Скачать fb2
Зона поражения

Зона поражения

Аннотация

    Пока не остановлены реакторы полуразрушенной атомной электростанции, Чернобыль может преподнести миру еще одну ядерную катастрофу с непредсказуемыми последствиями, катастрофу, на которой кто-то погреет нечистые руки и сколотит немалое состояние. Еще долгие годы чернобыльская трагедия будет напоминать о себе…
    Действующие в романе лица и происходящие с ними события вымышленны. Всякое сходство с реальными людьми, живущими или умершими, чисто случайно.

    Мелькнула по правую руку фигурка.
    Черный полушубок, автомат.
    Голова без шапки… Максим Данилович выжал до упора педаль газа, и машина протаранила еще не опустившуюся до конца металлическую тяжелую балку.
    Балку вывернуло из крепления, отбросило. Вытянув из кармана его куртки пистолет, Зинаида припала к окну и, ухватив оружие двумя руками, выстрелила куда-то сквозь стекло вниз.
    В ответ по машине хлестнула автоматная очередь.
    Но они уже прорвались…


Александр Бородыня
"Зона поражения"
(роман)

Об авторе



    Александр Бородыня родился в 1957 году в Москве.
    Известность ему принесли романы «Дикий лес» (1991), «Антология истины» (1992), «Парадный мундир кисти Малевича» (1993), «Спички» (1993), напечатанные в журналах «Дружба народов», «Юность» и «Новый мир».
    Его книги «Шелковый след» и «Эмблема печали» увидели свет в популярных детективных сериях.

Глава первая
Тень за занавеской

1

    Черный полушубок набух от январского ледяного дождя, отяжелел. В свете прожектора он мокро серебрился.
    Немного подволакивая ноги, Сурин прошел вдоль колючки и остановился возле шлагбаума. Сапоги тоже отяжелели от влаги. Потоптался на месте. Вскрыл панель. Проверив контакты и захлопнув металлический щиток, он махнул рукой:
    — Давай!
    Короткий шлагбаум плотно лежал на своих железных рогатках. После двух сумасшедших таранов неделю назад деревянную разрисованную в две краски слабую перекладину заменили чугунной балкой, и теперь шлагбаум мог быть поднят только автоматически. Чтобы открыть проезд вручную, требовалось не меньше трех крепких мужиков, а их на четвертом КПП, согласно штатному расписанию, было только двое. Нарастающий шум движка потонул в скрипе. Балка вздрогнула и медленно поднялась, встала почти вертикально.
    — Годится!.. Опускай!
    Снова запел движок, железная балка поехала вниз.
    Расстегивая полушубок, Сурин ощутил легкую тошноту и звон в голове. Все это было уже знакомо. Притворив поплотнее дверь, заглянул через плечо напарника. Палец Гребнева медленно двигался по списку, лежащему на столе. Список был красиво отпечатан на лазерном принтере, и возле каждой графы шариковой авторучкой были жирно нарисованы галочки.
    — Две машины осталось, — не поворачивая головы, сказал Гребнев. Длинная тонкая авторучка поставила красную точку внизу списка. — Отметим, и можно будет соснуть.
    — Свинобусы? [Свинобусами в Припяти называют специальные автобусы, обшитые свинцовым листом, для провоза работников АЭС по зараженной радиацией территории. — Примеч. авт]
    — Один свинобус и один «Кадиллак».
    — «Кадиллак»? — удивился Сурин. Он встал у окна, глубоко засовывая под раскаленную батарею носки своих мокрых сапог. Звон в голове заметно ослабевал. — Откуда «Кадиллак»?
    Соперничая с мощным прожектором КПП, оранжевые фонари за стеклом светили, как бешеные, в полный накал. Широкая пустая улица просматривалась до конца, до самой развилки. Даже можно различить рядом с пустым милицейским стаканом черный стручок навсегда умершего светофора.
    Сурин почему-то подумал, что с подъезда ближайшей шестнадцатиэтажки снова сорвали пломбу, но до шестнадцатиэтажки было отсюда метров сто, не разглядеть. Изрытый металлом гусениц асфальт словно припорошило. Но снега не видно, больше на дождь похоже. Витрина отражает предметы из глубины пустой улицы, как маленькое прямоугольное зеркальце.
    «Грязный «Кадиллак», — припомнил он и даже улыбнулся от этого. — Сорок тысяч долларов!.. Сюда его пропустили, а назад нет пути. Что с возу упало, то пропало!.. Можете кататься, гражданин начальник, но только в пределах зоны. Будете выезжать из зоны, запасите другую машину. Мимо нас сколько угодно, но на посту номер три вы обязаны пересесть с грязного транспорта на чистый. Жаловаться? Да сколько угодно! Сгноите нас? Мы уже и так гнилые. Хотите послушать, как ваша машина звенит? Возьмите наушничек, возьмите. Красиво звенит. Прямо симфонический оркестр!»
    Все это он сам выдал в лицо пижону со сквозным пропуском, вот здесь же, в помещении дежурки, когда тот, злобно сверкая глазами, расстегивал на себе защитный комбинезон. Гонору было столько, что мелькнула мысль: а не генеральская ли форма под комбинезоном, но обошлось, под комбинезоном оказался двубортный серый костюмчик, очень представительный, правда, по виду; запонки в манжетах рубашки так и сверкнули.
    Сурин не удержался, хохотнул:
    — Я вспомнил! Про «Кадиллак». Хорошо я его тогда отбрил.
    — Бесполезно! — сказал Гребнев. — Такого не напугаешь. Ему хоть смерть с косой на дороге поставь, плевать ему!
    — И ты туда же… — чувствуя как от ног разливается, ползет по телу тепло, вздохнул Сурин. — Ты в это веришь, что ли?
    — Во что я верю?
    — В эту бабу на дороге.
    — Что за баба?
    — Ты что, не слышал ни разу?
    — Нет!
    — Шофера болтают. Обычно утром часов около десяти она появляется. Помнишь, где указатель «Въезд в зону»? — Гребнев кивнул. — Вот там! Стоит с поднятой рукой. Голосует. И если ее в машину возьмешь, то жить тебе осталось день, не больше. Я не верю!
    — А какая она? Молоденькая? — спросил Гребнев.
    — По-разному, одни рассказывают, страшная такая, тощая. Мегера. Горбатая, — скучным усталым голосом, почти лишенным необходимой в подобном случае пугающей интонации, рассказывал Сурин. — В руке длинный черный зонтик. Знаешь, такой — трость. Другие говорят: роскошная женщина. Золото на пальцах, вся в дорогих мехах, накрашенная, пахнет хорошими духами.
    — Интересно, как же они ее нюхали, если не выходили из машины? — спросил Гребнев, пытаясь изобразить иронию.
    — Наверное, выходили все же!
    — Погоди. Не выходит! — Авторучка стукнула по столу, и Гребнев встал, разминая медленными движениями плечи. — Не выходит так. Если они остановились, то, значит, умерли. Если умерли, не смогли бы рассказать. А если не остановились, тогда как же запах духов?
    — А мне все равно! — сказал Сурин почти печально. — Попалась бы мне такая дамочка в шубке на пустом шоссе, посадил бы и думать бы не стал.
    — Да уж неплохо такую подсадить, — согласился Гребнев.
    — А свинобус, между прочим, с дозиметристами из комитета. — Он сделал несколько простых гимнастических упражнений, после чего отпер шкафчик и вытянул из него комбинезон. — Убей меня, не знаю, чего здесь нужно еще измерять? Девятый год все меряют и меряют… Все меряют и меряют… — Затягивая металлический ремешок на вороте, он как-то нехорошо исподлобья глянул на своего напарника. — Ты не обижайся, Петрович, но, если будешь без комбинезона под дождичком ходить, я рапорт на тебя составлю.
    По уже возникшему вдалеке и быстро нарастающему шуму мотора можно было определить: автобус появится на КПП без опоздания. В графике значилось: «Въезд в зону 12.00. Выезд из зоны 20.00. Внутренний номерной знак 033». Ручные часы Сурина остановились. Тряхнув рукой и оценив прыгающую секундную стрелку, он подумал, что надо купить механические. Эти выбросить пора. Не отрываясь, долго он смотрел на шестнадцатиэтажную башню. Он был уже совершенно уверен: пломбы на подъезде нет. Ноги, засунутые под батарею, почти просохли и согрелись, пальцам стало даже жарко, но он стоял, не меняя положения. Дело было даже не в пломбе, что-то еще было в облике башни необычное, нехорошее что-то. Но что именно, ухватить ему не удавалось.

2

    Неряшливо, будто детской рукой, на боку автобуса слева от передней двери был выведен номер. Автобус, ржавый и мокрый, желтая краска струпьями сползает по округлым металлическим бокам, а цифра, нарисованная белой масляной краской, свежая, светящаяся, будто фосфоресцирует под ледяным дождем. Тяжело подкатив, он остановился. Плоский бампер почти уперся в балку шлагбаума. Дверь открылась, и Гребнев в таком же белом, как цифра, комбинезоне вошел внутрь. Не отрываясь от батареи, Сурин пригнулся к столу, взял авторучку и нарисовал в конце списка еще одну галочку. Двигатель шофер автобуса не выключает, зачем? Сейчас Гребнев проверит документы, проверит дозиметром багаж, и — можно ехать. Проверка на этом КПП — чистая формальность, настоящая проверка и настоящий радиационный контроль, когда каждую вещь прозванивают, каждую сигарету, вынутую из пачки, каждый вывернутый пальчик на перчатке, — это дальше. Там они избавятся от защитных комбинезонов и пересядут с грязных автобусов на чистые. Окна изнутри свинобуса, закрытые свинцовым листом, были темны. Но у самого верха на окнах оставалось еще сантиметров десять не заизолированного, а просто закрашенного стекла, и можно было разглядеть, как тень бродит по этим освещенным полосочкам.
    Минут через пять Сурин, сверившись с часами на стене, подвел свои ручные часы, фигура в защитном комбинезоне появилась в проеме открытой двери автобуса. Гребнев махнул рукой. Сурин надавил красную кнопку. Загудел двигатель, железная штанга покачнулась и медленно пошла вверх. Удлиняющаяся тень шлагбаума легла на асфальт, она была похожа на острую стрелку. Стрелка указывала на город. Гребнев сделал знак водителю, и дверцы автобуса сомкнулись. Свет прожектора чуть ослаб, задрожал, двигатель заметно забирал у него силу, и в этой неожиданно колыхнувшейся темноте Сурин вдруг
    увидел освещенное окно. Окно располагалось прямо над крышей свинобуса, на четвертом этаже шестнадцатиэтажной башни. Он даже потер глаза. В окне была желтая занавеска, такая же желтая, как и краска на боках машины. Окно мигнуло и погасло. Но прежде, чем оно погасло, Сурин отчетливо увидел женщину — тонкий силуэт на занавеске, ее Мелькнувшую руку, поправляющую волосы.
    Тяжело покачиваясь и рыча мотором, свинобус тронулся с места и покатил под ледяным дождем. Окно погасло. По инструкции следовало сообщать обо всем подозрительном.
    Шлагбаум опустился. Немного постояв неподвижно, Сурин с трудом оторвался от батареи, присел к столу, снял телефонную трубку. Постучал по рычажкам.
    — Центральная! Четвертый пост беспокоит. Сержант Сурин.
    В телефоне скрипнуло, и сонный голос дежурного поинтересовался вяло:
    — Ну, что у вас там еще стряслось?
    — Да, вроде…
    — Когда «вроде», приличные люди крестят лоб. — Было слышно, как дежурный сопит, сдерживая, наверно, зевок. — Вроде или чего услышал?
    — Увидел…
    — Ну и чего ты там увидел, сержант Сурин?
    — Женщина в окне шестнадцатиэтажки стояла.
    — И давно она там стояла?
    — Только что… Минуты три.
    — И чего ты хочешь от меня? — Ну я не знаю…
    Он уже и сам не был уверен в том, что произошло. В голове сильно звенело. Может быть, отключился. Заснул на секунду. Привиделось.
    — Ну, милый, если ты не знаешь, почему я должен знать?
    Дежурный откровенно зевнул и звонко похлопал себя по губам ладонью.
    — Я думаю, нужно прислать сюда группу, — вдруг подсевшим голосом сказал Сурин.
    — Как хочешь. Хочешь группу, будет тебе группа. Ребята вообще-то спят. Я их, конечно, разбужу, но, если ты ошибся, сержант, морду они будут бить не мою, а твою.
    С наступлением ночи температура заметно упала, дождь сменился снегом, и сквозь белое крутящее решето башня проступала уже с трудом. Положив трубку, Сурин поискал своего напарника. Согласно инструкции тот проверял надежность заграждения. Двадцать шагов вправо вдоль колючки, двадцать шагов влево. Инструкция, как и любая здесь инструкция, — полный бред. Можно было сразу вернуться в тепло, как только шлагбаум опустили, но Гребнев каждый раз упрямо, назло, кажется, самому себе, вопреки всякой логике следовал предписанию. Защитный комбинезон на нем уже не блестел в свете прожекторов, а лишь тускло отсвечивал.
    — Холодно? — спросил Сурин, когда Гребнев вошел и, плотно притворив за собою дверь, постучал ногами у входа.
    — Опять шерсть собачья на проволоке! — Он расстегнул воротник и только после этого потер подошвы о решетку. — В двух местах шерсть и кровь. Грызут они колючку, что ли? Пустили бы ток… И то легче… Поубивало бы их всех. Не мучились бы.
    — Ты не видел. Тебя не было, когда пускали на пробу, — сказал Сурин, один за другим открывая высокие металлические шкафы. — По всему периметру черные тушки висели. Вонь была страшная.
    В четвертом шкафчике он нашел то, что искал, и, достав комбинезон, стал натягивать его на себя. Обычно он не надевал комбинезона. Этот здесь оставил заносчивый владелец «Кадиллака». Пока ругались, разделся и дальше отправился уже в одном костюме.
    — Ты куда? — спросил Гребнев.
    — Пойду посмотрю. Я наряд вызвал. Но пока они приедут, сколько времени пройдет.
    — А что случилось?
    — Потом! — Сурин взял автомат и проверил обойму. — Вернусь, все расскажу. Поставь пока чайник. Горячего надо выпить.

3

    Сильно похолодало, он не надел респиратора и, вдыхая зимний ночной воздух, почему-то подумал: «Температура падает, а радиация растет».
    Мысль была дурацкая, но она (мысль) насмешила Сурина. Он остановился у шлагбаума, глянул за колючку, там за двумя рядами проволоки стояли другие шестнадцатиэтажные башни, пост номер три был совсем рядом, в километре, но видно его не было, улица шла вниз, и пост находился будто в яме. Только в дали неба легкий ореол от прожектора.
    Было отчетливо слышно, как затормозил свинобус, даже долетали голоса. В вороте комбинезона сохранился чужой запах. Незнакомый терпкий одеколон, наверное, этот из «Кадиллака» пользовался только дорогими одеколонами. Сейчас он появится, по графику «Кадиллак» пойдет в 20.30. Сурин не хотел с ним столкнуться. Чужой запах раздражал.
    Пнув ногой ящик стационарного дозиметра- дозиметр стоял прямо возле шлагбаума и часто попадал под ноги, — Сурин развернулся и зашагал к башне. Он задирал голову, желая сосредоточиться на выбранном окне, но жесткий воротник и чужой запах отвлекали его.
    Окно было слепо, так же как и все остальные окна. Они в этой башне на редкость уцелели. За восемь лет, прошедших после катастрофы, наверное, во всей Припяти не нашлось бы еще одного такого целого дома. Внутреннюю планировку Сурин помнил. Еще год назад, когда его перевели сюда из Киева, ходил два месяца вместе с дозиметристами. Дозиметристы были молодые ребята из Киевского университета, почему-то считалось, что они ищут повсюду золото. Его обязанностью было проследить, чтобы ничего им в карман не попало. Позже, перейдя на работу в ГАИ и проверяя за смену десятки грязных машин, он ни разу так ни у кого золота и не видел. Даже обручальные кольца женщины оставляли дома. Снимет такая студенточка перчатку, а на пальчике белая полосочка.
    Если окно слева от подъезда второе, значит, это первая дверь слева на четвертом этаже. Он не смотрел под ноги и споткнулся о выбоину в асфальте. Висящий на ремне автомат больно ударил в бок. Остановился. Улица перед ним была, как и положено, совершенно пуста. Дорога подмерзала, обращаясь в неровный каток. В свете фонарей клубился легкий мелкий снег, похожий на туман, и никакого больше движения. То ли тишина звенит, то ли в голове звон. Сурин взял автомат рукой. Автомат был тяжелый и теплый. Его тяжесть немного успокаивала. Сурин понял, что боится. Чего? Он не смог себе ответить на этот вопрос.
    Вопреки ожиданию пломба на подъезде башни оказалась целехонькой. У Сурина в кармане был свой пломбир, хоть он и перешел теперь работать в ГАИ. Если не опечатать потом за собой, то придется слишком долго объяснять, почему пломбу сорвал. Сержант оторвал печать и вошел внутрь, в подъезд. Сюда давно уже никто не входил. После эвакуации старые хозяева возвращались на несколько часов: переломали замки, посрезали люстры, разбили грязные телевизоры, которые им не разрешалось вывозить, побросали на газоны ключи, а потом только дозиметристы ходили перед тем, как запломбировать подъезды. Почему-то не хотелось вынимать фонарик. В окно пробивался рыжий свет уличных фонарей, и, когда глаза немного попривыкли, в этом зыбком свете можно было разглядеть ступеньки, ведущие вверх. Дверь сомкнулась перед ним год назад. На ступеньках — можно ударить подошвой — так и валяются брошенные кем-то ключи. С той стороны у лифта был трехколесный детский велосипед, там какие-то коробки еще были, но в полумраке не разглядишь.
    Нащупывая ногой каждую следующую ступеньку, он, так и не включив фонарика, поднялся на второй этаж. Двери квартир распахнуты, несколько раз пришлось переступить через брошенные на лестнице вещи, иногда под подошвой хрустело. Наступая и раздавливая мусор, Сурин пытался угадать по звуку, что это было. Радиолампа? Головка от пупса? Пластиковая упаковочка от часов? Сигаретная пачка? А это, похоже, просто сухая корка!
    Дверь в интересующую его квартиру оказалась закрыта, остальные семь дверей на площадку, как и прочие в здании, распахнуты, сквозняк гуляет, а эту будто гвоздями забили. Сурин нажал ладонью на дверь. Без толку. Включил фонарик. Белый луч пробежал по кафельным синим стенам, проваливаясь в распахнутые проемы квартир, вытащил из темноты битое стекло, груды разодранных тряпок. На пороге следующей квартиры валялась новенькая дубленка с пушистым рыжим воротником. Луч замер на панели замка. В замке торчали ключи. Маленькое серебряное колечко и на нем два ключика. Сурин посветил под ноги. Повсюду кафельный пол и ступеньки покрывал опасный налет черной пыли. В пыли можно было увидеть собственные следы. Он даже поморщился от напряжения. Рядом с рубчатым отпечатком его ноги у двери явственно проступал еще один отпечаток. Он был очень странной формы, и Сурин не сразу сообразил, что это след маленькой женской туфельки на высоком каблучке.
    Повернув ключ, он вошел в квартиру и зачем-то притворил за собою дверь. Далеко со стороны третьего поста принесло звук мотора. Он определил — БТР. Быстро они сориентировались, двадцати минут не прошло. В свете фонарика прямо перед собою он увидел вешалку. Обычная вешалка, шуба женская висит: пушистая, дорогая; плащик детский. Под вешалкой тапочки на паркетном полу. Тапочки напугали Сурина. Они были такими по виду теплыми, такими домашними, они так аккуратно стояли здесь, маленькие-маленькие, будто только что снятые то ли с женской, то ли с детской ноги, что никак не вязались со всем остальным.
    Квартира стандартная, трехкомнатная. Распахивая ногой двери, Сурин одной рукой держал автомат, фонарик в другой его руке против желания неприятно подрагивал. Обои повсюду либо порваны, либо изрисованы детской рукой.
    От движения поднялась пыль. Она клубилась в луче фонарика. Он пытался припомнить эту квартиру. Был же он здесь год назад. Но в памяти почему-то всплывали то детский велосипед под лестницей, то какая-то бутылка с серым комком на дне — кефир девятилетней выдержки.
    «Я видел свет в окне… — подумал он и посветил на стену в поисках выключателя. — Может так быть, чтобы проводку не обрубили? Но если ее обрубили, откуда же свет? Явно же, горела люстра здесь!»
    Не решившись все-таки нажать на белую широкую клавишу выключателя, Сурин положил автомат на стол и, задрав руку, пощупал плафоны люстры. Даже сквозь толстую перчатку комбинезона он почувствовал, что плафоны еще теплые. Не могли они быть теплыми. Свет в комнате горел не более тридцати секунд. Прошло уже около получаса. Даже если и горели эти лампочки, то обязаны были уже остыть.
    Не считая аккуратной вешалки, эта квартира не отличалась от остальных. Такой же разгром. Повсюду осколки радиоаппаратуры, зеркал, открытые чемоданы. В полированном платяном шкафу проломлены две дыры, наверно, в ярости били чем-то вроде разводного ключа. Зеленое большое кресло во второй комнате распорото, рядом с креслом на полу валялся маленький автомобильный огнетушитель. Детские игрушки, посуда на кухне. Похоже, пока один из супругов уничтожал кресло и крушил шкафы, другой пытался навести какой-то последний порядок, посуда была вся перемыта и аккуратно расставлена в сушилке. Посредине кухонного стола вазочка, торчат засохшие стебельки, черные пятна много лет назад осыпавшихся лепестков покрывают пластик столешницы. В другой комнате аккуратно свернутые рулонами стояли в углу два больших ковра. Их приготовили к вывозу, но потом дозиметристы замерили, и вывоз отменился. Понятно, как можно вывозить ковры? Ковры — чистая пыль. Ни одного ковра из Припяти никто никогда не вывозил. И шубы не вывозили.
    Обычная картина, знакомая. Сурин все время ловил себя на том, что ищет следы женщины. Свежие следы. Конечно, кроме того единственного следа на лестнице возле двери, других не было. Только в воздухе, казалось, присутствовал легкий запах духов. Но след на лестнице? Полная чушь, чиркнул сам подошвой и не заметил. Какие духи? Глупость, он сам принес этот запах. Это запах комбинезона.
    Скрипнул шлагбаум. Кто-то крикнул внизу снаружи, но слов не разобрать. Сурин подошел к окну и выглянул. Внизу у подъезда стоял бронетранспортер. Люк открылся, из БТР выскакивали солдаты. Судя по тому, как тяжело они спрыгивали с брони, омоновцы все до единого были в бронежилетах. Поверх респираторов надвинуты зеленые каски. Отодвинув занавеску, он вдруг увидел, что занавеска эта желтая. Не сошел же он с ума?! Даже если ему и приснился этот женский силуэт в окне, он видел его на фоне именно этой самой желтой занавески.

4

    Запутавшись в собственных чувствах и подозрениях, Сурин и не предполагал даже, что женщина, которую он видел из окна КПП, теперь находится совсем рядом, всего лишь в нескольких метрах от него, в соседней квартире. Припадая к стене, чувствуя между лопаток острый угол оборванных обоев, она стояла совершенно неподвижно. Замерла и не позволяла себе даже глубоко вздохнуть, что было сложно. Как ты сердце остановишь в груди?
    Затаиться в темноте, исчезнуть. Но с каждой секундой в женщине все нарастало и нарастало беспокойство. Она хорошо знала, чем рискует. Незаконное проникновение в охраняемую зону — вполне достаточная причина, чтобы открыть уголовное дело, если, конечно, до всего остального не докопаются. Если узнают про контейнер, на всю катушку можно схлопотать, теперь с этим строго. А могут и прямо здесь, на месте, пристрелить, как собаку, имеют право.
    Так что выходило, на выбор: мгновенная смерть от пули или постыдный публичный суд. И то и другое в том, конечно, случае, если она будет обнаружена. Нужно затихнуть. Не шевелиться, не дышать, унять грохочущее в груди сердце, но раздражение было сильнее страха. Здесь рядом, за тонкой стеной, чужой человек бродил по ее квартире. Он трогал руками ее вещи, может быть, он сейчас брезгливо приподнимал покрывало на постели или отодвигал занавески, может быть, наступил неосторожно на детскую игрушку, а потом стволом автомата раздвинул вещи на вешалке в коридоре. Она не была дома несколько лет, с самого того страшного дня, и теперь бессмысленно ревновала к давно утраченным вещам.
    «Не нужно было всего этого, — убеждала она себя. — Не нужно было и затевать! Мертвые на кладбище… Что я забыла здесь? Почему столько лет рвалась в эту квартиру? Нет здесь ничего… — И тут же сама возражала себе: — Я хотела проститься! — Сердце закололо так, что дыхание ее почти остановилось. — Дура! С чем я хотела проститься? С домом, потерянным навсегда? Со своей мечтой о нормальной жизни? Что я делаю? Мне же хочется взять со стола нож и зарезать этого человека. Но почему мне хочется убить этого мента? В чем он виноват? Пусть он наступил на игрушку. Пусть. Он же никогда не видел ребенка, которому она принадлежала».
    Она слышала приближающийся звук мотора. Прижала ухо к стене. Но отсюда, из соседней квартиры, шелест занавески было не уловить, так же как и осторожный шорох шагов. Зато замершая у стены женщина ясно услышала, как водитель на улице заглушил БТР. Потом лязгнул люк. Топот подкованных сапог, резкие короткие команды. В считанные минуты омоновцы проникли в подъезд и рассредоточились по этажам. Сердце ее перестало колотиться. Больше никто не ходил по ее квартире. Вышел.
    — Что стряслось, сержант? Опять пломба нарушена? — Голоса звучали уже совсем рядом с ней на лестничной площадке. — Может быть, сам плохо опечатал?
    — Да ерунда какая-то! — Голос немного сиплый. — Показалось мне, наверное. Пломбы-то все в порядке…
    — Так что ж ты, мать твою! — и уже громко, так, что эхо умножило и подхватило усталые слова: — Отбой, ребята! Приснилось сержанту. Кошмарный сон! Ложная тревога…
    Они ходили совсем рядом, заглядывали даже в квартиру, но здесь было достаточно темно. Луч фонарика скользнул по полу, потом по стене, зацепил край ее черной юбки, но не притормозил, двинулся дальше по рваным обоям. Главное было не выдать себя каким-нибудь движением или звуком. Ей казалось, что часы на собственной руке тикают слишком громко и металлическое пощелкивание обязательно услышат. Она затягивала ремешок очень туго, так что, когда на ночь снимала с руки часы, на запястье оставалась глубокая белая полоса. На самом деле тиканья слышно не было. Просто вдавленный в кожу металлический корпус передавал свой ритм, и женщина могла почувствовать движение секундной стрелки.
    Все происшедшее с ней за последние двадцать часов теперь казалось просто глупостью, бессмысленным кошмарным сном. После катастрофы, потеряв всю свою семью, Татьяна, как сумасшедшая, рвалась назад в Припять, но не могла получить разрешение на въезд. Чиновники шарахались от нее, как от прокаженной. Въезд в зону был разрешен только по специальным пропускам. У нее не было никаких оснований к возвращению домой. В Припять могли попасть лишь люди, работающие там. Она даже попыталась устроиться на работу, но квалификация не та. В мертвом городе уже не нужен был мастер-парикмахер даже самого высшего разряда. Результатом всех стараний были лишь регулярные денежные компенсации. Те самые деньги, что другие жертвы аварии не смогли получить до сих пор. Но она не хотела получать никаких денег. После смерти детей она хотела домой. Бессмысленное, безумное желание всецело охватило ее, и в результате Татьяна пошла на преступление.
    Все произошло так быстро, что она даже не успела осмыслить происходящего. Короткий анонимный визит, несколько вопросов о муже, погибшем из-за аварии. Поездка через зону в кузове грузовика. Тайное проникновение в город.
    Снаружи подъезд был опломбирован. Ее провели по канализации, потом через подвал. Поднявшись по лестнице, Татьяна некоторое время постояла перед дверью в свою квартиру. Оказавшись здесь, она почему-то не могла понять, зачем приехала. Вынула ключи, открыла. Ключи так и остались в замке. Опять постояла во мраке. Вид собственного дома поразил ее, она, оказывается, успела позабыть, что собственными руками сделала с квартирой во время эвакуации. Татьяна была как во сне. Она вымыла посуду, протерла стол. Подняв вазочку с пола, поставила в центр стола. Наклонилась за детской игрушкой и, задохнувшись от горя, не смогла поднять. В это мгновение ей почудилось, что сзади, за спиной, кто-то стоит. Она почти услышала голос своего покойного мужа. Повернулась, ударила рукой по выключателю. Никого. Лампочка мигнула и погасла сама.
    «Дура! — повторяла она. — Дура! Дура! Он умер! Он давно умер! Его больше нет! Мне лечиться нужно. Я сумасшедшая. Зачем? Зачем я сюда полезла? Дура!»
    Она провела в квартире минут двадцать, прежде чем раздались шаги на лестнице. На счастье, это произошло, когда Татьяна уже вышла. Она повернула в замке ключ и бесшумно скользнула в ближайшую открытую дверь, замерла, припав спиною к стене.
    Ей показалось, что прошло очень много времени. По всему дому разносились голоса и шаги. Хлопали двери. Омоновцы явно покидали здание. Взревел мотор БТР. Она стояла в черноте за косяком приоткрытой двери, а в окно между кривыми занавесями лился рыжий свет уличных фонарей.
    Глаза немного попривыкли, и в этом зыбком свете Татьяна могла теперь разглядеть чужую квартиру, куда она ворвалась, спасаясь от милиции. Такой же разгром и запустение, как и в ее собственном доме. Грязь, осколки на полу, скатанные ковры, разбросанные детские игрушки в черной радиоактивной пыли!
    Все-таки ее не нашли. БТР уехал. Подъезд опять опечатали снаружи. Когда шум мотора уже нельзя было услышать, она вышла из своего укрытия. Лестницы почти не видно. Каждую ступеньку приходилось ощупывать ногой, но она не решалась воспользоваться своим фонариком. Она задыхалась, по лицу потекли слезы. Осторожно переступив трехколесный детский велосипед и какие-то старые коробки, Татьяна спустилась вниз, в подвал.
    Тяжелая металлическая дверь, перекрывающая проход, была плотно прикрыта. Нажала плечом. Дверь пронзительно скрипнула и подалась.
    — Дура! — сказала она, уже не опасаясь, что кто-нибудь может услышать ее. — Последняя сентиментальная дура! Зачем я сюда полезла? Идиотка!
    Круглая металлическая крышка канализационного люка была чуть сдвинута. Если бы омоновцам пришло в голову осмотреть подвал, они неизбежно обнаружили бы это. Бетонный пол покрыт, как и все в городе, неприятным черным осадком, и в этой густой пыли были ясно видны отпечатки ее маленьких сапожек, похожие на отпечатки дорогих туфелек.
    Отодвинув крышку, Татьяна спустилась вниз по металлической лестнице. Ледяные перекладины обожгли ладони. Но застоявшаяся вонь канализации почему-то подействовала на нее успокаивающе. Слезы перестали течь. Опасность миновала. Теперь нужно просто выбраться из города.
    Направляя луч фонарика вдоль грязно-серой трубы, Татьяна подумала: «Ну вот и попрощалась с прошлым. Не нужно было! Не нужно! Как теперь выкручиваться буду? Эти люди хотят, чтобы я показала место, где Иван спрятал контейнер. Нельзя показывать-то. Не стану. Пусть делают со мной что угодно. Я совсем с ума сошла. О чем я думала, когда согласилась? Нужно выбраться… Нужно только из города выбраться!.. Нужно выбраться!..»
    Труба изгибалась. Освещая себе путь фонариком, Татьяна шла по узкой бетонной полосе, осторожно ставила ноги в своих изящных резиновых сапожках на каблуке. Очень не хотелось сделать неверный шаг и угодить в грязно-коричневый пенистый поток нечистот. Минут через двадцать она свернула по туннелю и оказалась под другим зданием. Посветила на часы, посмотрела, но время не зафиксировалось в памяти. Запрокинула голову. Посмотрела вверх. Люк был открыт. Сверху в него заглядывало неприятное желтое лицо.

