Октябрь», «Театр», «Звезда» и «Ле­нинград», «Знамя»; об опере Мурадели «Великая дружба»; о закрытии альманахов на еврейском языке. Спецслужбы играли в этих запретах ведущую роль.
    Известен донос 13 именитых литераторов. В начале 1935 го­да они обратились в Союз писателей с письмом, которое яви­ло собой один из ярких примеров того, как писатели и поэты пожирали писателей и поэтов. В нем говорилось, что поэт Па­вел Васильев «совершенно безвозбранно делает все для того, чтобы своим поведением дискредитировать звание советско­го писателя», «стимулирует рост реакционных и хулигански богемских настроений среди определенного слоя литератур­ной молодежи» и так далее в том же духе. Подписанты заклю­чают свое письмо следующей просьбой к властям:
    «Перечисленные факты заставляют нас во весь рост пос­тавить перед президиумом правления вопрос о том, что по­ра принять более эффективные меры к искоренению «василь- евщины» в нашей литературной жизни. Мы считаем, что достигнуть этого можно только путем принятия решитель­ных и строгих мер, направленных против самого Васильева, показав тем, что в условиях советской действительности оголтелое хулиганство, определенно антисоветски заост­ренное, не может ни для кого сходить безнаказанно».
    Письмо подписали: Алексей Сурков, Михаил Голодный, Джек Алтаузен, Михаил Светлов, Вера Инбер, Бела Иллеш, Николай Асеев, Семен Кирсанов, Борис Агапов, Александр Жаров, Иосиф Уткин, Владимир Луговской, Александр Безы­менский. (Светлов потом свою подпись снял.)
    По указанию Сталина 24 мая письмо было опубликовано в «Правде». Органы НКВД отреагировали, как всегда, опера­тивно. В июне Васильева вместе с его товарищем, поэтом Смеляковым, арестовали и осудили к трем годам заключения в лагерь. В феврале 1937 года Васильев, только что выпущен­ный на свободу, был повторно арестован и в июле расстре­лян вместе с группой писателей так называемого «крестьян­ского направления».
    Друзей и соратников покойного Сергея Есенина, писате­лей и поэтов того же «крестьянского направления» Орешина, Кириллова, Герасимова, Клычкова (Лешенкова) и других при­говорили к расстрелу за участие в литературной группе, со­чувствовавшей Трудовой крестьянской партии. Писателей — выходцев из Сибири — Зазубрина (Зубцова), Правдухина, Наседкина и Пермитина обвинили в троцкистских взглядах и стремлении добиться автономии сибирского края. Первых троих осудили к высшей мере наказания, последнего — к ссылке.
    К примерам того, как плотно работали чекисты с писате­лями, используя склочную обстановку в этой среде, можно отнести донесение секретно-политического отдела НКВД по поводу запрещения пьесы Демьяна Бедного «Богатыри». Этот писатель, в основном баснописец, считался «верным солдатом» партии. Именно то обстоятельство, что Бедный был близок к высшим правителям страны, работал по зака­зам партии, и подвигло меня процитировать несколько строк из справки НКВД на Д. Бедного.
    Итак, в ноябре 1936 года НКВД доносит: «Общий смысл объяснений Демьяна Бедного по поводу «Богатырей», зафик­сированных в стенограмме, примерно таков. Фарсовый тон вещи и трактовка «Богатырей» объясняются характером музыки; так, например, «богатыри» поют арии из популяр­ных оперетт. Фарсовый показ крещения Руси и неправильное его толкование объясняются привычкой к антирелигиозной пропаганде, тяготеющей в практике Демьяна Бедного. С дру­гой стороны, подвели имеющиеся у него труды по историче­ским вопросам далеко немарксистского характера. Демьян Бедный, признавая, что он сделал огромную ошибку, объясня­ет ее своим непониманием материала и своей глупостью...»
    Судя по общей тональности справки, чекисты выгоражи­вают Демьяна Бедного. Но дальше следуют высказывания писателей, режиссеров, артистов, добытые НКВД через сво­их доносчиков.
    Таиров: «Ошибка произошла потому, что я оказал большое доверие Демьяну Бедному как старому коммунисту. Как я мог подумать, что текст Д. Бедного заключает вредную тенден­цию, как же я мог быть комиссаром при Д. Бедном... Я пойду в ЦК ВКП(б), где, надеюсь, меня поймут. Я там поставлю воп­рос о том, что новые спектакли нужно показывать не только комитету, но и ЦК. Это необходимо для гарантии».
    Станиславский, народный артист СССР: «Большевики ге­ниальны. Все, что делает Камерный театр,не искусство. Это формализм. Это деляческий театр, это театр Ко- онен».
    Леонидов, народный артист СССР: «Когда я прочел пос­тановление комитета, я лег в постель и задрал ноги. Я не мог прийти в себя от восторга: как здорово стукнули Литовского, Таирова, Демьяна Бедного. Это страшней, чем
    2- й МХАТ».
    Яншин, заслуженный артист МХАТа: «Пьеса очень пло­хая. Я очень доволен постановлением. ...Чем скорее закроют театр, тем лучше. Если закрыли 2-й МХАТ, то этот нужно подавно».
    Мейерхольд: «Наконец-то стукнули Таирова так, как он этого заслуживал. Я веду список запрещенных пьес у Таирова, в этом списке «Богатыри» будут жемчужиной. И Демьяну так и надо».
    Садовский, народный артист РСФСР, артист Малого те­атра: «Разумное постановление. Правильно дали по рукам Таирову и Демьяну Бедному. Нельзя искажать историю вели­кого русского народа».
    Тренев, драматург, автор «Любови Яровой»: «Я очень об­радован постановлением. Я горжусь им, как русский человек. Нельзя плевать нам в лицо. Я сам не мог пойти на спектакль, послал жену и дочь. Они не досидели, ушли, отплевываясь. Настолько омерзительное это производит впечатление».
    Вишневский, драматург: «Поделом Демьяну, пусть не хал­турит. Это урок истории: «не трогай наших». История еще пригодится, и очень скоро. Уже готовится опера «Минин и Пожарскийспасение от интервентов».
    Луговской, поэт: «Постановление вообще правильное, но что особо ценно, это мотивировка. После этого будут пре­кращены выходки разных пошляков, осмеливавшихся высмеи­вать русский народ и его историю».
    Трауберг, режиссер, автор кинокартины «Встречный»: «Советское государство становится все более и более на­циональным и даже националистическим».
    Клычков, писатель: «Кому дали на поругание русский эпос? Жиду Таирову да мозгляку Бедному. Ну что можно было кро­ме сатиры ожидать от Бедного, фельетониста по преиму­ществу? Но кто-то умный человек и тонкий человек берет их за зад и вытряхивает лишнюю вонь».
    Олеша, писатель: «Пьеса здесь главной роли не играет. Демьян заелся, Демьяну дали по морде. Сегодня ему, завтра другому. Радоваться особенно не приходится».
    Лебедев-Кумач: «Нужно убрать ту матерщину со сцены и из поэзии, которую разводит Демьян и делает эту матер­щину официальным языком советской поэзии. Но, наверное, ему сейчас же после кнута дадут пряник, а набросятся на кого-то другого: нельзя обижать своего человека».
    Эйзенштейн, заслуженный деятель искусств и режиссер кино: «Я не видел спектакль, но чрезвычайно доволен хотя бы тем, что здорово всыпали Демьяну. Так ему и надо, он слиш­ком зазнался... Во всем этом деле меня интересует один воп­рос, где же были раньше, когда выпускали на сцену контрре­волюционную пьесу?»
    Орбели, академик, директор Эрмитажа: «Какие выводы? Постановление замечательное. Бить, однако, надо не столь­ко Таирова, сколько Демьяна Бедного. Нельзя добивать Таиро­ва. Возмутил меня Мейерхольд. Это хулиганское выступле­ние. Это гаерство».
    Рошаль, заслуженный деятель искусств, кинорежиссер: «Ничего не понимаю. Не знаю, за что теперь браться. Ока­зывается, что вообще нельзя ставить никакой сатиры».
    Сегодня трудно сказать, понимали или не понимали руко­водители НКВД, что в этом донесении многие имена — из когорты крупных талантов. Звезды нашей культуры обрадо­вались возможности продемонстрировать свою неприязнь лакею власти Бедному, но, к сожалению, по наивности своей отбрасывали мысль, что и на них готовятся компроматы, что подавляющему большинству из них предстоит пройти длин­ный путь страха, арестов, лагерей и расстрелов. Более того, в длинном списке Дьявола появится и горемыка Демьян.
    Возможно, читатель, я перегружаю и без того тяжелый груз документов прошлого. Но этот груз не вынешь из сер­дец честных людей. «Мы все уголовники, ибо молчали», — поет Александр Новиков сегодня. «Я не вовремя сделался советским», — говорил Борис Пастернак. «Тревожит меня мысль — я очень изоврался», — напишет Аркадий Гайдар.
    Покаяния, покаяния, покаяния.
    А доносы текут своим чередом. И все Сталину. Публикую их с несущественными сокращениями. Они относятся к 1938 году.
    СПРАВКА НКВД ДЛЯ СТАЛИНА О ПОЭТЕ ДЕМЬЯНЕ БЕДНОМ
    «Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов)поэт, член Союза советских писателей. Из ВКП(б) исключен в июле с.г. за «резко выраженное моральное разложение».
    Д. Бедный систематически выражает свое озлобление про­тив Сталина, Молотова и других руководителей ВКП(б)... «Зажим и террор в СССР таковы, что невозможна ни лите­ратура, ни наука, невозможно никакое свободное исследова­ние. У нас нет не только истории, но даже и истории пар­тии. Историю гражданской войны тоже надо выбросить в печкуписать нельзя. Оказывается, я шел с партией, 99,9 процентов которой шпионы и провокаторы. Сталинужасный человек и часто руководствуется личными счета­ми. Все великие вожди всегда создавали вокруг себя блестя­щие плеяды сподвижников. А кого создал Сталин? Всех ист­ребил, никого нет, все уничтожены. Подобное было только при Иване Грозном».
    Говоря о репрессиях, проводимых советской властью про­тив врагов народа, Д. Бедный трактует эти репрессии, как ничем необоснованные. Он говорит, что в результате, яко­бы, получился полный развал Красной Армии: «Армия целиком разрушена, доверие и командование подорвано, воевать с та­кой армией невозможно... Может ли армия верить своим ко­мандирам, если они один за другим объявляются изменника­ми? Что такое Ворошилов? Его интересует только собствен­ная карьера»...
    В отношении социалистической реконструкции сельского хозяйства Д. Бедный также высказывал контрреволюцион­
    но ные суждения: «Каждый мужик хочет расти в кулака, и я считаю, что для нас исключительно важно иметь энергично­го трудоемкого крестьянина. Именно оннастоящая опора, именно он обеспечивает хлебом. А теперь всех бывших кула­ков, вернувшихся из ссылки, либо ликвидируют, либо высыла­ют опять... Но крестьяне ничего не боятся, потому что они считают, что все равно: что в тюрьме, что в колхозе».
    После решения КПК об исключении его из партии Д. Бедный находится в еще более озлобленном состоянии. Он издевается над постановлением КПК: «Сначала меня удеше­вилиобъявили, что я морально разложился, а потом зая­вят, что я турецкий шпион». Несколько раз Д. Бедный гово­рил о своем намерении покончить самоубийством».
    СПРАВКА НКВД ДЛЯ СТАЛИНА О ПОЭТЕ М. С. ГОЛОДНОМ
    «Голодный Михаил Семенович, 1903 года рождения, канди­дат ВКП(б) с 1932 г., поэт, член ССП. М. Голодный является кадровым троцкистом, активно участвующим в подпольной контрреволюционной работе и входящим в террористиче­скую группу.
    В 1927 году М. Голодный совместно с писателями Малее­вым (репрессированный троцкист), Уткиным и Светловым по поручению Сосновского организовал выпуск нелегальной троцкистской газеты «Коммунист», приуроченный к 7 но­ября 1927 года. В этот же период Голодный нелегально рас­пространял в списках ряд написанных им контрреволюци­онных стихотворений («О верном сыне Троцкого», «Казе­мат» и др.).
    В 1928 г. Голодный вместе с Уткиным и Светловым орга­низовывали платные вечера поэзии в Харькове и других горо­дах. Сборы с этих вечеров поступали в распоряжение под­польного троцкистского «Красного креста». Отмежевавшись затем формально от троцкистов, Голодный продолжал дву­рушничать.
    В 1929 г., будучи связан с троцкистским центром, Голод­ный организовывал у себя на квартире троцкистские сбори­ща, во время которых обсуждались вопросы о борьбе против партийного руководства. Его квартира служила явочным пунктом для приезжавших троцкистов с периферии».
    СПРАВКА НКВД ДЛЯ СТАЛИНА О ПОЭТЕ М. А. СВЕТЛОВЕ
    «Светлов (Шейнсман) Михаил Аркадьевич, 1903 года рож­дения, исключен из ВЛКСМ как активный троцкист. Входил в троцкистскую группу ГолодногоУткинаМеклера...
    ...В 1933 году Светлов, используя свои связи с предатель­скими элементами из работников ОГПУ, содействовал улуч­шению положения находившегося в ссылке троцкиста-тер- рориста Меклера и продолжал встречаться с ним после освобождения Меклера из ссылки. Семьям арестованных троцкистов Светлов оказывал материальную поддержку. Участие Светлова в троцкистской организации подтверж­дается также показаниями террориста Шора.
    В литературной среде Светлов систематически ведет антисоветскую агитацию. В 1934 году по поводу съезда со­ветских писателей Светлов говорил: «Чепуха, ерунда. Созо­вут со всех концов Союза сотню, другую идиотов и начнут тягучую бузу. Им будут говорить рыбьи слова, а они хло­пать. Ничего свежего от будущего союза, кроме пошлой офи- циальщины, ждать нечего».
    По поводу репрессий в отношении врагов народа Светлов говорил: «Что творится? Ведь всех берут, буквально всех. Делается что-то страшное».... В антисоветском духе Свет­лов высказывался и о процессе над участниками правотроц­кистского блока: «Это не процесс, а организованные убийст­ва, а чего, впрочем, можно от них ожидать? Коммунистиче­ской партии уже нет, она переродилась, ничего общего с пролетариатом она не имеет...»
    СПРАВКА НКВД ДЛЯ СТАЛИНА О ПОЭТЕ И. П. УТКИНЕ
    «Уткин Иосиф Павлович, 1903 года рождения, беспартий­ный, поэт, член ССП. Уткин примкнул к троцкистской орга­низации в 1927 году...
    ...Разгром троцкистских организаций вызвал резкое оз­лобление у Уткина. Он заявляет, что все процессы над троцкистами «инсценированы», что идет поголовное «ист­ребление интеллигенции», в литературе царит «зажим» и «приспособленчество». «Идет ставка на бездарное, бездум­ное прошлое. Талант зачислен в запас. Это истребление интеллигенции, и при этом изничтожили тех, кто думает, кто мыслить способен и кто поэтому сейчас не нужен. Ев­ропа смеется над такой конституцией, которую сопровож­дают такие салюты, как расстрелы. Интеллигенция это не приемлет».
    Антисоветские настроения Уткина в последнее время уг­лубились. Ниже приводятся высказывания Уткина, относя­щиеся к первой половине августа: «Пытаться понять, что задумал Сталин, что творится в стране,происходит ли государственный переворот или что другое,невозможно».
    ...Враг не смог бы нам причинить столько зла, сколько Сталин сделал своими процессами... Когда я читаю газеты, я говорю: «Боже, какой цинизм, мрачный азиатский цинизм в нашей политике».
    Наступила очередь и «верных солдат партии». Бывшим руководителям РАППа и литературного сектора Коммунис­тической академии Авербаху, Киршону, Макарьеву, Динамо- ву, Чумандрину, Селивановскому, Мазнину, Пикелю и дру­гим тоже вменили в вину организацию терактов против ли­деров партии и государства.
    В Ленинграде «обнаружили» очередную писательскую «троцкистскую террористическую организацию». За участие в ней арестовали и приговорили к высшей мере наказания или различным срокам заключения поэтов Корнилова, Кали- тина, Лившица, Дагаева, Заболоцкого, Берггольц, десятки пи­сателей, переводчиков. В январе 1940 года был расстрелян по сфальсифицированному обвинению в шпионаже и участии в террористической организации писатель Бабель. Такая же участь постигла литературного критика, бывшего эмигранта, Мирского (Святополк-Мирского). Печально известны кампа­нии травли в 1940 году, связанные с именами Авдеенко, Лео­нова, Катаева, Ахматовой и других.
    Репрессии в отношении творческой интеллигенции про­должались и во время войны. Режим без устали трубил о монолитном единстве общества и массовых подвигах. Дей­ствительно солдаты дрались героически, не жалея себя. Они сражались против оккупантов. Однако о едином порыве го­ворить не приходится. Более 5 миллионов солдат и офицеров оказались в плену. Около миллиона военнослужащих было осуждено на фронте за разные проступки, а то и по самодур­ству, в том числе 157 тысяч расстреляно. На стороне Герма­нии воевала власовская армия, в советском тылу были сфор­мированы десятки повстанческих групп. На оккупационные власти работали тысячи полицаев — граждан СССР.
    Сталин хорошо знал об этом, но свое спасение видел толь­ко в продолжении террора. Семьи военнопленных репресси­ровались. Продолжались аресты и расстрелы по политиче­ским мотивам. В августе 1941 года был осужден к 20 годам лагерей и погиб в заключении академик Луппол. В 1943 году умер в тюрьме академик Вавилов — выдающийся ученый-ге- нетик. В годы войны репрессировали писателя Овалова, искусствоведа Сахновского, солиста оперы Большого театра Головина, руководителя Государственного джаз-оркестра СССР Варламова, певца Козина. По указанию Сталина в марте 1943 года арестовали и осудили кинодраматурга Кап- лера, поскольку в него влюбилась дочь «вождя» Светлана. В Литературном институте «выявили» антисоветскую группу студентов — приверженцев «необарокко». В лагере оказался будущий литературовед Белинков, написавший, по мнению следствия, подозрительную дипломную работу. В 1943 году развернулась атака против Довженко, Асеева, Зощенко, Сельвинского.
    Верно, что война против агрессора объединяла людей, но она же их побуждала к серьезным размышлениям и оцен­кам происходящего, срывала маски лжи и лицемерия в по­ведении властей. Сталину регулярно доносили о настроени­ях интеллигенции. Приведу текст спецсообщения от июля 1943 года.
    «Новиков-Прибой А. С., писатель: «Крестьянину нужно дать послабление в экономике, в развороте его инициативы по части личного хозяйства. Все равно это произойдет в ре­зультате войны... Не может одна Россия бесконечно долго стоять в стороне от капиталистических стран, и она пе­рейдет рано или поздно на этот путь...»
