Скачать fb2
Родина крылья дала

Родина крылья дала

Аннотация

    В автобиографической повести наш земляк, летчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза Владимир Коваленок увлекательно рассказывает о космических буднях, вспоминает о том, как пришел в военную авиацию, а затем — в космонавтику.
    В книге использованы фотографии из семейного архива В. В. Коваленка, а также снимки Ю. С. Иванова, В. И. Витченко, А. Г. Николаева, Н. Н. Бондарика, И. Я. Митко, М. П. Кенько, В. И. Ждановича.


Командировки

    Начну с того, что моей первой серьезной привычкой стали командировки. Со временем я к ним просто привык. Привык так, как привыкает хлебороб вставать до зари и отправляться в поле, как рабочий — ежедневно проходить через проходную своего предприятия.
    Не могу сказать, что они мне очень нравятся, но в каждую командировку отправляюсь всегда охотно, — и меня не раздражает монотонный перестук вагонных колес, не утомляет гул всегда многолюдных аэропортов, не пугают автомобильные переезды по любым дорогам и в любую погоду.
    Когда появилось это чувство привычки, сказать трудно — приживалось оно как-то постепенно, незаметно. Жена и дети тоже воспринимают мои отъезды как обычное явление. Сборы всегда просты, проходят без излишней суеты. Дома все понимают: в командировку — значит на работу. Так оно и есть.
    После окончания летного училища я служил в военно-транспортной авиации. Примерно через год после прибытия в свой первый авиационный полк стал командиром корабля. Летчик тогда летчик, когда летает. И я стал летать по трассам всей нашей страны.
    Тогда для меня, двадцатидвухлетнего командира экипажа, обычными стали подъем и завтрак на аэродромах в одном месте, а ужин и отбой — в гостиницах в другом. Но меня это ничуть не смущало. В то время удивительно воодушевляла фантастическая возможность за одну летную смену покрывать огромные расстояния. Четыре года за штурвалом в небе пролетели как одно яркое мгновение. Это была моя обычная работа.
    С приходом в отряд космонавтов командировок не стало меньше. Мы улетали на парашютные прыжки, на испытания в различных климато-географических условиях, в тайгу и на Крайний Север, в пустыни и горы.
    По-прежнему часто покидал свой дом, но уже с несколько иным чувством. Это было чувство гордости за принадлежность к совсем «молодой» профессии. Космонавтов тогда было еще мало. Чувство гордости росло и крепло по мере того, как все яснее и отчетливее очерчивались и вырисовывались масштабность, перспектива и сложность космической эпопеи.
    После космических полетов поездки по стране стали своеобразным отчетом о выполнении космической программы. Народ из первых уст хотел слышать о наших делах в космосе, мы же, в свою очередь, из первых уст хотели получить информацию от ученых по проблемам дальнейших космических полетов.
    В эту пору я стал выезжать и в зарубежные командировки. В составе различных делегаций принимал участие в научных конгрессах, в мероприятиях по пропаганде наших научных достижений и обмену опытом с зарубежными коллегами, во встречах, посвященных борьбе за мир и разоружение, направленных против милитаризации космического пространства.
    Вот так и вошли в мою жизнь командировки, к которым я, повторяю, привык. Однако, несмотря на привычку, до сих пор не могу избавиться от необычного чувства волнения перед каждым новым шагом за порог своего дома. Всегда охватывает какое-то волнующее состояние, при котором мысли сразу концентрируются и настраиваются на конечный итог поездки. И так всегда — не успев сделать первого шага, начинаю думать: с каким результатом вернусь обратно.
    Все это повторилось и осенью 1985 года, когда я получил известие о предстоящей командировке в Федеративную Республику Германию. Тот день помню особенно хорошо. Вообще, любая осень к нам в Звездный приходит незаметно. Захваченные напряженным ритмом работы, мы слишком поздно, иногда неожиданно для себя, замечаем, что среди пышной зелени аллей появились всплески золотой кленовой листвы. Одновременно что-то необычное входит в размеренный, привычный ритм жизни космической семьи, хотя сразу этого можно и не заметить: строгие цифры временных графиков по-прежнему предопределяют деятельность и самих космонавтов, и специалистов, готовящих к стартам экипажи и космическую технику.
    Причина появления именно осенью этого необычного, я бы сказал, трепетного беспокойства и разговоров, не имеющих никакого отношения к технике, — наша подмосковная грибная пора.
    Почти все космонавты, за небольшим исключением, к которому относятся Павел Романович Попович и Юрий Петрович Артюхин, большие любители походов за грибами. Что же касается Павла Романовича и Юрия Петровича, то они ничего, кроме рыбалки, не признают.
    Всеобщему увлечению космонавтов грибами врачи-психологи быстро нашли научное объяснение, как говорится, подвели объективную научную базу под наши субъективные пристрастия. Они знают, что хотя космонавты большую часть своего времени проводят в тренажерах, почти изолированные от основного коллектива Центра подготовки, все же внутренне полной сенсорной депривации, то есть чувственного голода, не испытывают. И вот по какой причине. Дело в том, что вся подготовка космонавтов проходит на виду у огромного количества людей. Даже тогда, когда экипаж находится в корабле-тренажере и, казалось бы, полностью изолирован от окружающего мира, за ним наблюдает не один десяток людей. Холодные зрачки объективов телевизионных камер следят за твоим поведением, улыбкой, жестом и даже мимикой. Регистрируются весь радиоразговор и переговоры друг с другом. Психологи вслушиваются в интонации голоса, считая его одним из важнейших показателей психологического состояния. Контролируются частота пульса и дыхания, артериальное давление и степень кровенаполнения сосудов головного мозга, уровень напряжения мышечной ткани различных участков организма и так далее.
    Находясь в корабле-тренажере, ты одновременно как бы присутствуешь во многих аудиториях перед взором требовательных и взыскательных специалистов.
    Кто-то из журналистов назвал это состояние публичным одиночеством. Да, так оно и есть. Десятки взглядов прикованы к нам с утра до позднего вечера. Привыкнуть к этому, видимо, довольно трудно. Но в конце тренировок мы уже сами смотрим на себя как бы со стороны, анализируем свои действия, оцениваем, вспоминаем, где слишком волновались, где допустили ошибки из-за дефицита времени при контроле и управлении быстротечными процессами…
    От такой напряженной жизни и возникает желание побыть иногда вдвоем с другом, обсудить свои личные вопросы, поговорить на темы, не имеющие отношения к работе, а то и просто помечтать. И уж если из двоих один — грибник, а грибники, как правило, рассказчики талантливые, то можно не сомневаться, что вскоре грибником станет и второй. Так, по мнению врачей-психологов, и возникло среди космонавтов дружное увлечение грибами.
    Однажды у меня в кабинете, не сговариваясь, собрались Юрий Романенко, Владимир Ляхов, Леонид Попов, Анатолий Березовой, Леонид Кизим. В свое время они, напомню, выполнили с бортинженерами Георгием Гречко, Александром Иванченковым, Валерием Рюминым, Александром Александровым, Виктором Савиных, Владимиром Соловьевым самые длительные космические полеты.
    Как правило, ко мне, работавшему уже в должности заместителя начальника Управления Центра подготовки космонавтов, подходили по профессионально-организационным вопросам: корректировали тренировки, занятия, консультации и т. д.
    Но на этот раз разговор пошел совсем иной. Говорили все одновременно, я только слушал. А говорили о делах грибных. Березовой жаловался, что совсем извелись на местах былых опята, Ляхов обещал показать райские уголки, куда надо ехать с косой, а не с ножом. (Помните поговорку: «Грибов — хоть косой коси!») Романенко его озорно подначивал, а Попов советовал поменять наши грибные координаты… на подмосковные рынки, где старушки продают опята и маслята мисочками, а подосиновики и белые — поштучно.
    Неожиданно Владимир Ляхов предложил поехать за грибами… ко мне на родину. Все сразу же согласились и начали активно обсуждать, какой устроят лесной обед с белорусской бульбой, драниками, мачанкой. О, мачанка! Пришли к общему мнению, что Владимиру Васютину и Александру Волкову нужно включить ее в бортовой рацион!
    Я же откровенно радовался, и, прежде всего тому, что в мои родные края приедет целое созвездие космонавтов! Познакомлю с земляками, покажу свой край. Без грибов не уедем. Я с детства помню грибные поляны в Зеленой пуще, той самой пуще, которую воспел в стихах мой земляк поэт Василь Зуенок. Представляю, как будут рады такой встрече в Крупках, в Борисове, в Зачистье и Хотюхове, не говоря уже о моих земляках из деревни Белое.
    Но… мое мысленное путешествие прервал телефонный звонок. Именно в этот день я и получил известие о командировке в Федеративную Республику Германию.
    Это была вторая моя поездка в ФРГ. В 1979 году с Георгием Тимофеевичем Береговым и Анатолием Васильевичем Филипченко наш экипаж после 140-суточ-ного полета принимал участие в работе XXX астронавтического конгресса в Мюнхене.
    Мы многое посмотрели и увидели, познакомились с будущими астронавтами ФРГ Эрнстом Мессершмидом и Ульфом Мербольдом. Удивились тоже многому. Особенно поразило то, что молодежь, с которой мы беседовали, абсолютно не знает нашей страны и образа жизни нашего общества, не знакома с нашей литературой, научными достижениями, в том числе и космическими. Даже студенты Мюнхенского университета на вопросы, касающиеся СССР, отвечали по школьному заученно: что Россия (т. е. СССР) очень большая по площади страна, что везде очень холодно, народ носит шапки-ушанки, тулупы и валенки круглый год, что у нас много казарм и много солдат. Как говорится, комментарии излишни.
    Удивляли не только эти и другие, еще более невежественные, ответы, но и некоторые встречные вопросы. Жена известного ученого, потрогав рукой мой галстук, спросила: носим ли мы галстуки у себя дома, в Советском Союзе, или их нам выдают только для поездки в заграничные командировки? Помню, я долго стоял ошеломленный, глядя на второго секретаря нашего посольства в ФРГ Алексея Ерина, который лишь сдержанно улыбался. Он наслушался и не такого.
    Сильное впечатление тогда, во время первой поездки в ФРГ, произвел на меня случай в музее авиации в Мюнхене, куда мы пошли с Георгием Тимофеевичем Береговым. Дольше всего он задержался у самолетов времен второй мировой войны. Стоял долго, сосредоточенно о чем-то думал. Может, вспомнились годы фронтовые, когда вот такие, а может, и эти самые истребители поливали его штурмовик снарядами и пулями? Может, вспомнил свою горящую машину, идущую на вынужденную посадку?
    Но вот экскурсовод неточно назвал некоторые тактико-технические данные «мессершмитта», и Георгий Тимофеевич корректно поправил его. Потом еще несколько раз. Наконец немец не выдержал и спросил Берегового, который же раз тот в Германии. Георгий Тимофеевич ответил, что всего лишь второй, а впервые был здесь в 1945 году. Лицо экскурсовода посерело, и он поспешил отвести группу к следующему самолету. Все это вспомнилось в кабинете Петра Ильича Климука, где мы уточняли детали предстоящей командировки. Несколько слов — об этом интересном кабинете. Особое внимание привлекает созвездие миниатюрных государственных флагов стран — участниц совместных с СССР космических полетов, а также большая коллекция космических значков и юбилейных медалей. К четырем флажкам — Польши, ГДР, Монголии и Румынии — я имею непосредственное отношение: с космонавтами этих стран мне довелось работать в космосе в 1978 и 1981 годах в качестве командира основных экспедиций. Сначала вместе с Александром Иванченковым, а потом с Виктором Савиных.
    Значки и медали — особая гордость Петра Ильича, предмет его особого внимания. Ведь он сам рисует эскизы будущих сувениров, размещает заказы, оформляет все документы. Дело это хлопотное, но зато как приятно бывает гостям Петра Ильича получить такую необычную награду. Например, медали Ю. А. Гагарина выпускались к 15, 20 и 25-летию со дня первого полета. Вручаются они с удостоверением, подписанным Петром Климуком и начальником Центра подготовки космонавтов.
    Но вернусь к командировке в ФРГ. Поездка предстояла сложная, насыщенная событиями, переездами и различными встречами. Мне предстояло принять участие в работе нашей выставки «Сибирь и космос» в Мангейме, открытой в связи с Днями Советского Союза в ФРГ. Предполагалось провести интервью, репортажи для радио и телевидения, а также принять участие в пресс-конференциях и публичных встречах-диспутах с общественностью ФРГ. Одним словом, работу эту к простой и легкой не отнесешь.
    Прогуливаясь по залу ожидания аэропорта Шереметьево, я обратил внимание на группу иностранных туристов. Обычно здесь редко увидишь вместе больше трех-четырех человек — аэропорт-то международный. Этих же было много, и вели они себя довольно живо, весело обсуждая какие-то свои вопросы.
    Спустя некоторое время я заметил, что вся группа смотрит в мою сторону. А надо сказать, что летел я в командировку в форме полковника Военно-Воздушных Сил. Военный в международном аэропорту — явление довольно редкое. Видимо, поэтому туристы, обратив внимание сначала на мою форму, а потом на Золотые Звезды, неожиданно подошли ко мне и начали засыпать вопросами. Больше всех спрашивал самый старший — высокий мужчина, которому можно было дать лет сорок пять. Остальным туристам — не больше двадцати. Девушка со значком XII Всемирного фестиваля в Москве довольно хорошо переводила. Разговор мне запомнился, и поэтому почти дословно привожу его.
    — Господин полковник, — начал высокий, — вы очень молоды, но уже дважды Герой Советского Союза. Наша группа хочет знать, где завоеваны Звезды Героя. Мы знаем, что это очень высокая награда у русских. Видно, вы воевали во Вьетнаме? Да? Сколько вы сбили американских самолетов?
    Через переводчицу я ответил, что Золотые Звезды не «завоевываются». Советское правительство награждает ими советских граждан, а также граждан других стран за мужество и героизм, проявленные при выполнении порученных заданий.
    Что же касается Вьетнама, то я напомнил своим собеседникам, у которых с исторической достоверностью дело обстояло не лучшим образом, что народ Вьетнама сам изгнал американцев и со своей земли, и из воздушного и морского пространства…
    — Но за что вам, военному летчику, полковнику, дали две Звезды Героя?— не унимался старший турист.— В мирное время Героев не бывает.
    Ну, не стану же я читать моим случайным собеседникам лекции о героизме советских людей и в мирное время. И я сказал, что занимаюсь довольно мирным делом: летаю на работу в космос, где занимаюсь научными исследованиями.
    Туристы тут же стали просить автографы. Однако времени заниматься этим уже не было, и я пообещал им дать автографы при следующей встрече.
    Переводчица пригласила прилететь в ФРГ. Я воспользовался складывающейся ситуацией и решил пошутить. «Если сейчас есть билеты на рейс до Франкфурта-на-Майне, то я согласен принять приглашение и лететь вместе с вами. Каким рейсом вы летите?» Оказалось, летим мы в одном самолете…
    За несколько минут до взлета я вошел в салон аэробуса ИЛ-86. Каково же было удивление западногерманских туристов, когда я сел на свое место, оказавшееся впереди них.
    Самолет взял курс на Франкфурт, и я прильнул к иллюминатору. Это моя слабость — смотреть на землю во время каждого полета или перелета. Видел землю, как говорится, всю, убедился, что она круглая, но красотой земли с высоты полета, видимо, буду наслаждаться всегда.
    Глядя в иллюминатор, с волнением ждал, когда будем лететь над родной Белоруссией. Сотни раз подплывал я к иллюминатору станции «Салют-6» во время космических полетов. Узнавал многие места без карты, без предварительных расчетов. Всегда находил шоссе Брест — Москва, скользил по нему взглядом до Минска, Борисова, а далее — маленький поселок Крупки. И вот там, совсем рядышком с Зеленой пущей, поля колхоза «Чырвоны Кастрычнш» и моя деревенька Белое. Пусть ее не разглядеть из космоса, но у сердца — особое зрение. Как часто я мысленно оказывался среди земляков, представлял, что делают мои родные и близкие, наш бессменный бригадир Федор Зуенок, звеньевой Николай Коваленок и конюх Иван Коваленок. Последние не просто однофамильцы, а мои дяди.
