Скачать fb2
Рыцари удачи. Хроники европейских морей

Рыцари удачи. Хроники европейских морей


   



    А.Б.СНИСАРЕНКО
    РЫЦАРИ УДАЧИ. ХРОНИКИ ЕВРОПЕЙСКИХ МОРЕЙ

    Как во времена Гомера, каждый был здесь купцом, и каждый - воином. Пиратом. Корабли были их летними жилищами. Далеко по островам и побережьям их разведчики собирали нужные сведения, не пренебрегая и слухами, если они казались им хоть сколько-нибудь правдоподобными и заслуживающими внимания. Мирные ладьи, да и боевые тоже, редко отваживались оторваться от берега в одиночку, каботажное плавание было здесь не более безопасным, чем в открытых водах.



    О, Запад есть Запад, Восток есть Восток,
    и с мест они не сойдут, Пока не предстанут Небо с Землей
    на Страшный Господень Суд. Но нет Востока, и Запада нет
    (что племя, родина, род!), Если сильный с сильным лицом к лицу
    у края Земли встает.
    Редьярд Киплинг





ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Восток и Запад...

    Вся история цивилизации - в этих двух словах. Египет и «народы моря». Троя и Греция. Финикия и Крит. Карфаген и Рим. Персия и Македония. Понтийское цар­ство и Рим. Азия и Европа.
    Один из древнейших мифов рассказывает, как царь богов Зевс в образе быка переплыл однажды с Крита в Финикию и похитил прекрасную царевну Европу - дочь царя Агенора и Азии. С тех пор Крит стал гегемо­ном всех окрестных земель и вод.
    Европа - дочь Азии! Греческое слово «Европа» действительно произошло от асси­рийского «Эреб» (запад): так греки называ­ли все, что лежало к западу от Эгейского моря, начиная с самой Эллады. Земли к вос­току от него они именовали Азией, производя это слово от ассирийского «Асу» (восток).
    Ex oriente lux («с Востока свет») - гово­рили римляне, имея в виду отнюдь не только восход солнца. С Востока (из Финикии) при­шел в Грецию ее алфавит, заимствованный позднее этрусками, а от них - римлянами и ставший впоследствии всеевропейским. С Востока (из Греции) пришли в Италию поэ­зия, скульптура, мореходство и некоторые иные начатки цивилизации.

    Греция, взятая в плен, победителей диких пленила, В Лаций внеся искусства,-

    писал Гораций, и он был прав. С Востока текли в город Ромула самые изысканные предметы роскоши и самые лакомые блюда. Египетские обелиски, греческие храмы, финикийские ткани - все это стало привычным и любимым в «столице мира». После завоевания Египта римские патриции стали похо­дить на восточных сатрапов - точно так же, как двор Александра Македонского после походов в Персию и Индию за триста лет до этого. Хищные взоры римского орла постоянно были устремлены на вожделенный Восток.
    Восток шел к Западу морским путем: иного не было. Моряки античности - кто они? Торговцы и воины, пер­вооткрыватели и пираты, безродные скитальцы и из­гнанники-аристократы, владыки древних держав и осно­ватели новых, искатели приключений и изобретатели лучших в мире кораблей.
    Их время кончилось, когда рухнула смертельно ра­ненная античность. Но они не исчезли с исторической сцены. Семена, щедро разбросанные ими по южным мо­рям, проросли неслыханными всходами в иных морях - северных, западных, восточных. И снова Запад и Восток противостояли друг другу по всему обитаемому миру. Рим и Византия. Византия и Русь. Русь и норманны. Норманны и арабы. Христианский мир и мир мусульман­ский. Европа и Азия.
    Новые народы на новых кораблях выступили претен­дентами на звание властителей новых земель и новых морей - теперь уже не античных, а тех, чьи названия в основном сохранились до наших дней. Многие из этих морей все еще оставались таинственными и пугающи­ми, их объединяли общим и весьма красноречивым понятием - Море Мрака. Но свет, зажженный некогда на Востоке, набирал силу. Этот свет осветил в конце концов скалистые фьорды Скандинавии - и повернул вспять. Его мощные лучи проникли далеко в Море Мрака и обнаружили в нем огромные неведомые земли. Эстафета была принята. Мореплаватели Средних веков выказали себя достойными продолжателями подвигов своих античных предтеч, они пошли дальше них и завер­шили здание новой Ойкумены - обитаемого мира, в чьих лабиринтах заблудился бы самый опытный полко­водец древности.
    Немалая доля заслуг в освоении мира принадлежа­ла, как и встарь, пиратам.
    Эта книга - о неутомимых первопроходцах неве­домых морей.

   
    Нападение кита на судно в Море Мрака - по описанию Олауса Магнуса.

    Эта книга - о вековечной борьбе за власть над морем.
    Эта книга - о пиратах Средних веков.
    С незапамятных времен на всех морях существовала ситуация, афористично выраженная Мефистофелем: «Война, торговля и пиратство - три вида сущности одной». В Средние века так уже не считают, хотя дейст­вие «Фауста» относится как раз к этому времени: есть купцы и есть пираты, первые удирают, вторые догоняют, первые отдают и приобретают, вторые только приобре­тают. Ну хорошо, а как же тогда быть с викингами? Ведь все они - все до единого! - были крестьянами, имевшими свой дом и свое хозяйство (зимой) и все они были пиратами, укрывателями, скупщиками и сбытчи­ками награбленного (летом). Только физическая немощь могла помешать викингу выйти в море. Пират­ство было их образом жизни, сезонным видом их хозяй­ственной деятельности.
    И не только их. Персонажей этой книги - королей, рыцарей, бродяг, крестьян, мореходов - роднит одно немаловажное обстоятельство: все они так или иначе от­дали дань морскому разбою, а многие из них вошли в энциклопедии всего мира как великие первооткрыва­тели, поэты, даже ученые. Примеры? Сколько угодно. Пиратами были Лейв Эйриксон и Христофор Колумб, оба в разное время открывшие Америку. Пират Фрэнсис Дрейк первым обогнул земной шар на своей «Золотой лани». Ворами, разбойниками и бродягами были писа­тель-рыцарь Томас Мэлори и талантливейший поэт Средневековья Франсуа Монкорбье, более известный под именем Франсуа Вийона, самокритично написавший о себе:

    Я - Франсуа, чему не рад Увы, ждет смерть злодея, И сколько весит этот зад, Узнает скоро шея.

    Услугами пиратов пользовались монархи всей Евро­пы, исключений здесь не было, а кое-кто из них и сам в прошлом занимался этим ремеслом - например, Вильгельм Завоеватель или Харальд Суровый. Извест­ны короли, добровольно отказавшиеся от короны ради романтики пиратской жизни. Таких немного, чаще бы­вало наоборот. А скандинавы или фризы? Ведь это же целые нации пиратов. Они были с морем на короткой ноге, и им мы обязаны самыми выдающимися геогра­фическими открытиями того времени.
    Пиратство Средних веков было, как и в античности, специфической формой борьбы за существование. Мно­гие пираты бросали свое ремесло, как только обеспечи­вали себе надежный кусок хлеба. Этот «кусок» - не обязательно королевство, хотя случалось и так. Раз уж зашла речь о Франсуа Вийоне, можно вспомнить его обработку античной легенды о том, как на упреки Александра Македонского, адресованные захваченному им пирату, тот возразил:

    А в чем повинен я? В насильи? В тяжелом ремесле пирата? Будь у меня твоя флотилья, Будь у меня твои палаты, Забыл бы ты про все улики, Не звал бы вором и пиратом, А стал бы я, как ты, Великий, И уж конечно, император.

    Эти строки Вийон вполне мог бы адресовать фран­цузскому королю от своего собственного имени.
    Есть и другая сторона медали. Путешественники и конкистадоры, чьи имена красуются сегодня на картах мира,- почти все они были пиратами в самом полном смысле этого слова, хотя называть их так не очень-то принято. Такие, как Марко Поло или Ковильян, исключение, не о них сейчас речь. А как можно назвать варяга князя Игоря, ставшего жертвой собственной алчности и жестокости? Или португальца Васко да Га­му, затопившего кровью весь Малабарский берег Ин­дии, а предварительно дочиста обобравшего его? Или испанца Эрнандо Кортеса, уничтожившего целую циви­лизацию? Эпитет «великий» как-то мало вяжется с эти­ми именами...
    Мореходство в Средние века, по крайней мере до на­чала Крестовых походов, мало чем отличалось от античного. Те же типы кораблей, те же районы плавания, те же навигационные навыки, тот же страх перед морем.
    Греческий поэт III века до н. э. Леонид Тарентский советовал:

    Не подвергай себя, смертный, невзгодам скитальческой жизни,
    Вечно один на другой переменяя края. Не подвергайся невзгодам скитанья, хотя бы и пусто
    Было жилище твое, скуп на тепло твой очаг, Скуден был хлеб твой ячменный, мука не из важных, хотя бы
    Тесто месилось рукой в камне долбленом, хотя б К хлебу за трапезой бедной приправой единственной были
    Тмин, да порей у тебя, да горьковатая соль.

    А вот строки, написанные французом Гаусельмом Файдитом после возвращения из Четвертого крестового похода, примерно в 1205 году:

    Нет! Хватит волн морских, Докучных берегов, Подводных скал крутых, Неверных маяков! Я насмотрелся их За все свои блужданья, Судьбы превратности познав И в милый Лимузен попав, Там честь и радости стяжав,- Воздам молитвой дань я За то благодеянье, Что я вернулся, жив и здрав.

    Трудно поверить, что между этими двумя стихотво­рениями - шестнадцать веков! А сколько еще подобных строк уместилось в этом промежутке! И - открытия Ис­ландии, Гренландии, Америки, Шпицбергена.
    Контрасты Средних веков поразительны.
    Ученые до сих пор не могут договориться даже о том, что, собственно, считать Средними веками. Когда они начались? С Великого переселения народов? Или с раскола Римской империи на Западную и Восточную? А может быть, с момента, когда умер Великий Рим и его место заняла Византия? А где конец Средневе­ковья? Ренессанс? Плавания Колумба и Васко да Гамы? Английская буржуазная революция XVII века? В разных странах и в разное время на эти вопросы отве­чают по-разному. Сходятся все в одном: Средневековье началось сразу же, как только окончилась античность. Но где же начало того конца, которым оканчивается начало?

   
    Рыцарь. Средневековая гравюра.

    Когда мы вспоминаем о Средних веках, нам прихо­дится напрягать память, дабы припомнить те крохи, что мы сумели почерпнуть из чересчур короткого и, надо признаться, скучноватого школьного курса. Кое-что до­бавили к школьному учебнику Вальтер Скотт, Стивен­сон, Рабле. Крестовые походы, рыцарские турниры, прекрасные дамы... Чаще вспоминается иное - мо­настырские оргии, «испанские сапоги», охота за ведь­мами... Мрачное Средневековье, затянутое дымом кост­ров инквизиции.
    Все это было. Дам действительно называли прекрас­ными, что не мешало, впрочем, перемалывать их прекрасные кости в «испанских сапогах». И монахи занимались делишками, какие едва ли одобрит любой современный уголовный кодекс. Все это было.
    Но было и другое.
    Средние века (а этот период охватывает свыше по­лутора тысячелетий) - это время ломки старого мира и становления нового, это рождение всех европейских государств, обозначенных на сегодняшней карте, это Колумб и Петрарка, это саги Севера и сказки «Тыся­чи и одной ночи», это Кампанелла и Альберт Великий, это Рублев и Сервантес, это Абеляр и Вийон, это Бируни и Парацельс, это вся эпоха Возрождения (недаром же она пишется с большой буквы!) с ее титанами и пигмеями, это «Божественная комедия» Данте и траге­дии Шекспира. Об этом иногда забывают.
    Средние века - это эпоха систематизации и осмыс­ления духовного наследия античного мира (вопреки запретам церкви), эпоха познания окружающего мира (вопреки страху перед ним) и гигантской аккумуля­ции всех видов знания (вопреки господству фантасти­ческих догм и идей). Все, абсолютно все подвергается сомнению.

    Был ли в самом начале у мира исток? Вот загадка, которую задал нам Бог. Мудрецы толковали о ней, как хотели,- Ни один разгадать ее толком не смог.

    Через пять столетий после Омара Хайяма, автора этого четверостишия, кое-что уже стало известным, но за это «кое-что» подчас расплачивались жизнью или заточением. Гвидо, житель города Ареццо, пример­но в 1025 году изобретает четырехлинеечное нотное письмо - и ему долго приходится доказывать, что это и не наущение диавола (поскольку основной вид музы­кального искусства - церковные гимны и прочие благо­стные песнопения - Господь Бог даровал своей пастве без всяких нот, все же остальные куплеты бессмертия явно не заслуживают). Медики, рискуя взойти на костер, вскрывают трупы, чтобы проверить, так ли уж правы Гален и Гиппократ, а заодно посмотреть, как выглядит вместилище души, о котором много толкуют церковники. Галилей и Джордано Бруно не оставляют камня па камне от здания Вселенной, выстроенного Птолемеем. Универсальнейший ум своего времени Леонардо да Вин­чи изобретает на досуге ласты с кожаным аквалангом и делает наброски геликоптера. Сам превосходный ху­дожник, он, однако, завидует славе Микеланджело, и подозревают, что не без его участия разошелся по Италии слушок, будто бы Микеланджело обманом завлекал к себе в мастерскую нищих и бродяг и распинал их, дабы предельно правдиво изваять своих «Рабов». Скульптору, занимавшемуся анатомией два десятка лет, с трудом удалось отвести от себя удар инквизиции. О Луке Синьорелли говорили, что, когда умер его сын, горячо им любимый, он содрал кожу с еще не остывшего трупа и в течение нескольких часов создал анатомический «портрет» своего ребенка, дотошно за­рисовав все мышцы и сочленения.
    Накопление знаний неизбежно приводит к их лите­ратурному и художественному осмыслению. Широчен­ные поля свитков с античными текстами покрываются схолиями - примечаниями и объяснениями «темных» мест, иногда словесными, иногда изобразительными. Многие из этих схолий сохранили самостоятельное значение до наших дней и издаются отдельно: таков, например, комментарий к «Аргонавтике» Аполлония Родосского. В них средневековые толкователи прояв­ляют свою эрудицию. Миниатюры средневековых руко­писей, такие неуклюжие и наивные для неподготовлен­ного глаза, получили новую жизнь в наше время, наряду с древнерусскими иконами. Они выжили, несмотря на то, что в эпоху Возрождения (потому она так и назы­вается) наметился всеобщий поворот к античным эсте­тическим канонам. Это было закономерно, хотя мало кто отдавал себе отчет в то время, что именно средневеко­вая оптика, основанная на учении Эвклида, привела к художественной перспективе Ренессанса. Люди Сред­них веков были верны своим идеалам. Сервет взошел за них на костер. Рыцари (немногие, увы!) считали счастьем быть убитыми за своих дам. Ученик скульптора Вероккио Нанни Гроссо, умирая в больнице, предпочи­тает отправиться прямиком в Ад, нежели приложиться к зацелованному тысячами губ распятию, которое мы бы сегодня назвали ширпотребом. Он готов горячо обло­бызать только распятие работы Донателло, на меньшее он не согласен. Надо вспомнить, что означало в Средние века умереть нераскаявшимся грешником!
    Кроме монахов, знакомых нам по сочным зарисов­кам Рабле, Боккаччо, Саккетти, Чосера, Эразма, были еще тысячи других - писателей, художников, лето­писцев, ученых, изобретателей. Многие из них далеко опередили свое время.
    Таков, например, итальянец Томмазо Кампанелла, написавший в темнице свой «Город Солнца».
    Таков англичанин Роджер Бэкон, примерно в 1280 году выводивший гусиным пером (тоже в темнице): «Можно построить приспособления для плавания без гребцов, так, чтобы самые большие корабли, морские и речные, приводились в движение силой одного челове­ка, двигаясь притом с гораздо большей скоростью, чем если бы они были полны гребцов. Точно так же можно сделать повозки без всякой запряжки, могущие ка­титься с невообразимой быстротой; летательные маши­ны, сидя в которых» человек может приводить в дви­жение крылья, ударяющие по воздуху, подобно птичьим; аппараты, чтобы безопасно ходить по дну моря и рек... Прозрачные тела могут быть так отделаны, что отдаленные тела покажутся близкими, и наоборот. На невероятном расстоянии можно будет читать ма­лейшие буквы и различать мельчайшие вещи, рассмат­ривать звезды, где пожелаем... приблизить к Земле Луну и Солнце... Можно так оформить прозрачные тела, что, наоборот, большое покажется малым, высокое - низ­ким, скрытое станет видимым...»
    Может быть, с этой записью был знаком флорентиец Сальвино дельи Армати, изготовивший в 1317 году первые в мире очки.
    Таков был и немец Бертольд Шварц из Фрейсбурга, спустя всего полсотни лет после того, как Бэкон написал эти строки, создавший огнестрельное оружие на основе пороха, хорошо известного, по некоторым дан­ным, и Роджеру Бэкону, хранившему рецепт его изго­товления в секрете, и, совершенно точно,- арабам,

   
    Роджер Бэкон. Гравюра на меди.

    познакомившимся с порохом в Китае. Шварц не стал за­малчивать свое открытие, может быть, желая сохранить свое имя для потомков,- и достиг прямо противополож­ного результата, его имя было предано проклятию и заб­вению, как когда-то имя Герострата. В одной зальцбургской хронике в его адрес сказано: «Злодей, которым была придумана столь гнусная вещь, недостоин, чтобы его имя осталось среди людей на Земле или прославило его изобретение. Он был бы достоин того, чтобы заря­дить им ружье и выстрелить в башню». По крайней мере, это доказывает, что Шварц все же существовал, что он не легенда, как иногда думают.
    Широкое засекречивание знаний - одна из причин того, что мы так мало знаем об этой незаурядной эпохе, меньше, чем об античном мире, память о котором трудо­любиво истреблялась христианами на протяжении по крайней мере десяти веков. Знания скрывали не только от инквизиции. Вот что писал, например, итальянский математик XVI века Никколо Тарталья: «Я пришел к выводу, что это дурное и позорное дело - работать над усовершенствованием оружия, истребляющего лю­дей. И, следуя своему размышлению, порвал в клочья и сжег все мои вычисления, и я решил никогда не возвра­щаться к этому занятию, несущему с собой грех и ги­бель души!»
    Но идеи носились в воздухе, движение разума нельзя было остановить. Доминиканский монах Альберт фон Больштедт, прозванный Великим, закладывает основы европейской философии, открыв миру Аристотеля. Ему, как и Роджеру Бэкону, известен секрет пороха. Нако­нец, именно Альберт был создателем первого в мире робота. Когда к нему однажды пришел его ученик Фома Аквинский, дверь ему отворила незнакомая слу­жанка. В сенях было темно, и Фома не смог как следует разглядеть ее, но голос ее и движения показались ему неестественными. С криком «Дьявол! Дьявол!» он схва­тил подвернувшуюся под руку увесистую палку и отваж­но вступил в сражение с нечистым. Когда Альберт выскочил на шум, было уже поздно, от робота осталась только груда искореженного железа.
    Дремучее невежество и высочайший полет мысли, неутихающий разбой и нежные канцоны в честь прек­расных дам, залитые кровью моря и бесценные произве­дения культуры - вот что такое Средние века.
    Ученый рыцарь-монах Гвиберт Ножанский, один из первых мемуаристов мира, писал о городе Лане: «Над этим городом издавна тяготело такое злополучие, что в нем никто не боялся ни Бога, ни властей, а каждый, сообразуясь лишь со своими силами и со своими желаниями, производил в городе грабежи и убийства... Ни один земледелец не мог войти в город, ни один не мог даже приблизиться к нему, если только у него не было надлежащей охранной грамоты, не рискуя быть брошенным в тюрьму и вынужденным платить за себя выкуп, или же его тянули в суд без всякого действительного основания, под первым попав­шимся предлогом... Сеньоры и их слуги совершали открыто грабежи и разбои; ночью прохожий не пользо­вался безопасностью; быть задержанным, схваченным или убитым - вот единственно, что его ожидало».
    «Лишь тогда, когда мы вновь достигнем высоты бессмертного XIII столетия, когда снова такой италья­нец, как Фома Аквинский, сможет учить в Кёльне и Париже, когда такой немец, как Альберт Великий, будет понимаем французами, а такой англичанин, как Дуне Скот, скончается в Кёльне во время своих иссле­дований, когда французский гений сможет учить в Сток­гольме, подобно Декарту, а немецкий гений будет уметь так же писать на благородном французском языке, как Лейбниц,- лишь тогда мы будем иметь право вновь говорить об европейской культуре»,- сказал француз­ский философ Этьенн Анри Жильсон в своей речи во Французской академии.
    Такие вот это были века. Средние.


ХРОНИКА ПЕРВАЯ,

повествующая о том, как над Европой разразилась гроза.