    Уткин И. П., поэт: «У нас такой же страшный режим, как и в Германии... Все и вся задавлено... Мы должны победить немецкий фашизм, а потом победить самих себя... Всякую са­мостоятельность бюрократия, правящая государством, уби­вает в зародыше. Их идеал, чтобы русский народ стал еди­ным стадом баранов. Этот идеал уже почти достигнут...»
    Никитин М. А., писатель: «Неужели наша власть не ви­дит всеобщего разочарования в революции? Неужели не бу­дут предприняты реформы после войны? Так больше нельзя».
    Соловьев Л. В., писатель: «Надо распустить колхозы, тог­да положение изменится. ...Русский народ несет главное бре­мя войны, он понес неслыханные жертвы. А что он получит в случае победы? Опять серию пятилеток, голод, очереди. Перспектива у нас грустная, и не хочется думать о том, что будет завтра...»
    Бонди С. М., профессор: «Для большевиков наступил серь­езный кризис, страшный тупик. И уже не выйти им из него с поднятой головой, а придется ползать на четвереньках, и то лишь очень короткое время».
    Федин К. А., писатель: «...Все русское для меня давно по­гибло с приходом большевиков; теперь должна наступить но­вая эпоха, когда народ не будет больше голодать, не будет все с себя снимать, чтобы благоденствовала какая-то кучка людей (большевиков)».
    Пастернак Б. А, поэт: «Я не хочу писать по регулятору уличного движения: так можно, а так нельзя. А у нас гово­рятпиши так, а не эдак... Я делаю переводы, думаете, от того, что мне это так нравится? Нет, от того, что ничего другого нельзя делать... У меня длинный язык, я не Маршак, тот умеет делать, как требуют, а я не умею устраиваться и не хочу. Я буду говорить публично, хотя знаю, что это мо­жет плохо кончиться».
    Толстой А. Н., писатель: «В близком будущем придется допустить частную инициативуновый НЭП, без этого нельзя будет восстановить и оживить хозяйство и товаро­оборот...»
    Гладков Ф. В., писатель: «Подумайте, 25 лет советская власть, а даже до войны люди ходили в лохмотьях, голодали... В таких городах, как Пенза, Ярославль, в 1940 году люди пух­ли от голода, нельзя было пообедать и достать хоть хлеба. Это наводит на очень серьезные мысли: для чего же было де­лать революцию, если через 25 лет люди голодали до войны так же, как голодают теперь...»
    Пришвин М. М., писатель: «...Одной из величайших зага­док и тайн жизни надо считать следующее явление... Насе­ление войны не хочет, порядками недовольно, но как только такой человек попадает на фронт, то дерется отважно, не жалея себя... Я отказываюсь понять сейчас это явление...»
    В октябре следующего, 1944 года очередной донос Сталину:
    «Асеев Н. Н.: «Слава богу, что нет Маяковского. Он бы не вынес. А новый Маяковский не может родиться. Почва не та. Не плодородная, не родящая почва. ...Ничего, вместе с де­мобилизацией вернутся к жизни люди, все видавшие. Эти люди принесут с собой новую меру вещей. Важно поэту, не разменяв таланта на казенщину, дождаться этого времени».
    Зощенко М. М.: «Мне нужно переждать. Вскоре после вой­ны литературная обстановка изменится, и все препятст­вия, поставленные мне, падут. Тогда я буду снова печатать­ся. Пока же я ни в чем не изменюсь, буду стоять на своих по­зициях».
    Чуковский К. И.: «...Я живу в антидемократической стра­не, в стране деспотизма и поэтому должен быть готовым ко всему, что несет деспотия. По причинам, о которых я уже говорил, т. е. в условиях деспотической власти, русская ли­тература заглохла и почти погибла... Зависимость тепереш­ней печати привела к молчанию талантов и визгу приспособ­ленцевпозору нашей литературной деятельности перед лицом всего цивилизованного мира».
    Федин К. А.: «Смешны и оголенно ложны все разговоры о реализме в нашей литературе. Может ли быть разговор о реализме, когда писатель понуждается изображать желае­мое, а не сущее? Все разговоры о реализме в таком положе­нии есть лицемерие или демагогия. Печальная судьба литера­турного реализма при всех видах диктатуры одинакова... Горькийчеловек великих шатаний, истинно русский, ис­тинно славянский писатель со всеми безднами, присущими русскому таланту,уже прилизан, приглажен, фальсифици­рован, вытянут в прямую марксистскую ниточку всякими Кирпотиными и Ермиловыми. Хотят, чтобы и Федин занял­ся тем же! ...Не нужно заблуждаться, современные писатели превратились в патефоны. Пластинки, изготовленные на по­требу дня, крутятся на этих патефонах, и все они хрипят совершенно одинаково... Пусть передо мной закроют двери в литературу, но патефоном быть я не хочу и не буду им. Очень трудно мне жить. Трудно, одиноко и безнадежно».
    Илья Эренбург: «Вряд ли сейчас возможна правдивая лите­ратура, она вся построена в стиле салютов, а правдаэто кровь и слезы».
    Шпанов Н. М.: «Мы живем среди лжи, притворства и са­мого гнусного приспособленчества».
    Кассиль Л. А.: «Все произведения современной литерату­рыгниль и труха. Вырождение литературы дошло до пре­дела».
    Сталин все это читал. Наверное, смеялся над надеждами интеллектуальной элиты России. Как и Ленин, он ненавидел интеллигенцию. Не один раз, могу предположить, рассуждал он в том плане, что интеллигенция — она такая. Ворчит, вор­чит, всякими фантазиями мается, а власть приласкает, деся­ток квартир подарит да орденов сотню рассует, она и успо­коится, в глазах блеск восторга появится. А если потом две-три сотни в лагерь отвезут, то и вовсе все ладно будет.
    Было, конечно, и такое. Но если внимательно прочитать чекистские доносы, то картина получается несколько другая. Это уже не занудное брюзжание интеллектуалов, а серьез­ные размышления и выводы людей, болеющих за свой на­род, переживающих его беды и страдания. От них можно было ожидать любых неожиданностей, и Сталин шел по про­торенному пути — новые расправы с вольнодумцами и трав­ля инакомыслия.
    14 августа 1946 года появляется постановление ЦК ВКП(б)
    о журналах «Звезда» и «Ленинград». Их обвинили в том, что они публиковали произведения Ахматовой и Зощенко. На столы членов Политбюро легли характеристики КГБ на обо­их писателей. «Знатоки» литературы из спецслужб обвиняют Зощенко в создании «малохудожественных комедий», в не­желании писать произведения, «отражающие советскую действительность». И постановление ЦК, и особенно доклад Жданова на собрании партийного актива Ленинграда отли­чались базарным хамством. «Подонок литературы», «меща­нин и пошляк» — это о Зощенко. «Полумонахиня-полублуд- ница» — это об Ахматовой. Через несколько дней Ахматову и Зощенко исключили из Союза писателей.
    После войны была арестована и приговорена к 25 годам тюремного заключения актриса Зоя Федорова, посадили тру­бача Рознера. Оказались в концлагере архитектор Мержа­нов, артистка Добржанская. Сталин дал санкцию на арест актрисы Окуневской, певицы Руслановой, племянницы же­ны Сталина актрисы Аллилуевой. В мае 1948 года Жданов взялся за композиторов — Мурадели, Прокофьева, Шостако­вича, Хачатуряна, Шебалина, Мясковского и других, кото­рые были отнесены к представителям «антинародного, фор­малистического направления».
    Продолжались свирепые гонения и в науке. Еще накануне Второй мировой войны начались преследования генетиков и биологов. В 50-е годы истекшего столетия они возобновились с удвоенной энергией. В 1947—1948 годах академики Жеб- рак, Жуковский, Орбели, Сперанский, Шмальгаузен и их ученики — буквально сотни исследователей, были изгнаны со своих кафедр и факультетов. Оказались запрещенными генетика и другие отрасли знаний: квантовая механика, те­ория вероятностей, статистический анализ в социологии. Всем этим Сталин обрек страну на научное и технологиче­ское отставание, которое мы расхлебываем до сих пор.
    В ходе изучения архивных документов открываются неве­роятные факты пыток людей с мировыми именами в специ­альных пыточных на Лубянке и в Лефортове. В июне 1939 го­да был арестован В. Э. Мейерхольд. Ему предъявили обвине­ние в принадлежности к троцкистам, связях с Бухариным и Рыковым, в шпионаже в пользу Японии. В результате избие­ний следователями Родосом и Ворониным Мейерхольд вна­чале виновным себя признал, но в суде заявил, что оговорил себя в ходе истязаний. 2 и 13 января 1940 года наивный Мей­ерхольд направил два письма Молотову. В первом он писал:
    «Лежа на полу лицом вниз, я обнаруживал способность из­виваться и корчиться, и визжать как собака, которую плетью бьет хозяин... Смерть (о, конечно!), смерть легче этого!», говорил себе подследственный. Сказал себе это и я. И я пустил в ход самооговоры в надежде, что они-то и при­ведут меня на эшафот. Так и случилось...».
    Во втором Мейерхольд сообщал Молотову о способах по­лучения от него «признаний»:
    «...Меня здесь билибольного 65-летнего старика: клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам (сверху с большой силой), по местам от колен до верхних час­тей ног. А в следующие дни, когда эти места ног были зали­ты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим крас- но-синим-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что казалось на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли). Меня били по спине этой резиной. Руками меня били по лицу, размахами с высоты... Следователь все время твердил, угро­жая: «Не будешь писать (то естьсочинять, значит!?), бу­дем бить опять, оставим нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного окровав­ленного искромсанного тела». И я все подписывал... Я отка­зываюсь от своих показаний, так выбитых из меня, и умоляю Вас, Главу Правительства, спасите меня, верните мне свобо­ду. Я люблю мою Родину и отдам ей все мои силы последних годов моей жизни».
    1 февраля 1940 года Военная коллегия приговорила Мей­ерхольда к расстрелу.
    «Оттепель» — так назвала интеллигенция короткий пери­од после XX съезда 1956 года. Она открыла какую-то воз­можность освобождения от духовной тирании. Появилась надежда, что власти откажутся от практики массовых рас- прав за инакомыслие. Не тут-то было! Снова возобновились политические судилища, инакомыслящих лишали работы, травили в средствах массовой информации. Особенно отли­чалась газета «Правда».
    В начале 1957 года критике был подвергнут роман Дудин- цева «Не хлебом единым». Автора обвинили в том, что под флагом борьбы против культа личности он пытается пере­черкнуть достижения советской власти. Я учился в это время в Академии общественных наук. Когда в газетах появились разгромные статьи, аспиранты бросились на поиски журна­ла. Зачитывали до дыр. Развернулись острые дискуссии. Спо­рили все, и мало кто оказался на официальной стороне. Ос­торожнее других вела себя кафедра литературы, где училась Светлана Аллилуева.
    Ярчайшим примером политического террора, а одновре­менно и человеческой мерзости стало «дело» Бориса Пастер­нака. Оно достаточно известно, но без рассказа о нем карти­на послесталинской сталинщины будет далеко не полной. На­чалось, как и всегда, с записки параллельной власти — КГБ. Сообщалось, что Пастернак написал идеологически вредный роман «Доктор Живаго», собирается опубликовать его на За­паде. ЦК поручил своим подразделениям заняться Пастерна­ком и его романом.
    Президиум ЦК КПСС 23 октября 1958 года (в день при­суждения Пастернаку Нобелевской премии) принимает пос­тановление «О клеветническом романе Пастернака». Маши­на травли, запущенная КГБ и аппаратом ЦК, работает с на­растающим накалом. 25—27 октября состоялись собрания московских, я бы сказал, «офицеров человеческих душ». На них обсуждался вопрос «О действиях члена Союза писате­лей СССР Б. Л. Пастернака, не совместимых со званием со­ветского писателя».
    Поликарпов — заведующий отделом культуры ЦК, докла­дывает, что «все выступавшие в прениях товарищи с чувст­вом гнева и негодования осудили предательское поведение Пастернака, пошедшего на то, чтобы стать орудием между­народной реакции», что «партийная группа приняла едино­душное решение вынести на обсуждение писателей резолю­цию об исключении Пастернака из членов Союза писателей СССР».
    В те же октябрьские дни состоялось заседание Президи­ума Правления Союза писателей СССР. Поликарпов сообща­ет, что на нем присутствовало 42 писателя. И далее Поли­карпов доносит: «Пастернак прислал в Президиум Союза со­ветских писателей письмо, возмутительное по наглости и цинизму. В письме Пастернак захлебывается от восторга по случаю присуждения ему премии и выступает с грязной кле­ветой на нашу действительность, с гнусными обвинениями по адресу советских писателей. Это письмо было зачитано на заседании и встречено присутствующими с гневом и воз­мущением...».
    Комментировать ход этого балагана нет нужды. Он до краев наполнен грязью. Ополоумев от жажды расправы, без­дари топтали талант. Полагаю, однако, что следует обратить внимание на список писателей, не явившихся на собрание. Не пришли 26 писателей: Корнейчук, Твардовский, Шолохов, Лавренев, Гладков, Маршак, Тычина, Бажан, Эренбург, Ча- ковский, Сурков, Исаковский, Лацис, Леонов, Погодин, Все­волод Иванов. Сам Пастернак на заседание тоже не пришел. Он прислал письмо, оно опубликовано.
    Во время разгула бесовщины вокруг Пастернака я учился в США, в Колумбийском университете. На витринах книж­ных магазинов везде и всюду «Доктор Живаго». В универ­ситете только и разговоров об этом. Прочитавшие книгу студенты и преподаватели подходили ко мне и просили по­казать строки или страницы, за которые преследовали писа­теля. Я прочитал «Доктора Живаго» в английском переводе. Книга до сих пор хранится в моей библиотеке как память о том смутном времени. Должен честно сказать, роман не произвел на меня впечатления, которого я ожидал. Такое осталось ощущение, что об этих метаниях русской интелли­генции я уже читал. Я ожидал от Пастернака, после его пре­красных поэтических творений и переводов Шекспира, чего-то более мощного. Но это, как говорится, дело индиви­дуальное.
    В то же время должен признаться, что к восприятию оце­нок Пастернака таких постулатов большевизма, как револю­ция, мораль революционера, корневых этапов советской ис­тории, я не был готов. Они мне нравились эмоционально, но для суждения разумом я не располагал ни опытом, ни ин­формацией. Только позднее я понял, что оценки великого поэта были не игрой воображения оппозиционного ума, а правдой жизни, сутью трагического опыта России. Увы, путь от сомнений к убеждениям не бывает ни легким, ни ко­ротким.
    После расправы с Пастернаком наступила очередь Грос­смана. В 1961 году по доносу «братьев-писателей» агенты КГБ нагрянули с обыском в его дом. Конфисковали рукопись нового романа «Жизнь и судьба». До последнего листочка. Даже копирку и машинописную ленту унесли. А роман, спустя почти тридцать лет, все же вышел в свет. Один эк­земпляр рукописи все-таки спасли друзья писателя.
    В сентябре 1965 года по записке КГБ подверглись аресту писатели Синявский и Даниэль, «вина» которых заключалась в том, что они, подобно Пастернаку, опубликовали на Западе свои произведения. Их действия КГБ квалифицировал как «особо опасное государственное преступление». Поскольку подготовка процесса шла с трудом, КГБ снова подталкивает ход событий. 6 декабря 1965 года его председатель Семичаст­ный пишет в ЦК новую записку, поводом для которой явился митинг молодежи 5 декабря около памятника Пушкину. Сре­ди других там был и лозунг: «Требуем гласности суда над Си­нявским и Даниэлем!» Верховный суд СССР в феврале 1966 го­да приговорил Синявского — к семи, а Даниэля — к пяти го­дам лагерей строгого режима.
    Этот процесс курировал лично Суслов. Перед судом он позвонил мне — я тогда работал в Отделе пропаганды — и сказал, что я должен постоянно находиться на процессе и координировать информационно-пропагандистскую работу. Я долго отнекивался. Ссылался на то, что проблемы литера­туры находятся в ведении Отдела культуры, а не Отдела про­паганды. Говорил также, что не в курсе всего этого дела, ни­чего не читал из написанного Синявским и Даниэлем. Нако­нец, Суслов согласился с моим предложением направить туда работника Отдела культуры Мелентьева. Перед этим вместе с Отделом культуры я подписал рутинную в подобных случаях сопроводиловку к записке КГБ. В ней предлагался порядок освещения процесса в печати. Слава богу, ничего вразумительного напечатано не было.
    Сегодня я сожалею, что в то время не нашел времени хо­тя бы раз побывать на суде. Игорь Черноуцан и Альберт Бе­ляев (из Отдела культуры ЦК) говорили мне потом, что суд произвел на них впечатление мерзкого спектакля — глупо­го и вульгарного. Доходило до меня и то, что Суслов выра­жал резкое недовольство слабой эффективностью этой ак­ции.
    Уже в наше время ко мне домой зашли Андрей Синяв­ский и Мария Розанова. Чаевничали весь вечер, вспоминали те тяжелые смутные дни, когда только отдельные духовные пастыри осмеливались прорываться со своими посланиями к людям, к интеллигенции, показывая нелепость сложившейся обстановки, бездарность власти, не понимающей своего нич­тожества, особенно когда речь шла о культуре. Андрей Си­нявский остался в моей памяти как мудрый служитель духа. К сожалению, он рано покинул этот мир.
    Репрессивная политика работала без устали. Отправили в ссылку Иосифа Бродского, будущего Нобелевского лауреата. Выдавили за границу неугодных властям режиссеров Тар­ковского и Любимова, писателя Некрасова, виолончелиста и дирижера Ростроповича.
    Власти все чаще стали прибегать к психиатрии как сред­ству борьбы с инакомыслием. Эта практика связана, прежде всего, с именем Юрия Андропова. В 60-е годы был «теорети­чески обоснован» по указанию КГБ диагноз «вялотекущая шизофрения», позволявший объявить больным любого чело­века, если это потребуется властям. Численность узников специализированных психиатрических больниц стала быст­ро расти. По свидетельству тех, кто, будучи здоровым, про­шел такое лечение, «психушки» были страшнее тюрем и ла­герей.
    Власть продолжала свой контроль за жизнью интеллиген­ции, разделив ее на подозреваемых и на временно непо- дозреваемых, на выездных и невыездных, на печатаемых и непечатаемых, на награждаемых и ненаграждаемых, пригла­шаемых на официальные приемы и банкеты и неприглаша- емых.
    Напомню наиболее близкие по времени примеры травли Андрея Сахарова и Александра Солженицына.
    «Комитет Госбезопасности информирует о том, что
    17 сентября 1973 г. жена Солженицына пригласила к себе на квартиру академика Сахарова с женой и имела с ними двух­часовую беседу. Выражая мнение Солженицына, его жена в беседе настойчиво проводила мысль о необходимости допол­нительного обращения Сахарова к мировой общественности по более широкому кругу проблем, касающихся якобы отсут­ствия свобод в Советском Союзе...»