    …Наконец показались поля Белоруссии. Стюардесса объявила время пролета над Варшавой, Минск немного в стороне от трассы. Ищу глазами Хатынь. Всегда помню, что это боль, живая рана Белоруссии. Виден поток машин на Логойском шоссе — к мемориалу. Люди едут со всего света.
    Я тоже каждый год бываю в Хатыни. Еще с 1968 года. Встретился с Иосифом Каминским. Помню, приехал на эту священную землю в парадной форме с погонами капитана. Взял горсть земли. Решил, что она побывает со мной в космосе. Этим мне хотелось выразить свою благодарность за то, что я живу, работаю, воспитываю детей. От Хатыни до моей деревни Белое напрямик немного более восьмидесяти километров. Белое не сожгли. А могли… Каждый четвертый… Каждый четвертый…
    Услышал за своей спиной немецкую речь. Эти туристы очень молоды, не воевали, они даже не дети тех, кто воевал, а уже внуки. Как им понять меня? Они никогда не ходили босиком в школу и не знают, как коченеют от холода ноги. Они никогда не собирали лебеду и семена болотной осоки. Даже не знают, зачем это нужно человеку. Я же ел это в голодном сорок седьмом.
    Девушка-переводчица из туристской группы остановилась рядом с пачкой открыток в руке, попросила оставить на них автографы. Пока подписывал почтовые карточки с видами Москвы, переводчица назвала свое имя. Работает на телевидении, журналистка, часто бывает в СССР, изучает русский язык.
    Потом она неожиданно спросила, о чем это несколько минут назад я так сосредоточенно думал, прильнув к иллюминатору. Ответил, что мы пролетали над Хатынью. Как я понял, о Хатыни она ничего не знает. Но уже где-то слышала белорусское слово «хата», то есть дом. Значит, там мой родной дом? Я рассказал ей о Хатыни. Видимо, что-то тронуло западногерманскую журналистку, и она пообещала, что обязательно сделает для ФРГ репортаж о Хатыни. Может быть, и сделает…
    Несколько лет назад, сразу после моего 140-суточного космического полета, в Звездный городок приехали корреспонденты из западногерманского журнала «Штерн». Попросились ко мне домой и провели у меня почти весь день. Я угощал их по всем правилам нашего традиционного гостеприимства. Пили кофе, были тосты, были бесконечные ответы на вопросы. Где-то к исходу дня стали прощаться. Я спросил, понравилось ли им. Ответили красноречивым жестом, подняв большой палец. И вот тогда я попросил их написать репортаж об этой встрече. Репортаж в прямом смысле стенографический, то есть без литературной «обработки», собственных выводов и комментариев. Получил заверение, что так и будет.
    Однако обещанный репортаж в «Штерне» не появился. И знаете, я остался доволен. Видимо, то, что было предложено, не понравилось хозяевам журнала, а журналисты сдержали данное слово — не захотели что-то дописывать или комментировать.
    За спиной снова немецкая речь. Разбирают открытки с автографами. А я мысленно опять ушел в свое детство, где все так отчетливо видится и ощущается, где босоногим, вместе с росой, впитал я неиссякаемую любовь к своему краю и к людям его. Хожу по Зеленой; пуще, хожу по местам, где упали самолеты, сбитые во время войны. Мы находили в них тела, документы. Летчиков сначала захоронили в Белом, а потом перезахоронили в братской могиле в Хотюхово. Сейчас они на высоком холме возле дороги. В отпускное время я прихожу к ним, разговариваю, благодарю за Победу.
    Скоро Франкфурт. Предстоит ехать машиной до Мангейма, а там — встреча с нашей делегацией на выставке и работа. В программе намечены встречи с журналистами, выступления перед общественностью Мангейма, встречи с политическими лидерами, учеными, представителями искусства и т. д. Мне, «хлопцу из деревни Белое», предстоит проехать по дорогам ФРГ около пяти тысяч километров, перед объективами телекамер отвечать на многочисленные вопросы и с экранов телевизоров войти в дома жителей ФРГ, Франции, Бельгии, Голландии, Великобритании, Италии.
    Вспомнилось, как Владимир Ляхов воскликнул, когда мы собирались ехать ко мне на родину за грибами: «Ничего нет вкуснее, чем белорусские драники!» Мне же всю жизнь кажется, что вкуснее лепешек из перемерзшей прошлогодней картошки никогда ничего не было и не будет.
    Но это — тоже воспоминания из далекого детства. Я их тогда сам испек. Накопал картошки в еще неоттаявшей земле, выбрал ее прямо из-под снега. Испек лепешки и накормил бабушку, маму, маленького братишку Васю. Бабушка плакала, говорила, что за меня теперь она спокойна, — я стал уже большим, понимаю, что к чему.
    Не мог я тогда, весной 1947 года, представить, что бабушка Ульяна через тридцать лет будет ждать меня из космических полетов, увидит, как мне в Кремле вручают Золотые Звезды Героя Советского Союза, будет читать о моих встречах с государственными деятелями других стран.
    Да и она, всю жизнь прожившая в Белом, не думала, что увидит меня в форме полковника Советской Армии, закончившего Военную академию Генерального штаба, что я стану депутатом Верховного Совета БССР, ученым, что предстоит ей дождаться праправнука Гришу, посмотреть однажды на его фотокарточку и уснуть… уснуть навсегда, на девяносто первом году жизни.
    За спиной — голоса туристов. Видимо, у них есть дедушки и бабушки. Возможно, что чьи-то дедушки проходили по нашим краям, может, даже бывали в Зачистье, Белом, Хотюхово.
    Моя бабушка ткала полотно, отбеливала его и шила белоснежные маскировочные халаты. Ими пользовались партизаны, пускавшие под откос поезда на участке Борисов — Крупки. Ночами они часто заходили в нашу хату, стоящую посреди деревни совсем недалеко от клюквенного болота…
    Самолет шел на посадку, и я попытался предугадать встречу с персоналом выставки в Мангейме. Угадал только одно — встретили меня очень хорошие и внимательные люди. Был здесь и Валерий Баканов — технический директор выставки, с которым мне предстояло провести вместе всю командировку. Рядом с Бакановым стояла женщина. Во всем ее облике чувствовалась какая-то торопливость, нервозность. Едва ответив на приветствие, она начала что-то очень быстро говорить, показывая на часы. Баканов перевел: мне надо сразу же ехать на телевидение в Майнц. А это далеко? От Мангейма еще два часа езды на автомобиле. Валерий развел руками, давая тем самым понять, что других вариантов нет. Что ж, надо ехать.
    Справедливости ради надо отметить, что организаторы телеинтервью работали очень оперативно. После нескольких глотков кофе и беглого ознакомления с целью моего выхода на экраны западногерманского телевидения я был приглашен в студию. Мне предстояло ответить на вопросы в течение шести-семи минут. Я понял, что принимаю участие в ежедневной передаче, чем-то напоминающей нашу программу «Время». Отвечал на вопросы как обычно, стараясь предельно точно и ясно формулировать мысль, не чураясь юмора, шутки, конечно, там, где они уместны.
    Безусловно, мне хотелось понравиться телезрителям и привлечь их внимание к нашей выставке.
    Наконец диктор кончил задавать вопросы. Видимо, я уложился минуты в четыре, и поэтому он предложил журналистам, стоящим за спиной телеоператора, задать еще один вопрос. Короткое совещание, и от группы отделился, как он представился, корреспондент южногерманского радио.
    Его вопрос приведу полностью.
    — Господин полковник, — журналист подошел ко мне, и теперь мы уже оба были на экране, — вы родились в Белоруссии, являетесь депутатом Верховного Совета БССР. Как известно, белорусы пострадали во время войны больше всех. Погиб, как сообщает ваша информация, каждый четвертый ваш земляк. С каким чувством вы прилетели в ФРГ? Скажите, разве лично у вас нет ненависти к нам, немцам?
    Телекамера смотрит прямо в глаза. У меня осталось около двух минут. Как ответить на этот вопрос? А телезрители ждут ответа. Ждут те, кого постоянно пугают актом возмездия за совершенные преступления. Гражданам ФРГ с малых лет внушают, что вот придут русские солдаты и вся их жизнь на этом кончится. Придут убивать за то, что фашисты убивали русских во время минувшей войны.
    Ждут моего ответа и те, кто, запугивая немцев русским возмездием, кричит об американской помощи и защите от «империи зла».
    Прячу гнев. Улыбнувшись журналисту — потом говорили, что улыбка у меня получилась оч-чень выразительная, — стал отвечать прямо в объектив телекамеры, обращаясь к тем, кто меня видит:
    — Господин журналист присвоил себе право говорить от имени всех немцев. Я не собираюсь проверять его полномочия, но я знаю, весь советский народ знает, что народ Германской Демократической Республики плечом к плечу с друзьями строит наше новое социалистическое общество. У нас прекрасно знают и народ Федеративной Республики Германии, который стремится жить в мире с советским народом. О какой ненависти спрашивает меня журналист? Сейчас наша страна вместе со всеми миролюбивыми силами борется и будет бороться против милитаризма, реваншизма и любых проявлений фашизма.
    Я лично прилетел к вам во второй раз. Прилетел для того, чтобы ближе познакомиться с вами, рассказать о своих космических полетах и делах. У меня сложились хорошие отношения с учеными ФРГ в области космонавтики, с вашим астронавтом Фишером, который уже был в космосе, и с теми, кто еще полетит — Мессершмидом и Фюрером. Я приехал ко всем вам в гости по вашему же приглашению. А разве идут или едут в гости к тем, кого ненавидят? Я этого не делаю. Я думаю, что и вы этого не делаете. Так не делают все здравомыслящие люди.
    Да, Белоруссия, моя родина, пострадала больше всех. Нет — пострадал весь советский народ. Боль моей родной Белоруссии — боль, равная для Грузии и Туркмении, Молдавии и Эстонии, Татарии и Эвенкии, для всего нашего народа. Колокола Хатыни на моей родине взывают к памяти всех, кто хочет жить в мире, не забывает ужасов войны.
    Я к вам приехал, как принято у русских, с подарками. Хочу подарить свои научные книги астронавту Фишеру, профессору Кляйну из Кельна, поделиться впечатлениями о полетах в космос, где я провел в общей сложности 217 суток. Рассчитываю на добрые и теплые встречи с вами, уважаемые граждане ФРГ.
    В свою очередь, приглашаю всех, кто сейчас меня слушает и видит, в гости на выставку «Сибирь и космос», которая проходит в Мангейме. Мы не только все покажем и расскажем, но и угостим вас сибирскими пельменями, дадим вам попробовать космическую пищу, побеседуем, отдохнем вместе. Добро пожаловать к нам в гости!— закончил я. И не поверил своим глазам и ушам. Все присутствующие в студии — зааплодировали.
    Так началась моя командировка.
    По дороге из Майнца в Мангейм Валерий Баканов вводил меня в курс предстоящих дел. Ожидалось много встреч, посещений различных учреждений и организаций, вплоть до знакомства с работой ландтага земли Вюртенберг. Забегая вперед, скажу, что все, в основном, пройдет хорошо. Будет живой интерес к нашей космической программе, к вопросам международного сотрудничества в космосе, обеспокоенность милитаризацией американской космической программы. Одним словом, работы хватило!
    Хочу, однако, остановиться на вопросах, заданных мне в зале университета в Мангейме. На этой встрече спрашивали, например, следующее:
    — Господин полковник, мы знаем, что СОИ — стратегическая оборонная инициатива — преследует цель милитаризации космоса. Я не верю, что Советский Союз не предпринимает таких же усилий в своей космической программе и что в этом не участвуете вы — военный.
    Да, вопрос прямой. Отвечать надо сразу. И не просто сказать: нет, не занимаемся. Надо ответить так, чтобы поверили в твою правду.
    Тогда начинаю с вопроса:
    — А какая форма доказательства вам нужна? Непосредственная программа наших космических кораблей? Утверждение, что аппаратуры военного предназначения нет на борту?
    Чувствую — зал меня поддерживает. Я, конечно, учитывал, что за несколько дней до моего прибытия в ФРГ Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев посетил с официальным визитом Францию, где он и президент республики Франсуа Миттеран договорились о новом советско-французском полете. Это и помогло мне сформулировать ответ полностью:
    — На наших кораблях и станциях работали девять космонавтов из социалистических стран, космонавты Франции, Индии, сейчас готовятся к полету представители Сирии. Полагаю, Францию, Индию, Сирию вы не отнесете к социалистическому содружеству? Так что в общей сложности есть двенадцать очевидцев. Можете у любого из них взять интервью, и они подтвердят, что на советских пилотируемых кораблях и станциях аппаратуры и оборудования военного предназначения нет. Слова руководителей нашего государства, создателей космической техники и разработчиков программ исследований в космосе и из космоса не расходятся с делом: мы выступали и будем выступать только за мирное освоение космического пространства. Факт этот достоверный. Советую вам для убедительности организовать журналистскую проверку уходящих в космос советских и американских космических кораблей. Не знаю, что представят американские коллеги, но на наших станциях журналисты увидят только научную аппаратуру для исследования мирового океана, атмосферы, а также астрофизическое и технологическое оборудование. Во время своих космических рейсов я занимался научными и народнохозяйственными вопросами. Пусть вас не смущает моя военная форма. Она осталась за мной, так как раньше я был военным летчиком…
    И снова меня прервали. Среднего возраста мужчина ироничным тоном спросил:
    — Господин полковник, вы подробно перечислили научные проблемы, которые решаются на советских пилотируемых станциях. Только что сказали, какими проблемами занимались сами, — тут последовал длинный перечень наших экспериментов.— Если вы занимались ими лично, значит, вы получили научные результаты и должны были опубликовать их. Есть ли у вас печатные научные труды? Если есть, то назовите издательство и время опубликования ваших работ.
    На что был рассчитан вопрос — понятно. Если у меня нет публикаций научных трудов, то мои слова о мирном характере нашей космической программы — пустой звук. Но и здесь произошла осечка. Я предложил ему приготовить аппаратуру, если он собирается записывать мой ответ, и обратился к аудитории:
    — Всего моих научных трудов на космическую тематику опубликовано шестьдесят пять. Среди них три книги: «Атмосфера Земли с «Салюта-6», изданная в Гидрометеоиздате в 1981 году, «Ночная Ф-2 область ионосферы в периоды вспышек на Солнце», «Визуально-инструментальные наблюдения с «Салюта-6». Сейчас я заканчиваю работу над книгами «Космическая биология», «Исследование Земли с пилотируемых космических кораблей», «Исследование серебристых облаков из космоса». «Исследование Земли…» и «Исследование серебристых облаков…» выйдут в 1987 году в Ленинграде в Гидрометеоиздате, а «Космическая биология» — в Минске, в издательстве «Вышэйшая школа». Кроме этого, если желаете, могу продиктовать вам названия научных статей. Их шестьдесят две…— Дальше говорить не пришлось. Зал взорвался овацией.
    Профессор Кляйн сменил меня на трибуне и начал лекцию с небольшого предисловия:
    — С Владимиром Коваленком мы встречались в Мюнхене, Кельне, Токио. И вот — очередная встреча. Сегодня космонавт подарил мне свою книгу «Ночная Ф-2 область ионосферы в периоды вспышек на Солнце», которая написана на основе материалов научных исследований, выполненных автором непосредственно в космических полетах. Эта работа представляет интерес и для наших ученых.
    Я слушал профессора Кляйна, а думал о другом. Сегодня — 9 октября. Только сейчас вспомнил, что в этот день в 1977 году мы с Валерием Рюминым ушли с космодрома на «Союзе-25» в космос. Из трех моих полетов это был самый сложный. Мы тогда не состыковались со станцией, и на душе было очень горько. Однако я упрямо твердил себе: не раскисать, а готовиться к новым полетам. Они еще будут, ты еще полетишь. Так оно и получилось. Я снова ходил к станции «Салют-6» с Александром Иванченковым и Виктором Савиных.
    Кляйн говорил о проблемах преодоления неблагоприятных факторов космического полета. Эта тема мне понятна, знакома. По ходу лекции профессор несколько раз обращался ко мне, уточняя, верны ли его теоретические выкладки. Я отвечал, а самому почему-то очень хотелось, чтобы мои родные, мои земляки-односельчане увидели этот зал, где их «хлопец» общается, мирно беседует с сотнями граждан ФРГ. Интересно, о чем думали бы, глядя на нас, они, люди, пережившие военное лихолетье?
    Как сложно все в мире и как взаимосвязано…