5

    Узкая кожаная куртка, перехваченная солдатским ремнем, немного скрывала худобу, но неестественный цвет лица, выступающие острые скулы и запавшие глаза выдавали обреченность этого человека. Он прятал подбородок и губы в большом коричневом кашне, охватывающем горло. Голос звучал сквозь толстую шерсть очень тихо, неестественно. Дорогое новенькое кашне странно дисгармонировало со всем его обликом. Ватник, разбитые сапоги, брезентовые рабочие штаны с несимметричными кожаными заплатами на коленях.
    Подавая Татьяне руку и помогая ей выбраться, он не сказал ни слова. Он вообще очень мало говорил. С самого начала, с того момента, когда Татьяна села в газик на шоссе, этот человек произнес в лучшем случае три-четыре фразы. Два бритоголовых зека в черных промороженных робах, прихваченных ими возле какого-то заброшенного кафе уже в десятикилометровой зоне, трепались взахлеб, отпускали мерзкие шуточки и все пытались расшевелить спокойного шофера, но никакого результата. Только один раз, на самом въезде в Припять, он осадил их. Всего два коротких непонятных слова. Наверное, что-то на блатном жаргоне, и зеки сразу поутихли, перестали суетиться.
    Выбравшись из подвала, Татьяна прошла по узкому грязному коридору вслед за своим безмолвным провожатым и опять оказалась в подъезде жилого дома. Фонарик погас. Сквозь стеклянную наружную дверь на кафельные стены падал ровный фонарный свет. Света было достаточно даже для того, чтобы разглядеть номера на почтовых ящиках. Человек в ватнике остановился.
    — Ну как, отвела душу? — вдруг спросил он, не поворачиваясь, хриплым неестественным голосом.
    — Посуду вымыла, дура! — отозвалась Татьяна. — Я совсем с ума сошла! Володя, я хочу назад в Киев! Когда я смогу вернуться? — Лучше было, конечно, промолчать, но нервное возбуждение подталкивало ее изнутри, заставляло говорить. — Я сама не знаю, что делаю, понимаешь? Не нужно было мне все это! Совсем не нужно! Я хочу вернуться. Понимаешь?
    В ответ ни слова. Он только поправил свое коричневое кашне. Накладываясь на фонарный свет, по ступеням качнулось зыбкое желтое пламя. Татьяна с трудом заставила себя замолчать, ее охватила дрожь. Только теперь со всею ясностью женщина осознала: «Они не выпустят меня отсюда! Я теперь опасный свидетель!»
    На лестнице появилась незнакомая фигура. Человек держал в руке керосиновую лампу. В глаза бросились круглые желтые очки и борода.
    — Пойдемте, вас ждут, — сказал он и сделал приглашающий жест.
    В маленькой квартире на втором этаже, куда Татьяна вошла вслед за водителем, оказалось неожиданно чисто. Здесь стояла дорогая финская мебель. Столик из карельской березы, ручки изящных кресел и изогнутые панели, отражая свет керосиновой лампы, просто лучились теплом. Зеркало в коридоре вымыто. На окне маскировка. Плотная темная ткань прихвачена обойными гвоздями к стене. Так что с улицы невозможно заметить свет. На столе маленькие рюмки, распечатанная бутылка коньяка, консервированные ананасы в открытой железной банке.
    — А вот и наша Татьяна Борисовна!
    — Вы? — искренне удивилась женщина. — Вы здесь?
    Одетый в белый защитный комбинезон, он сидел, вытянув ноги почти до середины маленькой комнаты, так что квадратные матовые подошвы торчали носками вверх, будто вырастая из красного глубокого ковра. Вертел в пальцах полную, тяжелую рюмку. Под комбинезоном был, вероятно, тот же самый двубортный серый костюмчик, в котором Анатолий Сергеевич явился к Татьяне в Киеве и предложил эту поездку в обмен на контейнер. Тогда он, правда, выглядел более подтянутым, не было этой развязной улыбочки, не было этого неприятного прямого взгляда. Все очень конкретно, без фамильярности, без лишних слов. Договорились в первую же встречу.
    — Вы привлекли к себе внимание, — сказал он, нарочно глядя на Татьяну сквозь рюмку. — И это плохо. Это очень плохо. Мы так не договаривались. Хотите коньяка?
    — Нет. — Она повернулась к молчаливому водителю. — Володя, у тебя не найдется сигаретки?
    Водитель отрицательно качнул головой.
    Анатолий Сергеевич протянул пачку. Она взяла сигарету и сразу закурила. Присела в свободное кресло, заставила себя вытянуть ноги.
    — Действительно, я чуть не попалась, — сказала она. Курить было очень приятно, и она успокаивалась с каждой затяжкой. — Но видите, обошлось. Анатолий Сергеевич, я хотела бы побыстрее выбраться отсюда. Когда мы поедем?
    — Сразу же по завершении нашего дела! Вы, Татьяна Борисовна, зря отказываетесь от коньяка. Здесь очень высокий фон, а алкоголь хоть и частично, но защищает нас от радиации!
    Он проглотил коньяк и, взяв пальцами прямо из банки ломтик ананаса, положил его себе в рот.
    — Хорошо вы здесь устроились! — сказала Татьяна. — Уютно. Я смотрю, мебель из карельской березы…
    — Здесь вообще много мебели осталось. — Он налил себе новую рюмку. — Грех не воспользоваться. Но — увы. Нам нужно идти. — Он опять вертел рюмку в пальцах. — Вы очень задержали нас, Татьяна Борисовна. Мы должны взять контейнер из тайника и вывезти его хотя бы за пределы десятки. А сделать это можно только ночью. Так что мы с вами совсем не располагаем временем.
    Водитель так и не присел. Стоял возле стены, трогал рукой шарф у себя на горле. Татьяна беспомощно взглянула на него.
    — Я обманула вас, — сказала она. — Я не знаю, где Иван спрятал контейнер.
    Теперь она смотрела на свои черные резиновые сапожки. Все-таки испачкалась в канализации. В каком-то отупении Татьяна следила за жирной желтой каплей, медленно переходящей с каблучка на ковер.
    — Интересно! Выходит, вы, Татьяна Борисовна, обманули меня?
    — Я очень хотела пробраться в Припять. Наверное, у меня душевное расстройство, — с трудом подбирая слова, говорила женщина. — Поэтому обманула. Я правда не знаю, где контейнер. Иван никогда не делился со мной подобными вещами. Обманула! Пожалуйста, отвезите меня домой.
    Сигарета догорела в ее пальцах. Татьяна поискала пепельницу и не нашла. На столе только коньяк, ананасы и рюмки.
    — Дайте сюда!
    Когда он поднялся из кресла, белый комбинезон, казалось, занял половину комнаты. Выхватил раздраженно из руки Татьяны дымящийся бумажный цилиндрик, бросил на ковер, под ноги и растер подошвой.
    — Вы, Татьяна Борисовна, надеюсь, понимаете, что выбраться из города сможете только в комплекте с контейнером? — спросил он.
    — Убьете меня?
    — Пока нет. Вы срываете нам сроки, зато у вас будет время подумать. Я надеюсь, память вернется. Если нет, я вам обещаю, вы еще будете умолять о том, чтобы вас просто убили.
    Ворс на ковре тлел, и маленькое облачко дыма быстро окутало квадратные ботинки и ножки кресла. С раздражением он затоптал ковер. Ничего больше не говоря, допил коньяк, одну за другой наполнив и проглотив четыре рюмки, после чего сразу вышел из комнаты. Татьяна услышала, как он сбежал вниз, прыгая через ступеньку. Удивительно, у этого человека оказалась легкая мальчишеская походка.

6

    Ни звука в городе, только еле различимый шорох — будто маленький дождь или снег идет.
    — Ну и что теперь будет? — спросила Татьяна.
    Но вопрос провалился в пустоту. В комнате никого. Она одна. Стол из карельской березы, закопченная керосиновая лампа. Стол был неестественно желтым, шевелились яркие блики. У женщины слипались глаза от усталости. Страх прошел. Татьяна была почти безразлична к своей судьбе. Она бы теперь выпила коньяка, но коньяка не осталось в бутылке. Только банка с ананасами на столе.
    Если бы не холод, она, наверное, заснула бы. Так устала после пережитого, что в какую-то минуту даже умереть, наверное, была готова, только бы не вставать на ноги. Но холод отрезвил. Конечно, здесь не топили уже несколько лет. Правда, все щели тщательно закупорены, и в первые несколько минут вполне терпимо, но потом промозглый стоячий воздух начинает проедать тело будто изнутри. Нервная дрожь сменилась ледяным покалыванием.
    «А ведь полы здесь вымыли совсем недавно, — отметила она. — И пыль везде вытерта! Здесь живут! Определенно живут. Сколько их здесь, этих людей? Это же невозможно! Город перекрыт. Тройное кольцо колючки. Посты. Постоянные проверки. Все здания опломбированы. А они в самом центре обставляют вот такую «малину» с дорогими коврами и финской мебелью. Кто эти люди? Я ничего о них не знаю. Я знаю лишь то, что они хотят вывезти из зоны контейнер с радиоактивным сырьем. Господи, ну зачем же Иван рассказал мне об этом контейнере. Не знала б ничего, была бы цела. Нужно как-то теперь выбираться! Нужно выбираться».
    Татьяна поднялась из кресла, размяла ноги. Не особенно размышляя над тем, что делает, прошла в другую комнату, открыла шкаф. В груде чужих вещей нашла толстую оранжевую кофту. Кофта оказалась твердой, но женщина надела ее. Белые костяные пуговицы никак не хотели пролезать в петли. С лампой в руке Татьяна остановилась перед зеркалом. Всмотрелась в собственное отражение. В кофте оказалось еще холоднее.
    Керосиновая лампа горела вспышками неровно, но ярко. Желтый масляный круг отсвечивал и мешал как следует рассмотреть себя. Женщина поморщилась и немного отвела руку с лампой. Оказывается, глаза начисто потеряли голубизну, губы растрескались, посерели и как-то неприятно увеличились, волосы свисают неряшливыми паклями.
    — Ну вот! — сказала она, обращаясь к своему отражению и затевая, как это часто теперь случалось, безумный диалог со. своим покойным мужем. — Видишь, Иван, какая я стала некрасивая. Ты бы, наверное, со мной развелся, с такой, если бы был жив. Видишь, до дому добралась, а квартирку нашу как следует так и не прибрала. Только посуду помыла. Чуть не попалась! Ты прости меня, Иван. Но мне помешали… — Она смотрела в собственные глаза и видела глаза мужа. — Не успела я! Что делать-то теперь?
    — Уходи!
    — Что?
    Зеркало будто качнулось на нее, но это лишь качнулась лампа в собственной руке. Засмотревшись, она пропустила тихие шаги. В зеркале рядом с ее отражением появилось желтое уродливое лицо.
    — Уходи! — еле слышным голосом повторил водитель, доставивший ее сюда. Его кожаная куртка темной полосой оттеняла чужую оранжевую кофту. — Уходи. — Ему явно было очень трудно говорить, он отнял у женщины лампу, вернулся в комнату и поставил ее на стол. Сказал, не поворачиваясь: — Уходи пешком. Убьют тебя иначе!
    — Ты не поможешь мне? — шепотом спросила Татьяна.
    — Нет.
    — У меня сил не хватит самой!
    Она присела в кресло, а он так и остался стоять посреди комнаты. После долгой паузы он сказал:
    — Я отвезу тебя, если ты скажешь, где контейнер. — Каким-то болезненным движением он поправил у себя на шее шарф.
    — Я не скажу! Не могу сказать…
    Он молчал. По лестнице зашуршали две пары ног.
    — Я не знаю, где он! Нет, правда, я не знаю!..
    Дверь отворилась. Женщина испуганно повернула голову. Это были те самые зеки, что сели в машину возле заброшенного кафе. Один помоложе весь в каких-то гнилых прыщах. В машине он всю дорогу суетился и много курил, все время стрелял у шофера папиросы. Другой — темнолицый, спокойный, заметно припадающий на левую ногу. Татьяна знала, что в десятикилометровой зоне прячется с полсотни беглых уголовников.
    Судя по всему, молодой, прыщавый, — это консерв, таких старые уголовники обычно подбивали на побег исключительно для того, чтобы потом сунуть под милицейские пули или просто зарезать и съесть, а второй, по всей вероятности, опытный рецидивист, который ушел из зоны, опасаясь раскрутки.
    Татьяне, правда, казалось, что беглые зеки за колючку лезть не любят. Она не раз слышала, что они как огня боятся оцепленной радиоактивной закрытой зоны.
    — Здрасте! — сказал тощий прыщавый зек, первым вошедший в комнату. Он чуть склонил бритую голову набок, посмотрел жадно на Татьяну и скорчил ехидную рожу.
    Черные промороженные робы исчезли. На молодом зеке был светло-серый костюм, голубая рубашка, расстегнутая в вороте, и зимние узкие сапожки, а на старом темно-синий спортивный костюм «Адидас» и черная кирза. Он держал в руке сильно початую бутылку водки, но вовсе не выглядел пьяным.
    — Ну что, допрыгалась, кобылка? — спросил он, опускаясь в кресло напротив Татьяны и закидывая ногу на ногу. — Хочешь выпить?
    Он поманил женщину бутылкой. Татьяна даже не шелохнулась. Сидела на месте, чувствовала, как ее ощупывают две пары голодных глаз. Молодой зек зачем-то оправил на себе дорогой костюмный пиджак и, пристроившись на краешке стола, чуть наклонился вперед. Узкие его губы растянулись в улыбке. Стали видны ровные мелкие зубы.
    — Выпьешь, Финик?
    Молодой схватил протянутую бутылку и сделал жадный глоток. Он весь дрожал. Татьяна прикинула. Лет двадцать — двадцать пять ему, никак не больше. И кличка какая-то странная, не русская. Мальчишка совсем, дурак сопливый.
    — Давай, Финик! — сказал темнолицый зек.
    Зек вернул бутылку, поддернул костюмные брюки и вдруг вытащил нож. Свет лампы масляной струйкой изогнулся на тонком лезвии.
    — Володя? — Она вопросительно посмотрела на водителя.
    — Не!.. — сказал молодой и покосился, ища поддержки у темнолицего. — Володя уже ушел!
    Он махнул ножом, показывая на приоткрытую дверь. Водитель опять поправил свое кашне, хотел что-то сказать, но не смог. Он взял Татьяну за руку, ладонь у него оказалась узкая, неожиданно теплая, потянул так, что женщина сразу поднялась из кресла.
    — Ты, падла! Я сказал, ушел!
    Старый зек сделал еще один глоток и широко улыбнулся. Ему доставляло удовольствие наблюдать за ее страхом.
    Водитель повернулся и слегка подтолкнул женщину к двери.
    Но выйти она, конечно, не смогла. Взмахнув руками, шофер полетел на пол. Подсечку сделал тот зек, что сидел в кресле. Играя ножом, молодой уголовник по кличке Финик также заулыбался во весь рот. Несколько секунд водитель лежал совершенно неподвижно, потом тихонечко ко захрипел. Руки его напряглись, но, похоже, сил в этих руках не было. При падении шарф на горле сбился, и теперь съехал на ковер коричневой пушистой волной. Татьяна вскрикнула. Из тонкого желтого горла шофера торчала короткая стеклянная трубка.
    — Ну, ты, падаль!
    Сделав шаг, молодой зек ударил водителя ногой в бок. На этот раз тот даже не крикнул. По горлу прошла судорога, и из стеклянной трубки раздался только странный свист. Он посмотрел на Татьяну. В глазах было столько боли, что женщина не выдержала взгляда.
    — Володя!.. — всхлипнула она. — Володя!..
    — Замочить его?
    — Нет, нельзя! Держи…
    Бутылка опять перешла из рук в руки. Финик сделал еще один большой глоток из горлышка и смачно рыгнул. Закусил ананасом. Водитель так и не поднялся на ноги. Получив еще один удар в бок, он медленно на четвереньках выполз из квартиры. Скрипнули металлические перила, когда, ухватившись за них, он приподнялся и пошел по лестнице.
    — Зачем вы его? — спросила Татьяна. — Чего вы от меня хотите?
    — Любви… — вдруг пропел сидящий в кресле темнолицый уголовник. — Любви большой и неподкупной… — И повторил с проникновенным пафосом: — Нежности. Взаимности в высоком чувстве. Ты пойми, телка, душу!.. — В интонациях его появилась даже какая-то искренность. — Я два года живую бабу не видел.
    — Голова, а ты и мертвую не видел! — хохотнул Финик и добавил, обращаясь к Татьяне: — Колись, сука! Где контейнер? — Играя ножом, он повернулся к женщине. Губы Финика были мокрыми от водки и слюны. — Колись!

7

    Перила на лестнице еще поскрипывали. Покалеченный водитель медленно сползал вниз. Татьяна замерла. Зек по кличке Финик надвигался на нее, чуть приседая, раскинув тощие руки. Жрал глазами.
    — Голова, я больше не могу! — сказал он. — Голова, мне невтерпеж уже! Пиписька болит! — Он дернул головой как при судороге. — Я ее прирежу! Прирежу сейчас! — Он почти завизжал. — Не могу удержаться!
    — Кончай базар! — обрезал темнолицый рецидивист. Он так и сидел, развалившись в кресле. — Врубись, шмара, — сказал он. — Мне очень хочется знать, где спрятан контейнер.
    «Голова! — как-то отстраненно подумала Татьяна. — Кличка Голова. Нужно запомнить… Зачем? Наверное, у него фамилия Голованов или Головачев. А может быть, и нет. О чем я думаю?! Какая мне разница, кличка или фамилия».
    — Я не знаю!.. — сказала она без интонации. — Я уже сказала… Я не знаю!
    Короткий хлесткий удар в лицо. Она даже не поняла, как он это сделал. Все спуталось в голове. Вкус собственной крови и невыносимая боль. Молодой уголовник развернул женщину, толкнул вперед. У него были, казалось, ледяные железные пальцы. Татьяна задохнулась от крика. Зек ударил ее кулаком по спине и сразу же об стол грудью. Одним движением разодрал юбку.
    — Голова, давай ты! — прохрипел он.
    — Давай сам!
    Перед глазами Татьяны оказалась керосиновая лампа — черно-желтое грязное пятно света, а дальше черная драпировка на окне, поблескивающие шляпки обойных гвоздей. Она будто выпала куда-то. Провалилась, перестала чувствовать боль. Ею овладело какое-то отупение. Будто насиловали кого-то другого. Раскачивался перед самым лицом горячий круг лампы. Парнишка хрипел, он толкал ее сзади, и от этих судорожных рывков внизу живота у женщины быстро скапливался огонь.
    — Кончай сеанс!
    От темнолицего рецидивиста разило водкой и одеколоном, наверное, вылил на себя полчаса назад целую бутылку.
    Татьяну повалили на ковер, на спину. Сверху нависло темное веселое лицо зека.
    — Выпей!
    Стеклянное горлышко бутылки опрокинулось прямо на нее, с силой продавилось между зубов, и Татьяна почувствовала, как жидкая сивуха побежала по горлу внутрь.
    — Где контейнер?
    Перед глазами мелькнула узкая сталь, и возле ее горла оказался нож.
    — Ну, сучка!
    Нож медленно отступил от горла. Изо всей силы Татьяна мотнула головой. Ударилась затылком о ковер.
    Пауза продолжалась довольно долго. Лежа на спине, она слышала их голоса, но смысл не доходил. Зеки пересыпали свою речь блатным жаргоном. Осторожно она ощупала себя. Кофта мокрая, воняет водкой, юбка разорвана в клочья. Чулки сползли. Металлическая застежка на перекошенном бюстгальтере повернулась на ребро и режет между лопаток.
    — Убейте меня, — попросила Татьяна.
    — Не дождешься, сучка!
    Темнолицый уголовник по кличке Голова прихватил рукой ее волосы и приподнял. Другой рукой он развязывал на себе брюки.
    — Давай не ленись!
    Синие спортивные брюки упали. Перед ней оказались мужские голые ноги. К горлу подступила мгновенная тошнота.
    — Убери! Откушу! — сквозь сцепленные зубы выдохнула она.
    Наверное, он ударил ее головой о стену. Сознание ушло, но, увы, быстро вернулось. Удары ног и кулаков сыпались, казалось, со всех сторон. Женщина захлебывалась в собственной крови, но не кричала.
    — Где контейнер?! — повторялась одна и та же фраза. — Где контейнер, сука?! Где контейнер?
    Изящные ножки стола будто подпрыгивали перед ней. Много раз она падала лицом в ковер и опять поднималась. Новый удар, новое падение. Пальцы глубоко вошли в мягкий ворс. Удар в бок, удар по голове. Комната перевернулась и встала на место. Закрепилась.
    Опять удар по голове. Фраза, пересыпанная матом, была одна и та же:
    — Говори!
    Лезвие скользнуло по спине, разрезая кофту. Еще раз скользнуло. Татьяна поняла, что если не скажет теперь же, то, конечно, убьют. Нужно было сказать. Хоть что-нибудь сказать, хотя бы ложь. Но ее заклинило. Ни слова из себя не выдавить. После следующего удара она все-таки потеряла сознание, обмякла и замерла.

8

    Снег повалил густо, накрыл Припять темным теплым ковром. Зазвенел негромко дозиметр рядом со шлагбаумом, засвистел. В снегу оказалось черной пыли больше, чем в дожде. Патруль убрался. Пошумели немного сонно, но морду бить все-таки не стали, только пообещали сделать это, если еще раз без надобности разбудит.
    Шлагбаум опять заклинило, и пришлось выходить, чинить. Сурин так вдруг устал, что казалось, каждый черный собственный след, оставленный в свежем снегу, звенит. Чайник остыл. Проглатывая теплую сладкую воду, Сурин почти спал. Бессмысленная прогулка в башню совершенно измотала его. Гребнев же только повеселел после визита патруля.
    — Приедем в Киев, к доктору пойду! — сказал он бодро.
    — А чего так? — без всякого интереса в голосе полюбопытствовал Сурин. — Голова болит?
    Тряхнув пустой медный чайник, Гребнев поставил его на табурет и, отвинтив черную пластмассовую крышку канистры, наполнил доверху водой.
    — В том-то и дело, что нет. Понимаешь, не болит. У всех болит, а у меня нет. Даже с похмелья перестала стучать.
    Он поставил чайник на плитку и до отказа вывернул регулятор. Вода, вылившаяся на коричневый круг, сразу слегка зашипела.
    — Это же ненормально, такие отклонения от нормы, — сказал Гребнев, присаживаясь на табуретку, подпирая голову рукой и глядя, как в зеркало, в выпуклый бок чайника. — Скажу: доктор, наверное, я большую дозу где-то схватил. Проверить меня надо. Бюллетень мне нужен! Устал!..
    — В десятке головная боль не обязательна, — сказал Сурин. — Многие даже бодрее становятся. Старые болячки проходят. Я слышал, тут подстрелили зека, так пулю из сердца вынули, и как ты думаешь, жив! Уже опять, наверное, сидит… Так что не всем здесь плохо. Хотя детей рожать, конечно, бабам все равно не стоит.
    — Так мы ж не в десятке, — вздохнул Гребнев. — Мы в центре, считай!
    За снегом башню было почти не разглядеть- тень в белом водовороте, размытая бетонная свая.
    — Я вот только не пойму, — Сурин указал на башню рукой, — почему эту шестнадцатиэтажку не обесточили? Не должно там электричества быть.
    — По-моему, обесточили, — сказал неуверенно Гребнев, снимая с плитки чайник. — Точно обесточили! Устал ты, Петрович! А хочешь, приляг! Часа через два я тебя разбужу, приляг, поспи.
    Полная крепко заваренного парящего чая кружка так и осталась стоять, нетронутая, на столе рядом с телефонным аппаратом. Он заснул, повалившись на бок, подломив под голову руку, выпал, будто в другое пространство.
    Прожектор сквозь оконное стекло бил прямо в лицо, а он даже голову не повернул, так и замер, только глаза сомкнулись. Сон вышел тяжелый, без воздуха какой-то сон, но вполне осознанный. Во сне Сурин догадывался, что все происходит не наяву, только доказательств не имел. Приснилось, что щеголь из «Кадиллака» приехал-таки, встал над топчаном, расстегнул пиджак, правую ногу в блестящем полуботинке поставил на табуретку и ругается, ругается ленивым таким трехэтажным матом.
    Сурин попытался уловить смысл и уловил. Ругал тот, оказывается, его. По какой-то причине нельзя было костюм из шкафчика брать.
    — А какой у вас одеколон? Каким одеколоном пользуетесь? — спрашивал во сне Сурин. — Пахнет ваш комбинезончик. Так сильно, знаете, пахнет… И в квартире в башне на четвертом этаже такой же запах… Совсем такой же, я и перепутал. Сразу можно было понять, а я перепутал!
    Сурин хотел заглянуть в нахальные глазки щеголя, взять его за галстук и повторить свой вопрос шепотом прямо в морду, но не получилось. Щеголь вывернулся и вдруг оказался одетым в роскошную песцовую шубу. Он завертелся по дежурке, закружился, поднимая по-бабьи полы, захохотал. Не страшно захохотал, хотя, ясное дело, напугать хотел. Не страшно, но противно очень.

9

    Судя по шороху за черной драпировкой, там, далеко за окном в мертвом городе, густо сыпался снег. От этого стало немного теплее. Почему-то она думала о том человеке, что бродил в темноте по квартире. Он больше не вызывал раздражения. Татьяна лежала на спине. Она очнулась и не смогла в первую минуту вспомнить, что произошло.
    — Не пойму, Финик, замочил ты ее, что ли? — спросил рядом незнакомый, неприятный голос.
    — Да не! — отозвался другой голос, помоложе. — Смотри, Голова, смотри. Дышит, падла! Точно дышит…
    Сквозь кровь на лице, Татьяна увидела темный потолок над собою. По потолку бродили широкие желтые блики. Вспомнила: «Здесь нет электричества, это керосинка так странно горит».
    — Связать ее надо! — сказал первый голос, и женщина припомнила темнолицего зека-рецидивиста. Она закрыла глаза, замерла.
    — Давай! — сказал молодой зек. — Давай на кресло ее посадим! А то захлебнется кровищей и кони кинет!
    Ее взяли за ноги и волоком потащили по ковру. Татьяна не сопротивлялась, только застонала тихонечко. Разрезанная кофта задралась, тело заскользило по колючему ворсу. Во рту больно кололи выбитые собственные зубы. Кровь текла внутрь, в горло, и, чтобы не захлебнуться, женщина чуть повернула голову. С трудом разлепив горячие слипающиеся от крови веки, она увидела перед собою синий костюм с белой надписью «АДИДАС» через всю грудь.
    — Финик, — сказал темнолицый зек, — там где-то проволока была в парадняке, я видел. Принеси. — Заметив, что женщина открыла глаза, он приблизил свое лицо к ее лицу. — Ты скажешь, сука, где контейнер? — спросил он. — Или продолжим игру?
    С нее сорвали одежду и усадили в то же кресло. Теперь она не могла шевельнуться, руки плотно прихвачены к подлокотникам проволочными тугими кольцами. Ясность постепенно возвращалась к Татьяне, а вместе с ясностью возвращался и страх.
    Пустая водочная бутылка на столе рядом с лампой. Вещи разбросаны по комнате. Грязным пятном лежала на ковре оранжевая кофта. Трусики, бюстгальтер — все разорванное, грязное, раскидано в разные стороны, и кругом пятна подсыхающей темной крови.
    — Ты думаешь, я тебя сразу зарежу? — спросил темнолицый зек, показывая ей нож. — Нет, пока не скажешь, я тебя буду медленно по кусочкам кромсать, ласково…
    На этот раз она даже не шевельнулась, только сглотнула кровь. Темнолицый присел на корточки и рукой провел по женской ноге, снизу вверх. Прихватил капроновый чулок, потянул.
    — Сначала мизинчик на ноге, — сказал он, — потом буфера подправим!.. Скажи добром. Ты все равно скажешь, когда я тебе губы отрежу, падла… Скажешь!..
    — Хорошо… — выдохнула Татьяна. — Я скажу… Я скажу!..
    Темнолицый зек наклонился над ней сверху. Татьяна почувствовала, как лезвие проникло за левое ухо. Ей стало щекотно.
    — Рассказывай.
    — Я не знаю… Иван хотел мне сказать. Он не сказал… — простонала тихонечко она. — Не сказал. Он не успел.
    — Иван? Кто это у нас Иван? — Лезвие опять осторожно пощекотало женщину за левым ухом.
    — Он умер!
    На лестнице раздались быстрые шаги.
    — Финик, посмотри.
    Татьяна морщилась и пыталась подвинуть голову, но это не получалось, она была притянута проволокой к креслу. Она зажмурилась и вдруг услышала напуганный голос молодого зека:
    — Ты чего? Ты чего, мужик!.. Убери пушку…
    Потом будто хлопок, резкий короткий шелест. Звон посыпавшегося кафеля. Лезвие вошло глубоко за ухо. Боль оказалась нестерпимой. Комната разъехалась и помутнела перед глазами Татьяны, но все же она успела увидеть, как в дверном проеме возникла фигура в сером костюме. Зек по кличке Финик сделал шаг, нелепо взмахнул тощими руками и повалился. Наверное, он умер не сразу. Пиджак на спине Финика задрался, и острая складка мелко дрожала.
    В дверном проеме стоял водитель. В руке его был пистолет с длинным стволом.
    — Шум будет, — сказал, отступая, темнолицый зек. — Нет, в натуре, шум будет. Менты набегут. Брось, мужик… Брось пушку то!.. Брось!..
    Но никакого шума. Пистолет был с глушителем. С шелестом пуля ударила в грудь темнолицего, вторая в голову. Труп отбросило назад, и он спиною повалился на стол.
    — Володя! — прошептала Татьяна.
    На мгновение придя в сознание, она еще увидела, как распались на руках проволочные кольца. Комната медленно проваливалась куда-то вниз, было ощущение, будто мягко рухнуло все здание.
    — Поедем! — говорил водитель. — Поедем! Я тебя вывезу отсюда! — Из его желтого, теперь открытого горла торчала странная стеклянная трубка, и голос его шел из этой трубки, слабый, еле слышный, не похожий на человеческий голос. — Хоть одну живую душу спасу! Я тебя вывезу!..
    Уже отключаясь, падая куда-то вниз, Татьяна отрицательно качнула головой.
    — Нет! — сказала она. — Я никуда не поеду! Я хочу остаться здесь. Здесь мой дом!..