    В январе 1974 года на Политбюро, где обсуждался вопрос «О Солженицыне», Брежнев, имея в виду книгу «Архипелаг ГУЛАГ», сказал:
    «Это грубый антисоветский пасквиль. Нам нужно в связи с этим сегодня посоветоваться, как нам поступать дальше. По нашим законам мы имеем все основания посадить Солже­ницына в тюрьму, ибо он посягнул на самое святое: на Лени­на, на наш советский строй, на Советскую власть, на все, что дорого нам. В свое время мы посадили в тюрьму Якира, Литвинова и других, осудили их, и затем все кончилось. За рубеж уехали Кузнецов, Аллилуева и другие. Вначале пошуме­ли, а затем все было забыто. А этот хулиганствующий эле­мент Солженицын разгулялся».
    Андропов на том же заседании заявил: «...Я, товарищи, с 1965 года ставлю вопрос о Солженицыне. Сейчас он в своей враждебной деятельности поднялся на новый этап... Он вы­ступает против Ленина, против Октябрьской революции, против социалистического строя. Его сочинение «Архипелаг ГУЛАГ» не является художественным произведением, а явля­ется политическим документом. Это опасно, у нас в стране находятся десятки тысяч власовцев, оуновцев и других враждебных элементов... Поэтому надо предпринять все ме­ры, о которых я писал в ЦК, то есть выдворить его из стра­ны...»
    Предложение Андропова было принято. Солженицын вскоре был насильственно выслан из СССР и лишен граж­данства.
    В декабре 1979 года Андропов в очередной раз докладыва­ет о Сахарове. Доносит, что тот «в 1972—1979 годах 80 раз посетил капиталистические посольства в Москве», имел бо­лее «600 встреч с другими иностранцами», провел «более 150 так называемых пресс-конференций», а по его материалам западные радиостанции подготовили и выпустили в эфир «около 1200 антисоветских передач». Все было подсчитано, но предать суду Сахарова тогда побоялись из-за «политиче­ских издержек» международного масштаба.
    Академик Арбатов, посетив меня в Канаде, рассказывал, что спецслужбы активно искали форму расправы с Андреем Дмитриевичем. Наконец, 3 января 1980 года Политбюро ре­шило лишить Сахарова всех высоких званий и «в качестве превентивной меры административно выселить его из Моск­вы в один из районов страны, закрытый для посещения ино­странцами».
    За всей этой пляской невежества вокруг Пастернака, Сол­женицына, Сахарова и многих других достойнейших граж­дан нашей страны я наблюдал из Канады. Создавалось ощу­щение агонии власти. Во время многочисленных встреч на разных приемах я ловил то ли сочувствующие, то ли осуж­дающие взгляды, впрочем, может быть, это мне только каза­лось. В любом случае я чувствовал себя неловко, зябко, ста­рался сократить свои встречи до минимума.
    Уже в путинские времена, я смотрел очередную серию вранья об Андропове. Приспособленцы, как всегда, из кожи лезут, чтобы перед властью выслужиться. Не сталинист, мол, Андропов, не палач, не персонаж пещерных времен, а «друг интеллигенции», то и дело спасавший ее от неприятностей. Я понимаю, что фильмы заказные, входят в программу отмы­вания кровавого прошлого, причем за деньги налогоплатель­щиков, но все равно мне жалко сценаристов, берущихся за это пошлое, мягко говоря, занятие. Гораздо честнее было бы зачитать злобные письма Андропова в Политбюро, требую­щие ужесточения мер против любого инакомыслия.
    С началом Перестройки в духовную жизнь пришли новые надежды. Но репрессивная машина и идеология нетерпимос­ти упорно не сдавали своих позиций. Да и некоторые писа­тели, особенно те, что, кроме доносов, ничего писать были не в состоянии, не хотели (и до сих пор не хотят) расставаться с прошлым. В сталинско-андроповском заповеднике им было тепло и уютно.
    Честно говоря, я был искренне убежден, что свобода пре­дельно сузит поле доносов, дрязг, разного рода разоблаче­ний, основанных на личных амбициях и зависти. До того, как попасть в Политбюро, я не знал, что немалая часть людей культуры и науки были агентами КГБ. Карательные службы умело использовали осведомительную сеть для того, чтобы держать в узде интеллигенцию. Некоторым из них даже раз­решалось высказывать какие-то «смелые» мысли, чтобы лег­че было проникнуть в среду инакомыслия.
    Сегодня время другое, но завербованные ранее «мастера пера», работающие в жанре политического и прочего сыска, до сих пор продолжают разоблачать «агентов влияния», за­ниматься доносительством. Сегодняшние газетные или эфирные компроматные «сигналы» очень похожи на донесе­ния карательных служб прошлых времен, которые я читал и продолжаю читать в изобилии, занимаясь реабилитацией жертв политических репрессий.
    Все смешалось в российском доме интеллигенции: некото­рые бывшие антисоветчики стали певцами советской власти, бывшие антикоммунисты — новокрещеными большевиками, а те, кто клеймил империю последними словами и с нетерпе­нием ждал ее краха, теперь превратились в певцов велико­державности. Есть и такие бывшие «инакомыслящие», кото­рые, устав, видимо, от свободы, ратуют за то, чтобы пристру­нить подраспустившийся народ и с этой целью вернуть силовым структурам печально известные функции по «наве­дению порядка».
    Свобода слова и творчества набирала обороты, но КГБ, как и раньше, продолжал направлять в ЦК записки о враждебной деятельности интеллигенции, а также литера­турные «обзоры», разумеется, определенного содержания и подготовленные агентурой из писателей. В записке КГБ от июня 1986 года (уже шла перестройка) перечисляются фамилии многих известных писателей, которых якобы «об­рабатывают» иностранные разведки. Сообщается, что «Ры­баков, Светов, Солоухин, Окуджава, Искандер, Можаев, Рощин, Корнилов и другие находятся под пристальным вни­манием спецслужб противника». Упоминаются также Сол­женицын, Копелев, Максимов, Аксенов как «вражеские элементы». И снова, уже в XXI веке, повылезали из пещер звонари «нового курса», которые критиков власти относят к «пятой колонне».
    Господи, какая же дикая система! И сколько же еще по­надобится времени, чтобы избавиться от дури. Прав великий Толстой: мы больны.Уже с весны 1918 года начинается открытый террор против всех религий, особенно против православия. Инициатором террора стал Ленин. Документы свидетельствуют, что свя­щеннослужители, монахи и монахини подвергались зверским расправам, их распинали на церковных вратах, скальпирова­ли, варили в котлах с кипящей смолой, причащали расплав­ленным свинцом, топили в прорубях. На один только 1918 год приходится 3000 расстрелов священнослужителей, а всего за время советской власти было убито этой властью более 300 тысяч служителей разных конфессий.
    Уже на второй день после контрреволюционного перево­рота вновь провозглашенная власть изъяла все монастыр­ские и церковные земли. Вскорости запретили деятельность Поместного собора. Ленин потребовал «провести беспощад­ный террор против ... попов».
    В первой после захвата власти первомайской демонстра­ции было приказано участвовать всем. Но на беду день 1 мая 1918 года пришелся по старому стилю на среду Страстной недели, и верующие не могли пойти на светское шествие. Начались аресты и расстрелы. Было полностью уничтожено руководство Пермской епархии. В Оренбургской епархии репрессировали более 60 священников, из них 15 — расстре­ляли. В Екатеринбургской епархии за лето 1918 года расстре­ляно, зарублено и утоплено 47 служителей церкви.
    В разгар гражданской войны православная церковь при­зывала к прекращению кровопролития, к примирению. Пат­риарх Тихон (в миру Василий Иванович Белавин) счел невоз­можным дать свое благословение белой гвардии, но в то же время предал анафеме большевиков. Он проявляет порази­тельную настойчивость, чтобы остановить террор против церкви и ее служителей. 9 сентября 1918 года он обращается в СНК с письмом, в котором говорит о продолжающемся терроре: «...Участились преследования церковных проповед­ников, аресты и заключения в тюрьмы священников, и даже епископов. Таковы: безвестное похищение Пермского еписко­па Адроника, издевательская посылка на окопные работы То­больского епископа Гермогена и затем казнь его, недавний расстрел без суда Преосвященного Макария, бывшего епис­копа Орловского...» В октябре 1918 года Патриарх обратился с посланием к Совету народных комиссаров.
    «Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубий­ство... Вы обещали свободу... Великое благосвобода, еслиона правильно понимается, как свобода от зла, не стесняю­щая других, не переходящая в произвол и своеволие. Но та- кой-то свободы вы не дали; во всяческом потворстве низмен­ным страстям толпы, в безнаказанности убийств, грабежей заключается дарованная вами свобода... Где свобода слова и печати, где свобода церковной проповеди? Уже заплатили своею кровью мученичества многие смелые церковные пропо­ведники; голос общественного и государственного осуждения и обличения заглушен; печать, кроме узко-большевистской, задушена совершенно... Дайте народу желанный и заслужен­ный им отдых от междоусобной брани. А иначе взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая, и от меча погибнете сами вы, взявшие меч».
    В конце 1919 года большевики пытались выяснить, есть ли возможность создания «советской» церкви с «красными» по­пами. Оказалось, что можно. Как всегда, нашлись и перевер­тыши, готовые угодливо служить власти, но не человеку. Дзержинский быстро смекнул, что подобное решение может в какой-то мере увести церковь из-под крыши его ведомства. Он пишет своему заместителю Лацису: «Мое мнение: цер­ковь разваливается, этому надо помочь, но никоим образом не возрождать ее в обновленной форме. Поэтому церковную политику развала должна вести ВЧК, а не кто-нибудь дру­гой». По указанию Ленина карательная служба взяла под свой контроль все конфессии России, а затем и СССР. Так продолжалось до самой Перестройки. Впрочем, и сегодня иерархи православной церкви не нашли достойного слова в осуждение губителей христианской веры.
    Мародерская власть с завистью смотрела на богатства православной церкви. Цари и императоры, аристократы и богатые купцы жертвовали церкви огромные суммы и цен­ности, одевали иконы в золотые и серебряные оклады, укра­шенные сверкающей россыпью драгоценных камней. Свя­щенные книги одевались в золотые переплеты. Драгоценная церковная утварь, выполненная искуснейшими ювелирами многих поколений, составляла гордость храмов, лавр, монас­тырей и их прихожан. Церковь строила бесплатные больни­цы, приюты, богадельни, дома призрения, школы, училища.
    Как известно, в 1921 году Россию охватил голод. Он сви­репствовал в Украине, на юге России, в Поволжье. В этих местах голодало до 40% населения. Зафиксировано до 50 слу­чаев людоедства.
    Церковь не могла остаться равнодушной к смерти мил­лионов людей. Патриарх Тихон пишет письмо Ленину и предлагает передать часть церковных ценностей для закупки хлеба. Ленин зачитал послание Патриарха на Политбюро и заявил, что надо воспользоваться случаем и обвинить цер­ковь в нежелании помочь голодающим.
    Наивный Патриарх терпеливо ожидал ответа. А тем вре­менем Ленин 23 февраля 1922 года подписал декрет «Об изъятии церковных ценностей в пользу голодающих». Отря­ды ОГПУ (так теперь называлась ВЧК) ринулись в храмы и монастыри. Вся эта бандитская акция вылилась в чистейшее мародерство. Разграблению подверглась Александро-Невская лавра. Оттуда было вывезено 4 пуда золота, более 41 пуда се­ребра, 40 бриллиантов различных величин. Был ограблен Но­водевичий монастырь. Напомню публикацию «Петроград­ской правды» от 5 мая 1922 года об этом грабеже: «Изъято всего 30 пудов. Главную ценность представляют две ризы, усыпанные бриллиантами. На одной только иконе оказался
    151 бриллиант, из которых 31 крупных. Кроме того, на ризе были жемчужные нитки и много мелких бриллиантов. На другой иконе оказалось 73 бриллианта, 17 рубинов, 28 изум­рудов. Большую ценность представляют венчики икон, почти сплошь усыпанные камнями. По определению оценщиков, все эти камни представляют крупную ценность, так как один бриллиантовый карат теперь оценивается в 200 миллионов рублей. Таким образом, изъятые ценности Новодевичьего монастыря стоят в общей сложности около 100 миллиардов».
    В отчете VIII (ликвидационного) отдела Народного комис­сариата юстиции VIII Всероссийскому Съезду Советов за
    1920 год подчеркивалось: «Общая сумма капиталов, изъятых от церковников, по приблизительному подсчету, исключая Украину, Кавказ и Сибирь, равняется — 7 150 000 000 руб.»
    Потрясенный Тихон обратился с воззванием ко всем «ве­рующим чадам Российской Православной Церкви» (28 фев­раля), объявив действия властей «святотатством». С протес­тующими не церемонились. Документы сообщают о случаях, когда толпы верующих рассеивались пулеметным огнем, а арестованных в тот же день расстреливали. Всего зафикси­ровано более полутора тысяч кровавых столкновений между прихожанами и властью. Конечно же всю вину за подобный бандитизм большевики возлагали на саму церковь.
    В марте 1923 года Ленин направил письмо членам Полит­бюро, руководству ОГПУ, Наркомата юстиции и Ревтрибуна­ла: «Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспо­щадной решительностью, безусловно ни перед чем не оста- навливаясъ и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства удастся нам по­этому расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь про­учить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».
    К 1 апреля 1923 года большевистские мародеры изъяли ценностей в количестве: золота — 26 пудов 8 фунтов 36 зо­лотников; серебра — 24 565 пудов 9 фунтов 51 золотник; серебряных монет — 229 пудов 34 фунта 66 золотников; из­делий с жемчугом — 2 пуда 29 золотников; бриллиантов и других драгоценных камней — 1 пуд 34 фунта 18 золотников.
    Сегодня трудно оценить чистую прибыль мародеров. Од­ни специалисты полагают, что она составляет не меньше двух с половиной миллиардов золотых рублей. Некоторые исследователи утверждают, что эту цифру можно, не греша истиной, увеличить раза в три.
    А как же обстояло дело с закупками хлеба? Официальная советская статистика указывает, что в 1922—1923 годах хле­ба за границей было закуплено всего на один миллион руб­лей — и то на семена. Есть данные, что на эти цели было за­трачено до 9 млн рублей. Что же касается закупок скота и сельскохозяйственных орудий, то их не было вообще. В то же время американская организация — АРА к сентябрю
    1922 года закупила для России хлеба, продуктов питания и других товаров на 66 млн долларов. Помощь голодающим России оказывали также Комитет Нансена, Международный союз помощи детям, Французский Красный Крест, Швед­ский Красный Крест, Швейцарский Красный Крест, Италь­янский Красный Крест, Католическая миссия и другие. Между тем российский хлеб отправлялся за границу. Напри­мер, в июне 1922 года в Мариупольском порту находилось около 300 тысяч пудов хлеба, приготовленных для продажи за рубежом.
    В те страшные годы в России погибло от голода более 5 млн человек. У Ленина было достаточно средств, чтобы спасти голодающих от смерти, но он не захотел этого сде­лать, совершив тем самым чудовищное преступление пред народами России.
    Куда же пошли несметные сокровища?
    «Лихорадка на мировых биржах, вызванная резким паде­нием цен на золото, связывается специалистами с поступле­нием на мировой рынок больших партий этого металла из России. Партию большевиков, правящую ныне в этой не­счастной стране, вполне можно назвать «партией желтого дьявола», — писала английская газета «Гардиан» в марте
    1923 года. То же самое отмечала «Таймс»: «Покупка левыми социалистами двух шестиэтажных домов в деловой части Лондона по аукционной цене в б миллионов фунтов стерлин­гов за дом и установка за 4 миллиона фунтов стерлингов помпезного памятника Марксу на месте его погребения сви­детельствуют о том, что большевикам в Москве есть куда тратить деньги, конфискованные у церкви якобы для помо­щи голодающим».
    Итак, церкви разграблены, как и приказал Ленин, «с бес­пощадной решительностью» и «в кратчайший срок». 28 мар­та 1922 года «Известия» опубликовали список «врагов наро­да». Первым в нем был указан Патриарх Тихон. В мае арес­товали митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина, архиепископа Сергия, епископа Венедикта, протоиерея Ог­нева, председателя правления православных приходов Пет­рограда профессора Новицкого, настоятеля Казанского собо­ра Чукова, ректора Богословского института Богоявленского, настоятеля Исаакиевского собора Чельцова. Митрополит Ве­ниамин, архимандрит Сергий, профессор Новицкий были расстреляны. 4 мая 1922 года Политбюро постановляет за «антисоветскую деятельность» привлечь Патриарха Тихона к судебной ответственности. А через два дня он был взят под стражу.
    Невообразимым пыткам был подвергнут Пермский архи­епископ: палачи вырезали у него щеки, выкололи глаза, об­резали уши и нос, а затем водили его по городским улицам, потом расстреляли. Приехавший в Пермь в связи с этой рас­правой Черниговский архиепископ Василий был схвачен и тоже расстрелян. Епископа Тобольского и Сибирского Гер­могена изуверы привязали к колесу парохода и включили ход. Митрополит Киевский и Галицкий Владимир также был изувечен и расстрелян. Всего было расстреляно 32 митропо­лита и архиепископа, тысячи священников, дьяконов и мона­хов, а также более 100 тысяч верующих.
    В июне 1920 года ленинское правительство принимает ре­шение о вскрытии мощей святых, на сей раз во всероссий­ском масштабе, поскольку мародеры уже начали разрушать раки и до постановления. Только с 1 февраля 1919 по 28 сен­тября 1920 года в Архангельской, Владимирской, Вологод­ской, Воронежской, Московской, Новгородской, Олонецкой, Псковской, Тамбовской, Тверской, Саратовской и Ярослав­ской губерниях было совершено 63 вскрытия.
    В архиве ФСБ хранится дело митрополита ярославского Агафангела, на обложке которого есть чья-то пометка: «Дело представляет исторический интерес». 5 мая 1922 года в Толг- ский монастырь, где проживал митрополит, прибыл «крас­ный» протоиерей Красницкий и потребовал от владыки, что­бы он подписал воззвание так называемой «инициативной группы» духовенства, обвинявшей Тихона и его окружение в контрреволюционной деятельности. Митрополит отказался. Спустя два дня с него была взята подписка о невыезде, а воз­ле кельи выставили охрану. Еще через месяц с небольшим ГПУ предъявило Агафангелу обвинение в том, что в 1917—
    1922 годах он «использовал церковь против существующей власти». 30 октября 1922 года митрополит был заключен под стражу в Ярославле, а затем переведен в Москву — в тюрьму на Лубянке. 25 ноября 1922 года семидесятилетнего митропо­лита выслали в Нарымский край.
    Наибольшее число жертв из православного духовенства приходится на 1937 год: тогда было репрессировано 136 900 че­ловек, из них расстреляно 85 300. В 1938 году соответствен­но — 28 300 и 21 500; в 1939 году — 1500 и 900; в 1940 году — 5100 и 1100. И, наконец, в 1941 году репрессировано 4000 свя­щеннослужителей, из них казнено 1900. Во время Отечест­венной войны власти были вынуждены несколько ослабить давление на церковь, но это вовсе не означало прекращения репрессий. В 1943 году общее число репрессированных пра­вославных священнослужителей составило более 1000 чело­век, из них расстреляно 500. В 1944—1946 годах количество смертных казней среди духовенства каждый год составляло более 100.
