Скачать fb2
Правда о «Вильгельме Густлофе»

Правда о «Вильгельме Густлофе»

Аннотация

    Благодаря группе английских авторов подробности потопления лайнера «Вильгельм Густлоф», считавшегося символом Третьего Рейха, становятся общеизвестными. Эта книга — не сухое изложение документальных фактов, а захватывающий рассказ о судьбе людей, ставших жертвами ужасной морской катастрофы.
    Кристофер Добсон, Джон Миллер и Роберт Пейн впервые воссоздают полную и объективную картину страшных событий 30 января 1945 года. Отчаянное положение, в котором оказались люди, споры среди немецкого командования о распределении полномочий и трагические случайности привели к беспрецедентной мученической гибели тысяч беженцев из Восточной Пруссии.
    Книга содержит неизвестные ранее подробности о последнем выходе в море «Вильгельма Густлофа», интервью с пережившими катастрофу свидетелями и теми, кто нес ответственность за этот рейс.


Кристофер Добсон, Джон Миллер, Роберт Пейн Правда о «Вильгельме Густлофе»

    Хочу искренне поблагодарить Редкобородова Николая Яковлевича — штурмана подводной лодки «С-13» и Норченко Александра Николаевича — капитана 1-го ранга в отставке, руководителя историко-литературной секции Объединенного Совета ветеранов-подводников ВМФ. Без их помощи невозможен был бы квалифицированный перевод этой книги. Их ценные замечания обязательно будут учтены и в дальнейшей работе по этой теме.
    Также хотелось бы выразить признательность Джону Миллеру, одному из авторов книги за то, что он приветствует ее издание на русском языке.
    Несомненно, книга привлечет внимание читателей благодаря снимкам из архива Гейнца Шёна — историографа «Вильгельма Густлофа», который дал разрешение на их публикацию.
    Историческую достоверность материала, изложенного в книге применительно к судьбе лайнера «Вильгельм Густлоф», подтвердил в своем предисловии крупнейший немецкий специалист по истории военно-морских флотов периода Второй мировой войны — профессор Юрген Ровер.
    Всем им еще раз хочу выразить слова признательности за оказанное содействие.
Ю. Лебедев

Предисловие
профессора Юргена Ровера к книге «Потопление “Вильгельма Густлофа”»

    В 1937 году в тринадцатилетнем возрасте я ходил в школу в Гамбурге. Мой дядя, начальник отдела кадров гамбургской судоверфи «Блом и Фосс», пробудил у меня большой интерес к мореплаванию. 5 мая 1937 года он взял меня с собой на церемонию спуска на воду лайнера «Вильгельм Густлоф», флагмана флотилии нацистского движения «Сила через радость». Тогда я не мог себе и представить, что буду вновь и вновь встречаться с этим кораблем, причем даже сейчас в свои 80 лет.
    В 1939 году я видел, как «Вильгельм Густлоф» возвращался в Гамбург с солдатами легиона «Кондор» на борту (легион участвовал в гражданской войне в Испании. — Ю.Л.).
    В 1942 году курсантом я оказался на эсминце «Z-24», который в ходе учебной практики зашел в порт Готенхафен. «Вильгельм Густлоф» стоял здесь у пирса, на этот раз он был плавбазой школы подводного плавания.
    В декабре 1944 года я был откомандирован в качестве 1-го вахтенного офицера на тральщик «М-502». В ночь с 30 на 31 января 1945 года «М-502» вышел из Свинемюнде в качестве корабля сопровождения. В то время как мы занимались поиском мин, поступила радиограмма, из которой мы узнали, что восточнее нас, у отмели Штольпебанк, затонул «Вильгельм Густлоф» и теперь идет спасательная операция, так как корабль был переполнен тысячами беженцев.
    В тот момент мне больше ничего не удалось узнать. После окончания войны я начал изучать историю в Гамбурге и собирать документы о потерях военно-морского и торгового флотов. В 1951 году я познакомился с книгой «Потопление “Вильгельма Густлофа”» (Гёттинген, 1951 г.) Гейнца Шёна, одного из выживших в этой катастрофе. В ней говорилось, что на борту лайнера было 6100 человек, в том числе 4400 беженцев. Из этого количества удалось спасти всего 904 человека. То есть погибло 5096 человек.
    В 1958 году швейцарец Йорг Майстер опубликовал свою книгу «Война на море в водах Восточной Европы 1941–1945 гг.». Он взял за основу цифры Гейнца Шёна.
    Опубликованные Майстером данные о гибели «Вильгельма Густлофа» нашли свое отражение в работах В. И. Дмитриева, одного из ведущих советских специалистов по истории советского подводного флота. От него в Германии впервые узнали о подводной лодке «С-13», которой командовал капитан 3-го ранга А. И. Маринеско, и о том, что среди 6100 человек, находившихся на борту лайнера, было 3700 унтер-офицеров и матросов-специалистов из учебного центра подводных сил в Готенхафене. В своей работе он ссылался на архивные документы (Дмитриев В. Атакуют подводники. М.: Воениздат, 1964. С. 249–253.).
    В 1965 году в Люнебурге я встретился с группой бывших немецких моряков, которые в 1944–1945 годах отвечали за эвакуацию по Балтийскому морю.
    Там же мне довелось познакомиться и с Гейнцем Шёном, помощником казначея лайнера «Вильгельм Густлоф», который продолжал заниматься расследованием гибели корабля. Об обстоятельствах катастрофы я узнал, познакомившись с собранными им материалами, а также с немецкими военно-морскими документами, возвращенными в Германию в середине 60-х годов. Много сведений по этой теме удалось почерпнуть из немецкой и иностранной, в том числе и советской литературы, когда я был директором Библиотеки современной истории в Штутгарте. Этому способствовали также беседы в конце 70-х годов с Кристофером Добсоном, одним из трех английских авторов этой книги, которая теперь переведена в России.
    Подробно о морской эвакуации транспортами из Курляндии и Восточной Пруссии Гейнц Шён рассказал впоследствии в своей новой книге «Балтийское море — 1945» (Штутгарт, 1983 г.). Но лишь спустя пятнадцать лет после долгих безуспешных поисков ему удалось встретиться с теми, кто непосредственно участвовал в погрузке людей на лайнер. Они убедили его изменить прежние цифры.
    Какой же результат был получен в ходе последних исследований Гейнца Шёна?
    В своей книге «SOS “Вильгельм Густлоф”» (Штутгарт, 1998 г.) Гейнц Шён установил на основе данных Вальдемара Терреса, отвечавшего за погрузку, что к 17.00. 29 января, когда закончились тетради учета пассажиров, зарегистрировавшие к тому времени 6100 человек, все еще продолжали поступать многочисленные беженцы, которые остались незафиксированными в списке пассажиров. Исходя из этого, количество беженцев составляло как минимум 7956 человек. Кроме того, поздним вечером 29 января, но главным образом 30 января перед самым отплытием на борт поднялись еще около 500 беженцев с маленького парохода «Реваль», затем прибыли не менее 500 беженцев из Мемеля, Восточной и Западной Пруссии, района Данциг — Готенхафен и восточной Померании. К этому числу необходимо прибавить 918 офицеров, унтер-офицеров и рядового состава 2-й учебной дивизии подводных сил, 373 женщины вспомогательного состава ВМС, 173 члена гражданского экипажа, 162 раненых солдата, то есть всего 1626 человек. Таким образом, общее количество находившихся на борту «Вильгельма Густлофа» должно было составлять, по крайней мере, 10 582 человека.
    Из-за отсутствия надлежащего взаимодействия между командованием 2-й учебной дивизии и лицами из 9-й охранной дивизии, отвечавшими за конвойное сопровождение, «Вильгельм Густлоф» не получил необходимой охраны. Поэтому лайнер, подчинявшийся 2-й дивизии, 30 января вынужден был выйти практически без охраны со стороны 9-й дивизии. Сопровождаемый лишь маленьким миноносцем «Лёве» лайнер следовал по глубоководному фарватеру севернее отмели Штольпебанк в западном направлении. Темной холодной ночью подводная лодка «С-13» обнаружила корабль и атаковала его. Пораженный тремя торпедами, «Вильгельм Густлоф» начал тонуть. «Лёве» сразу приступил к поиску уцелевших людей и поднял на борт 472 человека. Незадолго до гибели лайнера к месту катастрофы подошел крейсер «Адмирал Хиппер», сопровождаемый миноносцем «Т-36». В связи с тем, что подводная лодка находилась поблизости, командир крейсера принял решение уйти с места катастрофы. Однако он оставил там «Т-36», который спас 564 человека, и вынудил лодку отойти, забросав ее глубинными бомбами. Из числа спасенных впоследствии умерли от переохлаждения и истощения 13 человек. Таким образом, катастрофу пережили 1239 человек. Погибло по меньшей мере 9343 человека.
    После выхода в 2002 году книги писателя Гюнтера Грасса «Траектория краба» о крупнейшей в истории морской катастрофе эти цифры нашли повсеместное отражение в средствах массовой информации.
    В Санкт-Петербурге председатель центра «Примирение» Юрий Лебедев стремится рассказать о катастрофе, учитывая позиции российской и немецкой сторон. При этом важным стал вопрос: откуда в советской литературе появились данные о якобы погибших 3700 немецких подводниках? Задав этот вопрос генеральному директору шведского королевского архива доктору Эрику Норбергу, мне удалось установить, что эта вымышленная цифра появилась из короткого сообщения шведской газеты «Стокгольм Тиднинген» от 18 февраля 1945 года.
    Отрадно, что в России, наконец, издается книга трех английских авторов в переводе Юрия Лебедева. Через 60 лет после событий 30 января 1945 года она сможет помочь читателям узнать правду, свободную от идеологических наслоений.
    В книге с должным уважением говорится об экипаже подводной лодки «С-13» и ее командире Александре Маринеско, который многие годы был незаслуженно предан забвению.
Юрген Ровер.
20 мая 2004 года

Слова благодарности

    Мы начали работу над этой книгой два года назад, когда в выходной день Кристофер Добсон, сидя спокойно в своем доме, наткнулся на короткое сообщение о гибели «Вильгельма Густлофа» — самой крупной катастрофе на море, повлекшей за собой огромное количество человеческих жертв. Ни он, ни Рональд Пейн, вместе с которым он совсем недавно закончил исследование по терроризму, никогда не слышали об этом.
    Они начали работать над этой темой и выяснили, что во время массовой эвакуации по Балтийскому морю в 1945 году два немецких теплохода были потоплены одним и тем же командиром подводной лодки — капитаном 3-го ранга Маринеско. Они обратились за помощью к корреспонденту газеты «Дейли телеграф» Джону Миллеру, специализировавшемуся по Советскому Союзу, который в тот момент собирался в очередную поездку в Москву. Джон Миллер обещал, по возможности, как можно больше разузнать о советском герое-подводнике.
    По возвращении он пожаловался нам, что советские власти предостерегли его не браться за эту тему. У Миллера сложилось впечатление, что Маринеско был замешан в политическом скандале, так как на все свои вопросы он постоянно получал уклончивые ответы. Во время следующих поездок в Москву ему, однако, удалось достать много новых материалов об этом русском герое войны, который более двадцати лет был «нежелательной персоной».
    Добсон и Пейн связались с Королевским военным музеем, сотрудников которого мы благодарим за помощь и участие. Они работали также и в западно-германских архивах. Особая благодарность — профессору Юргену Роверу, известному немецкому морскому историку, который дал нам важные сведения по различным темам. В Англии мы нашли в лице капитана Роскилля из ВМС Великобритании дружелюбного консультанта.
    В Федеративной Республике Германии Пейну очень помогли капитан Курт Райтш и его жена Вильгельмина, которая в годы войны была служащей ВМС Германии. Они любезно сопровождали его во время визита к гросс-адмиралу Карлу Дёницу, который отвечал за операцию по эвакуации морем. В этой операции участвовал и лайнер «Вильгельм Густлоф». Мы хотели бы выразить адмиралу благодарность за интерес, проявленный к нашей идее. Наши слова благодарности адресованы также капитану Райтшу и его супруге, в частности за помощь в самой тяжелой части нашей работы — поиске тех, кто продолжал жить через 33 года после катастрофы.
    Особенно мы признательны людям, пережившим это несчастье, которые были готовы ради нас вновь вспомнить о своем самом страшном переживании. В Гамбурге это были баронесса Эбби фон Майдель и ее сын Гюнтер, которые потратили много душевных сил, чтобы самым подробным образом рассказать о своих переживаниях. Они познакомили нас с записями своего друга, профессора Бока, умершего в 1976 году.
    Паула Мария Граф из Рейнланда любезно согласилась представить нас своему первому мужу Вальтеру Кнусту, проживающему ныне в Гамбурге. Господин Кнуст взял также интервью у Гейнца Шёна, одного из тех, кто пережил эту трагедию, автора заслуживающей внимание книги о «Густлофе».
    За рассказ о событиях, происходивших на подходах к Данцигской бухте, мы благодарны Фрицу Брустату-Навалю, бывшему морскому офицеру, написавшему захватывающую книгу об эвакуации. Он очень много сообщил нам о лицах, участвовавших в этой операции. Аналогичную помощь мы получили от капитана 2-го ранга в отставке Хуго Хейделя, который во время войны проходил службу в этом районе.
    Каюс Беккер предложил нам в своей книге «Бегство по морю» живое и образное изображение событий, имевших место накануне последнего рейса «Вильгельма Густлофа». Его детальное описание разногласий между Леонхардтом и Шютце мы представили в нескольких сценах в этой книге. За это мы выражаем ему большую благодарность.
    Мы хотели бы также поблагодарить Альфреда Цаяса, руководителя одного из американских научных семинаров в университетском городе Геттинген и автора книги «Англо-американцы и изгнание немцев». Он познакомил нас с полковником графом Карлом цу Ойленберг и его супругой, которые поделились с нами эпизодами из своей жизни в военное время. Это сделала также и Хильдегард Шнайдер, бывшая военная медсестра.
    Мы благодарим Ганса-Юргена Витхефта из отдела прессы фирмы «Хапаг-Ллойд» в Гамбурге, а также концерн «Блом и Фосс», которые предоставили нам планы и схемы «Вильгельма Густлофа». Хотелось бы также выразить признательность Гюнтеру Мольтеру из фирмы «Мерседес-Бенц», предоставившему нам автомобиль и сделавшему для нас приятными поездки по Федеративной Республике Германии.
    Джон Энгланд, корреспондент газеты «Санди телеграф» в Бонне, оказал нам большую моральную поддержку. Кристиан Виг, студент из Гамбурга и наш переводчик всем сердцем разделял во время интервью наш энтузиазм.
    Гертруд Фишер, которая пережила ужасы немецкого отступления из России, и сегодня проживает в Лондоне, помогала нам в переводе немецкого материала. Кира Миллер оказывала помощь в переводе русских технических документов. Адриан Секер из газеты «Файнэншнл Таймс» дал нам много ценных рекомендаций. Андреа Уайтгекер оказалась симпатичным и опытным специалистом синхронного перевода.
    Наша благодарность была бы неполной, если бы мы не упомянули о Питере Брайтманне, человеке увлеченном, с хорошим чутьем на интересные находки, который всегда помогал нам.
    И, наконец, мы хотели бы поблагодарить некоторых советских патриотов, которые помогли нам в исследовании взлета и падения капитана 3-го ранга Маринеско.
    Читателям, которым известно о цензуре в Советском Союзе, небезынтересно будет узнать, что советские герои могут быть таковыми только в том случае, если они безукоризненно чисты (белее снега), и потому любая книга о тех, кто не вписывается в этот образ, опубликованная на Западе, в самой Советской России наверняка будет воспринята отрицательно.
    Несмотря на это, мы благодарны за помощь Михаилу Фатееву, директору Центрального военно-морского музея в Ленинграде, выражаем признательность за содействие сотрудникам Центрального военно-морского архива в Гатчине, за помощь — советскому Комитету ветеранов войны и Союзу писателей.
    Были также и другие люди, выступавшие за то, чтобы эта история была рассказана. По их мнению, она не только отражает мужество и степень сопротивления настоящего советского человека, но и призывает помнить об ужасах и бессмысленности войны. '
    Мы приветствуем этих людей, и поскольку мы знаем, что они не хотят, чтобы их имена и их вклад в эту книгу были упомянуты, уважаем их желание. Мы надеемся, что их мужество и помощь, позволившие нам добиться желаемого результата, принесут свои плоды.