    В 269 году готские орды рвались вверх и вниз по Эгеиде, опусто­шая цветущие острова. Готы на тропе войны были, в общем, яв­лением не новым, даже привыч­ным, но их появление на водных путях вызва­ло у морских народов Средневековья шок. Римский флот, серьезно ослабленный в вой­нах политических и войнах пиратских, с новой силой вспыхнувших около 230 года, не мог оказать сколько-нибудь действенного сопротивления, и уже в третьей четверти III века готским пиратам удалось стать если не полными властителями, то, по крайней мере, определяющей силой в Черном и Эгей­ском морях. За какие-нибудь десять лет они заставили говорить о себе жителей всех по­бережий, особенно после того как их жертва­ми пали крупные города Никомедия (Измит), Никея (Изник) и Эфес. Более ста тысяч гот­ских пиратов на пятистах хорошо оснащен­ных ладьях долго еще рыскали в районе Кип­ра, перерезав важнейшие торговые артерии Средиземноморья. Редкий корабль отважи­вался теперь показаться в Мраморном море и у берегов Египта. Цены на товары и продо­вольствие неимоверно подскочил и. Риму снова угрожал голод, как во времена пиратских войн Помпея. К 284 году, когда Диоклетиан отстоял свое право на императорскую корону, Рим окончательно перестал быть морской державой, а в 324 году, когда Константин Великий вновь утвердил с грехом пополам положение «столицы мира» на море, он сделал это лишь благодаря наемным флотам восточных провинций, силь­но смахивавшим на разбойничьи.
    Европу содрогало Великое переселение народов. Го­воря языком египетских фараонов, «мир вышел из своих суставов». Но Рим еще пытался огрызаться. К северу от границ империи - от Дона до Карпат и от Черного моря до Оки - раскинулось государство остго­тов, созданное Германарихом. Оно представляло собой наиболее грозную опасность для Вечного города. К счастью, в планы остготов не входили войны с Римом, и осенью 369 года они заключили с ним мир в Новиодуне (Тулча). Однако история распорядилась иначе.
    Между Азовским и Каспийским морями обитали войнолюбивые племена гуннов и аланов, методично совер­шавшие набеги в Армению и Персию и в конце концов разграбившие эти области до того, что делать им там стало просто нечего. Но моря на западе и востоке не давали иного пути их устремлениям, они были для них пределом мира. Мира, превращенного ими же в пусты­ню.
    Выход - в буквальном смысле этого слова - был найден случайно. Однажды, говорила легенда, два гун­на, преследовавших лань, увидели, что она перешла через Киммерийский Боспор (Керченский пролив), заи­ленный наносами Дона. Вернувшись, они рассказали об этом соплеменникам. «Тотчас же двинулись несметные орды гуннов; встретив готов первыми, они погнали их перед собой,- пишет Шарль Монтескье.- Казалось, что эти племена хлынули друг на друга и что Азия, давя на Европу, стала еще тяжелее». Это произошло в 370 году, в самом его начале. Государство Германариха, не успев как следует распрямить плечи, пало под натиском гуннов, а сам он покончил самоубийством, то ли не вынеся позора поражения, то ли, напротив, подав пример стойкости и силы духа, как это сделала Элисса в Карфагене или Катон Утический в Риме.
    Однако гунны, не задерживаясь, ринулись дальше. В 374 году они впервые форсировали Волгу, а еще год спустя перешли границы Восточной Европы и устреми­лись к Константинополю. Римский император Валент, попытавшись создать буфер на своих северо-восточных границах, предоставил места для поселения по эту сто­рону Дуная вестготам, также теснимым гуннами. Он сделал это после того, как высланный против готов полководец Траян, тезка прославленного императора, едва унес ноги из-за Дуная. Возможно, затея Валента принесла бы успех, если бы его магистр Юлий Лупицин не перебил, воспользовавшись удобным случаем, всех вестготских вождей, вызванных им в ставку для вруче­ния жалования. В результате в 376 году Рим оказался лицом к лицу и с гуннами, и с вестготами. Европа не знала еще тогда, к каким последствиям это приведет. А Рим не подозревал, что доживает последние дни как единая держава.
    В 395 году Римская империя раскололась надвое, и с этого момента главенствующую роль стала играть ее восточная половина, ставшая позднее Византией. Флот Западного Рима практически перестал существо­вать.
    В течение последующих двух лет гунны вытеснили вестготов обратно за Дунай. Грецию и Италию захлест­нули мощные волны варварского урагана. Первый его шквал вскоре сменился вторым. В 401 году вестготы избрали своим вождем Алариха, и совсем скоро его имя узнала вся Италия. Взяв в 402 году Аквилею, вестготы осадили Медиолан (Милан), но этот орешек оказался им не по зубам. Талантливый и энергичный римский полководец, вандал по происхождению, Флавий Стилихон разбил готские орды. Алариху пришлось позорно бежать. Можно лишь догадываться, какие планы вына­шивал этот честолюбивый человек в своем убежище, но они так и остались бы планами, не будь Стилихон в 408 году заколот у алтаря в Равенне по приказу императора Гонория, чьим опекуном и родственником он являлся. Два года спустя вестготы, прознавшие о гибели Стилихона, отпраздновали победу своего оружия в самом Вечном городе, с лихвой скомпенсировав горечь поражения у Медиолана. Осенью этого же года Аларих умер, и его преемник Атаульф вернулся в Рим, женился на захваченной в плен сестре импера­тора Галле Плакидии и аккуратно подобрал все крохи, оставленные Аларихом, обобрав город дочиста.
    Не задерживаясь долее в опустошенной ими Италии, готы с боями двинулись через Галлию в Испанию, все круша на своем пути. К ним присоединялись по пути вандалы, франки, аланы, алеманны, свевы, бургунды, уцелевшие остготы. Вся эта разношерстная и разноязы­кая орда подобно туче саранчи осела в конце концов в долине Гвадалквивира, оставив за собой по всей Европе серию скороспелых государств. Когда пыль рас­сеялась и можно было осмотреться, оказалось, что на берегах Роны осели бургунды, франки оккупировали области Нижнего Рейна, авары появились на берегах Дуная и Тиссы, саксы - на берегах Эльбы и Эдера, гунны успели дать свое имя захваченной ими Панно-нии - Хунгария (нынешняя Венгрия), а богвары - Баварии.
    В 407 году римляне отозвали все свои войска из Британии: они требовались в самой Италии, истерзан­ной готами. На острове вспыхнули племенные междо­усобицы, прибрежные селения стали кладовкой франков и бургундов, куда они по-хозяйски наведывались через пролив по мере надобности. Тогда для защиты от них, а также от воинственных северных соседей - пиктов и западных - скоттов бритты, не знавшие в то время оружия (так уверяют их предания), пригласили в нача­ле 440-х годов из Ютландии англов во главе с их вождем Вортегирном.
    Самоназвание этого народа неизвестно. Свое имя он получил от римлян: латинское angulus означает «угол», как в смысле геометрическом, так и описательно-топо­графическом («дальний угол», «прелестный уголок»), а также «даль», «глушь». Англы обитали у основания Ютландского полуострова, образующего угол с балтий­ским побережьем. Англосаксонский летописец рубежа VII-VIII веков монах Беда Достопочтенный в своей «Церковной истории народа англов» так и называл Ютландию - Ангулус. Для римлян это действительно была глушь и край света. Все это как нельзя лучше подошло потом и к треугольной Британии, куда пересе­лились англы. Тацит писал, что чуть севернее Британии, у Оркнейских островов, находится остров Туле - край света и предел обитаемого мира.
    С англами пришли саксы, юты и фризы. Вскоре выяснилось, что это было равносильно тому, как если бы бритты запустили хорька в собственный курятник. Саксы в 449 году образовали в Кенте свое автономное королевство, возглавляемое братьями датчанами Хен-гистом и Хорсой (или Хнефом, Хнафом), и устранились от борьбы, переваривая добычу. «Хорек» обернулся бое­вым конем: Хенгист и Хорса означают соответственно «конь» и «кобылица». Своим бездействием они развяза­ли руки Вортегирну. Спасаясь от его тирании, обману­тые бритты толпами устремились за море и осели в Арморике, получившей название Малой Британии, а позже - Бретани. Те, кто остался, вынуждены были по­кориться англскому вождю и, стиснув зубы, выжидать удобного момента.
    После того как Хорса пал в 455 году в битве с Ворте-гирном, после того как Хенгист уступил престол своему сыну Эску, после того как Вортегирн был изжарен живьем в осажденной башне замка, бритты избрали своим королем (этот термин все чаще употреблялся вместо слова «вождь») знатного римлянина Амброзия Аврелиана, сведущего в ратном деле. С ним связано первое упоминание хронистами короля конца V - на­чала VI века Артура - сына кельтско-бриттского вож­дя Утера Пендрагона (брата Амброзия) и его жены Иг-рейны. Объединенные отряды Аврелиана и Утера начи­нают отвоевывать Уэльс. Попутно им приходится отби­ваться от пиратов Дании, Ирландии и чуть ли не всех окрестных островов. В битве при горе Бадон бритты, возглавляемые Артуром, после гибели дяди, а затем и отца, принявшим царский венец, разгромили англосак­сов и по крайней мере на полвека утвердили незави­симость своего государства. Артур стал безраздельным господином земель от Ла-Манша до Каледонии (с X ве­ка - Шотландии), где правил Ангвисанс, и «Британия достигла тогда такого величия, что несметными своими богатствами, роскошью нарядов, беззаботностью своих обитателей намного превосходила все прочие государства»,- гордо утверждает хронист Гальфрид Монмутский. Если даже в этом есть преувеличение, оно весьма показательно. Вожди отдельных племен, не вошедших в конфедерацию Артура, сохранили са­мостоятельность, но признали себя его вассалами. По некоторым данным, он получил от римлян титул «британского союзника» - титул, мало что дававший реально, но все же упрочивший его положение, повы­сивший авторитет, а главное - гарантировавший не­прикосновенность от римлян.
    Ни одно из этих племен не ставило себе задачей сокрушение ненавистного Рима. Даже смертельно ра­ненный, лев был еще страшен. Будто алчная стая шака­лов, набрасывались они на него, стремясь урвать свой кусок и вовремя убраться восвояси. Над Европой буше­вала гроза, и, как положено во время грозы, внезапно возникали и столь же внезапно лопались недолговечные пузыри - варварские государственные образования. Правда, недолговечность их была довольно относитель­ной: государство вестготов в Южной Галлии и Испании, возникшее в 415 году, просуществовало, например, без малого три столетия.
    В 428 году племя вандалов избрало своим вождем Гейзериха (или Гензериха), и первое, что он сделал,- начал строить флот по римскому образцу. Уже в сле­дующем году восемьдесят тысяч вандалов, к которым примкнули также готы и аланы, погрузились на эти корабли со всем своим скарбом и скотом и через Анда­лусию (Вандалисию) докатились до южных берегов Европы, перебрались в Северную Африку по пригла­шению ее вестготского правителя Бонифация и, завла­дев там местными флотами, приступили к методи­ческому грабежу всего, куда могли дотянуться их руки, в том числе и за пределами Гибралтара. Основными их пиратскими базами стали захваченные ими Корсика, Сардиния, Балеарские и другие стратегически важные острова. В 439 году Гейзерих сделал своей столицей Карфаген, после чего пиратство стало в его владениях делом государственным.
    Больше всего от этой кутерьмы, естественно, доста­валось Италии, удобной для нападений и с запада, и с востока, и с юга. Но был еще север. В 452 году, после ряда неудачных вылазок в Галлию, в поход на Рим двинулись из Хунгарии ее новые хозяева в союзе с гепидами, герулами, остготами и турингами, присмат­ривавшими подходящее местечко для своей будущей Тюрингии. Их вел по тайному приглашению заточенной за разврат Гонории (дочери Галлы Плакидии) Атти-ла - «Бич Божий», чье имя, ставшее нарицательным, хорошо помнят и теперь, полтора тысячелетия спустя. «При его дворе,- вспоминает Монтескье,- находились послы от восточных и западных римлян, которые полу­чали от него законы или умоляли его о милости. Иногда он требовал, чтобы ему вернули гуннских перебежчиков или римских рабов; иногда он желал, чтобы ему выдали какого-либо министра императора. Он наложил на Восточную Римскую империю дань в 2 тысячи 100 фунтов золота. Он посылал в Константино­поль тех, кого он желал вознаградить, с тем, чтобы они могли обогащаться, обращая в свою пользу страх, который он внушал римлянам. Его подданные боялись его, но, кажется, не ненавидели. Чрезвычайно гордый, но в то же время хитрый, яростный в гневе, умеющий прощать или откладывать наказание соответственно своим интересам, он никогда не объявлял войны, когда мир мог ему дать такие же выгоды. Ему верно служи­ли даже те цари, которые от него зависели».
    Гейзерих заключил с Аттилой союз: он опасался мщения готов после того как женил своего сына на дочери готского вождя, а затем, приказав отрезать ей нос, отослал обратно, дав таким способом понять, что никому не позволит совать эту часть тела куда не следует.
    Эти двое прекрасно дополняли друг друга. Ярость и неистовства Аттилы, коим он был подвержен не только в гневе, уравновешивались хладнокровием и осмотри­тельностью гуннского вождя. Но жестокость была все же свойством характера обоих. За три месяца варвар­ский смерч испепелил восемь крупнейших городов Ита­лии и разогнал остатки их уцелевшего в невиданной резне населения. Однако до Рима эти полчища не дошли. Неожиданно вся армия повернула вспять и рети­ровалась с Апеннинского полуострова.
    В 453 году Аттила внезапно умер загадочной смертью на брачном ложе, разделенном им с красавицей-вестготкой, подсунутой любвеобильному варвару папой Львом I и послушно сыгравшей роль библейской Юдифи или Далилы. А чуть позднее столь же скоропа­лительно последовал за отцом в царство теней и сын Аттилы - Эллак. Мир вздохнул с облегчением: это бы­ло чудом, сравнимым разве с тем, что приводит испанский король Альфонс IV в своей «Хронике»,- о безвременной кончине вестготского короля Фавилы, «съеденного медведем» на втором году своего правле­ния. Можно не без основания подозревать, что сей «медведь» был членом какого-нибудь тайного терро­ристического общества, чьим тотемом было это живот­ное (такие общества - медведей, волков, рысей - пло­дились тогда, как грибы).
    Но Рим все же получил свое: его разграбили в апре­ле 455 года вандалы, специально для этой цели пригла­шенные из Северной Африки римской императрицей Евдоксией, последовавшей примеру Гонории и поже­лавшей таким образом отомстить своему мужу Петронию Максиму. Лучшего способа, пожалуй, не смог бы найти никто. Вандальские пираты грабили столицу мира в течение двух недель, чувствуя себя в полнейшей безопасности и круша все, что попадалось под руку, и наконец, пресытившись, убрались обратно в Африку, едва сумев дотащить туда свою добычу. «Гензерих,- скорбит византийский писатель Прокопий Кесарийский,- нагрузив свои корабли золотом, серебром и дру­гими вещами из императорского имущества, вернулся в Карфаген. Он не оставил во дворце ни меди, ни како­го-либо другого металла. Ограбил он и храм Юпитера Капитолийского, сняв с него половину крыши. Это была замечательная и великолепная крыша, из лучшей меди и вся густо вызолоченная». Несколько тысяч римлян, об­ращенных в рабство, помогали вандалам доставить награбленное в их владения. Гейзерих прихватил с со­бой и императрицу с двумя дочерьми. Младшую он почему-то возвратил в Рим, а старшую - тоже Евдоксию - выдал за своего сына Гуннериха, от которого ей посчастливилось сбежать в Иерусалим лишь шест­надцать лет спустя.
    Для Италии наступили черные дни, куда чернее, чем во времена триумфов киликийских пиратов. Снаряжен­ная в 468 году византийским императором Львом I мор­ская карательная экспедиция в Северную Африку не принесла сколько-нибудь ощутимых результатов, хотя корабли для нее император собирал по всему Востоку, а во главе поставил опытнейшего флотоводца Васи­лиска - брата своей жены Верины и неизменного побе­дителя готов во Фракии. Времена переменились. Пират­ское государство Гейзериха стало достаточно сильным, чтобы двести двенадцать византийских галер с семью­десятью тысячами воинов на них убрались не солоно хлебавши. А восемь лет спустя оно сделалось единственным и абсолютным хозяином всего западного Средиземноморья.
    23 августа 476 года последний римский император Ромул Августул был сброшен с трона вождем герман­ского племени скиров Одоакром. С этого дня понятие «Восточный Рим» стало анахронизмом, Византия оста­лась единственным осколком необъятной более чем ты­сячелетней державы. Французский поэт XVI века Жоакен Дю Белле приветствовал гибель Рима:

    Как в море вздыбленном, хребтом касаясь тучи,
    Идет гора воды, и брызжет, и ревет,
    И сотни черных волн швыряет в небосвод,
    И разбивается о твердь скалы могучей,
    Как ярый аквилон, родясь на льдистой круче,
    И воет, и свистит, и роет бездну вод,
    размахом темных крыл полмира обоймет,
    И падает, смирясь, на грудь волны зыбучей;
    Как пламень, вспыхнувший десятком языков,
    Гудя, взметается превыше облаков
    И гаснет, истощась,- так, буйствуя жестоко,
    Шел деспотизм - как вихрь, как пламень, как вода,
    И, подавив ярмом весь мир, по воле рока
    Здесь утвердил свой трон, чтоб сгинуть навсегда.

    Византийцы, или, как их теперь все чаще называ­ли, ромеи, стали единственной мишенью для вандалов. «Вандалы,- негодует Монтескье,- утопали в роскоши, они так привыкли к изысканным кушаньям, мягким одеждам, баням, музыке, танцам, садам и театрам, что не могли без них обойтись». Казалось бы, есть исто­рические примеры - хотя бы судьба армии Ганнибала, погубленная роскошью жизни в Капуе. Теперь вот - вандалы. Но не тут-то было, сонет-реквием Дю Белле мог бы показаться пророческим, если бы с ним были зна­комы византийские императоры. Новый Карфаген про­тивостоял новому Риму и побеждал его на море. Исто­рия повторялась.
    Но неожиданно Европа получила передышку. После смерти Гейзериха в 477 году в рядах варваров разго­релась борьба за власть, направляемая двумя сы­новьями усопшего, и им стало не до Рима. В 488 году в Италию вторглись орды остготов во главе с опыт­ным полководцем Теодорихом. Пять лет спустя Теодо­рих «сверг» Одоакра, разрубив его пополам одним уда­ром своего меча, и основал проримское королевство остготов с центром в Равенне. (Позднее Теодорих жил в Константинополе почетным заложником, гаран­том мира. Его ввели в сословие патрициев, именова­ли консулом, причислили к императорскому роду Фла­виев, славному именами Веспасиана, Тита и Домициа­на, из окон императорского дворца он мог любоваться собственной статуей, воздвигнутой на дворцовой пло­щади. Погребен он был в равеннском мавзолее.)
    В следующем году англосаксонский вождь Кердих всего с пятью судами и двумя с половиной сотнями пиратов на них завоевал весь Уэссекс. Чуть позже пал в битве при Камлане легендарный Артур, с чьим именем бритты связывали все свои надежды.