    В 1917 году в России было около 78 тысяч православных храмов, 1253 монастыря и скита. В 1928 году осталось чуть больше 30 тысяч. В Москве из 568 храмов и 42 часовен за го­ды советской власти было разрушено 426, многие были за­крыты и обезображены. В 1922 году в Москве был снесен ве­ликолепный памятник архитектуры — часовня Александра Невского на Моисеевской площади (ныне часть Охотного ряда между гостиницей «Москва» и Госдумой РФ), построен­ная в память воинов, погибших в русско-турецкой войне. Большевики взорвали храм Христа Спасителя, построенный в ознаменование победы России над Наполеоном. Позже бы­ли снесены собор Казанской Божьей Матери на Красной площади, построенный в 1636 году в честь победы народного ополчения Минина и Пожарского над интервентами, и ча­совня Иверской Божьей Матери. До революции в Ярослав­ской губернии было 28 монастырей, к 1938 году там были за­крыты все монастыри и более 900 церквей.
    После войны власть с энтузиазмом продолжала закрытие храмов, включая и послесталинское время. К 1963 году, напри­мер, число православных приходов по сравнению с 1953 годом было сокращено более чем вдвое. В Москве летом 1964 года впервые за послевоенное время был разрушен храм Малого Преображения. Подобное варварство гуляло по всему СССР. Скажем, в Днепропетровской и Запорожской епархиях в 1959 году было 285 приходов, а к 1961 году осталось всего 49. В 1963 году закрыли Киево-Печерскую лавру.
    К началу 60-х годов вновь появились заключенные из числа верующих и духовенства, арестованные за свои убеж­дения. За 1961—1963 годы и первое полугодие 1964 года бы­ло осуждено 806 человек. По Указу о тунеядцах за это время выслали в отдаленные районы страны 351 священнослужи­теля.
    В период правления Брежнева закрытие церквей чуть- чуть притормозилось. Однако новый генсек ЦК Андропов вновь ужесточил государственно-церковные отношения, при­звал усилить атеистическую работу, возобновил преследова­ния религиозных деятелей. Он морально готовил страну к новому сталинизму.
    Только с Перестройкой пришла свобода церковной де­ятельности и свобода вероисповедания. Но некоторые «свя­тые отцы» как бы не заметили этого поворота. Они теперь в дружбе с лидерами КПРФ в центре и на местах, вычистив из памяти злодеяния большевиков в отношении религии.
    8
    Армию Сталин предавал не один раз. Я, как фронтовик, вое- принимаю подобное с особой остротой, с негодованием и презрением к тем, кто вину за собственные преступления в войнах пытался переложить на солдатские плечи. Сталин боялся армии и ненавидел ее. Пьипаюсь, но не могу ответить на вопрос, почему он это делал. Сдуру? С перепугу? С умыс­лом? В любом случае нас ждут здесь новые открытия. Ста­лин хорошо подготовил армию для поражений в Отечествен­ной войне.
    Руководство страны сразу же после окончания граждан­ской войны ориентировало карательные органы, что никакие заслуги перед советской властью не могут служить препятст­вием для применения репрессивных мер в армии. Речь по­шла, таким образом, о тех генералах, офицерах и военных специалистах царской армии, которые стали служить в рабо- че-крестьянской Красной армии, как она тогда называлась.
    Первые массовые репрессии начались на Балтийском флоте. Повод — кронштадтские события февраля — марта 1921 года. Из 674 человек командного состава Балтфлота к «изъятию» были определены 384 офицера. Аресты начались в ночь на 24 августа 1921 года. Сначала арестовали 284 чело­века. Через некоторое время были арестованы оставшиеся 100 человек. Все были уничтожены.
    В конце 1921 года началась подготовка к выселению из Петрограда и Петроградской губернии «в порядке чистки» тех, кто ранее служил на Балтийском флоте. В связи с этим
    25 декабря 1921 года Политбюро создало комиссию под пред­седательством Антонова-Овсеенко. Предлагалось выселить из Петрограда в административном порядке всех бывших во- енморов. Поначалу изгнали 350 семей. На этом «очищение» не закончилось. В 1926 году была «раскрыта» монархическая организация, якобы действовавшая на Балтийском флоте с начала 20-х годов. То же самое было сделано и на Черномор­ском флоте.
    С середины 20-х годов Сталин дает личные указания о необходимости борьбы со «шпионами» в армии. 23 июня 1927 года он направил из Сочи, где отдыхал, телеграмму Менжинскому следующего содержания: «Мое личное мне­ние: 1) агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется... 2) повальные аресты следует использовать для разрушения шпионских связей, для завербования новых сотрудников из арестованных по ведомству Артузова и для развития систе­мы добровольчества среди молодежи в пользу ОГПУ и его ор­ганов, 3) хорошо бы дать один-два показательных процесса по суду по линии английского шпионажа, дабы иметь офи­циальный материал для использования в Англии и Европе... 6) обратить особое внимание на шпионаж в военведе, ави­ации, флоте».
    И пошло-поехало.
    В июле 1929 года по докладу ОГПУ принимается следую­щее решение Политбюро о контрреволюционной деятель­ности в оборонной промышленности: «а) разослать обвини­тельное заключение ОГПУ членам ЦК и ЦКК, а также хозяй­ственникам, в том числе директорам заводов, в особенности в военной промышленности; б) предрешить расстрел руково­дителей контрреволюционной организации вредителей в во­енной промышленности, а самый расстрел отложить до но­вого решения ЦК о моменте расстрела; в) предложить ОГПУ представить список лиц, подлежащих расстрелу».
    Итак, списка еще нет, но расстрел предрешен. Вскоре По­литбюро утверждает список лиц, подлежащих расстрелу. Ее состав состоял в основном из бывших чинов царской армии: Михайлов В. С. — генерал, дворянин; Высочанский Н. Г. — генерал, дворянин; Дымман В. Л. — генерал, дворянин; Деха- нов В. Н. — генерал, дворянин; Шульга Н. В. — генерал.
    В 1930 году была «разоблачена» заговорщическая органи­зация в Военно-морских силах РККА. Эта организация, писал Менжинский Сталину, «возникла на базе остатков организа­ций, ликвидированных ранее», ее целью было «свержение со­ветской власти путем подготовки интервенции». Вредитель­ская деятельность членов организации якобы выражалась в проведении «линии постройки большого броненосного фло­та», с тем чтобы «оторвать средства от главной силы — су­хопутной армии и тормозить постройку доступного нам флота».
    В сентябре 1930 года Менжинский докладывает Сталину, Орджоникидзе и Ворошилову о ликвидации контрреволюци­онной организации в 3-м управлении Комиссариата обороны. Она якобы ставила своей задачей сорвать в случае войны своевременное сосредоточение армии на основных стратеги­ческих направлениях, тормозить развитие и использование железнодорожного транспорта для обороны страны.
    16 октября 1930 года коллегией ОГПУ «за вредительскую контрреволюционную деятельность в Артиллерийском уп­равлении» были приговорены к расстрелу десять руководя­щих работников этого управления.
    В ноябре 1930 года Ягода сообщил Ворошилову, а в копии Сталину о контрреволюционной организации в Военно-хими- ческом управлении. Тогда же «вредительские контрреволю­ционные организации» были ликвидированы в Военно-то- пографическом управлении и Управлении военных сообщений, несколько позднее — в Инженерном управлении и Воен- но-строительном управлении.
    Во второй половине 30-х годов в активе чекистов уже зна­чилось «раскрытие» более сотни «контрреволюционных», «террористических», «вредительских» и «шпионских» орга­низаций в РККА. Новые руководители армии и флота, из ко­торых пропаганда начала лепить «истинных» полководцев, торопились избавиться от грамотных военных специалистов из царской армии. В декабре 1930 года председатель ГПУ Ук­раины Балицкий сообщил Менжинскому о «раскрытии» в Киеве «крупной военно-диверсионной и повстанческой ор­ганизации», которая является частью «единой всесоюзной организации с центром в Москве». Следователи «установи­ли», что подобные организации имеются в Ленинграде, Мин­ске, Ростове, Крыму, Свердловске, Новосибирске и других местах. Деятельностью всей организации «руководит всесо­юзный военный центр», в который входят Сергей Каменев,
    Михаил Бонч-Бруевич и другие. Для ускорения чистки ар­мии эту работу объединили в единую операцию, назвав ее «Весна». Лирики, одним словом. Всего по этому делу было уничтожено свыше 10 тысяч офицеров царской армии, ос­тавшихся в СССР. Армия фактически осталась без профес­сиональных специалистов.
    В мае 1931 года были арестованы генерал Дурляхов и пра­порщик Горст, работавшие в Артиллерийской комиссии. Их обвинили в излишне активном развитии научно-исследова- тельских работ для того, чтобы после свержения советской власти, на что якобы рассчитывали изобретатели, результа­тами исследований могла воспользоваться контрреволюция. В репрессивном бредне оказывались не только представите­ли командного состава. 5 июля 1932 года в ЦК ВКП(б) посту­пило сообщение о ликвидации «контрреволюционной груп­пировки на линкоре «Марат»», состоявшей из трех красно­флотцев: двух электриков и кочегара. Они ставили задачу «бороться с партией за улучшение жизни рабочего класса». Электриков и кочегара расстреляли.
    Партийно-государственному руководству постоянно по­ступали сообщения ОГПУ о раскрытии в РККА все новых и новых «шпионских», «контрреволюционных», «диверсион- но-повстанческих групп». Одной из них стала группа в Мос­ковском военном округе, названная «Русской фашистской партией». 10 апреля 1933 года чекисты доложили в Политбю­ро о ликвидации «крупной контрреволюционной повстанче­ской организации» в Отдельной карельской егерской брига­де. В сентябре 1933 года Ягода сообщил Сталину по прямому проводу из Ленинграда: «Оперативно ликвидирована контр­революционная фашистская организация «Союз возрождения России». Союз якобы имел связь с германским консульством и вел по его директивам насаждение ячеек в спецчастях Красной Армии и на военных заводах в целях шпионажа и совершения диверсий.
    Новая волна репрессий обрушилась на РККА сразу же после убийства Кирова. Органы НКВД заметно усилили ра­боту по «выявлению» в войсках и среди оставшихся еще на свободе военспецов террористических групп и ячеек, гото­вивших покушения на руководителей партии и правительст­ва. В декабре 1934 года заместитель наркома внутренних дел Прокофьев докладывал Сталину о том, что в Ленинграде арестована контрреволюционная террористическая группа «Военный коммунистический союз». У арестованных «на­шли» листовки с призывами к борьбе «против партии и пра­вительства». На самом деле лозунги были отнюдь не терро­ристическими, например «Свободу труду, слову и печати», «Прекратить экспорт продуктов».
    6 июня 1935 года Ежов, выступая на пленуме ЦК ВКП(б), рассказал о «раскрытии» органами НКВД «Террористиче­ской троцкистской группы военных работников» из слуша­телей Военно-химической академии. Они якобы готовили террористический акт против Сталина. Планы убить Стали­на вынашивала, по утверждению Ежова, и «вскрытая» чекис­тами «Контрреволюционная террористическая группа быв­ших активных участников белогвардейского движения». Обе эти группы были тесно связаны с «выявленной» в этот же период «Террористической троцкистской группой в комен­датуре Кремля», а также с «Террористической группой в правительственной библиотеке Кремля», составленной из бывшей жены брата Льва Каменева Н. Розенфельд (урож­денной княжны Бебутовой), дворянки Мухановой, Раевской (урожденной княжны Урусовой) и других.
    По делу «Объединенного троцкистско-зиновьевского цент­ра» летом 1936 года были арестованы видные военачальники Примаков, Путна, Зюк, Шмидт и Кузьмичев. Тогда же арес­товали еще несколько десятков командиров. От них добива­лись показаний о существовании в армии военно-троцкист- ской организации. Одновременно перед Политуправлением РККА была поставлена задача развернуть кампанию одобре­ния деятельности карательных органов. 25 августа 1936 года на митинге сотрудников этого управления в присутствии его начальника Гамарника принимается следующая резолюция.
    «С чувством глубочайшего удовлетворения мы встретили приговор о расстреле шайки преступников, убийц и фашист­ских агентов Зиновьева, Каменева, Смирнова, Бакаева, Мрач- ковского и других. Этот приговор выражает нашу волю. Нет и не может быть места на прекрасной советской земле пол­зучим гадам, предателям, террористам, людям, поднимаю­щим свою преступную руку на нашего великого, любимого и всем родного товарища Сталина».
    Осенью 1936 года армейские партийные организации по­лучили директиву Политбюро «Об отношении к контррево­люционным троцкистско-зиновьевским элементам». В ней давалась жесткая установка рассматривать «троцкистско-зи- новьевских мерзавцев... как разведчиков, шпионов, дивер­сантов фашистской буржуазии в Европе». В директиве гово­рилось: «Необходима расправа с троцкистско-зиновьевски- ми мерзавцами, охватывающая не только арестованных, следствие по делу которых уже закончено, и не только под­следственных вроде Муралова, Пятакова, Белобородова и других, дела которых еще не закончены, но и тех, которые были раньше высланы».
    Трагические последствия для РККА имел февральско-мар- товский (1937 г.) пленум ЦК ВКП(б). В докладах Сталина, Молотова, Кагановича, в принятых на пленуме резолюциях был сформулирован курс на физическое истребление всех, кого режим мог посчитать своими потенциальными против­никами. Органы НКВД начали массовые аресты командиров и политработников Красной Армии, добиваясь от них пока­заний о якобы существовавшей в армии подпольной троцки­стской организации, возглавляемой Тухачевским, Якиром, Корком, Эйдеманом.
    За многими из них еще с середины 20-х годов велось аген­турное наблюдение. Уже в те годы от арестованных требова­ли показаний, компрометирующих Тухачевского, Якира и других высших военачальников. Не сразу, но следователям удалось «выколотить» показания о том, что Тухачевский счи­тает положение в стране тяжелым и выжидает благоприятной обстановки для захвата власти и установления военной дикта­туры. Эти «показания» были доложены Сталину. В письме от
    24 сентября 1930 года он пишет Орджоникидзе:
    «Здравствуй, Серго! Прочти-ка поскорее показания Каку- рина-Троицкого и подумай о мерах ликвидации этого непри­ятного дела. ...О нем знает Молотов, я, а теперь будешь знать и ты... Стало быть, Тух-ский оказался в плену у анти­советских элементов и был сугубо обработан тоже антисо­ветскими элементами из рядов правых. Так выходит по ма­териалам. Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено. Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру... Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обду­мать это дело... Поговори обо всем этом с Молотовым, когда будешь в Москве».
    Сталин и Ворошилов провели очные ставки между Туха­чевским и лицами, которые давали на него показания, а так­же беседы с Гамарником, Якиром и Дубовым, которые выра­зили недоверие к показаниям Какурина и Троицкого. Фами­лия Тухачевского была на этот раз изъята из могильного списка. Но фальсификаторов из спецслужб это решение за­дело за живое. Они догадывались, что Сталин хочет изба­виться от Тухачевского, они же вместе потерпели жестокое поражение под Варшавой во время гражданской войны. Не­божителю земные свидетели не нужны. Агентурная разра­ботка Тухачевского и других стала еще активнее. К ней под­ключили и зарубежную разведку. Была организована слож­нейшая многоходовая операция.
    В начале 20-х годов ОГПУ, проводя агентурные мероприя­тия за границей по борьбе с белой эмиграцией («Трест», «Синдикат-4» и др.), распространяло легенды о наличии в СССР контрреволюционных монархических организаций, в состав которых будто бы входили многие бывшие офицеры царской армии, в том числе Тухачевский, С. Каменев, Лебе­дев и другие. Обратная связь сработала. Легенда понра­вилась западным спецслужбам. Они решили «помочь» со­ветскому руководству обезглавить армию. Сначала к делу подключилась немецкая разведка. Из Германии начала по­ступать агентурная информация о наличии в Советском Союзе «Военной партии», захватившей крупные посты в ар­мии и готовящей переворот и устранение Сталина. Сообща­лись также различные сведения о Тухачевском, Блюхере, С. Каменеве, Буденном и других. В начале 1937 года подоб­ные сведения начали поступать к советским агентам и по ли­нии разведывательных служб Франции, Японии, Эстонии, Польши.
    Тем временем в апреле — мае 1937 года от заместителя наркома НКВД Прокофьева, начальника особого отдела Гая, заместителя начальника оперативного отдела Воловича, быв­шего начальника ПВО Медведева выбили показания о том, что Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Фельдман и некоторые другие участвуют в военном заговоре.
    Настойчивость советской и иностранных разведок срабо­тала. 10 мая 1937 года Тухачевский и Якир были освобожде­ны от занимаемых ими постов. Вскоре они, а также Корк, Фельдман, Эйдеман и Уборевич были арестованы. Началась масштабная фальсификация дела о военно-фашистском за­говоре. Прибегая к обману, шантажу, избиениям, следовате­ли добились от Путны, Фельдмана, Корка, Примакова, а за­тем и от Тухачевского, Эйдемана, Якира и Уборевича при­знаний в государственных преступлениях. Они оговорили большую группу видных военных и политических работни­ков армии.
    С 1 по 4 июня 1937 года состоялось заседание Военного совета при наркомате обороны. Его участники были озна­комлены под расписку с «признательными» показаниями Ту­хачевского и других. Эти же показания широко цитирова­лись в докладе Ворошилова, который он начал с утвержде­ния, что «органами Наркомвнудела раскрыта в армии долго существовавшая и безнаказанно орудовавшая, строго за­конспирированная контрреволюционная фашистская орга­низация, возглавлявшаяся людьми, которые стояли во главе армии». Ворошилов призывал: «Немедленно, сейчас же же­лезной метлой вымести не только всю эту сволочь, но все, что напоминает подобную мерзость...».
    Сталин заявил, что в стране был «военно-политический заговор против Советской власти, стимулировавшийся и фи­нансирующийся германскими фашистами». Руководителями этого заговора были названы Троцкий, Рыков, Бухарин, Руд- зутак, Карахан, Енукидзе, Ягода, а по военной линии — Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман и Гамарник. Сталин сообщил присутствующим, что из этих лиц десять че­ловек, кроме Рыкова, Бухарина и Гамарника, являются шпионами немецкой, а некоторые — и японской разведок. Сообщив, что по делу о заговоре уже арестовано 300— 400 военнослужащих, Сталин выразил недовольство отсутст­вием разоблачительных сигналов с мест и сказал, что если в них «будет правда хотя бы на 5%, то и это хлеб».