Глава 1

    В ледяную ночь 30 января 1945 года через штормящее Балтийское море с трудом пробивался огромный немецкий пассажирский теплоход «Вильгельм Густлоф» водоизмещением 25 484 тонны. Верхние палубы были покрыты слоем льда, падавший снег временами скрывал бледную луну. Окоченевшие от холода сигнальщики едва различали очертания собственного корабля. В подпалубных помещениях почти все пассажиры страдали от морской болезни.
    «Вильгельм Густлоф» не был предназначен для рейсов в таких условиях. Его построили для приятных путешествий по спокойному морю. В мирное время команда из 400 человек обслуживала 1465 пассажиров, которые, не претендуя на роскошную обстановку атлантического лайнера, могли наслаждаться известным комфортом.
    Но сейчас «Вильгельм Густлоф» совершал отнюдь не увеселительную прогулку. Шел последний год Второй мировой войны. Над Германией уже нависла угроза поражения, однако отступавшие на всех фронтах немецкие войска продолжали вести отчаянные бои. Настало время «немецкого Дюнкерка» (успешная эвакуация в Великобританию в конце мая — начале июня 1940 года английских, французских и бельгийских войск, блокированных немцами в районе французского порта Дюнкерк. — Ю.Л.)
    Миллионы беженцев, охваченные страхом, безжалостно гонимые наступавшими русскими войсками, устремились в немецкие порты на Балтийском побережье. Туда же желали попасть раненые на Восточном фронте немецкие солдаты, томившиеся в переполненных эшелонах. Кроме того, в этих портах находилось несколько тысяч здоровых мужчин, которые были нужны Германии для продолжения войны на море. Это были великолепно обученные экипажи подводных лодок и специалисты военно-морских сил различного предназначения.
    Всем им казалось, что их ожидает ужасная судьба, если они попадут в руки русских. По суше перевезти в безопасное место всех людей было невозможно: шоссейные и железные дороги постоянно перерезались прорывавшимися русскими войсками. Единственным путем для бегства оставалось море.
    Верховное командование вермахта решилось в связи с этим на эвакуацию морем. В то время эта операция не привлекла к себе особого внимания, оставшись в тени драматических боев заключительной фазы войны. И по сей день о ней мало кому известно. Тем не менее это была широкомасштабная операция. В период между 23 января и 8 мая 1945 года германские военно-морские силы и торговый флот, задействовав все имевшиеся в их распоряжении средства, практически без воздушного прикрытия и при минимальном количестве конвойных кораблей перевезли в безопасное место не менее 2 022 602 человек (в том числе 444 757 раненых, 241 225 солдат). Они пытались спасти их от наступавшей Красной армии.
    С этой целью «Вильгельм Густлоф» покинул 30 января порт Готенхафен, расположенный вблизи Данцига, бывшего польского Гданьска. Вместо предусмотренных проектировщиками 1900 человек, на его борту разместились 8000. Корабль стал одновременно пристанищем для беженцев, транспортом для перевозки войск и госпитальным судном.
    Активное движение кораблей в Балтийском море, разумеется, не было безопасным. Самую большую угрозу для наспех составленных и плохо защищенных конвойных кораблей представляли русские подводные лодки, которые в этих водах до сего времени добивались скромных успехов. Теперь настал их час.
    Когда «Вильгельм Густлоф», тяжело покачиваясь на волнах, шел по усеянному льдинами штормовому морю, его обнаружила и начала преследовать русская подводная лодка «С-13». Командовал подлодкой капитан 3-го ранга Александр Маринеско, настоящий морской волк, любитель женщин и выпивки, человек, не ладивший с воинской дисциплиной и тем не менее являвшийся блестящим командиром-подводником.
    Тот миг, когда Маринеско направил свой перископ на немецкий пассажирский лайнер, стал первым шагом к грандиозной катастрофе.
    Когда речь заходит о крупных бедствиях на море, в первую очередь вспоминают «Титаник», знаменитый скоростной британский лайнер, столкнувшийся во время своего первого рейса с айсбергом. Затем большинство людей говорят о «Лузитании», потопленной немцами в Первую мировую войну. Далее называют несколько кораблей: или английский лайнер «Атения», торпедированный в первые часы Второй мировой войны, или итальянский теплоход «Андреа Дориа», затонувший в мирное время у побережья Нью-Йорка, или канадский теплоход «Владычица Ирландии», столкнувшийся с другим судном, в результате чего погибло большое количество людей.
    О «Вильгельме Густлофе» никто не говорит, даже в Германии вряд ли кто-нибудь слышал о нем. Однако количество погибших при потоплении «Вильгельма Густлофа» в пять раз превышает число жертв «Титаника», он унес больше жизней, чем все остальные названные корабли вместе взятые.
    Почти невероятно, что катастрофа такого масштаба привлекла так мало внимания, особенно учитывая, что «Вильгельм Густлоф» был удивительным образом связан с сущностью германского рейха, возглавляемого Гитлером. Примечательно и то, что морская операция, в ходе которой он нашел свой конец, в большинстве книг по военной истории упоминается вскользь.
    Для того чтобы понять историю этого корабля, имя которого никому не ведомо, и выяснить, что скрывалось за обстоятельствами его последнего рейса, нужно вначале познакомиться с тем, что произошло в 1944 году в маленьком городке, название которого также мало кому известно.
    Городок назывался Неммерсдорф.

Глава 2

    Неммерсдорф (сегодня село Маяковское в Калининградской области. — Ю.Л.) располагался довольно далеко от моря, вблизи границы Восточной Пруссии с Польшей. Это был небольшой населенный пункт. Когда Красная армия прорвалась на запад, Неммерсдорфу «посчастливилось» стать первым немецким селением, оказавшимся на пути русских. Он был захвачен солдатами 11-й армии генерала Галицкого.
    Понятно, что русские солдаты, видевшие гибель своих семей и пепелища, оставшиеся от родных домов и крестьянских хозяйств, хотели рассчитаться с «фрицами». Неммерсдорф положил начало этому ужасному возмездию.
    Русская пропаганда настраивала войска на «уничтожение всех фашистов», поэтому требования к дисциплине были сознательно снижены. Хотя четкого приказа по этому поводу не было, русские взяли на вооружение популярный средневековый лозунг: «Насилуй и грабь». Солдатам дали понять, что изнасилование, считавшееся в Советском Союзе преступлением и каравшееся смертной казнью, становится вполне законным после перехода германской границы. Александр Солженицын в своих книгах рассказывает, что это воспринималось как «боевая награда». Кроме того, солдатам разрешали посылать домой то, что им удавалось награбить и что они не могли унести с собой. Грабежи, убийства, изнасилования стали настолько обычным делом, что в некоторых подразделениях командиры с большим трудом укрепляли дисциплину перед боем.
    Через пять дней после захвата Неммерсдорфа сильно ослабленная 4-я армия генерала Фридриха Хосбаха отбросила русских на их прежние позиции. Когда немецкие войска вошли в городок, в живых они не нашли почти никого. Женщины были прибиты гвоздями к дверям амбаров и деревянным повозкам. Танки раздавили тех, кто пытался бежать, а вокруг лежали застреленные дети.
    Русские убивали всех без разбора. Сорок французских военнопленных, приветствовавшие русских освободителей, были расстреляны как шпионы.
    Та же участь постигла немецких коммунистов, которые давно ждали своих товарищей по партии и наивно встречали русских солдат хлебом и солью.
    Казалось, в Неммерсдорфе побывала армия варваров. Хотя происшедшее в городке и не было организованной бойней, какие устраивали немецкие команды экзекуторов в оккупированных областях, но результат был схожим. Все выглядело так, словно солдатня, неистовствуя, выпустила все свои низменные желания на волю. Майор Лев Копелев (он послужил прототипом Рубина — героя романа Солженицына «В круге первом»), восторженный коммунист, задачей которого было обращать немцев в коммунистическую веру, однажды уговорил сдаться целый немецкий военный гарнизон. Позднее его арестовали органы НКВД и отправили в лагеря, так как он пытался остановить изнасилования и убийства в приграничных областях. Ему инкриминировали «буржуазный гуманизм».
    Германские власти постарались в полной мере использовать эти ужасы в своих пропагандистских целях: они все еще надеялись вбить клин между союзниками по антигитлеровской коалиции. Неммерсдорф предоставлял нацистам убедительные доказательства того, что, как они утверждали, «Германия борется против восточных варваров с целью спасения европейской культуры». Собственные злодеяния они намеренно замалчивали.
    Немецкой пропаганде не удалось повлиять на американцев и англичан. Однако на немецких территориях она оказалась чрезвычайно эффективной и вызвала неожиданные последствия. Вся Восточная Пруссия была вмиг охвачена паникой. Сотни тысяч людей покидали свои дома и хозяйства, которыми владели из поколения в поколение. Возможно, именно эту цель преследовал Сталин, когда развязал руки своим солдатам.
    Огромные обозы, состоявшие из повозок, ручных тележек и детских колясок, нагруженные доверху самым ценным скарбом, потянулись на запад. Бежали не только жители близлежащих областей, но и военнопленные разных национальностей, в том числе и русские, которые не желали объяснять органам НКВД, почему они сдались в плен. Восточную часть Германии покидали и беженцы из других немецких городов, спасавшиеся здесь от бомбежек американской и английской авиации. Некоторые счастливчики ехали на тракторах до тех пор, пока не кончалось горючее. Часть беженцев замерзала в снегу, другие попадали под обстрел, погибали под гусеницами танков Или под огнем штурмовиков, которые на бреющем полете расстреливали их из бортового оружия. Немцы называли эти советские самолеты «мясниками». Несмотря на все препятствия, люди продолжали свой путь, обреченные на бегство своим фюрером.
    Чем ближе русские войска подходили к Берлину, тем сильнее они вытесняли беженцев на север и к морю. Беженцы устремлялись к Эльбингу, который был крупным железнодорожным узлом, к Кенигсбергу — столице Восточной Пруссии и к портам — Данцигу и Пиллау. Некоторым удалось прорваться на запад по железной дороге или попасть на корабль, который мог доставить их в безопасное место.
    До тех пор пока войска Хосбаха удерживали фронт, еще сохранялся определенный порядок. Выдавались продукты. Вешками обозначался путь, по которому обозы с беженцами переправлялись по замерзшему заливу у Фризской Косы и покрытой льдом морской бухте между Кенигсбергом и Эльбингом. Некоторым везло — лед их выдерживал. Но чаще всего нагруженные повозки проваливались под лед и исчезали в воде навсегда.
    И Хосбах, и генерал Гейнц Гудериан, генеральный инспектор танковых войск, назначенный после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года начальником Генерального штаба, высказывались за сдачу позиций вдоль литовского и эстонского побережья. Они предлагали отвести группировку войск группы армий «Север», насчитывавшую триста тысяч человек, на юг для защиты Берлина. Но Гитлер не хотел ничего слышать об отступлении. Теперь же остатки этой группировки были отрезаны и могли получать снабжение только по морю.
    Чтобы поддержать отступавшие войска, из последних, оставшихся у германских ВМС линкоров и тяжелых крейсеров — «Принц Ойген», «Лютцов», «Адмирал Шеер» и «Адмирал Хиппер» — было образовано смешанное соединение — 2-я боевая группа. Это была отчаянная попытка противопоставить тяжелые корабельные орудия сконцентрировавшейся здесь русской боевой технике, артиллерии и живой силе, которые загоняли немцев, несущих большие потери, в котел, создаваемый вдоль побережья Балтийского моря.
    Немцы мало что могли противопоставить такому натиску. Ситуация была безнадежной, и солдаты осознавали это. Гудериан, совершив инспекционную поездку на фронт, констатировал, что русские продолжают стягивать новые силы для нанесения последнего крупного удара в сердце Германии. Оставался лишь вопрос времени: когда будет нанесен этот удар?
    Наступление началось 12 января 1945 года после двухчасовой артиллерийской подготовки. 117 тысяч снарядов обрушились на немецкие позиции, которые защищали в основном пожилые мужчины и молодежь, вооруженные фаустпатронами. В это холодное ясное утро войска маршала Рокоссовского ворвались в Восточную Пруссию. Соотношение сил не было равным. По войскам оно составляло 10: 1 в пользу русских, по танкам — 7:1. Русская артиллерия в двадцать раз превосходила немецкую. Немецкий фронт начал разваливаться.
    Русские войска устремились в самое сердце Германии. Альберт Шпеер, министр вооружений и военного производства, описывает в своих «Воспоминаниях» яркие сцены, которые вскоре разыгрались в Берлине: «Несколько дней спустя мы собрались на совещании по обстановке в так называемом посольском кабинете рейхсканцелярии, который находится перед рабочим кабинетом Гитлера. Когда, наконец, прибыл Гудериан, задержавшийся на встрече с японским послом Ошимой[1], то дверь в рабочий кабинет открыл слуга в форме СС. По толстому, ручной работы, ковру мы направились к длинному столу, стоящему у окна, на котором была разложена карта с обстановкой. Гитлер сидел напротив нас.
    Немецкая армия в Курляндии была безнадежна отрезана. Гудериан пытался убедить Гитлера оставить эти позиции и вывезти армию морем в центр Германии.
    Гитлер как всегда возражал, когда речь шла об отступлении. Гудериан настаивал на своем. Гитлер продолжал упорствовать. Разговор начал вестись на повышенных тонах и, в конце концов, Гудериан ответил Гитлеру так резко, как никто до него не говорил в этих стенах. Видимо, это было вызвано воздействием алкоголя, который он принял на встрече с Ошимой, и в результате чего потерял самоконтроль. С горящими глазами и торчащими усами он стоял перед Гитлером, который в свою очередь тоже поднялся.
    “Это просто наш долг — спасти людей! У нас еще есть время вывезти их оттуда”, — в запале кричал Гудериан: Рассерженный и крайне возбужденный Гитлер стоял перед ним: “Вы будете продолжать сражаться! Эту территорию мы не можем сдать!” Гудериан продолжал настаивать: “Но это бесполезно, — возмущенно возражал он, — жертвовать людьми подобным бессмысленным способом. Сейчас самое время для эвакуации войск. Мы должны немедленно погрузить солдат на корабли…”
    Но Гитлер остался при своем мнении».
    Гитлера поддерживал в этом безумстве гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох — человек, олицетворявший все самое гнусное, что было в национал-социализме. Вильям Манчестер описывает его как «угрюмого, маленького живодера, не расстававшегося с плеткой». Когда Кох был генеральным эмиссаром на Украине, в 1943 году он выступил в Киеве с речью, в которой, в частности, сказал: «Мы — раса господ и должны править сурово, но справедливо… Я выжму из этой страны последние соки. Я пришел сюда не для того, чтобы нести радость… Население должно работать, работать и вновь работать… Мы пришли сюда не для того, чтобы раздавать манну небесную… Мы пришли сюда, чтобы создать основу для победы… Мы — раса господ, мы должны постоянно помнить о том, что самый последний немецкий рабочий в расовом и биологическом отношении в тысячу раз ценнее представителей местного населения».
    Однако прошли дни, когда Кох мог хвастаться перед побежденной расой. Теперь он, как рейхскомиссар по вопросам обороны, делал все, чтобы выполнить приказы Гитлера в Восточной Пруссии. Его представления о защите рейха были ни чем иным, как рабским следованием заповеди Гитлера: не отдавать русским ни пяди немецкой земли.
    Играя роль «вождя восточно-прусского фольксштурма», Кох призывал всех браться за оружие и отказывался эвакуировать гражданское население из восьмикилометровой зоны, находившейся непосредственно перед линией фронта. Он отказывался делать это, потому что «ни один настоящий немец не имел права и думать о том, что Восточная Пруссия может оказаться в руках русских». Его фольксштурм занимался розыском и арестом «трусов». Кох организовал собственные оружейные склады и тем самым лишил регулярные войска необходимого вооружения. Каждый вечер он выступал с радиообращением и призывал население Восточной Пруссии продолжать борьбу. Когда генерал Хосбах попытался прорваться на запад, Кох послал Гитлеру следующее сообщение: «4-я армия трусливо бежит, пытается пробиться на родину. Я же продолжаю оборонять Восточную Пруссию со своим фольксштурмом». Гитлер запретил Хосбаху прорыв на запад, и тот вынужден был подчиниться.
    Тем временем Кох сам готовился бежать вместе с несколькими своими соратниками по партии и награбленными сокровищами. Он распорядился конфисковать ледоколы «Остпройссен» и «Прегель» и оснастить их зенитными орудиями и специальными средствами радиосвязи.
    Вот таким был человек, управлявший Восточной Пруссией, откуда теперь стремились вырваться беженцы, гонимые страшными сообщениями о событиях в Неммерсдорфе и других населенных пунктах. Сотни тысяч людей бежали, преследуемые по пятам русскими танками «Т-34», которые сметали на своем пути фольксштурм с его фаустпатронами. Бежали и немецкие орденоносцы, которые дошли до Москвы, а затем отступали, обороняясь с отчаянием обреченных. Они больше не видели смысла умирать за проигранное дело.
    Чем дальше русские продвигались по Германии, тем страшнее становились их действия. Внушающие ужас слова «Фрау, ком» означали изнасилование, и, скорее всего, смерть. Там, где проходили русские, распространялся сифилис. Они занимались грабежами, а то, что не могли украсть, уничтожали и сжигали. Александр Солженицын тогда был капитаном советской артиллерии. Позднее он писал о своем глубоком стыде за себя и своих однополчан, поскольку поддался искушению — украл писчую бумагу и карандаши и оказался в постели с девушкой, единственная просьба которой была: «Не расстреливай меня». В начале февраля 1945 года Солженицына арестовали органы НКВД: среди прочих обвинений ему в вину вменялась критика действий армейских властей, поддерживавших эти бесчинства. В своем романе «Архипелаг ГУЛАГ» он вспоминает: «После трех недель войны на территории Германии мы уже знали: если эти девушки были немками, то каждый мог их изнасиловать, а затем и застрелить. И это считалось почти что воинской доблестью…»
    Во время своего восьмилетнего заключения за «антисоветскую пропаганду» в лагере в Экибастузе на севере Казахстана Солженицын написал стихотворение «Восточно-прусские ночи». Он не решился его подписать, но сохранил при себе до своего освобождения. В нем рассказывается о бесчинствах, имевших место в Восточной Пруссии:
Цвай-унд цванциг, Геринг-штрассе.
Дом не жжён, но трепан, граблен.
Чей-то стон, стеной ослаблен —
Мать — не на смерть. На матрасе —
Рота? Взвод ли побывал?
Дочь-девчонка наповал.
Сведено к словам простым:
Не забудем! Не простим!
«Кровь за кровь, и зуб за зуб»
Девку в бабу, бабу — в труп.
Окровлён и мутен взгляд.
Просит: «Тёте михь, зольдат!»[2]