 Дороги детства

    Программой моего пребывания в ФРГ предусматривались поездки в некоторые города. Цель обычная — поближе познакомиться с жизнью страны, работой государственных учреждений и институтов, деятельностью общественных организаций. В то же время и я смогу рассказать при встречах о достижениях советской космонавтики на современном этапе ее развития.
    Интерес западных немцев к нашим космическим делам был неподдельный. Видимо, это объяснялось еще и тем, что в те дни в США находились на предстартовой подготовке еще двое западногерманских астронавтов, которым, вслед за Фишером, предстояло лететь в космос на американской технике, но со своей национальной программой.
    Поездок было много, иной раз за один день надо было побывать в двух-трех городах. Выручал выделенный муниципалитетом Мангейма новенький «мерседес», который в любое время суток и в любую погоду мастерски водил Кляуз. Я называл водителя русским именем Костя, но доставляло ему огромное удовольствие.
    Выходец из семьи мелкого служащего, Кляуз закончил училище младших медицинских работников, но работу по специальности не нашел. Стал работать шофером при муниципалитете.
    Кляуз был поражен нашим демократичным отношением к нему. Я и Валерий Баканов, который в поездках выполнял роль переводчика, часто вели с водителем обычные разговоры о жизни, о делах, приглашали его завтракать, обедать, ужинать. Он наотрез отказывался садиться вместе с нами за стол, но наша настойчивость сломила его сопротивление.
    Однажды, невероятно смущаясь, Костя пригласил нас к себе домой. Приглашение было принято, и мы побывали у него дома. Когда его жена поняла, что к ним пришел советский космонавт, то мгновенно исчезла на кухне, откуда вскоре потянулись восхитительные запахи.
    Костя показал квартиру, которую он довел до совершенства и блеска своими руками. Я быстро нашел общий язык с его старшей — трехлетней — дочерью.
    За ужином хозяйка призналась: она до сих пор была уверена, что советским гражданам любого ранга запрещено общаться с немцами…
    Должен сказать, что и у меня было несколько иное мнение о гостеприимности немцев. На самом же деле семья этих простых тружеников угощала так же, как принято у нас: что есть в доме — все на стол.
    Возможно, эти строчки прочтут в семье западногерманского шофера, чьим гостем я был. С удовольствием отмечаю, что супруга Кляуза (она по профессии воспитательница детского учреждения) — отличная хозяйка, мастерица готовить вкуснейшие и разнообразные блюда из самых обычных продуктов.
    Через несколько часов мы с полным взаимопониманием обсуждали проблемы воспитания детей и внуков. Я собирался стать дедушкой, а младшей дочери Кляуза был всего лишь годик. Костя записал на видеомагнитофон, как я гостил в его доме, играл с его дочерью. Было все: смех, шутки, разговоры о войне и мире, о дружбе и ненависти.
    В Штутгарте я познакомился с работой ландтага земли Вюртенберг. Ради справедливости следует отметить, что внешне заседание ландтага выглядит довольно демократично. Депутаты от различных фракций выступают бурно, напористо. Ораторы сменяют друг друга, упражняясь в красноречии, споря друг с другом и взаимно обвиняя в подрыве национальных интересов, в нерациональном расходовании федерального бюджета. Слов много. Но очень быстро проясняется, что, несмотря на некоторые политические оттенки речей, цель у большинства ораторов схожая: оправдать деятельность правящей коалиции ХДС — ХСС и примкнувших к ним свободных демократов в вопросе размещения американских ракет на территории ФРГ, оправдать действия канцлера Коля. В это время пламя страстей, вызванное разоблачением аферы Флика, еще не угасло. И мне пришлось увидеть его отблески, услышать речи депутатов, оправдывавших деятельность своих патронов.
    Наш «мерседес» мчится по шоссе из Штутгарта в Мангейм. Технические возможности машины и мастерство водителя делали наши частые поездки неутомительными. Дороги здесь прекрасные, на перекрестках — многоярусные развязки, скорость не ограничивается.
    Свет фар разрезает густую темноту октябрьской ночи. Стрелка спидометра застыла на цифре 240. Мыслимое ли дело мчаться ночью со скоростью 240 километров в час?
    Водитель, заметив взгляд, брошенный мною на спидометр, в который раз принялся убеждать меня в надежности машины, шоссе и привязных ремней. Я верю ему, но по-прежнему желания мчаться в ночи со скоростью спортивного самолета у меня нет.
    Одна за другой остаются позади машины. В зеркале заднего вида они еще несколько секунд напоминают о себе светящимися точками фар.
    Но вот впереди показалось что-то необычное. Вскоре догоняем охраняемую полицией колонну аккуратно зачехленных военных машин. Кляуз сбросил скорость, и некоторое время мы идем параллельно с колонной. Это американские машины. Под чехлами угадываются ракеты. Почему водитель сбавил скорость? Может быть, так предписывают правила дорожного движения?
    В свете фар нашего «мерседеса» мелькают опознавательные знаки армии Соединенных Штатов Америки. Меняя под покровом ночи место дислокации, они свернут с шоссе и пойдут по грунту, оставляя на земле ФРГ рубцы от протекторов, словно рубцы от ран на живом теле. До рассвета они скроются в лесах. Да, им нужно маскироваться. Маскироваться и от технических средств обнаружения, и от внимания общественности.
    На новом месте, в лесу или на опушке, тщательно укрыв машины маскировочными сетями, расчеты пусковых установок немедленно введут в вычислительные комплексы смертоносного оружия программы полетных заданий. Каждая ракета имеет свою цель, «знает» маршрут полета до нее, который покроет за 8–12 минут после нажатия кнопки «пуск». Ракеты используют новый принцип наведения на цель: электронные устройства «опознают» рельеф, над которым пролетают, и довольно быстро находят предписанную заданием трассу движения. Отклонение не превышает сотни метров. Заряды боеголовок — ядерные, и оружие это очень опасное и грозное.
    Я смотрю на зачехленные брезентом машины, деловито катящие по шоссе, и вдруг понимаю, что рядом со мной едет смерть. И кто знает, возможно, какая-нибудь из этих ракет предназначена для удара по Минску, Борисову, Жодино…
    Странное чувство овладевает мною. Я встречаюсь с гражданами ФРГ, рассказываю о моей стране, о моем народе. Мы говорим о мире… И здесь же вижу эти ракеты…
    Миролюбивая общественность Западной Европы не напрасно выступает против размещения подобного оружия на своей территории. Пусковую кнопку нажмут американские вояки, а ответный удар придется по тем, кто приютил эту смерть, кто позволил ей прятаться в своих лесах.
    Неужели граждане ФРГ не понимают этого? Нет, понимают, и понимают многие. Один из них, Дитрих Китнер, писатель и артист, в своих своеобразных концертах-выступлениях раскрывает соотечественникам глаза на подлинные цели нахождения американцев на земле ФРГ. Он предупреждает, он взывает к памяти, он убеждает. Дитрих Китнер — коммунист. Ему тяжело. Но ежегодно после его концертов более трехсот человек пополняют ряды компартии Западной Германии.
    Колонна осталась позади, водитель снова слился с машиной, а я вернулся в мыслях к прошлому. Вот так, сначала под покровом ночи, а потом и в открытую начинали двигаться колонны вермахта после прихода к власти фашистов.
    Потом они прошли и по нашим дорогам. Через мой край шли на Москву отборные колонны фашистских головорезов, разрушая и уничтожая все на своем пути. Они шли через Зачистье, Хотюхово, Игрище, Холоняничи, Приямино, словно язвами, изуродовав воронками и окопами нашу землю.
    Шли и через мое Белое.
    Белое расположилось вдоль проселочной дороги, которая неторопливо стелется от деревни к деревне, выполняя извечное предназначение всех дорог — соединять людей. Рядом, всего лишь в километре, — второе Белое, но уже Борисовского района. В нем живут русские. Местные люди так и различают: Русское Белое и просто — Белое.
    Старожилы Белого, наш сосед дед Артем и моя бабушка Ульяна, рассказывали, что свое название деревня получила из-за белых крыш. Когда-то очень давно здесь вокруг были сплошные болота, примыкавшие с одной стороны к Зеленой пуще, а с другой — к дремучему хвойному лесу, который тянется до теперешнего Березинского заповедника. Среди этого болотного массива был островок добротной земли, на котором и поселились люди, построив первые хаты. Лесу было достаточно, и поэтому крыши домов были покрыты светленькой белой дранкой. Первое, что видели люди, выходя лесными и болотными тропинками на опушку, были белые крыши. Вот так и вошло в жизнь название — Белое.
    Другие земляки утверждают, что название деревни пошло от болот, что лежат на восток и на запад от нее. Но какая же может быть связь между болотами и названием деревни? Что на болотах белое? Верно, летом ничего белого там нет. Болото — это царство зелени. А вот весной, когда спадает разлив, все болота от края до края укрывает белый ковер цветов черноголовика.
    Те же путники, выходя из Зеленой пущи или поднявшись на холм, который возвышается возле нашей деревни, видели тогда ее в белом венке, по которому важно прохаживались белые аисты. Белая округа, белые крыши… Так и пошло — Белое.
    Кто из земляков прав — сейчас трудно судить, но название деревне дано верное. В наших местах (это сохранилось еще от старославянского языка) слово «белое» нередко употребляют в смысле «чистое». И надо отметить, что в деревне жил и живет народ с чистой душой, трудолюбивый, честный, справедливый. В округе идет добрая слава о белъцах, как о людях бескорыстных, отзывчивых, участливых к беде других. И пролегли к Белому дороги из окрестных деревень, а из Белого — к ним.
    Дороги… Кто скажет, где начало и где конец проселочной дороги? Мне кажется, дороги эти бесконечны и вечны. Они манили меня, босоногого мальчугана, на простор. Сколько помню, постоянно жило во мне желание узнать: а что там дальше, за горизонтом?
    Мои первые проселочные дороги вели к Корнюшиному застенку (так у нас называют хутора), Игрищу, а далее через многие деревни, леса, перелески — к легендарному партизанскому озеру Палик. Хотелось своими глазами увидеть места былых боев, места, где жили и боролись непокоренные земляки. Я сколачивал из деревенских мальчишек и девчонок команду смелых, и мы отправлялись в походы. Пусть мы ни разу не дошли до тех мест, но сердце и сознание были там.
    Спустя многие годы, став офицером-летчиком, я побывал там, куда стремился в детстве. Переночевал на месте бывшего партизанского лагеря, поклонился тем, кто боролся с фашистами, чтобы миллионы моих сверстников могли жить, учиться, выбирать свои жизненные дороги.
    Манила своими тайнами и Зеленая пуща, совсем близко подходящая к деревне. За Кленом, Щаберичами Зеленая пуща выходила к шоссе Минск — Москва, к железной дороге. Пробираясь по бывшим партизанским тропкам, я представлял себе, как шли по ним на задание отважные народные мстители. Гремели взрывы, летели под откос эшелоны, горели колонны фашистских машин на шоссе. Еще долго после войны лежали вдоль железнодорожной насыпи остовы вагонов, а в кюветах рядом с шоссе ржавели сгоревшие автомобили. И всюду — окопы и траншеи. Я смотрел на подбитые танки, бронетранспортеры, пушки, на разбитое, исковерканное, ржавое оружие, мысленно воображая, какие жестокие бои здесь были.
    А сколько этого оружия валялось по лесам! Нет, не в порыве раскаяния бросили его враги. Почуяв неминуемую гибель, подняли руки и просили о пощаде те, кто пришел к нам грабить, жечь, убивать.
    Сейчас, когда мне приходится ехать или идти по этим дорогам, я укоряю себя и многих моих земляков из Крупского района за то, что мы не пишем летопись своего края, что все славное и героическое по скромности здешних людей воспринимается как должное, как норма жизни. Уходят годы, преображается, меняет облик наш край. Надо, чтобы не случилось так, что пройдет еще одно-два десятилетия и дети наших детей не найдут те дороги, по которым ходили герои минувшей войны. А ведь в моем маленьком и скромном районе родились и выросли тринадцать Героев Советского Союза! Но вот беседую со школьниками района, и, оказывается, многие не знают их имена, не знают об их подвигах. Не знают, например, за что была удостоена звания Героя Советского Союза прославленная партизанка Лена Колесова, памятник которой установлен в самом центре Крупок. Пора бы задуматься об этом…
    Каждая наша проселочная дорога, куда бы она ни шла, неизменно выводит на места исторические.
    По одной из них, идущей через Зачистье, Ново-Янчино и Житьково на Борисов, я прошагал не одну сотню километров. И везде рядом история. Наша величавая Березина хранит память об увиденном ею крахе Наполеона. В Зачистье — памятник Герою Советского Союза Ивану Афанасьевичу Ярошу. Окружающие деревни леса, перелески тоже являются свидетелями подвигов моих земляков.
    Весной, когда расцветал черноголовик, бельские, новоселянские, подберезские и корнюшинские мальчишки и девчонки ходили на Клюквенное болото собирать прошлогоднюю ягоду. Сладкая она с зимы. Рядом ходят аисты, ловят лягушек. И у нас ноги, как у аистов, красные от ледяной воды.
    Часто встречал здесь свою соседку по парте — Олю Захаревич из Корнюшиного застенка. Однажды она показала мне небольшой островок, сплошь заросший соснами, и рассказала, что здесь скрывался от врагов ее дядя. Тогда я не придал значения ее словам. В Клюквенном во время оккупации укрывались многие наши сельчане, находили здесь убежище и люди из окрестных деревень. Немцы боялись сюда нос сунуть.
    И только совсем недавно, когда приступил к работе над этим рассказом, прочитал интересную книгу Рыгора Хацкевича «Тучи над лесом». Это книга о моих земляках, о моих знакомых. Вот как бывает. Отблески пламени революционных событий озарили наши места, озарили дороги, по которым с детства мы шли в жизнь. Из этой книги я узнал, в какие времена прятался на острове среди болот дядя моей одноклассницы Владимир Захаревич. Молодой большевик в матросской форме, участник питерских событий 1917 года, он организовывал здесь партизанскую борьбу с войсками кайзера.
    …Колонна американских машин исчезла, а я все никак не могу вернуться из памяти детства, все думаю о дорогах, по которым ходил в школу. Ходили мы тогда только пешком. Об автобусном движении между деревнями в то время можно было мечтать, как о полете на Луну. Впрочем, никто из нас и не думал об этом. Плохо было только ранней весной и поздней осенью, когда раскисали дороги.
    Выходили из Белого все вместе. Первыми шли старшеклассники. Они и выходили из дому пораньше, звучал условный свист, хлопали калитки, росла ватага. За старшеклассниками шли мы, мальчишки пятых-шестых классов, а за нами, уже по протоптанной тропе, — девчонки. Замыкал шествие кто-нибудь из старших.
    Каждый год вожак колонны «обновлялся». В то время не все смогли дойти до десятого класса. Школу бросали по разным причинам: и далеко до нее, и вообще не до учебы — надо идти работать, помогать семье, — иногда, чего тут скрывать, просто нечего было одеть-обуть. Так и получилось, что уже в седьмой и остальные классы первый след в снегу или на разбитой дороге приходилось прокладывать мне.
    Наших девчонок любили, заботились о них. А какая закалка с детства была! Подойдем к ручью, разуваемся, перебрасываем вещи на противоположный берег. Потом берем девчонок на закорки и переносим. Под ногами лед, вода, скользкие камни. Не раз случалось искупаться. Мне приходилось делать по нескольку рейсов.
    Был я не по годам физически крепким. Мешки с картошкой или с зерном на току носил вровень со взрослыми. С деревенскими мальчишками боролся почти каждый день. Уступал в силе только двоим, да и те были старше меня года на четыре. Остальных раскладывал на лопатки. Не хотели они мириться с этим, объединялись, перехватывали иной раз одного. Никогда не плакал. Синякам находил любое оправдание, а порванные рубахи и брюки зашивал сам. Однажды с пробитой камнем головой пришел к бабушке Ульяне. Кровь заливала лицо, теплые и липкие ее струйки стекали по шее под рубашку. Бабушка, не сказав ни слова, достала из сундука отбеленное домотканое полотно, оставшееся еще с войны. Оно и предназначалось для перевязки вместо бинтов. Перевязав рану, слегка прослезилась, потом положила руки мне на плечи и сказала:
    — Не поддавайся.
    В этом было все: вера в мою правоту, призыв быть честный, сильным, смелым. И я не поддавался.
    Мальчишечья вражда проходила быстро, через день-другой все мы снова жили общими заботами, вместе работали в колхозе, помогали друг другу.
    Поднимались колхозы, исчезали раны, нанесенные земле. Народ единой семьей напористо и устремленно делал свое простое дело: выращивал хлеб, картошку, разводил скот. Справлялись свадьбы, рождались дети. Летними вечерами на дорогах сходилась молодежь из окрестных сел. Поля оглашались переборами гармоней, частушками. Танцевали прямо на дороге. В этих вечеринках было что-то возвышенное, гордое и трогательно простое.
    За старшими увязывались мы. Наше присутствие воспринимали как должное. Мы тоже учились общению. На этих дорогах познакомился с Павлом Назаровым, Зоей Потапенок, Валентиной Зуенок, Александром Лапуцким и многими другими, ставшими известными людьми в нашей округе за свою доброту к людям, за свое отношение к труду.
    Родные мои дороги… Став депутатом Верховного Совета БССР, получил наказ от избирателей: добиться, чтобы выделили средства на асфальтирование межколхозных дорог нашего района. Сейчас во многом эта задача решена. В любое время года можно за десять минут добраться до Борисова, Крупок.
    Я же не могу забыть тех дорогих для меня дорог, дорог детства, на которых навсегда остались следы наших босых ног и глубокие колеи от деревенских подвод.
    По такой осенней, избитой лошадиными копытами дороге ходил я в Зачистскую школу. Один из октябрьских дней тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года запомнился особо. У всех одноклассников было приподнятое настроение — радио сообщило о том, что запущен искусственный спутник Земли. В' космосе летало рукотворное чудо! Сознание еще не могло полностью оценить значимость события. Но всеобщее ликование не оставляло и нас равнодушными. Приходило наше время. Оно звало нас за пределы устоявшихся понятий. Летают самолеты — это понятно. Но вот полетел спутник Земли… Что это? Как это?
    Я собирался стать летчиком, мечтал об этом. В деревне у меня и кличка была — Летчик. А прозвали вот за что.
    В разных местах, вокруг деревни, лежало несколько наших, сбитых во время войны, самолетов. Каждый раз, когда мама или бабушка разрешали мне погулять после домашней работы, я незаметно пробирался к этим погибшим самолетам. Брал лопату и раскапывал.
    Односельчане говорили, что многие летчики выбрасывались с парашютами. Останков я действительно не нашел, но сколько интересного открывалось моему детскому взгляду: моторы, стволы пушек, снаряды, патроны. И так — до ночи. Бабушка, когда поняла, что отучить меня от этого занятия, невозможно, приходила сама. Садилась рядом и рассказывала, как они погибали. Рассказывала так, что я видел неравный бой наших летчиков и плакал. Бабушка обнимала мою соломенную голову, всхлипывала и шептала: «Господи, только бы не довелось тебе этого увидеть никогда, чтобы ты вырос, выучился на врача и лечил людей…»
    Однажды она пришла за мной еще до захода солнца. В тот день я особенно радовался — нашел шлемофон!
    — Бабушка, отвернись. А теперь смотри…
    Я стоял перед ней в шлемофоне.
    Она обняла меня и почему-то грустно сказала:
    — Настоящий летчик.
    В это время из-за Зеленой пущи послышался гул моторов. Вдали над верхушками елей показались черные точки. Лицо бабушки стало сосредоточенным, глаза тревожно всматривались вдаль.
    Летели самолеты, их было много. Я не знал тогда тип этих машин. В оцепенении смотрел в небо и увидел, что группы самолетов образуют буквы. Буквы я уже знал: в небе летели три «С» и одно «Р».
    — СССР, — прочитала бабушка.
    Вот они над нами, летят по направлению к деревне. Я сорвался с места и побежал. Забыв обо всем на свете, я бежал, не упуская из вида самолеты, и кричал:
    — Дяди летчики! Я хочу вам сказать, что здесь погибли ваши товарищи! Сядьте в нашей деревне! Бабушка вам расскажет все!..
    Самолеты уже за деревней. Я вбежал в деревню в шлемофоне, плакал, кричал им вслед:
    — Дяди летчики, у меня есть шапка летчицкая, возьмите меня, я тоже буду летчиком!..
    С этого дня деревенская кличка Летчик приклеилась ко мне накрепко. Клички у нас иногда полностью заменяют имя и фамилию. Да, с малых лет мечтал я летать на самолете… Но вот в космическое пространство, на немыслимую высоту, взлетел небывалый аппарат! Что он собой представляет, как устроен, какая могучая сила подняла его в космос, кто создал его?
    В тот осенний вечер пятьдесят седьмого года учитель астрономии Николай Прокофьевич Тихонович собрал всех учеников во дворе школы. Тогда по радио объявляли, где и когда будет пролетать спутник. Ночью он должен появиться над нами. Зачистью, а значит, и всем нам, повезло: небо было звездное, ночь темная.
    Затаив дыхание, всматривались мы в звезды. Кто первый увидел спутник, сейчас не помню. Маленькая звездочка двигалась по звездному небу, а сердце отбивало удары: «Летит, летит, летит…»
    Спутник скрылся. Все враз заговорили. Я и сам не заметил, как несколько раз громко сказал:
    — Полетят… полетят… полетят…
    Николай Прокофьевич спросил:
    — Что ты имеешь в виду?
    — Потом скажу…— ответил я.
    Впоследствии Николай Прокофьевич, видимо, за давностью лет, допустит неточность, передавая этот разговор. Он скажет: «Ко мне подошел Володя Коваленок и спросил:
    — Полетят ли когда-нибудь люди?
    — Обязательно полетят, — ответил я ему».
    На самом же деле было так, как я рассказываю. Но это нисколько не меняет сути дела.
    До сих пор в памяти сохранилось напряжение от попытки осмыслить увиденное.
    Домой из школы до развилки шел с Павлом Назаровым. Мечтательный, любознательный, с ним было всегда интересно. Роста он был невысокого. Я называл его про себя Наполеоном. Но ни разу не произнес этого вслух. А планы у Павла всегда были поистине наполеоновские.
    — Володя, мы же с тобой министрами можем стать! Ведь учимся хорошо. Ты вон с медалью школу закончишь, хоть и пропускаешь много.
    — Директор знает, почему пропускаю. Плохо дома. Мать болеет. Бабушка одна не справляется. Я через день хожу в колхоз на работу, может, хоть что-то заработаю…
    Вот и развилка, пора расставаться.
    — А зачем это спутник стал летать?— вдруг спросил Павел.— И как он сядет?
    — Не знаю. Пока он один, но…
    Я не стал распространяться дальше, боялся выдать сокровенную мысль, которая родилась, когда я смотрел на медленно плывущую звездочку: летать, летать там, где сейчас летает спутник.
    Мы долго стояли молча. Каждый думал о своем.
    — Давай вместе будем поступать в институт народного хозяйства, — предложил Павел.— Вместе знаешь как подготовимся!..
    — Нет, Павлик, я выбрал другой путь. Вот только как выйти на него, пока не знаю. Однако не будем загадывать. Надо сначала закончить школу…
    На газетных и журнальных страницах замелькало имя К. Э. Циолковского — много лет назад мало кому известный учитель из Калуги разрабатывал теоретическое обоснование подобных полетов. Он предсказывал, что когда-нибудь люди осуществят свою дерзновенную мечту, вырвутся в межзвездное пространство. И вот первый шаг сделан — вокруг земного шара закружились спутники.
    О космосе, о спутниках мне хотелось узнать как можно больше, но все вокруг знали столько же, сколько и я. В нашей скромной школьной библиотеке о Циолковском ничего не было, тем более не было его трудов. Но где-то ж, эти книги должны быть! И я отправился в Холопеничи, Крупки, добрался до Борисова. В борисовской библиотеке были кое-какие книги, интересующие меня. Но чтобы записаться в библиотеку, нужен паспорт. Ну, если паспорта нет, то пусть запишется кто-нибудь из родителей… Помню, с каким удивлением посмотрели на меня библиотекари, когда узнали, что я не борисовский, а явился вон из какой дали.
    Мой интерес к космосу понемногу начал приобретать конкретные очертания. Я понимал, что это только первые спутники такие маленькие, — со временем они станут большими, настолько большими, что в них будут летать люди. Так кто же полетит в космос? Кем я должен стать, какой профессией овладеть, чтобы потом попробовать себя для полетов на спутниках?
    Тем, кто хорошо помнит начало космической ары, такая целеустремленность и конкретность может показаться, мягко говоря, маловероятной. Понятно, что космосом интересовались, «болели» многие, но чтобы этот интерес в мыслях подростка из маленькой белорусской деревеньки получил такую четкую «увязку» с его будущим — нет ли в этом, ну, как бы это сказать… некоторого «перебора». Речь-то идет о событиях тридцатилетней давности! Как можно было тогда мечтать о полетах на спутниках, когда подавляющее большинство людей, исключая, конечно, тех, кто непосредственно занимался проблемами освоения космоса, еще не имело никакого представления о путях развития космической эпопеи? Может, автор грешит против истины, поддаваясь известной человеческой слабости, — говоря о прошлом, «подправлять» его настоящим, переписывать его «набело»?
    Скажу прямо, — этого у меня не было и нет. Вдумайтесь… Ведь если бы не возникла и не окрепла в душе деревенского мальчишки «одна, но пламенная страсть», то иной была бы и моя профессия, и моя судьба. Мечта овладела мной так сильно, что и сквозь годы направляла мои помыслы и дела. В конце концов, я полетел в космос.
    А тогда, в далеком детстве, я до запятой изучал все, что печаталось в газетах и журналах, начиная понемногу понимать, чем же космические условия отличаются от земных. Много говорилось и о невесомости. А это что такое? Призвав на помощь физику, старался представить, отчего и как она возникает. Ну, а что будет с человеком в невесомости? Как это он «все время будет свободно падать на Землю и не упадет»? Много возникало вопросов, на которые не находил ответа.
    После того как в космос полетела Лайка, а потом Белка и Стрелка, стали появляться статьи о влиянии невесомости и других факторов космического полета на живой организм. Я обратил внимание на такую деталь: эти статьи подписывали врачи. К тому же люди, сфотографированные рядом со знаменитыми собачками, тоже были в белых халатах! Значит, решил я, первыми в космос полетят врачи. Только они сумеют справиться с этой задачей.
    …Въехали в Мангейм. В гостинице ожидало известие о том, что решением магистрата меня занесли в «Золотую книгу» почетных гостей города.
    На следующий день в городской ратуше Мангейма была совершена эта торжественная церемония. Здесь же мне передали предложение совершить, полет на воздушном шаре над Мангеймом и его окрестностями. Предложение было настолько неожиданным, что я не нашел сразу нужных слов для ответа. Потом спросил: «А высоко ли будем лететь? Боюсь, как бы не закружилась голова от высоты». Шутка понравилась.
    Вскоре приехал Бюшер, директор клуба воздухоплавателей, и мы, пригласив Валерия Баканова в качестве переводчика, отправились на аэродром.
    Ни с чем нельзя сравнить ощущение полета на воздушном шаре. Волнующее, захватывающее зрелище открывается твоим глазам. Подгоняемый легким ветерком, пестрый шар медленно плывет над городом. Воздух, нагретый газовой горелкой, заполняет шар, и тот поднимается все выше и выше. Решили лететь на высоте 300 метров.
    Бюшер — владелец шара и командир нашего экипажа — рассказал об истории воздухоплавания в Германии. Кстати, недавно Мангейм отметил 200-летие со дня первого полета.
    Приземлились через два часа возле небольшой деревни на вспаханное поле. Сбежалось много ребятишек, жителей окрестных ферм.
    Прямо на месте приземления Бюшер вручил мне почетный диплом члена международной ассоциации воздухоплавателей.
    И тут произошел смешной случай. Когда Бюшер, кончив церемонию вручения диплома, объявил собравшимся, что я — советский космонавт, по толпе прошла волна замешательства. Я увидел в глазах людей удивление, недоверие. Всматриваюсь в лица и не могу понять — в чем дело. Вижу, что и мои спутники ничего не понимают.
    Наконец из толпы посыпались робкие вопросы, в которых угадывалось недоумение. Бюшер ответил длинной тирадой, и тогда в толпе послышались смущенные смешки, а потом грянул дружный хохот.
    Вскоре все выяснилось. Дело в том, что в это время в космосе на станции «Салют-7» летал экипаж: Владимир Васютин, Александр Волков и Виктор Савиных. Узнав, что один из спустившихся к нам на воздушном шаре, — советский космонавт, люди, собравшиеся вокруг нас, решили, что я — один из тройки, находящейся в космосе. Но разве из космоса на землю возвращаются вот так, на воздушном шаре?..
    Тут уж до слез смеялись не только жители, но и мы.
    По дороге на аэродром я сказал Бюшеру:
    — До сих пор я летал в составе четырех международных космических экспедиций. А вот сегодня стал членом пятого международного экипажа! Как вы смотрите на это, что я — советский военный летчик и летчик-космонавт СССР — стал почетным членом вашего клуба?
    Бюшер долго молчал. Потом ответил:
    — Я рад этому и никогда не забуду полета с советскими парнями. Хотелось бы, чтобы как можно больше людей нашей страны, и как можно быстрее, поняли, что на земле, в воздухе и в космосе мы всегда можем найти взаимный интерес, подружиться. Вот с таких маленьких, на первый взгляд, событий и слагаются основы мира и дружбы между народами.
    Дорога проходила мимо полей. Везде убирали урожай. И здесь у крестьян те же самые заботы: посеять, вырастить, убрать, сохранить. Везде трудятся люди. Трудятся на полях родной Белоруссии, трудятся на полях под Мангеймом.
    Поглядывая на проплывающие мимо поля, я увидел вдали телегу, на которой крестьянин вез сено, и вспомнил, как летом 1977 года на дороге возле Белого встретил Николая Прокофьевича Тихоновича. Он вез сено, которое накосил на окраинах Клюквенного болота.
    Я узнал его сразу. Посигналил, вышел из машины. Присели возле дороги, рядом с полем. Начались расспросы. Я тогда был уже в звании подполковника. Бывший партизан, учитель астрономии, директор школы, Николай Прокофьевич особенно гордился выпускниками, которые становились военными.
    Мне нельзя было раскрывать своих планов, но все же не удержался:
    — Николай Прокофьевич, а вы помните, как мы во дворе школы смотрели на первый спутник?
    — Помню. Но при чем здесь спутник?— он внимательно посмотрел на меня.
    — В октябре будет мой первый старт в космос, Николай Прокофьевич. Полечу на станцию, которая будет запущена в сентябре. Больше пока ничего не могу сказать.
    — Володька, я ведь догадывался, хотел раньше спросить, но не решался! Неужели с того вечера, когда ты сказал: «Полетят…»?
    — Да, Николай Прокофьевич, с того момента.
    — Трудно было?
    — Было…
    Мы сидели и беседовали на обочине дороги, по которой в военную пору партизан Николай Тихонович шел пускать под откос вражеские эшелоны, громить фашистские гарнизоны. Я же, окончив десятый класс, по этой дороге ушел на станцию Приямино, чтобы ехать в Ленинград. К тому времени я уже был твердо убежден, что первыми в космос полетят врачи и, когда пришло время, не колеблясь, подал в райвоенкомат документы, необходимые для поступления в Ленинградскую Военно-медицинскую академию имени С. М. Кирова. Именно через нее, как я тогда считал, лежит самый прямой и близкий путь в космос. Мне и в голову не приходило, что первыми полетят летчики. Однако «летчицкую шапку» все же взял с собой.