    Разрозненные дела на всех военачальников 5 июня
    1937 года были объединены в одно следственное производст­во. Оно получило название «Военно-фашистского заговора». Вышинский формально допросил всех обвиняемых, доложил Сталину и подписал обвинительное заключение. 11 июня пе­ред началом судебного процесса на приеме у Сталина были Ежов и председатель суда Ульрих. В этот же день дело Туха­чевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдемана, Примакова, Фельдмана и Путны рассмотрело Специальное судебное при­сутствие Верховного суда в составе Ульриха, Алксниса, Блю­хера, Буденного, Шапошникова, Белова, Дыбенко, Каширина и Горячева. При полном отсутствии доказательств, основыва­ясь только на самооговорах, Судебное присутствие пригово­рило их к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение на следующий день.
    Еще до вынесения приговора Сталин разослал в крайко­мы, обкомы и ЦК нацкомпартий телеграмму следующего со­держания: «В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими ЦК предлагает Вам организовать митинги рабочих, где воз­можно, крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюцию о необходимости применения выс­шей меры репрессии...»
    Расправа с высшим звеном армии оказалась для каратель­ных органов мощным сигналом к активизации арестов лю­дей среднего командного состава «за связь с заговорщика­ми». Только за девять дней после суда над Тухачевским и другими подверглись аресту (как участники военного загово­ра) 980 командиров и политработников.
    В 1937—1938 годах Сталин, упорно добивая армию, про­должает ориентировать НКВД на проведение чисток и арес­тов в РККА по обвинениям во вредительстве, терроризме, шпионаже в пользу японской и финской разведок, польского генштаба, в принадлежности к белогвардейским организаци­ям. Ежов организует инициативу с мест. Предложения посы­пались без промедления и в массовом порядке. Начальник УНКВД по Свердловской области Дмитриев докладывает Ежову о контрреволюционной националистической органи­зации коми-пермяков. Сообщалось, что она связана с пред­ставителями финского правительства и вынашивала «планы присоединения к Финляндии угро-финских народностей Урала». Ежов докладывает Сталину и получает его резолю­цию: «Г. Ежову. Очень важно. Нужно пройтись по Удмурт­ской, Марийской, Чувашской, Мордовской республикам, прой­тись поганой метлой».
    В феврале 1938 года начальник УНКВД по Саратовской области Стромин сообщил, что в частях 53-й дивизии выяв­лена «молодежная немецкая фашистская организацияфи­лиал германской фашистской партии». Ежов немедленно ин­формировал ЦК об аресте членов этой организации. Вскоре он доложил об «успешных» действиях НКВД, «разоблачив­ших» «контрреволюционную белогвардейскую организацию РОВСа» в Приморье, финансируемую Харбином. Сталинская резолюция: «За арест всех 17 мерзавцев».
    Ознакомившись с протоколом допроса командующего войсками Харьковского военного округа Дубового, генсек велел арестовать еще 18 старших командиров. От арестован­ного редактора «Красной звезды» Ланды следователи выбили показания на десятки руководящих политработников армии. Сталин написал начальнику Главного управления по начсос­таву Щаденко: «Обратите внимание на показание Ланда. Ви­димо, все отмеченные (названные) в показаниях лица, пожа­луй, за исключением Мерецкова и некоторых других,явля­ются мерзавцами».
    В архивных документах содержатся разноречивые сведе­ния о количестве военнослужащих, репрессированных в 1937—1938 годах. Однако и приведенные данные дают осно­вание утверждать, что репрессии носили массовый характер, а для армии — катастрофический. 29 ноября 1938 года на за­седании Военного совета Ворошилов заявил: «Весь 1937 и 1938 годы мы должны были беспощадно чистить свои ряды... Мы вычистили больше 4 десятков тысяч человек...» Среди них были 3 заместителя наркома обороны, нарком Воен­но-морского флота, 16 командующих военными округами,
    26 их заместителей и помощников, 5 командующих флотами,
    8 начальников военных академий, 25 начальников штабов округов, флотов и их заместителей, 33 командира корпуса, 76 командиров дивизий, 40 командиров бригад, 291 командир полка, два заместителя начальника Политуправления РККА, начальник Политуправления ВМФ. Из 108 членов Военного совета к ноябрю 1938 года из прежнего состава осталось только 10 человек.
    В декабре 1937 года Ворошилов направил Сталину доносы Щаденко и Хрулева о том, что маршал Егоров в разговоре с ними возмущался необоснованным возвеличиванием роли Сталина и Ворошилова в гражданской войне и в замалчива­нии его, Егорова, имени, хотя у него военных заслуг было больше. Вскоре Егоров был снят с поста заместителя нарко­ма обороны, а затем арестован. Усилиями следствия он был признан виновным по длинному списку обвинений. Прежде всего, в установлении преступных связей в 1919 году с руко­водителями «антисоветской организации» — С. Каменевым и П. Лебедевым, а также с Троцким, по заданию которого пытался сорвать план Сталина по разгрому Деникина. Егоро­ву инкриминировалось установление связей с Рыковым и Бубновым в 1928 году и создание в армии террористической организации правых, установление связей с германским генштабом в 1931 году, а в 1934 году — с польской разведкой. В феврале 1939 года маршал был расстрелян. На трагический исход этого дела повлияло и фривольное поведение его же­ны, красивой молодой женщины, которая не скрывала свои «особые отношения со Сталиным».
    Неизбежность войны с Германией становилась все более очевидной, но карательные органы продолжали хрипеть ста­рую песню об «антисоветском военном заговоре». Незадолго до войны были арестованы нарком вооружений Ванников, заместитель наркома обороны Мерецков, начальник Главно­го артиллерийского управления Савченко, его заместитель Каюков, начальник Разведуправления армии Проскуров, ар­тиллерийский конструктор Таубин. По тем же мотивам были арестованы руководители военно-воздушных сил и противо­воздушной обороны страны.
    После жесточайших пыток начальник Управления ПВО Штерн показал, что с 1931 года он являлся участником воен- но-заговорщической организации и агентом немецкой раз­ведки. Вместе со Штерном были арестованы заместители наркома обороны Рычагов, начальник штаба ВВС Володин, начальник Военной академии ВВС Арженухин и десятки дру­гих авиационных командиров. Как водится, аресту подлежа­ли и члены семей «врагов народа». 24 июня прямо на летном поле арестовали жену Рычагова — известную военную лет­чицу Нестеренко.
    Только с января 1939 по июль 1941 года по приговорам Военной коллегии Верховного суда были расстреляны как «участники военно-фашистского заговора» командующий ар­мией Федько, армейский комиссар Смирнов, флагман флота Смирнов-Светловский, командующие корпусами Базилевич, Бондарь, Магер, Соколов, Хаханьян, корпусные комиссары Битте, Прокофьев, Рошаль, Сидоров, командиры дивизий Блажевич, Кассин, Квятек, Максимов, Малышев, Орлов, Суп­рун, Тарасов, Федотов, дивизионные комиссары Головков, Егоров, Зильберт, Мезенцев, Шульга, Царев. Умерли в местах заключения командиры корпусов Покус, Пугачев, Степанов, корпусные комиссары Апсе, Петухов, комдивы Алкснис, Ма- лофеев, Никитин, Ушаков, Шарсков, дивизионные комисса­ры Балыченко, Бочаров, Рабинович, Исаев.
    Я привел далеко не все факты репрессий в армии, но и те, что названы, дают основание утверждать, что Советская ар­мия к началу войны 1941—1945 годов была Сталиным обез­главлена и оказалась небоеспособной. Итог этого преступ­ления — более 30 миллионов жертв за время войны с Герма­нией.
    Мерзость и глубина этого преступления увеличиваются во сто крат, если учесть, что Сталин и его прихлебатели име­ли точные данные о подготовке Гитлера к войне с Советским Союзом и начале агрессии. Архив Главного разведыватель­ного управления Генштаба располагает документальными свидетельствами на этот счет. Еще в 1938 году Зорге из То­кио сообщал, что: «...после решения судетского вопроса последует Польша, но этот вопрос будет решен в связи с вой­ной против СССР». Конкретные данные о подготовке напа­дения на Советский Союз, крупных перебросках соедине­ний германской армии с Запада на Восток, вероятных сроках начала агрессии наши разведчики начали сообщать с конца
    1940 года. 29 декабря этого года (через 11 дней после утверж­дения плана «Барбаросса») из Берлина пришло донесение: «Источник узнал от высокоинформированных военных кру­гов Германии, что Гитлер отдал приказ о подготовке к войне с СССР», а 4 января 1941 года этот же источник сообщил: «Сведения о подготовке наступления весной 1941 года осно­ваны не на слухах, а на специальном приказе, о котором из­вестно лишь ограниченному кругу лиц». 25 марта 1941 года из Берлина сообщалось, что формируются три армейские группы под командованием Бока, Рундштедта и фон Лееба. 1-я армейская группа движется на Ленинград, 2-я — на Москву, 3-я — на Киев.
    Данные наших разведчиков, полученные из разных стран и от разных источников, сводились к тому, что нападения Германии надо ждать с 15 по 25 июня 1941 года. 19 июня 1941 года была получена информация, что начиная «с 20 июня нападения надо ждать каждый день», а вечером 21 июня тот же источник сообщил, что война начнется в ночь на 22 июня.
    Однако за катастрофу первого года войны ответствен­ность была возложена вовсе не на Сталина. В начале июля
    1941 года были арестованы командующий войсками Западно­го фронта Павлов, его начальник штаба Климовских, началь­ник связи Григорьев, начальник артиллерии Клич и коман­дующий 4-й армией Коробков. На следствии от Павлова тре­бовали признания об участии в антисоветском военном заговоре. Он отказался. Доказательств, естественно, не было, но все арестованные были расстреляны. Еще одним «винов­ником» поражения стал командир 14-го мехкорпуса Оборин. 13 августа 1941 года он тоже был приговорен к расстрелу.
    В результате политической слепоты Сталина, его военной безграмотности и личной безответственности, полной непод­готовленности по его вине к войне и потери управления вой­сками в первые месяцы войны вся западная группировка советских войск была разгромлена. Более двух миллионов бойцов и командиров было убито и два миллиона попали в плен. Противнику досталось огромное количество техники и другого военного снаряжения: тысячи складов, танков, само­летов, артиллерийских снарядов.
    Сталин отлично подготовил армию к поражению, он не­сет личную ответственность за это предательство армии и государства. Только злобный враг России мог совершить подобное. Я бы не удивился, если бы появились документы, показывающие, что Сталин делал это умышленно. Сталин предал солдат войны и тогда, когда всех возвратившихся из нацистского плена объявил изменниками Родины и «награ­дил» их каторжными лагерями и ссылками.
    Точных данных о наших военнопленных нет до сих пор. Германское командование указывало цифру в 5 270 ООО че­ловек. По данным Генштаба Вооруженных Сил РФ, число пленных составило 4 590 ООО. Статистика Управления упол­номоченного при СНК СССР по делам репатриации говорит, что наибольшее количество пленных пришлось на первые два года войны: в 1941 году — почти два миллиона (49%); в 1942-м — 1 339 ООО (33%); в 1943-м — 487 ООО (12%); в 1944-м — 203 ООО (5%) и в 1945 году — 40 600 (1%).
    С осени 1941 года началась массовая депортация в Герма­нию и в оккупированные ею страны гражданского населения. За годы войны было депортировано более 5 миллионов муж­чин, женщин и детей. В плену погибло до 2 ООО ООО солдат и офицеров и более 1 230 000 депортированных гражданских лиц. Обратно в СССР репатриировано свыше 1 800 000 быв­ших военнопленных и свыше 3 500 000 гражданских лиц. От­казались вернуться более 450 000 человек, в том числе около 160 000 военнопленных.
    Отношение большевистской власти к воинам Красной Ар­мии, попавшим в плен, сложилось еще в годы гражданской войны. Тогда их расстреливали без суда и следствия.
    В первые же дни Отечественной войны, 28 июня 1941 го­да, издается совместный приказ НКГБ, НКВД и Прокурату­ры СССР № 00246/00833/пр/59сс «О порядке привлечения к ответственности изменников родины и членов их семей». Еще не было данных о ходе боевых действий, но репрессив­ный аппарат демонстрировал свою готовность сажать, ссы­лать и расстреливать тех, кого сочтут «изменниками». Ка­рательная кувалда обрушилась и на семьи пропавших без вести. Под следствие попадали даже военнослужащие, про­бывшие за линией фронта всего несколько дней. Бойцов и командиров, вырвавшихся из окружения, встречали как по­тенциальных предателей.
    Я лично видел подобное. В начале 1942 года на нашем уча­стке Волховского фронта, как и на соседних, прорывались отдельные группы (иногда до 40 человек) солдат и офицеров из окруженной 2-й ударной армии под командованием Вла­сова. Нас особенно поразило то, что практически всех, кто приходил с той стороны, немедленно обезоруживали, заклю­чали под стражу, допрашивали, а затем по каким-то призна­кам сортировали и отправляли в тыл.
    Как я уже писал, за время войны только военными трибу­налами было осуждено 994 000 советских военнослужащих, из них свыше 157 000 — к расстрелу, то есть практически пятнадцать дивизий были расстреляны сталинской властью. Более половины приговоров приходится на 1941—1942 годы. Значительная часть осужденных — бойцы и командиры Красной Армии, бежавшие из плена или вышедшие из окру­жения. Плен, нахождение за линией фронта постановлением ГКО СССР от 16 июля 1941 года, а также приказом Сталина № 270 от 16 августа 1941 года квалифицировались как пре­ступления. Царил невообразимый произвол. Например, в этом приказе обвинен в переходе на сторону противника ко­мандующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов. На са­мом же деле он погиб в бою еще 4 августа 1941 года.
    Голушкевич В. С., генерал-майор, в начале Отечественной войны работал в штабах Центрального и Западного фронтов. В 1942 году его арестовали. Следствие велось до января
    1943 года, а в дальнейшем около восьми лет он вообще не до­прашивался. Ввиду того, что он не признал себя виновным «в участии в заговорщической группе», в ноябре 1950 года ему предъявили новое обвинение — «в ведении антисоветских разговоров», и в марте 1952 года Военная коллегия осудила его к 10 годам лишения свободы.
    Романов Ф. Н. — генерал-майор. В начале Отечественной войны был начальником штаба Южного фронта, затем на­чальником штаба 27-й армии. В январе 1942 года был аресто­ван за то, что будто бы вел антисоветские разговоры и являл­ся участником антисоветского военного заговора в 1938 году. Следствие по делу тянулось свыше 10 лет. В августе 1952 года Военная коллегия осудила его на 12 лет лишения свободы.
    Некоторые генералы скончались, не дождавшись суда. Например, контр-адмирал Самойлов, арестованный в июле
    1941 года, умер в тюрьме 19 сентября 1951 года, причем с августа 1942 по декабрь 1948 года он вообще не допрашивал­ся. Умерли в следственной тюрьме арестованные в 1941—
    1942 годах генералы Дьяков, Соколов и Глазков, причем они тоже не допрашивались годами.
    Подобных примеров сотни.
    27 декабря 1941 года издается постановление ГКО СССР № 1069сс, регламентирующее проверку и фильтрацию осво­божденных из плена и вышедших из окружения «бывших военнослужащих Красной Армии». С того момента все они направлялись в специальные лагеря НКВД. Эти лагеря пред­ставляли собой практически военные тюрьмы строгого ре­жима. Заключенным запрещалось общаться друг с другом, переписываться с кем бы то ни было. На запросы о судьбе этих людей руководство НКВД обычно отвечало, что никаки­ми сведениями не располагает.
    Подобная судьба постигла и репатриантов. От докумен­тов, свидетельствующих о том, сколько пришлось пережить репатриантам, оказавшимся за колючей проволокой в прове- рочно-фильтрационных лагерях, можно сойти с ума.
    К лету 1945 года на территории СССР действовало 43 спец- лагеря и 26 проверочно-фильтрационных лагерей. На терри­тории Германии и стран Восточной Европы работало еще 74 проверочно-фильтрационных и 22 сборно-пересыльных пункта. К концу 1945 года через эту сеть прошли свыше 800 ООО человек. Проверки длились годами, начальство не то­ропилось, поскольку спецлагеря и «рабочие батальоны» представляли из себя дармовую рабочую силу, сравнимую с той, что давал ГУЛАГ.
    В районах Колымы, Норильска, Караганды, в Мордовии и Коми были созданы особые каторжные лагеря на 100 ООО че­ловек. Во Владимире, Александровске и Верхнеуральске — особые тюрьмы на 5000 человек. Не менее половины обита­телей этих лагерей и тюрем были лица, «подозрительные по своим антисоветским связям», — бывшие военнопленные и гражданские репатрианты.
    Кремль вернулся к проблеме военнопленных только в 1955 году. Но вовсе не из-за милосердия, а совсем по другой причине. Председатель КГБ Серов сообщил в ЦК, что нахо­дящиеся на Западе «невозвращенцы» могут быть использова­ны в качестве боевой силы в будущей войне против СССР. С учетом предложений Серова 17 сентября 1955 года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об ам­нистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941—1945 годов». Вот так! Амнистия объявлялась тем, кто служил в полиции, в оккупационных силах, сотрудничал с карательными и разве­дывательными органами, но не касалась тех, кто без всякой вины оказался в советских лагерях. Амнистия не относилась и к тем людям, которые уже отбыли свои сроки на каторгах, в специальных лагерях, в рабочих батальонах.
    Публикация указа вызвала поток писем в высшие партий­ные и правительственные инстанции. В результате была со­здана комиссия под председательством маршала Жукова. 4 июня 1956 года Жуков представил доклад, в котором впер­вые были приведены убедительные свидетельства произвола в отношении военнопленных. Маршал поставил вопрос о пресечении беззакония. Записка вызвала острую дискуссию в Президиуме ЦК. Многие разумные предложения комиссии были отвергнуты. В Постановлении ЦК КПСС и Совета Ми­нистров СССР от 29 июня 1956 года «Об устранении послед­ствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей» руководство не пошло дальше амнистии. Реабилитации не последовало.
    С тех пор правители СССР не хотели обращаться к про­блемам бывших военнопленных и гражданских репатриан­тов, полагая их исчерпанными. Как председатель Комиссии Политбюро по реабилитации жертв политических репрес­сий, я в 1988 году решил вернуться к этому вопросу. До­ложил Горбачеву. Михаил Сергеевич согласился с предло­жением, но посоветовал договориться с Генеральным шта­бом. Я дважды разговаривал по этому поводу с начальником Генштаба Ахромеевым, но безрезультатно. «Вы же фронто­вик, Сергей Федорович, знаете, как и я, почему попадали в плен наши солдаты. Давайте вернем честное имя сотням ты­сяч фронтовиков».
    «Согласен с оценкой, — ответил Ахромеев, — но возра­жаю против реабилитации». По его логике, подобная мера может снизить боевой дух в армии, отрицательно скажется на дисциплине в ее рядах.
    Полное восстановление прав российских граждан, пле­ненных в боях при защите Отечества, стало возможным лишь после Указа Президента Бориса Ельцина от 24 января 1995 года № 63, принятого по предложению нашей Комис­сии.
    Вдумайтесь, читатель: справедливость удалось восстано­вить только через пятьдесят лет после окончания войны! Миллионы людей так и покинули этот мир оскорбленными, униженными, оплеванными властью.