    Следует отметить, что ужасные кровопролитные действия совершали не только малообразованные солдаты из Сибири и Центральной Азии. Эти бесчинства получили официальное одобрение. Илья Эренбург, русский военный обозреватель и пропагандист, призывал войска: «Убивайте, убивайте! Нет ничего такого, что оправдывало бы немцев, тех, кто сейчас живет, и тех, кто еще не родился! Следуйте указаниям товарища Сталина и уничтожайте фашистского зверя в его логове. Насилием искореняйте расовое высокомерие германских женщин. Берите их как законную добычу. Убивайте их, вы, смелые, идущие на штурм, красноармейцы!»[3]
    Необузданность Эренбурга вызвала критику даже в Москве. Газета «Правда» во время войны опубликовала статью партийного теоретика Г. Ф. Александрова, в которой тот написал, что «немарксистским и глупым является считать всех немцев нацистами и поступать с ними следует по-людски».
    Но солдаты предпочитали прислушиваться к Эренбургу и к таким командирам, как генерал-полковник Рыбалко, у которого были свои счеты с немцами: они вывезли его дочь в Германию. Как только русские подошли к немецкой границе, он выступил с призывом к своим солдатам: «Долгожданный час возмездия пробил! У всех нас есть причины для мести: за мою дочь, за ваших сестер, за нашу матушку-Русь, за разрушение нашей страны!»
    Даже в официальной советской «Истории Великой Отечественной войны» наряду с перечислениями заслуг Красной армии указано, что «не все советские войска правильно восприняли то, как они должны были вести себя в Германии. Во время первых боев в Восточной Пруссии имели место отдельные действия, которые шли вразрез с установленными правилами поведения». Советские историки, известные своим нежеланием давать оценку собственным просчетам, в конце концов вынуждены были признать, что Красная армия не всегда корректно вела себя. Этот факт убедительно доказывает, что «правила поведения» действительно нарушались часто.
    Но где теперь немцы могли чувствовать себя в безопасности? И сколько еще могло продолжаться бегство беженцев, пытающихся ускользнуть от русских танков? Единственной надеждой на спасение миллионов человек, казалось, была эвакуация по Балтийскому морю на кораблях ВМС и судах торгового флота. Поэтому все стремились попасть в портовые города. А там разыгрывались ужасающие сцены. Юрген Торвальд так описывает их в своей книге «Это началось на реке Вайксель»:
    «За два дня до этого ураганным ветром и метелью улицы были засыпаны сугробами метровой высоты. И далеко растянувшиеся повозки, на которых постоянно прибывали все новые беженцы, были подобны горам снега, под тентом которых они укрывались. Беженцы, прибывавшие на поездах, разбредались по заснеженным улицам, чтобы в школах, бараках, портовых ангарах найти хоть какую-нибудь защиту от непогоды. Многих из них можно было видеть в очередях в специально созданных распределительных пунктах ВМС, либо у полевых кухонь, которые раздавали хлеб и суп в портовых ангарах, или прямо на свежем воздухе под дощатыми навесами.
    Можно было видеть закутанных в одежду матерей с детьми, бредущих от одного дома к другому. Они шли сквозь пургу и просили хлеба или теплого молока. Можно было видеть больных детей, которых матери тащили за собой на санках в поисках врача, постели или теплого угла».
    Графиня цу Ойленберг рассказала нам о том, что произошло, когда она прибыла на корабле в Пиллау из маленького портового городка Нойфарвассера, расположенного под Данцигом. Здесь на борт должны были подняться новые беженцы. «Когда мы прибыли, я посмотрела в иллюминатор и не увидела ничего, кроме плотной снежной пелены. Но когда корабль подошел ближе, я поняла, что это была огромная толпа беженцев, ожидавших своего шанса на спасение. Растянув одеяла, они устроили что-то вроде палаток, в которых провели всю ночь. Мы пристали к причалу и сбросили трап. Невозможно описать, что началось, когда беженцы начали штурмовать корабль. Я видела, как толпа растоптала детскую коляску. Один старик упал в воду. Ничего нельзя было сделать для его спасения. К тому же было настолько холодно, что он скорее всего умер в тот же миг, когда коснулся воды…»
    Чем ближе подходили русские войска, тем сильнее становилось отчаяние. Советская артиллерия обстреливала порты, штурмовики сбрасывали бомбы и своим бортовым оружием пробивали, большие коридоры в рядах беженцев, стоявших у причала. Но оставшиеся в живых не двигались. Даже смерть представлялась менее значимой, чем возможность попасть на один из кораблей. Детей использовали в качестве проездных билетов. Их заносили на борт, а затем сбрасывали на причал, чтобы обеспечить таким образом другим членам семьи пропуск в безопасность. Некоторые младенцы падали в воду между кораблем и стенкой причала. На это не обращали внимания. Важно было лишь одно — уйти от русских.
    30 января Гитлер в своем радиообращении признал, что «в восточной части рейха происходят ужасные вещи», тем не менее он заявил, что Германия будет в конечном итоге праздновать победу, и потребовал беспрекословного повиновения.
    В тот же день его заместитель по партии Мартин Борман объяснил своей жене, что ей нужно будет делать в сложившейся ситуации. Ни она, ни дети не должны попасть в руки русских, а для окончательной победы нужно сохранять твердость духа и продолжать держаться.
    Ослепленный жаждой мести, Борман был не в состоянии осознать реальное положение вещей. Но был один человек, который понимал, что происходит, — это гросс-адмирал Карл Дёниц. Еще за девять дней до 30 января он отдал кодовым словом «Ганнибал» приказ об эвакуации школы подводных сил из Готенхафена на запад.

Глава 3

    После оккупации Польши в 1939 году Гдинген, или Готенхафен, как его переименовал Гитлер, играл важную роль в начатой адмиралом Редером и продолженной Дёницем подводной войне, которая должна была поставить на колени Великобританию, перерезав ее важнейшие морские коммуникации.
    Защищенные воды Данцигской бухты и участок моря перед островом Борнхольм отлично подходили для подготовки экипажей подводных лодок. В первые месяцы войны экипажи, прошедшие подготовку в этом районе, получали в Киле и Гамбурге новые лодки. Затем, обогнув Северную Шотландию через Северное море, они проникали в Атлантику для участия в боях. После частичной оккупации Франции немецкие подводники по суше отправлялись в Европу, чтобы получить новые лодки в защищенных базах, расположенных в бухте Бискайского залива.
    Весной 1943 года подводная война достигла своей кульминации. Однако, благодаря новым акустическим приборам и методам борьбы с субмаринами, союзникам удалось перехватить инициативу, и подводная опасность, казалось, была устранена.
    Неожиданно в январе 1945 года немецкие подводные лодки вновь стали реальной угрозой. Морской историк Стефан Роскилл пишет: «Это прозвучит странно, но первые месяцы 1945 года были для британских ВМС периодом повышенной озабоченности, поскольку мы знали, что на воду спускалось подводных лодок больше, чем нам удавалось потопить. Мы ждали, когда в строй войдут значительно усовершенствованные лодки серий XXI и XXIII. Мы также знали, что наши самолеты, оборудованные радарами, стали значительно менее эффективными после изобретения немцами шноркеля» (специальное устройство с выдвигающейся трубой для работы дизелей в подводном положении. — Ю.Л.).
    Дёниц задействовал шноркельные лодки в британских прибрежных водах, где они смогли добиться определенных успехов. Хотя это его и радовало, он с нетерпением ожидал появления новых «электрических» лодок, которые намного превосходили все построенные ранее субмарины. Они должны были свести на нет техническое преимущество союзников в противолодочной обороне. Планы Дёница становились все более нереальными из-за продолжавшихся бомбардировок немецких верфей, но он не оставлял надежды задействовать подлодки суперсовременного типа. А для новых экипажей ему крайне были нужны юные моряки, проходившие обучение в балтийских портах.
    По этой причине Дёниц вначале решительно поддержал решение Гитлера, запрещавшее вывод войск из Прибалтики, ведь это привело бы к потере морских портов. Новые суперсовременные подводные лодки были его последней надеждой.
    Но было уже слишком поздно. 21 января пришло время принять новое решение.
    Учебные дивизионы подводных лодок размещались на крупных судах торгового флота, являвшихся гордостью немецкого морского судоходства. Они назывались: «Ганза», «Гамбург», «Дойчланд».
    И «Вильгельм Густлоф».

Глава 4

    «Вильгельм Густлоф» занимал особое место среди других плавбаз подводников, поскольку имел непосредственное отношение к национал-социалистической партии. Первоначально он принадлежал Немецкому рабочему фронту (организация, созданная Гитлером вместо запрещенных им профсоюзов. — Ю.Л.). Перед войной каждый член судовой команды обязан был состоять в партии нацистов. Группенфюрер (секретарь парторганизации. — Ю.Л.) Кауфхольд, надев партийную униформу, следил за тем, чтобы на лайнере неукоснительно соблюдались интересы партии. В свободное от партийной работы время он заведовал корабельной прачечной.
    Корабль был практически «рожден» нацистской партией: Гитлер лично распорядился построить его и назвал его в честь гауляйтера Вильгельма Густлофа, руководителя национал-социалистов в Швейцарии. В феврале 1936 года Густлоф был убит молодым югославским евреем Давидом Франкуртером, который под предлогом передачи важного сообщения проник в его квартиру и выстрелил в него пять раз.
    С первых дней существования нацистской партии Густлоф стал ее активным членом. Его первоочередной задачей в Швейцарии была пропаганда идей национал-социализма среди швейцарцев немецкого происхождения, а также сбор информации о проживавших в этой стране немецких антифашистах. Густлофу удалось добиться таких успехов, что дипломаты ряда стран с беспокойством следили за его деятельностью в Давосе, а швейцарское правительство запретило выпускать его газету «Дер Райхсдойче». Выдвигались даже требования о высылке Густлофа, однако, его сторонники в швейцарском правительстве воспротивились этому. Вплоть до смерти Густлофа мало кому, в том числе и в Германии, было известно его имя. Но поскольку он оказался первым немцем, которого убил еврей, его превратили в мученика, а его смерть послужила поводом для разжигания антисемитской кампании. Что касается траурных мероприятий, то их вполне можно было сравнить с похоронами рейхспрезидента фельдмаршала фон Гинденбурга. В них приняли участие Гитлер, Гесс, Геббельс и Гимлер. Сам фюрер ринулся в истерическую атаку на евреев:
    «За ним последует бесконечное число замученных национал-социалистов, которые тоже будут подло убиты из-за угла ударом ножа или выстрелом. Но всегда за каждым из этих убийств будут стоять одни и те же виновники. Нашим скромным и невинным товарищам, подвергающимся гонениям и преследованиям, противостоит пропитанная ненавистью власть нашего еврейского врага. Врага, которому мы ничего плохого не сделали, но который пытается покорить наш немецкий народ и сделать его своим рабом. Этот враг повинен во всех несчастьях, свалившихся на нас в 1918 году и преследовавших Германию в последующие годы!..
    Мы воспринимаем это как вызов, и мы принимаем его, мой дорогой товарищ по партии. Твоя смерть не напрасна. Все наши погибшие товарищи обрели бессмертие. Они связаны с нами не только единым духом. Они продолжают жить вместе с нами. И одним из них, устремленных в будущее, является наш погибший товарищ. В этот час мы торжественно клянемся сделать все для того, чтобы он занял место среди бессмертных страдальцев нашего народа. Пусть его смерть породит миллионы новых жизней для блага нашего народа. Еврейский убийца не мог предположить и предвидеть, что, загубив одну человеческую жизнь, он привлек в партию миллионы новых членов на благо процветания нашей германской нации.
    Отныне у каждой местной партийной ячейки за границей будет свой национал-социалистический покровитель, святой мученик нашего движения и нашей идеи. На каждом предприятии и в каждом учреждении будет висеть его портрет. Каждый из нас теперь будет носить его имя в своем сердце, и оно останется с нами навеки.
    Мы клянемся в этом. Данное злодеяние обратится против самого убийцы. Германия не станет слабее, зато такая участь ожидает ту силу, что породила это злодеяние. Немецкий народ потерял в 1936 году человеческую жизнь, но приобрел для будущего еще одного бессмертного героя!»
    Газета «Фелькишер беобахтер» (орган печати нацистов. — Ю.Л.) продолжила истерию, опубликовав ряд статей, в которых убийство Густлофа было использовано в интересах нацистов.
    Можно рассматривать пропагандистское использование убийства Вильгельма Густлофа как один из первых шагов Гитлера на пути к его конечной цели — искоренению евреев.

    Примечание авторов книги: Обвинивший Густлофа в создании на территории Швейцарии «мини-гестапо», Фракфуртер был осужден на 18 лет тюрьмы, хотя его и защищал опытный швейцарский адвокат.

    Вильгельм Густлоф получил свой «памятник» 5 мая 1937 года, когда его вдова, близкая знакомая Гитлера, освятила роскошный лайнер. Имя его готическими буквами было выбито на носу корабля. Судостроительная верфь «Блом энд Фосс» построила его за 25 миллионов рейхсмарок как головной корабль флотилии, принадлежавшей движению «Сила через радость». Возглавлял организацию известный своим пьянством Роберт Лей, черпавший свою радость в алкогольных напитках. Гитлер создал ее, чтобы продемонстрировать всему миру достижения новой Германии. Эта мощная пропагандистская акция должна была показать, что обычный немецкий рабочий тоже имеет возможность наслаждаться всеми прелестями современного мира.
    Для данной задачи идеально подходил лайнер «Вильгельм Густлоф», бесклассовый корабль с экипажем в четыреста человек и 1465 радостными пассажирами, предназначенный для круизов по Средиземному морю и к берегам Африки, а также в норвежские воды, где немецкая молодежь из «гитлерюгенда» могла предаваться своим нордическим мечтам.
    В свой первый рейс «Вильгельм Густлоф» отправился в марте 1938 года по Средиземному морю под командованием капитана Карла Луббе. Это было время больших трансатлантических лайнеров, когда британские, французские и американские корабли с великолепно оборудованными каютами первого класса и достаточно спартанскими каютами третьего класса символизировали классовые различия в капиталистическом мире. А «Вильгельм Густлоф» являлся убедительным доказательством того, как ценились в гитлеровской Германии рабочие и члены партии. Как выразился один из немецких литераторов, «“Густлоф” предназначался не для высокопоставленных лиц и богачей, а для слесаря из Байрейта, почтальона из Кельна, гардеробщицы из Бремена и домохозяек».
    С этой точки зрения становится понятным, почему спуск На воду «Вильгельма Густлофа» превратился в грандиозную пропагандистскую акцию. На торжественном мероприятии присутствовал Гитлер со всей своей свитой. Когда корабль по стапелям начал скользить к воде, заиграл оркестр, затрепетали флаги, завыли сирены, а присутствующие" стали выражать свой восторг.
    «Вильгельм Густлоф» отвечал всем ожиданиям Гитлера. Цены на круизы в Италию на этом корабле были доступны каждому рабочему. В апреле 1938 года ему сопутствовала особая удача. Вахтенный радист принял радиограмму «SOS» с британского угольщика «Пегвей», терпевшего бедствие в двадцати милях от голландского острова Терсхеллинг. «Вильгельм Густлоф» поспешил на помощь и спас девятнадцать человек. Газеты особо выделили «товарищескую взаимовыручку в открытом море, когда обстоятельства заставляют преодолевать политические расхождения». Куда бы ни направлялся «Вильгельм Густлоф», он везде олицетворял блеск новой немецкой силы и надежность. Он совершал заходы в Португалию и на Мадейру. Находясь в Англии, он зашел в Темзу, где превратился в плавучий избирательный участок для двух тысяч немцев, изъявивших желание отдать свои голоса за гитлеровскую Германию.
    Зимой 1938–1939 годов «Вильгельм Густлоф» прибыл в Геную, чтобы забрать туристов, приехавших туда из Германии по железной дороге. Затем он отплыл в Неаполь и Палермо, а потом в Венецию, откуда пассажиры по железной дороге возвратились домой. Весной 1939 года он совершил свой последний рейс в Норвегию и Швецию.
    Вскоре началась война, но через 17 месяцев «Вильгельм Густлоф», как головной корабль флотилии «Сила через радость», был направлен в док для переоборудования в госпитальное судно. Но эту функцию он ни разу не выполнил, так как в 1940 году отправился на восток, в занятый немцами Готенхафен, где превратился в плавучую казарму для подводников на время их обучения. Белоснежный лайнер перекрасили в серый цвет, а богато обставленные помещения переделали в кубрики для матросов. Занятия проводились на солнечной палубе, где когда-то во время круизов по Средиземному морю загорали счастливые пассажиры. Вышколенная команда корабля перешла на службу в военно-морские силы. На «Густлоф» обслуживать подводников прибыли итальянские, литовские и хорватские моряки торгового флота.
    Более четырех лет лайнер простоял у причала. Отсюда потоком выходили специалисты-подводники, которые едва не поставили Англию на колени. И хотя адмирал Дёниц послал огромное количество подводников на верную смерть (погибло около 90 %), тем не менее он любил этих парней. Адмирал был убежден, что они олицетворяют лучшие качества немецких военнослужащих.
    Поэтому, когда русские стали неудержимо приближаться к Готенхафену, Дёниц принял решение об эвакуации. Он все еще надеялся отправить будущих подводников на новые лодки, однако сейчас главной задачей он считал спасение своих людей от русских. В связи с этим вполне естественно, что «Вильгельм Густлоф», так долго находившийся на приколе, в конце концов, получил приказ о переброске подводников в безопасное место.