10

    Сон был таким глубоким и таким сладким, что выстрели у сержанта под ухом хоть всю обойму из автомата, все равно бы не очнулся, а очнулся странно: от еле различимого, возникшего еще совсем далеко звука мотора. Сразу присел на топчане, преодолев непослушность собственной затекшей руки, схватил кружку с чаем, отхлебнул. Потом спросил:
    — Этот не проезжал? «Кадиллак»?
    — Не было!
    — Да вот!.. Слышишь?
    Но звук приближающегося мотора никак не напоминал «Кадиллак». Сурин чуть повернул голову, прислушался. Больше было похоже на газик. И шла машина вовсе не со стороны станции, звук приближался откуда-то из северной части города. Машина шла по пустому району. Многолетняя практика не позволяла ошибиться, по звуку можно было даже нарисовать на карте маршрут.
    — Там же вообще никого не должно быть? — сказал Гребнев и вопросительно посмотрел на напарника. — Опять пьяный шофер указатели перепутал.
    — Не думаю.
    Поднявшись с топчана, Сурин накинул свой черный полушубок, затянул ремень. Он даже не глянул в сторону шкафчика с комбинезоном, взял автомат.
    — Хватит на сегодня снов наяву. Пойдем встретим!
    Он вышел и нарочно не притворил дверь. Снег, похоже, еще усилился. Сквозь мокрую вату раздражающе пищал и пищал в кружащей темноте дозиметр. Города стало почти не видно, он, как и ряды колючки, утонул в густо кружащемся потоке, только фонари остались. Яркие точки — оранжевые звезды, пробивая мрак, складывались в несимметричную фигуру. Прожектор залепило. Вокруг шлагбаума гуляла кривая темнота.
    — Центральная! — сказал Гребнев в трубку. — Центральная! Четвертый пост беспокоит. Сержант Гребнев. — Из трубки в ответ раздалось сонное мычание. — Конечно, я прошу прощения, что разбудил, но у нас опять ЧП.
    — Опять баба в окне? — спросили в трубке.
    — Похоже, нас опять на таран брать будут. Пьяный по городу кружит.
    В открытую дверь Гребнев видел, как Сурин, сделав несколько шагов, встал возле шлагбаума. Черный полушубок напарника на глазах зарастал снегом. Золотая кокарда на ушанке отсверкивала чуть-чуть. Сурин снял с плеча автомат, проверил.
    — Я сообщу! — обещал дежурный, судя по изменению в голосе, он все-таки проснулся. — Что поделаешь, пришлем вам группу!
    — Спасибо!
    «Минут через десять — пятнадцать они приедут, — подумал Гребнев, подправляя опущенную на рычажки трубку. Он прислушался. Мотор звучал глухо, но уже совсем рядом. — Не успеют!..»
    Напрягая глаза, Сурин смотрел сквозь несущийся снег.
    Было такое впечатление, что из подъезда кто-то должен выйти.
    «Пломбу сорвут. Снова пломбу сорвут. Придется новую ставить».
    Рука непроизвольно сжалась и разжалась на автомате так, будто он соединил длинные рычажки пломбира. В голове играла тихая-тихая сонная флейта, опять захотелось спать. Он зевнул. Дверь дежурки закрылась, и, чиркая сапогами, чему-то улыбаясь, Гребнев шагнул к шлагбауму. Автомата в руках Гребнева не было. На этот раз он, так же как и Сурин, не надел защитного комбинезона.
    — Сообщил?
    Гребнев кивнул. Задирая голову, он посмотрел на почти ослепший прожектор, по горячему стеклу которого текла вода. Растопленный снег замерзал уже на черном ободе.
    «Завтра смену не примут, заставят прожектор чистить ото льда. Если заметят. Хорошо бы не заметили. Надо будет утром вовремя выключить!»
    Две прыгающие точки, две зажженные фары появились в другом конце улицы в соответствии с ожиданием. Потом стало видно, что это газик. Сурин еще раньше и по звуку мотора определил марку машины, но приятно оказалось проверить. За рулем сидел пьяный, это без всякого сомнения. Газик шел неровно. Потрепанный брезентовый верх был немного надорван, и слева от машины полоскало рывками треугольное небольшое полотнище, похожее на флаг. Сурину показалось, что возле башни машина притормозила немного, но не остановилась. Он даже услышал бешеный скрип рванувшихся колес. Газик на последних ста метрах прибавил, и его включенные фары ослепили стоящих у шлагбаума.
    — Стреляй, Петрович!
    — Рано!
    Сурин не ошибся, в последний момент машина вильнула, колеса соскочили с асфальта и с ревом завертелись по обледенелой земле. Газик врезался в колючку. Фары его погасли. Мотор сразу заглох. Задранные колеса еще крутились. В свалившейся тишине опять зазвенел настырный дозиметр.
    — Эй! Выходи! — крикнул Гребнев, вглядываясь в машину.
    Краем сознания он уловил за шорохом снега и звоном дозиметра еще один звук. На сей раз точно проклятый «Кадиллак». «Кадиллак» шел с приличным опозданием, следовало щеголя наказать. С другой стороны, также по звуку двигателя можно было опознать БТР, но БТР был еще далеко, и двигалась опергруппа очень медленно.
    — Выходите! — крикнул Сурин.
    Он не услышал выстрела, увидел только, как опустилось стекло. Голову сверху обожгло. Автомат подпрыгнул в его руках. Свинец дважды с коротким интервалом хлестнул по брезентовому кузову, и опять стало тихо. Сурин пощупал, шапки на голове не было.
    Отодвинув автомат на ремне, Сурин осторожно подошел и сильным нажатием распахнул дверцу. Из машины выпал человек. В свете прожектора запрокинулось немолодое лицо. Трехдневная щетина, мертвые глаза, казалось, хитро прищурились, кожаная куртка задралась, и Сурин разглядел на запястье убитого им водителя татуировку: красивый синий якорь, оплетенный морским чудовищем.
    Прожектор совсем ослаб, в добавление к липкому снегу начались и какие-то перебои в электричестве. Как и городские фонари, он светил теперь неровно, как бы толчками. Желая рассмотреть убитого получше, Гребнев достал фонарик. Лицо мертвеца показалось странным, приходилось ему видеть странные лица, начисто лишенные волос, покрытые рыжими жидковатыми пятнами, лица, натянутые на череп, как сморщенные бледные маски из магазина смешных ужасов. На первый взгляд этот был почти нормальным, но, присмотревшись, Гребнев увидел перед собой застывшую странную гримасу. Коричневый шарф затянут на шее так сильно, будто он хотел удавиться. Возникло ощущение, что и после смерти человек все еще оставался в объятии невидимого методичного палача. Показавшийся в первый миг лукавым, прищур его темных глаз обернулся бездонной застывшей болью, кроме того, лицо мертвеца было в свете фонарика какого-то нереального соломенного цвета.
    — У мамы было такое лицо в гробу, — сказал Сурин. — Точно такое же… — Он снял перчатку и голой рукой провел ото лба вниз по запрокинутому лицу незнакомца, закрыв ему глаза. — Мама у меня от рака горла умерла пять лет назад.

Глава вторая
Печальная суета

1

    — Ты слышь, слышь!.. Счас объявят. — Язык у попутчика заплетался, но говорил тот по-русски без акцента. — На четвертый путь прибывает скорый поезд номер двести три «Москва — Киев», радиация поезда измеряется с головного вагона. Мы прибываем! Слышь?..
    В поезде сыпали под водочку анекдотами, жутковатый юмор настраивал против воли, и сама собою вырисовывалась картинка если не русской Хиросимы, то чего-то подобного. Макар Иванович ехал в одном купе с возвращающимися в Киев челноками, он молчал, разглядывая огромные кожаные баулы, до отказа набитые такими же свернутыми туго баулами, в них возили дешевые продукты на продажу в столицу, и не решался померить пустую продовольственную тару на радиацию, не решался, хотя очень хотелось. Только перед тем, как покинуть вагон, он вынул и включил миниатюрный приборчик.
    Дозиметр, купленный у японца, — изящная булавка, ее можно было просто воткнуть в отворот плаща или пиджака, никто не обратит внимания — нынешняя русская мода все перепутала- не поймут, кто-то, наверное, даже позавидует и сделает себе такую же. Почему не сделать, все, что нужно для такого украшения: толстая швейная игла, кусочек свинца и немного автомобильной краски. Оригинальное изделие, вполне товар для мелкого кооператива, вот только, в отличие от японской, такая булавочка не будет потрескивать при изменении радиационного фона. Собственно, он не купил дозиметр, а выменял его у вежливого Накумото Секо на металлическую матрешечку с маленьким треугольником, нарисованным на выпуклом животике. В треугольнике три красные точки. Матрешечка сочетала сразу два качества для японца: во-первых, «рашен сувенир», а во-вторых, жутковатая в таком сочетании символика. Подобный значок ставят в зонах повышенного радиоактивного загрязнения. На лбу матрешки было мелкими красными буковками написано: «Чернобыль АЭС».
    Он не был в Киеве, наверное, лет шесть. Тогда, шесть лет назад, здесь творилась такая неразбериха, что было не до матери, только работа. Даже на обратном пути в плацкартном вагоне, набитом бегущими из города паникерами, он заканчивал свою статью о радиомании. Тогда он и сам себе пытался доказать, что не так страшен черт, как его малюют. Он собирался в Киев не реже чем раз в полгода. Он часто звонил матери, она особенно не звала, но следовало все-таки ее навестить. А еще лучше сразу приехать и забрать, увезти с собой. Все не получалось. Должность заведующего отделом такой мощной газеты, как «События и факты», пожирала практически все время без остатка, а если и был остаток, то он тратился на отдых с семьей где-нибудь в Болгарии или Греции. Теперь вырвался. Официальная командировка — самый лучший рычаг для того, чтобы наконец эвакуировать мать.
    Киев поразил его тем, что на первый взгляд вовсе не изменился. Поставив легкий чемодан на ступеньку, Макар Иванович замер, вглядываясь в этот город. Ничего нового! Совсем ничего нового…
    «Радиация поезда измеряется с головного вагона».
    Бородатый невеселый анекдот засел в голове и против воли прокручивался, как иногда, бывает, прокручивается какая-нибудь глупая собственная фраза или мелодия — несколько неотвязных звуков, взятых случайно из обрывка радиотрансляции. Макар Иванович пошел пешком. Он очень хотел убедиться, что город действительно в порядке. Воткнутый в отворот его подбитого мехом плаща дозиметр молчал, и с каждым следующим шагом это молчание прибавляло уверенности и сил.
    Не было судорожного блеска в глазах, не было черной пыли на улицах, тротуары очищены от снега, посыпаны песочком, сугробы влажно посверкивают, и, хоть повсюду украинская речь, не было вокруг давно обещанных обескровленных лиц. И если бы навстречу ему не попалась эта женщина, Макар Иванович смог бы мысленно погладить себя по головке и сказать себе: «Хороший мальчик, не бойся, ничего страшного не произошло, ты не подлец, ты приехал вовремя».
    Красивая, длинноногая, лет тридцати пяти — сорока, в распахнутой норковой шубе, женщина поднималась медленно навстречу, и роскошные полы ее шубы подметали грязные ступеньки подземного перехода. Никакой охраны. Он знал, сколько стоит такая шуба. Тысяч десять в СКВ, не меньше. Женщина смотрела прямо на него. Но глаза ее были настолько пусты, что не определить сразу даже, какого они цвета. Движения, как у лунатика, неосознанны, неряшливы, тонкая рука в перчатке будто пытается все время отодвинуть несуществующее препятствие. Роскошная прическа растрепалась, и во все стороны торчат серебряные шпильки. Шелковая белая блузка под шубой промерзла, верхняя пуговка с мясом оторвана- белое твердое пятно в покачивающемся разрезе темного меха. Когда, поравнявшись с ним, женщина сильно качнулась и задела рукавом, Макар Иванович услышал то, чего боялся все последние несколько часов, — неприятный, назойливый треск. Он не научился еще по звуку точно ориентироваться, сколько же эта шуба излучает рентген, но точная цифра и не требовалась. Счетчик просто захлебнулся, соприкоснувшись с длинным темным ворсом. Много.
    Было тепло, снег вокруг подтаивал, чернея на глазах, не январь будто, а апрель уже. Легкий удар норкового рукава сразу поломал хорошее настроение. На какую-то секунду лицо женщины оказалось прямо перед его лицом. Теперь он разглядел, у нее были большие бесцветные глаза. Нелепо оттолкнувшись от невидимой преграды, она, с трудом владея своими руками, попробовала застегнуть шубу.
    — Простите!
    Дозиметр не унимался. Воткнутый в отворот плаща, он захлебывался в треске. Макар Иванович испытал неловкость. Женщина, наконец справившись с пуговицей, остановилась, чуть покачиваясь, перед ним, взгляд ее замер на говорящей булавке. И вдруг он увидел, как медленно растягиваются ее большие пунцовые губы. Она улыбалась.

2

    «Зачем, дурак, записал ее телефон? Я что, буду заниматься этой проблемой? Да здесь и проблемы никакой, по всей вероятности, нет, — разглядывая мелко исписанную цифрами и именами страничку записной книжки, спрашивал он себя. — Все очень банально. Вывозили из Припяти и шубы во время эвакуации, не могли же каждую шмотку прозвонить. Взяла в комиссионке по дешевке. Получила дозу! Можно подумать по ее виду, что после аборта дамочка. Ну а кого можно родить, если ты ходишь в такой шубе восемь лет? Ничего хорошего родить нельзя!»
    Он постучал закрытой авторучкой по страничке с уродующим ее строгую прямолинейность криво записанным телефонным номером, закрыл книжку и, как в детстве, уставился в незашторенное окно. Он сидел за своим старым письменным столом, оставалось только удивляться, что мать стол этот не выбросила, не вынесла на помойку, такой он был неудобный, потрепанный. Вместо того чтобы заниматься статьей, ради которой, собственно, и приехал в Киев, он, как в детстве, просто сидел и смотрел на проезжающие внизу машины, на фигурки пешеходов, на то, как в светофоре меняются разноцветные огоньки. Солнце припекало лицо, и собственная мысль сбивалась на идиотическое повторение.
    «Мама не поедет… мама не поедет… мама не хочет ехать… — повторял он одно и то же про себя. — Мама не хочет ехать, мама хочет остаться здесь… она здесь привыкла. Она здесь живет с сорок шестого года… Сейчас она вернется из магазина и принесет полную сумку продуктов. Нужно куда-нибудь подальше засунуть дозиметр, иначе я не смогу ничего съесть, а она обидится!.. Нужно было раньше думать. Нужно было еще десять лет назад ее отсюда забрать!.. Теперь она не хочет ехать из принципа, все бегут, а она не будет… Десять лет назад она с радостью бы отсюда уехала, а теперь не будет».
    Потребовалось усилие, чтобы оторваться от окна и вернуться к уже законченной, лежащей перед ним на столе статье. Текст показался нелепым, каким-то неряшливым, кривым.
    «Пустые города. Квартиры с мебелью и коврами. — Он читал, как иногда случалось, сам себе шепотом. — Можно подняться, скажем, на третий этаж, войти и, опустившись в кресло, включить телевизор. Только за окном на улице ни одного человека, только во всем доме тишина. Припять — мертвый город, город, в котором открыты все двери…»
    Обнаружив, что некоторые цифры в памяти его отсутствуют, Макар Иванович отложил статью и хотел сделать несколько телефонных звонков, сориентироваться и уже только после этого снова взяться за текст, но сперва застрял на зачем-то записанном, совершенно ненужном телефонном номере, а потом и вообще отключился. Стыдно. Срок командировки заканчивается послезавтра утром. И так здесь без дела уже четыре дня проторчал. Нужно было работать. Он опустил штору, снял с авторучки колпачок, поправил листок на столе. Привязанность к клавиатуре и тексту на экране монитора, которых здесь не было, неприятно напомнила о себе. Телефон стоял тут же на столе, под рукой — нелепый, массивный красный аппарат, и, когда он зазвонил, Макар Иванович сразу схватил трубку. Собственная, уже начатая статья вызывала такое отвращение, что он даже позабыл, что находится хоть и у себя дома, но не в Москве.
    — Лейтенант? — Голос был знакомый, но понять, кто это, сразу не удалось.
    — Вам кого? — на всякий случай спросил Макар Иванович, лихорадочно прокручивая варианты. Чей же это голос?
    — Не узнал меня, лейтенант? Не узнал! Нехорошо старых друзей забывать, нехорошо. Ну, ты теперь, я слышал, большой человек…
    — Кто говорит?
    — Макарушка, это же я! Ну я, Макс! Помнишь Чехословакию? Градусник, зеркальце?
    — Максим?
    — Ну, наконец-то. А я уж думал, вообще боевого друга позабыл, журналист!
    — Да неожиданно как-то получилось, — попытался оправдаться Макар Иванович. — Я же здесь случайно. Приехал на несколько дней. Сижу, понимаешь, над статьей, и вдруг звонок. Ты вообще как сам-то, жив? Тянет чешская пуля?
    — Был жив! — Голос в телефонной трубке сразу переменился, стал жестче. — Ну это не важно. Я просто так позвонил, вроде отметиться. Прощай, лейтенант.
    — Погоди! Погоди, не бросай трубку-то, — почувствовав неладное, попросил Макар Иванович. — Ты откуда звонишь, Макс? Макс, ты меня слышишь?
    — Из больницы! — после приличной паузы сказал он. — Рак у меня, лейтенант. Так что прощай. Зря я тебе позвонил. Не надо было. Зачем, спрашивается, потревожил чужого человека. Прощай, не держи зла, лейтенант.
    Какое-то время Макар Иванович сидел неподвижно, глядя на закрытую штору, сквозь которую прорезался солнечный диск. Красные огромные цветы, нарисованные на ткани, чуть покачивались. Телефон звонил долго, он снял трубку, сообразив, что это междугороднее соединение.
    — Макар Иванович, приветствую. Самарин беспокоит. Макар Иванович, я чего звоню. Отправил я твоего Пашу в
    Чечню. Во-первых, там что-то опять интересненькое раскручивается, а во-вторых, он очень просился. Так что ты не задерживайся там. Ты же его знаешь, привезет такой материал, что хоть со святыми выноси, и я его похабщину без твоей визы не выпущу. Ты меня хорошо понял? — Да, вполне!
    — Ну так когда мы тебя ждем?
    — Через три дня!
    — А пораньше если?
    — Пораньше, извини, Михаил Львович, не получится!
    — Ладно! Я знаю твою ситуацию. Пусть через три дня.
    Но не позже. Через три дня я хочу видеть тебя на рабочем месте прямо с утра. Маме привет передавай.
    «Хороший человек, а какая сволочь… — подумал Макар Иванович, снова открывая записную книжку и перелистывая странички. — Привет матери. Будто он видел ее когда? Хотя видел, наверно, лет пять назад, когда она в Москву приезжала зубы чинить. Да должен быть у меня здесь телефон Макса, должен быть, или не переписал?»
    Все-таки номер нашелся, он оказался в старой записной книжке, которую мать заботливо сохранила в ящике письменного стола. Диск аппарата под нажимом пальца поворачивался со скрипом, туго. После нескольких гудков, когда Макар Иванович, отчаявшись, хотел положить трубку (сколько все-таки лет прошло, номер мог сто раз измениться), на том конце отозвался немолодой женский голос:
    — Слушаю вас, говорите.
    — Добрый день. Извините, я узнал случайно, что Максим Данилович в больнице. Это старый друг его говорит, мы вместе в Чехословакии были, может быть, он рассказывал? Макар меня зовут. Макар Дмитриев.
    — Рассказывал.
    — Это его жена?
    — Жена.
    — Я хотел бы его навестить. Вы не могли бы мне сказать, в какой Макс больнице? — Нет,
    — Почему же нет?
    — Макс уже дома.
    — Значит, он из дома звонил. Вот подлец. А сказал, что из больницы. Простите, а нельзя мне этого подлеца попросить к телефону.
    — Максим умер.
    — Вы же только что сказали, что он дома.
    — Мы привезли тело из больницы сегодня утром. Максим Данилович умер два дня назад.

3

    Статья лежала на столе перед ним, и ничего, кроме отвращения, не вызывала. Из всего написанного устраивало, пожалуй, только название: «Прозрачная граница», это терпимо, но это и все. Четыре дня были потеряны. Изматывающая поездка в Припять практически не принесла никаких свежих данных. Нужно было чем-то удивлять, но выходило — удивлять нечем.
    «Нет новых фактов, так нужна какая-нибудь сентиментальная страшная история… Нечто душещипательное… — стараясь избавиться от неприятного осадка, вызванного последним телефонным звонком, соображал Дмитриев. — Какой-то оригинальный поворот, личная трагедия, какой-то простой пугающий случай!»
    Он опять отодвинул рукопись и взял записную книжку.
    «Женская мода, — сказал он себе, открывая книжку. — Дорогие читатели, сейчас вы узнаете всю правду о модных шубах. — Он быстро набрал номер и прижал трубку к уху, собственный цинизм помогал сосредоточиться. — Иначе у меня статья не клеится…»
    — Я не поняла, повторите?
    Голос на том конце оказался таким неожиданно беспомощным, таким нежным и тихим, что Макар Иванович моментально утерял весь свой цинизм.
    — Моя фамилия Дмитриев, — сказал он осторожно. — Дмитриев Макар Иванович, я корреспондент газеты «События и факты». Несколько дней назад мы с вами познакомились на улице. Помните, вы дали мне своей телефон?
    — И что? — отозвалось эхом в трубке.
    — Я хотел бы встретиться с вами, Зоя. Вас действительно зовут Зоя?
    — Зачем нам встречаться?
    — Видите ли, Зоя… — стандартным своим оборотом было начал Макар Иванович и сам себя перебил, вдруг решившись идти напролом: — Вы знаете, что носите радиоактивную шубу?
    — Знаю!
    — Давно вы в ней ходите?
    — Не первый год. — Вероятно, произошло какое-то переподключение на линии, и женский голос зазвучал громче. — Если вы хотите купить мою шубу… — Ее голос звучал так сильно, что заболело ухо. — То она не продается.
    — Вы не хотите об этом говорить?
    — А вы бы на моем месте стали об этом говорить?
    — Хорошо, — сказал Макар Иванович. — Предположим, я хочу просто встретиться с вами. Просто, — он постарался, чтобы в интонациях не было фальши, — пригласить в ресторан. Это возможно?
    — Возможно!
    На линии снова произошло какое-то переключение, и слабый голос Зои звучал опять очень далеко.
    — Например, сегодня вечером вы свободны?
    — Нет, сегодня нет! Позвоните завтра. Во второй половине дня. Извините, Макар Иванович, но сейчас я занята. Всего хорошего!
    «Сентиментальная история не получилась!.. Ладно! — Он захлопнул записную книжку и придавил ее пальцами к крышке стола. — Будем исходить из того, что есть!»
    Он заставил себя. Напрягся и, шевеля губами, перечитал текст статьи.
    «Пустые города. Квартиры с мебелью и коврами. Можно подняться, скажем, на третий этаж, войти и, опустившись в кресло, включить телевизор. Только за окном на улице ни одного человека, только во всем доме тишина. Припять — мертвый город, город, в котором открыты все двери, город, наполненный потерявшими прежнее значение вещами.
    На первый взгляд попасть туда непросто. После жутковатого трафарета: «Город Припять. Опасная зона. Въезд строго по пропускам» ваш путь преградит пограничный шлагбаум, сразу за шлагбаумом — служба дозиметрического контроля проводит радиационный досмотр. Кроме стационарного дозиметра, который можно приравнять по пропускной способности и мощности, пожалуй, к грузовым весам на элеваторе, только при таком сравнении придется поменять знак плодородия на знак гибели, здесь проводится и личный осмотр. Дозиметр поднесут к каждому колесу вашей машины, им прощупают ваши карманы и ваши руки, его приставят к подметкам вашей обуви. Конечно, такой тщательный досмотр только при выезде из зоны, при въезде- строгая проверка документов. И все-таки за пределы тридцатикилометровой зоны уходят радиоактивные вещи. Сегодня радиационный фон в зоне достигает 1 р./ч, что в сто тысяч раз больше допустимой для человека нормы, и при этом около 40 тыс. человек работают в пределах зоны. Возникает вопрос: неужели эти люди сделаны из другого материала? В городе Припять они не живут, работа организована вахтовым методом, сотрудники АЭС размещаются в общежитиях. Кроме самой станции, которую никто и не думает замораживать, здесь проводятся работы по дегазации, дезактивации, поддержанию жизнеобеспечения нежилого фонда, поддержанию жизненно важных коммуникаций. А теперь прибавим к этому еще и охрану. Кроме специалистов в зоне работает более тысячи сотрудников милиции.
    А радиационное пятно продолжает разрастаться. Оно растет под воздействием ветра, от постоянного, несмотря на все принимаемые меры, загрязнения вод реки Припять. И появившиеся в зоне «сталкеры», а точнее сказать — мародеры, становятся еще одной причиной разрастания пятна.
    Сразу после пункта досмотра дорога на Чернобыль, уставленная множеством предостерегающих щитов, а за ними: вертолет с откинутой дверью, колонна неподвижных машин. Их так и оставили после катастрофы. Выглядят они как новенькие, может, и баки полны бензина — сел за руль и поехал! Огромная колонна красных пожарных машин, уже не участвующих в тушении пожаров, они тоже заражены. Технику приходится демонтировать и закапывать. На территории тридцатикилометровой зоны уже более 800 таких могильников, и некоторые из них столь опасны, что работы производятся только при помощи автоматики, эти могильники обслуживают роботы. А охраняют? Пожалуй, милиционеров приравняли к механизмам.
    Один из сотрудников милиции рассказывал:
    — Вот здесь, на этом месте, стоял мотоцикл «Урал», а теперь его нет, увели!
    Неужели из зоны увели? Если бы только это! Из могильников выкапывают запчасти, в могильниках роются в поисках ценностей, угоняют и машины целиком. Вывозят и продают. Ближайшая точка, где дефицитные запчасти найдут сбыт, — Киев. Покупателя, конечно, никто не предупреждает, откуда взялся, скажем, распредвал. Он и не спросит, довольный тем, что купил дешевле, и не подозревает, что дешевая покупка обойдется ему ценой жизни, что, оснастив свой автомобиль зараженными запчастями, он превратил его в источник постоянного излучения и теперь подвергает себя большей опасности, чем даже работник зоны, потому что главный фактор радиационного воздействия — время.
    Эта проблема касается не только России, по некоторым данным, распространение пятна значительно шире. Через произведения искусства… Представьте себе старинную гравюру, несущую вам 20 рентген в час».

4

    Отпевали в маленькой сельской церкви. Таксист попался молодой, наглый, запутавшись на окраине, он не сразу захотел признать свою ошибку, и Макар Иванович, расплатившись и имея ориентиром лишь золотой купол да сверкающий над деревней высокий золотой крест, вынужден был лезть через сугробы, срезать угол. Все равно он опоздал. Чувствуя, как насквозь промокли и заледенели ноги, он, комкая в ладонях шапку, тихо вошел в храм. Вошел, перекрестился на ближайшую от входа икону, хоть и был не крещен, и присоединился к толпе. Батюшка как раз закончил. Всего было четыре гроба. Родственники подходили по очереди и прощались с покойными.
    Несколько раз уже участвуя в подобных церемониях, Дмитриев знал заранее, что первым идти ему все равно нельзя. Боялся перепутать. Наделенный великолепной зрительной памятью, он почему-то никак не мог научиться опознавать даже хорошо знакомого человека, лежащего в гробу. Ладно, если гроб один, но обычно в подобных случаях их было несколько.
    Печальная молитва, пение, полумрак, шепот — все это одновременно успокаивало и раздражало его. Запах ладана и растаявшего снега. Женщина закричала неожиданно рядом, страшно на высокой ноте, но крик сразу оборвался. Бессознательно Макар Иванович прислушался к своему дозиметру. Шли нечастые, негромкие щелчки. Значит, какая-то радиация здесь была. Фон несколько завышен.
    К каждому гробу выстроилось подобие очереди. Люди подходили, некоторые просто крестились над телом, кто-то, прощаясь, целовал в лоб.
    Макса Дмитриев опознал сразу, даже сам себе удивился, ведь сколько лет не виделись. Нужный гроб стоял крайним справа, лицо Макса будто выдувалось из него огромной яркой маской. Такие лица- Макар Иванович это хорошо знал — бывают только у утопленников, после того как над ними тщательно поработает гример. Губы сильно накрашены. Глаза обведены тушью. На щеках толстым слоем лежит пудра. Не имеющий обыкновения целовать мертвых, даже самых близких, Макар Иванович пытался уяснить себе происходящее. Мысль его была холодна, он жалел, что вообще поехал на это отпевание, делать, что ли, больше нечего, он пытался понять, зачем лицо его друга так непристойно размалевали? Откуда такая неистовая воинственная пошлость вообще в людях берется? Он даже прикинул, что, в общем-то, это не плохая тема для статьи, как минимум, затравка для очерка, чудная иллюстративная картинка, и вдруг будто проснулся.
    Дозиметр жужжал, как бешеный, наращивая и наращивая обороты. Стоя у гроба Макса, Макар Иванович чуть наклонился вперед, и жужжание переросло в душераздирающий писк. Несколько человек повернули головы в его сторону. Быстрым движением Дмитриев вытащил иголку-дозиметр из отворота своего мехового плаща и сжал ее в кулаке за спиной. Жужжание не прекратилось, но теперь его, по крайней мере, никому не было слышно. Было такое ощущение, что в кулаке зажата живая пчела.
    «Будто его в реакторном отстойнике искупали! — подумал Дмитриев, осторожно проверяя, не вызывает ли у кого-нибудь подозрения. К счастью, он был последним в скорбной очереди. — Интересно, где в Киеве есть такой отстойник для мертвецов?»
    Все-таки он привлек внимание. Откуда-то из полутьмы слева возникла женщина, укутанная в черное.
    — Это вы звонили? — спросила она, и из-под туго завязанного платка на него глянули мокрые от слез, усталые, но очень красивые глаза. — Вы Дмитриев?
    — Ольга Алексеевна?
    — Поедете с нами?
    «Конечно, как же я упустил, — подумал Макар Иванович. — Еще же поминки. Водку пить придется. Не отвертишься».
    — Поеду!
    Он испугался, что эта женщина может услышать звук дозиметра, и, желая ее отодвинуть, глухо кашлянул. Все-таки он прощался со своим боевым товарищем, можно понять.
    — Простите, — сказала она и отступила.
    Мертвец был заражен весь, но мелькнула догадка, что как к костюму, так и к ботинкам это не относится. Обручальное кольцо на руке также излучало значительно меньше. У Дмитриева была в распоряжении минута, чтобы проверить свою догадку. Кольцо действительно реагировало слабее, радиоактивным было только тело. Осторожно двигая кулак с зажатым в нем дозиметром, Дмитриев ясно ощущал, когда пчела в кулаке начинала затихать, стоило руке опуститься вниз, спрятаться за деревом гроба, и как она приходила в бешенство, когда рука приближалась к этому ужасному накрашенному лицу.
    В глубине храма в противоположном его конце начиналось какое-то ритуальное действие, зазвучал громко, умножаясь под куполом, голос батюшки, и за счет этого у Макара Ивановича образовалось еще некоторое время. Прижимая кулак с зажатым в нем японским подарочком к обручальному кольцу, он немножко перестарался. Рукав костюма немного отодвинулся, и стало видно белое запястье. На запястье была татуировка. Тонкий высокий якорь в объятиях дракона. Надо будет спросить у его жены. Она-то точно знает, какие татуировки у мужа были. Хотелось расстегнуть на покойнике пиджак, задрать рубашку и посмотреть, есть ли на теле след от пули чешского снайпера. Но на это он не решился. Только склонился и поцеловал в лоб. Он окончательно убедился, что в гробу вовсе не Макс, в гробу кто-то другой, тщательно загримированный под Макса. Да не так уж и тщательно. Лицо, конечно, похоже сделали, но татуировку могли бы и снять. Мертвому — не живому, татуировку свести — раз плюнуть, не больно.