    Особенно преступной эта политика выглядит, когда узна­ешь об отношении к военнопленным в западных странах. По возвращении из плена их встречали как национальных героев, награждали орденами, офицеров повышали в звани­ях и должностях. За период пребывания в плену выплачива­лась заработная плата по должностям до пленения. Нахож­дение в плену рассматривается как участие в боевых дейст­виях.
    9
    В жерновах террора оказались не только социальные слои и классы, но и целые народы, насильно депортированные в районы Крайнего Севера и Сибири, в Казахстан и Среднюю Азию. В трагической судьбе поляков, крымских татар, нем­цев, чеченцев, ингушей, калмыков, балкарцев, карачаевцев, турок-месхетинцев, армян, болгар, македонцев, гагаузов, гре­ков, корейцев, курдов, финнов, китайцев, иранцев, монголов, латышей, эстонцев и многих других большевистский фа­шизм получил едва ли не самое концентрированное выраже­ние, обнажив античеловеческие основы своей национальной политики.
    Практика насильственных депортаций началась задолго до Отечественной войны. Еще 26 апреля 1936 года СНК СССР принял постановление о выселении из УССР в Ка­рагандинскую область 15 ООО поляков и немцев как «не­благонадежных». Затем началась «чистка» приграничных районов. В первую группу депортированных были включе­ны 35 820 поляков. К одной из первых акций по депорта­ции относится переселение «неблагонадежных элементов» из приграничных районов с Ираном, Афганистаном, Тур­цией.
    17 июля 1937 года ЦИК и СНК СССР издали постановле­ние об организации специальных запретных полос вдоль границ. И сразу же из Армении, Азербайджана, Туркмении, Узбекистана и Таджикистана переселили в глубь страны курдов. В том же году была проведена операция по массово­му выселению корейцев, проживавших в Бурят-Монголии, Хабаровском и Приморском краях, Читинской области, а также в Еврейской автономной области. Корейцев отнесли к благоприятной среде для японской разведки. Ежов докла­дывал:
    «Совершенно секретно. Председателю СНК тов. Молото­ву В. М. 25 октября 1937 года выселение корейцев из ДВК за­кончено. Всего выселено корейцев 124 эшелона в составе 36 442 семей, 171 781 человек. Корейцы распределены в Уз­бекской ССР — 16 272 семьи, 76 525 чел., в Казахской ССР — 20 170 семей, 95 256 чел. Прибыли и разгружены на местах 76 эшелонов, в пути 48 эшелонов».
    Один из очевидцев пишет: «Их привезли на грузовиках, оставляя меж высохших кустиков верблюжьих колючек и та­мариска. Люди в белых платьях и серых телогрейках хватали за голенища водителей и милиционеров, умоляя увезти их в людные места, потому что в мороз и ветер, без очага и кры­ши помрут маленькие дети и старики, да и молодые вряд ли дотянут до утра».
    25 июля 1937 года Ежовым был подписан оперативный приказ НКВД СССР № 00439 о репрессировании всех про­живающих в Советском Союзе германских подданных. Это мотивировалось тем, что якобы агентура германской развед­ки из числа этих лиц осуществляет вредительские и диверси­онные акты в важнейших отраслях народного хозяйства и готовит кадры диверсантов на случай войны между Германи- ей и СССР. Что же касается политэмигрантов, принявших советское гражданство, их предписывалось взять на опера­тивный учет и представить на каждого из них справку для решения вопроса об аресте. Для проведения операции уста­навливался пятидневный срок.
    В августе 1937 года НКВД представил в ЦК предложения об очередных репрессиях лиц польской национальности. 9 ав­густа они были одобрены Политбюро, а уже 11 августа Ежов рассылает на места закрытое письмо НКВД «О фашист- ско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженче­ской и террористической деятельности польской разведки в СССР», а также сборник материалов следствия по делу «ПОВ» («Польская организация войскова»). Ставилась зада­ча о полной ликвидации «незатронутой до сих пор широкой диверсионно-повстанческой низовки ПОВ и основных люд­ских контингентов польской разведки в СССР». Предписы­валось в течение трех месяцев арестовать всех оставшихся в СССР военнопленных польской армии, перебежчиков из Польши, независимо от времени их перехода в СССР, полит­эмигрантов. Арестованные подразделялись на две категории: к первой относились «все шпионские, диверсионные, вреди­тельские и повстанческие кадры польской разведки», кото­рые подлежали расстрелу; ко второй — менее активные эле­менты, их направляли в тюрьмы и лагеря на срок от 5 до 10 лет.
    Ежов докладывает Сталину, что на 10 сентября 1937 года из числа польских перебежчиков, политэмигрантов, военно­пленных арестовано по СССР 23 216 человек, в том числе в Украине — 7651 человек (из них сознались 1138), в Ленин­градской области — 1832 (сознались 678), в Московской об­ласти — 1070 (сознались 216), в Белоруссии — 4124 человек и т. д.». Резолюция Сталина гласила: «Т. Ежову. Очень хоро­шо! Копайте и вычищайте впредь эту польско-шпионскую грязь. Крушите ее в интересах СССР».
    30 ноября 1937 года дано распоряжение начать репрессии против латышей; 11 декабря — против греков; 22 декабря — против китайцев, в январе 1938 года — против иранцев и вы­шедших из Ирана армян; 1 февраля — против финнов, эс­тонцев, румын, болгар и македонцев; 16 февраля — против афганцев.
    Начальник НКВД по Ленинградской области Карпов на совещании работников Новгородского горотдела НКВД учил подчиненных: «Вы должны запомнить раз и навсегда, что каждый нацмен — сволочь, шпион, диверсант и контррево­люционер». При этом Карпов приказывал «всыпать» им «до тех пор, пока не подпишут протокола». Работая впоследствии начальником Псковского окружного отдела НКВД, он лично пытал арестованных.
    В июле 1937 года был арестован отдыхавший в Советском Союзе премьер-министр Монголии Боточи. По ложному об­винению в связях с японской разведкой Боточи был рас­стрелян. Одновременно органы советского НКВД арестовали в Монголии 16 министров и их заместителей, 42 генерала и старшего офицера, 44 высших служащих государственного и хозяйственного аппарата. Для более быстрого рассмотре­ния дел при МВД Монголии были созданы чрезвычайные реп­рессивные тройки. Операциями руководил Фриновский — за­меститель Ежова.
    В марте — июле 1939 года были арестованы и другой премьер-министр Монголии Агданбугин и многие руководя­щие работники республики — всего 29 человек. Арестован­ных вывезли в Советский Союз, где их обвинили в шпиона­же и антисоветской деятельности. В июле 1941 года всех арестованных расстреляли. Были также уничтожены тысячи монгольских лам (служителей культа), места захоронений которых до сих пор не обнаружены.
    31 января 1938 года Сталин дал указание продлить до 15 апреля 1938 года операцию по разгрому шпионско-дивер- сионных контингентов из поляков, латышей, немцев, эстон­цев, финнов, греков, иранцев, харбинцев, китайцев и румын, как иностранных подданных, так и советских граждан, а так­же сохранить внесудебный порядок рассмотрения дел. Пред­лагалось также «провести до 15 апреля аналогичную опера­цию и погромить кадры болгар и македонцев».
    Москва жаждала крови, охотно откликалась на безумные инициативы с мест. В свою очередь местные чекисты шли на любые провокации. В Ленинградской области работники НКВД арестовали 170 эстонцев из разных районов, в основ­ном колхозников, объединили их в одну «диверсионную группу». Сами соорудив хранилище со взрывчаткой, карате­ли выбили из арестованных показания, что именно они хранили взрывчатку для диверсий. 146 человек были рас­стреляны.
    Работники этого же управления Ходасевич и Тарасов об­ратились к своему начальнику Дубровину за содействием в получении жилплощади. Последний ответил: «Дадите 50 по­ляков, и когда их всех расстреляют, тогда получите комфор­табельные квартиры». 50 поляков были найдены и расстреля­ны, квартиры получены.
    В Вологодской области работники НКВД сфальсифициро­вали дело в отношении 304 финнов и русских, проживающих в разных районах области, обвинив их в принадлежности к финской повстанческой организации. Среди арестованных 29 человек были в возрасте от 62 до 75 лет. 11 человек значи­лись кулаками, а остальные — рабочими, батраками, бедня­ками, середняками и служащими. 77 человек расстреляли, 23 — умерли в тюрьме в результате побоев.
    В акте сдачи Ежовым дел НКВД указывается, что на 1 июля 1938 года было репрессировано 357 227 человек раз­ных национальностей. Среди них: поляков — 147 533, нем­цев — 65 339, харбинцев — 35 943, латышей — 23 539, иран­цев — 15 946, греков — 15 654, финнов — 10 598, китайцев и корейцев — 9191, румын — 9043, эстонцев — 8819, англи­чан — 3335, афганцев — 3007, болгар — 2752, других нацио­нальностей — 6528.
    Поражает своим варварством и решение Сталина о высе­лении в Сибирь и Среднюю Азию целых народов.
    По данным статистики, на начало 1939 года немцев в СССР насчитывалось 1 427 222 человека, в том числе в Рос­сийской Федерации — 700 231 человек. В самом начале вой­ны депортации были подвергнуты немцы Поволжья, а затем и все немцы, проживавшие в европейской части СССР. Из 2114 советских немцев, работавших на Гремячинской шахте Молотовской области, к весне 1945 года в живых осталось чуть больше семисот. Из прибывших в Богословский лагерь в феврале 1942 года 15 000 немцев через год осталось в жи­вых три тысячи. Немцы потеряли свою автономию, оказа­лись разбросанными по Северу, Западной Сибири, Дальнему Востоку, Средней Азии и Казахстану.
    Карательные органы легко придумывали поводы для рас- прав. Например, было объявлено, что на территорию Калмы­кии выброшены немецкие группы с заданием уничтожать предприятия, мосты, запасы хлеба и фуража, травить скот и распространять среди населения заразные болезни. Военные пришли сюда, в Калмыкию, как бы для защиты людей. После этого (28 декабря 1943 г.) началась операция по выселению калмыков, причем не только из Калмыкии, но и из Ростов­ской, Сталинградской областей, Ставропольского края. Всего было выслано 99 252 человека.
    В октябре 1943 года в Чечено-Ингушетию выехала брига­да работников госбезопасности во главе с заместителем нар­кома Кобуловым. В записке от 9 ноября 1943 года под назва­нием «О положении в районах Чечено-Ингушской АССР» Кобулов сообщает, что на территории республики насчиты­вается 38 религиозных сект, руководители которых возводят­ся в ранг святых, а члены сект — свыше 20 000 человек ведут активную антисоветскую работу, укрывают и снабжают бан­дитов, немецких парашютистов и призывают народ к воору­женной борьбе с советской властью. 13 ноября 1943 года Бе­рия начертал резолюцию: «Тов. Кобулову. Очень хорошая записка». И приказал незамедлительно создать оперативные группы, которые должны отправиться в Чечню. Ответствен­ными за эту операцию он назначил своих заместителей: Се­рова, Аполлонова, Круглова и Кобулова. 23 февраля 1944 го­да Берия докладывает Сталину: «Сегодня, 23 февраля, на рас­свете начали операцию «Чечевица» (кодовое название операции) по выселению чеченцев и ингушей». 1 марта сооб­щает: «По 29 февраля выселены и погружены в железнодо­рожные эшелоны 478 479 человек, в том числе 91 250 ингу­шей. Погружено 177 эшелонов, из которых 157 эшелонов от­правлено к месту нового поселения».
    Вагоны заполнялись людьми сверх всяких норм. В дороге умерло 1262 человека, в основном дети. Установлены факты, когда в высокогорных аулах Мелхастинского и Мереджоев- ского сельсоветов Галанчожского района людей и не пыта­лись выселять, а расстреливали на месте. В поселке Хайба- хой Нашхойского сельсовета жителям было объявлено, что для больных и престарелых будет создана особая транспорт­ная колонна. Желающих следовать с этой колонной собрали в колхозной конюшне, которую зажгли, а находившихся в ней стариков, женщин и детей расстреляли из автоматов. Погибло более 300 человек.
    Спустя две недели после начала операции — 7 марта
    1944 года — появился Указ о ликвидации Чечено-Ингушской АССР. А на следующий день — Указ о наградах «за образцо­вое выполнение заданий правительства в условиях военного времени». Руководители «Чечевицы» — Аполлонов, Кобулов, Круглов, Серов, Меркулов, Абакумов — были награждены боевыми орденами Суворова I степени. Карателей причисли­ли к полководцам.
    С середины апреля 1944 года началась подготовительная работа по депортации крымских татар. К этой операции бы­ло привлечено до 20 ООО солдат и 8000 оперативных работни­ков НКВД. Операция началась с рассветом 18 мая и закончи­лась 20 мая. Было выселено 191 044 человека. С 26 мая нача­лось выселение болгар — 12 975 человек, армян — 9919 и греков — 14 300 человек, проживавших в Крыму.
    Кровавые операции надолго отравили национальные от­ношения в России. Мины, заложенные сталинской нацио­нальной политикой, взрываются до сих пор.Сохраняется миф, что лично Ленин порицал антисемитизм. Это неправда. В проекте тезисов ЦК РКП(б) «О политике на Украине» (осень 1919 г.) он пишет: «Евреев и горожан на Ук­раине взять в ежовые рукавицы, переводя на фронт, не пу­ская в органы власти (разве в ничтожном %, в особо исклю­чительных случаях под классовый контроль)». Не желая вы­глядеть слишком вульгарным антисемитом, он делает к это­му пункту стыдливое примечание: «Выразиться прилично: еврейскую мелкую буржуазию».
    Итак, в лексиконе Ленина появилось определение «ежо­вые рукавицы». Потом, во времена Ежова, оно станет бое­вым лозунгом карателей. Любая власть лицемерна, но боль­шевистская относится к категории уникальных. В изобилии произносились слова о равенстве наций, о дикости шовиниз­ма, национализма и антисемитизма. На деле же культивиро­валась политика, не имевшая ничего общего с декларациями, политика ксенофобии. В одном из интервью Сталин называ­ет антисемитизм «каннибализмом», однако, как свидетельст­вует его дочь Аллилуева, ему везде мерещился сионизм, он часто повторял, что вся история партии большевиков — это история борьбы с евреями. Об антисемитских взглядах Ста­лина рассказывал и его сын Яков. Отец перестал встречаться с сыном, когда узнал, что Яков женился на еврейке.
    Об октябрьском перевороте написано много правды, но не так уж мало и всякой ерунды. Нередко обсасывается и те­зис о том, что его совершали в основном евреи. Не хочу об­стоятельно комментировать эту глупость, но об одной сторо­не этого вопроса надо сказать. Начать с того, что октябрь­ский переворот был антигосударственным и антинародным преступлением. А вот это как раз и является отправной точ­кой для тех или иных оценок. Преступление творили пре­ступники, но, как известно, ни преступления, ни преступни­ки не имеют национальности. Об этом можно говорить долго и подробно. Но в данном случае сошлюсь лишь на отдельные факты.
    Еврей Яков Свердлов был фанатичным большевиком, а его родной брат Зиновий, усыновленный М. Горьким, а пото­му носивший фамилию Пешков, был последовательным бор­цом против большевизма. Уехав во Францию, дослужился там до звания генерала, стал ближайшим сотрудником де Голля. Это один из многих примеров того, что октябрьская контрреволюция была делом рук не евреев, как утверждают антисемиты, а людей, считавших себя мессиями всепланет­ной революции, пророками интернационализма особоговида — пролетарского. Еврей Троцкий был таким же антисе­митом, как и грузин Сталин. Контрреволюция в октябре, повторяю, — дело грязное и преступное, но ее совершали со­обща прежде всего дезертиры с фронта и кронштадские мат­росы — люди русские. Зимний захватывали не евреи. По­местья дворян жгли не евреи, а деревенская голытьба. Да что там говорить, все — и русские, и евреи, и грузины, и армяне, и украинцы, и латыши, и немцы — все несут ответствен­ность за это сатанинское деяние, имя которой октябрьская контрреволюция.
    Сразу же после октябрьской контрреволюции большеви­ки развернули кампанию по дискредитации еврейской рели­гии и ее служителей. Начались организуемые властями ми­тинги, собрания и театрализованные «показательные суды» над иудаизмом. Нападкам подвергался традиционный образ жизни евреев. В местах компактного проживания евреев на Украине и Белоруссии власти регулярно проводили кампа­нии: «Недели борьбы с иудейскими клерикалами», «Суд над богом Иеговой» (с сожжением чучела иудейского бога), «По борьбе с субботним отдыхом» и т. п. Митинги нередко за­канчивались кровопролитием и разграблением синагог. Так было в Одессе, Рыбинске, Симбирске, Минске и других го­родах.
    Обратимся к посланию Патриарха Тихона к чадам Право­славной церкви. «...Вся Россияполе сражения! Но это еще не все. Дальше еще ужаснее. Доносятся вести о еврейских погромах, избиении племени, без разбора возраста, вины, по­ла, убеждений... Православная Русь, да идет мимо тебя этот позор. Да не постигнет тебя это проклятие. Да не обагрит­ся твоя рука в крови, вопиющей к Небу. Не дай врагу Христа, диаволу, увлечь тебя страстию отмщения и посрамить под­виг вместо исповедничества, посрамить цену твоих страда­ний от руки насильников и гонителей Христа. Помни: погро­мыэто торжество твоих врагов. Помни: погромыэто бесчестие для тебя, бесчестие для Святой Церкви!..»
    При Сталине накладываются прямые ограничения на раз­витие еврейской национальной культуры, языка, религии. Евреи вытесняются из партийного аппарата, государствен­ных и хозяйственных органов управления. Производятся аресты еврейских писателей, закрываются еврейские учеб­ные и культурные заведения, запрещается издание книг на иврите.
    Даже во время войны (август 1942) Управление агитации и пропаганды ЦК докладывает о том, что в искусстве преоб­ладают «нерусские люди (преимущественно евреи)», а также о том, что Управление сомневается в возможности работать в Большом театре таким мастерам искусства, как Самосуд, Файер, Штейнберг, Габович, Мессерер и др. В октябре
    1943 года Раневская не была утверждена на одну из ролей в фильме «Иван Грозный», поскольку «семитские черты у Ра­невской очень ярко выступают, особенно на крупных пла­нах». И это говорится о величайшей русской актрисе, гор­дости отечественной и мировой культуры. О необходимости очищения культуры от евреев неоднократно пишет во время войны начальник этого управления Александров.
    После Отечественной войны антисемитизм становится от­крытой государственной политикой. Бывший заместитель министра госбезопасности М. Рюмин заявил, что с конца 1947 года в работе его ведомства «начала отчетливо прояв­ляться тенденция рассматривать лиц еврейской националь­ности потенциальными врагами советского государства». Од­нако ослепление антисемитизмом нередко приводило к яв­ным курьезам. К евреям причислили монаха Менделя, а также Моргана, Татлина, Мейерхольда. Для невежд не имело значения, какой национальности эти люди, лишь бы фами­лии звучали соответственно. В номенклатурную элиту прак­тически не попадали лица, женатые на еврейках, если, ко­нечно, они не были агентами КГБ.