    На исходе V века несколько кунингов (старейшин) германской племенной группы искевонов - бруктеров, сугамбров, тенктеров, усипетов, хамавов и других на­родностей, обитавших к востоку от Рейна, заключили союз, чтобы успешнее отбиваться от пограничных римлян, вестготов и бургундов. Они стали называть себя франками, их коалицию возглавил вождь из племени меровингов Хлодвиг, попытавшийся создать политическое объединение по римскому образцу, счи­тавшемуся в то время самым передовым в Европе. Своей столицей Хлодвиг избрал Париж, намереваясь превра­тить его во второй Рим. Однако дальше подражатель­ства дело не пошло. Называть свои военные смотры «марсовыми (или мартовскими) полями» - этого было явно недостаточно, чтобы заложить основы тысячелет­него государства. В распоряжении выборных военных вождей - герцогов - вместо опытной регулярной армии имелось лишь крестьянское ополчение, а предво­дители отдельных полков - графы - вечно стремились к излишней самостоятельности. Неудивительно поэтому, что после смерти Хлодвига в 511 году Франкское государство распалось на Нейстрию (северо-западная Галлия), Австразию (северо-восточная Галлия) и Бур­гундию (южная Галлия). Каждой частью управлял майордом, управлял от имени короля, обладая при этом властью большей, чем его господин. Забегая на два века вперед, можно напомнить, что майордом Австразии Пипин Карл смещал и назначал королей как ему вздумается, а когда список достойных канди­датов был исчерпан, назначил королем самого себя.
    Это будет. Но время Пипина еще не пришло. Визан­тийские хронисты бесстрастно фиксируют набеги арабов на страны Благодатного Полумесяца (Леванта) в 501 - 502 годах, непрерывные и уже порядком наскучившие наскоки болгар на Иллирик и Фракию, переправу гуннов в 516-517 годах через далекие Каспийские Ворота и опустошение ими Армении, Каппадокии, Гала­тии и Понта. Константинополь все это мало затрагивает, хотя действия гуннов вблизи имперских границ застави­ли его насторожиться.
    Византийских императоров занимало другое. Не­смотря ни на что, это было время, когда закладывались основы будущей европейской государственности, хотя мало кто тогда это понимал. Видели иное. Изменялись имена племен и их столиц, перекраивались, не успев закрепиться, контуры границ, рождались новые синте­тические языки. «Смешение родных языков варварских племен с языками Древнего Рима,- рассуждает позд­нее секретарь Флорентийской республики Никколо Макьявелли,- породило новые способы изъясняться. Кроме того, изменились названия не только областей, но также озер, рек, морей и людей. Ибо Франция, Италия, Испания полны теперь новых имен, весьма отличающихся от прежних...»
    Чтобы хоть как-то разобраться в этой мешанине и определить свое место под солнцем, хронисты (их пока еще нельзя назвать историками) сочиняют компи­лятивные генеалогии народов, причудливо смешивая мифы библейские и мифы античные, почерпнутые чаще всего у Вергилия и Овидия. В эти смутные и путаные генеалогии попадают только известные им народы, списки постоянно уточняются, исправляются, варьи­руются. Хронист конца VIII века Ненний, например, насчитывает около тридцати европейских народов (см таблицу), хотя, разумеется, их было несравненно боль­ше. Достаточно указать, что в его сочинении не нашлось места гуннам, уже исчезнувшим с исторической арены, и скандинавам, еще не появившимся на ней.
    Византийские хроники из года в год скрупулезно отмечают все передвижения народов в Европе и Малой Азии. Отмечают стычки самой Византии с морскими и сухопутными разбойниками. Из всех их Восточный Рим неизменно выходил победителем, и его торговля страда­ла меньше других.
    Это не было чудом.
    Византия до поры до времени оставалась в стороне от прямых иноземных нашествий, если не считать беско­нечных драчек с кочевниками на своих границах, к коим давно успела привыкнуть. Напротив, Восточный Рим все еще не оставил мечты восстановить былое величие Рима западного, поруганного и растоптанного санда­лиями варварских орд. Византия стремилась к этому тем более, что всем было ясно, где теперь будет столица новой единой Римской империи.
    В 534 году обстановка в Средиземноморском бассей­не вновь дестабилизировалась. В этом году императору Юстиниану I удалось наконец отвоевать государство вандалов в Северной Африке всего с полусотней кораблей и пятью тысячами солдат, а еще год спустя он сделал первую попытку утвердиться в Италии. Пона­чалу дела его шли успешно, но вступивший на трон в 541 году новый остготский вождь Тотила сделал един­ственно верный в той ситуации ход: он взбунтовал и принял под свои знамена рабов и свободных земле­дельцев, в чьих семьях от отца к сыну передавались, обрастая жуткими подробностями, предания о бесчин­ствах Нерона, Калигулы, Каракаллы, да и всей римской знати, а также о тяжести римских поборов. Умело используя эти настроения, Тотила, сам к тому же талантливый полководец, едва не отпраздновал оконча­тельную победу над Византией в Италии, но гибель в одной из битв помешала ему довершить начатое.
    С гибелью Тотилы, собственно, закончилась история готов: уцелевшие семь тысяч человек едва ли могли име­новаться даже народом. Так, племя... К тому же демора­лизованное. Византийцы вернули утраченные было тер­ритории и закрепились на них. Но чтобы удержать их за собой, им приходилось подавлять восстания итальянских городов, следовавшие нескончаемой чередой. И чаще всего в военных сводках мелькали Генуя, Венеция и Пиза. Юстиниан саркастически ухмылялся и высылал войска.
    В 553 году Византии удалось положить конец вла­дычеству остготов в Италии и Испании, и со второй половины VI века только два крупных образования про­тивостояли ей в Европе - вестготы на ее западной окраине и рожденное в 568 году государство лангобар­дов («длиннобородых») на севере Италии (оно прекра­тит свое существование лишь в 774 году, когда на историческую авансцену выйдет государство франков во главе с Карлом Великим). Правда, Византии прихо­дилось, кроме всего этого, постоянно держать значи­тельные силы на своих восточных и северо-восточных границах, чтобы отражать экспансию арабов и пече­негов. Войск у нее было достаточно, но кораблей не хватало: многие из них покоились на дне у берегов Африки, Италии, Испании, другие приходилось использовать как транспортные или конвойные.
    В такой ситуации потомкам Ромула не оставалось ничего другого, как вспомнить старые времена и вновь ударить челом греческим корабелам, еще недавно име­нуемым ими варварами. На Средиземном море опять зазвучала эллинская речь, но в ней теперь куда чаще проскальзывало слово «Константинополь», нежели «Пирей» или «Коринф». С середины VII века греческий стал государственным языком Византийской империи, решительно потеснив латынь. Золотые и серебряные римско-греческие монеты стали появляться во всех кон­цах известного тогда света, вплоть до Южной Индии.
    Однако сказать, что у Византии не было соперников, было бы неверным. Соперники были, менялись лишь имена претендентов на гегемонию в Средиземноморье. Постепенно из их числа выделились три самых серьез­ных - все те же Пиза, Генуя и Венеция.
    Венеты во время похода Аттилы на Рим осели в районе разрушенной Аквилеи и в 568 году на берегу прелестной лагуны, покрытой кружевом из ста восем­надцати островов, основали свою столицу. Бывало и по-иному. «В Пизе,- сообщает Макьявелли,- из-за вредных испарений в воздухе не было достаточного ко­личества жителей, пока Генуя и ее побережье не стали подвергаться набегам сарацин. И вот из-за этих набегов в Пизу переселилось такое количество изгнанных со своей родины людей, что она стала многолюдной и могу­щественной». Немного наивно, а «испарения» - прямая дань теориям Гиппократа. Но в общем верно. Новым блеском засверкали Мантуя и Лукка, Флоренция и Неа­поль, Сиена и Болонья. Короткое время спустя многие из них могли уже потягаться с Византией, и призом в этом состязании была независимость. Они получили ее, иначе и быть не могло: география на протяжении веков властно диктовала свои условия людям, древние порто­вые города сохраняли свое значение независимо от лю­бых потрясений. Менялись их названия, менялось насе­ление, менялся язык. Оставалась торговля, оставалось пиратство, оставалась война всех против всех. Смещал­ся лишь акцент, да и то незначительно.
    Хаос, царивший на суше, отражался в зеркале морей. Те, кто выходил на большие дороги континен­тов, неизбежно, рано или поздно, оказывались и на больших дорогах морской торговли, а все новшества, вводимые в сухопутных армиях, немедленно приспосаб­ливались к войне на море. И все эти бедствия тыся­чекратно усиливались беспрерывными набегами кочев­ников и смешением наречий. Если киликийские или критские пираты античности говорили со своими жерт­вами на понятном им языке, то теперь нужно было быть незаурядным полиглотом, чтобы разобрать, что кричат с встречного корабля,- то ли спрашивают доро­гу, то ли предлагают обменять жизнь на кошелек.
    Горцы толпами спускались в долины, чтобы грабить земледельцев; земледельцы поднимались в горы, чтобы завладеть скотом горных племен; кочевники пустынь опустошали плодородные оазисы и речные долины; жители речных долин устраивали засады на кочевников, чтобы отбить у них верблюдов.
    И взоры всех их постоянно были обращены к морю. Мимо пустынных берегов плыли неслыханные богат­ства, стоило лишь протянуть руку. Те, кто отваживался на это, побуждаемые голодом или алчностью, первым делом обзаводились флотом, если они были береговыми жителями. А если не были? Пришельцы, не знавшие мо­ря, перенимали искусство судовождения у аборигенов, смешивались с ними, и на исторической арене появля­лась новая морская нация. Иногда - ненадолго, иногда - на века. Так, например, поступали вандалы, в течение трех десятилетий грабившие на чужих кораблях побережья всех государств и островов от Испании до Греции и от Африки до Венеции и Мар­селя.
    Римский философ и сенатор Аниций Манлий Севе­рин, больше известный под именем Боэций, долгое вре­мя подвизавшийся при дворе Теодориха на ролях первого министра, в одном из своих сочинений дал принципиально новое определение «золотому веку». Если для античных авторов «золотой век» - это время, когда не существовало рабства и все люди были равно­правны, то для Боэция «золотой век» - это эпоха, когда не было морских разбойников.
    Во времена Боэция и даже чуть позже Византия могла еще позволить себе ухмылки: битвы громыхали на чужих территориях (например, у берегов Египта, где в 645 году ромеям удалось внезапным наскоком захватить Александрию и спалить арабские верфи вместе с кораблями). Тем неожиданнее для нее оказа­лась осада Константинополя арабами, начавшаяся в 673 году при Константине IV и растянувшаяся на семь лет. Она была отражена и закончилась тридцати­летним миром, но с той поры на Средиземном и Черном морях оживленно заговорили об арабском фло­те, участвовавшем в нападении наряду с армией.

    Собственно говоря, появление арабов в этих морях не было новостью. В 649 году они захватили Кипр, в 654-м - Родос. Родос достался арабам, можно ска­зать, даром, потому что византийцы не успели еще опра­виться от первого и сокрушительного поражения, нане­сенного их флоту, насчитывавшему до тысячи кораблей, двумястами арабскими кораблями в «битве мачт» при Александрии в 653 году. За Родосом последовали дерзкие, но неудачливые нападения мусульман на Си­цилию и Мальту. Для подобных налетов нужен перво­классный флот, тут двух мнений быть не может. Для западного Рима эти захваты прозвучали бы громом среди ясного неба, для восточного они были в лучшем случае досадными и не слишком волнующими эпизода­ми на далекой периферии.
    Но ненадолго. Можно было, стиснув зубы, стерпеть захват арабами побережья Леванта, можно было как-то пережить захват ими южных берегов Малоазийского полуострова. Но покорение Смирны (Измира) и Кизика - ключевой базы в Мраморном море - трудно было «не заметить». Нападение же на столицу и ее семилет­няя осада круто меняли дело.
    «Тридцатилетний» мир не продержался и двух деся­тилетий. Уже в 698 году Византия потерпела жестокое поражение от арабов на море в споре за Карфаген: в VII веке, столетие спустя после смерти Гейзериха и распада его государства, арабы пришли на северо­африканские берега как хозяева. Пришли надолго. На века. Они принесли с собой кроме новой веры еще и новые обычаи, и новое восприятие мира.
    Новую окраску приобрел здесь и морской разбой. В значительной мере арабы перенесли в Средиземно­морье пиратский опыт южных морей, с которым они познакомились во время своих торговых плаваний. Это были отнюдь не увеселительные морские прогулки. Еще Птолемеи, по примеру египетских фараонов Древ­него царства, вменили в обязанность жителям Баб-эль-Мандебского пролива охранять береговую полосу от пи­ратов. Мавританцы, наоборот, регулярно совершали набеги на земли соседей во главе со своим царем. Точно так же поступал правитель острова Кайс в Персидском заливе, захватывавший жителей матери­ка для продажи. Такое положение сохранялось в южных морях повсеместно. В XVI веке посол Гренады в Судане Ал-Хасан ибн Мухаммед ал-Ваззан аз-Зайяти ал-Фаси, вошедший в историю под именем Лев Африканский, без особых эмоций отмечал, что местный правитель «не располагает иным доходом, кроме как грабить и разорять их соседей». Пленниками он расплачивался с купцами, чтобы немедленно влезть к ним в новые дол­ги - и все начиналось сызнова. В своих морских операциях африканцы и арабы использовали обычно мореходные быстрые лодки-долбленки наподобие пирог североамериканских индейцев. В VII веке такие лодки скарлатиновой сыпью усеяли всю южную часть Среди­земного моря.
    В том же VII веке в северной части моря, где несколько веков назад бесчинствовали иллирийские пираты царицы Тевты, появилось еще одно пиратское племя. С севера, теснимые кочевниками, на этот тради­ционно пиратский берег пришли славянские племена сербов и кроатов. Слившись с остатками местного населения, они усвоили его обычаи и внимательно изу­чили основы мореходства. Из древних разбойничьих убежищ в устье Наренты они жадными взорами прово­жали тяжело нагруженные венецианские галеры, фла­нировавшие во всех направлениях по сонным водам Адриатики. Наконец терпение их лопнуло, и они сделали первый шаг...
    Довольно скоро Венеция оказалась в затруднитель­ном положении. На западе в 798 году арабы захватили Балеарские острова, отрезав путь к Испании и океану. На востоке пираты, умело используя постоянство ветров и течений, терпеливо поджидали купцов, затаившись за каким-нибудь рифом между горой Кармель и Хай­фой и по существу блокировав берега Египта и Благо­датного Полумесяца. Генуэзские пираты превратили остров Корфу в свою главную базу. На большие дороги моря вышли пираты Тосканы. Венецианские купцы были не в состоянии оказывать сколько-нибудь действенное сопротивление морскому разбою: их кораб­ли попросту не были для этого приспособлены. Поэтому они поступили иначе. Галеры перестали ходить в оди­ночку, а купеческие флоты сопровождал теперь конвой.
    С 827 года Венеция, вспомнив давний опыт Родоса, учредила нечто вроде морской полиции в северной части Адриатического моря, и результаты этого шага не замедлили сказаться. На рынках западного Средизем­номорья отныне оживленно обсуждали цены на славян­ских рабов - неудачливых пиратов Далматии.

    Эти рынки попытались сделать своими арабы. В 839 и 841 годах они нанесли чувствительные удары Венеции на море, но всего лишь несколько лет спустя на тех же самых рынках появились невольники, изъяснявшие­ся по-арабски. Вскоре Венеция твердой ногой встала на полуострове Истрии, и ее купцы почувствовали себя в относительной безопасности у порога родного дома.
    Но оставалось пиратским все остальное далмат­ское побережье. И нужно было еще суметь пройти про­лив Отранто, где начиная с 860 года в течение полувека постоянно дежурили сарацинские пираты. Кроме того, разбойники всех мастей по примеру своих древних предтеч организовывались в наемные флоты и на сход­ных условиях предлагали свои услуги всем, кто желал ими воспользоваться. Венецианцы не рисковали связы­ваться с этим отребьем, но Генуя и Константинополь не пренебрегали подобными услугами, и при их содей­ствии пираты создавали новые удобные ловушки на пути венецианских галер.
    Столетия спустя, когда Константинополь был уже столицей Турции, бенедиктинский монах из Дубровника Мавро Ветранович с гордостью писал:

    Флот дубровницкий прекрасный -
    Всех морей владыка властный, Всех судов и всех флотилий,
    Где б они ни проходили. Кто же в этом усомнится,
    Жизнью должен поплатиться...
    И в любой стране далекой
    Запада или Востока Дубровчан достойных знают,
    Короли их уважают. Нет нигде морей закрытых
    Для матросов знаменитых, Бороздят любые воды
    Корабли сынов свободы, Что прославлены без меры
    За защиту правой веры. На чужбине ли, в отчизне -
    Всюду счастливы их жизни В посрамленье чужестранцам,
    Паче всех - венецианцам.

    И еще одна постоянная и лакомая приманка была у всех средиземноморских пиратов - набирающая силы Византия, хранительница ключа к Черному морю - великолепного Константинополя. Несмотря на то, что она до поры до времени молчаливо покровительствовала морскому разбою, чтобы ослабить таким образом собст­венных врагов, и те и другие отлично понимали, сколь непрочен их альянс.
    В 704 году она взяла блестящий реванш за Карфа­ген в Киликии, подвергшейся арабскому нашествию. Следующее слово было за арабами. Они сказали его в 708 году, когда разбили византийскую армию, захва­тили Тиану (Кемерхисар) и продвинулись до Хрисополя (азиатская часть Стамбула). Еще три года спустя арабы повторили налет на Киликию и овладели несколь­кими византийскими крепостями. После столь внуши­тельной репетиции они сочли себя достаточно подготов­ленными для нового похода на Константинополь. Одна­ко все попытки овладеть византийской столицей в 717, 728 и 776 годах окончились ничем. В 717 году у Босфора был частью сожжен «греческим огнем», частью разру­шен объединенный арабский флот в тысячу восемьсот кораблей, присланных из Александрии и Сура. Арабы ушли из Малой Азии и лишь изредка совершали туда короткие и стремительные набеги.
    Появление столь грозного соперника, ни в какое сравнение не шедшего с варварскими ордами, не прошло незамеченным для византийцев. Слишком серьезен был новый претендент на талассократию - первый со вре­мен гибели Рима. Они называли себя шаракиин - «восточные люди». В Европе их стали называть сараци­нами. И еще измаилитами - по имени их легендарного прародителя. Арабами заинтересовались, их стали изу­чать, с ними включились в равноправную борьбу за господство в Средиземноморье, забыв на время о Генуе и Венеции.
    В первые три столетия новой эры арабы выступали всего лишь посредниками в торговле Рима с экзоти­ческими странами. Основную торговлю все еще вели римские суда. Но в III веке арабы из посредников превратились в монополистов. Методами отнюдь не безупречными они сосредоточили в своих руках всю торговлю южных морей, решительно потеснив китайцев и индийцев, и основали торговые фактории в ключе­вых пунктах Индии, Малакки и Индонезии.
    Тем временем в самой Аравии зрели серьезные со­циально-политические перемены. 8 июня 632 года в Медине отошел в лучший мир пророк и посланник Аллаха Мухаммед. Главное его деяние на Земле - это уста­новление новой «истинной» веры во всей Аравии. Своим преемникам - халифам - он завещал довести начатое до конца, обратить в ислам весь обитаемый мир.
    Халифы не мешкая взялись за дело. В 639 году Омар пронес зеленое знамя пророка из столицы халифа­та Дамаска по Персии и Сирии, в следующем году Амру приобщил к своей вере Египет. Каких-нибудь полсотни лет спустя ислам утвердился огнем и мечом на огромной территории до Амударьи на севере и до Инда на востоке. Византия лишилась самых лакомых своих кусков - Сирии, Палестины, Месопотамии, Кар­фагенской области, плодороднейших и стратегически важных островов Средиземного моря. Особенно чувст­вительной была потеря Крита и Кипра. К началу VIII века исламскими стали вся Северная Африка вплоть до Атлантического океана и юго-восток Испании. В 710 го­ду арабы вторглись на Пиренейский полуостров, в тече­ние трех лет завоевали (но не покорили) его до реки Эбро и владели им восемьсот лет. Из них полтысяче­летия они были безраздельными посредниками в тор­говле Европы с Востоком.
    Что же это за чудо такое была Аравия - страна, заставившая трепетать весь мир?
    Для тогдашнего мира это и впрямь было чудо. Слов­но возродилась классическая Греция с ее философскими школами, вечными храмами и статуями, с ее торжеством духовности и красоты. Несравненный Багдад, новая столица халифата, заложенная в 762 году, концентри­ровал в своих библиотеках и академиях все лучшее, что было накоплено человечеством к этому времени. С ним соперничали Шираз и Басра, Куфа и Дамаск, Александрия и Фец, Марокко и Кордова. На арабском языке зазвучали сочинения Аристотеля и Платона, Гиппократа и Галена, Страбона и Птолемея.
    Арабские путешественники и купцы, презирая тяго­ты и опасности пути, безбоязненно разъезжали от Инда до Атлантики и от Нигера до Рейна под покрови­тельством Аллаха, в чьей власти, кроме всего прочего, были и «корабли с поднятыми парусами, плавающие в море, как горы». Так утверждает Коран.
    В Испании коренные жители были загнаны в Пире­неи, где они живут до сих пор под именем басков.

    Христианизированные к тому времени готы укрылись в горах Астурии и основали там свое королевство, оказавшееся на удивление долговечным.
    Вандалы, осевшие в Африке, искали спасения на вершинах Атласских гор и в пустынях, а после завое­вания арабами Сахары они отступили в долины Нигера и Сенегала.
    В начале 700-х годов потомки Али (двоюродного брата Мухаммеда и его зятя) попытались захватить престол Дамаска, но потерпели неудачу и были вынуж­дены бежать из мусульманского мира. Они бежали на юг, через Красное море, и несколько десятков лет спустя их торговые колонии усеяли побережья Сокотры, Мозамбика, Восточной Африки и Малабарского берега Индии. Так образовалась мусульманская кайма на всем северном побережье Индийского океана, просущество­вавшая семь столетий, пока ее не искромсали мечи Васко да Гамы и его соотечественников.
    При халифе Ватике в 846 году арабы разграбили Рим, в 847-м проникли в киргизские степи вплоть до Алтая, а в 1200-м ими были основаны Кипчакское и Сибирское царства, достойные соперники заложенных за полтора века до этого Крымского, Молдавского, Хорасанского и Валахского царств.
    Султан Махмуд в 1011 году перешел Инд и ото­двинул восточную границу арабского мира до другой великой реки - Ганга.
    Все свои завоевания арабы делали при тесном взаи­модействии армии и флота. Но поражения у Константи­нополя окончательно заставили их отказаться от про­никновения в Черное море, а образование североафри­канского и пиренейского халифатов настоятельно тре­бовало держать у их берегов сильные флоты в то беспо­койное время. В IX веке их было пять - Африканский (или Афросицилийский), Египетский, Испанский, Крит­ский и Сирийский.
    Европа оставалась языческой, но с концом Великого переселения народов внутренние ее границы стаби­лизировались, в ней стали появляться долговечные государственные образования, называвшиеся, как и прежде, по именам наиболее многочисленных и сильных племен. Франки образовали государство Францию, даны - Данию, иры - Ирландию, англы и бритты - Англию или Британию, белги - Бельгию.
    Северные моря ждали своих властителей.


Схолия первая. ОГНЕНОСНЫЕ.


    В отличие от народов древности, любовно и подробно описывавших свои корабли, средневековые хронисты в лучшем случае довольствовались лишь сухим пере­числением их названий, да и то разнобой в их написа­нии столь велик, что впору за голову схватиться. Из множества случайных обмолвок и скупых указаний поздних схолиастов можно, однако, попытаться воссоз­дать хотя бы примерную общую картину, но она будет неизбежно выполнена в технике импрессионистов - ее нужно разглядывать только на расстоянии, ибо детали расплывчаты и неуловимы. Поэтому при их воссоздании трудно, да, пожалуй, и невозможно обойтись без досад­ных «по-видимому», «возможно» и «может быть».
    Особенно это касается происхождения названий ти­пов судов - их этимологии - и изменения этих назва­ний в разное время и в разных странах. Многие из них на новом месте изменялись так, как это было принято в античности: подыскивалось какое-нибудь со­звучное слово в родном языке - и вот вам новое значение хорошо известного старого. Поэтому, рискуя вызвать бурю гнева на свою голову, приходится выби­рать из множества этимологии какую-то одну, кажу­щуюся наиболее достоверной, и прослеживать с ее помощью превращение одного типа судна в другой или отыскивать корни совершенно нового понятия. Момент этот очень ответственный, так как именно благодаря первоначальному названию типа судна можно почти стопроцентно определить его национальную принадлеж­ность, хотя доля предположительности здесь все же весьма велика, и она увеличивается по мере приближе­ния к нашему времени, по мере образования новых государств и новых языков.
    Естественно, что более-менее ясно обстоит дело с Ви­зантией, не слишком удаленной от античных времен. Флот Восточного Рима не возник внезапно, как «бог из машины» в греческих театрах. А его постоянное совершенствование говорит о высоком значении, придаваемом ему ромеями, и о непрерывном естествен­ном отборе в области судостроения.
    Отбор этот было из чего производить. Средиземное, Мраморное и Черное моря все еще бороздили десятки типов судов, доставшихся Средневековью от античных времен. Иные явно уже исчерпали себя, другие оказа­лись не у дел вследствие изменившихся обстоятельств и новой расстановки фигур на морских театрах. Наибо­лее жизнеспособными оказались, пожалуй, пиратский быстроходный парусно-весельный акатий, галльский плетеный челнок караб и ходкий кипрский керкур, чаще других упоминаемые византийскими и арабскими авто­рами. Из них только акатий и керкур могли служить военным целям. Это-то и подвигнуло властителей при­брежных государств и их корабелов выбирать из множества вариантов оптимальные, соответствующие духу времени, и приспосабливать их к пользованию новым оружием и к новым приемам боя.

