Скачать fb2
Добывайки в поле

Добывайки в поле

Аннотация

    Вторая книга серии о добывайках. Вынужденно покинув уютное подполье, семья Арриэтты пытается ужиться в суровых условиях леса и найти себе новый дом.


Добывайки в поле

Глава первая

    «Что было однажды, может быть дважды».
Из записной книжки-календаря, где Арриэтта вела свой дневник. 19 марта
    Ну кому еще было выяснить судьбу добываек, как не Кейт?
    Много лет спустя, когда она уже была совсем взрослая, она записала их историю для своих четверых детей, собрав ее по крупицам, как собирают материал для исторических или биографических книг. Кое-что она помнила сама, кое-что ей рассказали другие, а кое-что — лучше уж сразу признаться в этом — было просто ее домыслом. Самой примечательной находкой, подтверждающей ее рассказ, была крошечная старомодная записная книжечка с золотым обрезом, найденная Кейт в доме лесника в поместье Стаддингтона, неподалеку от Лейтон-Баззарда в Бедфордшире.
    Старый Том Доброу, лесник, всегда был против того, чтобы историю добываек «записали на бумаге», но, поскольку он давным-давно умер и лежал тихо и спокойно в могиле, а дети Кейт были вовсе не тихими и далеко не спокойными, она решила, что, будь он жив, он бы, наверное, преодолел свое предубеждение, понял ее и простил.
    Так или иначе, по размышлении Кейт решила рискнуть.
    Когда Кейт была еще девочкой и жила с родителями в Лондоне, их кров разделяла с ними одна старая дама (я думаю, она была их дальняя родственница), которую звали миссис Мей. Вот эта-то миссис Мей, когда они сидели долгими зимними вечерами перед камином и Кейт училась у нее вязать тамбуром, и рассказала впервые девочке о добывайках.
    В ту пору Кейт и в голову не приходило сомневаться в том, что они существуют на свете — эти маленькие человечки, как две капли воды похожие на настоящих людей, — и живут, никому не видимые, под полом и за деревянной обшивкой стен в некоторых тихих старых домах. Лишь позднее Кейт стала брать это под сомнение (и совсем напрасно, как вы узнаете из последующих глав. Ей предстояло узнать о куда более диковинных вещах, куда более непредвиденных и необычайных событиях, чем те, что могла себе представить миссис Мей).
    Все, что миссис Мей рассказала Кейт о добывайках, было рассказано с чужих слов. Миссис Мей созналась — мало того, приложила немало трудов, чтобы убедить в этом Кейт, — что сама она никогда в жизни не видела ни одного добывайки, что узнала она об этом народце из вторых рук, от младшего брата, мальчика на редкость с живой фантазией и привычкой — как это всем было известно — дразнить сестер. «Да, — решила Кейт, раздумывая об этом на досуге, — хочешь верь, хочешь — нет».
    И, сказать по правде, почти целый год, после того как миссис Мей впервые рассказала ей о добывайках, Кейт скорее склонялась к тому, чтобы не верить ей, иные увлечения отодвинули добываек на задний план. За этот год Кейт перешла в другую школу, завела новых подруг, получила в подарок собаку, начала кататься на коньках и научилась ездить на велосипеде. Поэтому у нее и в мыслях не было никаких добываек, когда однажды утром за завтраком ранней весной миссис Мей протянула ей через стол письмо со словами (Кейт и внимания не обратила, как взволнованно звучит ее обычно спокойный голос):
    — Я думаю, Кейт, это тебя заинтересует.
    Письмо ничуть ее не заинтересовало (ей было тогда около одиннадцати лет). Кейт дважды перечитала его, совершенно теряясь в догадках, но так ничегошеньки и не поняла. Написано письмо было стряпчим из фирмы «Джобсон, Тринг, Зловрединг и Зловрединг»; в нем было полно длинных слов, вроде «завещание» или «наследование» и даже слова среднего размера соединялись друг с другом таким странным образом, что казались Кейт совершенно бессмысленными (что, например, могло означать «нежилое жилье»? Сколько не думай, смысла тут не найдешь). А уж имен там было! И Стаддингтон, и Доброу, и Эмберфорс, и Поклинтон, и целое семейство по фамилии «Усопшие», которая почему-то писалась с маленького «у».
    — Большое спасибо, — вежливо сказала Кейт, возвращая письмо.
    — Я подумала, что, может быть… — сказала миссис Мей (и тут, наконец, Кейт заметила, что щеки старой дамы порозовели, словно от смущенья), — что вдруг ты захочешь поехать со мной.
    — Поехать… куда? — спросила Кейт с недоумевающим видом.
    — Кейт, милочка! — воскликнула миссис Мей. — Зачем же я показывала тебе письмо? В Лейтон-Баззард, естественно.
    Лейтон-Баззард? Много лет спустя, когда Кейт описывала эту сцену своим детям, она говорила им, что при этих словах сердце ее быстро-быстро забилось, еще раньше, чем до ее сознания дошел их смысл. «Лейтон-Баззард… знакомое название… Да, так называется небольшой городок где-то… где-то, кажется, в Бедфордшире?» — Туда, где был дом двоюродной бабушки, тети Софи, — подсказала ей миссис Мей. — Туда, где, по словам брата, он видел добываек.
    И не успела Кейт прийти в себя от изумления, миссис Мей добавила деловым тоном:
    — Мне оставили по завещанию небольшой домик в поместье Стаддингтонов — том самом, где стоит большой дом, и… — тут она еще сильней покраснела, словно то, что она хотела сказать, казалось ей самой почти чудом, — …и триста пятьдесят фунтов. Хватит, — добавила она радостно и изумленно, — на полный ремонт.
    Кейт молчала. Прижав стиснутые руки к груди, словно стараясь сдержать неистовые удары сердца, она во все глаза глядела на миссис Мей.
    — А мы увидим этот дом? — спросила она наконец охрипшим вдруг голосом.
    — Конечно, потому-то мы и едем туда.
    — Я хочу сказать — большой дом, дом тети Софи?
    — А, Фирбэнк-Холл, как его раньше называли? — у миссис Мей был немного озадаченный вид. — Не знаю, возможно, нам и удастся туда попасть. Все зависит от того, кто там сейчас живет.
    — Я хочу сказать, — продолжала Кейт, стараясь взять себя в руки, — даже если мы не попадем внутрь, вы ведь можете показать мне решетку под кухней и склон, где гуляла Арриэтта, а если приоткроют хоть самую чуточку входную дверь, вы ведь покажете мне, где стояли куранты? Просто быстренько ткнете в то место пальцем… — И так как миссис Мей все еще колебалась, Кейт вдруг горячо добавила: — Вы же сами верили в них, разве нет? Или это была, — ее голос задрожал, прервался, — просто сказка?
    — Ну и что из этого? — быстро проговорила миссис Мей. Ведь это была хорошая сказка? Не понимай все буквально, девочка, и не теряй способности верить в чудеса. В конце концов, все, в чем мы сами не участвовали, о чем нам рассказывают, кажется сказкой. Единственное, что мы можем в таких случаях делать, — она приостановилась, с улыбкой глядя на Кейт, — быть внимательными, смотреть на вещи без предубеждения и тщательно просеивать факты.
    Тщательно просеивать факты? Что ж, фактов-то, — подумала Кейт, немного успокаиваясь, — предостаточно, еще до того, как миссис Мей впервые заговорила о добывайках, Кейт подозревала, что они существуют. Как иначе объяснить постоянное и непостижимое исчезновение всевозможных мелких предметов? И пропадали не только французские булавки, иголки, карандаши, промокашки, спичечные коробки и тому подобные вещи. Как ни мало Кейт прожила на свете, она уже успела заметить, что стоит не заглядывать в ящик комода несколько дней, как, открыв его, ты обязательно чего-нибудь не досчитаешься: лучшего носового платка, единственной длинной иглы, сердоликового сердечка, счастливой монетки… «Но я точно знаю, что положила ее в этот ящик!» — сколько раз она сама произносила эти слова, сколько раз слышала их от других! А уж что до чердака… «Я абсолютно уверена, — чуть не плача, говорила ей мама еще на прошлой неделе, стоя на коленях перед открытым сундуком и безуспешно пытаясь найти там пряжки от туфель, — что положила их в эту коробку вместе с веером из страусовых перьев. Они были завернуты в лоскут черного сатина, и я сунула их сюда, возле ручки…» И то же самое — с ящичками от секретера, с швейными шкатулками, коробочками для пуговиц. В баночке с заваркой всегда оказывалось меньше чая, чем накануне вечером, куда-то исчезал рис, если уж об этом зашла речь, и кусковой сахар. Да, решила Кейт, фактов у нее хоть отбавляй, только как их просеять?
    — Я полагаю, — задумчиво сказала она, принимаясь складывать салфетку, — одни дома для них больше подходят, чем другие.
    — В некоторых домах их вообще нет, — сказала миссис Мей. — По словам брата, — продолжала она, — больше всего, как ни странно, они любят дома, где есть порядок. Он много раз мне говорил, что добывайки пугливы, им надо точно знать, где что лежит и чем скорее всего будет занят тот или иной обитатель дома в то или иное время. В безалаберных, шумных домах, где хозяйство ведется кое-как, можно, как ни странно, разбрасывать вещи где попало, и ничего не пропадет (я имею в виду, по вине добываек). — И миссис Мей коротко рассмеялась.
    — А могут добывайки жить под открытым небом? — вдруг спросила Кейт.
    — С трудом, — сказала миссис Мей. — Они нуждаются в нас. Им требуются для жизни те же вещи, что и людям.
    — Я думала, — продолжала Кейт, — о Поде и Хомили и маленькой Арриэтте. Я хочу сказать… когда их выкурили из-под кухни, что с ними стало, как вам кажется?
    — Я сама часто спрашиваю себя об этом, — сказала миссис Мей.
    — Неужели Арриэтта осталась последней из добываек, как говорил ваш брат?
    — Да, так он и сказал: самая последняя, единственная на свете. От всего сердца надеюсь, что он был неправ. С его стороны гадко было так говорить, — задумчиво добавила миссис Мей.
    — Не представляю только, как они перебрались через поля… Как вы думаете, им удалось, в конце концов, найти барсучью нору?
    — Кто знает? Я ведь рассказала тебе ту историю с наволочкой? Ну, когда я сложила в наволочку всю мебель из кукольного дома и отнесла к барсучьей норе?
    — И как вы почувствовали запах, словно неподалеку варили обед, да? Но это еще не значит, что наши добывайки добрались туда — Под, Хомили и Арриэтта. Ведь в барсучьей норе жили их родичи, не правда ли? Эти Хендрири? Может быть, это они готовили еду.
    — Конечно, — сказала миссис Мей.
    Несколько минут Кейт молчала, погрузившись в раздумья; но вот лицо ее просияло, и она повернулась на стуле вокруг своей оси.
    — Если мы поедем туда на самом деле, — вскричала она (и в глазах ее запылал восторг, словно перед ней возникло видение), — где мы будем жить? На постоялом дворе?