    Особое место в антисемитской политике занимают два де­ла: Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) и «вра- чей-убийц».
    Хорошо известно, что Еврейский антифашистский коми­тет внес неоценимый вклад в разоблачение фашистской иде­ологии и политики. Международные контакты ЕАК способ­ствовали сбору за рубежом продовольствия, одежды, медика­ментов, валютных средств в качестве безвозмездной помощи нашей стране. Но кончилась война, надо искать новых вра­гов, как внешних, так и внутренних. Без них уходит властная почва из-под ног. Уже 12 октября 1946 года руководитель Министерства госбезопасности пишет в ЦК и правительство донос «О националистических проявлениях некоторых ра­ботников Еврейского антифашистского комитета». В свою очередь, Отдел внешней политики ЦК обвиняет работников ЕАК в том, что они забывают о классовом подходе, а между­народные контакты строят «на националистической основе».
    Затем последовала записка Михаила Суслова от 26 ноября 1946 года. Он обвинил ЕАК в антисоветской и шпионской де­ятельности. Дело пошло. Из арестованных Гольдштейна и Гринберга пытками выбили показания, которые послужили поводом для возбуждения уголовного преследования самого комитета. Кроме того, ответственными секретарями или их заместителями в ЕАК, как и в других общественных органи­зациях, в разные годы были штатные работники или осведо­мители госбезопасности: Эпштейн, Фефер, Хейфец. Они до­кладывали о каждом шаге и высказываниях членов комитета.
    Кровавый этап в борьбе с Еврейским антифашистским комитетом начался с убийства Михоэлса. Во время истяза­ний одного из узников Лубянки были получены «признатель­ные» показания о якобы шпионской деятельности Михоэлса, его интересе к личной жизни Сталина. 10 января 1948 года этот протокол допроса был направлен «вождю». Последовало прямое указание о ликвидации Михоэлса, находившегося тогда в Минске. Через несколько дней его убили, а обще­ственности сообщили, что он попал в автомобильную катаст­рофу.
    Во второй половине 1948 года начались массовые аресты лиц, в той или иной мере связанных с ЕАК. Следственную группу по этому делу возглавил некий Комаров, который да­же в кругу своих собутыльников именовался «палачом». Но позднее кто-то донес и на него — Комарова арестовали.
    18 февраля 1953 года он обращается к Сталину со следую­щим письмом:
    «...В коллективе следчасти хорошо знают, как я ненавидел врагов. Я был беспощаден с ними, как говорится, вынимал из них душу, требуя выдать вражеские дела и связи. Аресто­ванные буквально дрожали передо мною, они боялись меня, как огня... Особенно я ненавидел и был беспощаден с еврей­скими националистами, в которых видел наиболее опасных и злобных врагов... Узнав о злодеяниях, совершенных еврейски­ми националистами, я наполнился еще большей злобой к ним и убедительно прошу Вас: дайте мне возможность со всей присущей мне ненавистью к врагам отомстить им за их зло­деяния, за тот вред, который они причинили государству...»
    20 ноября 1948 года Политбюро по предложению Сталина и Молотова постановило немедля распустить Еврейский ан­тифашистский комитет, так как этот комитет регулярно пос­тавляет антисоветскую информацию органам иностранных разведок. Это постановление открыло путь массовым реп­рессиям против советских граждан еврейской национально­сти. Среди арестованных оказались известные ученые, поли­тические и общественные деятели, поэты, писатели.
    3 апреля 1952 года министр госбезопасности Игнатьев на­правил Сталину текст обвинительного заключения. Вот его письмо:
    «Представляю вам при этом копию обвинительного за­ключения по делу еврейских националистов, американских шпионов Лозовского, Фефера и других. Докладываю, что следственное дело направлено на рассмотрение Военной кол­легии Верховного суда СССР с предложением осудить Лозов­ского, Фефера и их сообщников, за исключением Штерн, к расстрелу. Штерн сослать в отдаленный район сроком на 10 лет».
    Политбюро одобрило обвинительное заключение и меры наказания. Только для академика Штерн срок был сокращен до 5 лет. Когда все было практически решено, начался судеб­ный процесс. В ходе его ни одно обвинение не было дока­зано. Подсудимые обличили следствие в фальсификации и рассказали о пытках и избиениях. Председатель Военной коллегии генерал Чепцов, видя, что процесс проваливается, добился приема у Маленкова и рассказал ему о положении дел. Маленков сказал Чепцову: «Политбюро приняло реше­ние, выполняйте его». 12 августа Лозовского, Маркиша, Квитко, Шимелиовича, Бергельсона и других расстреляли.
    Крупнейшей антисемитской провокацией было «дело вра­чей». Травля врачей-евреев началась вскоре после войны. Устраивались бесконечные проверки по анонимным пись­мам. В 1950 году были приняты два постановления ЦК с тре­бованием ужесточить чистки евреев в медицинских учреж­дениях. После письма в КГБ некоей Тимашук начались пре­следования медицинских светил, привлекавшихся к лечению высших правителей. Искали доказательства того, чтобы об­винить врачей в «преступных методах лечения» в целях «умерщвления видных деятелей партии и государства». Сре­ди арестованных были люди разных национальностей — русские, украинцы, евреи. Всех объявили участниками сио­нистского заговора.
    Следователи не смогли найти фактических данных о су­ществовании заговора врачей и их шпионской деятельности. Тогда осенью 1952 года следствие взял в свои руки Сталин. Он лично установил сроки подготовки открытого процесса. По его распоряжению людей, слабых здоровьем и далеко не молодых, подвергли чудовищным пыткам и истязаниям. Ста­лин сам определял, какие пытки и к какому арестованному нужно применить, чтобы добиться «признательных показа­ний». Сам проверял, насколько точно выполнены его распо­ряжения на этот счет. Я прочитал официальные записи до­просов Виноградова и Вовси. В начале следствия они реши­тельно отрицали все обвинения, которые им навязывали. Но в ходе пыток арестованные начали давать «признательные показания» в шпионаже, терроризме, во всем, что им дикто­вали следователи.
    В «Правде» публикуется сообщение об аресте группы «врачей-вредителей». Хотя следствие еще продолжалось, в сообщении шла речь о как бы уже доказанных преступлени­ях. Сообщение открывалось следующей фразой:
    «Некоторое время тому назад органами государственной безопасности была раскрыта террористическая группа вра­чей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза... Жертвами этой банды человекообразных зверей пали това­рищи А. А. Жданов и А. С. Щербаков... Установлено, что все участники террористической группы врачей состояли на службе иностранных разведок, продали им душу и тело, являлись их наемными, платными агентами. Большинство участников террористической группыВовси, Б. Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и другиебыли куплены американской разведкой. Они были завербованы филиалом американской разведкимеждународной еврейской буржу- азно-националистической организацией «Джойнт»... Другие участники террористической группы (Виноградов, М. Коган, Егоров) являются... старыми агентами английской разведки».
    По стране была развернута разнузданная антисемитская кампания. Организаторы провокации рассчитывали на то, чтобы разжечь, как и в 30-е годы, новый психоз в отношении «убийц», «шпионов», «врагов», «диверсантов» и на этой ос­нове перейти к новым массовым репрессиям. В ходе кампа­нии по «искоренению космополитизма» добивали еврейскую культуру, преследовали любые формы национального са­мовыражения. Закрыли еврейские театры в Москве, Чер­новцах, Минске, Одессе, Биробиджане, Баку, Кишиневе, ев­рейские научные центры и библиотеки в Киеве, Львове, Минске. Закрыли кафедру гебраистики факультета востоко­ведения Ленинградского университета. Уничтожили богатей­шие коллекции еврейских музеев в Тбилиси, Вильнюсе, Би­робиджане. Закрытие синагог сопровождалось уничтожени­ем свитков Торы, религиозной литературы, молитвенников.
    Кандидат в члены Президиума ЦК КПСС Малышев, при­сутствовавший на его первом заседании после XIX съезда, записал в своем дневнике некоторые высказывания Сталина. Вот они: «Любой еврей-националист — это агент амери[кан­ской] разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богачом, буржуа и т. д.). Они считают себя обязанными американцам. Среди врачей много евреев-националистов».
    В феврале 1953 года началась подготовка к массовой де­портации евреев из Москвы и крупных промышленных центров в восточные районы страны. Дело планировалось организовать так: группа евреев инициативно подготовит письмо правительству с просьбой о депортации, дабы спасти их от «гнева советских людей», вызванного «делом врачей». Такое письмо, заранее сочиненное, находилось в газете «Правда». Сборщиками подписей были Я. Хавинсон и акаде­мик И. Минц. К сожалению, им удалось собрать большое число подписей.
    После смерти Сталина были прекращены публичные пре­следования евреев, однако в партийно-государственной эли­те продолжал действовать негласный сговор-договор: не до­пускать евреев во властные структуры на всех уровнях. Кад­ровые аппараты партии, министерств и ведомств тщательно следили за этим «порядком» под общим контролем КГБ, влиятельные представители которых были в каждом ведом­стве и высшем учебном заведении. Правда, в порядке фари­сейского прикрытия антисемитской политики в каждом ми­нистерстве работали по два-три еврея, как правило, сотруд­ники спецслужб или близкие к ним. На каверзные вопросы, особенно иностранцев, обычно отвечали: ну что вы нас обви­няете в антисемитизме — у нас один еврей работает в МИДе, другой — в Минобороны, третий — в ЦК, четвертый — еще в каком-то министерстве. Сложнее обстояло дело в научной сфере. Здесь побеждал голый прагматизм власти, особенно в прикладных военных науках. Поэтому приходилось «тер­петь» и евреев, хотя тоже далеко не всегда.
    В борьбе с нерусским инакомыслием, равно как и рус­ским, особенно усердствовал Андропов. В записках КГБ он постоянно подчеркивал национальность. Преднамеренно со­здавалось впечатление, что инакомыслящие — это, прежде всего, евреи. Вот они, враги! Приведу один пример из мно­жества подобных. 15 ноября 1976 года Андропов пишет в ЦК записку «О враждебной деятельности так называемой «груп­пы содействия выполнению хельсинкских соглашений в СССР». Перечисляет членов этой «группы»: «Гинзбург А. И.,
    1936 года рождения, еврей; Григоренко 77. Г., 1907 года рожде­ния, украинец; профессиональный уголовник Марченко А. Т.,
    1938 года рождения, еврей; ГЦаранский А. Д., 1948 года рож­дения, еврей; Слепак В. С., 1927 года рождения, еврей; жена Сахарова Боннер Е. Г., 1922 года рождения, еврейка; Берн- штан М. С., 1949 года рождения, еврей; Ланда М. Н., 1918 го­да рождения, еврейка...».
    В доносах, где не было еврейских фамилий, националь­ность не указывалась.
    Не могу не вспомнить человека, перед которым не грех преклонить колена. Во тьме сталинского мракобесия в защи­ту всех гонимых по национальному признаку постоянно выступал со своими блистательными проповедями архиепис­коп Лука (Валентин Войно-Ясенецкий). Профессор-хирург в 1921 году стал священником. Он так объяснил свой посту­пок: «При виде карнавалов, издевающихся над Господом на­шим Иисусом Христом, мое сердце громко кричало: «Не мо­гу молчать!» Я чувствовал, что мой долг — защитить пропо­ведью оскорбленного Спасителя нашего».
    Пастырь Лука 12 лет провел в тюрьмах и ссылках. По все­му ГУЛАГу ходили легенды о профессиональном чудотворе- нии и мудрости священника-доктора. Как и святым апосто- лам-первохристианам, советскому Луке выпали чудовищные муки. Арестованный во второй раз в 1937 году, он вынес все пытки чекистских палачей, не признав вины и не совершив навета. В 1951 году, будучи архиепископом Крымским, Лука выступил с гневной проповедью в защиту национальных меньшинств. Он говорил, что перед Богом все равны, что для Бога, как учил апостол Павел, «нет ни эллина, ни иудея... ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного...». Говорилось это в защиту выселенных из Крыма греков, армян и татар, в защиту евреев — жертв «борьбы с космополитизмом», в за­щиту интеллигенции, дворянства и прочих «социально не­полноценных» людей, попавших под ленинско-сталинские колеса смерти.
    И сегодня, когда вновь громко звучат призывы к расправе над евреями и прочими «нечистыми», священнослужителям нашим не грех почаще напоминать пастве заветы апостола Павла о том, что все люди — избранники Божьи, «святы и возлюблены». Негоже нам, православным, не чтить евреев за создание Ветхого Завета и Евангелия, за то, что святая цер­ковь Христова основана евреем Павлом. Не чтить еврейку Марию — Богородицу, заступницу земли Русской, родив­шую Иисуса Христа. Не чтить всех смертных, носивших ев­рейские имена: Иван, Марья...
    С началом Перестройки в 1985 году с государственным антисемитизмом было покончено. Однако реальная полити­ческая и гражданская свобода открыла простор не только лучшим качествам людей, но и выявила все то грязное, тем­ное и подлое, что десятилетиями через террор, через офици­альное поощрение доносительства, через лживую пропаган­ду поощряли и культивировали вожаки большевизма. В Рос­сии издается более 100 фашистских и антисемитских газет. Действуют разные организации подобного же рода. Многие выходки антисемитов, демонстрирующих обществу свои по­громные взгляды, открыто использующих лексику и атрибу­тику фашизма, остаются безнаказанными.
    Не буду утомлять читателя цитатами из многочисленных изданий большевиков и фашистов. Они заимствованы из гитлеровских газет, журналов и книг — ничего нового. Идет подлое заигрывание с маргинальной толпой, темной, завист­ливой, всегда готовой разрушать и ненавидеть, пытать и уби­вать. Носителями (переносчиками) этой чумы являются национал-патриоты, ненавидящие Россию. И немало еще в государстве нашем невежд и глупцов, аплодирующих челове­коненавистникам.
    В книге Б. Миронова «О необходимости национального восстания», изданной в 1999 году, говорится: «Жиды прибра- ли-таки Россию к своим загребущим, липким рукам, скрали власть, суды, деньги, нефть, газ, энергетику, заводы, фабри­ки, телевидение, радио, газеты; но, овладев Россией, жиды, памятуя уроки русской истории и не желая повторить исхо­да монголо-татарского, польского володения Русью, изводят русский народ, вымарывают голодом, холодом, страхом, без­работицей, беспросветной нищетой, безысходностью, иско­реняют национальный русский дух, национальное русское сознание, а из подрастающих русских пестуют жидовских рабов, кровного родства не помнящих, могил предков не по­читающих, зато поклоняющихся золотому тельцу».
    Не хочется тратить эмоции на все эти гнусные выходки, в конце концов, не все приматы вылюдились.
    11
    Юридическим эталоном советской власти стала «презумп­ция виновности» человека. Российский, а затем советский человек был априори греховен. Но не перед Богом, а перед властью. Власть заняла место Бога. Человек для большеви­коввообще ничтотварь земная, «материал капита­листической эпохи, непригодный для создания социалисти­ческой цивилизации». Его необходимо расстрельно и тюрем- но переработать.
    «Вожди» очень торопились, когда речь шла о расстрелах. К примеру, только 22 ноября 1937 года Сталин, Молотов и Жданов утвердили 12 расстрельных списков на 1352 челове­ка, а 7 декабря того же года — 13 списков на 2397 человек, из которых 2124 подлежали расстрелу; 3 января 1938 года Жданов, Молотов, Каганович и Ворошилов утвердили 22 списка на 2770 человек, из них 2547 подлежало расстрелу; в феврале Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов и Жда­нов утвердили 28 списков на 3699 человек, из которых 3622 человека подлежало расстрелу; в марте теми же лицами утверждено 36 списков на 3286 человек, в том числе 2983 че­ловека подлежало расстрелу; в апреле 1938 года Сталин, Мо­лотов, Каганович и Жданов утвердили 29 списков на 2799 че­ловек; 10 июня 1938 года Сталин и Молотов подписали 29 расстрельных списков на 2750 человек, из них подлежало расстрелу 2371 человек, а 12 сентября 1938 года Сталин, Мо­лотов и Жданов утвердили 38 списков на 6013 человек, из них 4825 подлежали расстрелу.
    Подпись Сталина имеется на 366 списках на 44 ООО че­ловек, Молотова — на 373 списках на 43 569 человек, Жда­нова — на 175 списках на 20 985 человек, Кагановича — на 189 списках на 19 110 человек, Ворошилова— на 186 спи­сках на 18 474 человека. Думаю, что еще не все списки из­вестны общественности.
    20 августа 1938 года Сталин и Молотов утвердили пред­ставленный Ежовым список на 15 жен «врагов народа», и все они были расстреляны. В списке значились Чубарь А. И., Эй- хе-Рубцова Е. Е., Косиор Е. С., Егорова Г. А., Орлова В. А., Ха- вина-Скрыпник Р. Л., Дыбенко-Седякина В. А., Агранова В. А., Артузова И. М. и другие. Из 15 расстрелянных 10 были до ареста домашними хозяйками и две студентки. Мужья мно­гих из них были расстреляны позднее, в начале 1939 года. Всего подверглось репрессиям в качестве членов семей «из­менников Родины» и «врагов народа» 40 056 человек.
    Точных данных, которые бы основывались на докумен­тах, о масштабах всенациональной трагедии нет. Называют­ся самые разные цифры. Такой проницательный человек, как академик Вернадский, оценивая события второй поло­вины 30-х годов, привел в своем дневнике (январь 1939) цифру в 14—17 миллионов ссыльных и заключенных по по­литическим мотивам.
    Власть, разумеется, придерживалась другого мнения. В 1954 году министр внутренних дел Круглов сообщил Хру­щеву, что с 1930 по 1953 год в СССР репрессировано пример­но 3,7 миллиона человек, в том числе 765 тысяч расстреляно. Эти цифры ложные. Но они гуляют по официальным источ­никам до сих пор. На них любят ссылаться нынешние деяте­ли КПРФ, утверждая, что расстреляно было всего-навсего 765 тысяч, а не миллионы. Вот эта готовность признать убий­ство сотен тысяч людей, потому что это не так уж и много, особенно отчетливо выявляет сущность большевиков — как прошлых, так и нынешних.
    В годы гражданской войны (по отрывочным сведениям) различным видам репрессий подверглись более двух миллио­нов человек, в первую очередь представители бывших иму­щих классов и интеллектуальной элиты страны.
    Более пяти миллионов крестьян было репрессировано в ходе проведения коллективизации в конце двадцатых — на­чале тридцатых годов. Примерно столько же погибло от голо­да, организованного властью.