Глава 5

    В то время как Дёниц начал операцию «Ганнибал», подводные лодки советского Балтийского флота, находившиеся на Балтике и в Финском заливе, готовились к атаке.
    После снятия блокады Ленинграда Красная армия продолжила свое продвижение на запад вдоль побережья Финского залива. Это наступление и капитуляция Финляндии, неудачливого союзника Германии, открыли подводным лодкам выход в Балтийское море. Они долго простояли на приколе в Ленинграде и Кронштадте (важнейших русских военно-морских базах) из-за минных заграждений и стальных сетей, раскинутых 141 немецким кораблем весной 1943 года.
    Краснознаменный Балтийский флот в то время вряд ли мог похвастаться победами. Когда гитлеровские войска напали на СССР, советские военно-морские силы имели 218 субмарин. Таким образом, это был самый крупный подводный флот в мире. Однако достиг он меньших успехов, чем подводные силы других стран. Он потопил лишь 108 торговых судов и 28 небольших военных кораблей, потеряв при этом 108 подводных лодок.
    Советский подводный флот сильно пострадал в результате сталинских довоенных чисток. В начале войны лишь четверть всех капитанов имела более чем двухлетний командирский опыт. Были и другие проблемы. Торпеды срабатывали преждевременно или вовсе не взрывались и шли мимо цели. Гидрофоны (акустические приборы для определения местонахождения кораблей противника) были примитивными в сравнении с аналогичными английскими и немецкими устройствами. Кроме того, двигатели лодок были очень шумными, что выдавало их местонахождение. Экипажи были ослаблены из-за перевода технического состава в Красную армию.
    Сталин уделял мало внимания войне на море, но в декабре 1944 года он обсудил операции на Балтийском море с адмиралом Николаем Кузнецовым, одним из тех, кто уцелел в результате чисток. Менее чем за три года он прошел путь от капитана корабля до главнокомандующего ВМФ.
    Позднее Кузнецов рассказывал своим Друзьям о том, что произошло, когда Сталин вызвал его к себе. Сталин заявил адмиралу, что пришло время показать Балтийскому флоту, на что он способен. Всеми имеющимися силами он должен принять участие в общем наступлении, атаковать немецкие морские коммуникации и защищать советские воды от немецких подводных лодок и надводных кораблей. В тот период немецкие линкоры и крейсеры контролировали побережье Балтийское моря, а их тяжелые орудия были направлены против наступающих сил русских.
    Сталин ожидал не только более существенного успеха подводного флота в Балтийском море, но и более интенсивного использования надводных кораблей. Военно-воздушные силы получили приказ завоевать превосходство в воздухе и повысить эффективность деятельности разведывательной авиации дальнего действия, чтобы поддержать флот.
    Однако тяжелые корабли русского флота не решались в то время на выход в открытое море. В большинстве своем они были устаревшего типа и в течение четырех лет использовались лишь для поддержки артиллерии. Многие матросы были переведены в пехоту. Они ничего не могли противопоставить таким немецким кораблям, как «Адмирал Хиппер», имевшим большой опыт ведения войны на море.
    Несомненно, Кузнецов проявил большое личное мужество, когда в качестве контраргумента рассказал Сталину о реальном положении дел. Он напомнил о минах, которыми было напичкано Балтийское море, о ледяном поле, затруднявшем движение кораблей, об отсутствии боевого опыта из-за того, что корабли были блокированы в осажденном Ленинграде.
    Сталин отпустил его со словами: «Я дал вам лучший подводный флот в мире. Теперь вы должны добиться с его помощью наибольшего успеха».
    Это утверждение не совсем соответствовало истине, но Сталин не терпел возражений. В результате подводные лодки получили приказ — выйти в море через пробитые ледоколами проходы в финских портах и топить все, что попадется на их пути. Эта операция преследовала как военную, так и психологическую цель. Лодки должны были атаковать конвои, снабжавшие отступавшую немецкую армию и вывозившие беженцев и военнослужащих в безопасное место. Тем самым они мстили за потери, понесенные в течение последних четырех лет, и за надругательства над своими родными и близкими.
    Именно такой приказ получил капитан 3-го ранга Александр Маринеско, командир подводной лодки «С-13», который и привел ее к встрече с «Вильгельмом Густлофом».

Глава 6

    Маринеско родился в Одессе, на побережье Черного моря. Мать его была украинкой, а отец — румыном. Отец Маринеско служил в морском флоте Румынии. Во время Балканских войн он совершил побег из Констанцы, после того как его приговорили к смерти за участие в мятеже.
    К самым ранним воспоминаниям юного Маринеско относится один из февральских дней 1920 года. В тот день семилетний мальчик помчался к берегу моря, чтобы увидеть бегство «интервентов» и «белых» из Одессы. В период Гражданской войны, последовавшей за Октябрьской революцией, порт сменил нескольких хозяев, недолго его занимали даже британские и французские войска.
    Перед Первой мировой войной Одесса была не только одним из красивейших городов царской России, но и важным портом и крупным промышленным центром. Дворцы аристократов с видом на море, широкие бульвары, обсаженные акациями, строгий вид площадей, элегантный университет — все это делало Одессу похожей на один из французских городов.
    Отец Маринеско, изменивший свою румынскую фамилию Маринеску, жил в бедном квартале, окруженном портовыми сооружениями, молами и сухими доками. Его соседями были русские, украинцы, армяне, турки, греки, болгары, цыгане и евреи. Все они называли свой город «Одесса-мама» и гордились тем, что являются одесситами.
    Гражданская война и советский режим положили конец роскоши и личному благополучию одесситов. Оккупированный «интервентами» порт пришел в запустение. Его обитателями теперь стали портовые крысы и голодные кошки. Есть было почти нечего, и численность населения города сократилась до ста тысяч человек, готовых искать свое счастье вместе с большевиками.
    Маринеско, который взрослел в эти судьбоносные годы, проводил время с дворовой шпаной, дрался за каждый кусок хлеба и болтался среди воров, жуликов и спекулянтов. Вместо учебы в школе он подрабатывал сторожем, отгоняя воробьев от садовых участков, раскинутых вдоль побережья. В спокойной воде в районе порта ловил скумбрию и других небольших рыб.
    Первыми деньгами, которые он увидел и, возможно, даже украл, были «лимоны» — желтая советская банкнота стоимостью в один миллион рублей. Такой страшной была инфляция после бегства Белой армии. Маринеско тащил все, что попадалось ему под руку, в том числе газеты и спички, обшаривал одесский «Привоз», ставший прибежищем для блатных — сборища воров.
    Когда беспорядки прекратились, и Одесса начала привыкать к новой жизни с коммунистами, вновь появились торговые и гражданские корабли под странными чужеземными флагами и с разноцветными трубами. Они следовали в порт мимо Воронцовского маяка. Маринеско нашел новый способ зарабатывать деньги: он нырял за монетами, которые бросали в море пассажиры круизных пароходов.
    Но даже серая жизнь под советским господством не могла поколебать славу Одессы — города, где жители с искрометным юмором и беспечностью радовались жизни во всех ее проявлениях. Маринеско рос в атмосфере анекдотов, песен, историй и проклятий. Его жизненное кредо сформировалось на привозе, и он часто повторял: «Кто хочет есть, тот должен знать, как можно продать рукава от жилетки».
    В 1928 году Маринеско завершил обучение в школе. Ему было почти пятнадцать лет, но он едва умел писать и читать. Как настоящий одессит, он говорил на странном диалекте с латинскими корнями, славянскими приставками и некоторыми еврейскими окончаниями слов. Когда он говорил по-русски, то зачастую неправильно ставил ударение и спрягал глаголы. Язык и стиль сделали его уже в те годы «оригиналом».
    На одном из торговых судов Маринеско нашел работу корабельного юнги. Он заинтересовал солидного чиновника, и через год его отправили в одесский мореходный техникум. Маринеско стал боцманом на маленьком пароходе «Черное море», плававшем от Одессы до Батуми с заходом в небольшие порты.
    Прорыв в карьере наступил, когда он храбро спас команду торпедного катера, терпевшего бедствие в бурю в районе Скадовска. На Черноморском флоте этот случай быстро стал широко известным, и в 1935 году Маринеско получил приказ перейти в военно-морской флот для обучения на штурмана. Год спустя его перевели на подводные лодки, где он и нашел свое истинное призвание.
    Маринеско был прирожденным подводником. Детство, проведенное на улице, сделало его изобретательным, и он мог выкрутиться из любой сложной ситуации, не теряя хладнокровия. Кроме того, в нем открылся талант руководителя. Маринеско быстро понял, что только на маленьком корабле он получит свободу действий и сможет проявить себя на флоте. Службу на подводной лодке он выбрал в самый подходящий момент: для новых субмарин требовались экипажи. Обучение было трудным и суровым, но ему оно доставляло удовольствие. Маринеско стал комсомольцем, членом молодежной коммунистической организации и большим почитателем Сталина. Обнаружил он также склонность к выпивке и к женщинам.
    После девяти месяцев обучения его назначили штурманом на ПЛ «Щ-306» («Пикша»), которая за год до этого вступила в строй. Спустя шесть месяцев его вновь посадили за парту для завершения курса командирской подготовки, а летом 1937 года он, наконец, стал командиром подводной лодки «М-96».
    В тот год были проведены сталинские чистки, нанесшие значительный ущерб и советскому военно-морскому флоту. Маринеско старался вести себя незаметно и сконцентрировался на том, чтобы сделать свою лодку лучшей на флоте.
    Подводная лодка «М-96», которая сошла со стапелей незадолго до его назначения командиром, являлась модификацией устаревших лодок типа «М», действовавших исключительно в прибрежной полосе. Водоизмещение субмарины составляло лишь 250 тонн, а длина равнялась 45 метрам. На поверхности воды ее скорость не превышала четырнадцати узлов, а под водой — три узла. Максимальная глубина погружения 80 метров. Экипаж состоял из восемнадцати человек. Лодка была тесной, имела только одно 45-миллиметровое орудие и два торпедных аппарата, но для рискового юного офицера она стала идеальной командирской школой.
    В Военно-морском архиве в Гатчине, в сорока восьми километрах южнее Санкт-Петербурга, есть папка о «М-96», в которой зафиксировано, что в течение двух лет лодка считалась лучшей на Балтийском флоте. На ней был установлен рекорд скорости погружения — 19,5 секунд, в то время как по нормативам полагалось это делать за 28 секунд. В 1940 году Маринеско и его экипаж получили золотые часы в знак признания заслуг. Теперь они были готовы к войне.
    За долгие годы войны Маринеско, как и все остальные русские командиры подводных лодок на Балтике, не раз был введен в заблуждение не по своей вине, и о доложенных им успехах имеются противоречивые сведения.
    Один из советских авторов, капитан первого ранга Владимир Дмитриев, сообщает в своей книге «Атакуют подводники», что «М-96» под командованием Маринеско потопила в 1942 году судно водоизмещением 7000 тонн и сумела при этом увернуться от 20 глубинных бомб, сброшенных на нее сторожевыми кораблями. Официальные советские источники за этот период признают потопление лодкой Маринеско только одного корабля, водоизмещением 1850 тонн.
    В 1943 году Маринеско стал командиром большой подводной лодки «С-13»[4]. Это была лодка, сконструированная немцами, — продукт заключенного перед войной секретного договора между Гитлером и Сталиным. Маринеско повезло, что он покинул «Пикшу» и «М-96»: обе лодки позднее налетели на мины и затонули вместе с экипажами.
    Маринеско потопил один корабль в Померанской бухте. Немецкий военный историк, профессор Ровер считает этот факт «незначительным», так как потопленный «Зигфрид» являлся 563-тонным морским буксиром. Русские источники утверждают, что водоизмещение «Зигфрида» было 5000 тонн. По данным русских, Маринеско стрелял тремя торпедами из подводного положения с расстояния в тысячу метров. Они не попали в цель, так как капитан «Зигфрида» смог уклониться от отчетливо различимых «угрей», то есть торпед.
    Маринеско был в ярости, как свидетельствуют члены его экипажа. Он снова выстрелил и вновь промахнулся. Так как времени на перезарядку торпед не было, он всплыл на поверхность и открыл огонь из 100-миллиметрового орудия. Экипаж сухогруза ответил огнем из пулеметов. В конце концов, снаряды с подводной лодки разбили мостик «Зигфрида», и он затонул.
    Несомненно, Маринеско было приятно, когда его называли героем, потопившим два вражеских корабля. И, действительно, он был сделан из того же материала, что и советские герои. Маринеско был «новым советским человеком». Не только потому, что умел принимать ответственные решения и отличался высоким чувством долга. Он обладал редким даром руководителя, что позволяло ему сохранять авторитет командира и за дружеским столом. Он был также членом коммунистической партии — этой чести удостаивался далеко не каждый.
    А на кителе он носил орден Ленина и орден Красного Знамени. Хотя они значили меньше, чем высшая награда — «Золотая Звезда» Героя Советского Союза, но ценились очень высоко.
    В конце 1944 года «С-13» стояла в доке у плавбазы «Смольный» в Турку, в самом старинном городе Финляндии, который в то время подчинялся советской администрации. Лодка была снабжена топливом и продовольствием. Экипаж получил приказ Сталина о начале активных действий на Балтике, и на 2 января 1945 года был назначен выход лодки в море для участия в новом наступлении, которое должно было заставить немцев покинуть прибрежные районы Балтийского моря и Восточную Пруссию.
    Подводная лодка и ее экипаж находились в полной готовности. Лишь Маринеско отсутствовал на свою беду. Позади у него был трехдневный загул. Позднее он вспоминал, что выпил несметное количество понтикки — финской водки, которую гнали из картошки. В сравнении с ней русская водка была нежной, как материнское молоко. Он также наслаждался женским обществом, однако никак не мог вспомнить, сколько было дам и где он с ними встречался.
    Маринеско не вернулся на лодку в назначенное время. На его поиски выслали патруль. Лишь 3 января, после того как в бане выгнал из себя вместе с потом алкоголь, он вернулся на базу. Его положение было на редкость щекотливым, поскольку советские офицеры, находясь за границей, обычно никуда не отлучались. А теперь это случилось в стране, которая всего несколько месяцев назад была вражеской территорией. Компетентные органы особенно встревожились: они боялись, как бы их соотечественник не перебежал на сторону противника и не стал шпионом. Эта легкомысленная выходка в Турку имела чрезвычайно негативные последствия для карьеры Маринеско. Вначале, казалось, он отделается строгим выговором от своего начальника, 43-летнего капитана 1-го ранга Александра Евстафьевича Орла. Это был подводник довоенной закалки, использовавший любую возможность для выхода своих лодок в море: О нем все говорили, как о справедливом и трезвомыслящем командире, который следил за тем, чтобы боевая подготовка не подменялась политическими занятиями.
    Орел понял Маринеско и терпеливо выслушал все, что в состоянии был вспомнить загулявший капитан о трех лихих днях. Он был убежден, что поведение подводника не имело ничего общего с предательством, что это была попойка в истинно русских традициях. Так как ему были нужны все его подчиненные для выполнения приказа Сталина: «Выжать из флота самое лучшее», он решил ограничиться выговором своему нерадивому подчиненному и как можно быстрее выйти в море.
    Однако Орел не учел, что НКВД и представитель политорганов капитан 2-го ранга Жамкочьян проводили собственное расследование. Они подвергли Маринеско безжалостному перекрестному допросу, затем предложили передать его дело в военный трибунал, а самого подводника — арестовать и направить в Кронштадт.
    Не было ничего удивительного в том, что «ищейки» не поверили Маринеско. Достаточно вспомнить, каким было отношение царского правительства, да и коммунистического политического руководства к людям, служившим на флоте. Так было с экипажем крейсера «Аврора», с первого выстрела которого началась Октябрьская революция, так было с матросами, поднявшими в Кронштадте мятеж против коммунистов. Так было и с Маринеско, которого «обрабатывали» секретные службы, пытаясь шантажом вырвать из него нужное им признание.
    Он упорно твердил, что не помнит, где находились бордели и как звали женщин, с которыми он спал. Все остальное он признал: и то, что покинул базу без разрешения, напился и загулял с финками, и то, что не явился в назначенное время на службу.
    У Маринеско не было Другого выбора. Его склонности были слишком хорошо известны, и он добровольно признался во всех грехах, которые мог совершить моряк, сойдя на берег. Но он пришел в ярость, когда компетентные органы обвинили его в предательстве. Разгорелись страсти, и Жамкочьян устроил Маринеско разгон, обвинив его, члена партии, в отсутствии патриотизма и потере чувства ответственности.
    Капитан 1-го ранга Орел не стал удовлетворять требование Жамкочьяна о безотлагательной передаче дела в военный трибунал. Он направил командиру бригады подводных лодок капитану 1-го ранга Верховскому рапорт, в котором заявил, что не станет прибегать к чрезвычайным мерам, ослабляющим боеспособность его дивизиона. Кроме того, он отверг любую мысль о том, что Маринеско мог быть завербован германской, британской, американской, финской или какой-либо другой разведкой.
    Офицеры и матросы «С-13» во главе с другом Маринеско, старшим помощником Львом Ефременковым, капитан-лейтенантом, награжденным Орденом Красного Знамени, приняли свое решение. Собравшись на борту субмарины (что вызвало у секретных служб неприятные воспоминания о Кронштадтском мятеже 1921 года), они решили направить Орлу ходатайство с просьбой вернуть их капитана обратно на лодку. Основную часть прошения, принятую единогласно, составил Ефременков. В ней говорилось, что фашисты до сих пор еще не разбиты, и в патетической форме, которая была в то время определяющей в России, заявлялось: «Родина, услышь нас! Мы клянемся тебе, что будем мстить самым беспощадным образом за пролитую кровь, страдания, горе и слезы наших отцов, матерей и детей. Мы клянемся, что будем неустанно днем и ночью искать и уничтожать вражеские корабли. Мы клянемся на должной высоте поддерживать священные боевые традиции балтийских моряков».
    Все это было хорошо и правильно, но своим поведением команда вызвала к себе нежелательный интерес. Капитан 1-го ранга Орел не хотел верить, что инцидент приведет к мятежу на одной из лучших подводных лодок флота. Вместе с тем он опасался, что парни, которые на своей лодке добились выдающихся успехов, могут совершить какую-нибудь глупость, если Маринеско отдадут под суд. Эти суровые, грубые ребята были такими же бесстрашными, как и их командир. Орел знал, что НКВД будет действовать оперативно и безжалостно, если ситуация обострится и экипаж откажется выйти в море без своего командира. Кроме того, не исключено, что и его ждет военный трибунал, если делу дадут надлежащий ход.
    Орел вызвал к себе Маринеско и Ефременкова и приказал им незамедлительно выйти в море. Хотя ему и удалось убрать их из Турку и спасти от обвинений Жамкочьяна, он не хотел, чтобы они считали инцидент исчерпанным. Орел приказал им выйти в район южнее Ханко и до 11 января ждать дальнейших распоряжений. К этому времени он должен был получить ответ из Кронштадта, будет ли Маринеско привлечен к суду или нет. Если все уладится, они отправятся в Данцигскую бухту и устроят там веселую жизнь немцам, но только не ему, здесь, в Турку.
    Контр-адмирал Николай Смирнов, член Военного совета Балтийского флота, узнав про инцидент, вылетел из Ленинграда в Хельсинки, чтобы на месте разобраться в случившемся. Он вспоминает в своих мемуарах: «Некоторые политработники предостерегали нас и говорили, что там произошли очень неприятные вещи, и поэтому мы должны быть особенно бдительными. Враг все еще сохраняет активность и пытается разложить наши вооруженные силы. Боевой дух и решимость наших подводников уничтожать врага произвели на меня большое впечатление. Никто не хотел оставаться в порту. Этому способствовала и окружающая обстановка. Противник должен был быть разбит».
    Таким образом, Маринеско на некоторое время оказался в безопасности. Однако, несомненно, если бы не было приказа Сталина об использовании подводных лодок для тотальной войны в районе немецких транспортных коммуникаций (и в этой связи каждая субмарина ценилась на вес золота), то он находился бы уже на пути в Сибирь или случилось бы что похуже. Вместо этого 11 января Маринеско вывел свою лодку из порта Ханко.
    Но он уже был под колпаком. Особый отдел НКВД Кронштадтской военно-морской базы завел дело на Александра Маринеско, кавалера орденов Ленина и Красного Знамени. Несмотря на то, что он был героем войны, его взяли на заметку. Благодаря своему экипажу, Орлу и нехватке командиров подводных лодок, в «архипелаг ГУЛАГ» он попал не сразу. Но в том, что он угодит туда в назначенный срок, не было сомнений.