Зачистская школа

    Специалисты ФРГ в области космических исследований, узнав о моем пребывании в Мангейме, пригласили посетить их космические лаборатории в Кельне.
    Особого удивления у меня этот факт приглашения на встречу с западногерманскими учеными не вызывал. Дело в том, что еще в 1979 году вместе с Г.Т. Береговым, А.В. Филипченко и А.С. Иванченковым я встречался с ними в Кельне и, как говорится, в первом приближении познакомился с направлениями научных исследований их космического института.
    Группу ученых Западной Германии на той встрече возглавлял профессор Кляйн. Именно он сейчас и передал приглашение на повторную встречу.
    К этому времени в научных кругах за рубежом обо мне немного знали не только как о космонавте, но и как о специалисте в области исследования процессов в верхней атмосфере, океанологии и космической технологии. Кроме этого, в двух длительных полетах я участвовал в проведении широкого спектра биологических исследований. Ряд моих научных работ был издан за рубежом, а работу по исследованию полярных сияний опубликовал институт Макса Планка здесь, в ФРГ.
    Профессор Кляйн не без гордости показывал лаборатории института. Его ухоженная территория напоминала чем-то наш Звездный. Зелень и простор парковой зоны покоряли особым уютом.
    Большую часть времени мы провели в кабине тренажера орбитального научного модуля, разработанного специалистами западноевропейских стран для совместных космических полетов по американской программе «Шаттл». Отмечу, что методики проведения многих медико-биологических исследований и подготовки космонавтов были схожи с нашими. В этом нет ничего удивительного. На всех международных астронавтических конгрессах наши специалисты в области космической медицины откровенно делились результатами, полученными советскими космонавтами.
    А опыт нами накоплен богатый. Особенно после экспедиции продолжительностью в 237 суток, которую блестяще провели космонавты Л. Кизим, В. Соловьев и О. Атьков.
    Вначале разговор то и дело «спотыкался» о языковые сложности при переводе некоторых специальных космических терминов. Немецкий язык я учил в школе и в летном училище. С приходом в отряд космонавтов стал осваивать английский. Поскольку разговорной практики ни на немецком, ни на английском у меня почти не было, то без переводчика я не мог обойтись. Однако мой переводчик, что вполне естественно, совсем не знал космической терминологии. И все же выход был найден. Кроме немецких в ход пошли английские и русские термины, и взаимопонимание было достигнуто полное.
    Руководители института показали, чего они добились после 1979 года. Результаты были впечатляющие. Под Мюнхеном построен национальный Центр управления космическими полетами, который через систему спутников-ретрансляторов и наземных приемопередающих центров позволяет полностью вести управление космическими полетами, получать и обрабатывать телеметрическую информацию по всем необходимым параметрам.
    В лабораториях института созданы рабочие стенды для подготовки астронавтов по технологическим, медико-биологическим, астрофизическим экспериментам и по программам дистанционных методов изучения Земли и атмосферы.
    В беседе все сходились на том, что объединение усилий в исследовании космоса в мирных целях должно приносить пользу всему человечеству. Кстати, здесь, в институте, никто не акцентировал внимание на моей форме военного летчика. Не берусь судить, насколько были искренними высказывания моих собеседников, но все они осуждали программы милитаризации космического пространства.
    А как же расценивать согласие ФРГ сотрудничать в рамках программы СОИ? Ну, отвечали мне, это не наша забота, это дело политических деятелей…
    За кофе, который нам подали прямо к тренажеру, я подарил институту свою книгу «Ночная Ф-2 область ионосферы в периоды вспышек на Солнце». Скажу прямо, мне было приятно видеть, как сразу несколько голов склонились над книгой. То было не вежливое любопытство, а профессиональный интерес.
    Три часа пролетели незаметно, и вот мы взяли курс на Мангейм. Снова дорога.
    Летит навстречу, стелется под колеса «мерседеса» гладкое шоссе. Наш Костя, намаявшись в уличных пробках в Кельне, снова жмет «на всю железку».
    Там, в Кельне, когда мы четверть часа торчали в замершем потоке машин, я обратил внимание на группу школьников, которые внимательно слушали учительницу — по всему было видно, ребята приехали на экскурсию.
    И вспомнилась моя первая в жизни экскурсия.
    Вот так же, в такое же октябрьское воскресенье, мы, восьмиклассники Зачистской средней школы, стояли в центре Минска. Учительница русского языка и литературы Нина Михайловна Вальковская привезла нас посмотреть столицу. Побывали в театрах, музеях. А мороженого наелись, казалось, на всю жизнь. Большинство вернулось домой с ангиной, но довольны все были безгранично.
    Именно с этой поездки завязалась наша дружба с Ниной Михайловной. На всю жизнь. Когда я полетел в космос, она радовалась за меня, наверное, больше, чем если бы сама оказалась в составе экипажа. Вообще, о школе, об учителях у меня сохранилась самая добрая, благодарная память.
    Зачистье — село, ничем особенным не выделяющееся. Оно находится в Борисовском районе в шести километрах на запад от Белого. Название его объясняется просто: село, лежащее за «чистым», то есть безлесным, пространством. Так оно и есть.
    В Зачистье и находится моя школа. Я пришел из соседнего района, но со всеми ребятами сдружился быстро. Очень активной была наша комсомольская организация. Невозможных, непосильных дел для нас не существовало. Сами построили тир, сложили из самана спортзал, столярные мастерские. Тогдашний директор школы Сигизмунд Иванович Ленартович достал где-то списанный американский грузовик «студебеккер», и мы тут же взялись изучать его.
    Наши непосредственность и активность порой доставляли учителям немало хлопот. Однажды наш класс сильно огорчил Валентину Григорьевну Шеметовец, которая вела у нас математику. Надо сказать, что свой предмет она любила так, что даже уговорила физрука отдать ей часы, выделенные для занятий физкультурой. «Ну зачем им ваши уроки, — убеждала она, — они ведь и так каждый день ходят по четырнадцать километров, разве это не физкультура?» И Василий Иванович, физрук, сдался.
    Но что греха таить, физкультуру мы любили больше, чем математику, и поэтому всем классом встали на лыжи и отправились за околицу кататься с горок.
    Довольные, вернулись в школу. Входим, а за нашими партами… сидит весь педсовет.
    Стоим, молчим. Наконец Сигизмунд Иванович поднялся и направился к нам. Откровенно говоря, побаивались мы нашего директора, особенно когда он был не в духе. Так что всех словно сильный сквозняк выдул за двери.
    — Коваленок, в учительскую!— бросил нам вслед директор.
    Почему я, а не кто-нибудь другой — трудно объяснить. Как-то непроизвольно, без каких-либо моих усилий я стал лидером класса. Понял это только тогда, когда заметил: какой бы ни был спор, какое бы решение ни требовалось принять, последнее слово оставляли мне.
    Идти на «переговоры» с директором не хотелось. Не мог же я сказать, что идею покататься на лыжах нам подбросила Ядя, его дочь, наша одноклассница. Сейчас на меня смотрели ее большущие глаза и просили: не выдавай. Могла бы так и не смотреть… Остальные девочки подбадривали: иди, не бойся, мы с тобой.
    Робко вошел в кабинет. Директор сидит за столом, внимательно присматривается ко мне. Оглядываюсь, намечаю путь к отступлению. К моему удивлению, Сигизмунд Иванович приглашает садиться. Не-ет, уж лучше я постою…
    — Садись, садись, Володя, мне надо с тобой обсудить одну очень серьезную проблему.
    Я не верю своим ушам. А где нагоняй за сорванный урок математики? Я же видел заплаканные глаза Валентины Григорьевны.
    В дверь заглядывают Ядя, Оля Захаревич. Аня Чернухо врывается в кабинет.
    — Сигизмунд Иванович, мы Коваленка не дадим в обиду! Это я сагитировала пойти кататься на лыжах. Коваленок, наоборот, отговаривал.
    — Коваленок — и отговаривал?— хитрит Сигизмунд Иванович.— Вот уж не думал, что он такой паинька. А я считал его вашим заводилой. Ошибся, значит.
    — Нет, он заводила, но не сегодня. Сегодня — я.
    — Тогда садись и ты, — предложил директор.
    Ах, Аннушка, Аннушка! Никто так не относился ко мне, как она. Дружили мы крепко, как дружат ребята. У нас не было секретов друг от друга. Я был ее «почтальоном», если надо было передать кому-то записку, а она — моим. Я знал, что ей нравится Миша Толстик, а она знала, к кому я неравнодушен. Я приходил в школу на час раньше, и она тоже. Решали задачи по геометрии и тригонометрии. Дружба наша сохранилась до сих пор, верная, искренняя и чистая, как капля утренней росы. Сейчас Аннушка живет и работает в Гомеле.
    — Вот о чем я хочу вас попросить, товарищи заводилы: помогите мне создать при школе интернат.
    Мы переглянулись. Ни Аня, ни я не понимали, о чем идет речь.
    Директор продолжал:
    — Все вы ходите в школу за пять — восемь километров. Полтора часа туда, полтора обратно. Это три часа. А еще у каждого домашние дела. Когда же уроки учить?
    Теперь я начал понимать, в чем дело.
    — А жить-то где?— спросил я Сигизмунда Ивановича.
    — Одну комнату на двенадцать человек я выпросил у сельсовета. Это для ребят. А девчата будут жить во второй половине дома Руфины Богдан. Она живет рядом со школой.
    Проблему создания интерната, или, как все мы стали называть его, общежития, обсуждали долго. Незаметно в кабинете оказался весь наш девятый. Мнения разделились. Большинство было против: а кто будет готовить, убирать и т. д. Остальные нерешительно пожимали плечами: мол, не знаем, что лучше… В конце концов, попросили директора дать нам время, чтобы решить этот вопрос.
    Я понимал, общежитие необходимо. Весной и осенью ребятам из младших классов приходится особенно тяжело. Вспомнил, как сам не раз «купался» в ручье. Начнется распутица — снова многие будут болеть, пропускать занятия. Начал убеждать:
    — Общежитие нужно не столько нам, сколько младшим. Нужно оно будет я тем, кто станет учиться после нас. Но создать его должны мы. Привезем все свое: койки, постели, посуду. Готовить будем по очереди. Девочки помогут.
    На следующий день можно было видеть, как шли мы в школу с необычным багажом. Несли миски, кастрюли, чугунки, одеяла. Одиннадцать ребят и двадцать девочек из восьмого и девятого классов переселились в, так сказать, неофициальное общежитие.
    Миша Шалак, Миша Толстик, Павел Ровин, Николай Ковалевский, Петр Радзевич, Василий Ровин, Костя Шалак, Коля Хацкевич, Павел Назаров, Саша Лазерко, Николай Ермакович и я образовали своего рода коммуну. Меня единогласно избрали старостой. Сложили вместе все продукты, расставили койки и пошли девчатам помогать.
    А у них уже порядок. Аня Чернухо, Валя Зуенок, Галя Корнюшко, Зоя Потапенок составили совет своего отделения общежития. Старостой общежития девочек стала Аня Чернухо.
    И жизнь пошла. Готовили завтраки по очереди. Дежурные по кухне вставали примерно на час раньше, чтобы к побудке успеть приготовить еду. А на торжественную процедуру поселки всегда поднимали меня. За что такая… честь? Да просто никто из ребят не мог угадать, сколько надо класть соли в чугунок или кастрюлю, чтобы было в самый раз. Удачно получалось только у меня. Ну, а коли так, то все единогласно постановили, чтобы солил всегда я.
    Домашние уроки делали вместе. Успеваемость ребят, которые жили в общежитии, заметно поднялась, появилось свободное время, и впервые у нас возникла забота — как его разумно использовать.
    По моему предложению ребята, живущие в общежитии, стали регулярно ходить в кино, обсуждать фильмы. Через некоторое время у нас появился штатный воспитатель — Раиса Леонтьевна. Особых забот у нее из-за нас теперь не было, ну, так, иногда по мелочам…
    Петр Радзевич великолепно играл на гармошке. Взялся обучать и нас. Теперь, вечерами, когда домашние задания были сделаны, из окон нашей комнаты разносились звонкие переливы гармошки. Я настойчиво пытался освоить мелодию песни:
В тихом городе своем
По соседству мы живем,
Наши окна друг на друга
Смотрят вечером и днем.