   

    Дромон середины IX века. Рисунок в византийском кодексе.

    Именно в превосходной по тем временам организа­ции флота и крылась сила Византийской империи. Пер­венство флота над армией было закреплено в титуле высшего военачальника государства - великого дуки, часто именуемого летописцами великим дукой флота. Ему подчинялись великий друнгарий, или талассокра-тор («владыка моря»), ведавший всеми морскими де­лами, и тагматарх, на чьем попечении находилась су­хопутная армия. Флоту, как правило, отводилась и решающая роль в разного рода стычках, то и дело вспы­хивавших на разных окраинах необъятной империи.
    Начиная с V или VI века главной ударной силой византийского военного флота становится длинный высокобортный полнопалубный дромон («бегун») - прямой потомок античной пентеконтеры, но превышав­ший ее вдвое по числу гребцов: на дромоне их была сотня, причем каждым веслом управлял один человек. Первыми, по-видимому, оценили боевую мощь дромона остготы: в жизнеописании Тотилы содержится самое раннее его упоминание, чересчур краткое и туманное, чтобы судить о конкретных достоинствах этой плавучей крепости. Не больше ясности внес в описание дромона и император Лев Философ в IX веке, попытавшийся набросать его беглый портрет. Поэтому даже такой, ка­залось бы, очевидный для современника вопрос, распо­лагались ли гребцы дромона (дромонарии) в один или два ряда, давно уже оброс аргументами в пользу и того и другого. В первом случае длина дромона могла бы достигать пятидесяти или шестидесяти метров, во втором - сорока или даже чуть меньше. При этом дромон сохранял бы свое водоизмещение (около сотни тонн), ширину (примерно четыре с половиной метра) и осадку (чуть больше метра), но численность экипажа могла быть значительно уменьшена (обычно она состав­ляла двести тридцать человек, включая гребцов, и шестьдесят воинов). Вполне возможно, что два эти типа мирно сосуществовали.
    Двухрядные дромоны с двадцатью пятью веслами в каждом ряду, действительно, упоминаются в некото­рых источниках, воскрешая в памяти античные диеры, особенно либурны. Либурны были четвертым, а по боль­шому счету - первым и главным типом античных боевых галер, передавшим эстафету славы византий­ской морской мощи. Однако диеры, как и триеры, вхо­дили в списки византийского флота, так сказать, отдель­ной строкой наряду с дромонами, и это может свиде­тельствовать в пользу широкой распространенности именно однорядных дромонов - монер.
    Не исключено, правда, что под однорядным дромо-ном скрывается другой тип монеры (это судно начиная с IX века часто и называли просто монерой) - галея, или галиада, давшая впоследствии названия некоторым другим типам судов. Это был небольшой и очень быстро­ходный гребной военный корабль, появившийся в период поздней античности. По описаниям, правда крайне скудным, в V-VI веках он ничем не отличался от дромона: такой же узкий, длинный и низкосидящий, имевший, как и дромон, дубовую обшивку и снаб­женное рукояткой-клавусом рулевое весло. Таран галеи располагался выше ватерлинии и, вероятно, мог слу­жить абордажным мостиком, играя по существу роль корвуса. Моряки галеи, как и на дромоне, имели собст­венное название - галеоты. Название судна, по-види­мому, произошло от греческого galee - кошка, куница. Это быстрое и увертливое суденышко средних размеров (предполагают, что количество ее гребных банок не превышало двадцати) охотно использовалось для раз­ведки, то есть по римским меркам относилось к классу спекулаторий - наблюдательных, посыльных и разве­дывательных судов.
    Что же касается византийских диер, то гребцы на них располагались точно так же, как на палубных финикийских судах тысячелетие назад: один их ряд от­делялся от другого палубным настилом. Двухрядный дромон кое-что перенял у галеи, видоизменив и приспо­собив к собственным задачам.
    Например - таран. Никогда раньше он не был таким толстым и массивным. Он устанавливался точно по ватерлинии, так что верхняя его половина выступала над водой и выполняла ту же роль, что на галее,- служила абордажным мостиком. А это значит, что ватерлиния дромона всегда должна была соответство­вать своему названию, а грузоподъемность и водоизме­щение - тщательно выверяться и регулироваться, ибо при облегчении судна таран оказался бы целиком над водой, а при перегрузке был бы утоплен. Так что дромон не мог брать с собою в бой ничего лишнего.
    Кроме того, византийцы отказались от съемных таранов, а додумались заменять только их поверхность. Таран, как и в глубокой древности, стал неотъемле­мой частью форштевня, но делался не монолитным, а пластинчатым. Таранный брус обивался взаимно подо­гнанными металлическими пластинами - наподобие рыбьей чешуи, по образцу воинских доспехов.
    Башни, воздвигаемые на палубах боевых кораблей, тоже претерпели существенные изменения: их выполня­ли теперь не из кирпича, а из дерева, покрытого ко­жей,- смоченная, она хорошо предохраняла от пожа­ра. Башни стали значительно легче, а это позволило увеличить и их количество, и их объем: они ставились отныне не только в корме, айв центре палубы, возле мачты, вооруженной большим треугольным пару­сом, и вмещали до полусотни воинов, впятеро больше, чем на римских кораблях.
    Некоторые дромоны имели боевые площадки, высту­павшие за пределы штевней и огражденные легким фальшбортом, увешанным щитами. На них могли раз­мещаться катапульты, артиллерия, лучники или пращ­ники, отряды абордажников.
    Еще одним типом военного византийского корабля IX века был памфил («всеми любимый»). Эта монера длиной до двадцати метров явилась прямой наслед­ницей галеи, видоизменившейся к тому времени в одно­рядный дромон. А соединив некоторые черты галеи, памфила и дромона, в том же IX веке византийские корабелы сконструировали огромный парусно-весельный двухрядный селандр («молнию»), чье имя говорит само за себя. В нем много от римской либурны, но своей быстроходностью он обязан скорее отличной вы­учке гребцов и отчасти наличию треугольного паруса, чем излишне сложной конструкции. Может быть, как раз поэтому во времена Крестовых походов, не столь уж отдаленные от той эпохи, селандры чаще исполь­зовали для транспортных целей, нежели для военных.
    Как выглядел их треугольный парус, мы не знаем: то ли он был скроен на левантийский лад по образцу римского акатия, то ли имел форму дау, заимство­ванную у арабов. Однако арабский парус позволял обходиться без гребцов, акатий же был составной частью двойного движителя, и это может свиде­тельствовать в пользу второго.
    Можно думать, что первоначально на селандре было столько же гребцов, сколько и на галее,- до двух десят­ков. Увеличение их количества к XIII веку до двадцати шести морские торговцы итальянских прибрежных го­родов, радушно принявшие селандры в свои флоты, ввели, скорее всего, как вынужденную меру, имея в виду не столько увеличение скорости, сколько облегче­ние работы гребцов, двигавших по воде эти плавучие склады товаров.
    Поскольку дромоны были дорогостоящими и сравни­тельно легко уязвимыми, более легкие диеры и даже триеры использовались для их охраны (огненосные триеры упоминает, например, византийский хронист Лев Диакон в середине X века, относя их к фортидам - судам охранения), а для конвоя всех этих типов судов в море выходили однопалубные или вовсе беспалубные юркие челны, объединяемые летописцами по примеру античных предтеч общим понятием «пиратские суда», но несомненно являвшие собой немалое разнообразие ти­пов. Каких - можно только догадываться, припоминая аналогичные суда Древней Греции и Рима.

   
    Паруса дау.

    Несомненно в их число входила галея.
    Можно было встретить среди них небольшую па­русную аграрию, хотя ее название наводит скорее на мысль о транспортировке зерна или фруктов.
    Заметное место занимала маленькая маневренная и быстроходная элура («кошка») - гребное дозорное и курьерское суденышко, которое римляне отнесли бы к классу спекулаторий. Название ее наводит на мысль, что так могли именовать галею - тоже «кошку» - меньших размеров и не предназначенную для боя. Но и не исключено, что это была модернизированная разно­видность скафы. Больше об элурах ничего не известно, разве - что их латинское название «фелис», возможно, сыграло какую-то роль в рождении фелуки.
    Примерно в это же время, в XI веке, возникает термин «бардинн», восходящий, скорее всего, к Геродо-товой бар-ит - грузовому судну египтян, весьма де­тально им описанному.

    Довольно редко упоминаются авторами хроник диапрумны («суда с двумя кормами») - то ли сдвоен­ные корабли-катамараны, то ли реконструированные тупорылые самосские самены, доставшиеся византий­цам в наследство от старого мира. Военный флот из диапрумн посылал в 559 году Юстиниан I на Дунай, чтобы помешать переправе гуннов и славян.
    Поход Юстиниана повторил в мае 774 года Констан­тин, направив к Дунаю две тысячи загадочных хелан-диев. Судя по весьма скудным описаниям, это те же дромоны, но несравненно более изящные и нарядные, предназначавшиеся чаще для прогулок и торжествен­ных случаев (хеландий, украшенный пурпуром, был императорским кораблем), чем для битв. В этом-то и заключается их загадочность: ведь дромоны относились к «длинным» - боевым кораблям, а хеландий, явно хра­нящий в себе греческое слово хелус («черепаха»), должен был бы, скорее, являть собой тихоходное купеческое «круглое» судно. Однако это противоречит всему тому немногому, что мы о нем знаем, например что хеландий мог иметь как один, так и два ряда весел. И тогда не остается ничего иного, как связать это название с другим греческим словом - энхелус: так на­зывали угрей, длинных и увертливых. Значит, что же - энхеландий? По логике вещей - бесспорно, но такого слова в хрониках нет. Можно лишь предположить, что либо такова была усеченная форма названия - для гре­ков это в общем не редкость,- либо хеландий появи­лись тогда, когда энхеландий уже сошли со сцены. Любопытно, что chelus во французском произношении («шелус») дал впоследствии название и быстроходной «длинной» шелуке, и неповоротливой «круглой» грузо­вой шаланде. Еще и сегодня на реках и у побережий Франции можно встретить шалан(д)ы - небольшие баржи или весельные грузовые лодки, иногда имеющие маленькую мачту с парусом. Вполне возможно поэтому, что и ромеи различали «угрей», вмещавших, как и дро-мон, кроме сотни гребцов, двести человек экипажа и множество пассажиров, и «черепах», относившихся к классу грузовых судов, но участвовавших и в военных походах.
    Относительно названия хеландия имеются, впрочем, сомнения лингвистического порядка. Дело в том, что анонимный греческий автор «Перипла Эритрейского моря» (по существу - лоции Индийского океана), написанного в конце I века, упоминает, что у индийцев «есть местные суда, ходящие... вдоль берега, и другие, связанные из больших одноствольных судов, так назы­ваемые сангары; те же, которые ходят в Хрису («Золо­тую» Малакку. - Л. С.) и Ганг, очень велики и называ­ются коландиями». В этом названии, скорее всего, про­глядывает арабское «кил» - парус. То есть - океан­ские парусные корабли. Из обмолвок других авторов, например Марко Поло, можно набросать их примерный портрет. Это широкие грузовые суда грузоподъемностью до тысячи тонн, вмещавшие до ста пятидесяти человек. Киль коландия был выдолблен из одного ствола, на него наращивали доски обшивки. По-видимому, из ко­ландия произошла и арабская многопалубная трехмач­товая шаланди, о которой речь пойдет ниже. И тот и другой тип судна вполне согласуется с греческим «хелус», ибо быстроходность была не самым главным достоинством торговых и грузовых судов.
    К этому же классу принадлежали парусные двухмач­товые суда для перевозки лошадей. Они мало чем отли­чались от традиционных греческих гиппагог или рим­ских гиппагин. Так, константинопольский патриарх Ни-кифор, живший на рубеже VIII и IX веков, свидетель­ствует в своем «Бревиарии», что в 763 году император Константин V, высылая очередную карательную экспе­дицию к устью Дуная, погрузил на каждое из восьмисот таких судов по дюжине лошадей, что дало вполне внушительный конный отряд - почти десять тысяч всадников. На их борту всегда имелась широкая и прочная сходня, предназначенная для погрузки и вы­грузки людей, скота и техники в любом месте побережья, где возникала необходимость.
    Торговые суда Византии строились также с крепкой сплошной палубой, под которой размещались обшир­ные трюмы. Длина их достигала девятнадцати метров, ширина - чуть более пяти, то есть в соотношении при­мерно 1:3,5. По крайней мере, такие параметры имеет византийский «купец» VII века с диагональной обшив­кой, чьи останки были подняты со дна Эгейского моря около островка Яссыады в 1960-х годах. На нем обнару­жили фрагмент камбуза с печью, выложенной из огнеупорного кирпича с проделанными в нем круглыми отверстиями, разного рода изделия из стекла, камня, ме­талла и терракоты, столовые принадлежности, посуду. Надпись на торговых весах - «Навклер Георгиос» - позволила установить имя владельца. Объему трюмов этого судна позавидовал бы самый алчный финикиянин.

   
    Судно из Яссыады. Реконструкция.

    Константинопольский хро­нист Феофан Исповедник в своей «Хронографии», напи­санной в начале IX века, но охватывающей и более ранний период, именует неиз­вестный нам класс грузовых удов мюриагогами - «пе­ревозящими десять тысяч гру­зов (или товаров)». Текст позволяет допустить, что это определение относится к скафам: как и в античности, это могли быть и большие суда, и маленькие лодки, бравшиеся на борт. В Визан­тии скафами чаще всего называли торговые суда (как класс). Но о каких грузах идет речь?
    Правильнее всего предположить, что ромеи вслед за греками измеряли водоизмещение своих судов какими-то стандартными и широко распространенными пред­метами («грузами»). В античности такими предметами служили амфоры емкостью около сорока литров с вином или оливковым маслом, и известен класс грузовых су­дов - мюриамфоры («перевозящие десять тысяч амфор»).
    Однако другие списки «Хронографии» дают чтение «мюриоболы» («перевозящие десять тысяч оболов»). Это совершенно непонятно: у греков обол никогда не служил мерой объема, а только мерой веса (шестая часть драхмы, или 0,728 грамма) и стоимости (шестая часть драхмы).

    Наиболее вероятным и не оставляющим места для сомнений представляется прочтение этих слов в их пере­носных значениях - «непомерно большие» или «непо­мерно дорогие» суда. В значении «непомерный» слово «мюриамфорос» зафиксировано, например, еще в V ве­ке до н. э. у комедиографа Аристофана.
    В Европе долго измеряли водоизмещение судов «бочками»: от латинского tunna (бочка) произошла «тонна». Для испанцев, например, стотонным было суд­но, способное уместить в своем трюме сотню больших бочек вина - тонелад. Русская «бочка» примерно рав­нялась двум четвертям, то есть восьми пудам или ста тридцати одному килограмму, а тонна - 1015,56 кило­грамма. (Это близко к английской большой, или длин­ной, тонне - тысяче шестнадцати килограммам.) В августе 1806 года «Вестник Европы» отмечал возвраще­ние из кругосветного плавания шлюпов «Нева», прини­мавшего четыреста тридцать бочек груза, и «Надеж­да» - четыреста семьдесят бочек. На этом примере лег­ко убедиться, сколь неточна была эта мера: хорошо известно, что «Нева» имела водоизмещение триста семьдесят тонн, а «Надежда» - четыреста пятьдесят, следовательно, в первом случае «бочка» составляла 860,46 килограмма, а во втором - 957,44, то есть была близка к английской малой, или короткой, тонне - 907,18 килограмма.
    Водоизмещение военных судов Византии тоже должно было быть «непомерным», если вспомнить, кро­ме всего прочего, что для прочности они покрывались асфальтом: таковы теперь были принципы «броненосности» на флоте. Однако не надо думать, будто все типы своих кораблей ромеи использовали строго по назначению в зависимости от их класса и цели плавания. Среди «пиратских судов», например, встре­чались огромные трехмачтовые галеры с двумя сотнями гребцов и тремя большими спасательными лодками, волочившимися на буксире за кормой, а дромоны, случалось, хаживали в разведку или перевозили всадников.
    Менее всего, пожалуй, напоминала античные време­на новая тактика морского боя, хотя кое-что общее все же оставалось. Когда диктовала обстановка, например наступало безветрие или предстояло сражение со значи­тельно превосходящими силами, крупные корабли обра­зовывали так называемую «морскую гавань»: быстро связывались друг с другом канатами или цепями в виде кольца и укрывали собою более мелкие суда. Это был усовершенствованный вариант греческой защи­ты от таранной атаки - диекплуса, известного по край­ней мере с V века до н. э. По внешним бортам «гавани» вывешивались на канатах кожаные мешки с песком, пришедшие на смену греческим плетеным щитам - паррарумам, в которых застревали неприятельские стрелы, и ассирийским боевым щитам, вывешивавшимся по фальшборту для защиты гребцов и воинов. Маленькие челны с вооруженными воинами поднимались на палу­бы, среди мачт наскоро сооружались деревянные башни, если их не устанавливали заблаговременно, а оставшиеся от строительства бревна распиливали на полуметровые чурбаки и утыкивали со всех сторон острыми гвоздями: сброшенный с башни такой «еж» пробивал насквозь обшивку или днище вражеской ладьи, калечил и убивал людей и лошадей, создавал неописуемую панику. Башни эти, обитые кожей, время от времени обильно смачиваемой, укрывали в себе арбалетчиков.
    Для византийцев арбалет долго был «варварским» оружием, но в конце концов, наученные горьким опытом, они ввели его у себя под названием «цангра». «Натяги­вающий это оружие, грозное и дальнометное,- пишет на рубеже XI и XII веков византийская царевна Анна Комнина,- должен откинуться чуть ли не навз­ничь, упереться обеими ногами в изгиб лука, а руками изо всех сил оттягивать тетиву. К середине тетивы при­креплен желоб полуцилиндрической формы,, длиной с большую стрелу... Стрелы, которые в него вкладывают­ся, очень коротки, но толсты и имеют тяжелые железные наконечники. Пущенная с огромной силой стрела, куда бы она ни попала, никогда не отскакивает назад, а насквозь пробивает и щит и толстый панцирь и летит дальше... Случалось, что такая стрела пробивала даже медную статую, а если она ударяется в стену большого города, то либо ее острие выходит по другую сторону, либо она целиком вонзается в толщу стены и там остается. Таким образом, кажется, что из этого лука стреляет сам дьявол. Тот, кто поражен его ударом, погибает несчастный, ничего не почувствовав и не успев понять, что его поразило». Несомненные преувеличе­ния этого рассказа ясно говорят о том, что он написан до широкого заимствования византийцами арбалета.
    Не меньшие преувеличения можно обнаружить у не­византийских хронистов, едва только речь заходит о негасимом «жидком огне», который прицельно метали с верхнего яруса судовых башен или с корабельного носа на неприятельские корабли либо в гущу войск, ис­пользуя ветер.
    Император Константин Багрянородный в «Рассуж­дениях о государственном управлении» - своеобраз­ном политическом и духовном завещании своему сыну и наследнику Роману - писал, что «греческий огонь» составляет особую государственную тайну и что если варвары начнут допытываться о его составе, следует от­вечать, что рецепт этой смеси лично вручил Константину ангел, строго-настрого запретив при этом передавать его другим народам. В подтверждение Константин при­водил примеры, суть коих сводилась к тому, что те, кто плохо хранил тайну, были уничтожены «небесным ог­нем», едва только переступали порог храма.
    Так значит, были все же и такие, кто плохо хранил тайну? Действительно, у императора имелись веские основания для такого внушения, ибо огонь этот явно был не только «греческим». Изобрели его греки, это вер­но. Но не в X веке, когда жил и царствовал Констан­тин. Традиционно считается, что его открыл в 668 году грек Калиник из сирийского города Гелиополя (нынеш­ний Баальбек в Ливане) и передал своим соотечествен­никам в 673 году, когда они отбивались от осаждавших Константинополь арабов. В 678 году таким огнем была уничтожена значительная часть арабского флота у по­бережья Памфилии, после чего Константинополь мог вздохнуть спокойно (правда, сами арабы приписывали свое поражение не столько огню, сколько воде: ра­зыгравшаяся тогда же буря отправила на дно много их кораблей). Византия сохраняла монополию на это ору­жие до XII века. Опять же - так считается.
    Есть рснования полагать, что «греческий огонь», может быть в несколько ином составе, был известен по крайней мере родосцам, применившим его против римлян в конце II века до н. э., а возможно, его знали даже во времена осады Трои. В первом столетии нашей эры «зажигательные снаряды», по словам историка Тацита, употребляли римляне, а в пятом или шестом их упоминают легенды об Артуре, сложившиеся, правда, много времени спустя после его гибели. Согласно преда­ниям, «дикий огонь» (не «греческий»!) применяли брит­ты против арабских пиратов при нападении их на Бри­танию: «Случилось однажды, что неверные сарацины высадились на берег Корнуэлла вскоре после ухода сак­сонцев. Когда добрый принц Бодуин узнал, где они вы­садились, он тайно и скоро собрал в том месте своих лю­дей. И еще до наступления дня он повелел развести ди­кие огни на трех своих кораблях, поднял вдруг паруса, подошел по ветру и вторгся в самую гущу сарацинского флота. И говоря коротко, с этих трех кораблей огонь перекинулся на суда сарацинов и спалил их, так что ни одного не осталось.