Глава вторая

    «Без труда не вытащишь и рыбки из пруда».
Из календаря Арриэтты. 24 марта
    Но ничто не бывает таким, каким мы это себе представляем. В данном случае это относится к постоялому двору и, увы! К дому тети Софи. Ни то, ни другое, по мнению Кейт, не было таким, каким ему следовало быть.
    На постоялый двор (как теперь говорят — в гостиницу) следовало приезжать поздним вечером, а не в три часа пополудни, желательно в дождь, а еще лучше — в грозу, и стоять он должен на вересковой пустоши («унылой и мрачной», как полагается ее называть). Хозяин должен быть толстый, в мятом, запачканном соусом переднике; из кухни должны выглядывать поварята; и перед очагом должен стоять в полном молчании, грея у огня руки, высокий темноволосый незнакомец. А уж огонь там — так это должен быть всем огням огонь: огромные поленья в очаге и ослепительное пламя, с треском и гулом устремляющееся в трубу. Над огнем, чувствовала Кейт, должен быть подвешен котел… Неподалеку, для завершения картины — так, во всяком случае, представлялось Кейт — должны лежать собаки.
    Но в действительности ничего этого не оказалось. За конторкой сидела молодая женщина в белой блузе, которая записала их имена в книгу приезжих. Были там две официантки: Морин (блондинка) и Маргарет (тихая, как мышка, в выпуклых очках) и пожилой официант, у которого волосы сзади были совсем другого цвета, чем спереди: В камине лежали не поленья, а искусственные угли, которые неустанно лизал жалкий язычок электрического света, и (это было хуже всего) вместо высокого темноволосого незнакомца перед камином стоял стряпчий, мистер Зловрединг (его имя так и произносилось: Зловрединг) — кругленький, розовенький, но какой-то удивительно холодный на вид, наверно, из-за седых волос и серых глаз.
    Однако снаружи светило яркое весеннее солнце, и Кейт понравилась ее выходящая на рыночную площадь спальня со шкафом красного дерева и умывальником с холодной и горячей водой. А завтра, знала она, они увидят дом — этот легендарный, таинственный дом, который неожиданно стал реальным, не воздушный замок, а строение из настоящих кирпичей и известки, которое находится всего в двух милях от них. Достаточно близко, подумала Кейт, чтобы можно было прогуляться туда после чая, если только миссис Мей не будет так долго разговаривать с мистером Зловредингом.
    Но когда на следующее утро они туда наконец пошли (миссис Мей в длинном пальто, похожем на охотничье, с вишневой тростью, подбитой снизу резиной), Кейт была разочарована. Дом оказался ничуть не похож на тот, что она себе воображала: просто длинный барак из красного кирпича с двумя рядами блестящих окон, смотревших на нее, словно слепые глаза.
    — Со стен сняли плющ — сказала миссис Мей, не в силах скрыть удивления, однако через минуту она оправилась и добавила более бодрым тоном: — И правильно сделали, ничто так не разрушает кирпичную кладку.
    Они зашагали к дверям по подъездной дорожке, и миссис Мей принялась объяснять Кейт, что дом всегда считался ярким образцом архитектуры начала восемнадцатого века.
    — Это правда было все здесь? Именно здесь? — повторяла Кейт с недоверием в голосе, словно миссис Мей могла забыть.
    — Ну конечно, милочка, что за глупый вопрос! Вот тут, возле ворот, росла яблоня — яблоня с желто-коричневыми яблоками… и третье окно слева, то, с решеткой, — окно моей спальни. Я спала там все последние разы, что приезжала сюда. Детская, понятно, с другой стороны дома. А вот огород. Мы с братом любили прыгать с этой ограды на кучу компоста. Я помню, однажды Крэмпфирл сильно нас разбранил и померил стену метлой. Десять футов в высоту.
    (Крэмпфирл? Значит, он действительно существовал на свете…)
    Парадная дверь была распахнута («в точности так, — подумала вдруг Кейт, — как много лет назад, в тот незабываемый для Арриэтты день, когда она впервые увидела „белый свет“»). Раннее весеннее солнце заливало недавно побеленные ступени и заглядывало в высокий темный холл. Солнечные лучи образовывали сияющий полог, сквозь который ничего не было видно. Рядом с крыльцом Кейт заметила железную скобу для сапог. Та или не та, по которой Арриэтта слезала на землю? Сердце Кейт учащенно забилось.
    — А где решетка? — шепнула она в то время, как миссис Мей дернула звонок. (Они услышали его звяканье в темной глубине дома, казалось, в нескольких милях от них).
    — Решетка? — переспросила миссис Мей, делая несколько шагов назад, на гравиевую дорожку, и оглядывая фасад дома. — Вон там, — сказала она, понизив голос и кивнув головой. — Ее починили, — добавила она, — но это та же самая решетка.
    Кейт направилась прямо к ней. Вот она, та решетка, через которую все они убежали — Под, Хомили и маленькая Арриэтта. На стене было зеленоватое пятно, несколько кирпичей выглядели более новыми, чем все остальные. Решетка была выше, чем она думала, им, должно быть, пришлось прыгать вниз. Подойдя вплотную, Кейт наклонилась и заглянула внутрь: сырость и темнота, больше ничего. Вот значит, где они жили.
    — Кейт! — тихо позвала миссис Мей, стоявшая у порога (так, должно быть. Под звал Арриэтту в тот день, когда она бросилась бежать по дорожке от дома), и Кейт, обернувшись, увидела вдруг то, что она сразу узнала, то, что, наконец, было в точности таким, каким представлялось ей в воображении, — склон холма, усыпанный первоцветом. Хрупкие зеленые стебли с сизым налетом среди повядшей прошлогодней травы и желтые, словно светлое золото, цветы. А куст азалии превратился в высокое дерево.
    Миссис Мей снова позвала ее, и Кейт вернулась к входным дверям.
    — Пожалуй, позвоним еще раз, — сказала миссис Мей, и они снова услышали призрачное звяканье.
    — Звонок подвешен возле кухни, — объяснила шепотом миссис Мей, — прямо за дверью, обтянутой зеленой байкой.
    («Дверью! Обтянутой! Зеленой! Байкой!..» Кейт казалось, что миссис Мей произносит каждое слово с заглавной буквы).
    Наконец за солнечным пологом показалась какая-то фигура: неряшливая девица в мокром холщовом фартуке и в стоптанных туфлях.
    — Да? — сказала она, прищурив глаза от солнца, и уставилась на них.
    Миссис Мей приняла холодный и чопорный вид.
    — Я хотела бы повидать хозяина этого дома, — сказала она.
    — Мистера Досет-Пула, — спросила девушка, — или директора?
    Она подняла руку ко лбу, чтобы прикрыть глаза от света, не выпуская сырой половой тряпки, с которой капала вода.
    — О! — воскликнула миссис Мей. — Так это школа?
    Кейт перевела дух. «Вот, значит, почему дом так похож на казарму».
    — А что же еще, — сказала девушка. — Разве здесь не всегда была школа?
    — Нет, — сказала миссис Мей. — В детстве я здесь жила. Быть может, я могу поговорить с тем, кто стоит во главе этого заведения?
    — Здесь нет никого, кроме матушки, — сказала девушка, — она сторожиха и уборщица. — Все уехали на весенние каникулы — и учителя и ученики.
    — Ну, в таком случае, — нерешительно произнесла миссис Мей, — мы больше не будем вас задерживать…
    Она уже было повернулась, чтобы уйти, когда Кейт, не желая сдавать позиции, обратилась к девушке:
    — Можно нам заглянуть в холл?
    — Глядите на здоровье, — сказала немного удивленная девушка и чуть отступила в глубину, словно освобождая им путь. — Мне-то что.
    Они прошли сквозь солнечный полог в прохладную полутьму. Кейт огляделась по сторонам: холл был высокий и просторный, стены обиты деревянными панелями. А вот и лестница; она поднималась все выше и выше, из одного мира в другой, в точности, как описывала Арриэтта… однако все остальное выглядело не так, как представляла себе Кейт. Пол был покрыт блестящим темно-зеленым линолеумом, в воздухе чувствовался кисловатый запах мыльной воды и свежий запах воска.
    — Тут, под линолеумом, прекрасный каменный пол, — сказала миссис Мей, стуча по нему тростью.
    Девушка с минуту с любопытством глядела на них, затем, словно это ей надоело, отвернулась и исчезла в темном коридоре за лестницей, шаркая растоптанными туфлями.
    Кейт только было собралась открыть рот, как миссис Мей коснулась ее руки.
    — Ш-ш! — шепнула она, и Кейт, затаив дыхание, чтобы ничем не нарушить тишину, услышала странный звук: то ли вздох, то ли стон. Миссис Мей кивнула:
    — Да, это она. Дверь, обитая зеленой байкой.
    — А где стояли часы? — спросила Кейт.
    Миссис Мей указала на стену, туда, где висела длинная вешалка для пальто:
    — Вон там. Вход Пода был, должно быть, за батареей, только тогда ее не было. Им бы батарея пришлась по вкусу… — Миссис Мей указала на дверь в другом конце холла, где висела табличка и четкими белыми буквами было написано: — «Директор». — А там был кабинет.
    — Где жили Надкаминные? И откуда Под добывал промокашки? — Кейт стояла с минуту, глядя на дверь, затем, прежде чем миссис Мей успела ее остановить, подбежала и дернула за ручку.
    — Кейт, вернись! Туда нельзя.
    — Заперто, — сказала Кейт, возвращаясь. — А можно нам хоть одним глазком заглянуть наверх? — продолжала она. — Мне бы так хотелось увидеть детскую. Я поднимусь туда тихо-тихо…
    — Нет, Кейт, пошли, нам пора. Нам вообще не положено здесь находиться. — И миссис Мей твердой походкой направилась к дверям.
    — Ну позвольте мне хоть посмотреть снаружи в окно кухни, — умоляюще сказала Кейт, когда они снова оказались на солнце.
    — Нет, Кейт, — сказала миссис Мей.
    — Только взглянуть, где они жили. Где была та дырка под плитой — спуск Пода… Ну, пожалуйста.
    — Ладно, только побыстрей, — сказала миссис Мей, с тревогой посматривая вокруг, в то время как Кейт бежала по дорожке.
    Но и кухня принесла ей разочарование. Кейт знала, где она находится, ведь под ней была та самая решетка, и, приставив ладони к вискам, чтобы не мешало отраженное стеклом солнце, она прижалась лицом к окну. Постепенно очертания комнаты сделались четкими, но Кейт не увидела ничего, похожего на кухню. Полки с бутылями и сверкающими ретортами, тяжелые столы, вроде верстаков, ряды бунзеновских горелок. На месте кухни теперь была лаборатория.
    Что ж, слезами горю не поможешь. По пути домой Кейт собрала крошечный букетик фиалок; на второй завтрак им подали телятину и мясной пирог с салатом, а на сладкое она могла выбрать сливы или булочку с вареньем. А затем приехал на машине мистер Зловрединг, чтобы взять их и показать домик миссис Мей.
    Сперва Кейт не хотела ехать. Она надумала отправиться потихоньку на поле под названием «Паркинс-Бек» и побродить там в поисках барсучьих нор. Но когда миссис Мей сказала, что это поле находится сразу же за ее домом, Кейт решила все же поехать с ними, хотя бы ради того, чтобы позлить мистера Зловрединга. Все это время он, не скрывая своего нетерпения, выглядывал в окно машины с таким выражением лица, словно хотел сказать: «Будь это мой ребенок!..» И хорошо, что она так решила (как она часто потом говорила своим детям), ведь ей могло никогда больше не представиться случая побеседовать и (что куда важнее) завести дружбу с… Томасом Доброу.