Глава 7

    Ранним утром 11 января Маринеско покинул порт Ханко. Ледокольный буксир пробил для него фарватер, и подводная лодка «С-13» вновь вышла на тропу войны. В составе экипажа был один из лучших штурманов флота — 24-летний капитан-лейтенант Николай Редкобородов из Ленинграда. На лодку были погружены 12 торпед и 120 снарядов для 100-миллиметрового орудия, большое количество продовольственных запасов, рассчитанных на длительный поход. Нам неизвестно, о чем думал Маринеско, выходя в море, но можно с уверенностью предположить, что он был настроен вернуться только с победой. Отрешившись от всего, он должен был смыть с себя позор, который навлек на себя совершенным в Турку проступком. Команда также надеялась на успех, чтобы «закрыть» историю с акцией, граничившей с мятежом. «С-13» шла в Балтийском море на юго-запад, следуя противолодочным зигзагом. Это был слаженный коллектив, командир которого страстно желал спасительного триумфа.
    Но ни один корабль не попадался на его пути, ни одна из желанных и необходимых целей. Когда «С-13» через девять дней всплыла южнее Готланда, чтобы зарядить аккумуляторные батареи и доложить на базу, Маринеско смог сообщить только о своем местонахождении, курсе, наличии топлива и погоде. Он очень редко выходил на связь со штабом, так как каждый раз его охватывало беспокойство при выбросе радиоантенны. Он боялся, что его запеленгуют немецкие радиометрические станции, расположенные вдоль побережья. По его мнению, главная причина больших потерь среди подводных лодок заключалась в небрежном и перенасыщенном радиообмене подобно тому, как это случилось со многими немецкими подводными лодками к началу морских боев в Атлантике.
    Поэтому сложная, но малоустойчивая к помехам радиостанция подводной лодки «С-13» использовалась крайне редко, что позволяло старшине группы радистов Михаилу Колодникову уделять достаточно много времени контролю за продовольствием. В этот раз, однако, аппарат нужно было включить на прием: на обычное подтверждение последовал длинный ответ, который Ефременков расшифровал и передал Маринеско. В нем говорилось: «От штаба Балтийского флота всем подводным лодкам. Наступление Красной армии в направлении главного удара на Данциг проходит успешно и, по всей видимости, вынудит противника провести эвакуацию из Кенигсберга. Ожидаем резкого увеличения количества судов противника в районе Данцигской бухты».
    Это были радостные известия, но «С-13» все еще не могла найти долгожданную цель. Лодка продолжала' монотонное патрулирование: днем шла под водой, а ночью всплывала, чтобы зарядить батареи и проветрить отсеки, спертым воздухом которых дышали сорок шесть моряков «стальной сигары».
    Затем поступил приказ присоединиться к «волчьей стае», (маневр немецких подводников с успехом применявшийся во время Второй мировой войны. — Ю.Л.) сгруппировавшейся в районе Мемеля, старинного портового и ганзейского (входившего некогда в Ганзейский союз — путь по воде «из варягов в греки». — Ю.Л.) города, который, находясь в окружении, продолжала упорно защищать 4-я армия генерала Хосбаха. На город наступал 1-й Прибалтийский фронт генерала Баграмяна. Подводным лодкам было приказано топить все корабли, доставлявшие подкрепление или эвакуировавшие солдат Хосбаха.
    Утром 26 января, с восходом солнца, в нескольких километрах от порта «С-13» присоединилась к двум другим лодкам: «Щ-310» и «Щ-307». Маринеско получил четкий маршрут патрулирования береговой зоны длиной десять километров. «Щ-307» («Треска») под командованием капитан-лейтенанта Калинина занимала позицию на северо-востоке. «Треска» считалась одной из самых удачливых советских подводных лодок: в 1941 году она потопила немецкую ПЛ «У-144» и позднее еще три корабля, каждый водоизмещением 3000 тонн. Лодка уцелела в войну, ее рубка находится в Кронштадте, в школе подводного плавания, и стала памятником всем подводникам (сейчас она стоит на Поклонной горе в Москве. — Ю.Л.)
    «Щ-310» («Белуга») притаилась в северной точке района патрулирования. Командовал ею капитан 3-го ранга С. Богорад, опытный подводник, гордившийся тем, что в прошлом ноябре, патрулируя восточную часть Балтийского моря, потопил четыре корабля, в том числе одно судно водоизмещением почти 5000 тонн. «Щ-310» была первой лодкой, которой удалось вырваться из Финского залива в Балтийское море.
    Можно ли было принимать за чистую монету это утверждение? Вопрос спорный, так как советское Верховное командование всю войну сознательно завышало количество уничтоженных целей. Для введения противника в заблуждение и его деморализации такая тактика в военное время абсолютно оправдана, но обычно после окончания военных действий истинные цифры становятся известными. ВВС Великобритании, к примеру, представили реальные данные о количестве немецких самолетов, сбитых над Англией. В Советском Союзе до сих пор не решаются это сделать и упорно настаивают на фантастических цифрах военной поры — частично, возможно, стремясь избежать упреков в том, что русский военно-морской флот ничего не сделал для спасения англо-американских конвоев, которые везли снабжение для Красной армии и понесли огромные потери по пути в Мурманск.
    Наглядным примером является линкор «Тирпиц». Русские по-прежнему утверждают, что «Тирпиц» был поражен в июле 1942 года в Баренцевом море двумя торпедами подводной лодки «К-21». Немецкие источники, напротив, заявляют, что линкор не был поврежден и никто вообще не видел следа торпед. А это что-то значит, ведь советские подводные лодки были вынуждены нырять сразу после того, как выпускали ракеты, поскольку отчетливо видимые следы пузырей выдавали их местонахождение. Неудивительно, что люди, которые обнародовали выдуманные и преувеличенные данные, упорно отказывались поверить Маринеско, когда он добился самого большого успеха в истории советского военно-морского флота.
    Подводные лодки, патрулировавшие район Мемеля в последние дни января, бездействовали. Когда Маринеско ранним утром 30 января получил радиограмму о том, что Советская армия заняла порт и сломила сопротивление врага, ему стало ясно — здесь ждать больше нечего.
    Он собрал своих офицеров для обсуждения ситуации. На «С-13» было еще достаточно топлива, продовольствия на несколько недель и полный боезапас торпед. Что им оставалось делать? Было очевидно, что Данцигская бухта должна превратиться в эпицентр немецких транспортных морских операций. Эта хорошо защищенная акватория, с многочисленными маленькими прибрежными гаванями и большими портами Готенхафен и Пиллау, давала немецким беженцам и судам конвоев, казалось, надежное убежище. Поэтому Маринеско решил покинуть назначенный ему район патрулирования и отправиться в «охотничьи угодья», которые (в этом он был уверен) обещали хорошую добычу. Он правильно оценил обстановку. К сожалению, он не удосужился сообщить о своих планах командованию. Советское военно-морское командование в Кронштадте не имело понятия, где находился Маринеско и что он замыслил, когда «С-13» взяла курс в район севернее полуострова Хель — узкий перешеек в северо-восточной оконечности Данцигской бухты.

Глава 8

    В то время как «С-13» шла на юг, в Готенхафене спешно активизировалась эвакуация беженцев, раненых солдат и специалистов-подводников из ведомства Дёница. В центре этой операции находился «Вильгельм Густлоф».
    Конечно, это был уже не тот элегантный лайнер, совершавший круизы по солнечному Средиземному морю. За время длительной стоянки с него сняли все спасательные шлюпки, а бассейн переоборудовали в жилое помещение.
    На его борту, как ни странно, было двойное командование. Гражданским капитаном являлся Фридрих Петерсен, усталый 67-летний офицер торгового флота, которого англичане освободили из плена, полагая, что его вряд ли в дальнейшем призовут в вооруженные силы. В качестве военного коменданта на корабле находился представитель военно-морских сил — капитан 3-го ранга Вильгельм Цан, темпераментный офицер-подводник, командовавший «Густлофом» как плавбазой 2-го учебного дивизиона подводных сил.
    В Готенхафене Цан был известной личностью. Его хорошо знали еще и потому, что его постоянно сопровождала огромная овчарка Хасан. Хороший специалист, педант, сторонник строгой дисциплины, он полностью соответствовал своей роли старшего морского начальника на борту корабля. Карьера его не сложилась, так как он этого желал. Один случай особенно сильно повлиял на него. Цан утверждал, что в 1939 году ему удалось тремя торпедами поразить британский линкор «Нельсон», однако ни одна из них не взорвалась. Примечательно, что в документах Британского Королевского флота об этом случае нет ни строчки, хотя англичане всегда дотошно описывали атаки немецких подводных лодок.
    Ошибочное убеждение немцев, что на борту «Нельсона» в тот момент находился Уинстон Черчилль, еще больше деморализовало Цана. Дёниц пишет, что неудача так подействовала на Цана (хотя в этом не было его вины), что адмирал был вынужден отозвать его на некоторое время из боевого состава и перевести в тыл на должность командира учебного подразделения. Хотя позднее он вернулся в море и смог добиться незначительных успехов, ему стало казаться, что ему больше никогда не представится возможность одержать крупную победу. Весной 1942 года разочаровавшийся офицер был откомандирован в Готенхафен.
    Сейчас он отдавал приказание всем старшим офицерам «Вильгельма Густлофа» собраться в офицерской кают-компании. Среди присутствовавших были: седовласый капитан Петерсен, его старший помощник и старый друг Луи Реезе, главный казначей корабля Герхард Лут и главный инженер Франц Лобель.
    Гейнц Шён, проходивший на «Густлофе» стажировку как ассистент казначея, теперь старается собрать все документальные публикации об этом корабле. Он вспоминает, как Цан открыл совещание следующими словами: «Господа, я вызвал вас, чтобы довести до вашего сведения приказ, касающийся как учебного дивизиона, так и “Вильгельма Густлофа”». Затем он самым подробным образом разъяснил суть приказа Дёница и подчеркнул, насколько сейчас важно как можно быстрее провести все подготовительные мероприятия.
    Корабль нужно было подготовить к выходу в море через 48 часов. Большую часть из двухтысячной команды моряков отправили на сушу для оказания помощи при обороне Готенхафена до окончания эвакуации. Следующей задачей была доставка на борт раненых солдат, прибывших санитарным поездом с Восточного фронта. Затем на корабль должны были последовать беженцы.
    С военной точки зрения наиболее ценным грузом «Вильгельма Густлофа» являлись 1500 подводников, многих из которых сопровождали члены семей. Но кроме них, бывший круизный лайнер должен был взять на борт еще большее количество беженцев. Каждый свободный уголок корабля немцы стремились заполнить гражданскими пассажирами.
    «Этот рейс не будет похожим на круизы флотилии “Сила через радость”», предостерег Цан. «Перед нами, офицерами военно-морского и торгового флотов, стоит общая задача, за выполнение которой мы несем огромную ответственность. Наш долг — сделать все для того, чтобы облегчить положение беженцев, и я ожидаю от команды, что она предпримет все возможное для оказания им помощи!»
    Офицеры знали друг друга уже довольно давно, и Цану не требовалось вдаваться в детали того, что им следует делать. Хотя им предстояла напряженная работа, офицеры и команда радовались, что вскоре выйдут в море и возьмут курс на запад, прочь от Красной армии.
    Подготовка к «немецкому Дюнкерку» была проведена быстро, эффективно и основательно. До сих пор торговые суда, выделенные для эвакуации, подчинялись гамбургскому гауляйтеру рейхскомиссару по вопросам морского судоходства Кауфманну. Теперь же командование взял на себя гросс-адмирал Дёниц, чтобы обеспечить бесперебойное взаимодействие всех служб. Контр-адмирал Конрад Энгельгардт, начальник морских перевозок вермахта, имевший большой опыт работы в торговом флоте, должен был координировать операции военно-морского и торгового флотов. В ведении адмирала Кумметца из морского командования на Балтийском море в Киле находилась западная Балтика, его штаб разместился в Свинемюнде. Адмирал Бурхарди, человек крепкой закалки, любивший выражения типа «Биться до последнего солдата», теперь отвечал за восточную часть Балтики, а его штаб дислоцировался в Готенхафене. Ему также вменялась в обязанность оборона побережья Восточной Пруссии.
    Начался поиск всевозможных кораблей различных годов постройки и предназначения, в том числе и крупных судов, которые когда-то были гордостью пароходных компаний. К их числу относились «Ганза» (водоизмещением 21 131 бруттотонн), «Гамбург (22 117 брт.), «Дойчланд» (21046 брт.), «Кап Аркона» (27 571 брт.), «Вильгельм Густлоф» и восемь других теплоходов, каждый водоизмещением свыше 10 000 тонн. Все они служили плавучими казармами и базами учебных дивизионов подводного флота. Помимо них еще двадцать судов получили приказ принять участие в эвакуации.
    «Ганза» должна была взять на борт вооружение учебной дивизии, офицеров и три тысячи беженцев. «Вильгельм Густлоф» предназначался для перевозки 2-го батальона этой дивизии, женщин-служащих ВМС и тяжелораненых солдат. Остальных подводников должны были взять на борт «Гамбург» и «Дойчланд». Кроме того, корабли получили приказ выделить все свободные места для беженцев.
    Вечером 22 января команда «Густлофа» усердно занималась подготовкой корабля к приему тысяч пассажиров, многие из которых были ранены, физически истощены и измучены холодом. Эта задача была не самой сложной, так как теплоход несколько лет использовался в качестве плавучей гостиницы.
    Вместе с тем имелись и другие проблемы: корабль четыре года не выходил в открытое море, у него были повреждения от авиабомб. Главный инженер, который сейчас работал со своими людьми в машинном отделении, твердо знал, что «Вильгельм Густлоф» больше никогда не сможет развить свою максимальную скорость — шестнадцать узлов. Вальтер Кнауст, заместитель главного инженера «Вильгельма Густлофа», находился с капитаном 3-го ранга Цаном в дружеских отношениях. В более спокойные времена они часто вместе посещали бассейн, который теперь был переоборудован под жилое помещение, и выпивали затем в уютной обстановке по рюмке коньяка. Военный комендант «Густлофа» сообщил Кнаусту: «Мы получили приказ выйти в море». С этого момента подчиненные главного инженера без устали работали в машинном отделении, чтобы привести корабль в состояние готовности. Впоследствии Кнауст говорил: «В течение последующих сорока восьми часов у нас не было времени даже для перекуров».
    Вначале «Густлоф» необходимо было загрузить топливом. Во время многолетней стоянки у причала он не нуждался ни в дизельном топливе, ни в угле, так как обогревался через береговую теплоцентраль. Подача тока осуществлялась также с электростанции, расположенной в порту. Заправка топливом требовала много времени, после чего машины нужно было со всеми предосторожностями опробовать в щадящем режиме.
    Атмосфера, царившая на мостике, была далека от благоприятной. Капитан Петерсен и его старший помощник Реезе в последние годы не выходили в море. Как и Петерсен, Реезе попал в начале войны в плен к англичанам и был освобожден при содействии Красного Креста. По мнению британских властей, по возрасту они не являлись военнообязанными. Перед освобождением Петерсену пришлось обещать никогда больше не выходить в море в качестве капитана. Поэтому он и стал «береговым начальником» судна, долгие годы стоявшего у причала в порту.
    В помощь капитану были выделены два молодых офицера торгового флота — капитаны Кёлер и Веллер, на которых возложили обязанности вахтенных капитанов на время предстоящего рейса. Когда утром 27 января они прибыли в порт, то увидели у причала тысячи людей. У трапа стояли солдаты в касках и с карабинами и проверяли документы.
    Один из солдат, увидев обоих капитанов, заметил, что теперь-то корабль скоро отправится в море. Однако проблема четкого управления кораблем не была решена, поэтому между моряками торгового флота и офицерами ВМС возникли серьезные разногласия.
    В нормальных условиях «береговому капитану» никогда бы не доверили командовать «Вильгельмом Густлофом». Но сейчас «плавающих» капитанов не хватало, кроме того, в пользу Петерсена говорил тот факт, что он командовал «Вильгельмом Густлофом» во время предыдущих рейсов. Можно сказать принятой у моряков фразой, что Петерсен «был единоличным хозяином на борту, которого Бог благословил на этот рейс».
    В царившей неразберихе власти никак не могли определить статус корабля. Военная обстановка и приближающиеся войска русских ломали традиционную схему его классификации. Не было распоряжений, в каком качестве отправится в рейс «Вильгельм Густлоф»: как военно-морской транспорт по переброске войск, как корабль по перевозке беженцев или как госпитальное судно?
    В действительности, он был в некотором роде каждым из них. Многие полагали, что он имел эмблему Красного Креста как госпитальное судно. Но даже если бы «Вильгельм Густлоф» имел такую эмблему (на самом деле ее не было. — Ю.Л.), это было бы нарушением Женевской конвенции, ведь он являлся кораблем военно-морского флота, оснащенным зенитными орудиями.