5

    На поминках он позволил себе напиться. Водка «Абсолют» никогда не привлекала Дмитриева, он предпочитал всему хороший французский коньяк, и то в очень ограниченных количествах, но здесь сказала слово сама ситуация. Он хотел задать несколько вопросов вдове. Но как ты спросишь, была ли такая татуировка на руке у вашего мужа, когда к женщине и подойти страшно. Тут не подсядешь с комплиментом и тостом, не именины — поминки.
    Водки было бутылок двадцать, а народу за столом совсем немного, да и пили-то, кажется, далеко не все. Проснувшись утром от лютой головной боли, он припомнил, как зачем-то обсуждал с какими-то мрачными шоферами, кажется, коллегами Макса, особенности новейших автомобильных моторов, припомнил, как плакал, положив голову на стол, как потом его долго под снегом сажали в такси, сажали и все никак не могли посадить. К Ольге Алексеевне он все-таки подошел в какую-то минуту, но даже пьяной решимости хватило лишь на то, чтобы узнать название больницы, где скончался Макс. Ни про обручальное кольцо, ни про костюм спросить язык не повернулся. Припоминая отдельные слова и фразы из общего разговора за столом, он теперь смог вычислить некоторую последовательность событий.
    Макар Иванович лежал на спине с закрытыми глазами, по своему обыкновению согревая руки на груди, и, превозмогая головную боль, один за другим пересчитывал факты. Вариантов получилось два. Допустить, что Макс в середине дня встал из гроба за спиной своей жены, набрал номер и поведал ему, что лежит в больнице и умирает от рака, Макар Иванович не смог бы даже в кошмарном сне. Но если покойный не мог ему позвонить, выходило одно из двух: либо кто-то звонил, изображая голос Макса, либо в гробу лежало тело совсем другого человека.
    Первое предположение Макар Иванович сразу же отмел. Здесь не было абсолютно никакой логики, Макс, собственно, ничего ему не сказал, просто позвонил отметиться. Так бывает в минуты душевного кризиса, вдруг всплывет в мозгу какой-то давно затертый телефонный номер, и, особенно не отдавая себе отчета в том, что ты делаешь, звонишь и все. Оставалось последнее. Радиоактивный мертвец, труп, который искупали зачем-то, как минимум, в отстойнике АЭС, не был его другом Максом. Тело подменили. И, опираясь на мелочи, запомнившиеся во время разговоров на поминках, можно было определить, что подменили его в больнице. Это могло означать, что Макс еще жив.
    Головная боль постепенно стихала. Следовало подняться с постели. Судя по солнцу, согревающему лицо, было уже довольно много времени, и он проспал все свои деловые свидания и звонки, но Макар Иванович все не мог решиться отбросить одеяло и, как обычно, рывком сесть на кровати. Он не мог даже решиться на то, чтобы открыть глаза.
    — Макар, — позвал рядом голос' матери. — Просыпайся уже. Тебе из Москвы звонили. Я не стала тебя такого будить. Сказали, очень срочно. Позвони им, я телефон записала.
    — Спасибо, ма, телефон я как раз помню!
    Выбравшись из постели, он сунул ноги в тапочки и, как был, в пижаме, пристроился у стола крутить телефонный тугой диск. Головная боль сперва резко усилилась, потом отпустила. Собственное тело было ватным, противным. Но все-таки он проснулся. Какое-то время линия была забита, потом соединили.
    — Михаил Львович, ты мне звонил?
    Голос у главного был нехороший, такой голос у него появлялся только в минуты крайних неприятностей.
    — Макар Иванович, вылетай ближайшим самолетом!
    — Когда… Погоди, какой самолет, у меня билет на поезд в кармане.
    — Выброси его, этот билет на поезд. Ты должен быть здесь в худшем случае к вечеру.
    — Что случилось?
    — Ничего особенного… Пашку твоего дудаевские ребята в заложники взяли. Может, на обмен, а может, и расстреляют для острастки на глазах у других чересчур активных работников пера. Так что давай, жду.
    — Погоди, Михаил Львович, а что изменится от того, что я полечу в Москву. Мне в Грозный надо лететь.
    — Конечно, в Грозный. Но сперва в Москву!.. Мы организовали комиссию его защиты, ты председатель.
    — Можно было и у меня сначала спросить. — Дмитриев уже расстегивал на себе пижамную куртку, он поискал глазами по комнате и не нашел своего костюма. — Предположим, я председатель, но, Михаил Львович, — он нажал голосом, — все равно мне не понятно, зачем в Москву? Может, я прямо отсюда и полечу?
    В дверях комнаты стояла мать, чуть наклонив седую голову к левому плечу, укоризненно смотрела на Дмитриева. Она поняла уже, что сын уезжает. Главный помолчал, пожевал беззвучно губами (хорошо зная его, это можно было и не видеть, можно было просто представить себе, не ошибешься), взял сигарету, зажимая телефонную трубку плечом, прикусил фильтр. Главный бросил курить и теперь только портил сигареты. Стрелял у сотрудников и портил. Иногда покупал и портил.
    — Ладно. Согласен. — Главный смял целую сигарету в стеклянной пепельнице. Было слышно, как бумага лопнула и как пальцы раскрошили сухой табак. — Лети прямо из Киева. Дам команду, военные, думаю, помогут побыстрее добраться. Свяжешься со мной сам, когда долетишь.
    Горячий завтрак, как в детстве, ожидал его на кухне.
    Точно такой же, как много лет назад. Яйцо всмятку на специальной подставке, кусочек ветчины, совсем немного жареной картошки, стакан молока. Все это он проглатывал за секунду и бежал в школу. Теперь Дмитриев ел очень медленно, он почему-то очень боялся обидеть мать. Она сидела рядышком за столом и смотрела на него.
    — Уезжаешь? — спросила она.
    Дмитриев, с трудом преодолев отвращение, большими медленными глотками пил молоко. Почему-то он не сомневался, что молоко заражено, и очень не хотел этого своего страха показать.
    — Уезжаю.
    — Когда поезд?
    — Наверное, я теперь на поезде не поеду. Срочное дело, ма, полечу на самолете. Когда? — Он взглянул на часы. — Не знаю, нужно это еще выяснить.
    Он был в ванной, когда зазвонил телефон.
    — Макар, — сказала мать через дверь. — Это тебя. Подойдешь, или сказать чтобы перезвонили?
    — Кто?
    — Женщина какая-то. Ольга Алексеевна. Она сказала, что ты сам просил.
    — Да… — Он ополоснул бритву под струйкой горячей воды, положил ее на стеклянную полочку, взял полотенце, промокнул щеки. — Сейчас! Иду! Ольга Алексеевна? — спросил он, поднимая трубку. — Не ожидал.
    — Я обещала позвонить, — сказала мягко она. — Вы забыли. Вы хотели о чем-то меня спросить. Вы сказали вчера, что на поминках неловко задавать некоторые вопросы. Спрашивайте.
    — Ольга Алексеевна, — все-таки получилось неловко, — простите меня за этот вопрос, но мне очень нужно это знать.
    — Пожалуйста. Спрашивайте… Спрашивайте все, что хотите. Вы зря беспокоитесь, мне скрывать, в общем-то, нечего.
    — Хорошо! Спасибо! — сказал Дмитриев. Следующая фраза потребовала некоторого усилия, нужно было поговорить немного с этой женщиной, войти в контакт, а не рубить сразу, но на «поговорить» не было времени. — Скажите, Ольга Алексеевна, кто обряжал Максима. Вы?
    — Нет, это сделали в больнице. — Ему показалось, что голос в трубке чуть подсел. — Когда они узнали, что мы забираем тело домой, а потом уже повезем на отпевание, они сказали, что все сделают сами. Я только привезла вещи.

6

    Военный самолет поднимется с аэродрома в девятнадцать ноль-ноль. Пропуск они сами приготовят, его можно получить прямо при посадке, очень удобно. Быстрее все равно не получится. Если бы не связи главного, то и этого не получилось бы. Гражданские самолеты в Ханкалу не летают. Пришлось бы в Москву ехать и уже там российских военных просить. Комиссия по расследованию чисто украинская. Удачно получилось, как раз накануне взяли двух украинских боевиков, и теперь они должны как-то смягчить, им совсем неуправляемый журналист на борту не нужен. Но с другой стороны, и отношений портить не хотят.
    Дмитриев, уже в костюме, с вымытой и высушенной феном головой, поправлял перед зеркалом галстук. На часах два, до аэродрома на такси минут сорок — пятьдесят. Если не тянуть, то он вполне успеет в больницу.
    Сама снимая цепочку и открывая дверь, мать повернулась и посмотрела на Дмитриева. Она стояла, кутаясь в синий байковый халатик, и по всему ее виду было понятно, не хочет отпускать. Но никаких лишних эмоциональных проявлений себе просто из гордости не позволит.
    — Макар, ты еще вернешься сегодня? — спросила она. Он отрицательно качнул головой, наклонился и поцеловал ее в лоб. — Ладно тебе… — Она неловко отстранилась. — Позвони, когда долетишь.
    — Обязательно. — Он взял чемодан и зачем-то остановился на пороге.
    — Обещай, что позвонишь.
    — Обещаю, ма. А ты обещай мне, что подумаешь о том, чтобы к нам в Москву переехать.
    — Обещаю. Подумаю.
    Он ушел с таким чувством, будто только что попрощался с ней навсегда. Никуда она не поедет и думать не станет, все она уже решила. Если она что-то решила, тут все, точка, скала, не пробить. Раньше надо было думать, раньше. Но, уже сидя в такси, Макар Иванович переключился. Не выходил из памяти телефонный звонок главного. Наверно, в редакции паника, траурные речи готовят. Ходят из комнаты в комнату с темными лицами, и всем про всех все понятно. Кто-то шутит, предполагая за шуткой таким образом скрытую скорбь. А в общем-то, всем наплевать на Пашу, если чеченцы его укокошат, то тираж газеты автоматически вырастет, тираж вырастет, и зарплата у всех вырастет.
    Корпуса Малого онкологического центра стояли на возвышенности, и огромная серая новостройка была как бы под ними. Бетонные серые волны девятиэтажек в движении легкого снега и солнца, казалось, облизывают красивые стеклянные скалы. Увидев эти шикарные корпуса, Дмитриев припомнил, что писал когда-то о Малом онкологическом, несмотря на все финансовые сложности все же открывшемся в Киеве. Припоминая фамилии и лица людей, с которыми тогда работал, он расплатился и вышел из такси. Поставив чемодан на промороженный асфальт, он вытянул иголку-дозиметр из отворота плаща и воткнул ее себе в пояс. Если защелкает, пиджак погасит звук.
    Он был здесь в восемьдесят пятом, еще в начале перестройки, и, вероятно, те люди, с которыми он тогда встречался, больше не работают здесь. Но время было ограничено, и, убавляя шаг, Макар Иванович восстановил постепенно все имена, все лица, с которыми тогда встречался. Он даже еще раз, много лет спустя, прокрутил в памяти весь скандал. Тогда он писал для «Известий», и скандал подавался с конкретной позиции. Позиция его тогда была глубоко партийной.

7

    Огромный мраморный холл первого этажа был совершенно пуст. Окошки регистратуры закрыты. На ярких мозаичных панно, изображающих подвиги советских хирургов, лежит солнце. Фонтан не работает. Небольшая чаша пуста, торчат вверх, как трубы органа, сложенные в обойму бронзовые рассекатели. Нигде никакого объявления. Металлические белые двери, ведущие во внутренние помещения, также плотно закрыты. На секунду Дмитриев растерялся. Толкнул огромную стеклянную вертушку, вошел — гулко прозвучали собственные шаги — и замер. Присел на кушетку. Он с удовольствием сейчас, как и главный, раскрошил бы в пальцах парочку сигарет, стряхнул желтые крошки на этот до блеска вымытый пол, не курил уже три года, а вот, захотелось покурить.
    Кушетка была розовая, изящная, он припомнил: вся мебель приобреталась в Швеции за валюту, за государственный счет, потом не хватило на операционное оборудование, в смету не уложились, это была только часть скандала, разразившегося здесь много лет назад.
    «Тимофеев… — всплыла в памяти нужная фамилия. — Тимофеев Александр Алексеевич. Разглашение медицинской тайны, дело о хищении в особо крупных размерах. Тогда он был главным врачом клиники и под суд не попал. Моя статья в «Известиях», кажется, спасла его от экзекуции. Может быть, он и теперь здесь работает? Ну, не главным, ну, хотя бы просто хирургом. Кажется, он был гениальным хирургом. И тема у него была хорошая… по медицинской радиологии что-то».
    Внутренний телефон находился за мраморным выступом слева от закрытых окошечек регистратуры. Дмитриев снял трубку.
    — Справочная! Говорите!
    — Меня интересует, работает ли еще в клинике Тимофеев Александр Алексеевич.
    — Да, это наш главный врач. — Голос у диспетчера был холодный и звонкий.
    — В таком случае как бы я мог с ним связаться. Он сейчас здесь?
    — По какому вопросу?
    — Я журналист. «События и факты».
    — Хорошо. Соединяю с его кабинетом.
    В трубке защелкало, и через секунду уже другой, не такой холодный и не такой звонкий женский голос сказал:
    — Александра Алексеевича нет. Он на операции. — Голос показался Дмитриеву знакомым. — Пожалуйста, представьтесь, я должна зафиксировать ваш звонок.
    «Ну и порядки… Даже в Кремле они помягче. Пентагон какой-то, а не больница. Хотя, может быть, так оно правильнее даже. Все официально, ничего лишнего… — И вдруг он вспомнил этот голос. — Неужели она? Как она могла оказаться здесь, да еще в роли секретарши?»
    — Простите, — сказал Дмитриев осторожно. — Вы ведь Валентина Владиславовна Иващенко, обозреватель из московского радио? Простите, если ошибся.
    — Нет, Макар Иванович, ты не ошибся, — вздохнула она. — Только вот с добавлением «экс». — Она постучала ноготком в микрофон. — Ты меня слышишь, Макар.
    — Вполне. Очень хорошо слышно.
    Он пытался сообразить, что же еще можно сказать этой женщине. Когда-то они плотно общались, и их отношения можно было назвать даже дружбой. Небольшая совместная работа, несколько ночей, проведенных вместе. Жена ничего так и не узнала. Никто ничего так и не узнал, Валентина умела помолчать, когда надо. А потом она как-то выпала из поля зрения.
    — Зачем тебе наш Тимофеев понадобился? — спросила она. — Скажи честно, Макар, я ведь тебя знаю, ты мелкую яму копать не станешь.
    — Может быть, мы без помощи телефона как-нибудь поговорим? Я ведь рядом, Валя, я в холле стою. Давай-ка я лучше поднимусь к тебе. Или, может быть, ты ко мне сюда спустишься.
    Непонятно почему, но почти целую минуту она думала, взвешивала, вероятно, что-то.
    — Ладно, поднимайся. Четвертый этаж, комната четыреста семьдесят четыре. Там кодовый замок, не ломай его. Я сама открою.

8

    За прошедшие после строительства годы в клинику не было вложено ни одного государственного рубля, он почти наверняка знал это, но все, начиная от розовой шведской кушетки в роскошном холле и кончая дверью с кодовым замком, выглядело как новенькое. Здесь работали, как следует, и, вероятно, за хорошие деньги работали.
    Новенькими выглядели даже кремовые ковровые дорожки, застилающие полутемные тихие коридоры. Дорожка глушила шаги и быстро впитывала в себя темные мокрые отпечатки его обуви. Валентина уже поджидала его. Она стояла в проеме раскрытой двери, и в руке ее была зажженная сигарета.
    — Ну и порядки у вас!
    — Тише говори! — попросила она, указывая сигаретой направление. — Курить можно. Шуметь нельзя.
    — А почему курить можно? — игривым шепотом поинтересовался он.
    — Вытяжка хорошая!
    После всей этой роскоши Макар Иванович ожидал увидеть за кодовой дверью что-то совсем уже фантастическое, но апартаменты главного врача оказались не столь шикарны. Он прошел за Валентиной по коридору, мимо каких-то стеклянных пустых стеллажей, потом была еще одна дверь с кодовым замком, и только уже за ней кабинет и маленькая приемная, всего две комнаты.
    — У нас есть два часа! — указывая на кресло, сказала Валентина и затушила свою сигарету в пепельнице. — Дольше операция продлиться не может. Когда шеф вернется, тебе лучше здесь не находиться.
    — А если я хочу взять у него интервью?
    — Он не дает интервью. — Она вынула из пачки и прикурила новую сигарету. — Он вообще с журналистами не разговаривает. Какое у тебя дело?
    На мониторе компьютера, стоящего на столе, быстро сменялись какие-то цифры. Поворачиваясь в кресле, Валентина следила за ними.
    — Почему ты ушла из «Останкино»?
    — Не из «Останкино». — Уловив что-то на экране, она зафиксировала изображение. — Из Москвы я уехала.
    — Почему?
    — Была причина.
    — А все-таки?
    Продолжая свою работу на компьютере, она не смогла посмотреть на него, хотя голова Валентины вздрогнула и на шее заметно надулись вены.
    — Влюбилась! — глухим голосом сказала она. — Замуж вышла. А он фанатик. Знаешь, Макар, какое это несчастье влюбиться в сорок лет, да еще и в фанатика.
    — Кто он?
    — Не поверишь! — Она усмехнулась. — Депутат.
    — В думе, что ли, сидит? В украинской Раде?
    — Ну! — Все-таки она обернулась. — Надеюсь, ты не ревнуешь?
    — Нет!
    — Жалко, что не ревнуешь, было бы приятно.
    — Ну, хорошо, а сюда-то ты как попала? Понятно, влюбилась, понятно, переехала к мужу. Но сюда-то как?
    — Я работаю здесь два месяца, — сказала Валентина. — Тимофеев мне сам предложил это место. Был небольшой фуршет, мы разговорились, он вообще-то ничего мужик, когда немножечко выпьет, я пожаловалась на безработицу, а он предложил. Я не знаю, по какому принципу он меня выбирал. Вообще-то он просто так ничего никому не предложит. Буквально на следующий день позвонил домой и сказал, что за работу секретаря-референта я буду иметь семьсот баксов в месяц. Ты сам понимаешь, выбора у меня никакого. Для журналиста московского радио в Киеве работы не существует.
    — Неужели ни одна газета не берет?
    — Может, и взяли бы, не знаю. Но языка у меня нет, обивать пороги я не привыкла. И потом, жена депутата все-таки, небезопасно, что могут подумать? Ну ладно, Макар, говори, зачем пришел, ты же не в любви объясняться пришел. Выкладывай, времени у нас немного.
    — А если в любви объясняться?
    — Макар, мне работать надо. Давай по делу.
    Она отвлеклась, снова фиксируя и обрабатывая какие-то данные на компьютере, и у Дмитриева образовалась минутка обдумать дальнейший свой ход. Было бы у него побольше времени, он не стал бы ничего рассказывать этой женщине, но времени не было, и он решил идти напролом.
    — Ну, так я тебя слушаю!
    В последний раз щелкнув по клавишам, она повернулась вместе с креслом. Вытянула из пачки еще одну сигарету, но не прикурила. Дмитриев взял со стола зажигалку, щелкнул, поднес огонек к кончику сигареты. Валентина выдохнула струйку дыма прямо ему в лицо, так она делала иногда в постели после близости. Запах дыма показался ему острым и сладким.
    Он не стал рассказывать ей всего. В своем кратком рассказе Макар Иванович не упомянул ни разу ни о японском сувенире, ни о реакции этого сувенира на гроб с телом Макса. Он только перечислил факты. Телефонный звонок с того света, размалеванный труп, поминки. Из разговоров за траурным пьяным столом следовало со всею определенностью, что Макс за день до своей смерти от рака желудка был в полном порядке, на боли не жаловался. Пошел на работу утром и не вернулся.
    — Это все? — выпустив в лицо Дмитриеву еще одну струйку дыма, спросила Валентина. Он кивнул. — Бред какой-то. Тебе очень надо в этом копаться?
    — Он был моим другом. Вместе в Чехословакии воевали.
    — Понятно. И что ты хочешь узнать?
    Макар Иванович отвернулся к окну. Солнце заливало огромный район новостройки. В серой бетонной ленте будто были разлиты капельки раскаленного золота. Снег больше не падал.
    — Хорошо, — сказала она- Попробуем найти санитара, который вашего приятеля оформлял. Какое это было число? — Она поиграла клавишами своего компьютера. — Вот, — сухие длинные пальцы забегали опять, и на экране появился нужный список, — если это первая половина дня у нас, то работали четыре санитара: Прыгунов, Мытищев, Сайко и Парамонов. Тебе повезло, Макар. — Она покосилась на Дмитриева. — Повезло, но не очень.
    Список исчез с экрана.
    — Из них только один сейчас здесь, долги отрабатывает. Не та смена. Ты можешь завтра зайти?
    — Нет.
    — Тогда только один. Мытищев остается. Будем надеяться, тебе повезет.
    Она повернулась в кресле и так же, как на компьютере, быстро защелкала клавишами селектора.
    — Приемный покой? Мытищев там далеко у вас?
    — Рядом! — прозвучал слегка напуганный голос из динамика. И Дмитриев снова отдал должное порядку в клинике.
    — Пожалуйста, пусть он подойдет в кабинет главного врача.
    — Когда он должен подойти?
    — Чем быстрее, тем для него лучше.

9

    Подбитый мехом плащ, снятый Дмитриевым и пристроенный на вешалку в углу, неприятно потек. На ковре под вешалкой образовались черные пятна от падающих капель. Валентина обязательно заметит, и, как часто бывает, такая мелочь может все дело испортить. Макар Иванович посмотрел на свои ноги. Вокруг ботинок также расплывались неприятные черные лужи. Желая поставить подошвы точно на пятна, он неосторожно повернулся. Дозиметр в поясе больно уколол в пах, и Макар Иванович подумал, что больше в этих стенах японский сувенирчик никак себя не проявил.
    — Ну давай пока посмотрим, что у нас есть на твоего боевого друга, — предложила Валентина, вызывая на экран компьютера нужный файл. — Как, ты говоришь, его?
    — Максим Шкловский.
    Получение справки не заняло и двух минут. Из белой щели принтера медленно выехал листочек с распечаткой. Дмитриев взял его. Солнце светило прямо в окно, слепило. Прежде чем прочесть, пришлось опустить штору.
    «М.Д. Шкловский доставлен 28.1 в 14.45 бригадой «скорой помощи». Без сознания. Экспресс-анализы: анализ крови, анализ слюны. Рентген. Подозрение на рак верхней стенки желудка. В 17.00 была сделана операция. Пятая операционная. Хирург Н.Н. Кублаков. Диагноз: обширная опухоль верхней стенки желудка, метастазы, неоперабелен. Состояние комы. Скончался 29.1, не приходя в сознание, в 9.15. Было произведено вскрытие. Вскрытие подтвердило диагноз. Тело передано родственникам». -Это все? — Дмитриев вопросительно посмотрел на свою бывшую любовницу.
    — Все. — Они помолчали. — Есть, конечно, некоторые предположения, — после паузы как-то неохотно добавила она. — Но их нет в компьютере.
    — Почему?
    — Потому что это просто сплетни! Если тебе интересно, могу поделиться местным фольклором.
    Шагов в коридоре слышно не было, и от неожиданного легкого стука в двери Дмитриев вздрогнул.
    — Войдите!
    Нелепая тощая фигура насмешила его. Санитар, возникнув на пороге, взмахнул очень длинными руками, затворил за собой дверь и тут же оказался стоящим перед Валентиной в позе провинившегося раба. Голова опущена, левая коленка дрожит, одна рука в кармане, другая щиплет какую-то завязку. Сквозь тоненькую, хорошо проглаженную ткань халата проступала клетчатая рубашка с красными и черными квадратиками.
    — Двадцать восьмого числа ты принимал больного? — спросила Валентина нарочито строго.
    — Больных много. — Голова санитара опустилась еще ниже, слова он тихо бубнил.
    — На «скорой» привезли его, на «скорой», — сказал Макар Иванович. — Рак желудка. Вспомни?
    — Точно, был один рак желудка двадцать восьмого. На «скорой» привезли! — обрадовался санитар.
    — Он был без сознания?
    — Почти все время. Только один раз очнулся, когда я его к дверям оперблока доставил, открыл глаза, попросил жене позвонить. Они там такие сволочи, Валентина Владиславовна, вы знаете, я кричу, кричу, у меня больной с каталки готов уже убежать, а они говорят: кати сам. Я без бахил. А им наплевать даже на дезинфекцию.
    — Понятно! — Валентина с трудом прятала иронию за жестким начальственным тоном. — Значит, ты его в опер-блок доставил.
    — А не нужно было? — В глазах санитара появился испуг. — Я, Валентина Владиславовна, все по инструкции.
    — Тебя как зовут-то, Мытищев? — спросил Макар Иванович, как смог поласковее.
    — Василий!
    — Скажи, Вася, было на руке у больного обручальное кольцо?
    — Нет, то есть было, когда его привезли, но с больного положено все снимать, бусы, там, сережки, крестики, я снял по инструкции. Сделал опись. Сдал пакет. Во время операции наш пациент должен быть совершенно голый. Разве не так? — Он заискивающе посмотрел на Валентину.
    — После операции его куда отвезли?
    — После операции его, Валентина Владиславовна, отвезли в семьсот седьмую.
    — Ты сам отвез?
    — Нет, Сайко.
    — Он тебе это рассказал?
    — Понятно, рассказал. — Прыщавое лицо расплылось в улыбке. — Если бы еще куда, а то в семьсот седьмую. Интересно же.
    Он хотел еще что-то добавить, но Валентина не дала.
    — Понятно, — жестко подытожила она. — Ты свободен. Можешь идти на свое рабочее место.

10

    Когда дверь за санитаром закрылась, Валентина поднялась из своего кресла и поправила плащ на вешалке. Мокрые пятна на ковре быстро подсыхали, но пятна не интересовали ее. Валентина прошла, распрямляя спину, через кабинет, открыла шторы. Солнце больше не било в окно, становилось уже темновато.
    — Странно, — сказала она. Голос ее сделался каким-то задумчивым, нехорошим. — Скончался не приходя в сознание. После операции был в коме, а санитар его отвез вовсе не в реанимацию, а в семьсот седьмую.
    — Мы говорили о сплетнях.
    — Да! — Валентина встряхнула головой, прогоняя какие-то внутренние свои неприятные ассоциации. — О сплетнях. Только ты обещай мне, что пока ничего не будешь писать.
    — Пока не буду, — пообещал Макар Иванович. — А что, хороший материал?
    — Может быть. Может быть. — Она задумчиво, так же, как санитар, теребила завязку на халате, крутила в пальцах маленькую белую зажигалку. — Я уже говорила, я работаю здесь всего несколько месяцев. Мне не особенно доверяют. Я человек главного, меня даже боятся, кажется. Но кое-что все-таки удалось услышать. По клинике ходят упорные слухи, что некоторых наших больных подвергают эвтаназии. Я проверила по картотеке. Действительно так. Было несколько случаев. Они идентичны. В клинику поступает неоперабельный больной. Его разрезают, зашивают и, ничего не сказав, отправляют умирать домой. Обычно в подобных случаях человек может прожить от двух недель до нескольких месяцев. Сам понимаешь, в страшных мучениях. За последний месяц я вычислила двоих. Все то же самое, но смерть наступает сразу, через несколько часов после операции. Грубо говоря, кто-то производит эвтаназию, а это, как ты понимаешь, в нашей стране незаконно.
    — По-моему, это гуманное дело.
    — Я бы с тобой согласилась, если бы сама не работала здесь. Ты знаешь, Макар, как люди цепляются за последние часы жизни, знаешь? — Голос Валентины делался все громче и громче, она почти кричала. — Они хотят только двух вещей — знать всю правду и иметь достаточно морфия, чтобы смягчить боль. И вот еще, что любопытно. — Валентина отодвинула ящик и, порывшись в нем, вынула какой-то листок. — Посмотри. Здесь полностью данные этих двоих. Так же, как и твой Максим, оба были шоферами. — Она всмотрелась в листок, почти поднесла его к глазам. — Нет, больше никаких совпадений. Возраст разный, заболевания разные. Ничего больше.
    Она замолчала, схватила еще одну сигарету, поперхнулась дымом, закашляла.
    — Он сказал семьсот седьмая? — осторожно спросил Макар Иванович. — Что это за палата такая особенная, что всем санитарам любопытно, кого туда отвезли?
    — Двухместная палата. Для особых случаев. Если тебе любопытно, то в такой же палате муж мой лежал, когда у него было подозрение на саркому. Слава Богу, обошлось.
    — Депутатская, что ли? Для избранных?
    — Ну!
    — Можно мне посмотреть эту палату?
    — Только если там сейчас никого нет. — Она проверила данные при помощи все того же компьютера. — Сейчас там свободно. Пойдем.
    Скоростной лифт не заставил себя ждать, двери распахнулись сразу после нажатия красной кнопки. Выйдя из лифта на седьмом этаже, Дмитриев в неловко накинутом белом халате с трудом поспевал за своей провожатой. Он ничего больше не спрашивал. В клинике царила тишина. Только теперь, в этом широком полутемном коридоре, он понял, для чего нужна идеальная вентиляция. Практически отсутствовали вокруг угнетающие больничные запахи. Только иногда из-за какой-нибудь полуоткрытой двери, мимо которой они проходили, обдавало густым запахом смерти. Это мог быть запах рвоты, запах лекарства, запах кала- во всех случаях это был один и тот же запах боли, запах неминуемой смерти, запах, присущий только подобным онкологическим больницам.
    Они вошли в палату. Валентина притворила дверь. Ничего особенного. Никакой особенной роскоши. Две чисто застеленные кровати. В головах каждой кровати кнопки «Радио» и «Вызов сестры». Небольшой полированный стол, две тумбочки. Все выдержано, правда, в одном стиле без обычной аляповатости, но не исключено, что в этой клинике и палаты на шесть человек выглядят так же.
    Но было и что-то еще. Что-то невидимое глазу, но вполне ощутимое. Было какое-то несоответствие. Только несколько часов спустя, уже сидя в военном самолете, закрыв глаза и под рев двигателя сосредоточившись, восстанавливая всю картину последовательно, Дмитриев понял: в палате как-то неправильно пахло. Нигде не пахло, в клинике фантастическая вентиляция, Валентина все время курила, дым сразу затягивало куда-то, а в той палате сохранялся запах. Но запах, не имеющий никакого отношения ни к раковым опухолям, ни к смерти вообще. Он попробовал сопоставить. Конечно, запах коньяка, там был запах хорошего коньяка, и в вазочке на столе стояли шикарные свежие розы.

11

    Самолет приземлился на ближайшем к Грозному аэродроме в семь часов утра. Дмитриева разбудили только после посадки. Он выглянул в иллюминатор и увидел густо идущий снег. За пеленой снега как раз взлетали военные истребители, от рева заложило уши. Стоял неподвижно личный самолет Джохара Дудаева, прошитая из автоматов десантников штатская машина, которой не суждено уже было взлететь и которую по картинке на телеэкране знал уже весь мир.
    Нужно было перестроиться, нужно было выбросить из головы киевское неприятное приключение и браться за дело, все-таки он председатель комиссии по освобождению заложника. И через какое-то время Дмитриеву удалось собраться. Уже через пятнадцать минут, корректируя свой дальнейший маршрут с молодым невеселым полковником в здании аэровокзала и прислушиваясь к канонаде, накрывающей город, Макар Иванович думал только о предстоящем деле. Мысль его больше не возвращалась ни к коридорам онкологического центра, ни к странной женщине в радиоактивной шубе, встреченной на ступеньках киевского подземного перехода.
    Путешествие через дымящиеся руины показалось почти обзорной прогулкой. Опытный военный водитель, прошедший когда-то боевую школу, Макар Иванович заменил водителя в БТР, он даже не снял плаща, только вместо шапки пришлось надеть шлем. Грозный за обзорной щелью мало чем отличался от Грозного на телеэкране. Одиночные выстрелы, иногда автоматные очереди, отдельные перебегающие через улицу фигуры, везде дым, звучащая накатами орудийная канонада, руины. Все было уже обусловлено. Оказалось, что Пашу не вообще держат в заложниках, а что пленил его какой-то конкретный полевой командир. Пока Макар Иванович спал в украинском военном самолете на высоте десяти тысяч метров, этот полевой командир уже успел выдвинуть свои условия, которые на первый взгляд выглядели идиотически. Он готов был передать Павла Николаевича Новикова только в руки полномочного представителя прессы. Так что прилетел Дмитриев очень кстати. Просьба странная, конечно, но почему бы ее и не удовлетворить. Были еще какие-то требования, но их пока никто не обговаривал.
    Уже в десять часов утра он вышел из бронемашины, вернул шлем, надел свою шапку (здесь было все же градусов на десять холоднее, чем в Киеве, не заметишь, как оба уха отморозишь) и, подняв над головой белый носовой платок, вошел в полуразрушенное здание, где засели боевики. Никаких неприятных эмоций Макар Иванович не испытал. В Чехословакии хуже было. Там было очень стыдно, здесь ему почему-то стыдно не было. Его обыскали, убедились, что оружия нет, и провели в подвал.
    Все дальнейшее было похоже на скверный, глупейший анекдот. Когда Макар Иванович спустился вниз, Паша сидел за столом и при свете керосиновой лампы — окон в подвале не было — что-то быстро строчил на разбитой немецкого производства пишмашинке. Он так увлекся, что сразу и не заметил Дмитриева. Когда же наконец увидел председателя комиссии по собственному спасению, то закричал что-то совершенно непонятное. Вскочил из-за стола и закружил по бетонному полу подвала в импровизированном вальсе какого-то малорослого чеченца, с ног до головы увешанного оружием.
    — Проспорил, Ибрагим, проспорил! Говорил, не пришлют? А я говорил, пришлют… Ты знаешь, кого они прислали?.. Это же сам Дмитриев Макар Иванович. Завотделом международной жизни. Проспорил, гони теперь тысячу баксов. Давай гони!
    Позвякивая своим оружием, чеченец долго рылся в карманах, вынимая по одной мятые зеленые бумажки и отдавая их Паше. Когда долг был возвращен, Паша сказал:
    — Он со мной поспорил, что вы не приедете. И проспорил — морда!
    — Скажи, а зачем ему понадобилось именно два журналиста, ему тебя, что ли, одного мало?
    — А-а?.. — Паша хитро сощурился, пошел к столу и взял большую грязную фотографию. — Он требует, чтобы вот это было напечатано тиражом не менее десяти миллионов экземпляров в том же формате. Я ему сказал, что я один публикации не добьюсь. Вот и поспорили. Я сказал, наши пришлют другого журналиста, а он говорит, из той же самой газеты испугаются, не пришлют. У них тут своя логика, азиатская. Правда, мы с Ибрагимом водки много выпили, надо сказать.
    — Но у нас же нет десяти миллионов?
    — Ничего, другие перепечатают. Факт смешной, почему бы и не перепечатать, будет десять.
    Поворачивая в руках грязный и липкий фотоснимок, Дмитриев все никак не мог понять, что же на нем изображено.
    — Так тебя что, и не брали в заложники? — спросил он, наконец сообразив, что держит в руках всего лишь испорченную бензином групповую школьную фотографию.
    — Не знаю, но даже если и так, меня в известность никто об этом не ставил. Вот посмотрите, Макар Иванович, посмотрите, он хочет, чтобы мы в «Событиях» это тиснули.
    — Зачем ему?
    — На память! Он говорит, что все, кто запечатлен на этом снимке, уже погибли в бою с «Москвой», кроме него самого, конечно. Он тут где-то крестиком отмечен. Снимок восемьдесят восьмого года, спортивная команда, ДСО «Труд», настольный теннис.
    …Мина взорвалась в самой середине двора, когда Дмитриев пригибаясь вышел из подъезда. Уши заложило, и несколько секунд Макар Иванович ничего не слышал. Он видел, как медленно падает поднятая взрывом земля. Будто опустился тяжелый темный полог, и перед ним оказалась стоящая у противоположной стены телефонная будка. Стекол в будке не было, но сам таксофон показался целым. Он подумал, что должен позвонить. Во второй половине дня он обещал позвонить этой женщине. Всплыли пунцовый рот и широко распахнутая норковая шуба.
    — Макар Иванович! — Паша кричал ему в самое ухо, но слова с трудом различались за тупым шорохом тишины. — Макар Иванович, что случилось?
    Дмитриев повернулся и посмотрел на него.
    — Мне нужно позвонить! — сказал он и не услышал своего голоса.
    — Это уже в Москве! — Что?
    — Из Москвы звонить будем! Здесь нет связи!
    Слева от телефонной будки лежала убитая женщина. Черное старушечье пальто ничем не напоминало роскошной норковой шубы, но, склонившись и заглядывая ей в лицо, Дмитриев почему-то искал сходства. Он вспомнил, как не смог определить, какого цвета были глаза незнакомки, встреченной им на спуске подземного перехода в Киеве, у мертвой были такие же бесцветные глаза.
    Контузии не было. Слух восстановился во всей полноте через несколько часов. Они уже сидели в самолете, и за иллюминатором не было никакого дыма и никаких разрывов, когда Макар Иванович спросил:
    — Паша, а зачем тебе столько денег?
    — Я их в фонд погибших журналистов передам сразу по приезде, если вы мне обещаете никому не рассказывать, откуда деньги. А не то пропью.
    — Конечно, обещаю! — Дмитриев смотрел на сверкающие облака, витыми белыми башнями уходящие вверх, он очень устал, клонило ко сну. — И еще я тебе обещаю, что твои подвиги на этой ниве закончились. Прилетим, поговорю с главным, и переведем тебя на культуру. Хочешь, на выбор, пожалуйста тебе: медицина, новейшие достижения науки!.. Ты слышишь меня?
    Но Паша давно уже спал, откинувшись в кресле. Не-дописанная статья была зажата в его руке, и кривые, плохо пропечатанные буквы шевелились в такт с его молодым дыханием.