Глава третья

    «И в ямах бывают кочки».
Из календаря Арриэтты. 25 марта
    — А это действительно нежилое жилье? — спросила миссис Мей, когда они ехали в машине. — Этого старика — я забыла его имя — там не будет?
    — Старого Тома Доброу? О да, можете не сомневаться. Мы устроили его в дом для престарелых. Хотя, — тут мистер Зловрединг издал короткий смешок, — он этого вовсе не заслужил.
    — Почему? — спросила Кейт, как всегда, прямо.
    Мистер Зловрединг озадаченно взглянул на нее с таким видом, словно на его глазах заговорил пес.
    — Потому, — сказал он, обращаясь к миссис Мей и не глядя на Кейт, — что он старый обманщик и пустозвон, который надоел тут всем хуже горькой редьки, вот почему. — Он снова издал самодовольный смешок. — И впридачу самый большой лжец в округе, как здесь у нас говорят.
    Каменный домик с соломенной крышей стоял на вершине холма. Кругом расстилались луга, позади был лес. «У него какой-то заброшенный вид», — подумала Кейт, в то время как они с трудом взбирались наверх. Возле входной двери стояла деревянная кадушка с водой; она немного рассохлась и была зеленая от плесени. По вымощенной кирпичом дорожке текла узкая струйка, терявшаяся среди щавеля и репейника. В дальнем конце дома была деревянная пристройка, на стенах которой Кейт увидела звериные шкурки, прибитые для просушки.
    Мистер Зловрединг громко постучал во входную дверь, с которой почти совсем слезла краска.
    — Я не думала, что дом так далеко от дороги, — сказала миссис Мей, еле переводя дух, и добавила, указав концом трости на подножье заросшего травой холма. — Надо будет провести сюда тропинку.
    Кейт услышала внутри дома шарканье. Мистер Зловрединг снова постучал в дверь и нетерпеливо крикнул:
    — Пошевеливайся, Том! Долго нам тут ждать?
    Шаги стали громче, дверь со скрипом приоткрылась и Кейт увидела старика — высокого, худого, но на удивление широкоплечего. Голова у него была опущена на грудь и чуть повернута в сторону, и, когда он улыбался (а он тут же ей улыбнулся), у него делался лукавый вид. Его голубые глаза были ясные и необыкновенно блестящие, и устремил он их сразу же на Кейт.
    — Ну, Том, — деловито сказал мистер Зловрединг. — Как ты себя чувствуешь? Лучше, надеюсь? Это миссис Мей, новая хозяйка твоего дома. Можем мы зайти?
    — Мне прятать нечего, — сказал старик, отступая, чтобы дать им пройти, но улыбаясь лишь одной Кейт. Ей подумалось, что старик нарочно избегает глядеть на мистера Зловрединга.
    Они прошли гуськом мимо него в комнату. Там почти не было мебели; но она выглядела чистой и аккуратной, если не считать кучи стружек на каменном полу и груды чего-то, что Кейт сперва приняла за растопку. В почерневшем от сажи очаге, который, по-видимому, служил и для отопления, и для готовки, тлел огонь.
    — Я вижу, ты тут немного прибрал, — сказал мистер Зловрединг, оглядываясь по сторонам. — Впрочем, это не имеет значения. На вашем месте, — добавил он, обращаясь к миссис Мей и почти не понизив голос, — я бы все здесь основательно вымыл и продезинфицировал до того, как начнут работать плотники.
    — А по-моему, здесь чудесно! — с жаром вскричала Кейт; возмущенная его неделикатностью, и миссис Мей, бросив на старика дружеский взгляд, поспешила присоединиться к ней.
    Но старый Том словно ничего не заметил. Он стоял, глядя на Кейт и улыбался своей загадочной улыбкой.
    — Лестница наверх вот здесь, — сказал мистер Зловрединг, направляясь к двери в глубине комнаты, — а здесь судомойня.
    Миссис Мей двинулась следом за ним, но задержалась на пороге.
    — А ты разве не пойдешь со мной посмотреть дом, Кейт? — спросила она.
    Кейт не тронулась с места. Она кинула быстрый взгляд на старика, затем на миссис Мей.
    — Нет, спасибо, — сказала она.
    Миссис Мей, несколько удивившись, поспешила за мистером Зловредингом в судомойню, а Кейт подошла к груде прутьев со снятой корой.
    — Что вы делаете? — робко спросила она после недолгого молчания.
    Старик очнулся от забытья.
    — Это? — сказал он мягким голосом. — Это держалки… для соломенных крыш. — Он взял нож, попробовал лезвие на ороговевшей коже большого пальца и, подвинув низкую табуретку, сел. — Иди сюда, ко мне, — сказал он. — Я тебе покажу.
    Кейт пододвинула к нему стул и молча стала смотреть, как он разрезает на несколько частей ветку лещины, которую она сперва приняла за растопку. Через минуту он сказал негромко, не поднимая головы:
    — А он пусть себе говорит, что хочет. Ты не слушай.
    — Мистер Зловрединг? — спросила Кейт. — А я и не слушаю. Зловрединг! Ну и глупое имя. По сравнению с вашим, я хочу сказать, — добавила она горячо. — Вы — что ни сделаете — будет хорошо, вы — Доброу.
    Старик предостерегающе поднял голову к судомойне, прислушался, затем сказал:
    — Пошли наверх.
    И Кейт тоже уловила ухом звук тяжелых шагов по деревянным ступеням.
    — Знаешь, сколько я прожил в этом доме? — спросил старик, все еще склоняя голову набок, словно считал шаги над головой. Шаги меряли во всех направлениях комнату, бывшую, видимо, его спальней. — Почти восемьдесят лет, — добавил он, немного помолчав. Он взял ободранный прут и крепко зажал концы в руках.
    — А теперь вам надо уезжать отсюда? — сказала Кейт, глядя на его руки, еще крепче сжавшие прут.
    Старик рассмеялся, словно ее слова были шуткой; Кейт заметила, что смеется он совсем беззвучно, тряся головой.
    — Так они говорят, — сказал он, все еще смеясь, и одним движением рук перекрутил упругий прут так, как выкручивают мокрую тряпку и тем же движением сложил его пополам.
    — Но я не уеду, — добавил он и кинул согнутый прут в кучу.
    — Кто же станет вас выгонять? — сказала Кейт. — Разве только вы сами захотите уехать, — осторожно добавила она. — Не думаю, чтобы миссис Мей стала это делать.
    — Она-то? — сказал старик, глядя на потолок. — Да она с ним заодно.
    — Она приезжала сюда, когда была девочкой, — сказала Кейт. — Жила в том большом доме. Как он назывался — Фирбэнк, да?
    — Ага, — сказал он.
    — Вы ее знали? — с любопытством спросила Кейт. — Ее тогда звали мисс Эйда?
    — Еще бы мне не знать мисс Эйды, — сказал старик. — И ее знал, и ее тетушку. И ее брата. — Он снова засмеялся. — Я знал всю их семейку.
    И тут у Кейт возникло странное чувство: ей показалось, будто она уже слышала раньше эти слова, и произносил их такой же точно старик, и сидела она точно в такой же комнате возле освещенного солнцем окна в ясный, хотя и холодный, весенний день. Кейт озадаченно поглядела на побеленные известкой потрескавшиеся стены — и ей почудилось, что она узнает образованный трещинами узор. Даже выбоины и щели на кирпичном полу были ей знакомы. Удивительная вещь, ведь ей никогда не доводилось здесь бывать (в этом Кейт не сомневалась). Кейт взглянула на старика, набираясь смелости для следующего вопроса.
    — А Крэмпфирла вы тоже знали? — сказала она, немного помолчав, и еще прежде, чем он раскрыл рот, Кейт догадалась, какой будет ответ.
    — Еще бы мне его не знать, — сказал старик и снова рассмеялся, покачивая головой, словно радовался какой-то неведомой ей шутке.
    — И миссис Драйвер, кухарку?
    Тут веселье старого Тома достигло своего предела.
    — Да, — сказал он, чуть не задохнувшись от безмолвного смеха. — Миссис Драйвер! — и он вытер глаза рукавом.
    — А Розу Пикхэтчет? — продолжала Кейт. — Служанку, которая подняла такой визг?
    — Нет, — сказал старый Том, все еще смеясь и качая головой. — Но я слышал о ней. Визжала, говорят, на весь дом.
    — А вы знаете — почему? — взволнованно вскричала Кейт.
    Он покачал головой:
    — Без всяких на то причин, на мой взгляд.
    — Но разве вам не рассказывали, что она увидела на каминной полке в гостиной человека ростом с фарфорового купидона? Она подумала, что это статуэтка и принялась смахивать с него пыль метелочкой из перьев… и вдруг он чихнул. На ее месте всякий бы завизжал, — закончила свой рассказ Кейт и только тут перевела дух.
    — Почему? — сказал старый Том, ловко снимая кору с ветки, словно бы это была перчатка. — Они никому ничего худого не делают, добывайки-то. И беспорядка не устраивают. Не то что полевые мыши. Не могу понять, и никогда не мог, почему люди поднимают такой шум, стоит им увидеть хоть одного добывайку. Вопят, визжат и чего только не придумывают! — Он провел пальцем по голому дереву, проверяя, хорошо ли снята кора. — Выкуривают, травят, словно диких зверей. А к чему? Добывайки и сами уйдут, дайте срок, если узнают, что их увидели. Теперь возьмем полевых мышей… — Он сгибал прут и ему не хватило дыхания.
    — Ой, не надо их брать! — вскрикнула Кейт. — Пожалуйста! Лучше расскажите мне еще про добываек.
    — А что о них рассказывать? — сказал старик, бросая согнутый прут в кучу и выбирая новый. — Добывайки как две капли воды похожи на людей, а что можно рассказать о людях? Полевые мыши — другое дело: стоит одной из них забраться в дом, ваша песенка спета, коли можно так сказать. Уйди хоть на час, и они все до единой налетят, точно стая скворцов. Все загадят. Все разбросают. И без толку их выгонять — сегодня они здесь, а завтра их нет, а послезавтра — снова здесь. Понимаешь, что я хочу сказать? Уж коли они повадились — пиши пропало! Хуже саранчи. Да, — продолжал он, — тут и спору нет — в таком доме, как этот, от полевых мышей куда больше вреда, чем от добываек. В таком доме, как этот, — повторил он, — что стоит в стороне от жилья, чуть не у самого леса, добывайки могут быть компанией. — Он взглянул на потолок, там все еще слышались шаги. — Что они там делают, а? — спросил он.
    — Меряют, — сказала Кейт. — Миссис Мей захватила с собой складной метр. Они скоро спустятся,-торопливо продолжала Кейт, а я хочу попросить вас о чем-то… о чем-то важном. Если меня завтра отправят гулять одну, я хочу сказать, — пока они будут говорить о делах, можно мне прийти сюда, к вам?
    — Почему бы и нет, — сказал старик, принимаясь за следующий прут. — И коли ты принесешь острый нож, я научу тебя снимать кору.
    — Знаете, — с выражением начала Кейт, но, взглянув на потолок, понизила голос. — Ее брат, брат миссис Мей… ну, миссис Эйды, или как вам больше нравится… своими глазами видел добываек в большом доме! — Она приостановилась для большего эффекта и впилась ему в лицо взглядом.
    — Ну и что с того? — безмятежно сказал старик. — Надо только глядеть в оба. Мне довелось видеть куда более диковинные вещи, чем эти человечки… Возьмем, к примеру, барсуков. Вот придешь завтра сюда, я тебе такое о них порасскажу, ушам не поверишь, а я видел все это своими глазами.
    — А добываек вы видели или нет? — нетерпеливо вскричала Кейт. — Вы видели хоть одного добывайку из большого дома?
    — Тех, что жили в конюшне?
    — Нет, тех, что жили под кухней.
    — А, этих! Их выкурили оттуда. Но люди зря болтают… — сказал он, поднимая вдруг лицо, и Кейт заметила, что когда старый Том перестает улыбаться, оно делается очень печальным.
    — Что болтают?
    — Да что я напустил на них хорька. В жизни бы этого не сделал, раз узнал, что там добывайки.
    — Ах! — воскликнула Кейт и от волнения забралась коленями на стул. — Так значит, вы — тот самый мальчик с хорьком!
    Старый Том искоса посмотрел на нее.
    — Я был мальчиком, — сдержанно сказал он, — и у меня был хорек.
    — Но ведь они спаслись, правда? — взволнованно настаивала Кейт. — Миссис Мей говорит, что они убежали через решетку.
    — Верно, — сказал старый Том, — перебрались через дорожку и поднялись на холм.
    — Но вы же не знаете этого наверняка, — сказала Кейт, — вы же не видели этого… А может быть, все же видели? Из окна.
    — Не волнуйся, я знаю это наверняка, — сказал старый Том. — Оно верно, я видел их в окно, но узнал я все иначе… — он приостановился и поглядел на Кейт. Хотя он улыбался, он все еще был настороже.
    — Пожалуйста, расскажите мне. Пожалуйста, — умоляюще произнесла Кейт.
    Старик бросил взгляд на потолок.
    — Ты знаешь, кто он? — спросил он, наклоняя голову.
    — Мистер Зловрединг? Стряпчий.
    Старик кивнул.
    — Верно. И нам ни к чему, чтобы все это было на бумаге.
    — Не понимаю, — сказала Кейт.
    Старик вздохнул и взял в руки нож.
    — То, что я расскажу тебе, ты расскажешь ей, а он запишет все это на бумаге.
    — Миссис Мей ничего ничего не расскажет ему. Она…
    — Она с ним заодно, вот как я это мыслю. И понапрасну спорить со мной. Видно, теперь человек не может умереть там, где он рассчитывал умереть. И знаешь, почему? — спросил он, свирепо уставившись на Кейт. — Из-за того, что написано на бумаге. — И, яростно перекрутив прут, старый Том сложил его пополам.
    Кейт глядела на него в полном недоумении.
    — А если я пообещаю никому не говорить? — робко сказала она наконец.
    — Пообещаешь?! — воскликнул старик. Глядя на Кейт, он указал пальцем наверх. — Ее двоюродный дедушка, старый сэр Монтегю, обещал мне этот дом. «Он твой, Том, до конца жизни», — сказал он. Обещания! — сердито повторил старый Том, словно выплюнул это слово. — Обещания — что корка от пирога: их на то и дают, чтобы порушить.
    Глаза Кейт налились слезами.
    — Ладно! — крикнула она. — И не надо… не рассказывайте!
    Лицо Тома изменилось почти так же внезапно, как у Кейт.
    — Ну полно, маленькая, не плачь, — умоляюще сказал он, удивленный и огорченный ее слезами.
    Но Кейт, к своему стыду, не могла перестать. Слезы градом катились по щекам, кончик носа, как всегда, когда она плакала, пылал огнем.
    — Я только хотела узнать, — всхлипывала Кейт, нашаривая платок, — все ли у них в порядке… и как им удалось устроиться… и нашли ли они барсучью нору…
    — Уж ее-то они нашли, можешь не волноваться, — сказал старый Том. — Ну перестань же плакать, маленькая. Полно тебе.
    — Я перестану… через минутку, — сказала Кейт приглушенным голосом и высморкала нос.
    — Послушай-ка меня, — продолжал старик расстроенно. — Уйми слезы, утри глаза и старый Том тебе что-то покажет… — Он неуклюже встал с табуретки и склонился над ней, опустив плечи, как птица крылья, словно желая ее защитить. — Это тебе понравится. Ладно?
    — Все, — сказала Кейт, в последний раз насухо вытерев глаза и нос. Она убрала платок и улыбнулась старику. — Вот и перестала.
    Старый Том опустил руку в карман, но затем, кинув осторожный взгляд на потолок, казалось, передумал: было слышно, что шаги наверху направляются к лестнице.
    — Все в порядке, — сказала Кейт, тоже прислушиваясь, и он вновь нашарил в кармане и вытащил мятую жестяную коробочку, вроде тех, в которых курильщики трубок держат табак, и принялся неловко открывать крышку узловатыми пальцами. Наконец она открылась. Тяжело дыша, старый Том перевернул коробочку и что-то оттуда вытряхнул.
    — Вот… — сказал он, и Кейт увидела на его мозолистой ладони крошечную книжечку.
    — О! — не веря своим глазам, воскликнула она.
    — Бери, бери, — сказал старый Том, — она не кусается. — И в то время как Кейт робко протягивала к нему руку, добавил с улыбкой: — Это дневник Арриэтты.
    Но Кейт и так знала это; она знала это еще до того, как увидела потускневшие золотые буквы: «Записная книжка-календарь с пословицами и поговорками». Книжечка была выцветшая от солнца, с потеками и пятнами от дождя, и такая ветхая, что, когда Кейт раскрыла ее, все страницы целиком выскользнули из переплета. Чернила, или карандаш, а может быть, сок каких-то растений — чем там пользовалась Арриэтта, когда писала, — потеряли свой цвет и стали где коричневыми, где желтыми, а где блекло-лимонными. Книжка раскрылась на 31 августа и Кейт прочитала вверху страницы изречение: «Небесный свод — наш лучший кров», — а под ним неумелой рукой Арриэтты были нацарапаны три записи: «В кладовой пауки». «Миссис Д. уронила кастрюлю. С потолка течет суп». «Разговаривала со Спиллером».
    «Кто такой Спиллер? — спросила себя Кейт. — Тридцать первое августа… К этому времени они уже покинули большой дом. Значит, Спиллер появился в новой жизни Арриэтты тогда, когда они очутились под открытым небом». Кейт наугад перевернула назад несколько страниц.
    «Мама сердится».
    «Нанизывала зеленые бусы».
    «Лазала на живую изгородь. Яйца тухлые».
    «Лазала на живую изгородь»? Видно, Арриэтта занялась охотой за птичьими гнездами… а яйца оказались плохими, ведь был уже (Кейт посмотрела на число)… да, тот же август, и девиз этого дня был: «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь».
    — Откуда она у вас? — спросила Кейт изумленно.
    — Нашел, — ответил старый Том.
    — Где? — вскричала Кейт.
    — Здесь, — ответил Том, и Кейт увидела, что его взгляд устремился к очагу.
    — В этом доме?! — воскликнула Кейт недоверчиво, и в то же время как она глядела на его непроницаемое морщинистое лицо, ей внезапно припомнились недобрые слова мистера Зловрединга: «Самый большой лжец в округе». Но ведь вот на ее ладони лежит настоящий дневник Арриэтты. Кейт уставилась на него, пытаясь разобраться в собственных мыслях.
    — Хочешь, я тебе еще что-то покажу? — спросил вдруг старый Том. Кейт стало даже жаль его, казалось, он догадался о ее тайных сомнениях. — Иди-ка сюда, — и, поднявшись со стула, Кейт медленно, словно во сне, направилась следом за ним к очагу.
    Старик наклонился и, тяжело дыша от напряжения, принялся отодвигать от стены тяжелый дровяной ларь. Только он оттащил его в сторону, как на пол с тихим стуком упала дощечка, и Том испуганно взглянул на потолок. Наклонившись вперед, Кейт увидела, что дощечка прикрывала довольно большое отверстие с остроугольным верхом, выдолбленное в плинтусе.
    — Видишь? — сказал, немного запыхавшись, старый Том, прислушавшись сперва, все ли в порядке. — Этот ход идет до самой судомойни; здесь к их услугам был огонь, там — вода. Они жили здесь много лет.
    Кейт опустилась на колени и заглянула в дыру.
    — Здесь? В вашем доме? — Голос ее звучал не доверчиво, чуть ли не испуганно. — Вы говорите про… Пода? И Хомили?.. И маленькую Арриэтту?
    — Да, и они тоже. К концу, так сказать.
    — Но разве они не жили под открытым небом? Арриэтта так об этом мечтала…
    — Ну под открытым небом они пожили предостаточно, — сказал старый Том с коротким смешком. — Если только это можно было назвать жизнью. Или, если на то пошло, это можно было назвать открытым небом. Но ты только посмотри, — тихо продолжал он, и в голосе его зазвучала неприкрытая гордость, — тут, вверх по стене, между дранкой и штукатуркой, у них были лестницы! Настоящий многоквартирный дом в шесть этажей, и на каждом этаже вода. Видишь, вот это? — спросил он, положив ладонь на ржавую трубу. — Она спускается от бака на крышке и идет в судомойню. Они сделали в трубе шесть кранов, по крану на этаж — и никогда ни одной протечки!
    Старый Том замолчал, погрузившись в воспоминания, затем поднял дощечку, закрыл дыру и подвинул на место ларь.
    — Они жили тут много-много лет, — сказал он с нежностью в голосе и вздохнул. Затем выпрямился и отряхнул с рук пыль.
    — Они? Но кто именно?-торопливо прошептала Кейт (Шаги наверху были уже на лестничной площадке). — Вы говорите про других добываек, не про моих, да? Вы же сказали, что мои нашли барсучью нору, верно?
    — Нору-то они нашли, не волнуйся, — сказал старый Том и, коротко рассмеявшись, направился, чуть прихрамывал, к своему табурету.
    — Но откуда вы это знаете? Кто вам рассказал? — спросила Кейт, идя за ним следом. Ее слова обгоняли одно другое, так она волновалась.
    Старый Том сел, выбрал прут и неторопливо можно было с ума сойти от нетерпения — проверил пальцем острие ножа.
    — Она, — сказал он наконец и разрезал прут на три части.
    — Вы разговаривали с Арриэттой?!
    Он предостерегающе поднял брови и дернул головой, чтобы она не кричала: Кейт услышала тяжелые шаги на деревянных ступенях лестницы.
    — Не говори ничего этой, — шепнул старый Том. — Не то станет языком болтать.
    Кейт продолжала смотреть на него во все глаза: если бы он ударил ее по голове поленом из дровяного ларя, она не была бы так ошеломлена.
    — И она все-все вам рассказала? — задыхаясь от волнения, прошептала Кейт.
    — Ш-ш, — шепнул старик, глядя на дверь.
    Миссис Мей и мистер Зловрединг уже сошли с лестницы и, судя по звуку их голосов, снова завернули в судомойню, чтобы кинуть последний взгляд.
    — По крайней мере, две раковины, — деловито проговорила миссис Мей.
    — Ну не все, так почти все, — еле слышно сказал старый Том. — Она прокрадывалась сюда ко мне чуть ли не каждый вечер, редко когда пропускала.
    Он улыбался, глядя в очаг, и Кейт внезапно увидела картину: освещенная огнем очага комната, мальчик — один во всем доме — с ножом и прутом в руках и еле видимая в тени крошечная фигурка, сидящая, возможно, на спичечном коробке. Тонкий монотонный голос: «Постепенно, — думала Кейт, — мальчик почти переставал его слышать, голос сливался с живой тишиной комнаты, с пением чайника на огне, с тиканьем часов. Вечер за вечером, неделя за неделей, месяц за месяцем, быть может, год за годом… Да, так оно и есть, — подумала Кейт (все еще изумленно глядя на старого Тома, хотя в этот момент в комнату вошли миссис Мей и мистер Зловрединг, громко толкуя об умывальниках), — должно быть, Арриэтта действительно рассказала Тому все-превсе…»