Глава 9

    Цану, самому высокопоставленному военно-морскому офицеру на борту «Вильгельма Густлофа», совсем не нравилось получать приказы от гражданского лица, каковым являлся Петерсен, офицер торгового флота. Он был лишь номинальным капитаном корабля.
    Пока что Цан решал свои военные вопросы и контролировал установку зенитных орудий. Он проверял сигнальное оборудование и продовольственные запасы. Письменных инструкций на этот счет он не получил, так как на подобные незначительные детали у командования не было времени. Не было также служебных предписаний о том, как строить взаимоотношения с офицерами торгового флота. Позднее Цан так выразился по этому поводу: «Естественно, тяжело отдавать распоряжения 67-летнему капитану без указаний на это свыше, учитывая, что тот за почти пятидесятилетнюю службу привык к единоличной ответственности за свой корабль». Несмотря на это, он был убежден, что Петерсен мало что понимает в современных способах ведения войны и не способен управлять «Вильгельмом Густлофом» в открытом море. Еще до начала рейса возникли конфликты между старшими офицерами торгового флота и офицерами-подводниками, считавшимися элитой вооруженных сил. Тридцатипятилетние офицеры торгового флота Кёлер и Веллер попали в накаленную обстановку.
    Вскоре они столкнулись еще с одной проблемой: за долгий период стоянки команда была сокращена до минимума. Стюардов, обслуживавших офицеров-подводников, пожалуй, хватало, зато было слишком мало матросов. Многих из них перевели на боевые корабли, другие воевали на суше в составе новых воинских частей, сформированных для поддержки ослабленных войск. Теперь, когда «Вильгельм Густлоф» готовился к выходу в море, треть его команды составляли хорваты и другие иностранцы.
    Будучи подводником, Цан осознавал, какие опасности подстерегают корабль с таким экипажем и пожилым капитаном, и поэтому чаще обычного заходил в штаб, чтобы просмотреть сводки о деятельности подводных лодок противника в Балтийском море. Каждый раз ему сообщали, что никаких данных о деятельности советских подводных лодок на пути следования его корабля не обнаружено. Русские субмарины были настолько малоэффективными на Балтике, что их попросту не воспринимали как серьезного противника. Хотя немцы знали, что некоторые советские подводные лодки прошли Финский залив, они считали, что речь идет лишь о нескольких лодках, не имеющих большого боевого опыта. Гораздо более грозными считались советские самолеты-торпедоносцы и британские бомбардировщики, оснащенные мощными бомбами и минами. Но даже они, по официальному мнению, не представляли опасности для «Вильгельма Густлофа». Величина, скорость и престиж флагманского корабля флотилии «Сила через радость» и плавбазы подводного флота, казалось, уже сами по себе неким образом обеспечивали его неуязвимость. Он определенно должен был благополучно завершить предстоявший рейс…
    Вильгельмина Райтш, в подчинении которой в Готенхафене находились десять тысяч женщин-служащих ВМС, рассказывала нам: «Мы считали “Вильгельм Густлоф” надежным и комфортабельным кораблем. По этой причине его выделили для наших девушек в качестве первого эвакуационного корабля».
    Фрау Райтш, проживающая сейчас в Гамбурге, является женой капитана Карла Райтша, близкого друга адмирала Дёница и брата знаменитой летчицы-испытательницы Ханны Райтш. Это та самая Ханна, которая за несколько дней до самоубийства Гитлера вместе с раненым генералом Робертом Риттером фон Греймом прилетела в Берлин и посадила самолет при сильном артиллерийском обстреле у Бранденбургских ворот. Тогда она напрасно пыталась уговорить Гитлера бежать вместе с нею.
    «Мы решили, что девушки не должны попасть в руки русских, — сказала Вильгельмина Райтш. — И так как в то время перевозка по шоссейным и железным дорогам была очень опасной, то посчитали лучшим выходом посадить девушек — а им было от семнадцати до двадцати пяти лет — на «Вильгельм Густлоф». Число мест было строго ограничено. Исходя из этого, мы тщательно отбирали девушек. Предпочтение отдавалось семейным или тем, у кого были на это особо веские причины».
    Девушки были в восторге от известия, что они поплывут на запад. С тех пор как Советская армия начала продвигаться по Восточной Пруссии, они постоянно слышали об убийствах и изнасилованиях, а беженцы рассказывали им, что лучше погибнуть, чем попасть к русским.
    Они опасались долгой и опасной поездки по железной дороге и на грузовых автомобилях, которые легко могли остановить враги. Их также пугал пронизывающий холод. Был конец января, и термометр показывал двадцать градусов ниже нуля. Плавание на большом теплоходе по Балтийскому морю казалось девушкам намного более безопасным и комфортабельным.
    В сущности, они были правы. Адмирал Дёниц говорил: «99 % людей, бежавших морем, достигли западных портов на Балтийском побережье. Процентное соотношение беженцев, погибших при транспортировке сухопутным путем, значительно выше».
    Однако одну девушку поездка на корабле не привлекала. По словам Шёна, это была двадцатилетняя жительница Хагена по имени Анни Фауст, которая предчувствовала несчастье. В то время как ее подруги радовались хорошему известию, она пыталась отказаться от плавания: «Я не хочу на “Густлоф”». Но выбора у нее не было. Вместе с другими 370 девушками, служившими во вспомогательном составе ВМС, одетыми в серо-голубую униформу — юбку до колен, блузку и пилотку с орлом и свастикой — она поднялась на борт теплохода. Большинство девушек разместились на палубе «Е» в бывшем плавательном бассейне, где за ними могли присматривать их начальницы. Некоторые пришли на службу прямо со школьной скамьи, другие работали в барах, театрах и даже в сомнительных заведениях в портах на Балтийском побережье.
    «Но ведь даже в нормальных условиях людям требовалась разрядка», — заметила одна из их начальниц.
    Анни Фауст вспомнила, как первоначально были отобраны около пятисот девушек, однако записи учетных документов свидетельствуют, что лишь 372 девушки взошли на борт корабля. На «Густлоф» попали также несколько девушек из вспомогательного состава вермахта, жены и члены семей обслуживающего персонала школы подводного плавания. Последним было отдано предпочтение, так как «Вильгельм Густлоф» считался их собственным кораблем. Для некоторых привилегированных лиц попасть на корабль оказалось значительно сложнее: партийные чиновники держали под контролем каждого и отказывали тем, кто казался им нежелательным. Даже капитану 3-го ранга Хуго Гейделю, старшему офицеру 9-й охранной дивизии, отвечавшей за проводку конвоев, не удалось получить место на лайнере для своей семьи.
    Подводникам, их семьям и друзьям, женщинам из вспомогательного состава ВМС и раненым солдатам «Густлоф» казался надежным и удобным кораблем для эвакуации на запад. Для тысяч беженцев с востока, переживших ужасные лишения, прежде чем добраться до Готенхафена, «Вильгельм Густлоф» был последней надеждой. Сдерживаемые охраной на трапе, мужчины и женщины, стремясь спасти свою жизнь, умоляли выдать им специально отпечатанные пропуска. Те, у кого имелись большие деньги, готовы были заплатить любую сумму. У кого ничего не было, пытались силой завоевать себе место на корабле.
    «В порту скопилось шестьдесят тысяч человек, и, как только мы опустили трапы, люди стали брать их штурмом, продираясь сквозь толпу на корабль, — делился своими воспоминаниями Вальтер Кнуст. — В суматохе многие дети были разлучены с родителями. Они либо попадали на борт, а родители оставались в порту, либо оказывались на берегу, в то время как родителей выпихивала на корабль наседавшая толпа».
    На драгоценном клочке бумаги, изготовленном в корабельной типографии, которая в мирное время выпускала корабельную газету и ресторанные меню, готическим шрифтом было напечатано: «Пропуск на теплоход “Вильгельм Густлоф”». На пропуске стояли печать командования 2-й учебной дивизии подводного плавания, имя и адрес владельца пропуска и его родственников. Подводники приобретали пропуска для себя и своих семей. Беженцы, имевшие хорошие связи с нацистской партией, пытались воспользоваться ими, а те, у кого были деньги, старались купить себе разрешение на поездку.
    Первыми на борт корабля дисциплинированно поднялись люди, которым удалось получить пропуска, а на причале на них с завистью смотрели тысячи собравшихся. Когда прибыли новые толпы беженцев, обстановка стала накаляться. Чтобы предотвратить отчаянный штурм по трапам в светлое время суток и попытки проникновения на борт ночью, «Вильгельм Густлоф» был отведен на несколько метров от причала. Обладатели пропусков усаживались на паром на другом конце порта и с моря всходили по трапу на корабль под присмотром охраны.
    Фриц Брустат-Наваль, известный автор книг на морскую тему, сам морской офицер, активно принимавший участие в эвакуации восточных немецких провинций, поделился своими наблюдениями: «К кораблям практически надо было прорываться силой. Я помню, как сам пробивал себе дорогу руками и ногами вместе с группой раненых солдат, подлежавших эвакуации. Когда мы прибыли на корабль, еще сохранялся порядок, и нужно было предъявлять свой пропуск. Всю территорию заполонили беженцы, везде стояли повозки с лошадьми, на которых люди преодолели тысячи километров по снегу. Отчетливее всего вспоминаю лошадей и собак, прибывших вместе с обозами и брошенных затем своими хозяевами, так как их нечем было кормить. Они были всюду: в центре города и в портовых кварталах».
    Баронесса Эбби фон Майдель испытала огромное облегчение, ступив на борт корабля. Жена немецкого аристократа, литовка по происхождению, она жила в Готенхафене с 1939 года, у нее был свой парфюмерный магазин. Она гордилась дружбой с профессором Адольфом Боком, художником, специализировавшимся на морских пейзажах и портретах моряков. В качестве официального военного художника он уже несколько лет имел на «Вильгельме Густлофе» отдельную каюту на командирской палубе.
    Бок воспользовался своими связями и обеспечил баронессе и ее обоим сыновьям пропуска на корабль. Однако старший сын, шестнадцатилетний Бернхард, отказался плыть. Он был убежден, что в море полно русских подводных лодок и оно слишком опасно. Он решил рискнуть и передвигаться по суше. Баронесса и ее младший сын Гюнтер вспоминают, что дважды на контроле они были вынуждены предъявить свои пропуска. Затем их отвели на верхнюю прогулочную палубу в маленькую каюту под номером 40, которую они разделили с другой женщиной и ее дочерью. Они были счастливы, что оказались на лайнере, и испытывали глубокую признательность профессору Боку.
    С самого рождества, которое праздновали хотя и скромно, но по традиции в прекрасном семейном поместье, баронесса не могла отделаться от ощущения надвигавшегося несчастья. Они в последний раз поужинали в семейном кругу при свечах в зале, на стенах которого висели портреты их предков. В городе говорили только о продвижении русских. Ни дня не проходило без воздушных налетов, постоянно возникали перебои с водоснабжением, отключалось электричество. И все же казалось невозможным, что Германия может потерять Пруссию. Определенно должны были возродиться немецкие рыцари, чтобы уничтожить варваров, как в давние времена! Наверняка им поможет дух фельдмаршала фон Гинденбурга, победившего в 1914 году в битве под Танненбергом русских, вторгшихся в Пруссию. Здесь он был похоронен вместе со своей женой в огромном склепе.
    Но все случилось иначе. Бренные останки Гинденбургов в последний момент были доставлены из Кенигсберга на крейсер «Эмден» и благополучно вывезены по Балтийскому морю в безопасное место. А сам Кенигсберг, символ эпохи прусского просвещения XVIII века, был разрушен русскими и стал подобен захолустной рыбацкой деревне.
    Итак, Майдели, как и тысячи других, покинули свой дом и отправились по глубокому снегу в порт. По крайней мере, они получили каюту и были благодарны за такую привилегию, так как знали: многие беженцы, попавшие на корабль, оказались в значительно менее комфортных условиях. На следующий день, после того как они поднялись на борт, корабль, казалось, был переполнен людьми. Многие нетерпеливо спрашивали, когда же, наконец, «Вильгельм Густлоф» начнет свое плавание?
    Ночью 27 января их разбудила сирена, оповещавшая о воздушном нападении. Все должны были сойти на берег. «С большим трудом нам удалось найти место в одном из трех портовых бомбоубежищ, — вспоминает Гюнтер. — Позднее мы услышали, что сильный налет был совершен на Данциг, в ходе которого погибло много беженцев».
    На Гюнтера фон Майделя, проживающего сегодня в Гамбурге, корабль произвел огромное впечатление. Его страстью были приключенческие романы, а сейчас он вдруг сам оказался участником приключения. После того как он с большим трудом на санках по глубокому снегу доставил на корабль несколько ценных фамильных вещей и три чемодана, он сразу отправился знакомиться с ним. Майделя тщательно осмотрел спасательные баркасы. Их должно было быть двадцать два, по количеству шлюпбалок, — по одиннадцать на каждой стороне солнечной палубы. Но некоторые балки были пустыми, а о баркасах, имевшихся в наличии, казалось, никто не позаботился. Они были завалены снегом, а тросы накрепко примерзли к талям. На эту деталь едва ли кто из беженцев обратил внимание, большинство были счастливы и довольны тем, что оказались в теплых и надежных помещениях корабля.
    Шестнадцатилетняя Ева Лук рассказала в своем дневнике о том, как она попала на борт корабля: «Рано утром мы покинули нашу квартиру в Готенхафене. Когда мы вышли из дома, небо казалось очень высоким, так как когда я смотрела наверх, то могла видеть миллионы прозрачных снежинок.
    Мы все — моя мать, отец и шестилетняя сестра Доррит — направились к порту. Помню, что это была ужасно утомительная и долгая дорога. Ледяной ветер распахивал полы пальто и заставлял слезиться глаза. Доррит плакала от холода, а мой отец подбадривал ее, потому что сильно волновался за нее. Ему не разрешили плыть с нами, и он покинул нас там, где мы сели в маленькую лодку, доставившую нас на корабль. Наши пропуска он получил за день до этого. Я боялась, что меня укачает в лодке. Мама была в отчаянии».
    Они предъявили свои документы и пропуска, чтобы попасть на территорию порта. Все каюты были уже заняты, и семье сказали, что этот короткий рейс они проведут в музыкальном салоне.
    «Симпатичный матрос дал мне маленький темно-синий спасательный жилет, который очень подходил к моему шерстяному платью, — записала Ева в своем дневнике. — Везде было шумно, вскоре нас позвали на обед. Нам подали очень хороший гороховый суп с мясом, но мы должны были спешить, так как своей очереди ждала другая группа. Затем я осматривала корабль со своими школьными подругами. Мы разглядывали большие салоны и бегали по длинным коридорам до тех пор, пока не заблудились. Один из офицеров показал нам обратную дорогу. Жаль, что папочка не смог быть с нами. Он выглядел таким опечаленным, когда прощался с нами. Иначе бы мне здесь все понравилось. Я ведь никогда еще не была на таком большом корабле».
    Двадцатитрехлетняя Паула Мария Кнуст поднялась на борт одной из первых. У нее не возникло сложностей с приобретением желанного пропуска, так как ее муж, Вальтер Кнуст, заместитель главного инженера, служил на «Вильгельме Густлофе» уже два года. Он был доволен своей должностью. В начале войны его, офицера торгового флота, призвали в военно-морские силы. Он стал главным инженером на «Претории». Этот корабль направили в Антверпен, и на борту распространился слух, что им предстоит долгий и опасный рейс в Японию, который совершили несколько немецких судов. Поскольку Вальтер был последним из оставшихся в живых мужчин в своей семье, он воспользовался вышедшим во время войны постановлением, согласно которому такие лица мужского пола освобождались от действительной военной службы. Его мать написала соответствующее прошение, и Вальтера незамедлительно перевели сначала в Гамбург, а затем в Готенхафен на «Густлоф». Когда капитан Петерсен в конце 1943 года принял командование кораблем, Кнуст уже служил на его борту.
    У Вальтера и Паулы была квартира в Готенхафене, но когда обстановка в этом районе обострилась, Паула стала все чаще оставаться на борту «Густлофа».
    Из родного города Мангейма Паулу направили работать на оружейный завод в Готенхафен, где она записалась добровольцем на вспомогательную службу в военно-морской флот и вскоре добилась значительного служебного роста. Под ее началом оказалась сотня девушек, работавших в бюро и на предприятиях, в то время как их мужья воевали на фронте. Паула отвечала за дисциплину и стрелковую подготовку девушек. Она познакомилась с Вальтером Кнустом, вышла за него замуж в 1944 году и оставила службу. Теперь ее жизнь проходила на «Густлофе», где она практически стала членом команды. Но отношения с девушками по вспомогательной службе Паула продолжала поддерживать, и теперь смогла помочь многим из них попасть на борт корабля.
    Некоторые девушки были вынуждены силой прорываться сквозь толпу беженцев. Паула обрадовалась, когда узнала, что девушки хорошо разместились в осушенном бассейне и получили удобные спальные матрацы. «Когда они поднялись на борт, там уже царила неразбериха», — рассказывала она. Паула, увидев профессора Бока, остановилась поговорить с ним. Фрау Кнуст делила со своим мужем каюту на палубе «В», откуда легко можно было попасть в машинное отделение. Поэтому она чаще имела дело с членами команды, нежели с беженцами. Паула вспоминает, как все они, после того как тысячи пассажиров и необходимый провиант были взяты на борт, с нетерпением ожидали приказа об отплытии.
    Капитаны Веллер и Кёлер также испытывали беспокойство. Они хотели как можно быстрее завершить этот рейс, так как взаимоотношения между офицерами торгового флота и подводниками становились все более напряженными, а складывавшаяся обстановка им нравилась все меньше и меньше. Офицеры торгового флота общались преимущественно друг с другом и обедали в своих каютах, в то время как подводники ели в офицерской кают-компании. В первый день во время обеда оба капитана попытались присоединиться к морским офицерам, но встреча была скорее формальной, чем дружественной.
    Даже во время заключительного этапа погрузки было абсолютно неясно, как распределены полномочия по командованию кораблем и ответственность за проведение рейса, хотя еще в Гамбурге Кёлеру и Веллеру дали понять, что за управление кораблем отвечает вахтенный офицер. Так как считалось, что капитан Петерсен утратил свою квалификацию и уже не способен управлять кораблем в море, ответственность за это была возложена на них, однако они не обладали всей полнотой власти.
    Сильно беспокоило их также недостаточное количество на борту корабля морских специалистов. Особенно не хватало боцманов, старшинского состава и старших матросов, то есть тех моряков, от которых в первую очередь зависела безопасность плавания. Удалось найти лишь двоих пожилых боцманов. Поэтому Кёлер и Веллер с облегчением вздохнули, когда к ним прикомандировали с других судов, стоявших в порту, трех молодых офицеров торгового флота, чтобы помочь разношерстному экипажу вести по опасному Балтийскому морю лайнер водоизмещением 25 000 тонн с тысячами людей на борту.
    Цан ввел офицеров корабля в курс общей обстановки. Он особо подчеркнул свою убежденность в том, что боевые корабли и подводные лодки противника не представляют никакой угрозы. Его больше беспокоили недавно установленные по курсу движения «Густлофа» минные поля и возможные налеты вражеских самолетов. Когда Цан узнал о том, что на верхнюю палубу до сих пор не удалось поднять зенитные орудия, поскольку не было крановщиков, а польские рабочие не хотели помогать, он пришел в ярость. Цан нашел плавучий кран, подвел его к кораблю на буксирах и прокричал полякам в мегафон: «Даю десять бутылок шнапса, если вы поможете доставить эти орудия на борт». От этого предложения поляки не могли отказаться, и вскоре орудия были смонтированы на верхней палубе.
    Военные грузовики, окрашенные в серый маскировочный цвет, непрерывно доставляли на борт продовольствие для четырех тысяч человек. Каждый пассажир должен был получать один раз в день горячую пищу. Это было немного, но некоторые и такие крохи считали роскошью, ведь они уже неделями голодали. На борт было доставлено тридцать свиных туш, а также тонны муки для корабельной хлебопекарни.
    За два дня до отплытия на борту «Вильгельма Густлофа» по-прежнему было лишь двенадцать спасательных баркасов. Остальные комендант порта реквизировал во время долгой стоянки корабля для особых целей. Когда начались воздушные налеты, спасательные баркасы «Густлофа» и других кораблей использовались для постановки дымовых завес, чтобы затруднить прицельное бомбометание вражеских самолетов. Поэтому сейчас на корабле не хватало десяти больших спасательных баркасов с дизельными моторами, каждый из которых мог взять на борт до 120 пассажиров.
    Наконец удалось раздобыть на других судах и на складах восемнадцать шлюпок, в основном с тяжелыми веслами, на которых курсанты-подводники приобретали первые навыки морского плавания. Эти лодки вывесили на солнечной палубе и закрепили так, чтобы их можно было быстро спустить на воду.
    На верхних палубах было сложено большое количество спасательных плотов. Выкрашенные в красный, белый и серый цвета, они состояли из плавающей части и тонких пластин, прикрепленных к ней. Кроме того, всем пассажирам выдали спасательные жилеты, которые были доставлены на пирс на грузовых автомобилях вместе с матрасами для беженцев.
    Таким образом, «Вильгельм Густлоф», хотя и в страшной спешке, но с учетом обстановки был оснащен самым лучшим образом для своего первого после четырехлетнего перерыва рейса.
    Ранним утром 29 января в Готенхафен прибыл еще один санитарный поезд. Погрузка раненых на корабль шла целый день, а флотский врач, доктор Рихтер, работал все утро, чтобы переоборудовать застекленную смотровую площадку под военный госпиталь и удобно разместить там вновь прибывших. Многие из солдат были тяжело ранены, и казалось невозможным, что им удастся пережить этот рейс.
    Аналогичные приготовления велись всего в нескольких сотнях метров на «Ганзе». Она приняла на борт офицеров дивизии подводных лодок, раненых солдат и беженцев. Оба корабля должны были следовать в одном конвое. Теперь стало ясно, что приказ об отплытии может поступить в любую минуту. Каждый день, каждый час приходили новые сообщения о поражениях на фронте.
    Пассажиры «Вильгельма Густлофа» получили по корабельной громкоговорящей связи указания, как им вести себя в случае бедствия. Это были обычные инструкции по использованию спасательных жилетов. Кроме того, были проведены обычные в таких случаях учебные тренировки. 29 января в одиннадцать часов командование корабля проверило, как закрываются водонепроницаемые переборки. «Внимание, внимание! — сказал вахтенный офицер. — Проводится учение. Мы закрываем все водонепроницаемые двери. Просьба это учесть! Когда прозвучат подряд три сигнала тревоги, мы начнем учение».
    В этот момент Цан получил сообщение от капитана 1-го ранга Шютце, командира 2-й учебной дивизии подводных лодок, которому подчинялся «Густлоф». Корабль должен быть готов к выходу в море на следующий день. Это известие, которое капитан 3-го ранга Цан передал капитану Петерсену, на мостике восприняли с огромным облегчением, так как офицеры совершенно точно знали о подавленном состоянии команды, о растущей нервозности пассажиров, об озлобленности и отчаянии беженцев, толпившихся на набережной и не имевших пропуска на лайнер «Вильгельм Густлоф».
    В штабе 9-й охранной дивизии, отвечавшей за сопровождение крупных судов, этот приказ вызвал прежде всего озабоченность и страх.