Глава третья
Договор

1

    Маленький грязный градусник торчал слева, закрепленный прямо под зеркальцем заднего обзора. Разглядеть его было нелегко, запотел изнутри. В зеркале серебряная глубокая трещина, а красная черточка внутри маленькой колбы дотянулась до отметки +7. Но это на солнце. Там, где солнца нет, — минус. Улица блестит, стены домов будто цинковые. Прошло солнце, оттаяли чуть-чуть, и тут же их подморозило. Не город, а какой-то сверкающий вертикальный каток. Летом бы темные очки взял, а так что делать?
    На повороте Максим Данилович притормозил, перешел на вторую скорость. Ощутив, как потянуло в левом боку, промокнул рукавом куртки глаза, нарочно покашлял, вытянул зубами из пачки папиросу, прикурил. Постучал пальцем по спидометру. Мертво. Стрелочка даже не шелохнулась, а через два километра пост. Нужно как по линеечке пройти, в талоне две дырки. Через месяц будет новый талон, тогда можно расслабиться, не теперь.
    Боль налетела и охватила его моментально, все тело, погасила сознание так же, как много лет назад в Праге. Сковала. Только там была пуля, и был чешский снайпер, а здесь не было ни снайпера, ни пули. Будто огромный крюк, неожиданно вонзившийся в левую сторону живота, потянули вверх. Перед глазами потемнело, ледяное шоссе за ветровым стеклом заволокло. Он зарычал, даже взвыл от ярости, так же, как тогда, в Праге, и от собственного крика очнулся. Папироса выпала и прожгла брюки. Невидимая леска натянулась еще, и, если бы не опыт войны, Максим Данилович наверняка бы потерял сознание.
    Он сильно прикусил губу, ощутил вкус собственной крови, тогда в Праге это немного помогло, и вдруг понял, что больше не хозяин своей машины. Он почувствовал, как заскользила, понесла по обледенелому асфальту лысая резина, услышал за собственным горловым хрипом вопли других людей.
    «Нельзя! Удержаться… Нужно удержать!.. — От боли время будто остановилось, но все же оно текло, почти без мысли двигалось, хоть и очень медленно, неумолимо вперед. — Стерпеть!..»
    Оранжевый глазок светофора мигнул. Вспыхнул красный.
    Черные сугробы, толпа на троллейбусной остановке… Милицейский стакан справа за толпой, мутный, как от водки. За выгнутым стеклом голова в фуражке. Всего ничего оставалось до стеклянной крыши на железных столбах, до рассыпавшихся под солнцем темных фигур. Он крутанул руль. Грузовик тряхнуло, дизель под сиденьем сбился с баса на рев. Колесо вскочило на тротуар. Задыхаясь от напряжения, Максим Данилович вдавил педаль тормоза. Дизель под сиденьем вздохнул и перешел на вибрирующей ноте в какую-то другую тональность.
    Затормозив в метре от остановки, машина накренилась, и из кузова на асфальт выплеснулся еще теплый, еще курящийся легким паром цемент.
    Потянувшись к левой дверце, Максим Данилович почему-то опять увидел перед собою градусник, он развернулся, и кабина ушла с солнечной стороны, температура падала.
    «Нужно другую дверь… Свалюсь прямо под колеса… — Но не мысль корректировала его действия, а боль. — Хрен, под колеса… только бы конец этому… конец!»
    +5, потом +3, красная черточка погасла.
    «Цементная лепешка застынет, ее потом ломиком ковырять надо будет…»

2

    Нарисованная прямо на кафельном полу жирная красная линия выглядела, как чистая условность, но каталка, на которой лежал Максим Данилович, перед ней остановилась. Скрипнули маленькие резиновые колеса. Молодой санитар в мятом халате наклонился к нему, деловито подправил сползающую простыню, после чего, шаркая ногами, обошел каталку и встал перед распахнутой стеклянной дверью.
    — Эй! Больного-то возьмите! — не рискуя переступить условную черту, крикнул он. — Эй, я на операцию больного вам привез!
    Максим Данилович нарочно сложил руки на груди под простыней. Боль совсем оставила, и ему было смешно на все на это смотреть. Он попробовал понять, что же произошло, но припомнил только мужскую руку в жесткой светло-коричневой перчатке, натирающую его лицо снегом, припомнил, как хрустнул сугроб под собственной спиной, когда его вынули из машины, отнесли в сторону и положили. Как его привезли в больницу, когда раздели и вымыли — а его вымыли, это точно, волосы еще сырые, — этого в памяти не сохранилось.
    — Мне позвонить надо, — сказал он, приподнимаясь. — Домой позвонить. Жене.
    — Нельзя вам. Лежите, — почему-то шепотом сказал санитар. — Я вас на операцию привез. Если очень нужно, я сам позвоню. — Мальчишка, непонятно зачем, расстегнул верхнюю пуговицу своего халата. — Не нужно вам шевелиться. Вам укол морфия сделали. Будете дергаться, снова заболит. С этим не шутят!
    Из-под ворота его грязно-белого халата неопрятно торчала туго застегнутая на горле черно-красная байковая рубашка. Было слышно, как где-то там, за вторыми стеклянными дверями, повернули со скрипом кран. Раздалось шипение, и женский звонкий голос отчетливо выругался матом.
    — Кати его сюда! — крикнул тот же голос.
    — Я без бахил. — Так надень…
    Откинув голову на маленькой жесткой подушке, Максим Данилович закрыл глаза, он хотел уловить присутствие морфия в своем организме, но ничего особенного не чувствовал, только слабость, кружение темноты, приятные какие-то воспоминания наползают, тепло скапливается в кончиках пальцев так, будто их все глубже и глубже опускаешь в воду.
    Он очнулся от неприятного прикосновения, разлепил веки.
    Он уже видел однажды над собой хирургическую лампу — множество отдельных маленьких серебряных отражателей, собранных в огромном сверкающем круге, но тогда в 68-м из него вынимали пулю. Повернул голову: женские руки притягивали его запястье ремешком. Второе запястье было уже притянуто, не оторвешь.
    — Ну… Не надо… — забубнил он, собственный голос звучал, будто издалека. — Прямо распяли меня… Что я вам, Иисус Христос?
    Он почувствовал прикосновение иглы, кололи в левую руку.
    — Глупости не говорите, больной! — сказала, вероятно, уколовшая его медсестра. — Помолчите пока!
    — Шучу… Шучу!.. Если надо, можете хоть гвоздями прибить…
    Загораживая собой чуть тлеющую гудящую лампу, над ним нависло женское лицо. Сквозь стерильную повязку, будто узкая рана, проступили ярко накрашенные губы.
    — Сейчас будет немного больно. Потом вы заснете.
    — Маску! — скомандовал кто-то властно. Вспыхнула лампа, вся сразу. Ослепила.
    «Никого я не задавил. Соскочил на тротуар, но никого, кажется, не задавил… На мне крови нет!..» Наехала на лицо черная резиновая маска. В легкие под давлением протиснулся сладкий прохладный газ. Лампа толчками, как от поворотов многофазного переключателя, меркла перед глазами.
    Чернота, жаркая, тряская чернота разлеталась вокруг, как ночная речная вода под ударами ладоней, и остывала, тормозила, устанавливалась. То ли удары собственного сердца, то ли оглушило, и это беззвучно захлебывается дизель под сиденьем. Нет, не дизель. Он ощутил себя лежащим на спине, но сразу ничего не вспомнил. Даже не попробовал вспомнить, тряска сходила на нет. Он прислушивался к наступающей снаружи тишине, поискал в ней ориентиры. Шелест металла, еле различимый хруст бумаги. Такой звук бывает, когда, выдернув нож из своей жертвы, обтирают газетой длинное лезвие.
    «Порезали меня, что ли? Нет… Не похоже… — Осторожно овладев собственной правой рукой, он попробовал ощупать свое тело. Тело было горячим и волосатым. На животе пальцы нашли узкое твердое вздутие. — Все-таки порезали… Нарвался-таки на ножичек, пьянь!»

3

    Окончательно очнувшись, он ощутил неудобство, бессознательно нащупал справа от себя рычаг, потянул за него. Открыл глаза. Изголовье мягко приподнялось. Женщина в белом халате шагнула к окну и распахнула занавески. У нее была узкая спина. На голове аккуратная белая шапочка. Рядом с правым ухом подрагивало рыжее колечко волос. Кроме нее, в палате никого не было. Палата была двухместной. Вторая койка рядом с окном пуста и застелена. Уголком вверх стоит подушка. На покрывале букет роз, увязанный в целлофан. Он еще раз надавил на рычаг. Хотелось курить.
    — Сейчас что, день?
    — Вечер! — сказала она, но он не поверил.
    Зимний свет, идущий в окно, был такой яркий, что от него моментально устали и заслезились глаза, так бывало, когда гонишь машину по трассе часов пять без передыху. Спинка кровати больше не поднималась. Быстрые пальцы подобрали рыжее колечко под край шапочки. Среди зимнего света заблестела ввинченная в мочку уха маленькая золотая сережка.
    — Я сутки, что ли, спал?
    Сережка была в форме остроконечного треугольничка, и смотреть на нее сквозь слезы оказалось приятно. Чистый свет, медленный-медленный снег за стеклом. Максим Данилович сосредоточился на золотом треугольничке, как на каком-то дальнем ориентире. Так можно было, возвращаясь из загранки и приближаясь к Москве, сосредоточиться на серебряной невесомой искорке — Останкинской телебашне.
    — Вы скоро умрете, — не поворачиваясь, сказала медсестра.
    — Когда?
    — Через неделю, максимум через три.
    — А что со мной?
    — У вас рак желудка.
    Золотой треугольник расплылся и померк, он закрыл глаза. Почти ничего не почувствовал, когда она это сказала, только зазвучало в ушах собственное сердце.
    — И что, нельзя ничего сделать? — ощутив во рту сухость, спросил он. — Прооперировать как-то?
    — На этой стадии уже нельзя! Слишком запустили. — Но ведь не было никакой боли… Только немного тянуло последнее время… Я проходил медкомиссию. Если бы у меня был рак, они бы обнаружили это?
    За стуком собственного сердца он ощутил ее шаги. Что-то звякнуло на столике. Скрипнула по стеклу пилочка, и со щелчком откололся верх от ампулы. Он хотел открыть глаза, но почему-то на этот раз испугался света.
    — Простите, сестричка, а почему вы мне вот так, сразу в лоб выдали врачебную тайну? Вы вообще-то имеете право мне все это говорить?
    — Нет, я не имею права. — Все же голос ее не был безразличным, он не был даже холодным, он был просто голосом сильно уставшего человека.
    — Тогда зачем же вы? Или вы считаете, что лучше знать?
    Она подошла и склонилась. Максим Данилович уловил запах ее духов. Такими же раньше, года еще три назад, пользовалась его жена. Потом он ощутил прикосновение медсестры. Сняв его пальцы с рычага, она согнула послушную руку и затянула выше локтя резиновый жгут.
    — Я сейчас сделаю вам укол.
    У нее оказалось такое же узкое, как и спина, бледное, почти треугольное лицо.
    «Немолодое лицо, лет сорок пять, наверное, пятьдесят ей, — опасаясь собственных слез и осторожно прищуриваясь, определил он. — Морщинки замазаны, а губы, похоже, помадой совсем и не трогала, если только чуть-чуть».
    — Как вас зовут?
    — Давайте, я вам это завтра скажу?
    — Почему завтра?
    Укол иглы оказался легким, как комариный укус. Рыжее колечко опять выскочило из-под шапочки и задрожало. Лекарство, набранное в шприц, выглядело совершенно прозрачным. Ногти на руках у медсестры крепкие, коротко остриженные, покрыты розовым лаком и какие-то нестандартные металлические пуговицы на медицинском халате.
    — Ключи? — неожиданно припомнив аварию и приподнимаясь на постели, сказал он. — Ключи от машины. Большая связка, там и от квартиры, и от шкафчика в гараже.
    — Ключи?
    Она улыбнулась даже. Глаза у нее, оказывается, были подведены дешевой тушью, они смотрели удивленно, даже ласково, но одновременно с тем эти глаза оставались тусклыми, живущими вполнакала. Она встряхнула головой. Золотой треугольничек в мочке уха растворился в выпавших из-под шапочки рыжих волосах.
    — Они, наверное, в замке зажигания остались, или я их вынул? Если я их вынул, связка должна быть в левом кармане куртки. — Сильное снотворное, введенное в вену, подействовало почти моментально, язык его уже заплетался, голова сама опустилась на подушку. — В левом кармане посмотри, папиросы… — Засыпая, он умышленно называл ее на «ты». — У меня привычка такая, ключи всегда только в левый карман…

4

    Завтрак стоял на столе. Большой алюминиевый поднос. Кофе пролился, и поднос был мокрым. Он был явно из больничной столовой. Рассмотрев его получше, Максим Данилович обнаружил небольшое клеймо. Только теперь, как следует разглядев выдавленные в белом металле буквы, он установил, где находится. Малый онкологический центр. Сколько прошло времени, не определить, за окном ночь. С высоты седьмого этажа, уж никак не ниже, хорошо просматривается огромный район. Новостройки глубоко утоплены в черноте. Ни звезд, ни луны, лишь фонари рваною оранжевой лентой изгибаются вдоль шоссе, да светятся окна тысяч квартир — разноцветные маленькие квадратики. Значит, еще не ночь, а всего лишь вечер. Но вечер какого дня? Сколько он проспал? Почему его привезли сюда? Почему его поместили в отдельную палату? Медсестра, сделавшая укол снотворного, сказала, что он через неделю умрет. У нее было очень усталое лицо, могла она перепутать? Цветы лежали на постели, теперь их поставили в вазу, откуда такая трогательная забота о шофере-алкоголике, чуть не раздавившем целую троллейбусную остановку? Поднос был из больничной столовой, но то, что стояло на подносе, к больничной столовой не могло иметь никакого отношения.
    Прежде чем осторожно откинуть одеяло и сесть на кровати, он долго ощупывал свое тело. Он хорошо выспался, и очень хотелось встать. Под рукой справа была небольшая белая панель. На панели три кнопки: «Вызов Дежурного», «Радио», «Кислород». Он даже потянулся к кнопке «Вызов дежурного», но вдруг, припомнив накрашенные усталые глаза медсестры, отдернул руку. Большое затвердение располагалось слева от паха. Пальцами нащупал его. Надавил. Не больно. Надавил посильнее, слегка потянуло. Нажав на рычаг, Максим Данилович уже из сидячего положения развернулся и спустил ноги на теплый пол. Пол был застлан ковром.
    Кутаясь в одеяло — никакой одежды в палате не нашлось, а в постели он, оказывается, лежал совершенно голый, — сделал несколько пробных шагов. Чуть закружилась голова, но боли никакой. Много лет назад, пережив операцию, он пытался сопоставить нынешние свои ощущения с тем, что испытал в военном госпитале, когда у него из желудка извлекли пулю. Новый шрам был почти такой же, и ощущения были близкими, с той лишь разницей, что подобные ощущения он испытывал лишь на деся-тый-двенадцатый день после операции, а до того просто не смог бы оторваться от кровати. Выглянув в окно, он, осторожно ступая, пересек палату и потянул дверную ручку. Никакого результата, дверь была закрыта на ключ.
    Постучал костяшками пальцев. Позвал:
    — Сестра!
    Прислушался. За дверью ни звука. Слегка ударил ладонью, получилось звонко, но никакого результата. Вернулся к кровати и надавил кнопку «Вызов». Маленькая красная лампочка над кнопкой вспыхнула, из динамика, спрятанного за пластмассовыми кремовыми ребрышками, послышался слабый треск.
    — Сестра! — повторил он, склонившись к панели. — Разве можно запирать ракового больного?
    Никакого ответа. Треск прекратился, лампочка мигнула и погасла. Он надавил кнопку еще раз, без толку. Нажал кнопку «Радио».
    «Сегодня делегация ОБСЕ посетила Грозный. — Голос диктора, неожиданно ворвавшийся в палату, показался до неприличия громким. — Сегодня уже ни у кого не вызывающий сомнений факт жестоких пыток… В плену у дудаевцев находится…»
    Следующим нажатием он отключил трансляцию.
    «Последний раз, когда я слушал новости, они только собирались ехать, было назначено число. Когда я слушал?
    Двадцать седьмого вечером, сидел пьяный на кухне в обнимку с радио. Это было двадцать седьмое января. Все случилось на следующий день. Значит, сегодня должно быть двадцать девятое. Если сегодня двадцать девятое, это значит, что разрезали меня только вчера. Это значит, что с момента аварии прошло чуть более суток».
    Маленький серебряный кофейник еще не остыл, хотя и был чуть теплым. Кофе пролился на поднос и подсох легкой коричневой корочкой. На подносе стояли несколько тарелочек. Поразительно, но это был ужин из ресторана. Нарезанная ломтиками розовая ветчина, зелень, поджаренный в масле картофель. Небольшой бифштекс совсем уже остыл. Красный соус загустел и никак не хотел вытекать из опрокинутого соусника, а падал на тарелку медленной густой тягучей волной. Максим Данилович ковырнул бифштекс вилкой. Жестковат. Налил себе кофе, пригубил. На подносе стояли также две пустые хрустальные рюмочки. Но не было ничего, что могло бы быть в них налито.
    Больше всего удивили цветы: розы стояли в тонкой красивой вазе, он точно помнил: в прошлый раз эти розы лежали на покрывале свободной кровати. Теперь на ней валялся только кусок упаковочного целлофана. Шикарный ужин, хотя это мог оказаться и завтрак, конечно, привезли из ресторана. Но кофе сварили уже здесь, в больнице.
    Максим Данилович присел и собирался уже вплотную заняться бифштексом и картошкой, когда за его спиной негромко загудела панель с кнопками.
    — Добрый вечер! — прозвучал сквозь немного дребезжащую пластмассу уже знакомый усталый женский голос. — Я надеюсь, вы уже закончили с ужином?
    — Почему меня заперли? — приблизив губы к панели, спросил он. — Я что, преступник? Вы сказали, что я умру скоро, это что, повод меня под замком держать?
    — Такой порядок в нашей больнице.
    — Какие, к черту, порядки?! Я хочу позвонить жене. Они же там с ума уже все посходили, наверно. Ищут меня. У Ольги сердечко слабое! — Он ударил кулаком в панель. — Откройте. Я должен позвонить! Вы не имеете права.
    — Максим Данилович, успокойтесь, через полчаса вы сможете позвонить. Скажите, вы закончили ужинать?
    — Я думал, это завтрак.
    — Это был ужин. Максим Данилович, прошу вас, успокойтесь. Через десять минут к вам зайдет врач!
    Лампочка мигнула и снова погасла. И, как он ни надавливал с силой на кнопку вызова, динамик больше не ожил.
    «Чудеса какие-то. Сперва чуть троллейбусную остановку не раздавил. Потом сестра эта странная. Смертный приговор, ужин из хорошего ресторана. Интересно, может человек с раком желудка сожрать вот такой бифштекс после операции и не почувствовать боли? — Он взял нож и, устроившись с комфортом за столом, разрезал на мелкие кусочки жесткий бифштекс. — Нет, ресторан не очень, котлета — дрянь, резина. Почему же меня все-таки заперли? — Пока он работал челюстями, в голове всплывали какие-то истории, в основном взятые из фильмов ужасов. — Может быть, они хотят у меня сердце купить или почку? Заперли и задабривают. Думают, я добровольно подпишу. Но спрашивается, кому нужно мое изношенное сердечко? Кому нужна почка хронического алкоголика?»
    Прошло значительно больше обещанных десяти минут. Боли не было. Максим Данилович допил кофе, повертел в пальцах бесполезную пустую рюмочку. Поставил на поднос. Остро захотелось выпить чего-нибудь крепкого. Водки или коньяка, все равно. Обычно он пил из стакана, но рюмочка вызывала нежелательные ассоциации.
    «Зачем меня было ужином кормить? Задобрить хотят? Зачем меня было по радио предупреждать, если никто не пришел? — Он промокнул салфеткой губы, салфетка пахла крахмалом, поднялся и встал у окна. Внизу, в черноте, горели окна квартир, но зажженных окон оставалось все меньше и меньше, люди ложились спать. — Не орать же мне «помогите», разбив стекло и высунувшись наружу?! Не буду орать. Но хорошо бы все-таки разобраться, что происходит».
    Шагов за дверью он не слышал. Вокруг вообще было очень тихо, и, когда за спиной в замке звонко дважды повернулся ключ, он вздрогнул.

5

    Человек вошел, улыбаясь. Под голубым полупрозрачным халатом явственно проступал добротный серый костюм. Галстук в вороте, несмотря на ночное время, идеально повязан — черный треугольник, запонки торчат в манжетах- золотые искры. Черные полуботинки, зачесанные назад черные волосы. На вид лет тридцать пять — сорок, не больше. Взгляд осторожный, но открытый. Он вошел и запер на ключ дверь изнутри.
    — Меня зовут Александр Алексеевич, — сказал он и, шагнув к столу, поставил бутылку. — Я главный врач этой больницы. У меня к вам, Максим Данилович, есть серьезный разговор.
    Он вытянул из кармана и кинул на стол пачку папирос. Новенькая пачка встала на ребро, так что слово «Север» изогнулось, отражаясь в бутылке.
    — Если я не ошибаюсь, вы эти курите?
    — Откуда вы знаете? — удивился Максим Данилович. Он разорвал пачку, вынул папиросу и раскурил ее.
    — В вашей одежде пустая пачка лежала.
    Коньяк был незнакомый, в какой-то очень дорогой бутылке, хотелось получше рассмотреть этикетку, аж в горле запершило, как ему захотелось понять, сколько в этой жидкости чайного цвета реальных оборотов, но показалось неловко. Максим Данилович, протягивая руку, смотрел только в глаза, он всегда так поступал. Простое правило, а сколько в жизни меняет.
    — Шкловский, Максим Данилович. Простите… Как вы сказали? Как вас?..
    — Александр Алексеевич. — Рука у доктора оказалась прохладной и твердой. — Сорок пять градусов. Давайте выпьем за знакомство?
    Все-таки он не удержался и посмотрел на бутылку. На темно-красном фоне были нарисованы остроконечные золотые горы, надпись была сделана тоже золотом, латинскими буквами. Толком не разобрать.
    Доктор опустился на стул. Он вынул из кармана небольшой перочинный нож, открыл его и короткими быстрыми движениями вогнал штопор в пробку.
    — Можете меня называть Сашей, если хотите, я ведь чуть моложе вас. А вашу медицинскую сестру зовут Алевтина. С ней вы в любом случае еще встретитесь. — Он вытянул пробку и взглянул на Максима Даниловича весело, снизу вверх. — Да вы присаживайтесь. Или вы стоя пить будете?
    — Не буду я с вами пить!
    Неуверенно потоптавшись посредине палаты, он, сглотнув сухую слюну, присел на кровать. Прислушался к себе. В боку немного тянуло.
    — Как хотите! А я выпью.
    Наполнив обе рюмочки, ночной гость взял одну из них в руку, покрутил в пальцах, понюхал.
    — Прекрасный коньяк. Очень крепкий! — Он щелкнул языком. — Специально для вас выбирал из своей коллекции, чтобы было побольше оборотов. Вообще-то я предпочитаю напитки полегче. — Он опять весело глянул в сторону кровати. — Ну так что, составите мне компанию? Разговор предстоит серьезный. Всухую плохо пойдет.
    — Значит, это она меня вот таким образом лечила. Она, между прочим, мне сказала, что я умру через три недели.
    — Она ошиблась.
    — Но я умру?
    — Как и мы все, только несколько раньше, у вас, Максим, — он нарочно не добавил отчества, пальцами поворачивая налитую рюмку, — осталось от месяца до двух жизни. Я хотел бы, чтобы вы провели их с пользой.
    — Значит, она солгала?
    — Пожалуй, так, солгала, — согласился доктор. — Вы. Максим Данилович, должен сразу сказать, уже умерли. По крайней мере, официально.
    Больше сдерживаться оказалось невозможно. Он вскочил с постели, взял рюмочку и стоя опрокинул ее содержимое в горло. Обожгло. Внутри потеплело. Максим Данилович подвинул зторой стул и присел напротив доктора.
    — С меня крестик сняли, — сказал он, показывая пальцем на свою голую грудь, одеяло, которое он взял с кровати, съехало на колени и прикрывало только ноги. — И колечко обручальное. Не соблаговолите вернуть?
    — Вы мне не верите. Я могу показать вам результаты анализов, снимки. — Ночной гость вытащил из кармана маленький целлофановый пакетик и толкнул его по полировке. — Вот, пожалуйста, ваши вещи, возьмите. Родственникам мы еще не сообщили, ваша смерть зафиксирована только на бумаге, все это еще можно переменить. Но я надеюсь, вас заинтересует мое предложение. — Он сделал длинную паузу.
    Максим Данилович разорвал пакетик, надел крестик на шею, надел на палец кольцо.
    — В общем, я хочу предложить вам хорошо оплачиваемую работу, — после паузы сказал гость. — Вам, Максим Данилович, осталось, как я уже сказал, жизни около месяца. Принимая мое предложение, вы сможете обеспечить вашу семью на несколько лет вперед. Если вы откажетесь, то завтра мы оформим документы на выписку и вы будете в течение того же времени в страданиях умирать у себя дома. — Он снова налил коньяк, на этот раз, хоть и не чокнувшись, они выпили одновременно. — Есть и еще одно обстоятельство, способное заинтересовать вас.
    — Ну? — не удержавшись, съехидничал Максим Данилович, все происходящее почему-то только веселило его. — И какое обстоятельство?
    — Приняв мое предложение, вы получите шанс на излечение. Небольшой шанс, один из тысячи, но он все-таки у вас появится. Так что решайте.
    — А чего решать-то, когда вы меня с кем-то перепутали! — Максим Данилович сам взял бутылку и опять разлил. — Кто я, вы знаете? Наверное, все-таки не знаете. Шоферюга, самый обыкновенный шоферюга, алконавт. Смену за рулем, полторы смены в отрубе. Сижу на кухне в обнимку с приемником, песни пою, дебил!
    — Я наводил справки, — перебил гость. — У вас права первого класса, если не ошибаюсь?
    — Первого!
    — Незнакомую машину вести сможете?
    — Любую, наверное, смогу.
    — И «Кадиллак»?
    — «Кадиллак»? Не знаю. Можно, наверное, попробовать. Вам что, водитель на «Кадиллак» нужен? Вообще что я должен буду делать? Что за работа такая, после смерти?
    — Значит, вы согласны?
    — Если все это правда, если вам нужен шофер и больше ничего, то предложение, конечно, заманчивое. Но я не понимаю, коли у меня рак желудка обнаружился, почему никакой боли нет? Разве мне можно кофе пить? — Он вопросительно посмотрел на доктора. — Я ведь только что бифштекс сожрал, — потер пальцами шрам на боку, — не болит ни хрена.
    — Вам и коньяк также пить не следовало бы. — Доктор вытряхивал последние капли из бутылки в свою рюмочку. — Хотя если вы согласитесь на мои условия, то последний месяц вашей жизни окажется самым пьяным месяцем вашей жизни. И что же, совсем не болит?
    — Чуточ-ку тя-нет!
    — Боли не будет еще несколько дней, потом она за вас, конечно, примется, с этим ничего не поделаешь, и к этому вы должны быть готовы. Скажите, Максим Данилович, вы хорошо стреляете?
    — Из автомата девяносто шесть из ста. Но это было тридцать лет назад. Сейчас не знаю, давно оружия в руках не держал. А что, нужно грохнуть кого-то?
    — Нет, — врач поморщился, — для этой цели обычно приглашают совсем других людей. Вам никого не придется убивать. Ваше дело только вести машину. Ну, так вы согласны? — Он вынул из кармана халата сложенный вчетверо листок и, отодвинув пустые рюмки, расправил его на столе. — Если да, то вы должны это подписать.
    — Сначала я должен узнать, в чем будет заключаться моя работа?
    — Все очень просто, — сказал врач совершенно трезвым, но теплым голосом. — Несколько дней назад погиб наш водитель, ты должен его заменить. Туда ты едешь на «Лендровере», обратно приведешь машину с товаром. Ты справишься с большой машиной?
    — Да фуры я в загранку водил, пока по пьяному делу не уволили, — сказал Максим Данилович. — Куда будет ездка?
    — Товар, который ты доставишь, сейчас находится на складе в городе Припять.
    — В зоне АЭСки, что ли? — Там!
    — Что-нибудь серьезное или барахло?
    — В основном барахло.
    Ощутив легкое прикосновение боли, Максим Данилович решил свернуть затянувшийся разговор.
    — Согласен! — сказал он, не глядя больше на собеседника. — Какая, к чертям, разница, по какой дороге машину гонять. Был бы асфальт в три слоя. И еще одно условие: достаньте мне еще таких папирос. Привык к ним. Мне друзья из Мурманска всегда присылали, а теперь, раз я умер, не пришлют больше.
    — Ты должен это подписать! — напомнил Александр Алексеевич, подвигая листок.
    — А что это?
    Вероятно, он очень ослаб, и теперь после коньяка, строчки, напечатанные на машинке, разъезжались перед глазами, не ухватить смысла.
    — Эта бумага позволит без особых сложностей перечислить заработанные вами деньги на счет вашей семьи. Не бойтесь, никакого другого договора между нами не будет.
    — Я и не боюсь… Кто сказал, что я боюсь?.. Я в Чехословакии, между прочим, воевал. Ранение имею… — Приняв из руки доктора авторучку, Максим Данилович подмахнул листок, так и не сумев его прочесть.
    Подмахнув, он с трудом выпрямился у стола. Голова кружилась. Наверное, он пьяно улыбался.
    — Мне надо прилечь!.. Спать хочу. Помнишь, как в той мультяшке: «Поели, теперь можно поспать».