Глава четвертая

    «Хороший рассказ повторяй хоть десять раз».
Из календаря Арриэтты. 26 марта
    «И теперь нужно одно, — думала Кейт, лежа в тот вечер в постели и слушая бульканье то холодной, то горячей воды в трубах, — нужно, чтобы старый Том рассказал ей, Кейт, все в таких же мельчайших подробностях, в каких, без сомнения, Арриэтта рассказала ему самому».
    Кейт чувствовала, что он согласится на это, несмотря на свой страх перед тем, что записано на бумаге, раз уж так далеко зашел. «От меня-то никто ничего не узнает, — твердо решила Кейт, — во всяком случае, при его жизни» (Хотя почему его это так волнует, ведь все равно его считают «самым большим лжецом в округе»). Особенно большие надежды Кейт возлагала на дневник Арриэтты. Старый Том не забрал его обратно; маленькая книжечка лежала сейчас у нее под подушкой, и уж в ней-то, во всяком случае, было полно того, что «записано на бумаге». Правда, Кейт далеко не все могла тут понять. Записи были слишком краткие, похожие на заголовки, видно, Арриэтта делала их только для того, чтобы они вызвали в ее уме то или иное событие. Некоторые звучали особенно таинственно и непонятно… Да, внезапно решила Кейт, — так вот и надо сделать: она уговорит старого Тома объяснить ей эти записи… «Что Арриэтта имела в виду, — спросит она его, — когда, например, писала: „Черные люди. Мама спасена“?»
    И ее желание сбылось. Пока миссис Мей говорила о делах со стряпчим или спорила с плотниками и водопроводчиками, Кейт уходила одна через луга в маленький домик к старому Тому.
    Случались дни (как через много лет объясняла Кейт своим детям), когда старый Том не проявлял ни к чему интереса, и из него трудно было вытащить хоть словечко, но бывало и так, что какая-нибудь запись в дневнике необыкновенно его вдохновляла и из глубины его памяти, словно чудом, всплывали такие воспоминания (не вернее ли будет сказать: он так высоко взлетал на крыльях фантазии?), что Кейт порой спрашивала себя, уж не был ли он сам когда-нибудь добывайкой… Кейт подумала, что это самое миссис Мей говорила о своем брате, том самом брате, который хотя и был младше старика Тома Доброу на три года, был ему (Тому) знаком (сам старик частенько об этом говорил). Они вполне могли быть друзьями. Даже — кто знает! — закадычными друзьями. Одно бесспорно — они были два сапога пара. Один, как известно, любил рассказывать небылицы, чтобы подразнить сестер, другого попросту называли «самым большим лжецом в округе». Но так или иначе, много лет спустя, когда Кейт стала совсем взрослой, она решила рассказать всем на свете, что, по словам Тома, случилось с Подом, Хомили и маленькой Арриэттой после того ужасного дня, когда их выкурили из их «дома» под кузней, и они были вынуждены искать убежища под открытым небом.
    Вот ее рассказ — «записанный на бумаге». Просеять факты, отделить правду от вымысла мы можем сами.