Глава 10

    Человеком, взявшим на себя ответственность за «крупнейшую в истории операцию по эвакуации» (определение профессора Юргена Ровера), был генерал-адмирал Кумметц, командующий ВМС в Балтийском море. В январе 1945 года перед ним была поставлена задача — обеспечить переброску с востока на запад миллионов беженцев, школ подводного плавания, а также солдат и раненых. Недостаточное количество кораблей, постоянный дефицит топлива и полное отсутствие средств воздушной поддержки существенно затрудняли выполнение этой задачи. Кроме того, он должен был заниматься снабжением немецких сухопутных войск, все еще удерживавших здесь свои позиции.
    К началу 1945 года в этом районе находилось два соединения ВМС Германии, отвечавшие за проводку конвоев. Восточную часть — от Данцигской бухты до Курляндии — контролировала 9-я охранная дивизия под командованием капитана 2-го ранга Адальберта фон Бланка, который позднее был произведен в контр-адмиралы. Район от Риксгефт на побережье западнее Данцига до датских островов защищала 10-я охранная дивизия, во главе которой с февраля находился капитан 3-го ранга Хуго Гейдель, ранее служивший в Готенхафене.
    9-я охранная дивизия состояла из трех флотилий тральщиков-искателей, каждая из которых включала около шести кораблей, двух флотилий тральщиков-ликвидаторов и других вспомогательных кораблей. 10-я охранная дивизия имела похожую структуру. Благодаря дружбе Гейделя с фон Бланком, дивизии хорошо взаимодействовали.
    Более крупные корабли класса миноносцев, относившиеся к двум боевым соединениям больших кораблей, действовали автономно. Они были сформированы по указанию адмирала Дёница для нанесения ударов с моря по Красной армии. Время от времени миноносцы использовались для других целей, например для эвакуации войск и беженцев.
    Однако самым большим препятствием для эвакуации немцев являлся не советский флот, а британская авиация. В январе королевские ВВС сбросили 668 мин, в результате чего были потоплены восемнадцать кораблей, а в следующем месяце — еще 1345 мин. Британская авиация действовала в основном в районе Свинемюнде, где находился штаб 10-й охранной дивизии, а также намного дальше в восточном направлении у побережья Померании. Таким образом, она накрепко закупорила конвои в портах до тех пор, пока оттуда не были убраны мины.
    Советские подводные лодки тем временем атаковали преимущественно немецкие коммуникации, ведущие в Курляндию. Здесь немецкие боевые корабли и вспомогательные суда активно помогали немецким войскам, которые остались в окружении в тылу наступавшей Красной армии, но все еще оказывали сопротивление. Некоторые большие советские подлодки действовали в одиночку в районе между Риксгефтом и Борнхольмом. Немцам пока везло: советская авиация к началу эвакуации была занята поддержкой сухопутных операций и не имела возможности атаковать крупные транспорты с беженцами.
    В то время как на «Вильгельме Густлофе» и на других кораблях шли приготовления к выходу в море по различным маршрутам, офицеры охранной дивизии, базировавшейся в Готенхафене и Данциге, прекрасно понимали, каким опасностям подвергаются корабли во время рейсов вдоль побережья Померании. Минная угроза ограничивала выбор маршрута, а активная противолодочная оборона была почти невозможна, так как конвои до второй половины января не имели эффективных противолодочных кораблей с современным оборудованием. Лишь после его получения две флотилии противолодочных кораблей отправились в данный район.
    В таких условиях офицеры ВМС в своих штабах, расположенных вдоль побережья и укрытых мешками с песком, разрабатывали планы эвакуации на запад всего имеющегося флота. «Эта задача свалилась на нас как снег на голову и оказалась сложнее, чем мы думали», — рассказывал Хуго Гейдель, отвечавший в Свинемюнде за охрану конвоев в том самом секторе, где наиболее активно действовали русские подлодки и была велика минная опасность. В этой отчаянной ситуации ему и другим командирам удалось организовать ряд блестящих операций.
    Сложности окружали со всех сторон. ВМС вынуждены были действовать на большом удалении от своей основной базы в Киле. Из-за дефицита боевых кораблей использовались все средства, имевшиеся в наличии, — все, что могло плавать и ездить по суше. Быстро иссякал запас топлива. А русские перерезали немецкие опорные пункты. Адмирал фон Бланк вынужден был перевести штаб своей 9-й дивизии из Либау обратно в Пиллау.
    В конце концов, положение стало настолько угрожающим, что контр-адмиралу Энгельгардту, отвечавшему за переброску морем частей вермахта, пришлось предоставить для эвакуации дополнительно четырнадцать теплоходов водоизмещением от 9554 тонн («Убена») до 27 571 бруттотонн («Кап Арконой»). Кроме того, лицам, ответственным за эвакуацию, дополнительно были выделены двадцать три грузовых судна, каждое водоизмещением свыше 5000 тонн и большое количество малых кораблей.
    План эвакуации удалось реализовать исключительно благодаря предусмотрительности адмирала Энгельгардта. Еще осенью 1944 года ему стало ясно, что недалек тот день, когда начнется эвакуация войск и беженцев морским путем, и уже тогда он выбрал корабли для этой цели. Дёниц, позиция которого в данном вопросе пока оставалась двоякой, предоставил ему свободу действий. Энгельгардт воспользовался своим авторитетом флотского адмирала, чтобы отвести упреки партийных чиновников, опасавшихся обвинений в пораженчестве, если они начнут заниматься планами эвакуации. Удалось договориться и с владельцами судов: они не желали отдавать свои корабли до тех пор, пока не решится вопрос о возмещении возможного ущерба, который мог быть нанесен в результате перевозки солдат и беженцев.
    В то время как на высшем уровне началась подготовка к эвакуации, а верфи получили приказ переоборудовать определенные корабли, у отдельных партийных функционеров эта операция встретила сопротивление. Например, гауляйтер Кох отдал распоряжение своим людям регулярно выискивать на верфях и в доках хороших специалистов для удовлетворения своих личных интересов. Многие рабочие, выполнявшие важные заказы, под угрозой наказания были переключены на другую работу.
    Кроме того, программа реорганизации кораблестроения сильно устарела. Ресурсы Великой Германии в течение многих лет направлялись исключительно на производство подводных лодок, тогда как строительство торговых судов было заморожено.
    В этой ситуации все зависело от усилий морских офицеров, которые занимались погрузкой кораблей и координировали действия флотских служб.
    Несомненно, успех всей операции стал возможен также благодаря капитану 2-го ранга Бартельсу, 55-летнему морскому офицеру, на которого были возложены не самые приятные обязанности — подготовка торговых кораблей и формирование экипажей для перевозки беженцев. Он должен был не только найти необходимые корабли, но и контролировать погрузку на борт голодных и полузамерзших людей, ожидавших эвакуации в маленьких портах между Готенхафеном и Пиллау. Его штаб находился в старинном прибрежном отеле в Готенхафене, сильно пострадавшем во время войны, а сам он официально считался оперативным офицером адмирала Теодора Бурхарди, который командовал германскими ВМС в восточной части Балтийского моря.
    Бартельс был опытным военным моряком. Карьеру в торговом флоте он начал в Первую мировую войну, на которую был призван совсем молодым человеком. После войны он проходил службу в морском тыловом ведомстве, а в тридцатых годах снова перешел на службу в ВМС. Во время Второй мировой войны он участвовал в операциях в Финском заливе, был свидетелем немецкой катастрофы под Ленинградом и утраты финских опорных пунктов на побережье. Когда немецкая армия начала отступать на запад, Бартельсу поручили эвакуировать войска и военную технику. Как человек, переживший отступление из Литвы и Эстонии и эвакуацию морем из Риги и Ревеля, он, пожалуй, лучше, чем кто-либо из офицеров ВМС, разбирался в вопросах снабжения и погрузки на корабли огромного количества людей. Некоторое время он отвечал за общее снабжение армии в Курляндии. Хотя он отличался педантичностью, к нему с одинаковым уважением относились и офицеры, и матросы. «Славный парень, человек, который никогда не плюнет другому в пиво», — такую оценку ему дал один из его старых друзей.
    Бартельс по поручению адмирала Бурхарди прибыл в Данциг. Комендант порта, не справившись с проблемой беженцев, впал в истерику и занимался лишь бессмысленной болтовней. Бартельс знал, как можно рационально и эффективно решить этот вопрос, и поэтому перевел свой штаб в Готенхафен. Это решение было одобрено адмиралом Бурхарди и позднее утверждено Дёницем, который приказал ему оставаться в районе Данцигской бухты и организовать эвакуацию из Восточной и Западной Пруссии, «если этого потребует необходимость».
    Дёниц велел своим подводникам начать эвакуацию, когда наступил тот самый «необходимый» момент. Для ее организации требовалась большая энергия и решительность. Бартельс идеально подходил для такой работы. Первым делом он отстранил от исполнения обязанностей малоинициативных офицеров и тех, кто не справлялся с возросшими нагрузками. Казалось, ему доставляло удовольствие преодолевать сопротивление и убирать с дороги людей, мешавших ему, будь они членами нацистской партии, судовладельцами или военными. Во время погрузки одного из кораблей, когда толпа ринулась на борт, он продрался сквозь нее и сам начал наводить порядок. В этот момент на пирс прибыло очередное войсковое подразделение. Он подошел к офицерам и заявил: «Я запрещаю вам подниматься на борт. Этот корабль предназначен для раненых и беженцев. Приказываю вам оставаться здесь и продолжать сражаться с врагом».
    Постепенно задачи Бартельса настолько усложнились, что в Готенхафен вынужден был передислоцироваться адмирал Бурхарди, чтобы помочь своему подчиненному.
    Но ни Бурхарди, ни Бартельс, ни какой-либо другой офицер, занимавшийся проводкой конвоев или эвакуацией, не могли отдавать распоряжения подводникам. Хуго Гейдель рассказал нам, что подводные силы в то время часто называли «пятым видом вооруженных сил». Подводники считались элитными войсками, которые ждали поступления новых подводных лодок, того самого чудо-оружия, которое должно было нанести противнику невосполнимый ущерб. Гитлер возлагал на подводников большие надежды, кроме того, они находились под личным покровительством Дёница.
    Возможно, они действительно нуждались в такой поддержке, так как подводные силы несли в Атлантике большие потери: с 1943 года шансы вернуться из боевого похода были ничтожны.
    Й. П. Мэлманн Шауэл, отец которого затонул на подлодке «U-377», пишет в своей книге «Подводные лодки под знаком свастики», что он «ни разу не слышал от бывших подводников, чтобы они после 1940 года радовались предстоящему выходу в море. Если бы у них был выбор — вернуться домой или продолжить боевой поход на подводных лодках, то в распоряжении Гитлера осталась бы лишь горстка фанатиков. И хотя новые кандидаты в подводники терпеливо ждали своего боевого крещения, это была скорее дань постоянно проводившейся пропаганде, а не стремление слышать разрывы глубинных бомб».
    Й. П. Мэлманн Шауэл сообщает далее: «С 1944 года можно было заметить явное изменение в поведении подводников. Когда на берегу они заходили в служебное помещение, то приветствовали друг друга словами “Доброе утро”, а не обязательным обращением “Хайль Гитлер”. Песни типа “Мы ведь идем на Англию” и “Подлодка U-47” со словами “такая маленькая лодка и такое большое море” сменили мрачные куплеты о плохом вооружении субмарин и опасных вражеских радарах. Моряки понимали, что их песенка спета и конец близок, но никто не знал, как долго Германия сможет продержаться, и они все еще надеялись получить обещанное Гитлером новое оружие».
    Когда курсант Ганс Шоттес приступил к обучению в учебной дивизии подводного плавания, то, оказавшись на борту «Густлофа», доложил о своем прибытии лейтенанту Данкелю. Шоттес знал его по студенческим годам в Берлине. Данкель, которому после ранения пришлось вставить стеклянный глаз, не поверил Шотгесу, когда тот заявил, что действительно записался добровольцем в подводный флот. «Ты, видимо, рехнулся, если хочешь залезть в этот гроб», — сказал он и пришел к выводу, что проблема Шоттеса кроется в несчастной любви.
    Нельзя забывать, что в учебных подразделениях царила строгая дисциплина, и одна из задач обучения состояла в том, чтобы привить курсантам чувство причастности к категории особо избранных лиц. Преподавательский состав усердствовал, стремясь убедить их в том, что они лучшие в военно-морских силах. Таким образом воспитывалось чувство превосходства, которое определяло поведение подводников с окружающими. Когда был получен приказ об эвакуации из Данцигской бухты, подводные силы хотели провести эту операцию на своих кораблях и по своему усмотрению.
    Поэтому не было никаких контактов между теми, кто в подводных силах отвечал за плавбазу подводников «Вильгельм Густлоф», и офицером, задачей которого была организация проводки конвоев, состоявших из крупных кораблей и готовившихся сейчас к выходу в Балтийское море. Этим человеком являлся капитан 3-го ранга Вольфганг Леонхардт, образцовый офицер, имевший большой опыт боевых действий в Восточной Балтике. Он командовал одним из подразделений 9-й охранной дивизии в Готенхафене. На широкой набережной между первым и вторым портовыми терминалами находился штаб Леонхардта, где его подчиненные — пять офицеров и несколько матросов — занимались разработкой маршрутов и радиообменом. Эта небольшая группа отвечала за морской район площадью семьсот миль и, следовательно, за судьбы тысяч людей и десятков кораблей. Когда суда в сопровождении миноносцев выходили в море, Леонхардт наносил их координаты на большую морскую карту и маленькими флажками помечал «надежный маршрут», который он сам для них организовывал.
    В то время как на «Вильгельме Густлофе» продолжалась подготовка к рейсу, Леонхардт отправил на запад первый конвой, состоявший из больших кораблей. «Роберт Лей» (27 288 брт.), «Претория» (16 662 брт.) и «Убена» (9554 брт.) с 7000 беженцами на борту покинули Пиллау и под прикрытием 9-й охранной дивизии благополучно прибыли в безопасные порты. Капитан 3-го ранга Леонхардт быстро сформировал еще один конвой из современных грузовых судов «Минден» (4737 брт.) и «Комета» (5123 брт.) с 2500 солдатами на борту, миноносца и двух тральщиков. Но королем среди огромного эвакуируемого флота, без сомнений, был «Вильгельм Густлоф». А он принадлежал подводникам.
    Утром 30 января Леонхардт, сидя в своем спартански оборудованном штабе, был вынужден констатировать, что у него больше нет ни одного свободного конвойного корабля. Однако он продолжал координировать проводку конвоев, а затем передавал все данные капитану 3-го ранга Гейделю, контролировавшему район западнее Данцигской бухты. Гейдель сообщил, что он борется с аналогичными трудностями: «К тому времени там уже царил полнейший хаос. Все новые потоки беженцев прибывали и сводили на нет нашу работу».