    Я надеялся, что эту мелодию правильно поймет та, кому она была адресована — ее окно было напротив. Но… Наши ранние юношеские порывы часто оставались неразделенными.
    И все мы завидовали нашим одноклассникам Оле Захаревич и Саше Лапуцкому. Как бережно и внимательно относились они друг к другу. Мы видели, что, решая те или иные вопросы жизни нашего класса, Саша Лапуцкий и комсорг Оля Захаревич вкладывали в них какое-то особое, только им понятное чувство взаимопонимания, нежности.
    Через двадцать лет после выпуска наш класс провел в родной школе урок истории. Каждый сел на свое место. Николай Прокофьевич Тихонович принес наш классный журнал. Докладывали школе, друг другу, чего мы достигли за двадцать лет.
    Николай Прокофьевич вызывал нас по алфавиту:
    — Захаревич Оля!
    Смущенная Ольга Степановна вышла к доске:
    — Я, Лапуцкая Ольга Степановна, закончила финансовый техникум… Теперь работаю в Борисове. У меня трое детей. Муж, Лапуцкий Александр, работает инженером в Борисове. О себе он доложит сам.
    Абсолютная тишина урока была нарушена — раздались громкие аплодисменты, возгласы:
    — Молодцы, так держать!
    Урок прошел интересно. Девочки наши почему-то прослезились. Ольга Судник, наша всеобщая любимица и автор самых фантастических идей, произнесла настоящую речь:
    — Товарищи одноклассники! Двадцать лет назад мы ушли из школы. Но мы не расстались. Наша дружба вечная. О нашей дружбе, дружбе нашего класса говорили еще тогда, когда мы учились. Мы оправдали мнение о нас. Съехавшись на эту встречу со всех концов нашей Родины, от Магадана до Калининграда, от Мурманска до Средней Азии, мы показали свою искреннюю преданность нашей школе, нашим верным друзьям-учителям, друг другу. Эту встречу мы никогда не забудем. Мы умеем держать слово, данное на выпускном — встретиться через двадцать лет. Мы его сдержали. Теперь наши встречи станут регулярными. Следующую проведем в годовщину сорокалетия освобождения Белоруссии от фашистов. Созданный двадцать лет назад комитет по подготовке встречи с задачей справился. Теперь поручаем ему организовать и очередную встречу. Как начальник штаба подготовительного комитета объявляю благодарность Русецкой Ядвиге Сигизмундовне, Лапуцкой Ольге Степановне, Коваленку Владимиру Васильевичу.
    Как военный я ответил:
    — Служу Советскому Союзу.
    Ребята аплодировали. Николай Прокофьевич объявил оценки за ответы. Мы все получили пятерки. Это был замечательный урок нравственности, гражданственности и школьной дружбы.
    Встретились снова мы через пять лет. Но нашего начальника штаба Ольги Судник с нами уже не было. Староста класса Женя Аленушко во время переклички ответила:
    — Тяжелая болезнь вырвала из жизни Ольгу Судник, нашего верного друга.
    Дела общежития шли с подъемом. Возникло оно без какой-либо помощи районо, некоторое время там даже не знали о существовании интерната в Зачистской школе. Теперь же нас «приняли», выделили деньги на закупку всего, что необходимо для нормальной жизни, для нашего быта. А мы по-прежнему сами вели свое хозяйство. И меня по-прежнему каждое утро поднимали солить еду…
    Мое увлечение гармошкой успехов не имело и в сердечных делах мне не помогло. Окна все так же смотрели друг на друга, однако теперь я все чаще хоронил «ямщика в широкой степи…». Но самодеятельность мы создали отличную. Думаю, что в совхозе «Бродовка» и сейчас помнят наши выездные концерты под руководством неутомимой Нины Михайловны Вальковской. Но случались и незапланированные «концерты»…
    В то время молодежь окрестных деревень часто устраивала танцы под гармошку — вечеринки. Одна беда, хороших гармонистов было мало. А поскольку наш «музыкальный педагог» Петр Радзевич славился своей тальянкой по всей округе, то просьбы провести вечеринку поступали к нам потоком.
    И вот однажды мы не устояли. Из деревни Зарослое в общежитие прибыла целая делегация. Девушки упрашивали Петра, а он кивал на меня — дисциплина, мол, староста не разрешает. Девушки принялись за меня, да так, что я, в конце концов, сдался. Решили сходить за семь километров и сделать доброе дело для людей.
    Когда Раиса Леонтьевна зашла в наше отделение, ее поразили тишина и деловая обстановка. Большинство занимается геометрией и тригонометрией. Радзевич историю «долбит». Я решаю математические задачи с Аней Чернухо. Присутствие Ани убедило Раису Леонтьевну, что атмосфера у нас самая рабочая, и она, попрощавшись, пошла домой.
    А десять минут спустя мы собрались за последними домами Зачистья на дороге, ведущей в Зарослое. Аня доложила, что все в сборе, и по зимней дороге мы отправились на танцы.
    Поздней ночью ребята Зарослого провожали нас почти до Зачистья. Натанцевались все, что называется, «до упаду». Мы даже небольшой концерт дали. На вечер собралась не только молодежь, но, похоже, вся деревня.
    Еще там, в Зарослом, у меня на душе заскребли кошки. Веселье весельем, а дисциплину-то мы нарушили. Главное — никому ничего не сказали.
    Поделился беспокойством с Аней Чернухо.
    — На танцах надо танцевать, Володя, — ответила она и подхватила меня в веселый перепляс.
    Вернулись в общежитие перед рассветом. Комната нашего отделения находилась рядом с квартирой директора. Разулись, без шума пробрались по коридору. Однако старания наши были напрасны. На моей подушке лежала записка Сигизмунда Ивановича:
    «Концерт концерту рознь. Концертмейстеру приготовиться к утреннему «концерту», который состоится у меня в кабинете. Явка старост к 8.00, остальных — к 8.30».
    С директором встретился в коридоре и молча прошел в кабинет.
    — Что можешь сказать в оправдание?— спокойно спросил Сигизмунд Иванович.
    — Оправдываться, считаю, излишне. Поддался на уговоры. Да и самому захотелось потанцевать.
    — А почему вы не организовали такой же вечер отдыха в своей школе? Для своих? Эх вы, эгоисты!
    Как же мы об этом не подумали! Вот уже действительно головотяпы! Сигизмунд Иванович что-то говорил, а я уже прикидывал, сколько разнообразных и интересных номеров можно подготовить с нашими ребятами. Вдруг я услышал:
    — За грубое нарушение правил общежития исключаю тебя из него. Приказ по школе будет объявлен сегодня.
    В кабинет вошли остальные участники «концерта». Досталось всем. Гармонь Радзевича оказалась запертой в шкафу директора.
    «Как же мы… Нет, как они будут жить дальше? Кто им по утрам будет солить?..»— думал я.
    Вечером стал собирать свои вещи. Все девочки пришли в нашу комнату. От них нам досталось больше, чем от Сигизмунда Ивановича. Оля Захаревич, Валя Зуенок, Зоя Потапенок сказали, что все мы изменники и предатели. В этих словах было все: и обида, и горечь от того, что общежитие так «прославилось». Все мы отмалчивались, но я увидел, что и остальные ребята потихоньку укладывают свои вещи. Заметили эти сборы и девчата.
    — А вы что делаете?— спросила Зоя Потапенок.
    — Без Коваленка здесь не останемся. Мы все виноваты, все и уйдем. В конце концов, жить здесь — дело добровольное, — загалдели ребята.
    Вошла Ядя Ленартович. Оценив происходящее, упрекнула:
    — Не успели сделать хорошее дело, а уже разваливаете. Неужели не стыдно? Общежитие надо сохранить. Сигизмунд Иванович, — при нас она всегда называла директора по имени отчеству, — так радовался, надеялся. Скоро комиссия из роно должна приехать посмотреть, как идут дела в нашем общежитии. А вы…
    Дело принимало серьезный оборот. Что делать? Я остался ночевать: утро вечера мудренее.
    А утро действительно было… Был для меня урок — урок ответственности за свои поступки и поступки тех, кто рядом с тобой. Много лет спустя, став военным летчиком-командиром, я всегда помнил об этом уроке. А тогда, в школе, я впервые по-настоящему понял, что без настоящей, осознанной дисциплины ничего толкового в жизни не сделаешь, ничего путного не добьешься. Понял и то, что нет суда строже, чем суд друзей — ох, и досталось мне тогда, особенно от Яди, Оли Судник, Зои Потапенок, Вали Зуенок и всех остальных. Эта принципиальность сохранилась в наших взаимоотношениях до настоящего времени. Принципиальность друзей… Как много она значит в жизни каждого человека.
    Когда я теперь приезжаю в школу, то всегда захожу в общежитие. Там уже живут дети тех, кто его создавал. Уютные, прекрасно меблированные комнаты, великолепная столовая, везде цветы. Ребята любят свой дом, содержат в образцовом состоянии. Возможно, они не знают истории его создания. Но общежитие живет.
    Не дожил, не увидел расцвета своего начинания Сигизмунд Иванович. Слишком много здоровья было оставлено им на партизанских дорогах. Рейсовый автобус, следующий из Борисова в Зачистье, часто делает незапланированную остановку возле лесистого холма рядом с Зачистьем. Это значит, что кто-то из бывших учеников принес цветы Сигизмунду Ивановичу, Екатерине Федоровне, учительнице немецкого, нашему верному другу — Ольге Судник.
    Сейчас в Зачистье стоит новая, типовая школа. Оборудование в классах самое современное. Учатся здесь прекрасные ребята. И каждому выпуску кажется, что их класс — самый лучший.
    Так считали и мы, выпускники 1959 года. И сейчас мы уверены, что школу свою мы любили сильнее всех, что и учителя нас тоже любили сильнее, чем всех остальных. И когда на встречах нашего класса мы видим классного руководителя Киру Петровну Пармон, учителей — Людмилу Ануфриевну Ермашкевич, Нину Михайловну Вальковскую, Галину Ивановну Камко, Николая Прокофьевича Тихоновича, Анатолия Петровича Сманцера и всех-всех остальных, — нам кажется, что мы никогда не расставались со школой. Впрочем, почему — кажется? Это неправильно. Мы никогда не расставались. Здесь формировалось наше мировоззрение, здесь мы учились ценить самое дорогое — человеческие взаимоотношения, дружбу, первую любовь. Мы ушли, но всегда остались учениками Зачистской школы, лучшей для нас школы во всем мире.
    А выпускной наш был все-таки самым лучшим. Отзвучал школьный вальс, в руках аттестаты зрелости. Трижды, выйдя за околицу Зачистья, мы прощались, наконец, разошлись совсем, но через несколько часов все вернулись в свой класс. Девочки плакали. Ребята молча смотрели в окна. А потом дружно взялись за работу — своими руками заготовили саманный кирпич для новой постройки. Это был подарок школе от нашего класса.
    И снова бродили и веселились, пели песни, вспоминали малейшие подробности нашей школьной жизни.
    3 июля опять собрались в классе. Пришли учителя, подбадривали:
    — Не переживайте, вы же будете встречаться, будете писать друг другу…— и, не договорив, отворачивались, доставали платочки.
    Окончательно решили: идем на поляну, где собрались в день последнего звонка, — и расходимся.
    Здесь на поляне и нашел меня почтальон из Белого. Он долго наблюдал за нами, потом отозвал меня в сторону.
    — Тебе пришел вызов из Ленинграда, из академии. Надо завтра ехать. В военкомате уже все готово, — тихо шепнул он.
    Но ребята услышали.
    — Это ведь надолго, Володя. Как же так…
    От волнения перехватило горло.
    — Пишите по новому адресу. До встречи, — только и смог я сказать и зашагал не оборачиваясь. Шагал по дороге, которая вела меня в будущее.