Глава пятая

    «Терпенье и труд все перетрут».
Из календаря Арриэтты. 25 августа
    Сперва, по-видимому, они просто бежали, но не куда глаза глядят, а как раз туда, куда надо, — вверх по склону холма, где росла азалия и где (как давно это было!) Арриэтта впервые встретила мальчика, а затем по вершине, поросшей высокой густой травой.
    Как они пробрались там, частенько говорила потом Хомили, она не может и ума приложить — сплошной частокол из стеблей. И насекомые… Хомили и в голову не приходило, что на свете так много разных насекомых. Одни неподвижно висели, прицепившись к чему-нибудь, другие проворно бегали туда и сюда, третьи (эти были хуже всех) глядели неподвижным взглядом и не трогались с места, а затем, все еще не спуская с вас глаз, медленно пятились назад. Казалось, говорила Хомили, что сперва они хотели вас укусить, а потом передумали, но не из доброты, а из осторожности. «Злющие, — говорила она, — вот они какие были. Да, злющие-презлющие!»
    Пока Под, Хомили и Арриэтта пробирались между стеблей, они чуть не задохнулись от цветочной пыльцы, которая облаком сыпалась на них сверху. То и дело на их пути вставали обманчиво сочные, колышущиеся листья с острыми краями, которые резали им руки. Они скользили по коже нежно, как смычок по струнам скрипки, но оставляли кровавый след. Не раз им встречались высохшие узловатые стебли, о которые они спотыкались и падали головой вперед, и частенько не на землю, а на похожее на подушку растение с серебристыми, тонкими, как волос, шипами, уколы которых причиняли жгучую боль. Высокая трава…
    Высокая трава… до конца жизни она преследовала Хомили в самых страшных снах.
    Чтобы попасть в сад, им надо было пробраться сквозь живую изгородь из бирючины. Мертвые листья под темными ветвями… мертвые листья и гниющие сморщенные ягоды, среди которых, утопая чуть не по пояс, они прокладывали путь, а кругом, под живыми листьями, шуршавшими над головой, влажная духота. И здесь тоже были насекомые: они переворачивались на спину или внезапно подпрыгивали, или коварно уползали прочь.
    Дальше, по саду, идти было легче. Здесь все лето гуляли куры, и в результате, как обычно, осталась голая, вытоптанная земля цвета лавы без единой травинки. Ничто не заслоняло дорогу. Но если добывайкам было хорошо видно, то и их самих было видно не хуже. Фруктовые деревья стояли далеко друг от друга, за ними было трудно укрыться, любой, кто выглянул бы из окна, вполне мог удивленно воскликнуть: «Что это там такое движется в саду, как вы думаете? Там, у второго дерева справа… будто листья под ветром. Но сейчас нет никакого ветра. Скорее это напоминает бумажку, которую тащат на нитке… И на птиц не похоже, те скачут в разные стороны…» Вот какие мысли проносились в уме Пода, когда он уговаривал Хомили идти дальше.
    — Не могу я, — со слезами говорила она. — Мне надо присесть. Хоть на минуточку. Ну пожалуйста, Под!
    Но он был непреклонен.
    — Посидишь, — говорил он, подхватывая ее под локоть и подталкивая вперед, — когда доберемся до леса. Арриэтта, возьми маму под руку с той стороны и не давай ей останавливаться.
    Когда добывайки, наконец, очутились в лесу, они бросились на землю у самой тропинки — они слишком устали, чтобы искать более укромный уголок.
    — Ах, батюшки!.. Ах, батюшки! — повторяла Хомили (но говорила она это рассеянно, по привычке), и по ее выпачканному землей лицу и блестящим темным глазам Под и Арриэтта видели, что она вовсю «шевелит мозгами». И она держала себя в руках, это они тоже видели, другими словами — Хомили вовсю старалась.
    — Ни к чему так бежать, — сказала она наконец немного отдышавшись. — Нас никто не заметил; они, верно, думают, что мы все еще там, под полом, словно в ловушке.
    — Я не так в этом уверена, — сказала Арриэтта. — Когда мы поднимались на холм, в кухонном окне мелькнуло чье-то лицо. Похоже, что это был мальчишка. А в руках он держал что-то, вроде кота.
    — Если бы нас кто-то заметил, — возразила Хомили, — они бы уже давно кинулись в погоню, вот что я тебе скажу.
    — Верно, — согласился Под.
    — Ну, в какую сторону мы теперь пойдем? — спросила Хомили, оглядываясь и не видя ничего, кроме деревьев. На щеке у нее была большая царапина, волосы растрепались и висели неровными прядями.
    — Пожалуй, сперва разберем поклажу, — сказал Под. — Давайте посмотрим, что мы захватили с собой. Что у тебя в мешке, Арриэтта?
    Арриэтта развязала мешок, который спешно собрала два дня назад на случай крайней необходимости — как раз такой случай, как сейчас, — принялась выкладывать вещи на дорожку. Чего там только не было! Три металлических крышечки от пузырьков с пилюлями, все три разного размера, так что они аккуратно вкладывались одна в другую; довольно большой огарок свечи и семь восковых спичек; смена нижнего белья и шерстяная фуфайка, связанная Хомили на тупых штопальных иголках из распущенного на нитки много раз стиранного носка, и наконец — главное сокровище Арриэтты — карандашик, снятый с бальной программки и «Записная книжка-календарь с пословицами и поговорками», в которой она вела дневник.
    — Ну зачем тебе понадобилось тащить ее с собой? — проворчал Под, кидая мельком взгляд на этот увесистый фолиант, в то время как он вытаскивал свои пожитки.
    Затем же, — подумала про себя Арриэтта, глядя на вещи, которые вынимал отец — зачем ты сам взял сапожную иглу, молоток (сделанный из язычка электрического звонка) и моток шпагата. У каждого свое увлечение, каждому нужны орудия своего ремесла. (А ее увлечение, Арриэтта знала, была литература).
    Помимо сапожных принадлежностей Под взял из дому половинку ножниц, осколок лезвия от безопасной бритвы, обломок детского лобзика, бутылочку из-под аспирина с завинчивающейся крышкой, полную воды, небольшую скрутку тонкой проволоки и две стальные шляпные булавки, одну из которых, ту, что покороче, он дал сейчас Хомили.
    — Поможет тебе забираться наверх, — сказал Под, — возможно, часть пути нам придется идти в гору.
    Хомили взяла с собой вязальные спицы, остаток нераспущенного носка, три куска сахару, палец от лайковой перчатки, набитый смесью соли с перцем и завязанный крепко-накрепко ниткой, несколько кусочков сухого печенья, маленькую жестяную коробочку, в которой когда-то держали граммофонные иглы и где теперь были чай, брусочек мыла и зеркальце.
    Под хмуро осмотрел всю эту разнокалиберную груду.
    — Вполне вероятно, что мы взяли не то, что надо, — сказал он, — но теперь ничего не попишешь. Кладите все обратно, — продолжал он, подавая им пример, — нам пора двигаться. Это ты хорошо придумала, Арриэтта, засунуть крышку в крышку. Пожалуй, будь их побольше хоть на одну, на две, было бы и того лучше.
    — Но ведь нам надо только добраться до барсучьей норы, — принялась оправдываться Арриэтта. — Я хочу сказать, ведь у тети Люпи все, на верно, есть, ну, всякая там кухонная утварь и посуда.
    — Лишняя кастрюля еще никому никогда не помешала, — сказала Хомили, запихивая обратно остаток носка и завязывая мешок куском синего шелка для вышивания, — в особенности, если живешь в барсучьей норе. А кто сказал, что твоя тетя Люпи вообще там? — продолжала Хомили. — Я думаю, она потерялась… заблудилась или еще что… в этих полях.
    — Вполне возможно, что она уже нашлась, — сказал Под. — Ведь прошло около года, не так ли, с тех пор, как она ушла из дома?
    — И так или иначе, — добавила Арриэтта, — кастрюли она с собой вряд ли взяла.
    — Никогда не могла понять, — сказала Хомили, вставая с земли и проверяя, не слишком ли тяжел мешок, — и никогда не пойму, — можете меня не убеждать, — что ваш дядя Хендрири нашел в этой гордячке и воображале — Люпи.
    — Хватит, — сказал Под, — сейчас не время об этом говорить.
    Он тоже встал и, повесив свой походный мешок на шляпную булавку, перекинул его через плечо.
    — Ну, — сказал он, осматривая их с ног до головы, — у вас все в порядке?
    — И не скажешь, положа руку на сердце, — продолжала Хомили, — что она злая. Но уж больно нос дерет.
    — Как ботинки? — спросил Под. — Не жмут?
    — Пока нет, — сказала Хомили.
    — А как ты, дочка?
    — У меня все в порядке, — откликнулась Арриэтта.
    — Перед нами долгий путь, — сказал Под. — Торопиться мы не будем, пойдем потихоньку. Но без остановки. И ворчать тоже не будем. Ясно?
    — Да, — сказала Арриэтта.
    — И глядите в оба, — продолжал Под, в то время как они уже шли по тропинке. — Если увидите что-нибудь опасное, делайте то же, что я… и быстро… поняли? Только не разбегаться по сторонам. И не визжать.
    — Да знаю я все это, — сердито сказала Арриэтта, прилаживая на спину мешок, и двинулась вперед словно хотела, чтобы до нее не долетали его слова.
    — Ты думаешь, что знаешь, — сказал Под ей вслед. — На самом деле ты совсем ничего не знаешь, ты не умеешь прятаться, и мать твоя — тоже. Это требует тренировки, это, если хочешь, искусство…
    — Как это не знаю? — повторила Арриэтта. — Ты же мне рассказывал.
    Она поглядела в сторону, в темные глубины зарослей куманики возле тропинки и увидела огромного паука, висящего в воздухе (паутины его не было видно). Паук, казалось, смотрел прямо на нее — Арриэтта увидела его глаза и смерила его вызывающим взглядом.
    — За пять минут не расскажешь, — настаивал Под,-того, чему учиться надо на собственном опыте. То, что я рассказал тебе, дочка, в тот день, когда взял тебя наверх добывать, даже не азбука в нашем деле. Я старался, потому что твоя мать попросила меня. И видишь, куда это нас привело?
    — Перестань, Под, — отдуваясь, сказала Хомили (они шли слишком быстро), — к чему вспоминать прошлое?
    — Но это именно я и хочу сказать, — возразил ей Под. — Прошлое и есть опыт, на прошлом учишься. Понимаешь, когда идешь добывать…
    — Ты занимался этим всю жизнь. Под… ты прошел выучку, а Арриэтта поднялась наверх всего один раз…
    — Это я и хочу сказать! — сердито вскричал Под, приостанавливаясь, чтобы Хомили могла его догнать, и упрямо продолжал: — Это именно я и хочу сказать. Если бы она знала хоть азбуку того, как надо прятаться…
    — Берегись! — раздался резкий возглас Арриэтты, опередившей их на несколько шагов.
    Послышался нарастающий шум и громкое, хриплое карканье. Их накрыла большая тень… и внезапно на тропинке остался стоять один Под — лицом к лицу с огромной черной вороной.
    Птица глядела на него злобно, но немного опасливо, кривые когти были слегка повернуты внутрь, большой клюв приоткрыт. Под, замерев на месте, тоже глядел на птицу. Он был похож на короткий и толстый гриб, выросший вдруг на тропинке. Огромная птица повернула голову набок и с любопытством поглядела на Пода другим глазом. Под не двигался и по-прежнему пристально смотрел на нее. Ворона издала горлом тихий звук, похожий на блеянье, и, удивленная, сделала шаг вперед. Под по-прежнему не двигался. Ворона сделала один косой прыжок… второй… и тут — все с тем же неподвижным лицом — Под заговорил:
    — Убирайся туда, где ты была, — сказал он спокойно, даже дружески, и птица приостановилась в нерешительности. — И, пожалуйста, без глупостей. Нам это ни к чему, — продолжал Под ровным голосом. — Косолапая ты, вот что я тебе скажу! Я раньше и не замечал, что вороны косолапые. Выпялилась на меня одним глазом и голову набок свернула… Верно, думаешь, это красиво… — Под говорил вежливо, даже любезно, — …а вот и нет, при таком-то клюве…
    Ворона застыла на месте. Каждая линия ее оцепеневшего тела выражала теперь не любопытство, а полнейшее изумление. Она не верила своим глазам.
    — Прочь отсюда! Убирайся! — вдруг закричал Под, делая к ней шаг. — Кыш!..
    И огромная птица, бросив на него обезумевший взгляд, испуганно каркнула и поднялась в воздух, хлопая крыльями. Под вытер лоб рукавом. Из-за листа наперстянки выползла Хомили, все еще бледная и дрожащая.
    — О, Под! — тяжело дыша, проговорила она, — это просто чудо! Ты — настоящий герой!
    — Это совсем не трудно… Главное — держать себя в руках.
    — Но она такая огромная! — сказала Хомили. — Когда они в воздухе, даже представить трудно, что они такой величины.
    — Величина тут ни при чем, — сказал Под, — они разговора боятся.
    Он смотрел, как Арриэтта выбирается из пустого пня и отряхивает платье. Когда она тоже посмотрела на него, он отвел глаза.
    — Ну, — сказал он, немного помолчав, — пора двигаться.
    Арриэтта улыбнулась и после секундного колебания подбежала к отцу.
    — Ну, это уже зря, — еле слышно проговорил Под, когда она обвила руками его шею.
    — Ах! — воскликнула Арриэтта, прижимал его к себе. — Ты заслужил медаль за отвагу… Я хочу сказать: ты не растерялся перед этой вороной.
    — Нет, девочка, — возразил Под, — ты вовсе не это хотела сказать. Ты хотела сказать, что я ее прозевал, что она поймала меня врасплох, в то самое время, как я рассуждал о том, что надо быть всегда начеку. — Он похлопал ее по руке. — Но главное то, что ты права: мы действительно не растерялись. Вы с мамой не потратили ни одной лишней секунды, и я вами горжусь. — Он отпустил ее руку и закинул мешок за спину. — Но в следующий раз, — добавил он, внезапно оборачиваясь, — не прячься в пень. Он может быть пустым, и в то же время полным, если ты меня понимаешь, и ты попадешь из огня, да в полымя…
    Они шли все вперед и вперед, не сходя с тропинки, проложенной рабочими, когда те рыли ров для газопровода. Тропинка вела через пастбище, постепенно взбираясь вверх. Так они миновали два луга, проходя без труда под нижней перекладиной любых накрепко запертых ворот и осторожно пробираясь мимо множества высохших на солнце следов от коровьих копыт. Следы были похожи на кратеры, края у них осыпались и один раз Хомили, покачнувшись под тяжестью ноши, оступилась и оцарапала колено.
    На третьем лугу газопровод пошел влево и Под, увидев далеко впереди перелаз через живую изгородь, решил, что они могут спокойно оставить газопровод и идти дальше по тропинке у изгороди.
    — Уже недолго осталось, — успокаивающе произнес он, когда Хомили стала умолять, чтобы он дал им немного отдохнуть, — но останавливаться нам нельзя. Видишь вон тот перелаз? Туда мы и идем и должны прийти до захода солнца.
    И они потащились дальше. Для Хомили этот последний отрезок пути был самым тяжелым. Ее натруженные ноги двигались механически, как ножницы; согнувшись под поклажей, она с удивлением смотрела, как ее ступни попеременно выступают вперед — она больше не чувствовала ног, не понимала, откуда они вообще тут оказались.
    Арриэтта жалела, что им виден перелаз; ей казалось, что они топчутся на месте. Уж лучше глядеть на землю и лишь время от времени поднимать глаза — тогда видишь, насколько ты продвинулся.
    Наконец они достигли вершины холма; направо, в дальнем конце пшеничного поля, за живой изгородью лежал лес, а прямо перед ними простиралось — сперва чуть спустившись вниз, затем полого поднимаясь к горизонту, — огромное пастбище, испещренное тенями от деревьев, позади которых на розовом небе садилось солнце.
    Добывайки стояли на кромке пастбища, не в силах отвести от него глаз, в благоговейном страхе перед его необъятностью. Посреди этого бесконечного моря дремлющей травы плавал зеленый островок деревьев, почти погрузившийся в тень, которую он отбрасывал до середины поля.
    — Это и есть Паркинс-Бек, — сказал после долгого молчания Под.
    Они стояли все трое под перелазом, страшась выйти из-под его гостеприимного крова.
    — Паркинс… что? — тревожно спросила Хомили.
    — Паркинс-Бек. Это название пастбища. Здесь они и живут — Хендрири и его семейство.
    — Ты хочешь сказать, — медленно проговорила Хомили, — здесь и есть барсучья нора?
    — Вот-вот, — отозвался Под, глядя вперед.
    В золотом свете заходящего солнца усталое лицо Хомили казалось желтым, челюсть отвисла.
    — Здесь… но где — здесь? — спросила она.
    Под махнул рукой.
    — Где-нибудь на этом поле, — сказал он.
    — На этом поле… — тупо повторила Хомили, вперив взгляд в его едва различимые границы, и далекую группку утонувших в тени деревьев.
    — Ну само собой, нам придется поискать эту нору, — смущенно сказал Под. — Не думала же ты, что мы направимся прямо к ней.
    — Я думала, ты знаешь, где она, — сказала Хомили. Голос ее звучал хрипло. Арриэтта, стоявшая между родителями, непривычно для себя самой молчала.
    — Я привел вас сюда, не так ли? — сказал Под. — На худой конец переночуем на открытом воздухе, а завтра с утра начнем искать.
    — А где ручей? — спросила Арриэтта. — Кажется, тут где-то должен быть ручей.
    — Так оно и есть, — ответил Под. — Он течет с той стороны пастбища вдоль живой изгороди, а потом сворачивает — вон там, и пересекает тот дальний угол. Та густая зеленая полоса — неужели не видишь? — это камыш.
    — Да-а, — неуверенно протянула Арриэтта, изо всех сил напрягая глаза, затем добавила: — Я хочу пить.
    — И я, — сказала Хомили и вдруг села на землю, как будто из нее выпустили воздух. — Всю дорогу вверх, шаг за шагом, час за часом, я говорила себе: «Ничего, как только мы доберемся до этой барсучьей норы, я сяду и первым делом выпью чашку горячего крепкого чая»,-только это меня и подбадривало.
    — Что ж, и выпьешь, — сказал Под, — у Арриэтты есть свечка.
    — И я тебе еще кое что скажу, — продолжала Хомили, глядя перед собой. — Я не могу идти через это поле, ни за что на свете не пойду, придется нам обходить его кругом.
    — Так мы и сделаем, — сказал Под, — посреди поля барсучьей норы не найдешь. Мы обойдем его вокруг постепенно, одна сторона за другой, и начнем завтра с утра. Но сегодня нам придется спать не раздеваясь, это точно. Сейчас начинать поиски нет смысла, скоро совсем стемнеет, солнце вот-вот зайдет за холм.
    — И собираются тучи, — сказала Арриэтта, глядевшая на закат. — Как быстро они мчатся!
    — Дождь! — вскрикнула Хомили в ужасе.
    — Надо спешить, — сказал Под, закидывая мешок за спину. — Давай сюда твой, Хомили, тебе будет легче идти…
    — В какую нам сторону? — спросила Арриэтта.
    — Пойдем вдоль этой, более низкой изгороди, — сказал Под, трогаясь с места. — Постараемся добраться до воды. Если нам это не удастся до того, как пойдет дождь, укроемся где сможем.
    — Что значит — где сможем? — спросила Хомили, ковыляя следом за ними по кочкам в густой траве. — Осторожно, Под, крапива!
    — Вижу, — сказал Под (они шли сейчас по дну неглубокого рва). — Что это значит? Ну в ямке или еще где-нибудь, — продолжал он. — Например, в такой, как эта. Видишь? Под тем корнем.
    Подойдя к корню, Хомили заглянула внутрь.
    — Ой нет, я туда не полезу, — сказала она, — там внутри может кто-нибудь быть.
    — А то заберемся под изгородь, — сказал Под.
    — Ну, там от дождя не укрыться, — сказала Арриэтта.
    Она шла немного в стороне от родителей, по склону рва, где трава была ниже. — Мне отсюда видно: одни стволы и ветки. — Ей стало зябко от свежего ветерка, под которым вдруг закачались листья на кустах, загремели сухие стручки, стукаясь друг о друга. — Небо уже почти совсем затянуло! — крикнула Арриэтта.
    — Да, скоро стемнеет, — сказал Под, — ты лучше спускайся сюда к нам; неровен час — потеряешься.
    — Не потеряюсь, мне отсюда лучше видно. Глядите-ка! — вдруг закричала она. — Тут лежит старый ботинок. Он нам не подойдет?
    — Старый — что? — не веря своим ушам, переспросила Хомили.
    — Возможно, — сказал Под, оглядываясь по сторонам. — Где он?
    — Слева от тебя. Вон там. В высокой траве…
    — Старый ботинок! — вскричала Хомили, увидев, что он скидывает на землю оба мешка. — Ты в своем уме. Под?
    Но не успела она кончить, как хлынул дождь, по траве запрыгали огромные капли.
    — Возьмите мешки и станьте обе под лист щавеля, а я пока посмотрю.
    — Старый ботинок… — повторила Хомили, все еще не веря сама себе, в то время как они с Арриэттой скорчились под широким листом. Ей пришлось кричать во все горло — дождь не шуршал, а грохотал по листу.
    — Ну и шум! — жалобно сказала Хомили. — Прижмись ко мне, Арриэтта, ты простудишься, это уж как пить дать. Батюшки, мне попало за шиворот!..
    — Смотри, — сказала Арриэтта, — папа нас зовет. Пойдем.
    Хомили наклонила голову и выглянула из-под качающегося листа. Там в нескольких ярдах от них, стоял Под, еле видный среди мокрой травы за завесой дождя. «Как в тропиках», — подумала Арриэтта, вспомнив свой «Географический справочник». Она представила себе, как человек борется со стихиями, — болота в джунглях, дышащие миазмами леса… А она смогла бы…
    — Что твоему отцу нужно? — раздался недовольный голос Хомили. — Не можем же мы выйти из-под листа в такой ливень… Ты только взгляни.
    — Мы скоро будем по колено в воде, — сказала Арриэтта, — ты разве не видишь? Ведь это ров. Ну же, мама, вылезай. Нам надо со всех ног бежать туда: папа нас зовет.
    Они кинулись бегом, пригнувшись к земле и чуть не оглохнув от грохота дождя. Под помог им подняться выше, туда, где росла более высокая трава, подхватил их мешки, и они принялись, скользя и падая, пробираться следом за ним через «дебри», как говорила сама себе Арриэтта.
    — Вот он, — сказал Под, — забирайтесь.
    Ботинок лежал на боку; попасть внутрь можно было только ползком.
    — Батюшки! — не переставая повторяла Хомили. — Батюшки!.. — и боязливо оглядывалась вокруг. Но внутри ботинка было темно.
    — Интересно, кто его раньше носил, — сказала Хомили и остановилась на месте.
    — Ну что ты застыла, — сказал Под, — двигайся дальше! Не бойся.
    — Дальше? Ни за что, — сказала Хомили, — я не сделаю дальше ни шага. Там, в носке, может что-нибудь быть.
    — Не бойся, — повторил Под, — я смотрел. В носке ничего нет, кроме дыры. — Он сложил мешки с одного бока. — Можно будет прислониться к ним, — сказал он.
    — Ах, если бы знать, кто его носил, — повторила Хомили, вытирая мокрое лицо еще более мокрым передником и боязливо всматриваясь в темноту.
    — Ну и что бы это тебе дало? — спросил Под, развязывая самый большой мешок.
    — Знать бы, чистюля он был или грязнуля, — сказала Хомили, — и от чего он умер. А вдруг он умер от какой-нибудь заразной болезни?
    — С чего ты взяла, что он умер? — спросил Под. — Скорее всего, он здоров как бык, и возможно, в эту самую минуту, вымыв руки, садится за стол пить чай.
    — Чай? — переспросила Хомили, и лицо ее просветлело. — Где свеча. Под?
    — Вот она, — сказал Под. — Арриэтта, дай-ка мне восковую спичку и среднюю крышечку от пузырька из-под аспирина. Мы должны экономно расходовать чай. Впрочем, мы все должны расходовать экономно.
    Хомили протянула палец и дотронулась до изношенной кожи.
    — Завтра утром я устрою тут, внутри, генеральную уборку, — сказала она.
    — Совсем неплохой ботинок, — сказал Под, вынимая из мешка половинку ножниц. — Если хочешь знать, нам повезло, что мы его нашли. Можешь не волноваться, он чистый — чище не надо. И солнце его пекло, и дождь промывал, и ветер проветривал — и так год за годом. — Он воткнул лезвие ножниц в дырочку для шнурка и крепко привязал.
    — Зачем ты это делаешь, папа? — спросила Арриэтта.
    — Чтобы поставить на него крышку, понятно, — ответил Под, — это будет вроде кронштейна над свечой. Треноги-то у нас здесь нет. Пойди теперь набери в крышку воды, снаружи ее предостаточно… Вот умница.
    Да, снаружи воды было предостаточно, она низвергалась с неба потоками, но вход в ботинок был с подветренной стороны, и на земле перед ними остался крошечный сухой пятачок. Арриэтта без труда набрала воду, наклонив над крышкой острием вперед большой лист наперстянки. Вокруг слышался ровный шум дождя, из-за света свечи внутри ботинка мрак снаружи, казалось, еще сгустился. Пахло травой и листьями, луговыми просторами и лесными зарослями, а когда Арриэтта повернулась, чтобы отнести воду, на нее повеяло еще одним запахом: душистым, пряным, пьянящим. Надо будет об этом утром вспомнить, — подумала Арриэтта; так пахла дикая земляника.
    После того, как они напились горячего чая и съели по хорошему куску сладкого рассыпчатого печенья, они сняли верхнюю одежду и развесили ее на половинке ножниц над горящей свечой. Затем еще немного побеседовали, накинув на плечи — один на троих — старый шерстяной носок…
    — Вот смешно, — заметила Арриэтта, — сидеть в носке внутри ботинка.
    Но Под, глядя на пламя свечи, тревожился, что они зря ее тратят, и когда одежда их немного подсохла, погасил свечу.
    Уставшие до предела, они легли, наконец, на мешки и прижались друг к другу, чтобы было теплее. Последнее, что услышала Арриэтта перед тем как уснуть, был ровный шум дождя, барабанившего по коже ботинка.