   
    Снаряды «жидкого огня». Реконструкция.

    А на рассвете доблестный принц Бодуин и его дружина с кликами и возгласами напали на неверных, перебили их всех числом сорок тысяч и ни одного не оставили в живых». Возможно, впрочем, что речь идет здесь о брандерах - судах, начиненных горю­чими материалами, подожженными и пущенными по ветру на неприятеля. Текст допускает и такое толкова­ние. Но это могло быть и какое-то подобие «греческого огня», в то время уже известного многим. В 1185 году такое оружие применяли половецкие воины, метавшие его из специальных ручных приспособлений.
    «Для сожжения вражеских кораблей применяется горючая смесь смолы, серы, пакли, ладана и опилок смолистого дерева»,- сухо информирует Эней Тактик в сочинении «Искусство полководца», датируемом при­мерно 350 годом до н. э. Судя по описаниям Анны, нефть, смола, сухие поленья и камни были обычным снаряжением дромонов. В этих двух рецептах, разделен­ных полутора тысячами лет, общее - только смола. Но вряд ли стоит сомневаться, что Эней охотно подписался бы под словами византийской царевны, повествующими о воздействии этого оружия на «варваров»: ведь они «не привыкли к снарядам, благодаря которым можно направлять пламя, по своей природе поднимающееся вверх, куда угодно - вниз и в стороны». Снаряды эти упаковывались в глиняный шарик, чем и объясняется распространение огня «куда угодно». Шарик лопался с невообразимым грохотом либо в воздухе, либо при соприкосновении с твердой поверхностью и выделял при этом не только огонь, но и изрядную тучу смоляного дыма, способную служить укрытием целых эскадр.
    Византийский император Лев VI Мудрый (он же - Философ) пишет в своей «Тактике», что на носах кораб­лей первоначально устанавливалась выложенная медью метательная трубка, находившаяся на попечении одного из носовых гребцов, обученных обращению с нею. Позд­нее эти трубки монтировались в пасти драконов и химер, украшавших форштевни, а еще позднее фигуры этих созданий разъезжали по всей боевой палубе, надежно прикрывавшей гребцов, неизменно оказываясь там, где требовалось их присутствие. При неудачном «выстреле» глиняные шарики лопались в воздухе, и огонь рассеи­вался, не поражая цели.
    Пирофоры - «огненосные» суда - по-видимому, были на особом учете и составляли отдельный класс независимо от входивших в их число конкретных типов. Только тогда становится понятной фраза Льва Диако­на: «Кораблей было: с жидким огнем - 2000, дромонов-1000, грузовых кораблей, имевших провиант и военное снаряжение - 307». Эта фраза попутно разре­шает и спор о том, обязательно ли дромоны были огненосными. Как видим - не обязательно.
    Да, военный флот Византии поистине был грозной силой - самой грозной для своего времени. Он долго был единственным и безраздельным хозяином в Море Среди Земель, никто не мог противостоять талассократии ромеев, и ни с кем не желали они ею делиться. Тем неожиданнее оказалось появление в зарезервиро­ванных ими для себя водах арабов - погонщиков верб­людов, варваров, впервые, кажется, упомянутых полко­водцем Ксенофонтом, учеником Сократа. Впрочем, пришельцы эти вполне искренне считали варварами как раз ромеев, чья речь нисколько не была похожа на речь арабов - «отчетливо говорящих» (именно таково значение этого слова). Мало того - даже и вера у них была какая-то... неверная.
    Так полагали и те, и другие. И столкновение между ними не замедлило воспоследовать. В Средизем­ном море встретились два самых сильных и совершен­ных флота мира.

Схолия вторая. ЛЬВЫ МОРЯ.


    Арабы вышли на морскую арену как наследники многовековой легендарной славы финикиян, не сумев­ших пережить завоевания Александра Македонского.
    Их корабли, строившиеся на верфях города Фарса, наполнили новым смыслом библейские фразы о «фарсисских кораблях»,- и точно так же, как их седые тез­ки, они «издалека добывали хлеб свой».
    Отыскали арабы и Золотую Страну царя Соломо­на - Офир, и в их устах он превратился в Софал (Софалу) на побережье Мозамбика и в Софир на проти­волежащем берегу Индии. «В стране Софала повсюду есть золото, с которым по качеству, обилию и величине самородков не может сравниться никакое другое золо­то»,- сообщает географ XII века ал-Идриси.
    Гесиодовы Острова Блаженных арабы переместили из Атлантики в Индийский океан, поближе к Офиру, и явственный отголосок санскритского имени этого Рая - Двипа Сукхатара («Счастливый остров») звучит сегодня в названии Сокотры.
    В начале II века их крошечные каботажные одномачтовики - беспалубные адулии родом из бахрейн­ского селения Адули - привычно швартовались у при­чалов римско-греко-египетского порта Клисма (теперь Колсум) и в гавани Соломона и Хирама Эцион-Гебере (Акабе), а в конце того же столетия арабская торговая миссия обосновалась в китайском городе Гуанчжоу - средоточии торговли и мореплавания вос­точных районов мира.
    И в этом арабы тоже напоминают финикиян: добыча жемчужных раковин и торговля двигали всеми их устремлениями вплоть до эпохи принятия ислама. У них не было военных кораблей, и даже составители Корана пользовались всеобъемлющим словом фулк, обозна­чающим судно вообще. В дальнейшем это название перешло на купеческие суда Европы - хольки, или хулки.
    Предметы роскоши, захлестнувшие арабские города, доставлялись из самых отдаленных уголков обитаемой земли - как когда-то, не столь уж давно, для самых избалованных римских императоров. За четыре года до смерти пророк Мухаммед отрядил по хорошо уже нака­танному пути в Гуанчжоу своего дядю Ваххаба ибн Аби Кабшаха, и тот заложил там первую в Китае ме­четь, чей минарет служил маяком. Чай и кофе, бумага и фарфор, рулоны бумаги и бочонки с крепчайшей «водой счастья» - все умещалось в ненасытных трюмах араб­ских кораблей. Упомянутая вода - это прежде мутный, а позднее прозрачный и еще более хмельной напиток из риса, в котором искали забвения от бед земных поддан­ные Сына Неба. Арабские химики (само слово «химия», как и «алгебра»,- арабское) очистили его и укрепи­ли - так была изобретена водка, не упоминаемая, ес­тественно, Кораном, а потому разрешенная к употреб­лению, в отличие от запретного для мусульман вина.
    Индийский и Тихий океаны, Красное, Черное, Среди­земное моря и особенно Персидский залив («море Фарса») буквально кишели арабскими завами (дау) - быстроходными парусниками водоизмещением до трех­сот тонн, чья биография уже в эпоху императорского Рима насчитывала не одно столетие.
    В литературе довольно часто можно встретить дру­гие, неправильные транскрипции этого слова - дхау или доу. Однако английское слово dhow заимствова­но либо из индийского daba, либо из языка суахили, где его написание (dau) и произношение не вызывают сомнений. Дау - не тип судна, а скорее его класс: парусник, приспособленный для перевозки товаров и людей, то есть имеющий достаточно вместительные и специально оборудованные трюмы и каюты. Можно насчитать свыше двух десятков типов дау в огромном регионе от Восточной Африки до Индостана, включая Аравийское и Красное моря, Персидский залив, аквато­рии у Южной Аравии, Андаманских, Лаккадивских и Мальдивских островов. В каждом районе и у каждого побережья преобладал свой тип: бател (бателла), па-дар, паттамар у индийцев: багла (бангла), зарук, сам­бук у арабов и вообще в Красном море; бедан, остроно­сый джалбаут с просторным трюмом и шеве характерны для Персидского залива; джахази и одам - для Восточной Африки и Лаккадивских островов; котья и тони - для Индии, Цейлона и Мальдивских островов. Подробные сведения о дау можно найти в книге ново­зеландского морского историка Клиффа Хоукинса «Дау», вышедшей в 1980 году.
    Это были килевые суда с наборным корпусом из тикового дерева, доставлявшегося с Малабарского бе­рега Индии, или из акации (особенно после присоедине­ния Египта к халифату). Их штевни крепились к килю, а обшивка имела достаточный запас прочности благо­даря шпангоутам (если они имелись) и уплотнительно-му тросу между досками. Доски обшивки, особенно кор­ма, обильно украшались резьбой или ярко раскраши­вались, причем каждый вид дау украшался по-своему в каждом регионе. Как и у греков, корма арабского судна была самой настоя­щей «визитной карточкой», сразу указывающей, из каких краев его нахуда - капи­тан. Вместо гвоздей приме­нялись деревянные шипы из бамбука или тросовые креп­ления из волокон кокосовой пальмы, ибо арабы были уве­рены в том, что дно Индий­ского океана представляет собой супермагнит, вытяги­вающий из кораблей все ме­таллические части (вероят­но, этим мнением они обя­заны еще не состоявшемуся знакомству с компасом, из­вестным им пока что только по слухам).
    Во времена Крестовых походов сходная легенда появилась в Европе, возмож­но, после начала контактов с арабами, и тоже до зна­комства европейцев с компа­сом. Эпическая германская поэма «Кудруна», создан­ная в XIII веке, рассказы­вает, что в Море Мрака нахо­дится магнитная гора Гиверс, притягивающая корабли (европейские корабли кроме металлических заклепок и якорей имели на борту еще и много оружия, а их экипа­жи нередко были одеты в доспехи). Эта гора обитаема, в ней скрыто волшебное королевство, ее замки вы­строены из серебряных слит­ков и золотых «кирпичей», песок у ее подножия также из серебра. Если дождаться у этой горы противополож­ного ветра, корабль благо­получно продолжит свой путь, а его экипаж до конца жизни ни в чем не будет нуж­даться.
    Гору Гиверс иногда отож­дествляют с Этной исходя из ее поэтического названия Gyber, но едва ли эту ле­генду можно привязать во­обще к Средиземному морю: не говоря уже о том, что сама Этна обитаема, о чем все прекрасно были осведом­лены, трудно объяснить ее нахождение в Море Мра­ка. В Средние века Морем Мрака называли Атланти­ческий океан, это установлено совершенно точно. Где-то там и следует искать гору Ги­верс. Ее название скорее вызывает ассоциации с Ир­ландией - Гибернией, где, кстати, разворачиваются многие эпизоды «Кудруны». Да и герои поэмы наткнулись на гору Гиверс по пути меж­ду устьем Шельды и Нор­мандией, то есть в Ла-Манше. В XVI веке местопо­ложение этой горы отодвину­лось к Северному полюсу. Легенда на карте Пири Рейса 1508 года гласит, что «у Се­верного полюса возвышается высокая скала из магнит­ного камня окружностью в 33 немецкие мили. Ее омыва­ет текучее янтарное мо­ре, из которого вода там, как из сосуда, изливает­ся вниз через отверстия. Вокруг расположено четыре острова, из коих два обитаемы. Пустынные обширные нагорья высятся вокруг этих островов на протяжении 24 дней пути, и на них совсем нет человеческих жилищ». Несомненно одно: для арабов и китайцев магнитная гора существовала где-то на юге, куда и указывали стрелки их компасов; после появления компаса в Европе эта легендарная гора закономерно перекочевала с Си­цилии в район северного магнитного полюса, и стрелки европейских компасов стали указывать на север. Самое забавное, однако, в этой истории, растянувшейся на века, то, что ее виновники - арабы - еще в IX веке, после знакомства с европейскими кораблями, стали при­менять на верфях Басры металлические гвозди при постройке своих судов.
   

   
 
    Дханги
    Джахази
   
    Бум
    ­ 
    Появившись задолго до нашей эры, дау почти сразу же потеснили более древние традиционные типы вроде адулии, хотя в некоторых чертах еще оставались с ними связанными. Конструктивные поиски арабских корабелов развивались в двух основных направлениях, в конечном счете и сформировавших силуэт дау: уменьшении длины киля (до трети длины всего судна); увеличении длины (она стала равной длине киля) и угла наклона балкоподобного форштевня и, немного меньше, ахтерштевня. Все это сводило к минимуму вероятность сноса судна при боковом ветре или течении, повышало его устойчивость на курсе и заметно уменьшало бор­товую качку. Отношение длины корпуса дау по ватер­линии к его ширине по мидель-шпангоуту составило в среднем 4:1 с незначительными отклонениями в ту или другую сторону.
    Более или менее внятных сведений о первых дау не сохранилось. Лишь следуя традиционным воззре­ниям арабских и индийских корабелов, еще и сегодня строящих на верфях всего индоокеанекого побережья от Мозамбика до Индии, включая побережья всех его морей и заливов (особенно в Дар-эс-Саламе, Занзибаре и Момбасе), некоторые типы дау, к самым ранним можно отнести с известными оговорками манхе, махайлу, машву (или мухву, машув) и мтепе. Вероятно, это простое совпадение, что все эти названия начинают­ся с одной и той же буквы, но зато благодаря этому их легко запомнить. Иногда к древнейшим типам относят также арабско-индийскую тони.
    Машва (ал-машфийят) больше всех других напоми­нает адулию: это маленькая полупалубная гребная (две-три пары весел) или парусная лодка, нередко - долбленка, от пяти до девяти метров длиной. Для нее уже характерны острые обводы корпуса и широкий треугольный парус, зачастую сшитый из пальмовых листьев, со срезанным нижним углом, что превращает его, по существу, в сильно деформированную трапецию. Подобно тому как на римских акатиях специально для них использовавшийся парус получил название своего судна, так и этот арабский рейковый парус стали называть дау. Им оснащались все без исключения типы, кроме одного. Машвы более крупные - двухмач­товые, до восемнадцати метров длиной и до тридцати пяти тонн водоизмещением, бравшие на борт до полуто­ра сотен человек,- несли точно такой же парус столе­тия спустя, выходя в каботажное плавание или на мор­ской промысел в районе Бомбея (к северу от него, в за­ливе Кич, и к югу, в Мангалуру, были самые знаменитые верфи дау). Впрочем, к тому времени маш-вами стали называть все типы лодок, похожих на свой прообраз. Например - пятнадцатиметровую одно­мачтовую восьмидесятивесельную шайти (у итальян­цев- саетту, или саеттию,- «стрелу»), тоже с двой­ным движителем, одинаково охотно использовавшуюся и алжирскими пиратами, и арабскими адмиралами.
    Другой наиболее ранний тип дау - беспалубная остроконечная мтепе, чья диагональная обшивка подби­ралась по древнеегипетскому способу, без шпангоутов. Лишь в более поздние времена (а мтепе и сегодня можно изредка повстречать у восточного побережья Африки) доски обшивки стали скреплять не только между собой, но и привязывать к шпангоутам. Эти мтепе имели длину до двадцати метров и грузоподъемность до тридцати тонн, а экипаж их насчитывал до двух десят­ков человек. На всем протяжении их истории мтепе можно было узнать издалека и с первого же взгляда благодаря одной детали, вызвавшей даже споры, следует ли причислять ее к дау: это как раз тот единст­венный тип судна, чья единственная прямая мачта несла на своем единственном рее парус в форме вертикально вытянутого прямоугольника, сплетенный из кокосовых волокон. Этот парус-мат, совершенно не характерный для дау, очень похож на парус судна середины 3-го тысячелетия до н. э., изображенного на рельефе гробницы египетского но­марха Ти. Мтепе, как пола­гают, появились в VI веке, а пик их популярности пришелся на последующие четыре столетия.

   
    Крепление рулевого весла при помощи пили по правому борту.

    Управлял ими кормчий, стоявший на корме с веслом в руке. Лишь начиная с XV века рулевое весло стали прикреплять гибким тросом к корпусу судна, а кормчий, жестко закрепив его, мог иногда передохнуть в бамбуковой или дощатой хижине-каюте, установленной позади мачты.
    Кормовую каюту имела и махайла - маленький од­номачтовый парусник с носовой полупалубой, еще и в наши дни совершающий каботажные рейсы вдоль бере­гов Красного моря и Восточной Африки. Кажется, это первое арабское судно, чья мачта с одним реем, красующаяся в носовой части, приобрела наклон вперед, как античный долон. Это стало одним из харак­терных признаков почти всех дау. Махайлу, впрочем, иногда путают с очень похожим на нее нурихом - на­столько похожим, что различия едва уловимы. Не отсю­да ли и само название махайлы - «обманщица» в воль­ном переводе (родственно нашему «мухлевать»)? Или это было судно пиратов и контрабандистов? Может быть, нурих вправе разделить с махайлой приоритет введения новшества в части установки мачты.
    Следующим шагом, по-видимому, стали быстроход­ные манхе, появившиеся в Индийском океане и его морях. Они имели шпангоутный каркас, но оставались беспалубными. Короткий киль, сильно развитый крутой форштевень, острая корма делали их хорошо приспособ­ленными к открытому морю. Манхе относятся к так называемым полуторамачтовым судам: кроме грот-мач­ты они имели еще одну, примерно на треть ниже по высоте. Собственно, вторая мачта мыслилась как «про­тивовес» к первой и поэтому получила имя мизан («весы»), сохранившееся в ан­глийском, а в России превра­тившееся через голландское bezaan в «бизань». Обе эти мачты-однодеревки бы­ли сильно наклонены вперед (до двадцати трех градусов) и несли на косом рее пару­са дау соответствующих размеров, пропорциональных высоте мачт. К концу XVIII века на грот-мачте манхе добавился стаксель, а форштевень украсился бушпри­том.

   

    По сравнению с этими четырьмя типами мало нового можно усмотреть в полуторамачтовых тони (дони), родившихся в Индии, но моментально воспринятых арабами. Разве что - более высоко приподнятая балка ахтерштевня, придающая плавность линии кормы и способная служить рудерпостом для навешивания руля, да еще - пронизывающие насквозь бортовую обшивку брусья бимсов, явно введенные только для прочности судового набора, ибо сплошная палуба появилась на тони значительно позднее. В XVIII веке грот-мачта тони обзавелась стакселем и превратилась в фок-мачту, а ее прежняя роль перешла к заметно удлинившейся бизани, а еще позднее некоторые тони сделались трех­мачтовыми.

    Таковы были наиболее ранние типы дау.
    Может быть, к ним надо причислить еще западно-арабский одномачтовый парусник кхалиссу, чей район плавания ограничивался каботажем в водах, омываю­щих Аравийский полуостров: она имеет несомненное сходство с махайлой и нурихом, отличаясь от них лишь сплошной палубой и плоской кормой. Последняя деталь, вернее всего, пришла из Египта. Но кое в чем кхалисса напоминает и античные суда, например скафу: более крупные имели сплошную палубу и ходили самостоя­тельно, кхалиссы же помельче представляли собой разъездные лодки для сообщения с берегом или между кораблями и волочились на привязи за кормой больших дау.
    Группой таких больших дау, родственных конструк­тивно, были двухмачтовые бателла и самбук, одномач­товый зарук и двух-трехмачтовый паттамар.
    Старейшиной в этой компании, безусловно, следует признать беспалубный зарук (заврак) с затейливо рас писанной обшивкой, особен­но привычный для купцов и рыбаков всех побережий Аравийского полуострова. Мачта его, наклоненная вперед на десять-пятнадцать градусов, удерживалась с бортов двумя-тремя парами вант, а спереди и сзади – мощными штагами.
   
   


   

    Расположенная в центре судна, она несла на своем косом рее, составленном из двух деревь­ев, парус дау. В конструк­ции зарука просматривают­ся некоторые древнеегипет­ские черты, и составной рей - хорошее подтвержде­ние тому. Да и румпельное управление посредством двух бортовых «штуртросов» за­ставляет вспомнить страну фараонов.
    Довольно близка к заруку арабско-индийская бател­ла (бател). Возможно, она появилась как результат развития этого типа дау. Главная ее особенность - наличие сплошной палубы Две эти бателлы очень похожи, но различия все же есть палуба-площадка - ахтердек. На ахтердеке часто размещалась музыкальная команда, старавшаяся скрасить громом своих бараба­нов и пронзительным визгом раковин однообразие мор­ской службы. Эта какофония служила также сигналом прибытия в порт или выхода в море - как у римлян. Арабская бателла разнилась от индийской тем, что ее мачты имели разный наклон вперед: грот - до двадцати градусов, бизань - до шести. У индийской же бателлы обе мачты были параллельны, и угол их наклона не превышал шести градусов. И та и другая несли паруса дау, причем у индийской бателлы рей грот-мачты был постоянно развернут к правому борту, а бизань- мачты - к левому, что поз­воляло ей при смене галсов делать поворот оверштаг или фордевинд по выбору (позднее так стали оснащать и другие дау, например тони).
   
    Паттамар.
   
    Самбук.