    По далеко не полным данным, составленным еще в дека­бре 1953 года по заданию послесталинских руководителей, органами ВЧК—ОГПУ—НКВД—МГБ за так называемые контрреволюционные преступления только в период с 1921 по 1953 год было арестовано 5 951 364 человека, из них осуж­дено судебными и внесудебными («тройками», «двойками», «особыми совещаниями») органами к различным наказаниям 4 060 306 человек. С 1936 по 1961 год репрессировано по на­циональному признаку более 3,5 миллиона человек. По ре­шениям высшего партийно-государственного руководства СССР на территории Российской Федерации подверглись депортации 11 народов, а 48 народов частично.
    Мой собственный многолетний опыт работы по реабили­тации жертв ленинско-сталинских репрессий позволяет ут­верждать, что число убитых по политическим мотивам, умер­ших в тюрьмах и лагерях за годы советской власти в целом по СССР достигает 20—25 миллионов человек. Сюда отно­сятся и умершие от голода: более 5,5 миллиона — в граждан­скую войну и более 5 миллионов человек — в 30-е годы.
    Но и опубликованные документы дают достаточное пред­ставление о масштабах карательной политики. Только по Рос­сийской Федерации с 1923 по 1953 год, по неполным данным, общая численность осужденных составляла более 41 милли­она человек. Среди них были люди, совершившие уголовные преступления. Но и миллионы тех, кто был лишен свободы за опоздания на работу, за невыполнение нормы трудодней в колхозах и т. п.
    По указам от 26 июня 1940 года и 15 апреля 1942 года за эти проступки в 1940 году было осуждено более 2 миллионов человек, в 1946-м — 1,2 миллиона; в 1947-м — более 938 ты­сяч и т. д. Даже в 1953 году по этим статьям осудили более 308 тысяч человек. В целом за послевоенные годы за опозда­ния на работу и невыполнение нормы трудодней было осуж­дено более б миллионов человек. Формально они не проходи­ли по разряду контрреволюционной деятельности, но едва ли кто может отрицать, что они — жертвы репрессивной поли­тики режима.
    Главную ответственность за геноцид в России и Совет­ском Союзе несет большевизм, политическим оформлением которого выступали коммунистические организации. Они были своего рода псевдонимами большевизма, то есть совет­ского фашизма. Эти преступления совершались под непо­средственным руководством Ленина и Сталина.
    С конца двадцатых до начала шестидесятых годов главны­ми идеологами и руководителями тотального человекоубийст­ва, кроме Сталина, являлись Молотов, Каганович, Берия, Во­рошилов, Жданов, Маленков, Микоян, Хрущев, Андреев, Ко­сиор, Суслов, Ягода, Ежов, Абакумов, Вышинский, Ульрих.
    Вячеслав Скрябин (Молотов). Председатель Совета На­родных Комиссаров СССР (с 1930 по 1941). На его ответ­ственностиуничтожение главным образом работников государственного аппарата. Многие из них арестованы и физически уничтожены по его личной инициативе. Из на­родных комиссаров, входивших в СНК СССР в 1935 году, 20 человек погибли в годы репрессий. В живых остались лишь Микоян, Ворошилов, Каганович, Андреев, Литвинов и сам Молотов. Из 28 человек, составлявших Совет Народных Комиссаров в начале 1938 года, были репрессированы 20 чело­век. Только за полгода, с октября 1936 по март 1937 года, бы­ло арестовано около 2 тысяч работников наркоматов СССР (без наркоматов обороны, внутренних дел, иностранных дел). Молотов и сам зверствовал, но Сталин постоянно под­стегивал его. В письме Молотову Сталин рекомендовал «ос­новательно прочистить аппарат» Наркомфина и Госбанка, для чего «обязательно расстрелять десятка два-три вреди­телей из этих аппаратов, в том числе десяток кассиров вся­кого рода...» Были случаи, когда вместо предложенных НКВД санкций на тюремное заключение Молотов ставил рядом с некоторыми фамилиями отметки «ВМН», то есть высшая мера наказания. Одной этой поправки было достаточно для расстрела. На одном из списков, подписанном Сталиным и Молотовым, против фамилии Баранова М. И., бывшего на­чальника Санитарного управления РККА, Молотовым поме­чено: «бить-бить». В 1949 году Молотов санкционировал арест по сфальсифицированным делам советских и ино­странных граждан, обвинявшихся в шпионаже и антисовет­ской деятельности.
    Лазарь Каганович. Весь его путь как политического деяте­ля связан с репрессиями. Известны последствия его деятель­ности в годы коллективизации на Украине, в Воронежской области, на Северном Кавказе, в Западной Сибири. Особенно зловещую роль сыграл Каганович во время массовых репрес­сий 1935—1939 годов. Еще в 1933 году на январском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) Каганович гневался: «Мы мало расстрели­ваем». Для подхлестывания массовых репрессий Каганович выезжал в Челябинскую, Ярославскую, Ивановскую области, Донбасс. С санкции Кагановича арестованы тысячи и тыся­чи работников железнодорожного транспорта и тяжелой промышленности, которых затем или расстреляли, или по­садили в тюрьму. Списки и дела «врагов народа» из работ­ников железнодорожного транспорта в 1937—1939 годах, санкции на арест которых подписаны лично Кагановичем, составляют 5 томов. В архивах обнаружены 35 писем Кага­новича в НКВД, в которых он возводил выдуманные полити­ческие обвинения в отношении многих работников транс­порта и требовал их немедленного ареста.
    Андрей Жданов. Длительное время фактически выполнял обязанности второго секретаря ЦК ВКП(б), несет прямую ответственность за массовые репрессии. В сентябре
    1936 года в телеграмме с юга он вместе со Сталиным требо­вал усиления репрессий. По инициативе Жданова еще до вой­ны в Ленинграде было репрессировано более 68 тысяч чело­век. Для проведения и расширения массовых репрессий Жда­нов выезжал в Башкирскую, Татарскую и Оренбургскую партийные организации. В Оренбургской области за 6 меся­цев (с апреля по сентябрь 1937 г.) репрессировали 3655 чело­век, из них половину приговорили к высшей мере наказания. И, тем не менее, Жданов, прибыв в начале сентября 1937 го­да в Оренбург, нашел эти меры недостаточными, были репрессированы еще 598 человек. После «чистки», осуществ­ленной Ждановым в Татарской парторганизации, были до­полнительно арестованы 232 человека, в Башкирии342 че­ловека, все расстреляны.
    Активную роль сыграл Жданов в расправе над руковод­ством ЦК комсомола в 1938 году. Выступая от имени По­литбюро, он охарактеризовал секретарей ЦК комсомола как «предателей Родины, террористов, шпионов, фашистов, политически прогнивших насквозь врагов народа, проводив­ших вражескую линию в комсомоле», как «контрреволюци­онную банду».
    Идеологические погромы литературы, кино, театрально­го и музыкального искусств в 1946—1948 годах целиком ле­жат на совести Жданова. Он был одним из организаторов августовской (1948) сессии ВАСХНИЛ (Всесоюзной сельско­хозяйственной академии). В докладной записке на имя Ста­лина от 10 июля 1948 года он сформулировал предложения, которые положили начало травле большой группы уче- ных-биологов.
    Климент Ворошилов. С его санкции было организовано уничтожение высших военачальников и политических работ­ников Красной Армии. В главе «Вы сеете фашизм...» приведе­ны кровавые итоги деяний Ворошилова. В бытность его нар­комом обороны в Красной Армии только за 1936—1940 годы, по его признанию, репрессированы свыше 40 тысяч человек высшего и среднего командного состава. В архиве ФСБ выяв­лено более 300 санкций Ворошилова на арест видных армей­ских военачальников.
    Никита Хрущев. Имеются документальные материалы, свидетельствующие об организации Хрущевым массовых репрессий в Москве, Московской области и на Украине в предвоенные годы. Он, в частности, сам направлял доку­менты с предложениями об арестах руководящих работни­ков Моссовета, Московского обкома партии. Всего за 1936—1937 годы в Москве были репрессированы 55 741 че­ловек. С января 1938 года возглавлял партийную организа­цию Украины. В том же году на Украине были арестованы 106 119 человек, в следующем12 тысяч, в 1940 году50 тысяч человек.
    Анастас Микоян. С его санкции арестованы сотни работ­ников народных комиссариатов пищевой промышленности и внешней торговли. Микоян не только давал санкции на арест, но и сам выступал их инициатором. Так, в письме на имя Ежова от 15 июля 1937 года он предлагал осуществить репрессии в отношении работников Всесоюзного научно-ис- следовательского института рыбного хозяйства и океано­графии Наркомпищепрома СССР. Аналогичные представле­ния делались и в отношении работников Внешторга. Осенью
    1937 года Микоян выезжал в Армению для проведения чистки партийных и государственных органов республики от «вра­гов народа». В результате погибли тысячи людей. Микоян вместе с Ежовым был докладчиком на февральско-мартов- ском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года по делу Бухарина.
    Георгий Маленков. Имел непосредственное отношение к большинству акций, которые предпринимались НКВД в отно­шении руководящих работников в центре и на местах. Он неоднократно выезжал на места для осуществления массо­вых репрессий. Так, Маленков вместе с Ежовым съездил в
    1937 году в Белоруссию, где было учинено настоящее побо­ище кадров. С той же целью он посетил Тульскую, Ярослав­скую, Саратовскую, Омскую, Тамбовскую области, Татарию. Было немало случаев, когда Маленков лично присутствовал на допросах и пытках арестованных. Именно таким путем Маленков вместе с Берией сфабриковал дело о «контррево­люционной организации» в Армении. Установлена преступ­ная роль Маленкова в фабрикации так называемого «ленин­градского дела».
    Андрей Андреев. Будучи членом Политбюро и секретарем ЦК ВКП(б), лично участвовал в организации репрессий в рес­публиканских партийных организациях Средней Азии, в ча­стности в Узбекистане и Таджикистане, а также в По­волжье и на Северном Кавказе. По результатам его поездок Сталиным, Молотовым и другими был санкционирован рас­стрел 430 руководящих работников Саратовской области, 440Узбекистана, 344Таджикистана.
    Михаил Суслов. Участник массовых репрессий в бытность его секретарем Ростовского обкома партии. Став первым секретарем Ставропольского крайкома партии, он не только резко возражал против освобождения ряда невинно осужден­ных лиц, но и настаивал на новых арестах. Комиссия НКВД СССР в июле 1939 года докладывала Берии, что Суслов недо­волен работой краевого управления НКВД, так как оно про­являет благодушие. Суслов сам перечислил людей, которых, по его мнению, необходимо арестовать, что и было сделано. Как председатель Бюро ЦК ВКП(б) по Литве он несет пря­мую ответственность за депортацию тысяч людей из При­балтики. Он был организатором преследований и травли многих видных представителей советской художественной и научной интеллигенции, расправы над Еврейским антифаши­стским комитетом.
    Отдельно следует сказать о Михаиле Калинине. Как пред­седатель ВЦИК СССР подписал подготовленное Сталиным и Енукидзе постановление от 1 декабря 1934 года «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик». Стало возможным рассматривать дела без участия сторон, без права подачи ходатайств о помило­вании. Были предусмотрены приговоры к высшей мере нака­зания по той же процедуре. Возглавляя с 1931 по 1946 год Ко­миссию ЦИК по расследованию и разрешению судебных дел с точки зрения возможного изменения приговоров, Калинин по­творствовал практике беззакония и массового террора, ни одно прошение о помиловании им удовлетворено не было.
    Как Молотов и Буденный, он рабски смирился с тем, что его жена была посажена в тюрьму по сфабрикованному полити­ческому обвинению.
    Таковы были наши «вожди». Они постоянно грызли друг друга, заботились только о собственной шкуре. Известно, как Зиновьев и Каменев грызли Троцкого. Потом Орджони­кидзе, Микоян, Ворошилов и другие «разоблачали» Бухарина и Рыкова. В 1936 году Раковский, Радек и Пятаков публику­ют в «Правде» статьи с требованием расстрела Зиновьева и Каменева. Раболепные письма Сталину отправляли из тюрем все бывшие его соратники, признаваясь во всем и моля о по­щаде. Писал Сталину покаянные письма Бухарин, обещал полностью переделать себя, выполнять все, что прикажет «вождь».
    Говорить о морали Сталина и его окружения — занятие пустое. За день до своей смерти в июне 1937 года Якир посы­лает покаянное письмо Сталину с просьбой оставить ему жизнь. Резолюция следующая: «В мой архив. Подлец и про­ститутка. Сталин. Совершенно точное определение. Моло­тов. Мерзавец, сволочь и блядьодна карасмертная казнь. Каганович».
    У меня нет ни малейших колебаний в убеждении, что все они подлежат суду за преступления против человечности.
    Когда после XX съезда (1956) нависла угроза персональ­ной ответственности за злодейства, совершенные против на­рода, в высших слоях карательных и партийных служб нача­лась перебранка. Каратели из спецслужб говорили, что они были всего лишь исполнителями, выполняли прямые указа­ния партийных вождей. В свою очередь партийные «вожди» утверждали, что все злодеяния — дело рук ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ, КГБ.
    Правы и те и другие. Элита партии и элита служб безо­пасности — близнецы. Они вместе творили преступления. Если время от времени в общую мясорубку летели головы и членов Политбюро, и главарей спецслужб, шли на расстрел тысячи аппаратчиков из партии коммунистов и тысячи — из партии чекистов, то эта смертельная мельница говорит лишь о сложившемся в стране двоевластии.
    Будучи мастером интриг, Сталин отменно играл в эти кладбищенские игры. Он не верил никому. Чтобы легче уп­равлять, он постоянно сталкивал лбами всех со всеми, от че­го у всех лбы были в кровоподтеках, а сами аппаратчики по­стоянно дрожали от страха перед смертью и одновременно видели сны о «заслуженном повышении по службе». Иногда сны сбывались, но страхи оставались. Так и шла жизнь аппаратчика — животный страх и жажда власти.
    Сталин не забывал «поправлять» тех и других — и пар­тийных аппаратчиков и чекистов. Когда волна репрессий в
    1938 году чуть-чуть ослабла, а руководители некоторых пар­тийных организаций начали информировать Кремль о том, что работники НКВД используют недозволенные методы следствия, именно Сталин направил 10 января 1939 года те­леграмму на места, в которой говорилось:
    «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воз­действия в практике НКВД было допущено с 1937 года с раз­решения ЦК ВКП(б)...»
    Формула Сталина — «применение физического воздейст­вия» — лицемерно-кокетливое обозначение того, что было в действительности. Пытки, избиения, лишение сна, изнури­тельные ночные допросы с применением «конвейерной сис­темы» (следователи менялись для отдыха), многочасовые «стойки», расправы с родными и близкими и многое другое. Нередко арестованный на допросе мог слышать крики своей жены и детей, которых истязали в соседней комнате. Понят­но, что в этих условиях арестованные давали любые показа­ния.
    Сталин лично дирижировал подготовкой многих судебных процессов. Известно, что 2 декабря 1934 года, прибыв в Ле­нинград после убийства Кирова, он отверг те версии, кото­рые выдвинуло следствие, и приказал доказать, что убийство Кирова — дело рук зиновьевцев. Он лично давал указания об арестах, избиениях арестованных, порядке их допроса. О своем подельнике по репрессиям Уншлихте он написал: «Избить Уншлихта за то, что он не выдал агентов Польши по областям (Оренбург, Новосибирск и т. п.)». Подобных ре­золюций полно.
    Приведу несколько фраз из показаний бывшего началь­ника Лефортовской тюрьмы Зимина. Часто на допросы, рас­сказывает он, приезжали и наркомы НКВД — как Ежов, так и Берия. И тот и другой избивали арестованных. Он видел, как Ежов избивал арестованных, видел, как Берия избивал Блюхера. Блюхер кричал: «Сталин, слышишь ли ты, как меня истязают?» Берия тоже кричал: «Говори, как ты продал Вос­ток!» Блюхер оговорил себя, заявив о своих связях с право­троцкистской организацией, которой вообще не существова­ло. Вскоре он умер в следственной камере.
    Другой пример, связанный с Эйхе. Военная коллегия в феврале 1940 года приговорила его к расстрелу. И даже пе­ред расстрелом он был подвергнут зверскому избиению. Об этом рассказал в январе 1954 года бывший начальник перво­го спецотдела МВД Баштаков.
    «...На моих глазах, по указаниям Берия, Родос и Эсаулов резиновыми палками жестоко избивали Эйхе, который от по­боев падал, но его били и в лежачем положении, затем его поднимали, и Берия задавал ему один вопрос: «Признаешься, что ты шпион?». Эйхе отвечал ему: «Нет, не признаю». Тог­да снова началось избиение его Родосом и Эсауловым, и эта кошмарная экзекуция над человеком, приговоренным к рас­стрелу, продолжалась только при мне раз пять. У Эйхе при избиении был выбит и вытек глаз. После избиения, когда Бе­рия убедился, что никакого признания в шпионаже он от Эй­хе не может добиться, приказал увести его на расстрел».
    Местные органы ВКП(б) постоянно просили увеличить плановые цифры массовых репрессий. Горьковский обком партии докладывал лично Сталину (февраль 1938), что вместо намеченных 4500 человек репрессировано 9600. Но и этого оказалось мало. Обком попросил установить дополнитель­ный лимит в 5000 человек, из которых 3000 для расстрела. Для Омской области лимит по первой категории был уста­новлен в количестве 1000 человек, но уже 13 августа, то есть через 8 дней после начала операции, начальник УНКВД Гор­бач сообщил Ежову, что в области расстреляно 5444 челове­ка, и просил увеличить лимит по расстрелам до 8 тысяч чело­век. Пользуясь энтузиазмом местных убийц, Ежов направля­ет Молотову новое письмо, в котором просит утвердить дополнительные лимиты на 63 270 человек, из которых 48 420 человек — по первой категории (расстрельной).
    Дополнительные лимиты давались на основании решений Политбюро ЦК ВКП(б) и по личным указаниям Сталина, Мо­лотова, Ежова. Так, Политбюро ЦК 28 августа, 26 сентября,
    4 октября, 20 октября и 13 декабря 1937 года удовлетворило ходатайства Оренбургского, Дагестанского, Архангельского, Калининского обкомов партии, Алтайского крайкома и ЦК Казахстана об увеличении им лимитов по первой и второй категориям.
    В архиве хранится написанная рукой Сталина записка: «Дать дополнительно Красноярскому краю 6600 человек «лимита» по 1-й категории. За. И. Ст. В. Мол»... Ими же было подписано постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) № 612-132сс от 1 февраля 1938 года о дополнительном реп­рессировании по дальневосточным лагерям 12 тысяч заклю­ченных, причем всех по первой категории. Кроме того, 8 ав­густа того же года Ежов потребовал от начальника НКВД по Дальневосточному краю отчета о том, как идет операция по дополнительному лимиту еще на 20 тысяч человек. При этом Ежов указывал, что «край очень засорен», а лимит «можно прибавить».
    Выполняя задания по реализации лимитов, местные орга­ны создавали всевозможные «антисоветские центры» и «подпольные организации», причем не только в республи­ках, краях и областях, но и в районах, поселках и даже в де­ревнях. Например, бывший начальник НКВД в Донецкой области Чистов, п