Глава шестая

    «Какова яблоня, таково и яблочко».
Из календаря Арриэтты. 16 августа
    Первой проснулась Арриэтта. «Где это я?» — с удивлением подумала она. Ей было тепло, даже жарко, — с двух сторон от нее лежали Хомили и Под. Повернув слегка голову, она увидела в темноте три маленьких золотых солнца; прошло несколько секунд, прежде чем она догадалась, что это такое. И тут все, что произошло вчера, всплыло у нее в памяти: их бегство из дома, живая изгородь, через которую они, как безумные, пробирались в сад, утомительный путь в гору, дождь, ботинок… Маленькие золотые солнца, поняла Арриэтта — это дырки для шнурков.
    Арриэтта осторожно села. Ее охватила благоуханная свежесть. Через вход в ботинок, она увидела, словно в рамке, чудесную картину: освещенная мягкими лучами солнца чуть колышущаяся трава, примятая там, где они вчера пробирались, таща за собой мешки; желтый лютик — липкий и блестящий на вид, словно только что выкрашенный масляной краской; на рыжевато-коричневатом стебле щавеля — тля, такого нежно-зеленого цвета, что против солнца она казалась совсем прозрачной. Муравьи их доят, — вспомнила Арриэтта. — Может, и нам попробовать?
    Она проскользнула между спящими родителями и как была — босиком, в ночной кофточке и нижней юбке — отважно вышла наружу.
    Был прекрасный солнечный день — от омытой дождем земли поднималось множество ароматов. «Вот об этом, — подумала Арриэтта, — я всегда и мечтала, это я и представляла себе, я знала, что это существует на свете… знала, что мы это увидим!»
    Она пробиралась в траве, орошающей ее ласковыми, теплыми, согретыми солнцем каплями; спустилась немного вниз по направлению к изгороди, выбралась из густорастущей высокой травы и вошла в неглубокий ров, где вчера вечером, в темноте, под дождем, ей показалось так страшно.
    Дно рва было покрыто теплой наощупь грязью, которая быстро сохла на солнце; от него к живой изгороди поднималась невысокая насыпь. Ах, какая чудесная это была насыпь, с множеством корней и крошечным папоротником, с небольшими песчаными норками, с листьями фиалки, с розовыми звездочками смолки и то тут, то там, с шариками более темного алого цвета — лесной земляники.
    Арриэтта стала взбираться наверх, — неторопливо, блаженно, нежась под теплым солнцем; ее босые ноги без труда находили путь, не то, что неуклюжие ноги людей. Арриэтта сорвала три земляничины и с наслаждением их съела, лежа на спине на песчаной площадке перед мышиной норой. Отсюда ей было видно все пастбище, но сегодня оно выглядело по-иному, — такое же огромное, как и раньше, так же странно поднимающееся к небу, но светлое и полное жизни под лучами утреннего солнца. Теперь все тени шли в другом направлении и казались влажными на сверкающей золотом траве. Арриэтта увидела вдали одинокую купу деревьев; по-прежнему казалось, что они плывут по травяному океану.
    Она подумала о страхе матери перед открытым пространством. А я бы пошла через это поле, — сказала себе Арриэтта, — я бы куда угодно пошла… Может быть, так же думала и Эглтина? Эглтина, дочка дяди Хендрири, которую, по словам родителей, съела кошка. Неужели если ты смел, то обязательно попадешь в беду? Неужели действительно лучше, как ей внушали родители, жить потихоньку от всех в темном подполье?
    Проснулись муравьи и занялись своими делами — они торопливо и озабоченно сновали то туда, то сюда меж зеленых былинок. Время от времени кто-либо из муравьев, покачивая усиком, поднимался наверх травинки и обозревал окрестности. Ах, как празднично было на сердце у Арриэтты. Да — на горе или радость — они здесь, под открытым небом, и обратного пути нет!
    Подкрепившись земляникой, Арриэтта вскарабкалась по насыпи еще выше и вошла под тенистую живую изгородь.
    Над ее головой была зеленая пустота, испещренная солнечными пятнами. А еще выше, там, куда с трудом мог достать взор, уходили вверх, ряд за рядом и ярус за ярусом, зеленые своды и пересекались во всех направлениях упругие ветви — изнутри изгородь походила на собор.
    Арриэтта поставила ногу на нижний сук и подтянулась в зеленую тень. Это оказалось совсем нетрудно, — ведь со всех сторон под рукой были ветки, — куда легче, чем подниматься по лестнице. Забраться на лестницу такой высоты — настоящий подвиг, нужны выносливость и терпение, а какой интерес? Каждая ступенька в точности такая же, как другая. А здесь все было разным. Одни веточки были сухие и жесткие, с них тут же слезали кольца серовато-коричневой коры, другие были гибкие, живые, напоенные соком. На таких Арриэтта качалась (как часто она мечтала об этом в той, другой жизни в подполье!). Я приду сюда в ветреный день, — сказала она себе, — когда все кусты оживают и клонятся до самой земли.
    Она взбиралась все выше и выше. Нашла пустое птичье гнездо — устилавший его мох был сухой, как солома. Арриэтта забралась внутрь и немного полежала. Затем принялась кидать на землю крошки мха. Глядя, как они отвесно падают вниз между сучьев, сквозь путаницу ветвей, она куда сильней ощущала высоту и испытывала восхитительное головокружение, приятное, пока она была в гнезде. Но покидать это убежище и карабкаться дальше вверх показалось ей теперь куда опаснее, чем раньше. «А что, если я упаду, — подумала Арриэтта, — как эти крошки мха? Пролечу по воздуху здесь, в тени, буду ударяться, как они, по пути о сучья?» Но она все же решилась. Не успели ее руки обхватить ветку, а пальцы босых ног чуть растопырились, чтобы уцепиться за кору, как Арриэтта почувствовала, что ей ничего не грозит, — в ней проснулась способность (до сих пор она скрывалась в самых глубинах ее существа) взбираться на любую высоту. «Это у меня наследственное, — сказала себе Арриэтта, — вот почему у добываек кисти и ступни длиннее, чем у человеков; вот почему папа может спуститься со стола по складке на скатерти, вот почему он может залезть на портьеры по бомбошкам, вот почему он может соскользнуть по тесьме с бюро на стул, а со стула на пол. Если я девочка и мне не разрешали добывать — это еще не значит, что я лишена этой способности…»
    Внезапно, подняв голову, Арриэтта увидела сквозь кружевное плетенье листьев, шелестевших и трепетавших под ее торопливой рукой, голубое небо. Поставив ногу в развилку ветки и подкинув тело наверх, Арриэтта зацепилась за шип дикой розы и разодрала юбку. Она вытащила шип из ткани и зажала в руке (по величине он был все равно что рог носорога для человека). Шип оказался легким для своей величины, но очень острым и грозным на вид. Он может нам пригодиться, — мелькнуло в уме Арриэтты. — Надо подумать… что-нибудь… какое-нибудь оружие… Еще один рывок и ее голова и плечи оказались над изгородью. На Арриэтту упали горячие солнечные лучи, и, ослепленная блеском, она прищурила глаза, чтобы все рассмотреть.
    Горы и долы, луга и леса — все нежилось на солнце. На соседнем пастбище паслись коровы. Через поле к лесу шел человек с ружьем — у него был совсем безобидный вид, казалось, он очень далеко. Арриэтта увидела крышу дома тети Софи; из кухонной трубы шел дым. На повороте дороги, вившейся меж живых изгородей, вдалеке показалась тележка молочника; поблескивала металлическая маслобойка, еле слышно, как волшебные колокольчики, позвякивали медные украшения на упряжи. Что за мир — миля за милей, горизонт за горизонтом, сокровище за сокровищем — полный самых невообразимых богатств, и она могла ничего этого не увидеть! Могла жить и умереть, как многие ее родственники, в пыльном полумраке, спрятавшись под полом или застенными панелями.
    При спуске вниз Арриэтта нашла ритм: смелый бросок, затем разжать пальцы и упасть на ближайшее скопление листьев, своего рода сеть из гибких веточек, пружинящих под руками и ногами. Инстинкт подсказывал Арриэтте, что она ее удержит, надо было лишь слегка коснуться ее и спускаться дальше. Гуще всего листья росли на концах ветвей, а не внутри изгороди и путь Арриэтты вниз больше всего напоминал катанье на волнах: прыжок — скольжение, прыжок — скольжение.
    Но вот Арриэтта мягко спрыгнула на травяной склон, и последняя веточка, упруго и грациозно покачиваясь над ее головой, вернулась на свое место.
    Арриэтта посмотрела на руки: на одной ладони была ссадина. Ничего, загрубеют, — сказала она себе. Волосы ее стояли дыбом и были полны кусочков коры, а в белой вышитой нижней юбке зияла большая дыра.
    Арриэтта торопливо сорвала три ягоды земляники, надеясь задобрить родителей, и, завернув их в лист фиалки, чтобы не испачкать кофточку, спустилась с насыпи, пересекла ров и вошла в высокую траву.
    У Хомили, стоявшей возле входа в ботинок, был, как всегда, озабоченный и встревоженный вид.
    — Ах, Арриэтта! Куда ты пропала? Завтрак был готов уже двадцать минут назад. Твой отец чуть с ума не сошел.
    — Почему? — удивленно спросила Арриэтта.
    — Он страшно волнуется… всюду тебя искал.
    — Я была совсем рядом, — сказала Арриэтта. — Я лазала на изгородь. Вы могли меня позвать.
    Хомили приложила палец к губам и боязливо посмотрела по сторонам.
    — Здесь нельзя звать, — сказала она, понижая голос до сердитого шепота. — Твой отец говорит, здесь вообще нельзя шуметь. Ни звать, ни кричать — ничего, что могло бы привлечь внимание. Опасность, — говорит он, — опасность, вот что окружает нас со всех сторон.
    — Я не хочу, сказать, что нам надо все время говорить шепотом, — подхватил Под, появляясь неожиданно из-за ботинка. В руках у него была половинка ножниц (он выкашивал узкий проход в самой густой траве). — Но никуда больше не уходи, дочка, не сказав, куда ты идешь, и зачем, и на сколько. Поняла?
    — Нет, — сказала Арриэтта неуверенно. — Не совсем. Я хочу сказать, я не всегда знаю, зачем я иду (Зачем, например, она взобралась на самый верх живой изгороди?). Где тут опасность? Я ничего не видела. Если не считать трех коров на соседнем поле.
    Под задумчиво взглянул наверх, туда, где в чистом небе недвижно висел ястреб-перепелятник.
    — Опасность везде, — сказал он, помедлив секунду. — Впереди и позади, наверху и внизу.