    Нечто среднее между заруком и бателлой представлял собой бирманско-индийский очень вместительный паттамар, часто использо­вавшийся как лесовоз. Ма­лые паттамары были беспа­лубными или полупалубными, большие (грузоподъемно­стью в двести-триста тонн) имели полную палубу и вы­сокий ахтердек, обе мачты были наклонены вперед не менее чем на двадцать градусов, а реи составлялись из нескольких деревьев, при­чем их длина была пропорциональна длине самих мачт, то есть бизань-рей был короче грота-рея ровно на треть. Особенностью паттамара было то, что его палуба состояла из отдельных хорошо пригнанных друг к другу щитов, свободно покоящихся на массивных бимсах, и была съемной. Можно только удивляться тому, что эти высокомореходные грузовики использовались лишь в малом плавании вдоль Малабарского берега!
    Каждый тип дау имел свои достоинства и свои не­достатки. Но самым популярным типом, при всех его изъянах (где их нет!), был самбук (самбука, санбук), чей силуэт явственно напоминает сильно увеличенную кхалиссу. Эта популярность помогла самбуку не заме­тить течения времени, его можно повидать и в наши дни у всех побережий Индийского океана. При длине свыше двадцати метров и ширине около пяти водоиз­мещение самбука достигает восьмидесяти тонн, а грузо­подъемность - пятидесяти (есть и маленькие самбуки, берущие на борт пятнадцать-двадцать тонн груза, и средние - от двадцати до тридцати). Острые обводы и низко сидящий корпус делают самбук одним из самых быстроходных судов этого класса, способным разви­вать скорость до одиннадцати узлов. Его кормовой набор, острый в подводной части, постепенно расширяет­ся и кверху от ватерлинии становится плоским, почти транцевым, предоставляя огромное поле деятельности художникам, специализирующимся по раскраске судов. Общая палуба изящно прогибается начиная от носа и переходит незаметно в настил кормовой каюты. Грот-мачта, установленная в районе мидель-шпангоута, и би­зань имеют одинаковый, примерно десятиградусный на­клон вперед и несут на своих сильно скошенных состав­ных реях паруса дау. Позднее такие паруса или похо­жие на них назовут латинскими.
    Паруса дау управлялись фалами и шкотами, спле­тенными из волокон кокосовых орехов и вымоченными в воде. Корпус конопатился кокосовым волокном, пропи­танным шахаму - смесью извести и китового жира или древесной смолы, а сверху часто покрывался слоем акульего жира. Дерево пропитывали растительным мас­лом, предохранявшим от гниения и коварного древоточ­ца теридо. Скорость этих суденышек достигала в сред­нем четырех узлов, а обычным сроком их службы было одно-два столетия, в зависимости от типа и способа по­стройки. Дау везли в своих обширных трюмах перец, имбирь, кардамон, шелк, драгоценные камни и жем­чуг - из Индии, золото и слоновую кость - из Афри­ки и Мадагаскара, гвоздику и мускатный орех - из Индонезии, жемчуг - с Бахрейнских островов, рубины, топазы, голубые сапфиры, корицу и белых слонов - с Цейлона, золото и алмазы - с Зондского архипелага, камфору - с Борнео, пряности - с Молуккских остро­вов. Все это вместе можно было увидеть в гаванях Басры или Сирафа. Начиная с IX века они регулярно плавали на Яву, уверенно открывая навигацию в ноябре и закрывая ее в апреле, когда приходит пора юго-за­падных муссонов.
    Арабские моряки не знали понятия долготы, зато широту определяли довольно точно путем измерения угла положения Полярной звезды с помощью особо­го, известного только им прибора. Птицы указывали им путь к берегу, пока в Китае они не заимствовали изобретенный, вероятно, в III веке «чи-нан» - указа­тель юга (так китайцы называли компас). Арабы зна­чительно усовершенствовали его, и это дало новый тол­чок развитию арабского мореходства. По крайней мере с X века арабские капитаны, как полагают, пользовались картами, хотя твердых доказательств этому нет. Картографические привязки бы­ли ориентированы на «пуп Земли» - Мекку, и поэто­му на арабских картах мир как бы перевернут: север у них внизу, а юг вверху (на юг были ориентированы и стрелки арабских компасов). Такими же были ранние кар­ты испанцев и португаль­цев, заимствовавших этот принцип у мавров. А в VII веке арабы довольствовались образом мира в виде ги­гантской птицы с головой в Китае, хвостом в Алжире, сердцем в Аравии, Месо­потамии и Египте, правым крылом в Индии и левым в Средней Азии. Звезды пятнадцати созвездий увле­кали арабские корабли к каждому перу этой пти­цы, ко всем сторонам гори­зонта, и везде, куда они их приводили, арабы основы­вали свои фактории, а иногда и города. В наиболее часто посещаемых иноземных портах права мусульман­ских купцов отстаивал арабский кади, выступавший также и их судьей в различных спорах. В конце VIII века китаец Ду Хуань публикует пространные «Замет­ки о посещенных странах», вполне способные служить лоцией на трассе Гуанчжоу - Басра.

   

   
    Зеркально-симметричное изображение созвездия Воро­на в книге ал-Суфи (903-986).

    Хорошо известный Синдбад из сказок «Тысячи и одной ночи» являет собой собирательный образ араб­ских купцов VIII века, а семь его путешествий при­открывают завесу над маршрутами того времени. Не­сомненно, Синдбад бывал в Индии, на Яве, Цейлоне и Суматре, заплывал в Южно-Китайское море. Возможно, ходил он и в Африку. Цейлон (Остров Обезьян) он посетил дважды, угодил в плен к пиратам и был ими продан торговцу слоновой костью. В Острове Людоедов нетрудно узнать Суматру, эта слава сохранялась за ней еще долгие века, как и название Страна Золота (наряду с Малаккой): говорили, что правитель Суматры еже­дневно бросал в дворцовый бассейн слиток этого металла. Михраджан, к которому попал Синдбад,- это искаженное индийское «махараджа», но отсюда преж­девременно делать вывод, что речь идет здесь об Индии. Возможно, что Синдбад добрался гораздо дальше - до Индонезии: Островами Махараджи называли в те вре­мена Яву и Малайский архипелаг. Оттуда он мог привезти и кокосовые плоды. Кокосовое масло и копра доставлялись с Кокосовых островов, камфора - с юга Китая и Японии или с Тайваня; перец - из муссонных областей юго-восточной Азии и Индии, корица - с Цейлона, Молуккского архипелага, из Китая, Лаоса, Вьетнама и Индонезии, алоэ - из Африки и Мадага­скара, хотя оно есть и на юге Аравийского полу­острова. В сказке о Синдбаде часто употребляется выражение «мы плыли из моря в море, от суши к суше, мимо островов». Однако это вовсе не означает, что его маршруты пролегали по исхоженным вдоль и поперек современным морям южного полушария. Во времена Синдбада, да и значительно позднее, понятие «моря» было несколько иным, близким к понятию антич­ной эпохи. Например, нынешнее Южно-Китайское море делилось арабскими географами на семь морей, самыми опасными из которых считались Кундран и Канхай, славившиеся своими тайфунами.
    Где-то на юго-востоке находилось еще одно море, известное по упоминаниям некоторых источников. В сказках «Тысячи и одной ночи» его называют Морем Гибели. Корабли там подхватывала и уносила куда-то, откуда они уже не возвращались, гигантская птица Рухх, или Рох («ветер»: так арабы называли вне­запные тайфуны). Вот что рассказывает об этом море своему пассажиру-купцу капитан арабского судна: «Мы сбились с дороги в тот день, когда против нас поднялись ветры и ветер успокоился лишь на следующий день утром. И мы простояли два дня и заблудились в море, и с той ночи прошел уже двадцать один день, и нет для нас ветра, который бы снова пригнал нас туда, куда мы направляемся. А завтра к концу дня мы достигнем горы из черного камня, которую называют Магнитная гора (а вода насильно влечет нас к ее подножию), и наш корабль распадется на части, и все гвозди корабля полетят к этой горе и пристанут к ней, так как Аллах великий вложил в магнитный ка­мень тайну, именно ту, что к нему стремится все железное. И в этой горе много железа, а сколько - знает только Аллах вели­кий, и с древних времен об эту гору разбивалось много кораблей...» Все, конечно, вышло так, как он предсказы­вал. «И мы не заснули в эту ночь,- жалуется купец,- а когда настало утро, мы приб­лизились к этой горе, и воды влекли нас к ней силой. И когда корабль оказался у подножия горы, он распался, и все желе­зо и гвозди, бывшие в нем, вылетели и устремились к магнитному камню и застря­ли в нем, и к концу дня мы все кружились вокруг горы, и некоторые из нас утонули, большинство потонуло, а другие спаслись, но что спаслись, не знали друг о друге, так как волны и противный ветер унесли всех в разные стороны».

   
    Арабский купец. Миниатюра.

    Видно, корабль этого капитана попал в район Зонд­ских островов, где наблюдается сильная магнитная аномалия. Прилегающую к ним часть Южно-Китайско­го моря и сегодня называют Морем Дьявола, уподобляя плавание в нем плаванию в районе Бермудского тре­угольника. Несомненно одно: арабские моряки про­кладывали свои трассы далеко от Басры, где был цент­ральный рынок их товаров, и от Сура, где строились их корабли. И самыми рядовыми, привычными были для них рейсы в Индию. Само имя Синдбад - это искажен­ное «синдхупати» (властитель моря). Так индийцы, а вслед за ними и арабы, называли судовладельцев. В сказках «Тысячи и одной ночи» Синдбад Мореход дей­ствует рука об руку с Синдбадом Сухопутным: арабские корабли трудились рука об руку с сухопутными кара­ванами, выполняя одну и ту же задачу. Великий кара­ванный «шелковый путь» между Ближним и Дальним Востоком арабы продублировали «морским шелковым путем», связавшим Персидский залив с Южным Кита­ем. Путь из Сохара - крупнейшего их порта (в нынеш­нем Омане) до Поднебесной империи занимал три года, и примерно два из них приходились на торговые опера­ции в промежуточных портах.

    Морской труд высоко почитался в Аравии из-за великих трудностей, поджидавших моряков на их пути. Но это была их работа, их профессия. Тот же, кто не при­надлежал к их числу, всегда предпочитал хорошо наез­женные сухопутные дороги, хотя и они тоже не гаранти­ровали безопасности путешественникам. В книге, напи­санной внуком эмира Кабуса для своего сына Гилан-шаха и представляющей собою свод житейской муд­рости XI века, ее автор Кей-Кавус дает совет, как должен вести себя благоразумный мусульманин, ког­да обстоятельства вынудят его пуститься в дальние края: «Если в путешествии по суше заработаешь поло­вину на десять, то не пускайся в море ради одного на десять, ибо в морском путешествии барыш по щико­лотку, а убыток по горло, и не нужнр, гоняясь за малым, пускать на ветер большой капитал. Ведь если на суше случится несчастье, так что добро погибнет, то, может быть, жизнь-то останется. А на море угроза и тому и другому - добро можно снова нажить, а жизнь нет. Море сравнивали также и с царем: сразу все достается, но сразу все и теряется». Примерно так мы могли бы предостеречь завсегдатая игорного дома!
    Избрав основным полем своей деятельности южные моря, арабы, когда подошло время, взглянули и на се­вер. На севере широко расстилалось многоисплытое Море Среди Земель, и жители его побережий уже от­лично знали товары Востока, с ностальгической ноткой вспоминая те времена, когда эти товары можно было задешево купить в любой портовой таверне. Их достав­ляли торговые парусники Леванта, Египта, Архипелага. Слава древних «кораблей Библа» засияла новым при­тягательным блеском в алчных глазах арабских купцов, называвших эти корабли «джуди» - иудейскими. С ко­раблями моря соперничали корабли пустыни, столь же медлительные и нарядные: бесконечными вереницами тянулись по суше тяжко нагруженные караваны, спе­ша за своими сказочными прибылями. Вполне естест­венно, что и морские трассы, и караванные тропы ревниво оберегались от чужого глаза и тщательнейше охранялись. Чтобы завладеть ими, требовались превос­ходящие армии и военные флоты.
    У арабов боевых кораблей не было. Сколько раз эти южные гости отваживались появляться в том осином гнезде, в какое превратили Средиземное море пираты-профессионалы и пираты-любители всех мастей и калибров, сколько их кораблей осталось на его дне - этого не подсчитает никто. И никто не скажет, когда и при каких обстоятельствах вызрела у арабов мысль о том, что нужен военный флот - оберегать торговые парусники, береговые базы и места складирования товаров, а при случае и ухватить то, что плохо лежит и не очень-то надежно охраняется.
    Они начали строить его во второй половине VII века, когда морское могущество Византии достигло зенита. Теперь флот понадобился арабам еще и для то­го, чтобы принести правую веру в те места, куда не в состоянии были проникнуть всадники и пехотинцы. Кроме того, как раз в это время появилась необходи­мость в защите верфей Акки и Сура, Александрии и Равды, одно за другим спускавших со стапелей новые купеческие суда арабов и подлечивавших старые.
    Служба в военном флоте с самого начала стала чрезвычайно почетной, даже с оттенком некой святости. Ее домогались всеми мыслимыми и немыслимыми сред­ствами, поэтому контингент арабских моряков был, что называется, «один к одному», выбор был здесь неогра­ничен. Дело в том, что кроме всегда своевременно вы­плачивавшегося (за этим внимательно следил визирь) вполне достойного жалованья, равного жалованью ар­мейских чинов, морякам причитались еще четыре пятых всей добычи - и это было узаконено в Коране! Только оружие и пленники доставлялись ко двору халифа...
    Когда-то римляне, не имевшие флота, никакими усилиями не могли закрепиться в Сицилии, куда карфа­геняне перебрасывали морем свежие войска и припасы. История эта повторилась у осаждаемых арабами пор­товых городов Леванта, где они планировали строить свои корабли и основать самые богатые свои фактории. В роли карфагенян здесь выступили ромеи, и как много лет назад между римлянами и карфагенянами, так теперь между арабами и византийцами вспыхнула вековая неприязнь, требовавшая вечной войны.
    Исторические аналогии можно продолжить. Подоб­но тому как греки тогда построили боевые корабли римлянам, а потом и ромеям, так теперь арабам помогли в этом деле потомки финикийских мореходов, согнанные ими со всей мусульманской вселенной на свои верфи.
    По-видимому, арабы, превосходные знатоки геогра­фии, уже наметили вчерне план своих будущих завое­ваний и прикинули соотношение сил.

    Стараниями халифа Омара был расчищен и бла­гоустроен давно заброшенный Нильско-Красноморский канал. По нему и вдоль него частью своим ходом, частью в разобранном виде на спинах мулов и верблю­дов были доставлены в Средиземное море первые кораб­ли арабов.
    Александрия - вековая житница Рима - стала после этого более чем на столетие житницей Аравии, а на ее верфях зазвучала гортанная речь вчерашних бедуинов: поручив женщинам заботу о своих верблю­дах, они строили флот.
    Новым великолепием заблистала древняя Акка. Ее гавань имела вход шириной около сорока метров, что открывало доступ в нее даже самым крупным весельным кораблям. Вход этот преграждался массивной це­пью - как в Карфагене, Милете, Константинополе.
    В Александрии арабы подновили изрядно обветшав­ший маяк, внимательно изучили принцип действия его механизмов и особенную заботу уделили его громад­ному полированному зеркалу, фокусирующему солнеч­ные лучи так, что, по свидетельству таджикско-пер-сидского поэта XI века Насира Хосрова, «если суд­но румийцев, шедшее из Стамбула, попадало в круг дей­ствия этого зеркала, на него тотчас же падал огонь, и судно сгорало».
    Самым сильным противником, попавшим в поле их зрения, оказалась, естественно, Византта с ее огнеды­шащими дромонами. Первым чувством, овладевшим арабами при этом знакомстве, был страх. Он быстро прошел, но вновь появился после ряда катастрофиче­ских поражений на море. Даже Нильско-Красномор­ский канал, уже порядком к тому времени запущен­ный, был закрыт ими в 775 году ввиду угрозы кара­тельной экспедиции византийского военного флота в южные моря. (Его пытался оживить лет двадцать спустя Гарун ар-Рашид, но отказался от этой затеи и приказал отвести воды канала в озеро Биркет ал-Джубб, больше чем на тысячелетие прервав сообщение между двумя морями.)
    Поэтому, не тратя драгоценного времени на инже­нерное теоретизирование, арабы поручили корабелам переоборудовать в спешном порядке торговые суда в военные, взяв за образец именно «дармун» (дромон). Задача оказалась несложной: она свелась, в сущности, к тому, чтобы изменить расположение гребцов, прикрыть их сверху просторной боевой палубой и устано­вить на ней всевозможную технику, включая пневмати­ческие и механические устройства для метания жид­кого огня.
    Использовали ли арабы вслед за ромеями римский абордажный мостик корвус («ворон») - неизвестно, но скорее всего да, потому что, во-первых, дромон был во многом скопирован с либурны, где такой мостик был неотъемлемой деталью, а во-вторых, абордажные мос­тики упоминают, не вдаваясь в детализацию, и визан­тийские, и арабские источники. Возможно, впрочем, что здесь имеются в виду боевые площадки на баке и юте, поддерживавшиеся пиллерсами в виде навеса, но одно другого не исключает.
    Для кораблей новых типов, особенно торговых, ни­чем не напоминавших привычные дау, арабы заимство­вали греческое слово «нав», очень похожее на их «зав» (дау) и тоже обозначающее просто судно, не­зависимо от его типа. Неизвестно, называли ли арабы своих судовладельцев завхудами или захудами, но это вполне можно допустить по аналогии с новорожден­ным словечком на (в) худа - калькой греческого «навклер» («худа» - хозяин, владелец).
    Средиземноморские корабелы творили истинные чу­деса.
    Древнеегипетское гребное грузовое судно бар-ит, ко­торое греки вслед за Геродотом именовали барис и которое в эпоху императорского Рима использовалось чаще всего как погребальная ладья, они превратили в грозную парусную бариджу - особо быстроходный корабль, навевающий ассоциации с пиратскими миопа-ронами киликийцев. Впрочем, с миопарона он и был, пожалуй, в основном «списан», судя хотя бы по несвой­ственному арабам прямому парусному вооружению. По-видимому, бариджа развивалась параллельно с ви­зантийской бардинн, менявшей свое звучание от года к году: барджиа, барджа, барза... Бариджи в числе сорока пяти человек своего экипажа имели хлебопека и плотника, что свидетельствует о дальности их разбой­ничьих рейдов, наверняка небезопасных, а также ме­тателей жидкого огня (наффатинов) и специальный абордажный отряд. Исходя из названия судна, хотя и заимствованного из Египта, но ставшего значимым у новых хозяев (бариджа - «несущее крепость»), и количества воинов (тридцать-сорок человек), оно имело на палубе башню по образцу византийских кораб­лей: в ней укрывались бойцы, а на верхней ее площад­ке стояли метательные орудия и сифоны с жидким огнем. Если бы какому-нибудь купцу первых веков на­шей эры сказали, что ему придется когда-нибудь спа­саться от барит, он рассмеялся бы шутнику в лицо! И вот - шутка стала явью. Бариджи уверенно потесни­ли миопароны во всех пиратских флотах.
    Кораблями среднего класса были, по-видимому, на-кира, саллура и мусаттах («палубный»), но что они собой представляли - неизвестно. Вероятнее всего, предком мусаттаха был какой-нибудь античный ко­рабль: у греческих и римских авторов легко можно най­ти понятие «палубные суда» (это всегда подчеркива­лось) наряду с «пиратскими» - то был не класс, а, скорее, родовое понятие. Да и саллура напоминает своим названием ромеиские селандр и элуру, слово это явно греческое.
    Византийский пурпуроносный хеландий дал арабам по крайней мере две модификации: нарядную харра-ку («испепеляющую»), чьим основным орудием было множество приспособлений для метания жидкого огня, и многопалубную трехмачтовую шаланди. Шаланди - узкое и длинное судно до шестидесяти метров длиной и до десяти шириной, то есть построенное в соотно­шении 6:1 и предназначенное в первую очередь для абордажного боя и захвата береговых крепостей: ее экипаж насчитывал до шестисот человек. В формиро­вании облика шаланди, вероятно, не последнюю роль сыграл созвучный хеландию южноморский парусный коландий, то есть здесь мы видим такой же судострои­тельный гибрид, как в случае с бариджей. Впослед­ствии, когда арабы уже уверенно владели морем, на­добность в харраке отпала, и она вернулась к своему первообразу - стала прогулочным судном царственных особ и непременной участницей помпезных празднеств на воде.
    Примерно столько же моряков, как шаланди, брал на борт быстроходный и очень маневренный гураб («ворон»), тоже бесспорный наследник античной диеры, вероятнее всего либурны. Он имел сто восемьдесят греб­цов - на десяток больше, чем на триере, и почти вдвое больше, чем на дромоне. Относительно его названия можно предложить две версии: либо арабы просто пере­вели на свой язык римское слово «корвус» и этот корабль предназначался исключительно для абордажа, либо он был изобретен на верфях Хисн-ал-Гураба в Хадрамауте, древнейших в арабском мире наряду с верфями Адена и Маската. Вероятнее второе, так как достоверно известно, что гурабы очень часто использо­вались для оперативной переброски войск, то есть слу­жили транспортами. И уж во всяком случае они не имели никакого отношения к галльскому карабу - ма­ленькому и не слишком популярному даже в античности гребному плетеному челноку, обтянутому дублеными кожами (хотя карабы изредка попадаются в византий­ских и арабских документах). Греческий эквивалент ка-раба - рапта, означающая «сшитый из лоскутьев», упоминается автором «Перипла Эритрейского моря», встретившим где-то возле Занзибара «очень много сши­тых лодок», и его земляками Диогеном и Диоскором лет десять спустя, как свидетельствует Клавдий Птолемей.
    Караб заслуживает того, чтобы сказать о нем не­сколько слов. Название это звучит как ассирийское (karabi) или древнеиндийское (karabhas) - «верблюд» (отсюда «караван»). У греков оно прилагалось к жуку-рогачу, жужелице, крабу - то есть тоже имело отно­шение исключительно к животному миру. С этими значе­ниями его заимствовали римляне (а от них и итальян­цы). Но позднее, после британских походов Цезаря, было добавлено еще одно - вид галльского судна. Правда, оно у них так и не прижилось: караб в пер­вом значении упоминает только Плиний Старший в своей «Естественной истории», во втором - севильский архиепископ рубежа VI и VII веков Исидор в «Этимологиях». Сам Цезарь увиденные им суда не называет никак, он только дает их местные названия и описание: это плетеные из прутьев челноки, обтянутые дублеными настоем дубовой коры бычьими шкурами. Так в римский лексикон пришли carabus и coracles, обозначающие од­но и то же - те самые челноки британцев и ирланд­цев. Второе из них не прижилось: возможно, это всего лишь вариант первого, имевшего поистине счастливую судьбу.
    Подлинное их название - карра, или курра. Галль­ское currach, кельтское curragh означает «болото». В древности под болотом понимали также любое мелко­водье, в том числе и реку: Азовское море, например, во всех античных источниках значится как Меотийское болото. Итак - челнок для мелководья. (Тут можно вспомнить также широкие и тоже плетеные, а иногда и обшитые кожей, «мокроступы» для хождения по боло­ту или глубокому рыхлому снегу - предшественники лыж, хорошо известные у многих народов с незапамят­ных времен.) Это в полной мере соответствует тому, что нам известно о каррах - челнах для рыбной ловли у побережий и на реках. Имя караб они получили не только обычным путем - по созвучию. Изображение караба на римской мраморной гробнице в районе мыса Болт-Тейл близ устья реки Эйвон и особенно на полях рукописи Витрувия, где упоминается это судно, показы­вают легкий челнок с плавно изогнутыми бортами и гладкой обшивкой из кож с промазанными смолой или жиром швами. Самой удивительной была кормовая часть: весь корпус примерно до его середины был плотно обмотан вкруговую канатом, уложенным, как нитка на катушке. Это предохраняло рыбака от непо­годы. А управлял он, когда судно скользило по течению, посредством двух тросов, продетых сквозь обшивку и закрепленных на навесном руле. Эта-то внешность, ни­где больше не встречавшаяся, и напомнила италийцам о коконе с двумя усами, как у жука.
    Слово curragh каждый народ озвучивал по прави­лам своей грамматики: бритты - карра, латиняне - курра, добавляя традиционное окончание «ус». По-ви­димому, галлы называли так любое транспортное сред­ство, как велось у многих народов, например у их соседей германцев (Fahrzeug - и повозка, и корабль, и вообще все, пригодное для перевозки), и конструк­ция их была одинаковой. Это переняли и римляне. Уже во время галльских войн Цезаря Цицерон первый воспользовался словом currus, имея в виду легкую двухколесную коляску. Историки Тит Ливии и Тацит, поэты Вергилий и Овидий называли так прежде всего боевые и триумфальные колесницы, Катулл ввел это слово в оборот со смыслом «летящий по ветру корабль», подчеркнув быстроходность карры. В современном английском языке саг - повозка, колесница, во фран­цузском chariot - повозка, а из итальянского caretta через немецкое Karreta эта слово вошло и в русский лексикон.
    Что же касается открытого коракла, представляв­шего собой широкую плетеную корзину, обтянутую ко­жами, то его имя, если только оно не вариант карры, могло родиться из греко-римского согах - «ворон» и «цвет воронова крыла». В итальянском и сегодня со-racia - сизоворонка. Возможно, шкуры, обтягивавшие кораклы, были темнее, чем на Карабах. Это тем более правдоподобно, что кораксами называлось также одно племя в Колхиде (по цвету своих плащей), а по Чер­ному морю разгуливали плетеные камары («черные», «темные»).
    К карре и карабу, просуществовавшим в Ирландии вплоть до нашего века, мы вернемся, а пока - еще немного о гурабе.
    Гураб относился к классу галер, включавшему в себя также шини и джафн. Пожалуй, ни один класс судов не породил столько противоречивых мнений, не­редко на грани фантазий, как этот. Забавно читать, как иные «знатоки» переписывают друг у друга «пара­метры галеры» - «точную» (до сантиметра!) длину, ширину и осадку, водоизмещение и вооружение и много чего еще. А между тем никогда и ни в одной стране не существовало такого типа судна, как галера. С самого начала это было собирательное, родовое понятие, вклю­чавшее в себя ряд общих признаков,- точно так же, как не существует просто судна дау. Даже слово «класс» приложимо к галере с существенными оговор­ками, так как галерами могли быть суда разных классов. Применительно к античности, например, галерой при­нято называть любое деревянное гребное или парусно-гребное судно, не подходящее под понятие челнока. Галера могла иметь один ряд весел (как пентеконтера), два (либурна), три (триера), различаясь, естественно, всеми своими признаками. Так повелось, и ничего тут не поделаешь. Эта традиция породила, скажем, такое устойчивое словосочетание, принятое всеми историками мира, как «галера Махдия»: так окрестили судно, затонувшее у этого африканского мыса во время прав­ления Суллы.
    Из древнегреческого языка мы знаем слово «га-лее», о чем говорилось выше, и нельзя ручаться, что в византийскую эпоху древняя галера не получила второе рождение в значении «гребная галея», но это все-та­ки маловероятно, ибо галея и без того была гребным судном; а что касается похожих по звучанию грече­ских «галерос» (наречие, означающее «спокойно») и «галэс» («нечто, собранное вместе»), то они ничего об­щего с морем не имеют. В латинском «галерус» - ме­ховая шапка, парик и бутон розы.