Балашовское небо

    Наша выставка в Мангейме пользовалась большой популярностью. Десятки тысяч жителей ФРГ уже посетили ее, познакомились с достижениями нашей страны в области науки и техники. Но поток посетителей не уменьшался. Приходилось работать до позднего вечера и мне. Большой интерес к космической тематике, стремление многих к непосредственному общению с космонавтом — все это подсказало одному из организаторов выставки Манфреду Давиду организовать мою встречу с посетителями выставки. Согласие было дано, и пресса оповестила о времени проведения этой пресс-конференции.
    Забегая вперед, скажу, что разговор длился около четырех часов. Ни чай, ни кофе, ни минеральная вода уже не помогали. К концу голос у меня сел совсем, но довольны остались, на мой взгляд, обе стороны.
    Каких только вопросов не было! Как живут советские космонавты, как и чем питаются в космосе, как выглядит Земля, трудно ли быть космонавтом и т. д. и т. п. Последовал вопрос, которого я здесь, признаться, не ожидал. Спрашивал пожилой немец:
    — Расскажите, как вы стали космонавтом?
    Трудно ответить на такой вопрос у себя дома, но еще труднее — за границей.
    Сказать, что после прохождения медицинской комиссии был зачислен в отряд космонавтов, подготовился и полетел — значит, ничего не сказать.
    Если начать с детства, скажем, с того, как из-под талого снега копал прошлогоднюю картошку, то тебя могут просто не понять: при чем тут картошка? С выпускного вечера?
    Я задумался на несколько мгновений. Кажется, все мы вроде неплохо знаем себя, и, тем не менее, иногда поражаешься, как напряженно может работать мозг, решая какую-нибудь сложную задачу. Много эпизодов своей жизни перебрал я тогда. Многие из них можно считать главными. И все же начал со своего послевоенного детства. Рассказал, как Родина взяла на себя заботу о нас, детях, после войны, как заботилась, чтобы мы росли, учились. Как по-братски помогали друг другу знакомые и незнакомые люди в то трудное, голодное время на земле, разоренной страшной войной.
    Рассказывал, а перед глазами возникала картина: наши, деревенские, тянут плуг, мужчины и женщины в одной упряжке. Так сажали картошку. Те, кто проходил мимо поля, становились рядом, чтобы хоть немного помочь, а мы, дети, ровными рядами укладывали в борозды картошку, для экономии нарезанную так, чтобы на каждом кусочке были два-три глазка. Изредка поднимая голову, мы видели на лицах «пахарей» блестящие капли. То были слезы и пот.
    В короткие передышки все невольно садились так, чтобы была видна дорога из Нового села. По ней домой возвращались демобилизованные солдаты. Кто пришел сразу после Победы, кто пришел позже, после госпиталя, а приходили и спустя несколько лет.
    Мы, детвора, словно по уговору, держали дорогу под постоянным контролем. И стоило какому-нибудь военному появиться на ней вдалеке, как тут же босоногая ватага срывалась ему навстречу. Ждали отца, брата, родственников.
    Я тоже каждый раз бегал со всеми. Ждал дядю Николая. Он после ранения был в госпитале, потом остался служить в морской пехоте на Балтике. Пришел только в 1956 году.
    Отец вернулся сразу же после Победы. Но радости в нашей хате не было. Он вернулся в другую деревню, в другой дом, к другой женщине. Мать плакала. В наш дом заходили какие-то гадалки, обещали ворожбой вернуть ей мужа. Гадалки не брезговали ничем, забирали последние крохи, последние лохмотья. Мне это надоело, и однажды я сказал:
    — Мама, хватит. Проживем. Нам не нужен такой отец, который бросил нас.
    Слезы матери… Я до сих пор помню их на своих губах. В трудные моменты, когда пот заливал глаза, мне казалось, что я снова чувствую вкус горьких, соленых материнских слез.
    Так и стал я хозяином в нашем доме. Односельчане говорят, что в те далекие послевоенные времена я выделялся недетской серьезностью. Может, это и так. Одно знаю точно — матери никогда не приходилось краснеть за меня.
    Мы росли с братом — он моложе меня на четыре года — среди тружеников и добрых людей, взрослея не по годам. В деревне никто не припомнит ничего плохого, что числилось бы за нами. Василий стал отличным рабочим, трудится на Борисовском заводе пластмассовых изделий. И сейчас, приезжая к матери, привозя ей внуков и правнуков, мы с братом тихо поем ее любимую песню: «Повезло ей, повезло ей, повезло — оба сына воротилися в село…» Сидя между нами, мать снова плачет. Но слезы другие, глаза другие.
    В каждый наш приезд в доме собираются соседи, односельчане. Они тоже воспитывали нас. Воспитывали своим примером, своим отношением к труду, своим добрым соседством, дружбой и помощью.
    Наверное, моя детская настырность иногда вызывала у взрослых недовольство, но с какой добротой и пониманием они относились к моему стремлению не отстать от них в любом деле.
    Кто хоть раз «махал» косой на сенокосе, тот знает, какая это тяжелая работа, даже для взрослого мужчины. А что говорить про такого пацана, каким я пришел на луг… Временами темнело в глазах, но я скорее бы свалился замертво, чем остановился на прокосе. И когда казалось, что это вот-вот случится, то Александр Рыбак, чья спина маячила впереди, как-то очень вовремя начинал сбавлять темп, а то и вовсе останавливался.
    Останавливался, неторопливо вытирал пучком травы косу и, пока я переводил дух, рассказывал о чем-нибудь, иногда о веселом и забавном, иногда — не очень, например, о войне, о фронтовых буднях. Он был прекрасный рассказчик. Больше всего я любил слушать его рассказы о том, как он служил в охране нашей делегации на Потсдамской конференции.
    Опираясь на косу, я слушал Александра Рыбака и мысленно благодарил его за эти драгоценные минуты отдыха. Косили вместе, артельно, но никто из косарей меня ни разу не упрекнул. Какое же это было счастье — почувствовать доброе отношение к себе, поверить, что ты можешь идти рядом со всеми…
    Вот чем на этой пресс-конференции закончил я свой рассказ о начале моего пути в космос. Потом вспомнил несколько эпизодов из жизни Звездного городка.
    Под аплодисменты зала сошел с трибуны, и тут пришлось основательно поработать авторучкой — любителей автографов собралось множество. Руки у меня куда более тренированные, чем голосовые связки, но и им досталось…
    Наконец пресс-конференция кончилась. Можно отдохнуть, снять напряжение, которое, хочешь не хочешь, овладевает тобою, когда выступаешь перед большой аудиторией.
    Вот только память, которую разбередил воспоминаниями, снова и снова возвращает в прошлое...
    Известие о моем отъезде в Ленинград, да еще таком внезапном, сильно взволновало бабушку и маму. Захлюпал носом Вася.
    — Не хнычь, ты теперь останешься за старшего, — наставлял я его.— Дрова, сено, картошка, вода… Теперь об этом тебе надо заботиться!
    Хорошие традиции живут в деревне. Узнав, что я еду учиться в Ленинград, пришли попрощаться односельчане, даже старики. Больше всех обрадовался деду Артему. Эх, если бы я догадался записывать его рассказы! В девятьсот пятом дед Артем воевал с японцами, в четырнадцатом сражался с немцами под Перемышлем, в семнадцатом в Питере был в самой гуще революционных событий.
    — Вот о чем, Володя, я попрошу тебя, — обратился он ко мне.— Сходи к Зимнему, поклонись от меня. А есть еще в Питере мост, заметный такой — лошади на нем и всадники. Один из них даже упал. Побывай и там. Спасли они меня — тот конь и упавший всадник. Укрывался я за ними. Когда посредине моста хлестнула по нас очередь, попало мне в бедро. Дополз я до этого всадника и занял за ним позицию. Кровушки моей там вытекло… Не видел уже, как подмога подошла. Сам Дыбенко потом в госпиталь приходил. Сахару принес, махорки, вина какого-то заграничного, красного, как кровь. Это, говорит, чтобы у тебя кровь скорее восстанавливалась. А я ведь непьющий и некурящий. Зачем мне это? А вот когда он рассказал, что юнкерам тогда всыпали по-настоящему — сразу полегчало…
    Да, большую ошибку сделал я, не записав в свое время эти рассказы. Ведь сколько интересного и ценного для истории унес с собой солдат революции, мой сосед дед Артем.
    …Чем ближе подъезжал я к Ленинграду, тем сильнее начинал волноваться. Только сейчас я обратил внимание, что мой фанерный сундучок совсем не смотрится рядом с настоящими чемоданами, перехваченными кожаными ремнями. Да и костюмчик мой коричневый слишком потертый, поношенный. Два года не снимал его с плеч.
    Приехал в Ленинград, нашел академию. Абитуриентов было много. Жили мы в спортзале, спали на солдатских койках, которые стояли в три яруса. Мне как раз выпало спать на третьем. Экзамены сдавал успешно. Серебряная медаль придавала мне уверенность. Нашел даже время посмотреть город. Первым делом нужно было выполнить просьбу деда Артема. Оказалось, что Аничков мост и тот самый всадник, спасший деда от пуль, — рядом с нашим общежитием. Я потом много раз стоял возле упавшего всадника, пытаясь представить, как отбивался раненый красногвардеец Артем Зуенок из деревни Белое от наседавших юнкеров. Побывал и в Зимнем. Дед Артем очень переживал, что их отряд не участвовал в штурме, но о Зимнем говорил часто. Кое-кто из стариков не верил деду, подшучивал над ним. Но я лично убедился, что Зуенок Артем Карпович здесь бывал и на самом деле нес караульную службу. Память деда Артема настолько хорошо сохранила подробности, связанные с Зимним дворцом, что, вспоминая его рассказы, я находил нужные переходы и залы.
    Медицинская комиссия определила меня годным в подводники. Физику сдал на тройку. До сих пор не могу понять, как это получилось. Единственный в моей жизни «трояк» за все время учебы — и в Балашовском летном училище, и в Военно-воздушной академии им. Ю.А. Гагарина, и в Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил СССР им. К.Е. Ворошилова.
    Не ответил на вопрос: чем отличается электродвижущая сила от самоиндукции? Вопрос настолько обескуражил меня, что, все понимая, я так и не смог ничего сказать. В итоге — «трояк». Но необходимое количество баллов я тогда все же набрал…
    Пришел с мандатной комиссии, стал наводить порядок в своем чемоданчике. Мой дорогой талисман, «летчицкую шапку», увидел фельдшер, сержант, который приехал из Балашова.
    — Зачем возишь с собой?— серьезно спросил меня.
    — Летчиком хотел стать. Да вот…
    — А в чем же дело? Езжай в Балашовское училище. С этого года оно начнет готовить летчиков-инженеров. Будешь летать на современных транспортных самолетах. Я ведь слыхал — ты все время по ночам вздыхаешь! Значит, есть сомнения в выборе пути…
    Мне всю жизнь везло на добрых людей. Такими были мои учителя. Таким оказался и этот сержант.
    Балашовское летное училище, как я узнал от него, было создано в тридцатые годы и называлось 3-й объединенной авиационной школой пилотов и авиационных техников. Накануне Великой Отечественной, в 1939 году, она стала Балашовской военной школой пилотов. Балашовцы внесли немалый вклад в Победу: 112 выпускникам присвоено звание Героя Советского Союза. Среди дважды Героев Советского Союза прославленные С.И. Кретов, Е.М. Кунгурцев, А.Н. Прохоров. Многие балашовцы повторили подвиг Гастелло. В ту ночь я не заснул до утра. Хотелось быть и летчиком и врачом одновременно. В конце концов, выбор был сделан: еду в Балашов.
    Председатель приемной комиссии академии генерал-майор медицинской службы Максименков долго не мог понять, почему я, деревенский парень, поступив со школьной скамьи сразу в академию, вдруг решаюсь на такой шаг. Поделился с ним, краснея от смущения, своими самыми сокровенными мыслями. Генерал долго молчал, ходил по кабинету. Я сидел, опустив глаза. И вдруг руки генерала легли мне на плечи, потом прошлись по вихрам. Впервые почувствовал я нежность и доброту мужской руки, которая коснулась моей головы, погладила волосы.
    Теперь могу предположить, что тогда генерал-майор Максименков уже знал о медицинском отборе летчиков в космонавты, знал, что в стране идет подготовка к первому полету человека в космос. До полета Гагарина оставалось совсем немного: один год, восемь месяцев и семнадцать дней.
    Наконец генерал-майор поднял глаза, и я услыхал совсем неожиданное: «Я понял тебя, сынок. В нарушение всех инструкций выписываю проездные прямо до Балашова. Поскольку документы твои оформлены на академию, то в предписании я так и напишу: зачислен в академию, но учиться не стал из-за сильного желания поступить в Балашовское училище и стать, напишу пока, летчиком».
    Не мог я тогда представить, что эта запись окажет влияние на всю мою судьбу.
    Вместе с предписанием выдали мне немного денег, которые очень пригодились — в Москве проблема с билетами решалась четверо суток.
    Наконец — балашовский вокзал, где нас, несколько человек, встретил офицер. Переписав фамилии, построил прямо на перроне, и я впервые услышал военные команды:
    — Равняйсь! Смирно! Шагом марш!
    Утром этот же офицер — капитан Абов — зачислил меня в 26 группу. И сразу же, буквально через несколько минут, группа была построена и отправлена на экзамен по письменной математике. Бывает и такое в нашей жизни.
    Шли пятые сутки. На довольствие нас еще не поставили. От голода кружилась голова и подташнивало, от жары и слабости по лицу тек пот. Деревенская стеснительность не позволила мне попросить у кого-нибудь перекусить. А тут еще — экзамен.
    Условия задачи начинались обычно: «Из пункта А в пункт Б вышел поезд…» Дальше я представил поезд, в котором приехал в Балашов: Москва — Камышин, услышал мерный вагонный перестук и… заснул. Снилось мне, что лежу на третьей полке, а внизу — стол с различной едой. Ребята, с которыми ехал, подают мне куски сала с хлебом, мясо, печенье, лимонад… А вот я уже дома, вот взлетаю на самолете с летчиками, которые увидели меня, когда я бежал за ними в «летчицкой шапке».
    Видимо, это был единственный случай, когда абитуриент заснул на экзамене. Но такое, признаюсь, случилось!..
    Экзаменатор подошел ко мне, спящему, взял за шиворот и вывел в коридор. Трудно сказать сейчас, долго ли я приходил в себя, но, осознав происшедшее, понял трагизм своего положения: вот тебе и академия, вот тебе и летчик, вот тебе и полеты на спутниках.
    Я разозлился: разве ж так можно?! Стал спрашивать офицеров, кто в училище ведает вопросами поступления. Мне назвали полковника Владимирова. И показали его кабинет.
    — Вас что здесь интересует, молодой человек? — спросил невысокого роста полковник, когда я вошел в кабинет.
    Как мне теперь представляется, мой ответ был достаточно глупым.
    — Ищу умных людей, — пробормотал я.
    Мой ответ рассмешил полковника.
    — Тогда по адресу. Слушаю.
    Рассказ был долгим. Про Ленинград, поезд, приезд, про сон на экзамене от голода.
    Нет, не зря я сказал, что в жизни очень много зависит от случайной встречи с хорошими людьми. Другое дело — случайны ли эти встречи…
    Через десять суток я снова писал условия задачи на экзамене по математике. Наконец — вздох облегчения: все экзамены сданы на «отлично»!
    И вот пошла, потекла курсантская жизнь. С радостью надел я курсантскую форму. Нравилось все: гимнастерка, бриджи, сапоги, пилотка, золотистый галун с голубым просветом на погонах, эмблемы. На каждое занятие ходил как на праздник, никакие трудности не пугали. Учеба давалась легко, и спустя семестр моя фотография заняла место на Доске почета, среди отличников. Кроме того, не боялся никакой работы. Товарищи по отделению, правда, частенько этим пользовались: отправлялись то на свидание, то на консультацию, а меня просили за них поработать.
    Казарменную территорию убирал так, что «самый главный воинский начальник», гроза всех курсантов, старшина Середа не придрался ни разу. Заговорщически подмигивал, всегда повторяя одно и то же:
    — Высший «мухомор» должен все уметь.
    Нас, курсантов высшего училища летчиков, он безобидно окрестил «мухоморами».
    Вечерами я часто всматривался в небо, искал звездочки-спутники. Где они там летают? Как устроены? Есть ли место для кресла пилота? Спутников я не находил, но балашовское небо становилось все роднее и роднее. После суровой приволжской зимы весна наступала дружно и напористо. Безоблачное весеннее небо сияло необыкновенной лазурью. Мечтая, я видел себя летящим в этом необъятном просторе. И даже непроизвольно писал стихи. Строки возникали легко и просто:
Ты безбрежна и прекрасна,
Голубоглазая лазурь.
Люблю тебя, люблю бесстрашно
И в объятьях грозных бурь…