Глава седьмая

    «Нет худа без добра».
Из календаря Арриэтты. 27 августа
    Хомили и Арриэтта еще не кончили завтракать, а Под уже занялся делом. Он ходил задумчиво вокруг ботинка, осматривал его со всех сторон, щупал кожу опытной рукой, глядел на нее вблизи, затем отступал, прищурив глаза, назад. Наконец вынес наружу походные мешки, один за другим, и аккуратно сложил на траве, а сам забрался внутрь. Хомили и Арриэтта слышали, как он отдувался и бормотал что-то, опустившись на колени, — они догадались, что он внимательно проверяет все швы, пазы, качество работы и измеряет размеры «пола».
    Через некоторое время Под вышел и сел на траве рядом с ними.
    — Жаркий будет денек, — сказал он медленно, — вон как солнце палит.
    Он снял галстук и тяжело перевел дух.
    — Что ты там рассматривал, Под? — спросила немного погодя Хомили.
    — Ты видела этот ботинок, — сказал Под и тоже помолчал. — Бродяги таких не носят, и для рабочих людей таких не шьют; этот ботинок — продолжал Под, пристально глядя на Хомили, — принадлежал джентльмену.
    — Ах, — облегченно вздохнула Хомили, прикрывая глаза и обмахиваясь бескостной ладонью. — Как будто гора с плеч свалилась!
    — Почему, мам? — возмущенно спросила Арриэтта. — Чем тебе не годится ботинок, который носил рабочий человек? Папа ведь тоже рабочий человек, не так ли?
    Хомили улыбнулась и с сожалением покачала головой.
    — Все дело в качестве, — сказала она.
    — Да, здесь твоя мать права, — сказал Под. — Этот ботинок — ручной работы, я редко держал в руках такую прекрасную кожу. — Он наклонился к Арриэтте. — А к тому же, дочка, обувь джентльмена всегда ухожена, ее смазывают и ваксят каждый день. Если бы не это, неужели вы думаете, этот ботинок смог бы выдержать — а он выдержал — дождь и ветер, жару и мороз? Да, джентльмены платят немалые денежки за свою обувь, но уж и требуют высшее качество.
    — Так, так, — утвердительно кивала головой Хомили, глядя на Арриэтту.
    — Дыру в носке я могу залатать, — продолжал Под, — куском кожи от языка. Сделаю на совесть, комар носа не подточит.
    — К чему зря тратить время, да и нитки! — воскликнула Хомили. — Я хочу сказать: ради одной-двух ночей. Мы ведь не собираемся жить в ботинке, — сказала она, рассмеявшись, словно сама мысль об этом была нелепа.
    — Я вот о чем подумал… — начал было Под.
    — Я хочу сказать, — не слушая его, продолжала Хомили, — ведь у нас же есть родичи, которые поселились на этом лугу… Хоть я и не считаю, что барсучья нора — подходящий дом, но все же этот дом есть, и где-то неподалеку.
    Под кинул на нее серьезный взгляд:
    — Может быть, — промолвил он так же серьезно, — но все равно, я вот о чем думал. Я думал, — продолжал он, — родичи или не родичи они нам, они — добывайки. Верно? А кто из человеков, к примеру, видел добываек? — и он с вызовом поглядел вокруг.
    — Кто? Да мальчик, — начала Арриэтта. — И…
    — А, — сказал Под, — потому что ты, Арриэтта, еще не была добывайкой… не начала даже учиться, как надо добывать. Сама подошла и заговорила с ним, — и как только не стыдно?! — сама разыскала его — ничего лучшего не нашла. И я тебе сказал тогда, к чему это приведет. За нами станут охотиться, сказал я, и кошки, и крысоловы, и полисмены, и все, кому не лень. Так и вышло, я был прав.
    — Да, ты был прав, — сказала Арриэтта, — но…
    — Никаких «но», — сказал, Под. — Я был прав тогда, и прав я сейчас. Ясно? Я все это продумал, я знаю, о чем говорю. И на этот раз никаких глупостей не потерплю. Ни от тебя, ни от твоей матери.
    — От меня ты никаких глупостей не услышишь, Под, — кротко сказала Хомили.
    — Ну так вот, — продолжал Под, — я вот как все это понимаю: человеки высокие и ходят быстро; а когда ты высокий, тебе дальше видно… так? Я хочу сказать вот что: если при всем при этом человеки не видят добываек… мало того, утверждают, будто мы и вовсе н е с у щ е с т в у е м на свете, как можем мы, добывайки — мы ведь и меньше человеков, и ходим медленнее — надеяться на успех? Конечно, когда живешь в одном доме с другими семействами, знаешь друг друга… Оно и понятно, мы ведь выросли под одной крышей. Но в новом месте, вроде того, как здесь, в чистом поле, если так можно сказать, добывайки прячутся от других добываек… Так мне кажется.
    — Вот тебе на! — грустно вздохнула Хомили.
    — Но мы вовсе не медленно двигаемся, — возразила Арриэтта.
    — По сравнению с человеками, сказал я. Наши ноги передвигаются скоро, но их ноги длинней, посмотри только, какой они успевают пройти путь. — Под обернулся к Хомили. — Ты не расстраивайся. Я не говорю же, что мы никогда не найдем Хендрири… может быть, и найдем… и даже скоро. Во всяком случае, до зимы…
    — Зимы! — прошептала Хомили с ужасом в голосе.
    — Но мы должны строить планы и действовать так, словно на свете не существует никаких барсучьих нор. Вы понимаете меня?
    — Да, Под, — хрипло проговорила Хомили.
    — Я все это продумал, — повторил Под. — Что у нас есть: три мешка с пожитками, две шляпные булавки и старый ботинок. Нам надо смотреть правде в глаза и быть готовым ко всему. Более того, — добавил он торжественно, — нам надо изменить наш образ жизни.
    — Как — изменить? — спросила Хомили.
    — Ну например, отвыкнуть от горячей еды. Никаких чаев, никаких кофиев. Мы должны оставить свечу и спички на зиму. Мы должны разыскивать свой хлеб насущный вокруг нас.
    — Только не гусеницы, Под, — умоляюще проговорила Хомили, — ты ведь мне обещал! Я и кусочка не смогу проглотить!
    — Тебе и не придется этого делать, — сказал Под, — уж об этом я позабочусь. В такое время года полно других вещей. Ну а теперь вставайте, я хочу посмотреть, удастся ли нам сдвинуть ботинок с места.
    — Что ты хочешь делать? — озадаченно спросила Хомили, однако они обе послушно поднялись на ноги.
    — Видишь, какие тут шнурки? — сказал Под. — Крепкие и прочные, а почему? Да потому что их хорошо промаслили, а может, просмолили. Перекиньте каждая шнурок через плечо и тащите. Станьте спиной к ботинку… Верно, вот так… И идите прямо вперед.
    Хомили и Арриэтта налегли на постромки; ботинок, подпрыгивая на кочках, заскользил вперед по траве, да так быстро, что они споткнулись и упали — кто мог ожидать, что он окажется таким легким!
    — Осторожно! — закричал Под, труся рядом с ними. — Постарайтесь не дергать… Поднимайтесь… Вот, вот, правильно… Ровнее, ровнее… Прекрасно. Видите, — сказал он, когда, подтащив ботинок туда, где кончался островок высокой травы, они остановились перевести дух, — видите, как он летит? Как птица!
    Хомили и Арриэтта потерли плечи и ничего не сказали; они даже улыбались слегка — слабое отражение гордой и торжествующей улыбки Пода.
    — Садитесь, отдохните. Вы молодцы. Увидите теперь, все будет хорошо.
    Они послушно сели в траву. Под улыбался во весь рот.
    — Вот значит, какое дело, — начал он. — Я говорил вам об опасности… Тебе говорил, Арриэтта… Почему? Да потому что мы должны быть не только храбрыми (и я не знаю никого храбрее твоей матери, когда у нее нет другого выхода), но и благоразумными, мы должны думать о том, что нас ждет, и не терять головы. Мы не можем позволить себе зря тратить силы — лазать по кустам просто для потехи и все такое прочее, — и мы не можем позволить себе рисковать. Мы должны составить план на будущее и не отступать от него. Ясно?
    — Да, — сказала Арриэтта.
    Хомили кивнула головой.
    — Отец прав, — сказала она.
    — Нужно иметь главную цель, — продолжал Под, — а у нас она есть, прямо под рукой — нам надо найти барсучью нору. Как же нам это сделать? Пастбище это огромное, у нас уйдет чуть не весь день на то, чтобы пройти вдоль одной его стороны, не говоря уже о времени, которое понадобится для нор; к вечеру мы будем валиться с ног от усталости, это уж как пить дать. Ну, а если я пойду на поиски один, у твоей матери не будет за весь день и минуты покоя, она места себе не найдет, пока я не вернусь, станет придумывать всякие страхи. И тебе покоя не даст, Арриэтта. Мы не можем позволить себе так выбиваться из сил. Когда волнуешься да суетишься по пустякам, перестаешь соображать — понимаете, о чем я говорю? И вот тут-то и случаются несчастья.
    — Теперь послушайте, — продолжал Под, — что я придумал: мы обойдем это поле, как я уже говорил вам вчера, кругом, по краю, один участок за другим, проверим все насыпи и живые изгороди, а стоянку будем устраивать день здесь, два дня там, как придется. Ведь норы не везде есть, нам попадутся такие места, где не встретишь ни одной барсучьей норы. Вот мы и их проскочим, если можно так выразиться. Но из этого ничего не выйдет, понимаешь, Хомили, если быть привязанным к дому.
    — Ты хочешь сказать, — пронзительно воскликнула Хомили, — что нам придется таскать за собой этот ботинок?
    — Что ж, — сказал Под, — разве тебе было тяжело?
    — Станет тяжело, когда мы положим туда все наши пожитки.
    — По траве — нет, — сказал Под.
    — А в гору?
    — Но здесь, внизу, — ровно, — терпеливо возразил Под, — и так до камышей, затем вверх вдоль ручья, затем через поле — опять ровно, и последний кусок, который приведет нас обратно к перелазу, — вниз с начала до конца!
    — Хм! — сказала Хомили, ее так и не удалось убедить.
    — Ну, — сказал Под, — что у тебя на уме? Выкладывай, не стесняйся, я принимаю любые предложения.
    — Ах, мама… — умоляюще начала Арриэтта, но тут же замолчала.
    — А тащить все время только мне и Арриэтте? — спросила Хомили.
    — Ну как тебе это могло прийти в голову? — сказал Под. — Тащить, ясное дело, будем по очереди.
    — Ну что ж, — вздохнула Хомили, — плетью обуха не перешибешь!
    — Вот и молодец! Я знал, что ты не струсишь, — сказал Под. — Что касается провианта… еды, — объяснил он, так как на лице Хомили выразилось недоумение, — лучше нам всем сразу стать вегетарианцами до мозга костей.
    — Ни о каких костях и речи не будет, — угрюмо заметила Хомили, — если мы станем этими… вегетарианцами.
    — Скоро созреют орехи, — сказал Под. — Вот там, в затишке, они и сейчас уже почти поспели. У них внутри что-то вроде молока. Сколько угодно ягод… ежевика, лесная земляника. Можно делать салаты — скажем, из одуванчика и щавеля. А на поле по ту сторону перелаза можно собрать колосья пшеницы. Мы справимся, главное — привыкнуть к новой жизни, не мечтать о ветчине, жареных пирожках с курятиной и тому подобном. Арриэтта, — продолжал он, — раз уж тебе так нравится лазать по кустам, пойдите-ка сейчас с мамой к изгороди — там есть лещина — и наберите орехов. Как ты, не против? А я займусь ботинком, надо его немного подлатать.
    — А где тут орехи? — спросила Арриэтта.
    — Вот там, на полпути до конца, — Под указал на густую светлую зелень в середине изгороди, — не доходя до воды. Ты заберешься наверх, Арриэтта, будешь рвать орехи и кидать их вниз, а мама подбирать. Попозже я к вам приду, нам надо будет вырыть яму.
    — Яму? Для чего? — спросила Арриэтта.
    — Не можем же мы таскать все орехи — этакую тяжесть — с собой, — объяснил ей Под. — Да они и не поместятся в ботинке. Всюду, где мы будем находить провиант, мы будем устраивать тайник, так сказать, и оставлять на зиму.
    — На зиму… — чуть слышно вздохнула Хомили.
    Однако, помогая ей перебраться через колдобины во рве, который вполне мог служить им столбовой дорогой, — он был мелким, сухим и почти скрытым от чужих глаз, — Арриэтта чувствовала себя куда ближе к матери, чем всегда, скорее сестрой, чем дочкой, как она сказала сама себе.
    — Ой, посмотри! — вскричала Хомили, когда они увидели алый цветок смолки; она наклонилась и сорвала его тонкий, как волос, стебель. — Какая прелесть! — нежно сказала она, погладив хрупкие лепестки загрубелыми от работы пальцами, и засунула цветок в вырез блузки. Арриэтта нашла ему под пару светло-голубой первоцвет и воткнула его себе в волосы. Будний день вдруг превратился в праздник. Цветы созданы для добываек, — подумала она.
    Наконец они подошли к тому месту живой изгороди, где росла лещина.
    — Ах, Арриэтта! — воскликнула Хомили, глядя на высоко раскинувшиеся ветки со смешанным чувством гордости и страха. — Тебе ни за что туда не забраться!
    — Не забраться? Это еще мы посмотрим! — Арриэтта была в восторге от того, что может похвастать тем, как она лазает по деревьям.
    Она деловито, как настоящий рабочий, скинула фуфайку, повесила ее на серо-зеленый шип чертополоха, потерла ладони (плевать на глазах матери на них она не решилась) и поднялась по насыпи.
    Стиснув руки и прижав их к груди, Хомили смотрела снизу, как дрожат и качаются листья там, где невидимая ей, взбирается наверх Арриэтта.
    — У тебя все в порядке? — без устали повторяла она. — Будь осторожна, дочка. Неровен час, упадешь и сломаешь ногу.
    И вот уже сверху, словно пушечные ядра, по сыпались один за другим орехи и бедная Хомили принялась, задыхаясь, метаться под этим обстрелом туда и сюда, пытаясь найти их и собрать в одно место.
    Сказать по правде, обстрел этот был неопасен, не так уж часто падали вниз орехи. Рвать их оказалось куда труднее, чем воображала Арриэтта. С одной стороны, было только начало лета, и орехи еще не созрели, каждый орех был заключен в оболочку, напоминающую тугую зеленую чашечку наперстянки, и крепко прикреплен к ветке. Пока Арриэтта не научилась поворачивать гроздь орехов резким движением, ей приходилось прилагать много усилий, чтобы ее оторвать. Что еще важнее, даже добраться до них было непросто: надо было медленно ползти по раскачивающейся ветке к самому ее концу (Позднее Под смастерил ей из кусочка свинца, шпагата и гибкого корня щавеля нечто вроде свинчатки, которой она сшибала орехи на землю). Но Арриэтта не отступала, и вскоре во рву лежала порядочная кучка орехов, аккуратно сложенная вспотевшей от беготни Хомили.
    — Хватит! — крикнула она наконец Арриэтте и перевела дух. — Больше не кидай, не то твоему бедному отцу придется до ночи копать для них яму.
    И Арриэтта, красная и разгоряченная, с царапинами на лице и ладонями в ссадинах, радостно принялась спускаться вниз. Она кинулась плашмя в кружевную тень папоротника и пожаловалась, что хочет пить.
    — Там, подальше, есть вода, так сказал твой папа. Как ты думаешь, ты сможешь туда дойти?
    Конечно, Арриэтта могла туда дойти. Устала или не устала, она твердо была намерена не дать угаснуть впервые вспыхнувшей в матери жажде приключений. Арриэтта захватила фуфайку, и они двинулись дальше, вдоль рва.
    Солнце поднялось выше, земля стала горячей. По дороге они увидели мертвого крота, которым лакомились жуки.
    — Не гляди, — сказала Хомили, ускоряя шаги и отводя глаза, словно они оказались свидетелями аварии на большой дороге.
    Но Арриэтта, на этот раз более практичная, чем мать, сказала:
    — Наверно, когда жуки с ним покончат, нам стоит забрать шкуру. Она может нам пригодиться… зимой, — уточнила она.
    — Зимой… — прошептала Хомили. — Ты говоришь о ней нарочно, чтобы мне досадить, — добавила она, вдруг вспылив.
    Ручей оказался не столько похож на ручей, сколько на небольшой прозрачный пруд. Когда они к нему подошли, по воде во все стороны стали расходиться серебряные круги — это плюхались на дно вспугнутые ими лягушки. Ручей вытекал, извиваясь, из чащи леса за изгородью, пересекая угол поля, и переходил в небольшое болото, где в грязи виднелись глубокие отпечатки коровьих следов. На противоположной стороне ручья, там, где должны были бы сходиться две изгороди, пастбище было ограждено не кустарником, а ржавой проволокой. Проволока была натянута между покрытыми плесенью столбами, идущими по воде. Казалось, стволы деревьев столпились позади этой хрупкой преграды и ждут не дождутся, когда они смогут кинуться вперед через узкую полоску воды на залитое солнцем поле. Арриэтта увидела голубую дымку незабудок и там и сям одинокое копье камыша. Коровьи следы казались глубокими колодцами. Воздух был напоен восхитительным запахом ила, слегка сдобренного мятой. По зеркальной лазурной как небо глади миниатюрного озера шла мелкая, волнистая рябь. Как красиво, — подумала Арриэтта. Она была непонятно взволнованна: ей никогда еще не приходилось видеть сразу так много воды.
    — Кресс водяной, — скучным голосом сообщила Хомили. — Захватим немного к чаю для салата.
    Они осторожно пробирались между высокими закраинами кратеров от коровьих копыт. В темной глубине стоячей воды отражалось безоблачное небо. Наклоняясь над ними, Арриэтта видела свое отражение на фоне сонной синевы, четкое, но странно перекошенное и вверх ногами.
    — Смотри, не упади, Арриэтта, — остерегла ее Хомили, — не забывай, у тебя есть всего две смены белья. Знаешь, — продолжала она, оживившись, — это очень пригодилось бы мне дома, под кухней. — Она указала на метелочку камыша. — Как раз то, что нужно для чистки дымохода. Удивительно, что твой отец ни разу не подумал об этом… Подожди, не пей, — посоветовала она, — пока не подойдем к проточной воде. И кресс тоже лучше не рвать там, где вода стоячая. Еще подцепишь какую-нибудь заразу.
    Наконец они нашли место, где можно было напиться: большой кусок коры одним концом крепко врезался в землю, а другим выступал в воду, образуя нечто вроде крошечного причала или дамбы. Кора была серая, шишковатая, и весь обломок походил на греющегося на солнце крокодила. Арриэтта легла на него во весь рост и, сложив ладони лодочкой, принялась зачерпывать и пить большими глотками холодную воду. Хомили, немного поколебавшись, подобрала юбку и последовала ее примеру.
    — Как жаль, — сказала она, — что у нас нет с собой ни кувшина, ни ведра, ни даже бутыли. Нам бы пригодилась вода там, в ботинке.
    Арриэтта не ответила. Сквозь бегущие поверху струи она блаженно всматривалась в самую глубину ручья.
    — Вегетарианцы едят рыбу? — проговорила она немного погодя.
    — Не могу сказать, — ответила Хомили, — надо узнать у твоего отца.
    Но тут проснувшаяся в ней повариха заявила о своих правах.
    — А тут, что, есть рыба? — спросила она, глотая слюну.
    — Масса, — мечтательно проговорила Арриэтта, по-прежнему не отводя глаз от струящихся глубин. Кажется, что ручей тихонько дышит, подумала она. — Большая. Длиной с мою руку от кисти до локтя. И еще какие-то стеклянные штуки, — добавила она, — вроде креветок…
    — Что значит «стеклянные»? — спросила Хомили.
    — Ну, — объяснила Арриэтта всем тем же отсутствующим тоном, — я хочу сказать — сквозь них все видно. И какие-то черные, — продолжала она, — похожие на бархатные шары, они прямо на глазах раздуваются.
    — Скорее всего, пиявки, — сказала Хомили, содрогнувшись, затем добавила неуверенно: — может, они и ничего в тушеном виде.
    — Как ты думаешь, папа сумеет сделать рыболовную сеть? — спросила Арриэтта.
    — Твой отец сумеет сделать все на свете, — убежденно проговорила преданная жена. — Не важно что, — стоит только сказать.
    Наступила тишина. Арриэтта тихо лежала на пропитанной солнцем коре. Казалось, девочка задумалась, и когда вдруг раздался ее голос, Хомили испуганно подскочила на месте, — она тоже, в кои-то веки, угомонилась и уже стала погружаться в сон.
    Не дело, — подумала она, — засыпать на такой колоде, ничего не стоит перевернуться. И, встряхнув себя мысленно, она поднялась и заморгала глазами.
    — Что ты сказала, Арриэтта? — спросила она.
    — Я сказала, — не сразу ответила Арриэтта медленно и чуть нараспев (словно она тоже дремала), почему бы нам не притащить ботинок сюда? Прямо на берег?