    Слово же «галера» применительно к судну появилось лишь во времена Крестовых походов или чуть раньше - но не от караба и не от арабского гураба, вошедшего сперва в европейские словари как голаб и голафр. (Близость к этой ранней форме сохранила испанская «голета» - шхуна, а «галера» и «галерон» стали обоз­начать тюрьму.) Галера - слово чисто греческое, хотя в античности неизвестное. Его пустил в оборот, скорее всего, какой-нибудь византийский поэт, соединив gals, galos («соль» - так Гомер метонимически имено­вал море) и eretmon (весло) либо eres (ряд весел). Эта лингвистическая «конструкция» быстро прижилась благодаря хорошо известным со времен античности «эрам»- прежде всего диерам и триерам, входившим в состав византийских флотов. Поэтому нельзя исключить и того, что шини и джафн - это всего лишь другие названия дармуна, скопированного с дромона, или его эпитеты: на эту мысль наводит одинаковое количество гребцов - ровно сотня. Если это так, то сходными были и параметры этих типов галер, и количество воинов - полторы сотни, как на дромоне.
    Связь между большими кораблями, обеспечивавшую переброску войск туда, где они в данный момент всего нужней, поддерживали сорокавесельные самарии и шес-тидесятивесельные акири, или абкары, имевшие еще и мачту с парусом. Эти суда принадлежали к разряду транспортных, существенно отличавшемуся от анало­гичного класса у византийцев.
    Почетное место в нем занимала парусно-гребная тарида, или фарида (начальная буква этого слова «тэ­та» известна также как «фита» и передавала звук, сред­ний между этими двумя). Это была новейшая модифи­кация греческой гиппагоги. Название она получила по своей главной функции; в его основе лежит семит­ское far - конь, лошадь: fame у хеттов, faris у арабов, а позднее и в греческом появились понятия fares, farion - арабский скакун, откуда и древнерусское сло­во фарь - конь для верховой езды (в отличие от комоня - гужевой лошади). На разных побережьях Среди­земного моря название этого судна звучало как тарета, тарта, тереда и в конце концов выкристаллизовалась в итальянскую тартану, занимавшуюся, кроме всего про­чего, грузовыми и пассажирскими перевозками. Судить о ранней тариде мы не можем, поскольку таких сведений нет, а переносить на нее более поздние характеристики рискованно, потому что арабы никогда не были таки­ми консерваторами, как египтяне или даже греки, и пос­тоянно совершенствовали свои суда, порою переделы­вая, улучшая, изменяя их до неузнаваемости. При этом они полагались на мудрость древнего изречения: «Луч­шее - враг хорошего». Даже допустить, что первые тариды скопированы с византийских гиппагог, - и то некорректно.
    Еще одним типом транспортного судна у арабов бы­ли двадцативесельные транспортные ушари для раз­грузки или погрузки стоящих на рейде кораблей, не способных подойти к берегу из-за своей осадки. (Так поступали когда-то и римляне в устье Тибра.) Здесь есть одна деталь, заслуживающая внимания. По сви­детельствам арабских источников, большие лодки, осу­ществлявшие грузовые операции на Ниле, тоже назы­вались ушари. Возможно, это слово хранит отголосок имени одного из верховных божеств египтян, покровите­ля мореходов Усира (греческого Осириса). С древней­ших, еще доисламских времен, в арабском лексиконе существовало слово «ушр», обозначавшее десятую часть стоимости всего товара, уплачивавшуюся порто­вым таможенникам. В ней нетрудно разглядеть деся­тину, жертвовавшуюся всеми мореходами древности, без различия национальности, богам. В данном случае, по-видимому,- Усиру. И тогда нильские ушари могут иметь какое-то отношение к «солнечным ладьям» фа­раонов, деградировавшим точно так же, как погре­бальные ладьи - тоже некогда священные, но потом превратившиеся в бариджи. Оба эти типа были чисто гребными - особенность, арабам непривычная. Тип движителя диктовался здесь главной функцией, требо­вавшей полной независимости от капризов ветров и те­чений.
    Чаще всего к услугам ушари прибегали тяжелые трехпалубные куркуры, в коих совсем нетрудно при­знать античный керкур. Они сплошь и рядом исполь­зовались как грузовые суда в составе военных эскадр.
    К разряду транспортно-грузовых относилась и хам-маля - плавучая мастерская для ремонта кораблей, снабженная всем необходимым. На ней были обору­дованы каюты для разного рода специалистов по судо­ремонту и кладовки для хранения оружия и воинской амуниции. Хаммаля была, так сказать, «скорой по­мощью» военному флоту.
   

    На мелководье и на ре­ках грузовые операции осу­ществляли балямы - пло­скодонные парусники, снаб­женные веслами. Величи­на их трюмов была поистине устрашающей.
    Посыльную, дозорную и разведывательную службу несли уже упоминавшиеся шайти, самбуки и легкие, чрезвычайно маневренные заруки (завраки), скверно, однако, переносившие даже слабое волнение на море. После завоевания арабами Пиренейского полуострова компанию им составил ка­риб, почти незаметный на во­де. Снабдили ли арабы этот бывший караб еще и пару­сом - вопрос спорный, хотя такая операция и не требует радикального изменения кон­струкции корпуса или дни­ща: в этой корзине, обтяну­той верблюжьими кожами, ее изобретатели на одной из днищевых балок - киле или параллельных ему киль­сонах - устраивали вполне надежный степс - башмак, где крепится мачта.
   

    Кроме шайти, самбука и зарука к военным нуждам были приспособлены и некоторые другие типы дау. Среди них особенно выделяются полуторамачтовая ба­галла и двух-трехмачтовая гханья.
    Багалла (багла) была в южных морях кораблем-универсалом. На ней выходили к месту промысла ры­баки, на ней транспортировали рыбу и прочие товары до места продажи (подобно тому, как верблюд стал для людей Востока «крестником» караба, так и здесь основ­ная функция дала название судну: «багл» - мул), на ней перевозили пассажиров и отправлялись в военные походы или пиратские рейды. В зависимости от назна­чения багалла могла иметь водоизмещение от ста до четырехсот тонн, неизменными оставались лишь креп­кий корпус, связанный круглыми шпангоутами, крутой форштевень, достигавший трети длины всего судна, высокая транцевая корма и, разумеется, парусное во­оружение, характерное для дау.
    Гханья же с самого начала конструировалась за­падными арабами как скоростное пиратское и военное судно, сравнимое с дромоном. Может быть, как раз поэ­тому в Средиземном море она стала прототипом первых арабских фрахтовых парусников, умевших постоять за себя. В связи с этим корпус гханьи претерпел различ­ные изменения, но высокая корма оставалась в не­прикосновенности. И сохранилась быстроходность. Первоначально гханья - это длинное и стройное суд­но с тремя мачтами, несущими паруса дау и распо­ложенными каждая по-своему (кажется, единственный случай в истории судостроения): грот-мачта имела традиционный для дау наклон вперед, бонавентур-мачта (второй грот) - назад, а бизань крепилась вертикально. С таким «сарацинским» кораблем, при­надлежавшим Саладдину, повстречался в 1191 году Ричард Львиное Сердце в Третьем крестовом походе к берегам Палестины. Длина корпуса гханьи по ва­терлинии достигала двадцати с половиной метров, на пять метров превышая длину киля, а общая длина - тридцати. Ширина в среднем составляла пять с поло­виной метров. Облегченная конструкция и сравнитель­но низкая высота борта (метра три) обеспечивали маленькую осадку - от двух до двух с половиной метров. Двухмачтовые гханьи того времени неизвест­ны, их расцвет пришелся на середину XVIII века и все еще продолжается. Возможно, однако, что гханьи времени арабо-византийского противостояния мало от­личались от этих поздних модификаций, и обе их мач­ты имели семиградусный наклон вперед, а площадь парусности достигала трехсот квадратных метров.
    Описание всех типов и разновидностей арабских судов могло бы вызвать легкое головокружение: их свыше полусотни, ибо достаточно было изменить ка­кую-то одну деталь (например, при постройке на другой верфи, со своими традициями и канонами) - и поя­влялось судно нового типа. Однако уже и из сказанного понятно, что византийцы получили на море достойного соперника. Как, впрочем, и арабы.

ХРОНИКА ВТОРАЯ,

повествующая о том, как люди Севера отвоевывали себе жизненное пространство.


    Пример арабов, объединивших под знаменем единой веры ко­лоссальные территории, был свеж, ярок и заразителен. На завоевание Европы ринулись христиане, чья религия в 394 году была про­возглашена Феодосием «единственной и истинной» для всей Римской империи.
    К исходу X века языческими оставались лишь мелкие княжества между Эльбой и Шпрее на западе, Западной Двиной на восто­ке, Карпатами на юге и побережьем Балтики на севере. Христианство окрепло настоль­ко, что вскоре могло уже позволить себе крестовые походы против арабов.
    Две веры, два мира противостояли друг другу на Ближнем Востоке и в Западной Европе. Роль гегемонов в первом приняли на себя арабы, во втором - не Византия, как можно было бы ожидать, а недавно еще никому неведомые норманны.
    Норманны шли по следам ирландцев.
    Одним из важнейших моментов в истории раннего христианства было отшельничество, известное с первых веков новой эры. В V- VI веках Зеленый Эрин, как называли Ир­ландию, стал всеевропейским прибежищем всех гонимых. Сюда спасались от очисти­тельных костров друиды и ученые, заботив­шиеся о сохранении не только своей брен­ной плоти, но и нетленных искр знания. Собранные воедино, эти искры заполыхали ослепи­тельным факелом и осветили эту часть мира, так и остававшуюся «темной» со времен античности. Изучив ее визуально, ученые переселенцы засели за авторите­ты - труды Гомера и Вергилия, Плиния и Солина, Страбона и Птолемея, Цезаря и Блаженного Августи­на. «Есть три источника знания,- рассуждал Роджер Бэкон,- авторитет, разум и опыт. Однако авторитет недостаточен, если у него нет разумного основания... И разум один не может отличать софизма от настоя­щего доказательства, если он не может оправдать свои выводы опытом...» Комментирование древних ману­скриптов с ошеломляющей очевидностью вскрыло гро­мадные пробелы в мировоззрении авторитетов. Воспол­нить эти пробелы должен был опыт, эксперимент.
    Ирландия показала европейским переселенцам все преимущества своего географического положения. Углубленное изучение трудов классиков требовало спо­койного уединения. Набеги с континента навели на мысль строить монастыри с крепкими стенами и тихи­ми кельями. Одним из самых почитаемых стал боль­шой монастырь на острове Айона, основанный святым Колумбой (521-597), чье жизнеописание донес до нас благочестивый Адомнан.
    Однако неверно было бы думать, что жизнь ирланд­ских монахов была сплошной идиллией. Да и не это­го они искали за морем. Они сами должны были создать для себя нужные им условия.
    Христиане Египта или Иудеи находились в этом смысле в выигрышном положении: под боком была пу­стыня, где очень удобно предаваться размышлениям и умерщвлять плоть, да и климат не требовал осо­бых хлопот об одежде или жилье.
    Не то было на суровом Севере, особенно на более или менее густо населенных островах. Интенсивное строительство монастырей не спасало положения, но пустыня была под боком - море с его свинцовыми барханами, хрустальными плавучими плато, апокалип­тическими чудовищами и арктическими миражами «хил-лингарами». Религиозный фанатизм толкал на подвиж­ничество, и наконец он нашел выход в поисках уеди­ненных и изобильных островов. В идеале это были поиски Земного Рая, о котором говорилось в Библии.
    Быть может, первыми мореходами Севера следует признать иров - коренных жителей Ирландии. Из древнеирландских мореходных эпических новелл - имрамов - известно, что они путешествовали по морю еще до возникновения их письменности и начала хроник. Устная молва расцвечивала на все лады диковинные рассказы моряков о неведомых землях и островах. Их наносили на карты, на их поиски снаряжали экспедиции, некоторые из этих земель разыскиваются чуть ли не по сей день.

   
    Морской змей. Из «Книги о рыбах» Геснера (1598) - по описанию Олауса Магнуса. 

    Такова, например, история святого Брандана Мо­реплавателя, совершившего несколько морских рейсов в VI веке. Хроники сообщают, что Брандану явился во сне ангел и подсказал, где можно найти уединенную землю, пригодную для духовного подвижничества. Брандан построил карру, сшитую из бычьих шкур и способную развивать скорость до шести-семи узлов, и на ней со своими семнадцатью спутниками плыл пять лет, пока не отыскал обетованный остров, опознав его по «веренице поднимающихся с него ангелов».
    После возвращения в Ирландию Брандан снарядил новую экспедицию численностью уже в шестьдесят человек - на этот раз для поисков Блаженного острова, известного из сочинений античных авторов. Он отыскал его через семь лет плавания (по другим версиям - через девять, тоже «священное число»).
    Ирландцы плыли на запад пятнадцать дней, затем штиль вынудил их к месячному дрейфу. Дрейф закон­чился у берегов неведомого острова, где их ожидал дворец с изысканными яствами. Этот дворец оказался жилищем дьявола, но моряки благополучно преодолели все искушения, отбыли оттуда и пустились в дальней­ший путь.
    Через семь месяцев пути их прибило к другому острову, где паслись гигантские овцы. Когда они убили одну из них и развели жаркий костер, земля неожидан­но погрузилась в пучину: остров оказался огромным морским чудовищем.
    После многих месяцев пути им встретился остров птиц, которые на самом деле были раскаявшимися пад­шими ангелами, затем - остров Святого Альбена с построенным на нем монастырем, потом - сильно забо­лоченное море, за ним - остров с ядовитыми рыбами.
    Дальше путешественники пристали на своем пути к острову, похожему на Остров Овец: это тоже было морское чудовище. Но поскольку как раз подоспел праздник Пятидесятницы, оно вело себя вполне благо­честиво, и ирландцы благополучно пробыли на его спине все семь положенных недель.
   

    Остров Святого Брандана на карте того времени.

    Много чудесного увидели они еще в морях Севера: им попадались чудовища и огнедышащие драконы, неподвижное море и нестерпимо холодные области, пла­вающие хрустальные храмы (айсберги) и демоны, ог­ненные и зловонные острова, они видели вход в Ад и остров, где казнится Иуда.
    Все эти кажущиеся небылицы рассказывали позднее и викинги - единственные мореплаватели Европы, не испытывавшие суеверного ужаса перед Морем Мрака. В чем же дело? Страха нет, а от рассказов мороз дерет по коже!
    Совсем недавно ученые до некоторой степени реаби­литировали «лгунов» северных морей. Как известно, воздушные слои тем холоднее, чем дальше они от по­верхности моря. И когда более тяжелый холодный воздух прорывает теплый слой и касается воды, соз­дается уникальная оптическая иллюзия: все предметы, находящиеся на воде даже вне поля зрения (тюлени, киты, корабли), приобретают гигантские размеры. Это явление лучше всего наблюдается на высоте двух мет­ров над поверхностью моря, а именно в этих пределах изменялась высота борта карры. Жертвами такой ил­люзии, видимо, и стали Брандан и его спутники.
    Но вскоре все испытания остались позади, на одном из клочков суши седовласый святой указал им путь к Блаженному острову. Там их встретил еще один под­вижник в одежде из перьев и продемонстрировал целую серию чудес - например, воскрешение из мертвых.
    В том, что Брандан лицо историческое, сомнений нет и никогда не было. Примерно известны годы его жизни: он родился то ли в 477-м, то ли около 489 года в граф­стве Кэрри и умер не то 16 мая 577 года в Аннагдауне, не то где-то между 570 и 583 годами в Клонферте. Сохранились основанные им монастыри - Ардфертский в графстве Кэрри, Инишдадраумский в графстве Клэр, Аннагдаунский и Клонфертский в графстве Голуэй. Путь Брандана отмечен и обителями, заложенными на островах у западноирландского побережья,- Иниш-глора, Инишкеа, Инишмерри, Тайри, Тори и других. Но дает ли это основание говорить о его путешествии как о непреложном факте?
    Отнюдь. Скорее, это особый вид литературы, одно из бесчисленных красочных житий святых, северный ва­риант сказки о Синдбаде, зиждящийся на превосход­ном знании Северной Атлантики. Едва ли случайно, что Синдбад и Брандан носят одинаковое прозвище - Мореход, или Мореплаватель, ставшее устойчивой частью их имен. неирландских мореходных эпических новелл - имрамов - известно, что они путешествовали по морю еще до возникновения их письменности и начала хроник.
   
    Святой Брандан и его острова на венецианской карте мира братьев Пиццигани. 1367.