6

    В головах постели радио играло. Негромко звенел клавесин, потом нежные женские голоса. Очень долго, проснувшись, он лежал на спине совершенно неподвижный, не открывая глаз. Он помнил все, происшедшее накануне. Во рту даже сохранялся вкус вчерашнего коньяка. Темная этикетка — золотые горы, латинские буквы.
    «Я умру скоро, — подумал он. — Мне предложили хорошую работу? Кажется, я согласился? Точно, я согласился, я что-то подписал. Деньги достанутся Ольге. То, что я подписал, было, наверное, доверенностью. Бред какой! Но лучше такой бред, чем такая жизнь. — Покопавшись немного в себе, он не без удовольствия отметил, что вовсе не испытывает страха, не боится этой самой смерти. Всегда ее боялся, а теперь почему-то перестал. Пахло розами и пролитым кофе. Слух обволакивали нежные голоса. — Если все это не шутка, то я, конечно, согласен. Почему я должен отказать себе в последнем удовольствии. Потребую, конечно, пусть покажет результаты анализов, снимки, если правда- опухоль на верхней стенке, я с ним и на брудершафт выпью. Золотые горы были ничего, крепкие, и голова после коньяка не болит».
    Он открыл глаза. Музыка стихла. Передавали последние известия. Дверь открылась. С подносом в руках вошла знакомая медсестра. Он припомнил: доктор говорил, сестру зовут Алевтина. С подушки трудно было разглядеть, что там, на подносе, но большой желтый бок апельсина ни с чем не перепутаешь, и, судя по запаху, на этот раз все будет съедено, прежде чем успеет остыть.
    — Я смотрю, завтрак у нас похлеще вчерашнего, — дергая за рычаг кровати и приподнимаясь, весело сообщил он. — Хотя и вчера было неплохо. Вы каждый день меня так кормить собираетесь?
    — Это опять ужин, — сказала Алевтина, опуская поднос на стол. — Поешьте и одевайтесь. Я вернусь через пятнадцать минут, вы должны быть готовы.
    — К чему готов?
    Но дверь уже затворилась, знакомо щелкнул ключ. На стуле рядом с кроватью лежала аккуратно сложенная синяя пижама. Максим Данилович выбрался из-под одеяла, облачился. Пижама была не совсем его размера, но зато она была теплой, и штаны не падали, широкая резинка туго охватила живот. За окном ночь. Шоссе освещено, но окна в новостройке не горят. Он опять проспал, похоже, целые сутки.
    Он еще не успел закончить свой ужин (бифштекс на этот раз оказался вполне приличным, а кофе просто раскаленным и крепким), когда опять появилась Алевтина.
    — Покойников не боитесь? — спросила она.
    — Нет, а почему я должен их бояться?
    — Если не боитесь, тогда пошли. Предстоит большая работа, а у нас с вами всего три часа времени.
    — Какая работа будет? — послушно следуя за ней по полутемному высокому коридору, спрашивал он. — Нет, я согласен на любую. Просто хотелось бы знать, что за работа.
    — Натурщиком! — Она надавила кнопку. Бесшумные, как и их собственные шаги, растворились двери скоростного лифта. — Устраивает?
    В лифте оказалось прохладно и в сравнении с коридором очень светло. Прямо перед Максимом Даниловичем было большое зеркало, и, пока продолжался спуск, он имел возможность изучить свое отражение. Оказывается, он сильно похудел, щеки бледные, запали, скулы вылезли уродливо вперед. Сопутствовавшая все последние годы его собственному изображению пьяная опухлость начисто отсутствовала, только губы дрожали так же, как и всегда с похмелюги.
    Желтый квадратик скользил по узкому световому табло над дверью, лифт двигался вниз. На цифре «один» включила что-то на щитке, и кабина пошла дальше.
    «Конечно, вниз. В подвал… Куда же еще меня ночью везти? В морг!»
    — Мы в морг? — пригибаясь, иначе было под трубами не пройти, спросил он, снова следуя за своей провожатой.
    — В морг! — подтвердила она.
    Метров через двадцать Алевтина остановилась. Сухая длинная ладонь нажала на ручку двери, металлические створки распахнулись, и Максим Данилович оказался стоящим посреди большого низкого зала. Алюминиевые эмалированные дверцы, гудение. Холодок, идущий от белого кафельного пола. Морг был обширный, в таком можно разместить и семьсот, и тысячу человек, еще место останется.

7

    В кафельной стене оказалась еще одна металлическая дверь, они вошли в небольшой хорошо освещенный бокс. Посредине бокса стоял металлический стол, на столе лежал голый человек. Не сразу, не в первую секунду Максим Данилович сообразил, что этот человек давно уже мертв. Сбили с толку щетина на щеках и длинные свалявшиеся волосы. В углу он заметил груду одежды, вероятно, ее недавно разрезали и содрали с мертвого тела. Какое-то коричневое кашне клубком. Кожаная куртка. Торчал вверх двумя расходящимися черными лоскутами распоротый сапог. Рядом валялись дешевые часы.
    Кроме металлического стола и грязной одежды были еще два высоких табурета на колесиках. На одном из табуретов лежала плашмя небольшая грязная палитра и запечатанная коробка с краской, там же несколько скальпелей, тюбики с клеем и набор кисточек. Среди кисточек валялся скальпель. Рядом со столом стоял небольшого роста худой человек. В синем фартуке, туго повязанном на халат, он выглядел настоящим мясником.
    — Я пошла! — сказала Алевтина, прикрывая снаружи дверь. — У вас в распоряжении два часа!
    — Макаренко! — представился молодой человек, похожий на мясника. — Я ваш скульптор.
    Он не протянул руки, и его нисколько не задело то, что Максим Данилович никак не ответил на приветствие. Имя вызвало неожиданную ассоциацию, картинку, лицо из прошлого. Макар Дмитриев. Сколько лет назад?! Этот скульптор совсем не был похож на лейтенанта. Что только в трезвую голову лезет?
    — Вы когда-нибудь позировали на портрет? — спросил мясник-художник, демонстрируя крупные желтые зубы.
    — Только в фотографии!
    — Правила простые, — сказал он. — Пока я работаю, вы сидите неподвижно. У нас с вами маловато времени, а работа большая. Вот из этого сырья, — он указал на обнаженное тело, лежащее на железном столе, — я должен создать ваш портрет. В живописи, как и в скульптуре, что главное, знаете? Сходство! Должно быть абсолютное сходство. Так, чтобы ваша жена не догадалась! — Он гадко подмигнул, левый краешек его губ загнулся вниз. — Так что не будем терять драгоценных минут.
    Послушно Максим Данилович устроился на предложенном табурете, противный скульптор вынул из кармана своего грязного фартука резиновые перчатки, натянул их и только после этого, взяв свою модель одной рукой за затылок, а другой за подбородок, поставил голову в нужное положение.
    — Вот так будете сидеть. Еще раз повторяю, не двигаться! — Он, как хирург перед операцией, поднял руки, плотно упакованные в желтую резину, указывая растопыренными пальцами в потолок, и наклонился к трупу. — Ну что же, пожалуй, начнем!
    Только теперь Максим Данилович заметил, что из тощего желтого горла мертвеца неприятно торчала стеклянная трубка. Небольшими щипцами с резиновыми насадками Макаренко прихватил эту трубку за конец и коротким движением выдернул.
    — Глаза закрыть можно? — спросил Максим Данилович.
    — Закройте!
    Судя по скребущему звуку, скульптор-мясник сдирал скальпелем с мертвых щек щетину. Желая голосом перекрыть этот гадкий шорох, Максим Данилович спросил:
    — Его вместо меня похоронят?
    — Помолчите, я должен сосредоточиться! — зло сказал скульптор. — Я скажу, когда можно будет говорить!
    «Может, не надо было мне бумажку подписывать? Может, зря я все это? Ведь так и не спросил снимки. Может, ничего у меня нет. Просто дурят они меня с опухолью. Хотят использовать для своих целей и дурят. Им нужен для чего-то опытный водитель, понятно, но не слишком ли большие затраты? Нельзя, что ли, проще? Что-то здесь другое, а что вот, понять бы? Обратного пути у меня нет. Потерплю пока. Там посмотрим, что за работа будет. А то, что меня официально похоронят, это неплохо даже, как ведь в молодости мечтал на собственных похоронах погулять. Все плачут, а мне смешно. Дурак, конечно, был, молодой, но все равно любопытно».
    Шея в неподвижности затекла, и, не имея возможности подвигать головой, он открыл глаза. Скульптор, оказывается, уже закончил свою работу. Лицо мертвеца на столе изменилось совершенно. Губы стали ярче, щеки выдувались туго вверх, уложенные и покрашенные волосы влажно блестели. Мясник теперь занимался кистями рук, он смазывал чем-то пальцы мертвеца по одному и потом прилепливал что-то. Максим Данилович обратил внимание, что скульптор боится каждого своего прикосновения.
    — Снимите крестик, — попросил он. Не глядя, протянул руку.
    Максим Данилович снял крестик и положил его на резиновую перчатку.
    — Теперь кольцо!
    «Надо было мне все это возвращать, — подумал он. — Или доктор просто не понял, что без кольца меня жена не опознает? Нет, все этот доктор знает, психолог. Цветы, коньяк, бифштекс. Все он правильно рассчитал. Куда я денусь? А этот чего-то сильно боится. — Наблюдая за тем, как мясник надевает на безымянный палец трупа его обручальное кольцо, Максим Данилович утвердился в своей догадке. — Работает, будто заразы боится. Будто живая чума перед ним в пробирке. А ведь по виду бывалая сволочь. Интересно, чего же он может так бояться? Что в этом мертвеце такого неприятного, что у художника аж сопли от страха потекли?»
    Когда работа была закончена и мясник-художник отступил на несколько шагов, желая оценить ее со стороны, Максим Данилович наконец также увидел все в целом. Бросилась в глаза татуировка на руке трупа. Синий якорь в объятиях морского зверя.
    «Сказать?»
    Но ничего сказать он не успел. Вошла Алевтина.
    — Пойдемте.
    Он слез с табурета и наконец покрутил головой.
    — Хотите проститься с женой?
    — А можно?
    — Только издали. Ей уже, к сожалению, сообщили о вашей смерти.
    Они вышли из лифта на первом этаже, и Алевтина длинным окольным коридором повела Максима Даниловича вокруг приемного покоя. Ольга сидела на банкетке с опущенной головой. Коленки сомкнуты, даже издали сквозь маленькое стекло окошечка регистратуры он смог разглядеть, что на чулке у нее дырочка, а щеки дрожат, мокрые от слез.

8

    Проснувшись все в той же кровати, он дернул за рычаг и, когда спинка поднялась, сразу включил радио. За шторой было еще светло. Диктор объявил время, и Максим Данилович понял, что случайно выиграл несколько часов. Наверное, на этот раз Алевтина ошиблась, что не мудрено при подобной измотанности, и вколола ему недостаточную дозу снотворного. Он должен был проснуться только ночью, здесь вообще все делалось только ночью. Алевтина сказала, что, когда он проснется, все ему окончательно объяснят и можно будет приступить к работе, так что эти несколько часов могли оказаться вообще последними.
    На стуле рядом с кроватью лежал уже приготовленный комплект одежды: белье, костюм, рубашка. Возле кровати стояли ботинки. Все новенькое, из магазина, нитки от ярлыков торчат. Он не стал одеваться. Пижама исчезла, и опять пришлось завернуться в одеяло. Он ходил по палате, пытаясь сообразить, как же использовать это случайно полученное время, и не мог ничего придумать. В раздражении выключил радио и так же в раздражении на всякий случай хлопнул пальцем по кнопке вызова.
    — Дежурная сестра. Что у вас случилось, больной?
    — Дверь! — сказал он негромко, еще не веря в свою удачу. — Кто-то случайно запер дверь в мою палату снаружи. Нельзя ли открыть?
    — Какая палата?
    С трудом он припомнил номер на двери.
    — Семьсот седьмая. Пожалуйста. Откройте, а то я тут как узник замка Иф, уже подкоп собираюсь делать.
    — В семьсот седьмой у нас никого нет! — Было слышно, как она перелистывает журнал. — Какая-то ошибка в записях, извините. Сейчас я подойду. Вы можете потерпеть еще пару минут, больной?
    Телефонные аппараты находились в маленьком холле возле лестницы. Идти через весь коридор замотанным в одеяло показалось неловко, и Максим Данилович все же воспользовался одеждой, лежащей на стуле. Галстука он, конечно, не повязал, также не надел и пиджака. Только трусы, майка и брюки. Под кроватью он нашел вполне подходящие к данному случаю шлепанцы. Открывшая дверь палаты дежурная сестра пожимала плечами и что-то пыталась объяснить, но он вежливой шуткой легко спровадил эту молодую дурочку.
    «Теперь я могу позвонить, — уже позаимствовав у сухонького дрожащего старичка жетон и сняв трубку, соображал он. — Но кому? Домой? Дома они думают, что я умер. Наверное, уже съездили, договорились об отпевании в церкви. Произведение искусства, изготовленное из какого-то нечистого бесхозного трупа еще теперь будут по всем правилам отпевать в храме божьем, будут свечи ставить за упокой души под моим именем. В гараж? Это зачем я буду звонить в гараж? Что я им скажу? — И вдруг в памяти всплыл, казалось, давно утерянный, забытый телефон. — Интересно, он в Киеве сейчас? Вроде у него здесь мать была? Сколько я его не видел? Глупо. Но как-то я должен воспользоваться этим последним телефонным звонком».
    От звука голоса, вдруг возникшего в телефонной трубке, у него даже что-то больно шевельнулось в груди, перехватило дыхание.
    — Лейтенант? — выдохнул он, другого слова просто не нашлось.
    — Вам кого? — жестко отозвалось в трубке.
    — Не узнал меня, лейтенант. Не узнал! Нехорошо старых друзей забывать, нехорошо. — Он с трудом справлялся с дыханием. — Ну, ты теперь, я слышал, большой человек…
    — Кто говорит?
    — Макарушка, это же я! Ну я, Макс! Помнишь Чехословакию? Градусник, зеркальце?
    — Максим?
    — Ну наконец-то. А я уж думал, вообще боевого друга позабыл, журналист!
    — Да, неожиданно как-то получилось. — В голосе Макара обозначилась знакомая нотка, очень он не любил попадать в неловкое положение. — Я здесь случайно. Приехал на несколько дней. Сижу, понимаешь, над статьей, и вдруг звонок. Ты вообще как сам-то, жив? Тянет чешская пуля?
    — Был жив! — Максим со всею ясностью почувствовал, как потянуло в боку.
    Старичок, давший ему жетон, изо всех сил судорожно бил по другому телефону-автомату маленьким желтым кулачком, было слышно, как в автомате зазвенели, посыпались монетки. Старичок просто заходился от боли.
    — Ну это не важно, — выдохнул в трубку Максим Данилович. — Я просто так позвонил, вроде отметиться. Прощай, лейтенант.
    — Погоди! Погоди, не бросай трубку-то. Ты откуда звонишь? Макс! Макс, ты меня слышишь?
    Старичок перестал колотить по автомату, он повернул голову и смотрел на Максима Даниловича такими страшными от боли глазами, что и вытерпеть и отвернуться одинаково невозможно.
    «Через пару недель я таким же стану… — подумал он. — Хорошо! — Зубы сами сцепились, как от ярости. — Хорошо, что на работу устроился! Повеселиться можно будет перед смертью. Отвлекусь. Ольку обеспечу!»
    — Из больницы! — сказал он в трубку. — Рак у меня, лейтенант. Так что прощай. Зря я тебе позвонил. Не надо было. Зачем, спрашивается, потревожил чужого человека? Прощай, не держи зла, лейтенант.

9

    Вернувшись в палату, он разделся, выключил все еще гудящее радио и, надавив на рычаг кровати, повалился лицом вниз, в подушку. Удивительно, но он заснул, в крови оставалось еще много снотворного. Тяжелый сон пролетел сквозь сознание, как огромный черный паровоз, прогудел. Очнулся он от голоса Алевтины:
    — Пора! Просыпайтесь, Максим Данилович, у нас на все про все с вами пятнадцать минут.
    Пока он одевался, Алевтина бросила на свободную постель шикарную меховую куртку, которую принесла с собой. Она заперла изнутри дверь палаты, достала и разложила на столе новые документы. Все они были уже с его фотографией и на чужое имя. Паспорт, военный билет, трудовая книжка. Несколько непонятного вида пропусков, два конверта, один большой, величиной с иллюстрированный журнал, другой стандартный, маленький, с эмблемой Аэрофлота. На большом ничего написано не было, на маленьком — вероятно, почерком главного — только два слова: личная инструкция.
    — Здесь маршрут, — сказала Алевтина, указывая на маленький конверт. — При въезде в тридцатикилометровую зону будет заброшенное кафе, там вы возьмете пассажиров. Они будут голосовать, не перепутаете. Парень в черной куртке и две женщины. В инструкции это все написано.
    — Ничего не понимаю! — сказал Максим Данилович, уже повязывая галстук. — Куда я еду, зачем? Может быть, ты мне все-таки толком объяснишь?
    Алевтина задумчиво посмотрела на него, глаза медсестры вспыхнули на секунду.
    — Значит, он тебе вообще ничего не сказал?
    — Нет, не сказал.
    — Вот сволочь. — Она прикусила губу. — Ну ладно, все просто. Сейчас ты оденешься и выйдешь из клиники. У второго корпуса будет стоять «Лендровер», номерной знак КИВ 87–67, ключи в замке. В бардачке лежит пистолет, ты его не трогай, он не для тебя, там же техпаспорт на машину и папиросы твои «Север». Поедешь по маршруту, указанному в конверте
    — Далеко поеду-то? — улыбаясь, спросил Максим Данилович. — Может, вы и сами толком не знаете?
    — Не до шуток! — Алевтина сняла с руки свои часы и сама застегнула их на его запястье. — Машина уже должна быть на месте. Это тебе, чтобы следил за временем.
    — Хорошо! — сказал он. — Но, если честно, скажи, зачем врать-то было?
    Она удивленно взглянула на него.
    — Ты же сказала, что я умру через три недели, а у меня вон еще сколько времени. Целых два месяца, и это как минимум!
    — Извини! — сказала она, и губы ее сильно сжались. — Я действовала строго по инструкции. Мое дело было тебя напугать.
    — Должен сказать, у тебя это неплохо получилось.
    — Да уж, стараемся!
    — Умно! — сказал он. — До последней минуты ни слова, только намеки, а тут сразу и поезжай. Пока ты мне толком не скажешь, что я должен вывозить из зараженной зоны, честное слово, с места не сойду!
    Он взял медсестру за руку и сдавил ее мягкую ладонь в своей ладони, так, чтобы Алевтине стало больно.
    — В инструкции все написано. — Она попыталась вырвать руку, но он удержал, сдавил еще чуть посильнее. — Пусти! — вскрикнула Алевтина. — Ты не один там будешь. Там группа. Вы должны вывезти какие-то ценные вещи для продажи.
    — И все?
    — Не знаю! Пусти руку, пальцы дрожать будут, я уколы делать не смогу. Пусти!
    — Значит, только барахло? — с сомнением спросил Максим Данилович, ослабляя хватку и позволяя медсестре высвободить пальцы. — Знаешь, Алевтина, что-то не хочется мне из-за какого-то барахла под пули лезть! Не верится мне что-то в такие заработки. Я ведь почему согласился? Я семью свою обеспечить хочу. А тут ерунда какая-то! Барахло!
    Наверное, минуту они стояли друг против друга молча, потом медсестра все-таки сдалась.
    — Там будет контейнер! — сказала она, сжимая и разжимая побелевшую ладонь. — Что внутри, не могу точно сказать. Он небольшой. Его нужно было доставить еще неделю назад, но не получилось. Сорвалось что-то. — Максим Данилович ожидал увидеть в ее глазах раздражение, но глаза медсестры, подведенные дешевой тушью, как и обычно, были болезненно пустоваты. — Честное слово, больше ничего не знаю, — сказала она. — Мне тебе в общем-то и этого говорить было не надо. А деньги твоя семья получит. Не переживай. Ты не первый. Я сама уже два раза анонимные переводы делала.
    «А ведь она, пожалуй, не врет, — подумал он. — Хотя могла бы и промолчать. Расчет идеальный, куда я от них денусь. Они знали, что я пристану, и все, что сказано, и должно было быть сказано, но так, будто под нажимом, неохотно. Сразу было ясно, что стратегическое сырье вывозить будем. Но если бы доктор в первую встречу сказал, то, наверное, я бы вспылил и отказался. А так пойду по инструкции, как козел на веревочке».

10

    Больше Максим Данилович не стал задавать вопросов. Он думал, что медсестра посадит его в машину, но Алевтина проводила только до выхода на улицу. В дверях поймала его руку и простилась коротким пожатием. Странная женщина. От этого рукопожатия Максим Данилович на минуту даже ощутил симпатию к ней и пожалел о своей вынужденной жестокости.
    Но он тотчас забыл об Алевтине. На указанном месте действительно стоял «Лендровер». Ключи в замке. В бардачке кроме техпаспорта и пистолета оказалась еще и карта автомобильных дорог. Пробуя машину, Максим Данилович испытал удовольствие. Все предусмотрели. Он никогда не думал о подобной машине, но теперь готов был на все что угодно, только бы ее не отняли.
    Была глубокая ночь. Часы показывали половину третьего, когда он по радиальной въехал в спящий безмолвный Киев. Прокатил мимо собственных окон, отсалютовал коротким гудком. Испугался, что Ольга вскочит с постели и поднимет занавеску, ведь от кровати до окна только один шаг, и прибавил скорость. Погнал под мигающие желтые светофоры.
    Теперь предстояло пройти сто пятьдесят километров по плохой дороге, но настроение у Максима Даниловича совсем уже выровнялось. Пусть старички и старушки умирают тихо, он поработает перед смертью. Нет ничего приятнее напряженной работы перед смертью. О сути этой работы он старался теперь не думать.
    Утром его первый раз остановили. До тридцатикилометровой зоны было еще далеко, но уже появились на шоссе предупредительные надписи и страшные треугольники с красными кружками внутри. По первому требованию милицейской палочки Максим Данилович притормозил. Он тщательно изучил инструкцию, вложенную в почтовый конверт, и запомнил, в каком порядке нужно предъявлять фальшивые пропуска. Он сам удивился, с каким хладнокровием протянул разрисованную цветную картонку усталому гаишнику.
    — Проезжайте!
    Милиционер козырнул, и «Лендровер» покатил дальше. Начался противный снег с дождем. Отъехав от поста несколько километров, Максим Данилович уже сам остановил машину. Действуя строго по инструкции, он вынул из большого конверта трафарет и налепил его кусочками скотча изнутри на ветровое стекло. Теперь каждый мог прочитать эти крупные летящие сквозь белый ливень страшные буквы:
    «Осторожно! За рулем пьяный шофер».

Глава четвертая
Припять в полночь

1

    Снег утих, и стало ясно, видимость идеальная. По подмерзшему асфальту ветер медленно кружил неживую труху. Когда Максим Данилович выключил мотор, стало до звона тихо вокруг. Прорезаясь сквозь черную паутину леса, солнечный диск дробился яркими пятнами, горел в зеркальце заднего обзора. Разложив карту на левом сиденье, Максим Данилович какое-то время изучал ее.
    Карта была старая, восемьдесят второго года, и на ней черной шариковой ручкой были дорисованы необходимые детали. Нужное ему заброшенное кафе, если верить указателям, находилось в трех километрах дальше по трассе. Он заглянул в инструкцию, вынутую из маленького конверта. Посмотрел на часы. До встречи оставалось пятнадцать минут. Мимо с ревом пронесся грузовик. Максим Данилович проследил его движение глазами. Номерной знак какой-то ржавый. Задний правый баллон проседает, плохо накачан. Машина шла прямо по середине шоссе, и в ней была какая-то нетвердость. Будто за рулем не водитель, а какой-нибудь испуганный подросток-угонщик, который не в состоянии управиться с баранкой.
    «Пьяный! Он пьяный за рулем… У него наверняка такой же, как у меня, трафарет на стекле… Здесь все наоборот, здесь небось ГАИ трезвых тормозит… Тормозит и штрафует… — Максим Данилович, подавив в себе желание вытащить бутылку, тронул машину с места и, поглядывая на часы, медленно покатил по правой полосе. — Я должен быть там точно. Минута в минуту. Не раньше!.. Не позже…»
    Шоссе здесь то уходило вверх, то вдруг ныряло вниз под большим уклоном. Находящееся на спуске кафе возникло перед ним неожиданно, выросло за секунду. Большое полустеклянное здание с плоской крышей, окруженное со всех сторон лесом. Перед входом квадратная асфальтированная площадка. Дальше, немного в стороне, какие-то неприятные мелкие руины. Не сразу догадаешься, что это остатки сгоревшей бензоколонки. Ни на шоссе, ни на площадке перед кафе никого не было.
    Развернув «Лендровер», Максим Данилович затормозил в нескольких метрах от грязных стеклянных дверей. Часы показывали 10.00. Ровно в десять он должен взять здесь трех пассажиров. Немного посидел в машине, похлопал руками по рулю. Нужно было раньше печку включить. Тело, закутанное в меховую куртку, было хорошо согрето, но руки в тоненьких коричневых перчатках немного мерзли. Прошли один за другим мимо два львовских автобуса. Они были свежеокрашенные, синие с желтым.
    Максим Данилович снова вынул конверт с инструкцией, повертел в пальцах. Перечитывать незачем, он уже запомнил, что там написано: «Дальнейшие инструкции вы получите от взятых вами людей».
    «Назад ехать? Или подождать?»
    В первый раз за эти сутки он ощутил тревогу. После всего происшедшего в раковой клинике, после всех сонных, бессмысленно прожитых лет, когда гнилой грузовик вышибал из тебя все желания днем, а пьяное радио на кухне отпевало ночные одинокие оргии, новенький «Лендровер», меховая куртка и пистолет в бардачке, неожиданно свалившиеся вместе с концом жизни, принесли с собой упоительную легкость. И вдруг эта легкость пропала.
    Сунув пистолет в карман куртки, Максим Данилович вышел из машины. Он попытался понять, как могли попасть сюда его пассажиры. Варианта два: либо их привезли со стороны Киева и оставили здесь, но тогда он бы увидел машину, обогнавшую «Лендровер», не на грузовике же их привезли. Либо пассажиры пришли из Припяти. Если они пробирались сюда сквозь милицейские кордоны, могли где-то задержаться. Стоило подождать.
    На шоссе было пусто. Тихо. Он прислушался. Очень далеко еще различался шум автобусов, постепенно утихая. Толкнув стеклянную дверь, Максим Данилович вошел в кафе. Солнце уже поднялось над деревьями, резковатый свет проникал внутрь сквозь грязные черноватые стекла. Непроизвольно опустив руку в карман, Максим Данилович сдавил рукоятку пистолета. Перевернутые стулья, их тонкие металлические ножки торчали во все стороны. Белый пластик столов, блестящий металл раздачи. Заляпанный пол. Повсюду тарелки, алюминиевые столовые приборы. Широкие лопасти вентилятора медленно поворачиваются в сквозном потоке воздуха.
    — Эй! — сказал он негромко. — Эй, кто-нибудь!
    Отпихнув ногой поваленный стол, он обошел раздачу. По полу со звоном покатилась металлическая миска. В окрашенном желтой краской котле что-то засохло — жирная белая паутина. Под ногу попался черпак. Максим Данилович надавил на него каблуком, черпак погнулся. К стене было прикреплено взятое в пластмассовую рамочку меню. Бумага немного пожелтела, но оттиснутое на печатной машинке меню легко прочитывалось:
    «МЕНЮ НА 26 апреля 1986 года. ПЕРВЫЕ БЛЮДА: Суп харчо — 96 копеек. Солянка — 61 копейка…»
    Кассовый аппарат распахнут, свесилась спиралью бумажная лента, в выдвинутом ящичке серебро и медь. Отсюда, похоже, уходили в спешке и потом никогда уже не возвращались.
    Звук моторов на шоссе отвлек его. Он опять прислушался. Минимум две машины. Они очень быстро приближались. На грузовик не похоже. На автобус тоже не похоже. Газик? Нет.
    — Подойдите сюда, помогите мне!
    Слабый голос прозвучал за спиной, Максим Данилович обернулся, сделал несколько шагов и увидел человека. Тот сидел, прислонившись спиной к желтой выпуклой стенке котла, обеими руками прижимая живот.
    — Подойдите сюда… — повторил он еле слышно. Ноги в черных остроносых ботинках дернулись по кафельному полу, одна рука, с трудом оторвавшись от живота, протянулась к Максиму Даниловичу. — Пожалуйста!.. — У этого человека было соломенного цвета, неживое лицо — явный признак раковой интоксикации. Лицо кривилось от боли. — Пожалуйста, сядьте рядом! — Рука ухватила Максима Даниловича за край куртки и потянула. — Давайте! — В голосе сквозь боль прорвалось раздражение. — Вы разве не слышите… Это патруль. Сядьте!
    Теперь только он понял: это были милицейские бронированные фургончики, перебрасывающие патруль. Между скрипом тормозов и несколькими автоматными очередями, посыпавшимися на стекла кафе, никакого интервала. Похоже, стреляли, не выходя из машины, прямо через окна. Посыпались стеклянные осколки. Из прошитого потолка на голову полетела легкая пыль. Одна пуля толкнула котел, но котел надежно защищал спину. Только неприятный озноб от вибрации образовался. Максим Данилович вытащил пистолет, но слабая рука умирающего остановила его.
    — Не нужно. Они сюда не сунутся…
    — Почему не сунутся? — шепотом спросил Максим Данилович.
    — А они не знают, что мы здесь… — На желтом лице возникло на секунду подобие улыбки. — Если бы знали, наверное, гранату бы кинули. Они думают, здесь собаки или зеки беглые прячутся. Церемониться-то зачем? Видели мертвую собаку, там?.. — Рука показала в сторону ближайших столов. — В зале!
    — Нет!
    — Не важно. Они сейчас уедут!
    — «Лендровер». Я оставил машину прямо у входа! Там ключи в замке…
    — Плохо.
    Несколько минут было тихо. Только поскрипывал под потолком, поворачиваясь медленно, вентилятор, да гудели ровно моторы на холостом ходу. Потом мужской голос сказал отчетливо:
    — Отгоним его?
    — Брось! — отозвался другой голос. — Не наша печаль. Пусть стоит, где стоит.
    Когда шум моторов исчез вдалеке, Максим Данилович поднялся. Он переступил по разбившемуся стеклу. Колени дрожали. Осторожно опустил пистолет в мягкий карман куртки.
    — Я вас должен был взять? — спросил он, склоняясь.
    — Это теперь не важно! — Сидящему на полу человеку явно было очень трудно говорить. — Прошу вас, возьмите у меня из кармана документы. Я не хочу, чтобы меня опознали.
    Максим Данилович послушно склонился к умирающему.
    — Возьмите. И сожгите их. Я не хочу, чтобы трепали мое имя.
    — А они что, настоящие у вас? — вынимая красную мятую книжечку паспорта, спросил Максим Данилович.
    Но вопрос остался без ответа. Человек, сидящий на кафельном полу, медленно сползал по выгнутой желтой стенке котла, глаза замерли, в них навсегда запечатлелась боль. Пассажир был мертв.