    Из окна своего штаба Леонхардт мог видеть «Кап Аркону» (27 571 брт.), которая когда-то была гордостью тихоокеанской линии Гамбург — Южная Америка. Ее осаждали толпы беженцев. В конце концов, на ее борту оказалось невероятное количество пассажиров — 14 000 человек. Леонхардт пришел к выводу, что он не может выпустить этот лайнер без прикрытия, по меньшей мере, пяти военных кораблей. В Данциге стоял в этот момент лайнер «Дойчланд» с 12 000 человек на борту. В общей сложности численность пассажиров на этих двух кораблях была эквивалентна населению небольшого города. Помимо этих кораблей в порту находилось еще два судна такого же класса, как и «Дойчланд», — «Ганза» и «Гамбург». Свободных конвойных кораблей для них пока не было.
    Капитан 3-го ранга Леонхардт решил, что было бы абсолютно безответственно выпускать эти корабли в море без прикрытия. Он знал, что советские подводные лодки перешли к атакующим действиям: у Мемеля им удалось потопить два корабля прибрежного действия. Можно было предположить, что очень скоро они проникнут и в Данцигскую бухту.
    «Кап Аркона» и остальные теплоходы доложили 9-й охранной дивизии о своей готовности к выходу в море. Леонхардт подтвердил, что получил их донесения, и приказал ждать, когда удастся найти корабли сопровождения и сформировать конвой.
    С «Густлофом» и «Ганзой» дело обстояло по-другому: они подчинялись 2-й учебной дивизии подводного плавания, штаб которой находился в Готенхафене в девятом портовом терминале микрорайона Оксхефт.
    О готовности «Густлофа» к выходу в море Леонхардт узнал случайно. Один из его подчиненных, проходя мимо корабля, заметил на борту необычайное оживление.
    Капитан 3-го ранга Леонхардт позвонил в штаб 2-й учебной дивизии подводного плавания и поинтересовался ее планами. Ему сообщили, что «Густлоф» выйдет в море в ближайшие 24 часа. На его вопрос о том, какое принято решение относительно кораблей сопровождения, дежурный офицер ответил, что ему ничего не известно. После этого телефонного звонка Леонхардт получил приглашение от капитана 1-го ранга Шютце, командира учебной дивизии, принять участие в совещании в его штабе.
    Леонхардт был ошеломлен, узнав, что охраны вообще не предусматривалось. Внезапно ему стало ясно, что подводники всерьез думали о проводке своих кораблей без всякого прикрытия. Он начал было свой обычный доклад о текущем состоянии минной опасности, но неожиданно прервал самого себя. «В настоящий момент я не могу предоставить вашим кораблям необходимую охрану, — предостерег он. — Через несколько дней ситуация изменится, тогда командир конвоя получит подробный доклад о деятельности противника на всех направлениях и рекомендуемый маршрут следования».
    Капитан 1-го ранга Шютце ответил: «Мне жаль, но мы не можем ждать, когда будет сформирован конвой. Чем быстрее мы выйдем, тем лучше». Несколько секунд офицеры, каждый специалист в своей области, смотрели друг на друга. Капитан 3-го ранга Леонхардт вынужден был уступить, поскольку Шютце был старшим по званию. Однако Леонхардт был убежден, что подводник поступает безответственно.
    Беккер полагает, что в этом споре большую роль сыграла психология, привитая в подводных силах. Для офицеров-подводников главным театром военных действий была Атлантика, а не Балтийское море. Там они в полной мере проявили себя, атакуя британские конвои, обладавшие самой совершенной системой защиты, которая когда-либо существовала. С этой точки зрения Балтийское море было для них детской игровой площадкой, акваторией, где начинали осваивать свое ремесло неопытные экипажи и капитаны. Балтийское море не являлось ареной смертоносных сражений. Пока русскому флоту удавалось оказывать лишь минимальное воздействие на германские ВМС, и многие транспорты снабжения беспрепятственно совершали рейсы в обе стороны.
    Капитан 3-го ранга Леонхардт видел эту ситуацию совершенно иначе. В бытность командиром 25-й флотилии тральщиков он действовал на одном из самых опасных участков Восточного фронта в ходе морских операций на Балтике. Флотилия контролировала тогда минные заграждения в Нарвской бухте. Он хорошо знал, как ожесточенно дерутся русские на море. Поэтому Леонхардта встревожило решение учебной дивизии подводных сил самостоятельно провести данную операцию. Вернувшись с совещания в свой штаб, он тотчас позвонил фон Бланку, командиру 9-й охранной дивизии в Виндене, и сообщил о том, что произошло. Фон Бланк согласился с ним, что нельзя выпускать в море корабли с таким большим количеством людей без конвойного прикрытия, и что в рейс они должны отправиться в сопровождении кораблей охранной дивизии.
    «Но они скоро выйдут в море. Как я могу их остановить? — спросил капитан 3-го ранга Леонхардт. — Все, что у нас имеется в наличии, — это лишь символическая защита в виде нескольких торпедоловов».
    Фон Бланк пообещал сделать все возможное, чтобы задержать выход кораблей в море. Он немедленно проинформировал об этом командующего ВМС в Восточной Балтике. Он даже переговорил по телефону с одним из представителей командования ВМС в Берлине и попросил отдать приказ, запрещающий выход «Густлофа» в море.
    Но подводники оставались непреклонными. У них был приказ о выходе, и они должны были ему подчиниться независимо от любых рекомендаций офицеров охранной дивизии. Кроме того, они могли сами позаботиться об охране конвоев, наконец, в их распоряжении были несколько миноносцев, а также некоторое количество малых боевых кораблей, кораблей-мишеней, тральщиков и торпедоловов. В то время как фон Бланк ждал ответа на свои радиограммы, отправленные в Киль и Берлин, капитан 1-го ранга Шютце заканчивал подготовку к отплытию и игнорировал любые упреки.
    Кто был прав в этом споре? После войны адмирал Дёниц заявил: (цитируется по книге К. Беккера «Бегство через море») «На учениях подводные дивизии в Балтийском море, разумеется, могли действовать автономно, игнорируя инструкции сил охранения. Но когда они начали эвакуироваться на запад, этот транспорт, также как и любой другой, естественным образом перешел в подчинение командующего ВМС в Восточной Балтике адмирала Бурхарди. Поэтому за проводку конвоев отвечала также и 9-я охранная дивизия».
    Когда в 1978 году мы спросили об этом гросс-адмирала, то его оценка не была уже столь однозначной. Тем не менее, он по-прежнему считал, что проводку крупных теплоходов лучше организовала бы 9-я охранная дивизия.
    Однако в накаленной атмосфере Готенхафена такое расчетливое и взвешенное предложение не могло быть реализовано. Подводники действовали так, как им казалось правильным, и их поведение заставило Леонхардта опасаться самого худшего. Кроме того, подобные споры не способствовали улучшению отношений между офицерами ВМС и представителями торгового флота, находившимися на борту «Вильгельма Густлофа».
    В это время у тех, кто работал на шлюпочной палубе лайнера, появлялось все больше проблем. Луи Реезе вместе с несколькими матросами пытался сбить лед с занесенных снегом спасательных лодок, которые юный Гюнтер фон Майдель увидел на своей первой прогулке по кораблю. Ойген Жесле, начальник корабельной типографии, обратился к Реезе с просьбой разрешить взять на борт жену с новорожденным сыном. Реезе сказал ему, что каждый член команды имеет право взять с собой семью, однако он хотел бы отговорить его от этого. Если бы речь шла о его собственной жене, он постарался бы найти другой способ переправить ее в безопасное место. «Все это мне не нравится», — добавил он.
    Но начальник типографии не внял его совету. В конце концов, он сам печатал пропуска, которые давали людям возможность попасть на корабль, и, вероятно, посчитал, что правильнее и дешевле сделать для своей семьи несколько пропусков.
    Внизу, в парикмахерской, корабельный парикмахер, безумно радовавшийся тому, что ему удалось покинуть Готенхафен, работал в поте лица, так как беженцы стремились вернуть себе цивилизованный вид. Даже во время войны люди хотят иметь опрятную прическу. Парикмахер был обеспокоен: в городе прошли слухи о предстоящем обесценивании денег, а это могло значительно снизить его чаевые. По этой причине он заблаговременно запасся монетами достоинством в пять марок, которые, как он слышал, сохранят свою ценность благодаря содержащемуся в них серебру. На случай катастрофы он приобрел рюкзак, в который решил положить свои монеты, если придется быстро покинуть корабль.

Глава 11

    Лишь несколько пассажиров знали, что корабль должен выйти в море на следующий день. Многие находились на борту уже три-четыре дня, их нетерпение возрастало по мере того, как все громче раздавались раскаты русской артиллерии и рев «сталинских органов» («катюш». — Ю.Л.). Корабль был заполнен пассажирами; когда наступил вечер, ими овладел страх. Всех волновал один вопрос: в чем причина задержки? Затем появился новый слух: уже слишком поздно выходить в море, русские вот-вот ворвутся сюда. Перепуганные мужчины и женщины распространяли слухи о том, что ночью их всех высадят на берег и будут формировать команды смертников, чтобы защищать Готенхафен до последней капли крови. Стремясь узнать о причине задержки, пассажиры осаждали казначея, отвечавшего за регистрацию. Наконец по громкоговорящей связи корабля было передано сообщение, позволившее людям вздохнуть с облегчением: «“Вильгельм Густлоф” готов к отплытию. Завтра мы выходим в море».
    Погрузка продовольствия и оборудования на корабль продолжалась всю ночь, а когда весть о предстоящем отплытии распространилась в городе, в порт хлынули новые толпы беженцев. Все агрессивнее становились попытки проникнуть на корабль. Женщины старались тайком провести на борт своих мужей и сыновей. Они переодевали их в свою одежду или прятали в огромных чемоданах. А в это время эссесовские патрули искали среди беженцев мужчин призывного возраста.
    Местные партийные функционеры были поставлены перед тяжелым выбором. В порту стоял готовый к отплытию «Вильгельм Густлоф» — партийный корабль, на трубе которого еще можно было разглядеть поблекшую свастику, символизирующую принадлежность к национал-социалистическому движению «Сила через радость». Их связи в партийных кругах определенно помогли бы им получить место на корабле. Но если бы их бегство обнаружил гауляйтер Кох и об этом узнали Гиммлер или Гитлер, то их заклеймили бы как трусов и пораженцев, они не смогли бы и мечтать о помиловании. С другой стороны, на какое помилование они могли рассчитывать? Немцы убивали каждого коммунистического партийного функционера, который попадал к ним в руки. Немецкие партийные функционеры едва ли могли рассчитывать на иное отношение к себе со стороны русских.
    До 29 января каюта фюрера на верхней прогулочной палубе оставалась свободной: ее зарезервировали для особо важных персон. Затем бургомистр Готенхафена доставил на корабль свою семью,1 всего 13 человек, и разместил их в каюте фюрера. Бургомистр не решился остаться с семьей и на следующее утро сошел на берег. Вскоре он погиб во время обороны города. В эту же ночь на корабль прибыли и другие важные лица: крайсляйтер Готенхафена, его жена и пятеро детей вместе с горничной и гувернанткой.
    В конце концов, была заполнена также и каюта Кауфхольда, руководителя корабельной парторганизации: в кризисной ситуации приходится жертвовать самым святым. Но даже в таких условиях некоторым членам партии и в особенности их женам хватало наглости жаловаться на неудобства в размещении.
    Хотя некоторые каюты были переполнены, на корабле еще оставались места для новых пассажиров. Другие теплоходы, находившиеся в ведении подводных сил, — «Ганза», «Гамбург» и «Дойчланд» были меньше «Вильгельма Густлофа», однако на борту каждого из них было по семь тысяч пассажиров. «Густлоф» являлся особым теплоходом — «кораблем нацистской партии», поэтому он взял на борт меньше людей, чем другие лайнеры.
    Самым важным и полезным лицом среди тех, кто прибыл накануне отплытия, был 21-летний старший радист Руди Ланге. Он должен был занять место в радиорубке корабля. Сам факт, что он вообще потребовался, говорит о том, что на «Густлофе» была острая нехватка квалифицированного персонала.
    Так проходили последние часы перед отплытием корабля, когда уже были завершены самые последние приготовления. Чтобы немного развлечь 162 раненых солдата во временном походном госпитале, доктор Рихтер организовал небольшой оркестр. Пусть музыка и не поднимала настроение, по крайней мере, она заглушала стоны раненых. Невдалеке оборудовали родильное отделение, поскольку многие беженки были беременны.
    В то время как на корабле готовились к выходу в море, Кох продолжал выступать с пламенными речам, призывая немцев сражаться, пока Гитлер не применит свое тайное оружие и не отбросит назад русских. И находились люди, все еще верившие ему.
    Немецкий военный обозреватель Ганс Йоахим Парис сообщал по радио из Кенигсберга: «Город стал частью фронтовой зоны. Тысячи людей прислушиваются по ночам, не приближается ли к городу шум сражения. Мы привыкли к тому, что на рабочих столах лежат в готовности к действию пистолеты-пулеметы и фаустпатроны. Подразделения фольксштурма, сформированные на предприятиях и в домах, получают оружие, чтобы бороться с танками в уличных боях. Чтобы дать им для этого достаточно места, улицы освобождаются от беженцев».

Глава 12

    Во вторник 30 января 1945 года капитан 3-го ранга Цан встал раньше обычного и совершил до восхода солнца со своей овчаркой Хассаном короткую прогулку вдоль набережной. Собака держалась рядом с ним, и Цан подумал, что и в этот драматический день все пойдет своим чередом.
    Ночью на «Вильгельме Густлофе» спали немногие: атмосфера была слишком напряженной, ходили тревожные слухи. Пирс, по которому прогуливался офицер-подводник в своем длинном кожаном пальто, был заполнен полузамерзшими, изможденными беженцами. Они с завистью смотрели на вставших с постели пассажиров и мечтали только об одном — попасть на борт и таким образом оказаться в безопасности от русских.


    Модель «Вильгельма Густлофа» — первого бесклассового корабля флотилии «Сила через радость»


    Заказ на строительство первого корабля, символизирующего расцвет партии националсоциалистов, получает гамбургская судоверфь «Блом&Фосс»


    Заказ № 511: так по документам пер во начально значился будущий лайнер «Вильгельм Густлоф»


    Вильгельм Густлоф, руководитель отделения национал-социалистической партии в Швейцарии


    Давид Франкфуртер, еврейский студент, убивший Вильгельма Грлофа в Давосе 4 февраля 1936 года


    Похороны Вильгельма Густлофа 12 февраля 1936 года в Шверине с участием 35000 нацистов


    Памятный знак, установленный на могиле Вильгельма Густлофа в Шверине