Глава восьмая

    «Мой дом моя крепость».
Из календаря Арриэтты. 2 сентября
    Так они и сделали. Под внимательно осмотрел участок, где они предлагали разбить лагерь, взвесил все «за» и «против» и с важным видом, словно сам все это придумал, решил перенести стоянку на новое место, поближе — насколько это будет безопасно — к ручью, но, как и раньше, у изгороди.
    — Хомили надо будет стирать. Без воды нам не обойтись, — заявил он таким тоном, словно это только сейчас пришло ему в голову. — И не исключено, что немного попозже я сделаю рыболовную сеть.
    Хотя ботинок был сильно нагружен, впрягшись все трое в постромки, они тянули его по рву без всякого труда. Под выбрал для лагеря небольшую площадку, вернее даже — нишу, или пещеру, на насыпи на полпути между рвом и зеленой изгородью.
    — Нельзя ставить дом очень низко, — объяснил он им (в то время как они вынимали пожитки, чтобы легче было тащить наверх ботинок), — раз здесь бывают такие ливни, как вчера, и рядом ручей. Вы не должны забывать, — продолжал он, разбирая свои инструменты, — как нас залило дома, когда на кухне лопнул кипятильник.
    — Не должны забывать! — фыркнула Хомили. — Как будто можно об этом забыть?! Залило, да еще крутым кипятком!
    Она распрямила спину и стала смотреть вверх, туда, где должен был стоять их дом.
    Лучшее место трудно было найти. «Настоящий замок», — подумала Арриэтта; только жить они будут не в темнице, а в «светлице», потому что туда проникало достаточно воздуха и солнечных лучей. Когда-то давно большой дуб, входивший в живую изгородь, был спилен у самого основания. Остался круглый крепкий пень, поднимавшийся над землей, — изгородь там была реже, — как башня средневековой крепости. Внизу во все стороны разметались корни, как воздушные опоры. Часть из них была все еще жива, тут и там они выпустили зеленые побеги, похожие на крошечные дубки. Один из этих побегов нависал над их пещерой, кидая на ее вход узорную тень.
    Крышей пещере служила нижняя сторона большого корня, другие — помельче — поддерживали стены и устилали пол. Под сказал, что боковые корни придутся кстати в качестве полок.
    Он занимался (пока ботинок еще лежал во рву) тем, что вытаскивал из каблука гвозди.
    — И не жаль тебе? — заметила Хомили, в то время как они с Арриэттой собирали те вещи, которые следовало перенести наверх прежде всего. — Весь каблук расшатается.
    — На что нам каблук? — возразил Под, вспотевший от напряжения. — Нам же этот ботинок не носить. А гвозди мне нужны, — закончил он не допускающим возражения тоном.
    Плоская верхушка пня, решили они, пригодится им как наблюдательный пост, а также для выбеливания белья после стирки и для сушки кореньев и ягод. Или как ток для молотьбы. Хомили уговаривала Пода вырубить в склоне ступеньки, чтобы легче было взбираться. (Он сделал это, правда, позднее, и впоследствии, в течение многих лет, натуралисты считали эти зарубки работой пятнистого дятла).
    — Нам надо вырыть тайник для орехов, — заметил Под, распрямляя ноющую спину, — но лучше сперва наведем здесь порядок и уют, если так можно сказать. Тогда, покончив с ямой и вернувшись домой, мы сможем сразу же лечь спать.
    Семи гвоздей, решил Под, ему пока хватит (вытаскивать их было очень трудно). Еще раньше, когда Под латал носок ботинка, он придумал одну вещь. Прежде ему приходилось иметь дело только с тончайшей лайкой от дамских перчаток, и его сапожное шило оказалось слишком хрупким, чтобы проткнуть толстую кожу ботинка. Вот он и решил использовать язычок электрического звонка как молоток, а гвоздь — как шило. С их помощью Под проколол два ряда дырок — один против другого — в самом ботинке и его языке (из которого он сделал заплату). Оставалось только продеть в них бечевку и затянуть потуже — и заплата была готова.
    Тем же самым манером Под проделал теперь несколько отверстий вдоль верхнего края ботинка, так что в случае необходимости они могли зашнуровывать его на ночь… как застегивают клапан у входа в палатку.
    Затащить пустой ботинок наверх было нетрудно, но вот втиснуть его в нишу и положить в нужном положении оказалось хитрым делом и потребовало искусного маневрирования. Наконец с этим было покончено, и они облегченно вздохнули.
    Ботинок лежал на боку, подошвой к задней стенке пещеры, верхним краем наружу, так что ночью они смогут вовремя заметить любого, кто потревожит их