2

    Небо было ледяное, высокое. Он вышел из кафе. Опять тишина. Забравшись в «Лендровер», Максим Данилович развернул чужой паспорт. Паспорт был киевский на имя Антонова Виктора Степановича пятидесяти двух лет. Под пластиковой обложкой паспорта был сложенный вчетверо лист хорошей белой бумаги, на котором карандашом был аккуратно сделан чертеж. Никаких пояснений, никаких цифр или надписей, только схематичный рисунок и маленький крестик на нем.
    Спрятав чужой паспорт в карман вместе со своими документами, Максим Данилович завел двигатель и развернул машину. Он решил возвращаться. Пассажиров не оказалось, дальнейший маршрут теперь не имел смысла. Оставаться в кафе глупо. Если удастся проскочить кордоны и вернуться в Киев, может быть, этот странный доктор из ракового корпуса предложит еще что-то. Здесь стреляют без предупреждения, по крайней мере по собакам. Почему здесь стреляют по собакам?
    Он попытался припомнить мертвую собаку в кафе, но не смог. В памяти только поворачивались лопасти вентилятора. Беспокойство оставило его.
    Одинокая фигура, неожиданно возникшая на обочине в полукилометре от кафе, переменила все. Сложившийся план возвращения обратно отпал.
    Не перепутаешь. Женщина поднимала руку. В зоне не бывает типичных автостопщиков. Только беглые зеки и радиоактивные бешеные собаки. Либо это была ловушка, либо на дороге перед ним был один из тех пассажиров, которых он должен был взять.
    «Лендровер», с разгону проскочив вперед метров двадцать, лихо затормозил и пошел задним ходом. Все-таки великолепная машина, абсолютно послушная. Потная щекастая баба в ватнике и пуховом платке распахнула дверцу.
    — Вы от Саши? — спросила она.
    Спутанные волосы пучками торчали из-под ее платка, полные губы были мокрыми.
    — От доктора!
    — Очень хорошо! — Она забралась в машину, хлопнула дверцей, махнула полной ручкой. — Поехали!
    Максим Данилович не шевельнулся, его рука замерла на красной рукоятке тормоза.
    — Зинаида! — представилась женщина, прибирая волосы под платок.
    — Максим! Куда поедем?
    — У вас есть карта?
    — Есть! — Он подал карту.
    — Это не то!.. Погодите! — Порывшись в своей сумке, она вынула мятый большой листок, изрисованный авторучкой. Чертежик даже отдаленно не напоминал план, найденный в чужом паспорте. Расправив листок на коленях, она показала пальцем: — Вот, смотри, досюда по шоссе… А потом в объезд…
    — Проселком?
    — Да какой там проселок? Ямы одни. Но на этой тачке проскочим.
    Спустя сорок минут, прорвавшись через кусты, «Лендровер» встал на небольшой поляне, и по требованию женщины Максим Данилович выключил двигатель.
    — Будем ждать, пока пойдут машины с АЭСки, — сказала она в ответ на его молчание. — За их шумом нашего мотора не будет слышно. Иначе не прорваться.
    Она вынула из сумочки какие-то бутерброды — он не смотрел в ее сторону, — вынула небольшой термос.
    — Хочешь есть, Максик?
    — Я должен был взять троих! — сказал он, чувствуя, как неожиданно потеплело в груди от ее слов. — Одного я видел в кафе. Он умер. Но должна была быть еще девушка?
    — Плохо! — сказала Зинаида с набитым ртом. — Плохо, что умер. Кстати, тебе доктор конверт давал?
    Вытащив большой конверт, Максим Данилович бросил его на колени женщины. Та убрала в сумочку свои бутерброды и надорвала плотную бумагу.
    Яркий журнал отражал лощеными страницами солнечный свет, неожиданно вынутый из конверта, он удивил Максима Даниловича. Зинаида с шорохом перекидывала плотные странички. Далеко на шоссе шумели в беспрерывном своем движении моторы машин.
    — Зачем это?
    — Плохо! — повторила она. — Тот в кафе, он должен был на контейнер вывести. — Она медленно перевернула следующую страницу. — Как мы теперь без него этот контейнер найдем? А если контейнер не брать, то одни эти шубы и остаются. — Она перебросила еще одну лощеную цветную страницу. — Татьяна не знает места. Этот умер. Раньше надо было соображать, дотянули. Представляешь, его Саша из реанимации взял, медики думали, пару дней протянет. А он, видишь как, не протянул. Ты-то сам, Максик, тоже небось после операции.
    — Ну!
    — Рак печени?
    — Нет, — ехидно отозвался он. — Желудка.
    — А у меня печени… Должна была еще месяц назад быть захоронена.
    — Значит, есть шанс?
    — А как же! Если б не было, я б уж в земле давно лежала, черви бы меня грызли, Максик. Вот, смотри! — Она ткнула в блестящую страничку круглым ногтем. — Эта шубка до сих пор стоит сорок тысяч долларов. Продадим, вот уж повеселимся! Но лучше бы, конечно, контейнер отыскать, с шубами мороки много!

3

    Температура упала, у Максима Даниловича сильно замерзли руки, и он непроизвольно по многолетней привычке косился на стекло, туда, где обычно был градусник. Но никакого градусника. Градусник был в прошлой жизни, в этой нужно было отвыкать от него.
    Выбравшись из леса, «Лендровер» стоял развернутый в сторону города, с выключенными фарами, никому не видимый под прикрытием какого-то пустого бетонного сооружения. Максим Данилович сосредоточился на ограждении из колючей проволоки, со всех сторон охватывающей город, пытался сообразить, где же в ней проход. И не видел никакого прохода.
    — Давай, Макс… — прошептала женщина. — Поехали!
    В ледяной черноте над городом бродил по невидимым облакам луч прожектора. Горели уличные фонари. В движении прожектора была какая-то нервозность, в свете фонарей, напротив, только неподвижность и порядок. Несколько долгих минут он вел машину практически вслепую. «Лендровер» сильно подскакивал на мерзлой земле, и Максим Данилович уже не в первый раз оценил его великолепные рессоры.
    — Здесь!
    На колючую проволоку были брошены широкие доски. Максим Данилович увидел их перед капотом в последнюю минуту.
    — Ни хрена себе!
    — У тебя получится?
    Он не ответил. Урча мотором, машина послушно взобралась по доскам, просела, доски наклонились, и «Лендровер» соскочил вниз.
    — Цирк!
    — А ты думал, что после смерти будет?.. Давай, направо и до конца улицы, там еще один правый поворот, — шептала Зинаида довольным голосом, и было слышно, как шуршит ее платок, она опять поправляла волосы. — Они уже засекли звук мотора. Нужно успеть спрятать машину, пока патруль не приехал.
    В фонарном неподвижном свете было видно, как испорчен здесь асфальт.
    «Много лет без ремонта. Ни одно окно не горит», — отметил с каким-то суеверным страхом Максим Данилович. — Только фонари».
    Он глянул на светофор. В черном стручке вспыхивал и гас желтый сигнал. Где-то довольно далеко заурчал движок. Луч прожектора прыгнул по облакам и погас.
    — Куда теперь?
    — Направо. Во двор…
    Машина задела бортом о стену. Еще раз. Под переднее правое колесо попало что-то. «Лендровер» сильно тряхнуло. Пришлось все-таки включить на секунду фары. В их белом свете выплыли ворота гаража, кирпичная кладка, ржавый мусорный бак. Из бака что-то неприятно свешивалось, что-то очень легкое, шевелилось на ветру. Капроновый чулок. Женщина вышла из машины и ударила в ворота носком сапога. Звук вышел глухой.
    — Выключи фары, Макс!
    Она обернулась. У нее было желтое неживое лицо, почти такое же, как у того парня в кафе. Фары погасли. Но мотор продолжал работать, и как Максим Данилович ни старался, не мог уловить за его шумом рокота другого движка. Ему показалось, что прошло очень много времени, хотя на самом деле прошло не более минуты. Их ждали. Человек, распахнувший ворота, вероятно, находился уже в гараже.
    Заскрипели створки. Мелькнул в черной глубине огонек свечи.
    — Заезжай!
    Он выключил мотор и вышел из машины. Металлические створки сомкнулись. В желтом подрагивающем свете изгибались стены гаража. Мощная металлическая балка над головой, новенькая покрышка, прислоненная к стене. Пахло мазутом и еще чем-то знакомым. Зинаида опять нервно подправляла платок.
    — Добрый вечер!
    Человек, держащий свечу, поднес ее к своему лицу. Максим Данилович увидел только бороду и круглые желтые очки.
    — Пойдемте. Меня зовут Тихон! Сколько вас? — Двое!
    — А где остальные?
    — Больше никого нет! — сказала Зинаида. — Вальку еще в Киеве скрутило, а эксперт утром в кафе… Так что о контейнере теперь забыть можно!
    — Ладно! Пошли… Смотрите под ноги… Здесь всякой дряни много. И если вы чувствительные, зажимайте ноздри.
    Он отодвинул люк и исчез внизу. Металлические перекладины, по которым пришлось спускаться, были скользкими и теплыми. Ощутив запах канализации, Зинаида громко вздохнула, явно хотела выматериться, но сдержалась. Метров сто они прошли по узкой зловонной трубе, после чего поднялись по такой же лестнице и оказались в подвале обыкновенного жилого дома. Из подвала, следуя за бородачом, вышли в подъезд.
    — Света нет? — спросил Максим Данилович. — А зачем нам?
    Отделанный крупным синим кафелем большой подъезд казался странным в дрожащем свете свечи, но все вокруг было настолько стандартно, настолько привычно: и почтовые ящики на стене, и сетчатая дверь лифтовой шахты, и гул собственных шагов, — все так знакомо, что можно, и не глядя, нащупать ногой низкую ступеньку. Сквозь стеклышко двери была видна улица. Выглянув, Максим Данилович подумал, что вот так же выглядит любая улица ночью. Пусто и фонари.
    — А нельзя было просто войти? — спросил он. — Через дверь? Обязательно в канализацию окунаться?
    Он потянул за ручку, но бородач мягко оттолкнул его:
    — Не нужно ничего трогать! Пломба там, снаружи все подъезды опломбированы. Беглых зеков очень много развелось. Утром проверят, если нет пломбы, хреново будет. Засекут. Паспорта не спросят, как бешеных собак из автоматов порубят.
    В пустом городе звук мотора слышен далеко, и, поднимаясь по ступенькам вслед за бородачом, Максим Данилович пытался сосчитать, сколько всего машин. Определенно, броневики патруля, подобные тому, что он видел утром возле заброшенного кафе, но теперь их было несколько, два или три. К шуму моторов примешался через какое-то время еще и далекий шум голосов. На втором этаже, остановившись перед распахнутой сетчатой дверью лифта, Максим Данилович заглянул внутрь кабины. В лифте было зеркало. Мелькнул огонек свечи, отражаясь рядом с его собственным желтым, усталым лицом.
    — Батарейки для фонарика привезли? — спросил бородач.
    — А надо было?
    — Надо… Надо… Будем на керосине. — Свеча погасла. — Керосина у меня запас!
    На ступеньке стояла чуть тлеющая высокая лампа. Зинаида, остановившись, смотрела на лампу и никак не могла понять, что это такое. Бородач поднял лампу, подкрутил что-то, и сквозь закопченное стекло стало видно, как увеличивается живой бело-желтый фитилек.
    — Пойдемте, пойдемте! — сказал он, и желтые круглые очки блеснули, отразив лампу. — Поужинаем, и нужно обязательно поспать. Силы нужно экономить…
    Уходили отсюда в спешке. Только теперь Максим Данилович разглядел, что двери квартир распахнуты и повсюду на ступеньках разбросаны вещи. Много битого стекла, тряпки, игрушки. Черная пыль, неприятно поднимающаяся при каждом шаге, окончательно развеяла сходство с жилым домом. Пыль, будто отслаиваясь от стен, охватывала керосиновую лампу, а также и бороду идущего впереди Тихона. Пахло при этом почему-то, как в аптеке, лекарствами.
    Зинаида шла последней. И вдруг, не обнаружив за спиною ее шагов, Максим Данилович замер. Ему не было страшно, но неприятное покалывание в боку заставляло уже вспоминать, что до конца жизни осталось совсем немного, и от этого он становился настороженнее в каждом движении, аккуратнее.
    — Жили же люди! — прозвучал в темноте голос Зинаиды, и было слышно, как скрипит под ее рукою дверь одной из квартир. — Тут, наверно, и унитаз голубенький. Жалко — темно, не видно.
    Максим Данилович вернулся на несколько шагов, вошел в квартиру, заглянул через плечо женщины. В большое окно падал фонарный свет. В этом неживом свете блестело огромное зеркало. Это была спальня. Шикарная двуспальная кровать с разбросанными простынями, туалетный столик на гнутых ножках, мягкие стулья, толстый ковер на полу. Его даже не пытались свернуть, только один угол задран, лежит белым треугольником на темно-красном. Из выпуклого полированного шкафа свешиваются платья. На постели разбросано белье.
    — Можно, я здесь переночую? — тихо-тихо спросила Зинаида. — Хоть разочек в жизни на такой кроватке…
    По ковру прошел свет керосинки, и Тихон, прежде чем войти в комнату, погасил лампу.
    — Комната понравилась? — спросил он.
    — Можно мне здесь?
    — Ночуй где хочешь. — Он подошел к окну и, прячась за занавесью, выглянул наружу. — Весь город в нашем распоряжении. Будет печать, доктор обещал сделать. Будем любое здание сами пломбировать. В общем, выбирайте любую квартиру! Только не подходите к окнам… И не забудьте опустить занавески.

4

    Желтый огонек, дрожащий ритмично в глубине улицы, сильно раздражал Сурина. Кому понадобилось вот так вдруг запускать светофоры во всем городе? Когда он поинтересовался, в чем тут дело, конечно, ему объяснили. Лучше было не спрашивать, потому что не только объяснили, а еще и пообещали выговор вкатить в личное дело, если будет задавать идиотские вопросы.
    Оказывается, таран шлагбаума пьяным водителем приравняли к обычной аварии, а поскольку таранили шлагбаум за очень небольшой отрезок времени несколько раз, причем последний раз со смертельным исходом, в Киев ушла бумага. Какой-то идиот в чистом кабинете прочел эту бумагу, ужаснулся, уяснив, что в таком большом городе, как Припять, не работает ни один светофор, и дал распоряжение. Теперь распоряжение было выполнено.
    А тут еще омоновцы мертвых зеков нашли. К постовым это имело, правда, лишь косвенное отношение. Конечно, кто-то должен был нести ответственность за проникновение в зону уголовников, но когда именно они проникли в город, установить оказалось очень трудно, так что обвинение падало не на какую-то конкретную смену, а на руководство.
    Паршиво другое: мертвецов зачем-то притащили на КПП и положили прямо на улице под снегом, слева от шлагбаума. Сурин не понял, в чем тут дело, но по какой-то причине мертвецов не могли сразу забрать. Специальная машина по договору должна была за ними прийти. Машины все не было, и пролежали мертвые зеки на морозе почти сутки.
    Сурину было почти все равно. Лежат, ну и пусть лежат, есть, пить не просят, а Гребнев разозлился, не мог стерпеть.
    — Скотство! — говорил он, глядя в окно дежурки на присыпанные снегом мертвые тела. — Мы как собаки мерзнем возле шлагбаума, а они коньяк с ананасами жрут…
    — Да уже наелись! — возражал Сурин. — Мертвые они. Понимаешь, мертвые. Не надо. Не греши. Не говори ничего.
    К утру, когда Гребнев, скорчившись на скамейке и накрывшись полушубком, заснул, Сурину пришло в голову осмотреть мертвецов. Он вышел, навел прожектор и немного почистил тела, раскидал метелкой снег. В белом сильном свете мертвые зеки выглядели немного странно. Один в костюме, другой в синей спортивной форме. Во лбу рваная дырка от пули. Надпись на груди «Адидас» и кирзовые сапоги на ногах. Лицо темное, и глаза открыты — жесткое стекло. Сурин наклонился, хотел закрыть глаза мертвецу, но ничего не вышло, только руку о ресницы уколол, закостенело все, смерзлось.
    Прожектор утром почистили, и свет, заливающий все вокруг, был необычайно ярким. Уже собираясь вернуться в дежурку, Сурин заметил, что из кармана костюма торчит что-то тонкое и блестящее. Наклонился, ухватил пальцами, потянул и сразу пожалел об этом.
    На ладони его оказалась длинная женская шпилька. Ничего особенного, обыкновенная серебряная проволочка, какими обычно закалывают волосы немолодые замужние женщины. Не для красоты, а лишь для того, чтобы волосы в глаза не лезли.
    «Значит, все-таки была женщина? — подумал тогда Сурин. — Была и ушла! Не привиделась она мне! Не привиделась… Существует она! — Он спрятал шпильку во внутренний карман и воровато посмотрел на утренний мертвый город. — Она где-то здесь!»
    Все это произошло в его прошлое дежурство. Теперь трупы увезли, а шпилька так и осталась лежать в кармане. Не отрываясь, Сурин смотрел на бессмысленный светофор, на мигалку, и кулаки его постоянно сжимались и разжимались. Он не хотел больше думать о женщине, прячущейся в городе.
    В это время, когда все машины по списку уже прошли, обычно удавалось опустить шлагбаум и пару часов поспать, а тут ЧП, какой-то псих кружит на машине по городу. Можно было не сообщать, конечно, но мало ли что, а если он покружит и опять полезет на шлагбаум, не сбросив хода? Сообщили.
    Первый броневик с патрулем только отметился и сразу укатил в сторону станции, зато другой застрял. Вежливый лейтенант объяснил, что не считает нужным колесить по улицам — обычно это дает неважные результаты — и что, следуя последнему предписанию, он будет производить розыск, имея одну отправную точку, а именно данный пост ГАИ.
    — Скажите, а какая машина? Вы же разбираетесь, — вальяжно устроившись за столом на месте Гребнева, спрашивал он, и холеная ручка играла пальцами по краю стула. — Вы же можете по звуку определить марку? Вы же слышали?
    — Ну слышал, слышал! — неохотно согласился Гребнев, назло самому себе он, вернувшись в помещение, не снял полушубка. Снег на полушубке растаял, и черная ткань мокро блестела. — Не могу сказать. Хороший движок, сильный… Не могу сказать. Не знаю…
    — Какая-то неизвестная вам иномарка!
    — Может, «Кадиллак»? — вставил Сурин.
    — Нет! Нет, Петрович, ты ведь тоже слышал… — Гребнев повернулся к Сурину, он искренне пытался припомнить. — На ГАЗ похоже…
    — Какой?
    — Да не знаю я, лейтенант, не знаю. Совсем незнакомая машина.
    Сквозь стекло Сурин видел, как к подъезду ближайшей шестнадцатиэтажной башни подошли несколько человек в защитных костюмах. Один из них протянул руку и сорвал пломбу. Снег перестал падать, и на расстоянии все было хорошо видно, до черточки.
    — Ладно, ребята, — сказал лейтенант, и его пальцы перестали барабанить по сиденью. — Особой тайны во всем этом нет, и лучше будет, если я вас проинформирую. Все очень серьезно…
    — Думаешь, если серьёзу нагнать, то у нас мозги лучше работать будут? — спросил обиженно Гребнев. — Еще что-то случилось разве?
    — Много чего случилось. Сегодня с утра все на ногах.
    Он нарочно замолчал. Сурин смотрел, как исчезают одна за другой темные фигуры в распахнутых дверях башни. Когда последняя спина пропала и дверь захлопнулась, сквозь звон в голове вдруг прорвалась одна очень простая, банальная мысль.
    «Я видел женский силуэт в окне… Я нашел в кармане мертвеца женскую шпильку… — подумал Сурин. — Ясно видел, — он осторожно погладил себя по карману, в котором все еще лежала шпилька, — выходит, эта женщина была там в башне и ушла. Как можно уйти из дома, не повредив ни одной пломбы?»
    — Как можно выйти наружу, не повредив пломбы? — спросил он, обращаясь только к Гребневу.
    — Ты чего, Петрович?
    — Да вспомнил.
    «Наружу никак не выйдешь, — подумал он. — А вот в другое здание запросто можно, через систему коммуникаций. И зеки эти, наверное, по канализации прошли. Как же еще? Нужно будет проверить эту мысль. В каждом доме в подвале должен быть канализационный люк!»
    В окнах шестнадцатиэтажки замелькал свет сильных ручных фонариков. Прожектор, направленный теперь вниз, высвечивал треугольником небольшое пространство улицы. Остальной город за этим белым треугольником казался тенью. Дробил и дробил, усыпляя, желтый огонек в глубине улицы.
    — Ну так что еще серьезного случилось? — обращаясь к лейтенанту, спросил Гребнев. Хотя прошло уже много времени, он все не мог выбросить из головы лежащие под снегом слева от шлагбаума мертвые тела. — Зеки больше не беспокоят?
    — Зеки? Нет! Но утром наш патруль нашел «Лендровер» возле заброшенного кафе. Знаете, почти у въезда в зону. Новенькая машина. Ключи в замке зажигания, но водителя не было. Им бы его сразу взять, но сразу не сориентировались. А когда вернулись, машины уже не оказалось. Пошли в кафе, а там труп.
    — Может быть, и «Лендровер»! — сказал Гребнев. — Это та машина, на которой гоняют в «Кэмел-трофи». Может, и она… Я по ящику видел. Действительно, похоже по звуку… Хорошая тачка!
    — Отвезли тело на опознание. Как раз пришли по факсу материалы, когда я к вам по вызову выезжал.
    — Личность установили? — спросил Гребнев.
    — И личность установили, и вскрытие сделали. Оказалось, парень-то — отсюда. Инженер с АЭСки. Фамилию, извини, не помню, выпала фамилия. Но что самое интересное, умер-то он от интоксикации, боли не вынес. Рак у него оказался на последней стадии. Зачем, спрашивается, человеку на последней стадии в зону лезть? Загадка!
    Последнее слово лейтенант сказал по-детски, с придыханием, желая напустить побольше туману, но Сурина задела его предыдущая фраза.
    — Инженер со станции, — повторил он. — Инженер? — В голове звенело все сильнее и сильнее, шея зачесалась неприятно, и от нее зачесалась спина, но Сурин уже определил, чего хочет. — Пойдем, лейтенант. Пойдем, — сказал он, открывая шкафчик и вытаскивая свой комбинезон. — Кажется, догадался я, где они прячутся!

5

    Грубо сорванная с подъезда башни пломба болталась на одной нитке. У Сурина в кармане лежал пломбир, и захотелось сразу потянуть за эту красную нитку и заново опечатать. Им овладело какое-то возбуждение, то редкое лихорадочное состояние, когда чувствуешь победу, но еще не вполне уверен в своей правоте.
    Лейтенант толкнул дверь, включил фонарик, посветил внутрь подъезда и первым вошел внутрь. Сурин последовал за ним. Гулко разносились голоса и шаги. Хлопали наверху двери. Отчетливо и очень громко щелкнул какой-то замок. Наверное, с самой эвакуации, с того момента, когда старые хозяева возвращались на несколько часов, чтобы забрать вещи, в здании не было так шумно. Впрочем, когда по указанию дозиметристов грязные вещи заставляли все-таки оставить, может, было и пошумнее. Практически удавалось вывезти только мелочи: кольца, часть посуды, фотографии, если они были укрыты под стеклом, документы и те частенько приходилось заменять.
    «Идиоты! — подумал Сурин. — Кому это надо-то?.. Хотя от дозиметристов шума, пожалуй, не меньше…»
    В окно подъезда пробивался рыжий свет уличных фонарей, и, когда глаза немного попривыкли, в этом зыбком свете можно было разглядеть ступеньки, ведущие вниз, в подвал. Откинув ногой трехколесный детский велосипед и расшвыряв старые коробки, Сурин быстро спустился вниз, лейтенант шел рядом, чуть позади, освещая путь фонариком.
    — Не пойму, зачем это вам? — спросил он, помогая Сурину справиться с тяжелой металлической дверью, перекрывающей проход в подвал. — Могли бы просто сказать. Мы бы проверили вашу идею. Зачем было вам уходить с поста?
    — А интересно мне!
    Дверь пронзительно скрипнула и подалась. Они вошли. Лица обдало сырым воздухом. Луч фонарика, двигаясь по толстому кабелю в обмотке, перепрыгивал через мрак со стены на стену.
    — Под ноги светите, вниз! — сказал Сурин. — Где-то здесь должен быть люк канализации.
    Бетонный пол был покрыт, как и все в городе, неприятным черным осадком, но, в отличие от других помещений, здесь его нельзя было назвать пылью, осадок был сырой и легко соскабливался с подошвы.
    — А ну-ка, дайте мне!
    Сурин отнял у лейтенанта фонарик и посветил себе под ноги. Прямо возле его большого ботинка в черном густом осадке отпечатался другой маленький след.
    — В чем дело?
    — Видите! — Сурин показал на след. — Все-таки я не сошел еще с ума. Несколько дней назад здесь кто-то лазил. Отпечаток маленький, похоже, женский. Видите, даже форму туфельки можно угадать. Хотя, может, это и от сапога след. Знаете, бывают такие изящные женские сапожки.
    Несколько минут ушло на поиски круглой металлической крышки, но им не удавалось открыть заклиненный люк.
    — Нужен ломик какой-то, чтобы подцепить!
    Сурин ждал внизу, пока лейтенант сбегал за инструментом. Вернулся он уже в сопровождении двух оперативников.
    — Нет ломика! Давайте вот этим попробуем, — он протянул Сурину длинный металлический стержень, — подденьте только, а я подниму.
    Через какое-то время крышка подалась, и они спустились вниз по металлической лестнице. Застоявшаяся вонь канализации почему-то подействовала на Сурина возбуждающе. Он встал, широко расставив ноги, и прислушался. Оперативники спускались следом, их маленькие автоматы со звоном колотились о металл лестницы.
    — Какого хрена здесь так воняет? — спросил один из оперативников. — Сколько лет назад воду спустили?
    — Здесь давно спустили! — отозвался другой оперативник. — Но, я так понимаю, на АЭСке до сих пор ссут. Система-то, наверно, одна?
    «Глупость какая, зачем я сюда полез?.. — направляя луч фонарика вдоль грязно-серой трубы, подумал Сурин. — Действительно, система одна. Даже если та дамочка и уходила по этой вонючей трубе, то что ее сверху на свежем воздухе искать, что здесь — одинаково. Нужно весь город облазить!..»
    Труба изгибалась. Он прошел несколько поворотов, зачерпнул ботинком густую холодную жижу, выматерился и, возвратив фонарик лейтенанту, вернулся наверх. Когда он вошел в дежурку, Гребнев сидел за столом и что-то отмечал в своем списке.
    — Ну что там? — спросил он лениво. — Нашел свою мегеру в мехах?
    — Нет. Не нашел. Потому что не искал.
    — Я тебе вот что скажу… — Сурин заглянул через плечо Гребнева и увидел, что тот рисует на полях списка пропусков аккуратные женские ножки в туфельках. На списке красовалось уже четыре законченные картинки, и Гребнев работал над пятой. — Ты правильно придумал. Конечно, если кто-то прячется в городе, он пломбу с парадняка срывать не станет, глупо. Но люк, ведущий в канализацию, которой он пользуется для безопасного перемещения, постарается чем-нибудь заложить. Так что я думаю… — Авторучка осторожно вывела тонкий длинный каблучок. — Я думаю, нужно проверить хотя бы в пределах ближайших зданий. Я вообще не понимаю, почему этого до сих пор не сделали. Ведь ежу ясно, зеки эти мертвые по канализации лазили. Да, по-моему, и разговор уже был. Нужно только проверить, где проход закрыт, а потом эти здания раскупорить снаружи и осмотреть как следует.
    — А чего это у тебя? — спросил Сурин, улыбаясь и тыча пальцем в рисунок.
    — Это женские туфли! Разве не похоже?
    — А я думал, окорочка! — нервно усмехнулся Сурин. — На окорочка похоже вышло. Телячьи!

6

    Боли не было, и из любопытства Максим Данилович ходил по дому. В одной из квартир он обнаружил градусник за стеклом. Высокая узкая колба была наполнена фонарным светом, но красная черточка терялась. Максим Данилович потер пальцами стекло, подышал, опять потер.
    — Минус один! — сказал он. — Холодно!
    Будто слегка дотронулась до левого бока чья-то невидимая рука. Потянула. Последовав за Тихоном, он вышел на лестничную площадку. Было слышно, как шуршат этажом ниже какие-то тряпки, выбрасываемые Зинаидой из шкафа. Было слышно, как женщина тихонечко скулит: то ли плачет, то ли сходит с ума.
    «Наверное, завтра к вечеру уже в Киеве будем, — подумал он. — Хорошо бы… А она не старая совсем тетка, не старая… — В боку опять потянуло, и Максим Данилович оперся ладонью о кафельную стену. Стена была холодной и гладкой под перчаткой. — Сколько ей лет, интересно? Спрошу ее».
    — Чердаки они не проверяют, нечего там проверять… — звучал где-то впереди, выше по лестнице голос Тихона. Гуляло по голубому кафелю стен, по дерматину распахнутых дверей, по коричневым перилам лестницы легкое пламя свечи. — Месяц назад дозиметристы ходили, так выше четвертого этажа и не полезли, сволочи, заленились… Правда, недавно двух мертвых зеков в квартире нашли, стали наезжать. Ну все равно все здания не осмотришь. Город целый. Приедут человек двадцать, побегают по лестницам со своими автоматами и уедут… Они же не знают, где искать… А кабы и знали, мы их раньше заметим…
    На следующей лестничной площадке Максим Данилович приостановился, перевел дыхание. Опять потянуло в левом боку. Зачем-то потрогал кончиками пальцев губы, распухшие и сухие, нарочно покашлял, вытянул из кармана куртки пачку папирос, прикурил от спички.
    — Ну, ты чего там застрял? — послышалось сверху. — Поднимайся!
    Он не задул спичку, и она догорела в пальцах, рождая маленькие тени. Еще раз затянулся поглубже, прикусил картонный мундштук. Боль налетела и охватила его моментально, все тело, как тогда, в машине. Спичка прожгла перчатку. Острый крючок, вонзившийся в левую сторону живота, потянул вверх. Мрак перед глазами колыхнулся, поплыл… Папироска выпала из пальцев и покатилась по ступенькам.
    — Сейчас! — сказал он и, ухватившись за перила, сделал несколько трудных шагов. — Помоги мне! — прикусив губу и от вкуса собственной крови обретая хоть какую-то твердость, попросил он через силу. — Больно очень! Помоги!
    Все-таки удалось не закричать. Максим Данилович только сильно скрипел зубами. Он даже не упал ни разу. Опираясь на руку Тихона, он дошел на своих ногах до верхнего этажа — казалось, восхождение по лестнице продолжалось несколько часов — и рухнул на какую-то лежанку. Как потом стало видно, на низкий диван. Закрыл глаза и провалился в ад. Когда он открыл глаза, боли не было, только тупо стучало сердце, отдаваясь почему-то в бок.
    — Тебе когда в последний раз укол делали? — склоняясь к нему, спросил Тихон.
    Максим Данилович увидел в руках его шприц. Борода смешно шевелилась, глаза за желтыми очками улыбались.
    — Не помню, в больнице, наверно, не помню…
    — Как ты еще живой?!
    Максим Данилович неожиданно для себя просто присел на диване. Его удивило, как вокруг жарко. Это было маленькое помещение, комната метров восемь, окно задвинуто шкафом, и из-за полировки торчат тряпки. Несколько дорогих мягких стульев, возле двери узкий зеленый буфет, забитый банками и какими-то пакетиками. Впритык к дивану, на котором он сидел, стоял еще один диван. Человек спал, накрывшись с головой серым пледом, только по светлому локону, торчащему наружу, и по сдавленному кулачку с обручальным колечком можно было определить, что это женщина.
    — Сколько вас здесь?
    — С ней четверо.
    Тихон закатал рукав и зубами затянул выше локтя резиновый жгут. Отчетливо выдавились сквозь кожу плотные синие вены.
    — Уколы делать умеешь?
    Максим Данилович кивнул. На столе горела керосиновая лампа, рядом с лампой спиртовка, на спиртовке коробочка стерилизатора. В открытой картонной коробке лежали, как стеклянные патроны, небольшие ампулы с красными маркировками.
    — Предупреждать надо! — сказал Тихон, пинцетом вынимая из стерилизатора новую иглу. — Будь любезен, уколи. Я и сам могу. Но знаешь, иногда хочется, чтобы кто-то другой тебя уколол для разнообразия.
    — Она не может? — показав глазами на спящую женщину, спросил Максим Данилович. — Нет!
    — А кто она?
    — Отсюда, из Припяти, у нее вся семья погибла. Отец и муж, оба были пожарниками первой волны. Двое детишек тоже… — Он понизил голос до шепота. — Несчастная женщина. Ее сюда недели три назад привезли, думали, что покажет, где спрятан контейнер. Думали, знает. А она ничего не знает… Наврала!..
    — А что за контейнер? — осторожно спросил Максим Данилович.
    Но он напрасно опасался, Тихон ответил даже охотно:
    — Не знаю точно. Это заказ. Мы в основном на него и ориентировались. Вся затея ради этого контейнера. Но подробности нам ни к чему. По всей вероятности, какое-нибудь стратегическое сырье. Серьезные деньги. Да чего уж тут говорить. Нет его. То бишь есть, но где он тут в городе запрятан? Иди ищи!
    — Она тоже больна? — сообразив, что в кармане его все еще лежит чужой паспорт с вложенным в него планом, сменил тему Максим Данилович.
    — Несчастная, говорю, женщина! Чтобы сюда пробраться, наврала про контейнер. Изнасиловали ее, били. Ну что об этом… В общем, не хочет она возвращаться… — шептал Тихон. — Здесь, говорит, мой дом. Но конечно, в своей квартире жить она не может, там рядом пост, иногда только пробирается какие-то вещички взять. А вообще безвредная она. Хороший человек!
    Сделав Тихону укол, Максим Данилович снял с него очки, помог прилечь. Попробовал рукою лоб.
    — Ей, наверно, тоже нужно? — спросил он шепотом, почему-то испугавшись разбудить спящую незнакомую
    женщину. — Зине тоже сделать укол нужно? Это годится? — Он взял из коробки ампулу и поднес ее к самому лицу Тихона, тот открыл глаза и закрыл.
    — Да, это для всех хорошо… — прошептал он. — Доктор знает…
    Спускаясь по лестнице, Максим Данилович совсем уже не чувствовал боли, даже какое-то легкое возбуждение возникло. Он не взял ни лампы, ни свечи, но глаза быстро справились с темнотой, и в отраженном кафельными стенами свете окон вполне можно было сориентироваться. Теперь уже у него не оставалось сомнений. В кармане лежал план, при помощи которого можно было найти контейнер.
    «Чертеж — это контейнер, — думал он. — По всей вероятности, в контейнере уран. Не скажу. Незачем эту дрянь из зоны вытаскивать. Здесь ей самое место! Не стану грех на душу брать!»
    На площадке четвертого этажа Максим Данилович остановился. Раскурил папиросу. Внизу, в квартире, выбранной Зинаидой, все так же шуршали тряпки. Он проверил в кармане металлическую коробочку со шприцем — коробочка была горячей — и пошел вниз.
    Толкнув рукой дверь, он очень осторожно вошел в квартиру, сделал несколько шагов и остановился. Чиркнула спичка. В ее свете появилась женская уродливая фигура в ватнике, платок на круглых плечах. Зинаида зажгла свечу и долго прилепливала ее возле зеркала. Женщина не видела вошедшего. Он осторожно затушил папиросу о стену. Нужно было уходить, но почему-то Максим Данилович замер на месте. Папироса в руке потухла. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, но сразу открыл.
    Женщина в ватнике встала перед зеркалом, медленным движением она сбросила платок и расстегнула одну за другой большие пуговицы. Ватник упал на ковер, платок, порхнув белыми кистями, задел носки ботинок Максима Даниловича. Он боялся даже дышать.
    «Что я, свихнулся? Что я, бабы в жизни не видал?.. Что я, мальчик?! От страха это, от страха… — Испытывая давно забытое волнение, он осторожно попятился, потом подался вперед, замер. — Я укол ей пришел сделать. Укол!»
    Белое женское тело, поворачивающееся перед зеркалом в свете свечи, казалось ему чем-то совсем нереальным. Вовсе она и не была старой, никак не больше тридцати. На кровать были брошены, вероятно, вынутые из шкафа платья, и Зинаида по одному прикладывала их к себе.
    — Господи! — прошептал Максим Данилович, но женщина не услышала его голоса.
    Наконец, остановив свой выбор, она облачилась в белый шелковый пеньюар, развернулась на месте, каким-то балетным движением подняла руку. Отражающиеся в зеркале ее глаза казались огромными и желтыми, а под просвеченной тканью будто лилось густое молоко. Балетное движение продолжалось, наверное, полминуты. Зинаида вдруг присела, оскалилась своему отражению и с громким подвывом кинулась на постель. Упала на живот и закричала во весь голос. Ударила кулаками в прогибающийся матрас. Отшвырнула подушку, опять повернулась, села.
    — Ну иди! Иди! — закричала женщина дурным голосом, обращаясь уже к нему. — Иди ко мне!