    Да простит мне высокая поэзия, но мне казалось тогда, что лучше о небе не написал ни один поэт. И я не стесняюсь тех возвышенных чувств и сейчас. Они остались в сердце навсегда.
    Наша курсантская жизнь вошла в нормальную колею. Строгий воинский распорядок от подъема до отбоя уже никого не тяготил, появилось даже свободное время. Более двухсот юношей со всех концов нашей Родины жили одной дружной семьей. Работали спортивные секции, кружок научно-технического творчества, наладилась самодеятельность.
    И вот первое комсомольское собрание. Со школьной скамьи и до настоящего времени я с огромным уважением отношусь к силе и действенности комсомолии. Забегая вперед, скажу, что после училища мне, молодому лейтенанту, довелось возглавить комсомольскую организацию эскадрильи, работать в комитете комсомола полка.
    Наше первое комсомольское собрание в Балашовском высшем военном авиационном училище летчиков было — это я отлично помню — очень бурным. Выдвигали кандидатуры в состав комитета комсомола.
    Было несколько неожиданно, что Аркадий Полоник выдвинул от третьего классного отделения мою кандидатуру.
    Лично я считал, что в состав комитета должны войти курсанты, имеющие опыт полетов в аэроклубах, поработавшие год-два на производстве. Поэтому, услышав свою фамилию, сильно смутился. Да и некоторые другие курсанты засомневались. Но Аркадий настаивал:
    — Коваленок еще в школе был на комсомольской работе. Значит, способен повести за собой коллектив, парень самостоятельный. Да и жил он в деревне, много трудился. Это из характеристики видно. В училище тоже отличается особым трудолюбием. Учится только на «отлично».
    Я был избран в комитет комсомола единогласно.
    На первом заседании комитета комсомола курса секретарем был избран Геннадий Кирилловский, я стал его заместителем. Кто знает, может, это собрание и определило судьбы членов нашего комитета.
    Многие мои товарищи по курсантской жизни стали политработниками, командирами авиационных частей, соединений, заняли руководящие должности в авиационных соединениях. Погоны генерал-майора авиации — у таких опытных командиров, как Виктор Константинович Трапезников, Юрий Петрович Липунцов, Иосиф Иванович Козий, Константин Михайлович Власинкевич, Аркадий Михайлович Полоник.
    …Комсомольская работа требовала и времени, и усилий, и — главное — опыта, которого у нас еще не было. Не премину вспомнить капитана Борисова — помощника начальника политотдела училища по комсомольской работе. Это был настоящий педагог и чуткий старший товарищ. Его советы, идеи, предложения были всегда к месту. Со временем он возглавит Курганское высшее авиационное военно-политическое училище, а позже станет начальником политотдела Военно-воздушной инженерной академии имени профессора Н. Е. Жуковского.
    В 1984 году жизненные дороги свели нас на одном из совещаний в Главном штабе ВВС. Какой волнующей была эта встреча! Генерал-майор Борисов и я, полковник, летчик-космонавт, на какое-то время как бы вернулись в Балашовское училище. Шел непринужденный разговор о курсантской жизни, о первых полетах, о тех трудностях, которые пришлось переживать на пути в авиацию. Многое вспомнилось.
    Вспомнилось и то, что летать мы, курсанты, начинали на самолете первоначального обучения ЯК-18У. Еще не была изучена материальная часть, не было расписания, но инструкцию по технике пилотирования я уже знал наизусть. До самостоятельного вылета надо было пройти довольно сложный экзамен: вывозную программу с инструктором, которому и предстояло определить степень готовности каждого курсанта к полету.
    Первые короткие каникулы пролетели как один день. Встреча со школой. Расспросы друзей, бесконечные разговоры о полетах. Многое еще самому не было понятно, но авиационная терминология уже не сходила с уст: боевой разворот, бочка, петля, переворот, планирование. Все это становилось моей жизнью. Балашовское небо тянуло магнитом.
    Бабушка, мама, братишка Вася любовались моей новенькой парадной формой: зеленый китель, синие бриджи, хромовые сапоги, начищенные до зеркального блеска. Немногословная мама однажды вздохнула:
    — Видно, уже скучаешь по Балашову?— Смахнула слезу. Помолчав, сказала: — Не нарадуюсь я на тебя. Никогда не думала, что смогу вырастить вас обоих. Вот и Вася подрос. Заменил тебя. Во всем на тебя оглядывается, все умеет.— И вдруг спросила: — Страшно же, наверно, а? Я всего насмотрелась за войну, видела, как они погибали. Не дай бог, чтобы тебе пришлось воевать.
    Ответил сдержанно:
    — Я буду транспортным летчиком, мама. Буду возить пассажиров, десантников, грузы. Это довольно мирная служба.
    Конечно, я рвался в Балашов…
    В апреле аэродром стал основным местом занятий. Дорожил каждой минутой тренировок в кабине учебного самолета. Заветный момент первого взлета в небо волнующе приближался.
    В июне нас распределили по эскадрильям, отрядам, экипажам.
    Первых командиров курсанты запоминают навсегда. Моим первым комэском был подполковник Сафронов. Командиром звена — майор Дудкин, инструктором — лейтенант Боярин. Кроме меня в экипаж вошли курсанты Юрий Шушпанов, Виктор Голышев, Владимир Патнж. Шушпанов летал до училища в Ивановском аэроклубе, имел налет более ста часов. Мы же трое летали только в мечтах.
    И вот после того, как все теоретические вопросы сданы строгой экзаменационной комиссии, наступил долгожданный день первого полета. Это было 12 июля 1960 года.
    Ранним утром пришли на стоянку. Я старался запомнить каждую деталь этого дня: росу на траве, красивый ряд самолетов, дежурного по стоянке, подготовку самолета. Первым слетал Юрий Шушпанов. Вторым был я. Волновался страшно, но полет ожидал с нетерпением. Заранее стал надевать парашют, вспоминать детали.
    Наконец я очутился в кабине. На тренировках работал много и уверенно. А тут вдруг показалось, что все забыл, что вижу все впервые. В шлемофоне — голос лейтенанта Боярина:
    — Володя, напоминаю, в полете мягко держись за ручку, ноги на педалях. Оценивай свое состояние. Если станет плохо или потеряешь пространственное положение — сразу же информируй меня.
    Разве мне может быть плохо?! Разве такое вообще возможно? Нет уж! С кем угодно, только не со мной.
    — Как меня понял? — настораживается инструктор.
    — Все понял. К выруливанию готов!
    Земля побежала под нос самолета. Вырулив на взлетную полосу, инструктор опробовал рули управления… Левая педаль вперед… Ручка влево… Вправо… На себя… От себя…
    Мои ноги и правая рука повторяют движения.
    — Взлетаем, — коротко звучит в шлемофоне. И наш зеленый, начищенный до блеска ЯК-18У рванулся вперед. Стрелка указателя скорости поползла вправо… 20, 30, 50, 80 километров в час…
    — Поднимаем переднее колесо. Скорость 100.
    Прекратились толчки. Смотрю на часы. Ровно 10.00. Не знаю — куда смотреть. Хочется на землю, но тогда не вижу приборов.
    — Берем курс в зону, — слышу голос Боярина.
    Смотрю на компас. Стрелка остановилась на цифре «300».
    — Где аэродром?
    Показываю. Он действительно теперь слева, сзади.
    В зоне инструктор показал, как управлять самолетом. Мы резко снижались, круто набирали высоту, делали глубокие крены, виражи. После каждого маневра вопрос: «Где аэродром?» Показывал я всегда правильно.
    Аэродром свой словно затылком чувствовал.
    — Разрешаю взять управление. Держи горизонтальный полет. Высота 3000 метров. Скорость 160, курс 120.
    Видимо, возвращаемся. Неужели так быстро? Берусь тверже за ручку управления. Стрелки приборов мгновенно побежали в разные стороны: пока гонялся за высотой и приводил в порядок скорость, забыл о курсе.
    — Не получается, товарищ лейтенант…
    Слышу смех — веселый, задорный.
    — Получится, Володя, будешь летать. Ориентируешься хорошо. Пространственное положение чувствуешь, свое место знаешь. Это очень ценное качество для летчика. А стрелки научимся собирать. Обязательно научимся. Беру управление, а ты смотри вокруг, на землю. Какая же красота вокруг! Видишь?
    Смотрю, но ничего не вижу — все расплывается. Небо только что сияло голубизной, а теперь почему-то мутное. Не сразу понял, что плакал от радости, от необъяснимо большого счастья. Когда понял, что со мной происходит, не стал сдерживаться. Я ведь в небе! Я лечу! Я буду летать! Как жалко, что никто из моих не видит этого полета — ни бабушка, ни мама, ни одноклассники. Небо Саратовщины приняло в свои объятия еще одного будущего летчика.
    Я не знал тогда (об этом узнают потом все), что подобные чувства в саратовском небе испытал курсант Саратовского аэроклуба Юрий Гагарин. Что он вернется в саратовское небо из эпохального космического полета.
    Не знал, что под этим же небом ходил военный летчик Василий Лазарев, когда учился на военном факультете Саратовского медицинского института.
    Что через год после меня в это же небо взлетит курсант Балашовского училища Геннадий Сарафанов, уроженец Саратова, а во второй экскадрилье в свой первый полет поднимется будущий космонавт Вячеслав Зудов. Все это станет известно мне потом, много лет спустя…
    — Заходим на посадку, внимательно следи за приближением земли. Учись сразу видеть землю — будешь летать, — услышал слова инструктора и вцепился в землю глазами, провожая каждый кустик.
    — Не провожай предметы, скользи взглядом, сразу скользи взглядом.
    Как это — скользить? Ведь глаза сами провожают все бегущее…
    Все это со временем пройдет, а тогда я видел, как стремительно приближалась земля.
    Вот и касание. Зарулили. Вылез, не снимая парашюта, доложил:
    — Товарищ лейтенант, курсант Коваленок выполнил первый ознакомительный полет. Разрешите получить замечания.
    — Замечания еще впереди, — усмехнулся лейтенант Боярин. — Как самочувствие? Голова не кружится? Не тошнит?
    — Никак нет, товарищ лейтенант.
    — А это что такое? — он провел рукой по мокрым щекам.
    Я покраснел.
    — У меня тоже такое было, от счастья, — признался инструктор.— Иди, отдыхай и готовься к следующему полету. У нас с тобой начинается новая летная жизнь. Пусть она у тебя будет длинной!
    — Спасибо, товарищ лейтенант!— ответил я.
    Мы с тобой еще встретимся, лейтенант Боярин, будем сидеть у меня дома и пить чай.
    Не откладывая в долгий ящик, сразу же расскажу и о том, что в Балашов в 1979 году приезжала съемочная группа «Беларусьфильма». В группе Боярина тогда летал курсант Владимир Коваленок, мой двоюродный брат. На вопрос режиссера, снимавшего фильм «Хлопец из деревни Белое», о Коваленке, майор Боярин ответил:
    — Летает нормально. Получится настоящий летчик.
    Когда уточнили, что речь идет о другом Коваленке, честно признался:
    — Знаете, я его не помню. Мы, инструкторы, больше запоминаем тех, кто плохо летал, кому тяжело давались полеты, даже тех, кто был недисциплинирован. А того Коваленка даже не помню. Летал, дисциплинированным был. Вот и все.
    Так с первого полета для меня началась новая жизнь. Я прожил целых восемнадцать лет, а жизнь, оказывается, только началась…
    Наступило шестое августа 1960 года. Ночью несколько раз просыпался: утром в 10.00 мой первый самостоятельный вылет. За нас, пришедших прямо со школьной скамьи, и инструкторы волновались гораздо больше, чем за бывших аэроклубовцев. Не у всех все складывалось благополучно. До сих пор помню товарищей, которые не смогли вылететь, их глаза, полные горя. Начальник училища генерал-майор Афонин коротко напутствовал нас, посоветовал не волноваться, быть уверенными в себе. Увидел меня, подозвал:
    — Запомни этот день, товарищ курсант. Летчик не тот, кто умеет управлять самолетом, а тот, кто умеет его грамотно применять во всех условиях мирного и военного времени. От сегодняшнего самостоятельного вылета до становления летчика — длительный и трудный путь. Вот так, курсант Коваленок.
    Я удивился, что начальник помнит мою фамилию. Заметив это, он улыбнулся:
    — На мандатной комиссии, когда рассматривали твое заявление, мне доложили, что ты прибыл из Ленинграда, из медицинской академии. И что на первом экзамене было недоразумение… А главное, на мой вопрос, что тебя привело в училище, ответил короче всех, но искренне: «Очень хочу летать». С тех пор и помню.
    Подошел и мой черед. Лейтенант Боярин представил меня проверяющему — заместителю командира эскадрильи майору Яркину. Тот не стал задавать никаких вопросов, молча надел парашют, полез во вторую кабину. Инструктор подтолкнул меня:
    — Садись, занимай место. Все делай, как со мной. Не волнуйся.
    Запустив двигатель, я сразу же забыл, что за спиной — проверяющий. Взлет, построение в зону выполнил как обычно. Закончив пилотаж по программе проверочного полета, хотел было возвращаться на аэродром, но вспомнил, что надо доложить проверяющему. Доложил.
    — Займите высоту 4000, — услышал команду.
    Набрал.
    — Выполняйте левый штопор.
    Погасил скорость, дал левую педаль вперед. Самолет поднимает нос и валится на левое крыло. Беру ручку полностью на себя, начинаю считать витки. Один…
    — У вас отказал двигатель, товарищ курсант.
    Это вводная. Один из секретов майора Яркина. Вот почему его боялись курсанты. Выхожу из штопора. Высота 3500 метров. Где аэродром? Стрелка радиополукомпаса показывает, что надо немного довернуть вправо. Высотомер показывает скорость снижения — 5 м/сек. Это слишком много. До аэродрома — не дотяну. Пот от волнения заливает глаза. Командую себе: спокойнее. Установил скорость планирования 2 м/сек. Спокойно доложил:
    — Товарищ майор, принимаю решение на посадку заходить с ходу.
    — Действуйте, — звучит в шлемофоне. Докладываю руководителю полетов:
    — Я 52-й. На высоте 3700 метров во время выполнения штопора отказал двигатель, захожу на посадку с ходу. Прошу разрешения сразу к четвертому развороту.
    Меня перебивает проверяющий:
    — Не пугай руководителя, доложи, что двигатель задросселирован по моему указанию.
    Докладываю и слышу чей-то смех.
    Руководил полетами подполковник Сафронов. Он понял обстановку и, успокаивая меня, дал разрешение на посадку с задросселированным двигателем. К четвертому развороту надо подойти строго на определенной высоте, выпустить шасси, закрылки и произвести расчет, чтобы сесть, но коснуться при этом земли у полотнища, выложенного в форме буквы «Т».
    В эфире слышны команды руководителя полетов. Уходит на второй круг курсант Липунцов, нет разрешения на выруливание курсанту Козию, дана команда не выполнять второй разворот курсанту Зудову. «Готовится воздушное пространство для меня», — понял я. Это закон летной работы. Если что-то случается в воздухе, то все невидимые нервы аэродромного организма напрягаются. Все делается для того, чтобы обеспечить терпящему бедствие наивыгоднейшие условия посадки. Так было и в годы Великой Отечественной, когда изрешеченные машины еле дотягивали до своих аэродромов. Так — ив мирное время курсантской учебы.
    Постоянно докладываю высоту, скорость. К четвертому развороту подошел с избытком высоты в 50 метров. Чуть увеличил скорость снижения. Забыл о проверяющем. Вижу только полотнище в форме буквы «Т» и приборы. Выпустил шасси, закрылки. Посадка получилась отличная, касание у «Т»— без толчка.
    — Заруливайте на линию предварительного старта, — скомандовал проверяющий.
    — У меня же еще полет по кругу, товарищ майор, — напомнил я.
    — Заруливайте.
    Зарулил, но выключить двигатель проверяющий не разрешил. Он стоял на плоскости, и я открыл фонарь.
    — Полет выполнен отлично. Разрешаю самостоятельный вылет. Поздравил и спрыгнул на землю. Инструктор от радости поднял сжатые руки. Тоже поздравил. Краткое напутствие лейтенанта Боярина, и я запросил разрешение на выруливание к линии предварительного старта. Пошел на взлет — первый в жизни самостоятельный взлет в небо. После первого разворота оглянулся: во второй кабине никого нет. Привязные ремни натянуты и скреплены замком на спинке сидения. Оглядываются все, кто первый раз вылетает. Этот момент в жизни трудно описать, о нем трудно рассказать.
    Выполнил второй разворот.
    И тут не выдержал, закричал во весь голос:
    — Я лечу! Лечу сам! Я лечу сам! Нечаянно нажал кнопку рации. И мои слова полетели в эфир.
    Руководитель полетов не стал делать замечания, спокойно сказал:
    — Молодец 52-й. Все смотрим за тобой. Спокойно выполняй заход на посадку.
    Я понял, что вышел в эфир, но не стеснялся своей радости.
    После заруливания увидел, что возле самолета собралась вся эскадрилья: курсанты, инструкторы, механики. Ступить на землю не успел. Меня подхватили и стали качать. Над аэродромом неслось громкое «ура!». Так мы поздравляли всех, кто совершал свой первый самостоятельный вылет.
    До двенадцатого апреля 1961 года оставалось восемь месяцев.