    Предпола­гают, например, что Брандан первым достиг Исландии и острова Ян-Майен. Одну из стен Херефордского собора в Англии украшает карта примерно 1275 года с обо­значением его маршрута. На ней в островах Брандана Святой Брандан и его острова нетрудно узнать Канарские, хотя изображены только пять из известных в то время шести. На карте 1339 го­да, составленной жителем Майорки, островами Свя­того Брандана назван архипелаг Мадейры. То же видим на венецианских картах 1367 и 1436 годов. С 1427 года островами Брандана стали считать только что откры­тые Азоры. В XVI веке португальский король подарил остров Святого Брандана авантюристу Луишу Пердигону. Оставалось только отыскать его, чтобы вступить во владение.
    Споры о реальности плавания этого морехода не утихают до нашего времени, и в 1976-1977 годах англичанин Тим Северин с четырьмя товарищами на одиннадцатиметровой парусной карре «Брандан», вы­строенной из дерева и обтянутой кожей, пересек Атлан­тику, доказав тем самым если не реальность, то по крайней мере возможность путешествия Брандана, рас­полагавшего точно такой же лодкой. Небезынтересно отметить и то, что в 1981 году Северин совершил ана­логичный рейс по следам Синдбада на паруснике «Сохар», построенном по описаниям старинных арабских манускриптов, еще раз доказав этим экспериментом, что «сказка - ложь, да в ней намек».
    Ирландский эпос и саги повествуют не только о при­ключениях Брандана, но и об иных океанских одиссеях, совершенных Баринтом и Кондлом, Кормаком и Майль-Дуйном, Макхутом и Мак-Рингайлом, Мерноком и Ой-сином, Снерхгусом и другими. Баринт и Мернок, подоб­но Брандану, почитались как святые: они еще до него плавали к обетованному острову.
    Около 670 года ирландские отшельники открыли Фа­рерские острова, в конце Средневековья их отождест­вляли с античными островами Блаженных. Чаще всего это открытие приписывается Кормаку, но постепенно акцент сместился, и знакомство с Фарерами - «Овечьими островами» - нашло свое место в легенде о Брандане, необычайно популярной и широко известной. В саге о Майль-Дуйне говорится, что он и его спутники обнару­жили несколько островов, и на одном из них паслось множество овец, стояли небольшая церковь и замок. Там их встретил старик, закутанный в собственные волосы. «Я последний из пятнадцати спутников Брандана из Бирра. Мы отправились в паломничество по океану и прибыли на этот остров. Все мои спутники умерли, и я остался один»,- сказал им старик и показал таблички Брандана.
    Еще столетие спустя ирландские отшельники, ве­роятно по воле ветров и волн, открыли Исландию и прожили там почти семьдесят лет, пока туда не явились норманнские разбойники. Ученый ирландский монах Дикуил, придворный летописец короля франков Людо­вика I Благочестивого (814-843), опираясь на сведе­ния, почерпнутые из древних источников, и сопоставляя их с рассказами современных ему анналистов и хрони­стов, скомпилировал «Книгу о пределах Земли». Сам в молодости скитавшийся в морях Севера, Дикуил не мог не отметить чрезвычайную скудость данных об остро­вах, лежащих «среди океана к северу от Британии» на расстоянии двух суток пути. На них еще за какую-нибудь сотню лет до его времени обитали ирландские отшельники, едва успевавшие отбиваться от нашествий норманнов. Среди этих островов Дикуил называет, судя по деталям описания, и Исландию, отмечая при этом, что ирландские плавания туда совершались регу­лярно и круглогодично начиная с конца VIII века.
    Правдивость Дикуила подтверждают и скандинавы. Их переселенцы, написавшие в XII веке «Книгу о за­селении страны» («Ландномабук»), отмечают, что пер­вые норманны, ступившие на исландскую землю, с изумлением обнаружили там прибывших еще раньше из-за моря христианских папаров (пап, патеров, свя­щенников), «ибо были найдены оставленные ими кни­ги, колокола и епископские посохи». Этот потрясаю­щий факт стал хрестоматийным для того времени, его с теми или иными вариациями можно отыскать едва ли не в любом сочинении, так или иначе связанном с геогра­фическими экскурсами. Историк рубежа XI и XII веков Ари Торгильсон Фроде пишет в «Книге ирландцев»: «В те времена Исландия от гор до берега была покрыта лесами, и жили там христиане, которых норвежцы на­зывали папарами. Но позднее эти люди, не желая общаться с язычниками, ушли оттуда, оставив после себя ирландские книги, колокольчики и посохи: из этого видно, что они были ирландцами». Это произошло при­мерно в 864 году.
    Высказываются предположения, что ирландские от­шельники могли первыми узнать и о существовании Гренландии, видной с гор северо-западной Исландии в очень ясную погоду, и что к ним восходят самые ран­ние сведения об Американском континенте: «Ландномабук» как об уже известном факте сообщает о путе­шествии примерно в 983 году некоего Ари Марссона к «Земле белых людей» (или Великой Ирландии), распо­ложенной в шести днях плавания на запад, по сосед­ству с уже тогда открытым Винландом. Видно, не слу­чайно потом норманны брали с собой к берегам Америки ирландцев в качестве проводников.

    В VIII веке на севере Европы заканчивался переход аборигенов к классовому строю. На Ютландском полу­острове жили тогда даны. Им принадлежали также Се-веро-Фризские острова, низменный Датский архипелаг к югу от пролива Каттегат и часть полуострова Сконе. Севернее Сконе, в районе Трех озер, обитали ёты (гёты) и свионы, занимавшие также острова Готланд и Эланд. Юго-западную часть Скандинавии в районе залива Бо-хус и пролива Скагеррак населяли норвежцы. Все эти племена объединялись единым понятием - норманны, «люди Севера».
    Этим понятием их объединяли те, кто не принадле­жал ни к одному из этих племен. Критерием служила их горячая приверженность к пиратскому ремеслу и чудовищная (даже по тем временам!) жестокость по отношению к тем, кого они считали врагами.
    В отличие от всех других пиратов той эпохи, чьей единственной или по крайней мере главной целью было обогащение, норманны почти всегда занимались мор­ским разбоем «из любви к искусству», тут же проматы­вая приплывавшую в их руки добычу.
    Впрочем, эти люди, обладатели таких поэтических прозвищ, как Раскалыватель Черепов, Гадюка, Ковар­ный, Кровавая Секира, Брюхотряс, Грабитель, Свинья, Живодер, Вшивая Борода, Поджигатель и других не ме нее изысканных, не пренебрегали и короной, если слу­чалось ее заполучить. И они добывали ее самолич­но, чтобы никто потом не мог бросить им упрек, что они обязаны приобретением или, наоборот, потерей короны либо состояния кому-то, кроме самих себя.

   
    Корабль викингов рубежа IX и X веков.

    Хотя, как уверяет датский историк-хронист XII ве­ка Саксон Грамматик в своих «Деяниях датчан», эти «тигры моря» были весьма равнодушны к царственному венцу. Скорее, наоборот. Датский конунг Хельги, чьей страстью было пускать ко дну чужие суда и грабить чужие побережья, погибает в одном из походов. Король Дании Хальвдан без всякого к тому понуждения дарит корону своему брату Харальду, чтобы без помех зани­маться любимым занятием - пиратством. Норвежский король Коль успешно соперничает в разбойном промыс­ле с ютландским герцогом Хорвендиллом (отцом прин­ца Амелета - шекспировского Гамлета), а норвежский принц Олав по прозвищу Быстрый становится пиратом по приказанию своего родителя, чтобы покончить по крайней мере с семью десятками конкурирующих кор­пораций, возглавляемых сиятельными принцами, благо­родными герцогами и владетельными аристократами, вышедшими на большую дорогу моря.
    Норманны вступили на морскую арену как наслед­ники громкой славы фризов - безраздельных властите­лей североевропейских морей еще при жизни Рима.

    Они заселяли территорию Нидерландов, где по сей день существует провинция Фрисландия. Им принадлежали также побережье в районе не существовавших еще тог­да Фризских островов, остров Гельголанд и герман­ские земли между Нидерландами и Ютландией. Их гру­женные товарами суда можно было повстречать на всех реках, ведущих к Северному морю и к купеческой столи­це Северной Европы - городу Хедебю. Из порта Дарм-штадта в устье Рейна фризские торговые когги ухо­дили с винами и тканями в Италию и Данию, в Шве­цию и Норвегию, в Британию и Галлию. Их длин­ные весельные боевые корабли можно было увидеть на рубеже VIII и IX веков в эскадрах короля фран­ков Карла Великого и саксонского короля Этельберта, остовы этих кораблей покоятся на дне и у скандинав­ских берегов - безмолвных свидетелей кровавых битв.
    Для похода обычно объединялись силы нескольких князей, и эти флоты внушали ужас всем, кто не при­надлежал к числу подданных князя или его союзни­ков. В самом конце X века Фрисландию жестоко раз­грабили доведенные до отчаяния пираты Швеции и Да­нии, лишившиеся значительной части своих доходов. Их было несколько тысяч, они называли себя «испе­пеляющими» и, как показали события, не зря. Ка­залось, фризам никогда уже не оправиться от этого жуткого нашествия.
    Но надеждам «испепеляющих» не суждено было сбыться, фризы очень быстро восстали из пепла. По сло­вам ученого монаха, путешественника и прославленно­го хрониста XI века Адама Бременского, состоявше­го в свите гамбургского епископа, никто с тех пор не мох безнаказанно грабить фризские берега, поэтому любое судно, не исключая и пиратское, заброшенное ветрами или обстоятельствами во Фрисландию либо проплы­вавшее мимо, делилось с фризами своей добычей или своим грузом.
    В IX веке фризам, да и не только им, пришлось впервые столкнуться с новой грозной силой в север­ных морях. Фризы называли их «гетана тьода» («лю­ди моря»). Они известны также как даны, аскеман-ны («ясеневые люди»), барденгауэры («земляки бар­дов»), хейды («язычники»), османны («восточные лю­ди»), нордлейды («пришедшие с севера»). Англичане звали их истерлингами («пришедшими с востока»), испанцы - мадхами («языческими чудовищами»), рус­ские - варягами.
    Надежной этимологии слово «варяг» не имеет.
    Наиболее правдоподобно, что исток его в древнескан­динавском varingr - «связанный той же клятвой (что и я)», или, проще, «соратник, дружинник». Выступая в походы, они клялись в верности общему делу палубой корабля, лезвием меча, ободом щита и крупом коня. Скандинавские наемники, служившие византийским им­ ператорам, называли себя поэтому верингами -vaeringjar, что по-гречески звучало как «варанги» и стало связываться со словом varang - «меч». С этим зна­чением слово «варяг» пришло и на Русь. В топонимике оно закреплено в названиях норвежского полуострова Варангер, омываемого водами Варангер-фьорда (около полуострова Рыбачий). Из других его значений мож­но упомянуть «гребец». Историк С. А. Гедеонов в 1862-1863 годах посвятил тринадцать страниц своих «Отрывков из исследований о варяжском вопросе» доказатель­ству смешанного скандинаво-славянского происхожде­ния варягов, а само это слово производил от полабского warang - «меч». Его коллега В. О. Ключевский за­канчивает свои «Наброски по варяжскому вопросу» остроумной фразой: «Происхождение слова неизвестно, но то, что им обозначалось, довольно явственно вы­ступает в иноземных известиях IX в.»
    Сами они охотнее всего откликались на имя «нор­манны» или «викинги», и эти слова звучали одинаково ужасно на всех языках от Балтийского моря до Сре­диземного. «Викинг», как предполагают, произошло от глагола «викья» - поворачивать, отклоняться. В воль­ном переводе это - человек, ушедший в море для при­обретения богатства и славы. В некоторых контек­стах - изгой. Проще - пират.
    Прежде они были известны как добропорядочные купцы. Теперь можно только гадать, являлись ли они ими на самом деле или же то были разведыватель­ные рейды, рекогносцировка, подготовка к войне. В 520 году под именем данов их появление зафиксировали аквитанские хронисты, полсотни лет спустя викинги торговали на северных берегах Готланда.
    С VIII века их узнали в иной ипостаси. В 732 году норманны впервые высаживаются в Британии, в 753-м предают огню и мечу Ирландию.

    Это самые ранние даты из встречающихся в источни­ках. Иногда первое появление викингов в Британии датируют концом VIII века, имея в виду нападение на Линдисфарн после довольно продолжительного за­тишья, иногда - более конкретно, 789 годом, когда три ладьи из норманнской Ютландии появились у побе­режья Дорсетшира, или 787-м. Забегая немного вперед, надо заметить, что ранняя история норманнских похо­дов не имеет точных датировок. Так, их первое нападе­ние на Ирландию приурочивают подчас к 795 году, на Испанию - к 796-му, на Фландрию - к 820-му, на Фри­сландию- к 834-838-му, на Францию (Луара)-к 842-843-му, захват Фарерских островов относят к 800 году, Гебридских - к 620-му, Оркнейских и Шетланд­ских - к 802-му, открытие Исландии - к 861-му (а ее заселение норвежцами - к 872-930 годам). Первое нападение на Гаронну (Франция, Лисабон, Испания и Марокко) датируют 844 годом, седьмое нападение на Сену - 876-м, начало продвижения к Черному морю и Миклагарду (Константинополь) - 865-м, проникно­вение в Каспийское море - 880-м...
    После эпизода в Ирландии наступает неожиданное затишье: норманны на какое-то время занялись устрой­ством своих внутренних дел. Быть может, этим внезапно проявившимся добронравием они были обязаны полко­водческому дару Карла Мартелла («Молота»), короля франков. Возможно - появлению начиная с 718 года в Северной Европе арабов, время от времени призывае­мых бургундами для войны с франками. В том году они захватили Нарбонн, три года спустя вволю порез­вились в Тулузе, а в 725 году покорили и разграбили целую серию городов. Не случайно первые устремле­ния норманнов были в совсем ином направлении: Евро­па пока им не по зубам.
    Как раз в 732 году, когда викинги открыли для себя Британию, аквитанский герцог Одон, не поладивший с Карлом и безжалостно им усмиренный, науськал на Франкское королевство арабского наместника в Испа­нии Абд-ар-Рахмана, прельстив его редкой возмож­ностью завладеть гробом святого Мартина - самой священной реликвией франков.
    В это время арабы уже испытывали некоторые неудобства на Пиренейском полуострове: испанцы на­чали его отвоевание - Реконкисту. Путь на север арабам преградило народное ополчение, еще в 718 году разгромившее отряды мусульман в долине Ковадонге в Астурии. (Это сражение было началом конца влады­чества мавров, но никто тогда еще этого не знал.) Соблазненные щедрыми посулами Одона, арабы про­рвали заслон, форсировали Гаронну, смели с географи­ческой карты город Бордо со всем его населением, зажгли Пуатье и в октябре устремились к Туру. Здесь их уже поджидал Карл. В жестокой сече Абд-ар-Рахман сложил голову, а его четырехсоттысячное войско (если только это не преувеличение хронистов) обратилось в паническое бегство.
    Но не таковы были арабы, чтобы посыпать себе го­ловы пеплом, упиваясь позором поражения. Собрав­шись с силами, они очень скоро ворвались с флотом в Рону, с ходу захватили Авиньон и опустошили его окрестности. Карлу и его брату герцогу Хильдебранду путем долгой осады с огромным трудом удалось вер­нуть этот богатейший город и важный стратегический пункт. Впрочем, с этого момента он перестал быть и тем, и другим: франки спалили дотла эту будущую столицу римских пап.
    Новое наступление арабов также не принесло им успеха. После гибели их полководца в первом же «бою они обратились в бегство на кораблях, но в панике половина их перетопила друг друга, а остальных доби­ли дротиками франки. Затем воинство Карла разорило область готов, сровняло с землей города Ним, Агд и Безье, оставив от них лишь воспоминания, и подчинило фризов и алеманнов.
    На западе Европы сложилась мощная держава. Сын Карла Пипин Короткий и его внук Карл Великий положили начало Французскому государству. Карл Ве­ликий совершил с армией глубокий рейд по Пире­нейскому полуострову, окончательно отбив у арабов охоту пронести зеленое знамя пророка по ту сторону гор. (На обратном пути, правда, его войско попало в горах в засаду, устроенную в ущелье Ронсеваль баска­ми; в этом сражении, прогремевшем 15 августа 778 года, погиб начальник Бретонского рубежа Роланд, герой французского эпоса.)
    Все эти события, естественно, до поры до времени сдерживали экспансию норманнов в южном направле­нии. Больше того, покорение «непобедимых» фризов заставило их призадуматься о собственной безопасно­сти. Вот тогда-то и наступило упомянутое затишье.

    В конце VII века (обычно называют 777 год) датский конунг (вождь) Гудфрид, или Гаттрик, попытался объе­динить Данию, Швецию и Норвегию в единое Нор­маннское королевство под главенством Дании для за­щиты от алчности Карла Великого, короля франков. Многие норманны в 780 году приняли по его примеру христианство, и чуть севернее основания Ютландского полуострова началось строительство гигантского зем­ляного оборонительного вала высотой в три и шириной до двадцати метров. Столицей нового королевства стал город Еллинг - ныне заштатный городишко недалеко от Вейле.
    Однако и в этот период норманны, чтобы поразмять­ся и не терять формы, время от времени занимались любимым делом. А поскольку у себя дома они были в это время всецело поглощены дележом земли и устрой­ством границ, цели их набегов лежали теперь далеко от скандинавских берегов. Континентальная Европа на­конец-то могла вздохнуть спокойно и заняться более не­отложными делами, не поглядывая поминутно на север.
    Зато этого не могла позволить себе ее островная часть - Британия. Летом 793 года флот викингов по­явился у южного побережья Шотландии и, привычно разграбив его, подошел 8 июня к островку Линдисфарн, или Святому. Норманны потрудились на нем так основа­тельно, что располагавшиеся там монастырь святого Кутберта - самый богатый в Британии - и один из прекраснейших ее замков лежат в руинах до нашего времени. Крупнейший ученый той эпохи, глава придвор­ной школы Карла Великого и воспитатель его сыновей, знатный англосакс Алкуин написал элегию «О разруше­нии монастыря Линдисфарна». Гибель этого первосте­пенного культурного центра Англии VIII столетия бы­ла невосполнимой утратой.
    Годом позже точно такая же участь постигла Веармусский монастырь на архипелаге Фарне, чуть южнее Линдисфарна.
    В 795 году вошедшие во вкус пираты обчистили остров Уайт у побережья Уэссекса, обогнули Британию и вышли в Ирландское море. Здесь, не зная, чему отдать предпочтение - восточному побережью Ирландии или западному Англии, они удостоили своим вниманием остров Мэн, лежащий как раз посредине, а затем поднялись к северу до острова Айона во Внешних Гебри­дах и попытались завладеть тамошним монастырем, основанным в 563 году святым Колумбой и считав­шимся главным религиозным центром христианизиро­ванных кельтов. Неожиданно для них монастырь ока­зал отчаянное сопротивление, и, опустошив в утешение себе округу, норманны отбыли домой за подкрепле­нием. Они обобрали этот монастырь в 802-м и затем в 806 году.
    С 782 года викинги возобновили нападения на кон­тинентальную Европу. В 808 году Гудфрид разграбил славянский город Рерик, центр крупной торговли, а в 810-м захватил на двухстах кораблях часть Фрислан­дии и потребовал выкуп - по фунту серебра на судно. С этого же времени корабли викингов, используя реч­ные системы Кельтики, известные с легендарных вре­мен, стали появляться даже у средиземноморских бере­гов Нарбонской Галлии то под видом иудеев, то сара­цин, то добропорядочных британских купцов.
    Смерть Гудфрида в 810 году помешала датчанам довести до конца устройство своего государства, строительство вала было заброшено, и разбой вспыхнул с новой силой. Именно с этого времени слово «викинг» широко входит в лексикон народов Северной Европы. Возможно, взлету их могущества способствовало за­имствование увиденных на средиземноморских кораб­лях треугольных парусов, названных ими «латински­ми»: эти паруса значительно улучшают маневренность судна сравнительно с прямыми рейковыми, а следова­тельно, и боеспособность.
    Карлу Великому, хоть и не без труда, удавалось отбивать все попытки их набегов, но сразу же после его смерти в 814 году и распада его государства под натиском арабов норманны ввели свои корабли в устье Эльбы. В 825 году викинги вновь прошлись по побережьям Фрисландии и Британии, в 836 году впер­вые разграбили Лондон, в 838 году прочно закрепи­лись во Фрисландии, в 839-м основали собственное королевство в Ирландии, а в мае 841 года захватили Руан. (Как уже говорилось, существует и другая хро­нология некоторых походов.)
    Их успехам в это время весьма способствовала сложившаяся в Европе обстановка. Три года после смерти Карла его наследники азартно кромсали остав­ленный им пирог - необъятную империю, норовя от­хватить кусок побольше и пожирнее. Западная Франция осталась в конце концов за Людовиком I Благочестивым, двадцать девять лет после этого царство­вавшим, но не управлявшим. Хотя он носил еще и другое прозвище - Немецкий, но большая часть Вос­точной Франции (будущей Германии) досталась все же его брату Карлу. Третий брат, Лотарь, закрепился в Северной Италии, Фризии, Бургундии, Наварре и Про­вансе, противопоставив себя первым двум, заключив­шим против него 14 февраля 842 года союз (как раз в этом году норманны разрушили город Квентовик). Дьякон Лионской епархиальной церкви Флор написал тогда в духе древних пророков свою «Жалобу о раз­деле империи», где вспоминал, что при Карле Вели­ком «франкская нация блистала в глазах всего мира. Иностранные королевства - греки, варвары и сенат Лациума - посылали к ней посольства. Племя Ромула, сам Рим - мать королевства - были подчинены этой нации: там ее глава, сильный поддержкой Христа, получил свою диадему как апостолический дар... Но теперь, придя в упадок, эта великая держава утратила сразу и свой блеск, и наименование империи; вместо государя - маленькие правители, вместо государст­ва - один только кусочек. Общее благо перестало су­ществовать, всякий занимается своими собственными интересами: думают о чем угодно, одного только Бога забыли».
    Такова была теперь «рабочая обстановка», в какой действовали викинги. Суша и море кишели разбойника­ми, как никогда раньше, и борьба с этим злом была делом безнадежным. По свидетельствам историко