7

    К половине четвертого утра были установлены два заблокированных канализационных люка: один на параллельной улице, как раз в том доме, где были обнаружены застреленные зеки, другой чуть дальше, в районе старой застройки, но сразу проверить идею Сурина не смогли.
    Во-первых, чтобы сопоставить карту города и карту канализации, потребовалось время, а во-вторых, вернулась первая группа, обследовавшая окрестности АЭС, и, набившись в дежурное помещение ГАИ, оперативники устроили небольшой полуночный фуршет. Пили мало, кто кофе из термоса, кто спиртное, ели тоже немного, какой тут может быть аппетит. Рабочий стол, заставленный открытыми банками, бутылками и стаканами, сразу оказался залит водкой и недоступен Гребневу. Графики испорчены и погребены под тушенкой, телефон практически все время занят.
    — Да нащупали, нащупали… — кричал в трубку молодой лейтенант. — Да идея продуктивная. Примерно понятно, где они. Если там, конечно, кто-то есть, то понятно… Машина? — Он потряс трубку. — Алло!!! Алло!!! Машину куда можно спрятать? Да… — Он на весу развернул карту и посмотрел уже отмеченное место. — Да, тут есть гараж. Ее можно было в гараж поставить. Марка? Предположительно это «Лендровер». Да, есть, есть такая марка. Зарубежная. «Кэмел-трофи»! — он кричал уже во все горло. — «Кэ-мел-трофи», говорю!
    Гребнев, стоя со стаканом в руке, сквозь стекло видел Сурина. Снег прекратился, прожектор заливал площадку перед шлагбаумом. Один броневичок стоял прямо возле полосатого рельса, другой чуть поодаль. Дверца второго была отодвинута, водитель, похоже, спал на своем сиденье. Сурин опять проверял щиток. Шлагбаум не хотел подниматься.
    «Чего они тянут… — подумал Гребнев и отхлебнул из своего стакана. — Два шага. Пошли, проверили и уехали. Спать легли. Чего тянуть?»
    В дежурке было душно и шумно, некоторые оперативники сидели на полу, не меняя угрюмого выражения своих лиц, перешептывались. Лейтенант положил телефонную трубку.
    — Ну что там, вспомнили про «Кэмел-трофи»? — спросил его один из оперативников, посмотрев снизу.
    — Вспомнили! — зло сказал лейтенант. — Сейчас начальство приедет. Не доверяют нам. Забыть не могут этих мертвецов в квартире. Говорят, хватит. А тут еще труп в кафе. Если бы так умер, ладно, а то ведь все стекла изрешетили.
    — Так он же от рака, вроде, того?
    — Их не интересует. — Лейтенант устало посмотрел на стенные часы. — Стреляли, и труп есть, чего еще? Так что будем начальство ждать!
    Слепо поводив головой в поисках свободного стула, он опустился на пол рядом с оперативником.
    — Умыться бы надо! — сказал он неуверенно. — Пропахли все…
    Проводок следовало, конечно, припаять, но Сурин просто замотал. Затянул маленькими щипчиками для ногтей, другого инструмента под рукой не нашлось. Захлопнул панель. Ударил кулаком. Повернулся. Нужно было проверить, как работает. Он устал и за звоном в собственной голове не услышал звука приближающейся машины, он увидел горящие фары прямо перед шлагбаумом.
    — Давай! — крикнул Сурин и махнул деревянно рукой. Загудел электрический мотор. Со скрежетом тяжелая
    крашеная балка поползла вверх. Фары машины загорелись сильнее. Балка доползла до середины, в щитке что-то зашипело, мелькнула короткая искра. Струйка дыма выползла из-под панели. Шлагбаум замер под углом в тридцать градусов.
    Дверца машины распахнулась. Увидев знакомую фигуру, Сурин испытал брезгливое чувство, подобное тому, какое он испытывал в детстве, засовывая в молочную бутылку скользких лягушек головой вниз. Щеголь из «Кадиллака» прятал подбородок в узкий воротник кожаного плаща, в свете прожектора его ноги в начищенных ботинках выглядели смешно. Он был без комбинезона. Наверное, очень спешил, и Сурин, отметив это обстоятельство, хотел как-нибудь пошутить, но не стал, поленился.
    — Документы, — устало потребовал он, сразу протягивая руку.
    «Ну и дурак же я… — разворачивая маленькую твердую книжечку и упираясь в шапку «Министерство энергетики», отметил про себя Сурин. — Обыкновенный ревизор! Контролер. Сволочь кабинетная! Ничего больше!»
    — Разрешите пройти! — сказал щеголь и слегка оттолкнул Сурина. Тот качнулся на уставших ногах, подался назад.
    Внутрь, в дежурку, идти не хотелось, перед глазами в черной глубине улицы дробил и дробил желтый глазок.
    Захотелось прилечь тут же на асфальт и заснуть. Со звоном балка шлагбаума ударилась о свои рогатки. Запищал дозиметр. Подняв голову, Сурин поискал в башне то окно. Но твердо определить его не смог. Все окна были черными, без света. Все отражали оранжевое сияние улицы.
    «Хватит мне… Пусть посадят. Больше я на смену не выйду… Хоть под трибунал, — текли в голове сонные мысли. — Если трибунал будет в Киеве, хорошо. В камере должно быть сухо… Сухо и тепло… Там не будет ничего звенеть!»
    Рядом в помещении дежурки раздавались громкие голоса.
    Сам не желая того, Сурин прислушался.
    — Я запрещаю вам подобную проверку. Утром будут дозиметристы. Вы обеспечите их безопасность… — кричал щеголь из Министерства энергетики. — У меня особые полномочия. Я имею право не только вам приказывать. Я могу и…
    «А ведь он знает. Знает, кто там… И про «Лендровер» знает… И про стрельнутых зеков… И про все остальное… — подумал Сурин. — Он сейчас все сделает, чтобы мы в эти гаражи проклятые не полезли».

8

    Склоняясь к зеркалу, Зина мазала губы. Максим Данилович видел ее белесый профиль, помада золотилась в свете свечи. Она облизывала рот и опять мазала. Распущенный пеньюар прозрачной складкой лежал на постели рядом с его рукой, и можно было разглядеть выпирающую в сторону зеркала грудь и немного обвисший бок женщины. Она закончила работу, нарисовав уголки, загнутые вверх, закрыла помаду. Бросила цилиндрик куда-то в темноту и повернулась к нему.
    — Как тебя зовут? — спросила она, склоняясь.
    — Макс!
    — А по правде?
    — По правде Макс. Мне дали какие-то другие документы, но я не помню, что там написано.
    — Должен был запомнить.
    — Думаешь, пригодится еще? — Он лежал на спине, положив обе руки под голову, и рассматривал находящееся совсем рядом почти молодое женское лицо. Из нарисованных золотых губ Зинаиды вырывалось горячее дыхание, она не ответила. — Покурить надо!..
    — У меня нет.
    — В куртке, в кармане посмотри.
    Он закурил от поднесенной спички, затянулся дымом, легко удержал подступивший кашель. Прислушался к себе, боли не было.
    — Я тебе нравлюсь? — отбирая папиросу и тоже затягиваясь, спросила Зинаида. Она присела на кровати, скрестив голые ноги.
    — А то?!
    — Нет, без шуток…
    — Какие шутки. Я вот все пытаюсь вспомнить, когда последний раз с женой этим делом занимался. И не помню. Как-то уж очень давно… Не хотел я, что ли?..
    Она отдала папиросу и поднялась. Разминая в медленных движениях руки, прошла по комнате.
    — Никогда у меня такой квартиры не было, — сказала она. — И не будет никогда. — Переступая босыми ногами, она подправила на окне занавеску, потом подошла и прикрыла дверцу шкафа. Дверца скрипнула. — Жалко как!
    — Давай в этой поселимся?
    — А чего? — согласилась она. — Вполне! Свеча потекла, сильно вспыхнула и потухла.
    — Слушай, а почему я тебя из Киева не взял? — спросил Максим Данилович, закрывая глаза. — Зачем нужно было встречаться на полдороге? Какой смысл?
    — Есть причина!
    — Какая причина?
    В городе за окном было тихо, только очень далеко, как в полевой рации, смешиваясь в неясной какофонии, бубнили мужские голоса.
    — Ну, во-первых, больше шансов, что кто-то дойдет. — Она вновь опустилась на постель и осторожно положила руку на его грудь, рука была горячей и сухой. — И так по дороге двоих потеряли. А во-вторых, — ее рука поползла вверх по его телу, и пальцы Зинаиды осторожно вынули папиросу из его пальцев, — кто-то должен был вести вторую машину.
    — Вторую машину? — удивился он. Приоткрыв глаза, он смотрел, как разгорается красный кончик папиросы.
    — Ну, — она выпустила прямо ему в лицо струйку дыма, — я ее в лесу спрятала. В двух километрах от кафе.
    — Так ты что, шофер?
    — Тебя анкетные данные интересуют? — Скажи…
    — Водитель трамвая! В разводе. Тридцать восемь лет. Мужик мой ушел. Скот. Узнал, что я — все… один убыток, и свалил!
    — Я бы от тебя не свалил!
    — Правда?
    — Правда. Но значит, можно было вообще без меня обойтись.
    — Нет. Нельзя. Водитель наш погиб.
    — В каком смысле погиб?
    — В прямом! Пулю получил. Они думали, что Татьяна знает, где этот чертов контейнер запрятан. Хотели вытрясти из нее. Тихон отказался в этом участие принимать. Но Туманов двух красавцев притащил. Зеки беглые из «десятки». Полный беспредел. Изнасиловали ее, стали финкой грудь резать, а она молчит. Знала бы — сказала, но она ж не знает! Володя и не выдержал. Вошел в комнату и в упор застрелил обоих. Туда им и дорога, конечно, а ему плохо стало. Я так понимаю, он в своей жизни муху не обидел, а тут два трупа. Трясся весь, больно смотреть. Вырвало его. Тихон пытался укол ему сделать, но не получилось. Психанул он и рванул в лоб на шлагбаум. Если бы менты чухнулись, то все. Сюда бы полк, наверное, пригнали зачистку города делать. Хорошо, доктор его тело прибрал вовремя. У клиники, понимаешь, договор с министерством на такого рода услуги… — Она снова затянулась папиросой. — Слишком много онкологических больных отсюда. В последнюю минуту тело перехватил.
    — А кто это Туманов? Хотя не надо, не говори, меня это не касается… Чем меньше буду знать, тем и лучше!.. — сказал Максим Данилович.
    — Зеков-то нашли почти сразу. По следам от машины, — продолжала Зинаида. — Володя, когда в шлагбаум врезался, еще успел по менту выстрелить. Слава богу, не убил. Оружие у него нашли, наверное, экспертизу сделали, пистолет-то тот же самый, из которого зеков убили. Но обошлось. Вроде как он тоже зек без документов. Пролезли они втроем вроде в город и разборку спьяну устроили. В общем, обошлось!.. Обычное дело.
    — Скажи, Зина, а у него, у этого парня, у Володи, была на левом запястье татуировка? — спросил Максим Данилович. — Якорь и змей вокруг такой…
    — Не знаю. Я с ним не трахалась.
    — А этот в кафе, он-то что?
    — Инженер? По замыслу, он мог указать нам, где контейнер спрятан. Но теперь все. Никаких контейнеров. Я честно тебе скажу, может, так оно и лучше. А то ведь продадут уран какому-нибудь Саддаму Хусейну, а он бомбу сделает. Зачем такой грех на душу брать. Обойдемся шубами. Одна шуба может стоить пятьсот баксов, а другая, точно такая же, все пятьдесят тысяч. Не хило?
    — А почему именно шубы? Взять больше нечего?
    — Я тоже у Саши спросила. На такую сумму больше нечего. Золото и драгоценности — их помыть можно, их отсюда все вывезли. Электроника — гроши. Что тут возьмешь? Мебель? Запчасти от машины? А там должно быть сорок шуб. Умножь. Нам всем по десять процентов от выручки. Остальное на онкологию пойдет. Ты клинику видел?
    — Видел!
    — Финансирование заморозили еще пять лет назад, все на свои деньги, и аппаратура и мебель… Знаешь, сколько он народу спас? Он гений.
    На лестнице послышались шаги. Кто-то осторожно спускался сверху. Сыпалась по ступенькам звонко какая-то мелочь. Зинаида бросила папиросу и нервным движением запахнула пеньюар. Присев на постели, Максим Данилович посмотрел в сторону двери. Дверь все время так и оставалась открытой. Свет керосиновой лампы легким золотом скользнул по косячку, осветилась большая прихожая, только теперь он увидел, сколько на полу повсюду мусора: битые лампочки, игрушки, тряпки, кухонная утварь, как только не порезался в темноте. Через минуту в проеме двери возникла темная фигура. Блеснули круглые желтые очки.
    — Пора, — сказал Тихон, и борода его весело задралась. — Поднимайтесь наверх. Через десять минут я вас жду.

9

    Первым тихо поднявшись по лестнице, Максим Данилович зачем-то постучал в дверь, прежде чем войти. Женщина дернула головой и посмотрела на него с любопытством. Одетая в синюю кофту и мятую черную юбку, она сидела за столом. На нем все так же стояла коробка с ампулами, на расстеленном вафельном полотенце несколько шприцев и железная коробочка стерилизатора. В руке женщина неловко сжимала большой нож. Перед ней была неаккуратно продырявленная консервная банка.
    — Помогите мне! — сказала она. — Консервный ключ куда-то делся, никак не могу найти, а ножом у меня не выходит.
    Он кашлянул в кулак и сказал, почему-то немного смутившись:
    — Максим!
    Он взял нож из ее дрожащей руки и, подвинув банку, коротким ударом продырявил тонкую жесть.
    — Татьяна! — представилась женщина. — У вас хорошо получается.
    — Богатый опыт.
    — В походы часто ходили? — Она нервно закуталась в кофточку.
    Максим Данилович отметил про себя, что выразилась она строго в прошедшем времени: «ходили» прозвучало печально, как светлое воспоминание об усопшем.
    — На войне научился, — ответил он.
    — Афган?
    — Нет, чуть пораньше. Чехословакия.
    — Хорошо стреляете?
    — Не знаю, давно не пробовал. — Положил нож и нажимом пальцев отогнул желтую крышку. — Прошу вас.
    — Поешьте сами. — Она с явным отвращением разглядывала розовую жирную тушенку, похожую в свете свечи на жидковатое желе. — У вас будет тяжелая работа. Вам нужны силы. Хлеб в буфете на первой полке слева.
    Максим Данилович вытащил папиросу, она оказалась последней, и прикурил. Пустил облако дыма.
    — А вам не нужны силы?
    Он присел напротив женщины и демонстративно выпрямился.
    Судя по звуку шагов снизу, Тихон и Зинаида уже поднимались по лестнице.
    — Какая у меня работа? — Ощутив на себе его взгляд, Татьяна поправила рукой волосы, явно пытаясь скрыть свое изуродованное левое ухо, и снова потянула свою кофточку. — Покажу вам, где машина стоит. Где взять бензин, покажу, как лучше проехать. А потом что, можно на диван завалиться, книжку читать.
    — Вы не поедете с нами?
    — Нет, не поеду.
    — Почему?
    — Потому что я уже приехала!
    У нее было бледное острое лицо, маленькие губы чуть выпячивались. На Максима Даниловича смотрели печально тусклые серые глаза, которые не моргнули ни разу за несколько минут.
    — У вас здесь, наверно, хорошая библиотека? — все еще ощущая неловкость, спросил он.
    — Городская… Но можно и по квартирам посмотреть. Книги-то почти не брали с собой, их не почистишь.
    — И шубы не брали?
    — Шубы как раз брали… Был случай… — Бесцветные маленькие губы слегка разошлись в улыбке, в глазах тоже что-то мелькнуло. — Но это сейчас не имеет никакого значения…
    «Она живет здесь, — подумал Максим Данилович. — Прячется… Она, наверное, немного не в себе… Не удивительно, после смерти всей семьи. После того, что сделали с этой женщиной голодные зеки. Но она знает, где контейнер. Знает!»
    Приняв мгновенное решение, он вытащил из кармана листок, развернул и показал его женщине. Татьяна вяло кивнула и опять поправила волосы, прикрывая свое изуродованное ухо.
    — Не беспокойтесь. Я не скажу никому! — шепнул Максим Данилович.
    — Конечно… — В первый и последний раз в глазах этой женщины мелькнул короткий огонек жизни.
    Пока Тихон занимался стерилизацией шприцев, Зинаида, вошедшая вслед за ним, присев на край дивана, больными глазами отслеживала каждое движение. Сам не испытывая боли, Максим Данилович сообразил, что Зина уже на последней стадии, и если ей теперь же не сделать укол наркотика, то через минуту она закричит на весь город и кинется из окна от боли.
    — Теперь вы! — Сделав укол Зинаиде, Тихон заправил новый шприц и повернулся к Максиму Даниловичу.
    — У меня ничего пока не болит.
    — Это неважно. Если сейчас не болит, это не значит, что через час не заболит. Вы должны быть в полном порядке, иначе, сами поймите…
    Зинаида пошарила в буфете, взяла сигарету, прикурила и, застонав, присела на диване, ее широко раскрытые глаза подернуло пленочкой мути.
    — Теперь ты меня уколешь, — сказал Тихон, выдергивая иголку из вены Максима Даниловича. — У тебя это хорошо выходит.
    — У тебя что?
    — Это не имеет значения, что у меня. Онкология… — Белые большие руки неловко надпилили ампулу. — Если не можешь, я сам!
    — Почему, давай! — В отличие от Зинаиды, кроме приятного покалывания в затылке, Максим Данилович не почувствовал ничего. — И когда ты должен был?
    — Давно!
    — Значит, есть какие-то шансы?
    — Затяни… — Желтые очки блеснули, борода задралась. Тихон протянул ему резиновый жгут. — Нету никаких шансов!
    Тушенка так и осталась никем не тронутой. Вскрытая жестянка с красно-розовым мокрым мясом стояла на столе рядом с полотенцем, на котором неряшливо валялись уже использованные шприцы. Очень захотелось покурить, но папиросы кончились, а сигарету Максим Данилович брать все-таки не стал. Он только поправил свою куртку, вынул и демонстративно проверил пистолет.
    — Сверим часы! — сказал Тихон — он еще не застегнул манжеты — и показал Максиму Даниловичу большой круглый циферблат на своем запястье. — Сейчас у нас девять пятнадцать. — Он завел часы, потряс их, приложил к уху. — Ваша задача: взять машину и подогнать ее в нужное место. Татьяна вас проведет до гаража и покажет, как проехать. Ровно в десять вы должны быть там.
    — Раньше можно?
    — Нет. Точно приедете, — он повернулся к Зинаиде, — как считаешь, успеем мы проверить коллекцию по каталогу?
    Зинаида пожала плечами, после укола она никак не могла прийти в себя. Щеки ее порозовели, кончики пальцев, в которых она сжимала потухшую сигарету, сильно дрожали.
    — Чего там проверять? — сказала она, встряхивая головой. — Эксперта у нас нет. Я думаю, нужно взять столько, сколько получится. Мне кажется, лучше вообще все взять.

10

    После укола Тихон заметно ослаб. Спускаясь по лестнице впереди, он с трудом передвигал ноги и все время хватался за перила. Внизу, в подвале, он не смог в одиночку подвинуть железный ящик, поставленный сверху на канализационный люк, и Максим Данилович вынужден был помочь.
    — Может, отложим? — спросил он, эхо умножило вопрос. — Может, отложим?
    — Нет!
    Железные перекладины были влажными. Ботинок соскользнул, и Максим Данилович с трудом удержался, повис на руках. Тягучий запах канализации и темнота охватили его. Бродил по каменной трубе очень слабенький желтый луч фонарика.
    — Здесь кто-то был ночью! — сказала Татьяна. — Посмотрите! Отпечатки сапог. — Она показывала куда-то вниз, себе под ноги. — Похоже, они нашли люк.
    Вязкая желто-коричневая масса на секунду осветилась, и фонарик погас. Тихон выругался. Отшвырнул фонарик в темноту, и тот ударился где-то рядом о стену, покатился и с бульканьем провалился в поток.
    — Ровно в десять, — сказал Тихон, и голос его уже заметно окреп. — Не раньше.
    Было слышно, как удаляются их шаги, сыплется под обувью, мокрая бетонная крошка. Глаза никак не хотели привыкать к темноте. Дышать было трудно.
    — Держитесь левой рукой за стену, — сказала Татьяна. — Я пойду впереди. Тут всего метров двести. Скажу, когда повернуть.
    После поворота над головой замерцал круглый ободок света. Здесь был выход на поверхность. Максим Данилович попробовал пальцами лоб. Лоб был мокрым от пота. Сверху доносились гудение моторов, голоса, шаги. Крышка люка вздрогнула.
    — Тихо! — сказала Татьяна, прижимаясь к стене. Она схватила Максима за край куртки и потянула. — Встань здесь.
    Лязгнуло. Люк отодвинулся. Угол света оказался таким пронзительно-белым, что Максим Данилович заморгал. Сверху в люк заглядывало чье-то лицо. Была видна рубчатая подошва ботинка.
    — Спустимся здесь? — спросил наверху молодой голос.
    — А оно тебе надо? — отозвался другой.
    Татьяна приложила сухие пальцы к губам Максима Даниловича и прошептала:
    — При необходимости стреляй в них.
    — Так хуже будет! — возразил он.
    — Тише! Хуже не будет. На выстрелы сразу внимания не обратят, тут часто стреляют, в особенности днем…
    Но обошлось без стрельбы. В люк медленно опустился длинный шест с дозиметром на конце, и гулкое эхо бетонного коридора расширило судорожный треск.
    — Очень грязно! — сказали сверху и люк закрыли.
    Опять стало темно. Пальцы Татьяны с трудом оторвались от его рук, несколько минут они стояли лицом друг к другу, оба прислушиваясь.
    — Пошли! — сказала Татьяна. — Здесь действительно слишком грязно.
    Они прошли по трубе дальше. Поднялись наверх, пересекли бегом улицу, Максим Данилович только и успел, что смахнуть выступившие слезы и несколько раз вдохнуть холодного чистого воздуха, когда пришлось снова спуститься вниз. Татьяна объяснила, что можно было бы пройти и по канализационной системе, но слишком долго. Еще минут через пятнадцать они поднялись по крутой лестнице с металлическими широкими ступеньками и оказались в помещении гаража. Здесь было светло. В косые верхние окна падало солнце.
    — Богатый выбор, — сказал Максим Данилович, разглядывая машины. — Они что, на ходу, что ли, все?
    — На ходу! — зло сказала Татьяна. — Баки полные. Но ты все-таки проверь. Нам случайности ни к чему. Если заглохнешь посреди улицы, оперативники из тебя сито сделают. Проверь как следует.
    Пока он выбрал машину и, тщательно осмотрев ее, залил полный бак, Татьяна вышла наружу и сняла с ворот гаража навесной замок. Ворота она при этом открывать не стала.
    — Ты в ней уверен? — носком туфельки неловко стукнув по скату, спросила она. — Не подведет?
    — Не подведет!
    Судя по всему, выбранный ЗИЛ пробежал за свою жизнь не больше ста километров. Кабина многие годы была плотно закрыта, и в ней удивительным образом сохранился запах новеньких сидений. К переднему стеклу была прилеплена цветная фотокарточка: женщина и двое детишек, а в бардачке Максим Данилович, к своему удовольствию, нашел под кожаными перчатками без пальцев початую пачку папирос «Север».
    — Поедем? — довольным голосом спросил он.
    — Рано еще… — Она взглянула на свои часики. — Не стоит раньше времени шум поднимать.
    Папироса была сильно пересохшей, и дым просто опалил горло. Татьяна забралась в кабину, присела рядом, было видно, как она расслабилась, закрыла глаза, руки упали и разжались.
    — Ты давно здесь живешь? — осторожно спросил Максим. — В смысле, в городе?
    — Я всегда здесь жила, — не открывая глаз, сказала Татьяна. — Два года до взрыва и три последних недели. Думаешь, я сумасшедшая?
    — Думаю, да.
    — Правильно думаешь.
    Какое-то время они молчали, Максим разглядывал ярко освещенные окна. Стекла были поделены на большие зеленые квадраты. Стекло, заключенное в металлические тонкие рамки, почему-то успокаивало.
    — А Тихон, он тоже? — спросил Максим.
    — Он нет, совсем другой расклад. Тебе интересно? — Максим кивнул, чуть-чуть опустив небритый подбородок. — Тихон, он же мальчик еще совсем, — сказала Татьяна. — Мы тут его день рождения отметили. Ему двадцать семь. Он здесь давно. В первую неделю приехал, так и остался. После взрыва сюда их много нагнали, студентов-медиков. Комсомольцы, — в голосе ее прозвучала нехорошая нотка, — комсомольцы-добровольцы, хиппи бородатые в желтых очках. Спасали других, и многие получили такие ожоги, что калеками стали…
    «Она с ним спит? — зачем-то подумал Максим Данилович. Он глянул на часы и осторожно повернул ключ зажигания. — Или не спит… Он же импотент, наверное… Интересно, почему он здесь остался? — Мотор взревел в тишине, напугав его. Татьяна открыла наконец глаза. Максим Данилович почти перестал замечать, что ее левое ухо изуродовано. — А в общем симпатичная же женщина! — подумал он. — Красивая!»
    Машина тронулась с места, покатила. Зашуршали новенькие покрышки. Выходить и открывать ворота показалось лишним, и Максим Данилович просто на малой скорости выдавил зеленые высокие створки. Благо, открывались ворота наружу.

11

    Судорожное мигание светофора раздражало его, желтый сигнал ритмично вспыхивал и гас в конце улицы. Как профессионал, Максим Данилович не мог на него не отреагировать, он понимал, что светофор в Припяти — это чистая бутафория, но понимание не спасало. Он никак не мог избавиться от иллюзии, что проезд постоянно открыт.
    Притормозив на перекрестке, глянул на Татьяну. Лицо ее было напряжено, скулы заострились, глаза полуприкрыты. Затянулся пересохшей радиоактивной папироской. Навстречу прошел, не сбросив скорости, львовский автобус с окнами, закрытыми свинцовыми щитами, и заваренной задней дверью.
    Грузовик сильно тряхнуло на искалеченном гусеницами асфальте. Максим закашлял, поперхнувшись сухим дымом.
    — Налево! — прошептала Татьяна. — Останови перед кинотеатром.
    Солнце исчезло, стало сумрачно, серо. Пропущенные через большую тучу лучи почти обесцвечивали город вокруг. Взревывая двигателем, машина остановилась.
    — Не глуши! — попросила Татьяна.
    Высокие двери кинотеатра были приоткрыты. На ступеньках стояли большие картонные коробки из-под телевизоров, шесть штук. Рассыпан какой-то непонятный мусор, валяется светлый женский плащ, и сбоку под афишей что-то круглое, похожее на шляпу. Рассчитанные на неделю и провисевшие девять лет, афиши кинотеатра были похожи на прямоугольные буро-зеленые пятна. Максим Данилович попытался прочесть, но прочесть не получилось.
    — Какое было кино? Что здесь шло? — показывая на афишу, спросил он.
    Татьяна вслед за ним выскочила из кабины на асфальт.
    — Ничего не шло. Показ моделей здесь устраивали девять лет назад. Хотели устроить. Выставку элитарных меховых изделий. Шикарное мероприятие. Держи, — она протягивала ему свернутый в трубочку каталог, — здесь все нарисовано!
    Женский плащ был мокрым и каким-то грязным. Поднимаясь по ступенькам, Максим Данилович попробовал толкнуть его подошвой, ткань захрустела. Наверное, когда-то он был сброшен напуганной манекенщицей. Много лет его швыряло по этой каменной лесенке вверх и вниз, но никому и в голову не пришло убрать.
    Дверь кинотеатра растворилась со скрипом. Вышел Тихон.
    В руках его была еще одна коробка. Бросилась в глаза выцветшая красная надпись на картоне: «Не кантовать», под надписью была оттиснута черная перевернутая рюмка. Тихон поставил коробку рядом с предыдущими. Он посмотрел на машину, кивнул и показал рукой на вход. Поправил свои желтые круглые очки.
    — Еще семь штук осталось, — сказал он и опять показал рукой в раскрытую дверь. — Они там!
    Максим Данилович крутил в руках свернутый в тугую трубочку журнал. Почему-то каталог раздражал.
    — Можешь выбросить его, — сказал Тихон. — Все равно теперь уже проверять времени нет. В Киеве разберемся.
    Внутри за полутемным гулким фойе, где все еще смотрели со стен большие черно-белые фотографии кинозвезд девятилетней давности и почему-то пахло мокрой известкой, в комнате администратора, среди поваленной мебели и побитых телефонных аппаратов, Максим Данилович нашел Зинаиду. Зинаида как раз увязывала последнюю коробку.
    Она затянула последний узел и быстро глянула из-под спутавшихся волос.
    — К вечеру в Киеве будем, — сказала она.
    Максим Данилович протянул ей журнал. Взял коробку, та оказалась легкой, почти невесомой. Когда он вышел на улицу, Тихон уже распахнул металлические дверцы кузова и забрался внутрь машины.
    — Где Татьяна? — спросил Максим Данилович, подавая ему коробку. — Куда она делась?
    — Кино пошла смотреть! — недовольным голосом отозвался Тихон, двигая телевизионную коробку, в которой, вероятно, были упакованы драгоценные шубы, по металлическому полу машины. — У всех свои привычки…
    — Какие привычки? Куда она пошла?
    — Подавай, времени нет… — Тихон, выглянув из кузова, протягивал руки. — Через полчаса мы должны выбраться из города. Если не выберемся за полчаса, потом сложно будет.
    Подавая последнюю коробку, Максим Данилович попросил:
    — Минуту подождите меня!
    — Стой! — крикнула Зинаида, но он уже повернулся и взбежал по ступенькам.
    — Я сейчас, быстро. Забыл у нее кое-что спросить… Пустой кинозал, куда он ворвался, откинув тяжелую
    пыльную занавесь, показался ему совсем обычным, таким бывает любой кинозал, когда зрители только что