Военный летчик

    В ФРГ мне хотелось как можно ближе познакомиться с различными сторонами жизни западногерманского общества. Как раз в это время здесь гастролировал Азербайджанский театр оперы и балета, и мы с товарищами попробовали попасть на одно из представлений. Но… Обратились к представителям городских властей, отвечавших за программу нашего пребывания в Мангейме, но те, наоборот, упрашивали нас достать для них хотя бы входные билеты на «Щелкунчик» Чайковского.
    На «Щелкунчик» попасть нам так и не удалось.
    В это же время улицы пестрели рекламой американского балета. Решили посмотреть. Реклама обещала фантастический по мастерству и сюжету балет. Купили билеты. Пошли. И были поражены: такая халтура, такая реклама ширпотребовского барахла от курток до галантерейных резинок! Нет, называть этот ералаш балетом было бы просто грешно. Должен отдать дань уважения зрителям Мангейма, города с древними культурными традициями. К середине акта зал был полупустой, а к исходу второго в зале оставались считанные зрители. На наш «Щелкунчик» — настоящее поломничество, а с американского балета — бегство…
    Возвращаясь в гостиницу пешком, решили посмотреть вечерний город. Сполохи рекламы магазинов, баров, отелей, ресторанов подчеркивали пустынность улиц.
    Возле одного из баров — группа мужчин и женщин. Я был в форме. Мужчины, как по команде, повернули головы в мою сторону. Я отчетливо услышал и понял без переводчика слова одного из них. Он говорил обо мне. Мол, русский летчик, военный летчик, поэтому надо спросить, чем же это я занимаюсь в их городе.
    Местные газеты почти ежедневно писали о нашей выставке. Много было и фотографий. Поэтому даже на улицах Мангейма меня многие узнавали, просили автографы. Но эти люди меня не узнали. От группы отделился мужчина, шагнул в нашу сторону и спросил в упор:
    — Что делает советский военный летчик в Мангейме?
    Что это, простое любопытство? Пройти мимо и не ответить — нельзя. Прошу своих попутчиков остановиться. На вопрос отвечаю вопросом:
    — Что лучше: прогулки летчика по улицам Мангейма или его полеты над городом со смертоносным грузом?
    Немцы одобрительно заулыбались, но все же поинтересовались, как меня, военного летчика, отпустили за границу.
    Терпеливо объяснил, что я — космонавт. А так как в космонавтику пришел из военной авиации, то продолжаю носить прежнюю форму. Носят ее и другие наши космонавты, бывшие военные летчики.
    …Военный летчик! Как же долго мне пришлось идти к этому званию! И не только мне, а всем, кто связывает свою судьбу с небом, с полетами. Мне вспомнились простые, но очень верные слова инструктора в летном училище: путь к званию летчика и летному мастерству длинный и трудный. К сожалению, не все пилоты, получившие право на управление самолетом, понимают это. От звания до профессии длинная дорога. Не все выдерживают до конца. Сходят, уходят, даже гибнут в катастрофах. Причина одна — переоценка самих себя, своих способностей. Впрочем, только ли в летном деле бывает такое? А, скажем, врач? Разве не теряет себя тот врач, который, едва получив диплом, уже считает себя таковым? А инженер? Следователь? Метеоролог?..
    Нашей юности повезло. Мне и моим сверстникам по летному делу осветила горизонт заря космической эры.
    Часто, осмысливая то или иное важное событие в своей жизни, мы задаемся вопросом: случайность это или закономерность? Не раз, оглядываясь на пройденный путь, задавал себе такой вопрос и я…
    Здесь, пожалуй, самое время еще раз вернуться в шестидесятые годы, в среду курсантов нашего летного училища. Полет Юрия Алексеевича Гагарина буквально перевернул наше представление о будущем: открывалась заманчивая перспектива космических полетов. Наверное, в те годы не было ни одного курсанта, который не видел бы себя в будущем космонавтом.
    Вспоминаются эпизоды курсантской жизни в летних лагерях. Мы летали по программе второго курса. В эфире творилось невероятное. Даже угроза наказания за радиохулиганство не могла остановить лавины чувств. То и дело в наушниках раздавалось: «Пролетаю над Африкой! Пламенный привет народам, борющимся за свободу и независимость своего континента!»
    Суточный полет Германа Степановича Титова подобно девятому валу обрушился на наше сознание. Мыслимое ли дело — сутки в космосе! И снова курсантские голоса посылали привет Кубе и народам Африки… Наше детство играло в войну, наша юность грезила космонавтикой.
    Однажды, после полета, я подошел к курсанту Вячеславу Зудову. Он уже выполнил три полета в зону на сложный пилотаж. И во всех трех посылал искренние пожелания борющимся африканцам. Командир эскадрильи намекнул мне, что, мол, пора по комсомольской линии пресечь радиохулиганство. И я, как член комитета комсомола курса, начал с Вячеславом этот разговор. Ответ был очень эмоциональным:
    — Да все мы знаем, что это нарушение, но понимаешь… Чувство какое! Гагарин, Титов — ведь это же наши, летчики, понимаешь? Полетят целые эскадрильи космических кораблей, и на Луну, и на Марс… Ты вот сам по вечерам в небо все смотришь, думаешь, я не знаю?
    — Надо сначала летчиком стать, Слава, — ответил я тогда.
    Забегая вперед, скажу, что с Вячеславом Зудовым мне предстояло жить и работать в Звездном городке, куда он прибыл на два года раньше меня. В отряд он будет принят в 1965 году, то есть всего лишь через четыре года после нашего разговора. Моя космическая подготовка начнется в 1967 году.
    Это было время быстрого развития в нашей стране научно-технического прогресса. Не мне повторять исторические фамилии и исторические факты. Известнейшие ученые — И. В. Курчатов, М. В. Келдыш, С. П. Королев, — десятки и сотни других людей стояли у истоков отечественной космической науки. Нашему поколению было суждено стать не только свидетелями, но и непосредственными участниками, творцами замечательных событий послевоенного развития Страны Советов.
    Спустя тридцать с лишним лет, проходя по первым нашим испытательным полигонам, на которых в послевоенные годы слышался рокот первых ракет, я сопоставил два факта из жизни своей страны, которые имели один исток. Когда в 1949 году распределялся государственный бюджет, часть денег была направлена на помощь детям, жившим в районах, пострадавших от голода первых послевоенных лет. Хотюховский сельский Совет выделил два метра черной сатиновой ткани Владимиру Коваленку из деревни Белое, деньги на обувь, верхнюю одежду и книги. В рубашке и брюках из этого полотна первого сентября 1949 года я сел за школьную парту… Когда в сентябре 1986 года я стоял у памятника Курчатову, то, прежде всего, вспомнил и те трудные годы.
    Случайность это или закономерность? Да, о нас, детях, заботилась вся страна. В нас, босоногих, не видели лишнего рта и обузы для государства, потому что в будущем именно нам предстояло решать задачи строительства заводов, производства хлеба, мяса и молока, защиты государства и развития науки. Так случайно ли то, что под балашовским небом произошла встреча Вячеслава Зудова из Электростали и Владимира Коваленка из деревни Белое?!
    Закончив училище, мы попадем в одну летную часть, будем вместе служить в военно-транспортной авиации, потом встретимся в Звездном городке, станем командирами экипажей космических кораблей. От того августовского полета в космос Вячеслава Зудова отделяло 15 лет, меня — 16. Когда 12 марта 1981 года с Виктором Савиных я стартовал в свой третий космический полет, на земле остался мой дублер — Вячеслав Зудов. Но, вообще, какие бы трудные, серьезные задания мы ни выполняли, всегда помнили тот первый разговор в училище: «…Надо сначала летчиком стать!»
    Летное лето второго курса пролетело как одно мгновение. Последние полеты — и мы расстались с самолетом первоначального обучения ЯК-18У. Не одно поколение летчиков, которым перкалевые крылья этой машины дали путевку в небо, хранит ее в своей памяти, в своем сердце.
    Распрощавшись с ЯК-18У, мы приступили к полетам на новой и сложной по тем временам для курсантского обучения машине — ИЛ-14. На этом самолете готовили летчиков военно-транспортной авиации. Выйдя на воздушные трассы в первые послевоенные годы, эта машина до сих пор продолжает трудиться.
    Инструктором нашего экипажа стал капитан Вячеслав Андреевич Рябцев. Он очень любил нас всех, интересовался делами, обстановкой и жизнью в казарме, домашними проблемами. Мы не однажды встречались с Вячеславом Андреевичем после выпуска из училища. Сейчас он живет у себя на родине, в Армавире. Гордость свою не скрывает: космонавты Сарафанов и Коваленок вышли из его экипажа.
    Учеба на третьем курсе — особенно напряженная. В сознание каждого из нас по-настоящему входило ощущение, что мы становимся офицерами, военными летчиками. Каждому хотелось унести из училища хороший запас знаний по аэродинамике, термодинамике, теории вероятностей и боевой эффективности. Именно мы стали первыми выпускниками, прошедшими подготовку по программе высшей школы. Идейная убежденность, высокая нравственность, глубокие знания становились основой формирования личности каждого курсанта. Преподавательский состав училища, командование, летчики-инструкторы, политработники не жалели для нас ни сил, ни времени, ни знаний. Становились взрослее и мы, стали понимать, что в строевых частях ждет сложная работа, что спрос с нас, выпускников высшего училища, будет особый.
    Экзамены за первый семестр третьего курса я сдал досрочно. За неделю до начала сессии сдавал последний — теоретическую механику. Как здесь было не вспомнить добрым словом школьных учителей, которые прививали нам любовь к математике. Билет оказался сложный, из теории машин и механизмов. Валентин Степанович Лощинин, наш преподаватель, увидев оценки предыдущих экзаменов, а они были сданы на «отлично», посочувствовал:
    — Крепкий орешек достался вам, товарищ Коваленок. Здесь придется применить все знания математики, начиная с тех, которые получили на школьной скамье.
    Всегда буду помнить, что первые знания мне дали прекрасные учителя: Екатерина Петровна Зуенок в Белом, Лидия Степановна Барашко в Хотюхово, Раиса Макаровна Сацукевич и Анатолий Петрович Сманцер в Новом селе, Валентина Григорьевна Шеметовец в Зачистье…
    Наученный сохранять спокойствие в любых ситуациях, я и на экзаменах действовал последовательно и логично. В конце концов, получил все расчеты.
    Просмотрев мои результаты, комиссия не стала спрашивать дальше по билету. Зато посыпались вопросы по небесной механике. Любому экзаменующемуся дополнительные вопросы радости не доставляют.
    Но мало кто знал, что законы Эйлера и теорию движения Кеплера я учил не только по программным материалам. Моя тумбочка была заполнена книгами по этой теме.
    Отвечая на вопросы, уже интуитивно чувствовал, какая оценка мне «светит». Был доволен моими ответами и Валентин Степанович. И тут случился конфуз…
    Надо сказать, что за страстную увлеченность теоретической механикой курсанты нарекли нашего преподавателя именем великого французского ученого-математика — Даламбера. Что ж, клички у преподавателей существовали во все времена…
    Валентин Степанович Лощинин объявил, что комиссия единогласно присуждает мне оценку «отлично», и поинтересовался, откуда мне известны вопросы, которые выходят за пределы учебной программы.
    — Видите ли, товарищ Даламбер…— начал я.
    Взрыв хохота прервал мой ответ. Дружно хохотала вся комиссия. Ничего не понимая, я удивленно смотрел на Лощинина. А он, вытерев слезы, с комическим огорчением покивал головой:
    — Ах, Коваленок, Коваленок! Чего же ты раньше молчал? Ведь если бы ты сразу назвал меня Даламбером, то уже за одно это я не стал бы задавать тебе вопросы!..
    И только тут до меня дошло, какую я дал промашку. Но Валентин Степанович не обиделся. Усмехаясь, он поздравил меня с отличной оценкой, и я, смущенный до предела, что называется, пулей выскочил из аудитории, сопровождаемый смехом.
    После экзаменов все мы разъехались по домам. Каждый раз, приезжая в отпуск, я заходил в свою школу. Учителя рассказывали об учебе, о планах на будущее.
    — Достаточно ли школьных знаний, чтобы успешно начать учебу по более сложной программе высшей школы?— интересовались учителя.
    Вопрос трудный. И ответа на него я не знал. Вспомнил пережитые в училище волнения.
    — Тяжеловато сначала. Приходилось много заниматься дополнительно, консультироваться. Но заложенная в школе основа выручает здорово.
    После возвращения в училище мы начали летать на ИЛ-14. Командир полка полковник Кондратюк объявил приказ о распределении нас по эскадрильям и экипажам. Мне предстояло летать до выпуска в эскадрилье подполковника Николая Ивановича Рудченко. Отрядом, в состав которого входил наш экипаж, командовал майор Сенькин.
    Летать становилось все сложнее, особенно в облаках и ночью. Произошел сбой в полетах и у меня. Причина — не смог сразу учесть особенностей новой техники. Планируя на посадочном курсе, я никак не мог правильно определить высоту, на которой надо начинать выравнивание. Сажал большой самолет так же, как маленький ЯК-18У. Инструктор это сразу понял и предупредил, что я начинаю выравнивать очень низко, а это небезопасно. Малейшая задержка — и можно подломать переднюю «ногу» самолета. Несколько раз повторяли контрольные полеты, но я по-прежнему делал одну и ту же ошибку. Наступил период какой-то неуверенности. Неужели не смогу летать? Неужели не сбудется моя мечта?
    Поделился сомнениями с майором Сенькиным. Опытнейший наставник, выпустивший в небо не одно поколение летчиков, он решил полетать со мной. Показывал, как надо подходить к точке начала выравнивания, как распределять внимание. Потом передавал управление мне, а сам комментировал мои действия. В конце концов, я понял свою ошибку. Оказывается, если все делать грамотно, самолет почти сам выполняет посадку.
    Через несколько дней я вылетел самостоятельно.
    Полеты на ИЛ-14 имели еще одну отличительную черту. Если на ЯК-18У мы летали в одиночку, то здесь был экипаж. Командиром в полете назначался штурман. У нас это был старший лейтенант Чаплыгин, бортовой техник — старший лейтенант Василий Пылев, бортовой радист — сержант сверхсрочной службы Карташов. В состав экипажа входил и технический наземный состав.
    В программу обучения входило не только научить нас летать, но и привить навыки по управлению экипажем, организации обслуживания авиационной техники, проведению регламентных работ, целевых осмотров и т. д. Мы назначались на различные должности на стажировку. Самой сложной и ответственной была стажировка в должности старшего техника отряда, в обязанности которого входит подготовка самолетов к полетам. Казалось бы, все просто, но на самом деле это была кропотливая и трудная работа, требующая исключительного внимания, знаний многих документов, умения организовать работу, правильно расставить людей. Мы, курсанты-стажеры, никак не могли войти в роль должностных лиц. Особенно не получались команды. Я, например, стеснялся отдать офицерам и сверхсрочнослужащим команду для построения, чтобы довести план регламентных работ на день, и вместо этого подходил к каждому отдельно. Времени уходило много, четкости в работе не было.
    И, несмотря на то, что я обнаружил две серьезные неисправности на самолетах, командир отряда майор Сенькин был моими действиями неудовлетворен. Однако не стал поучать и советовать, как надо действовать, а неожиданно объявил:
    — Завтра в должности старшего техника отряда буду работать я.
    Он работал, а я был рядом — смотрел, запоминал, записывал. Короче говоря, учился. В последующие дни, подражая майору Сенькину, во всем я буквально копировал его действия. И, к моему удивлению, все мои команды выполнялись точно и своевременно. Инструктор капитан Рябцев поддерживал:
    — Молодец. Не стесняйся учиться. Кто стесняется своего незнания, тот в жизни многого не сделает.
    Опыт стажировки запомнился на всю жизнь. Впоследствии, руководя коллективами — малыми и большими, — я никогда не прибегал к чисто командным методам. Всегда находил время, нахожу его и сейчас, чтобы побеседовать с подчиненными и понять, как они восприняли поставленную задачу. И если видел, что у кого-то что-то не получается, то снова «копировал» действия дорогого мне майора Сенькина, показывал, что и как надо делать. Не помню случая, чтобы это кого-нибудь обидело. Более того, основной принцип армейской жизни — делай, как я, — воспитывает особую повышенную требовательность прежде всего к самому себе. Да, ты должен знать и уметь больше, чем определено рамками должности.
    Никогда не стеснялся учиться и у своих подчиненных. Работая заместителем начальника Управления Центра подготовки космонавтов имени Ю. А. Гагарина, часто обращался за советом к начальникам подчиненных отделов: полковнику Валерию Федоровичу Быковскому, полковнику Юрию Николаевичу Глазкову, полковнику Александру Яковлевичу Крамаренко. Убедился, что такой метод работы взаимно обогащает.
    Скоро — выпуск. Это по-особому подтвердил приезд в училище мастеров из пошивочного ателье. Признаюсь, форму примеряли мы с большим волнением. К зеркалу очередь — не протолкнешься.
    Вот он — офицерский китель — на твоих плечах. На погонах — две маленькие звездочки, как маяки судьбы. Между ними — голубой просвет, как взлетная полоса. Мы устремлялись мечтою в небо, в небе было наше будущее.
    Думаю, что у каждого выпускника военного училища первая офицерская фотография, вклеенная в альбом, именно та, «примерочная»…
    Мы и торопились, и не торопились покидать училище, которое стало родным домом. Многие мои однокурсники уже обзавелись семьями, и в большинстве случаев их женами стали девушки из Балашова. В предвыпускной суете курсанты не забывали и о свадьбах. Частенько белые платья мелькали прямо возле казармы — ребята знакомили нас со своими женами. Мы вглядывались в юные, милые лица подруг наших однокурсников с тайной тревожной мыслью: все ли выдержат непростую судьбу жены военного летчика? Непроизвольно вспоминались слова из романа Виссариона Саянова «Небо и земля»: «Если не хватает силы воли жить вечным ожиданием, непрерывной заботой о человеке, который далеко, и через час можно ожидать известие о смерти или славе — если нет такой силы, — не становись подругой летчика».
    Нам уже пошло за двадцать. Именно в этом, самом сложном, по моему мнению, возрасте надо оценить самого себя со всех сторон: готов ли ты идти в жизнь? К сожалению, этого не все мы смогли сделать, покидая свой родной Балашов. Не все семьи оказались прочными, не все выпускники училища выдержали испытания, на которые не скупится жизнь военного летчика.
    Много добрых пожеланий и напутствий услышали мы на выпускном вечере. Впервые к нам, как офицерам, обратился начальник училища, вручая лейтенантские погоны, дипломы, нагрудные знаки летной, принадлежности и значки, свидетельствующие об окончании высшего военного училища. Особо запомнились такие слова:
    — На вашу долю, товарищи офицеры, выпало счастье охранять мирное небо Родины и стать свидетелями штурма космоса. Юрий Гагарин, Герман Титов, Андриян Николаев, Павел Попович, Валерий Быковский, Валентина Терешкова — эти славные соколы Военно-Воздушных Сил смело шагнули в космос. Я уверен, что и выпускники-балашовцы проложат космические трассы…
    Вячеслав Зудов незаметно коснулся моего локтя. Продолжая слушать, я ответил ему кивком.
    В зале воцарилась тишина.
    — Слушай приказ!— громкое эхо повторило короткую фразу начальника штаба училища. Зачитывался приказ о распределении.
    «Куда?!» — этот вопрос волновал всех. Фамилии произносились в алфавитном порядке, далее называлась воинская часть и место ее дислокации.
    — Лейтенант Зудов Вячеслав Дмитриевич — в военно-транспортную авиационную часть…
    — Лейтенант Коваленок Владимир Васильевич — в военно-транспортную авиационную часть…
    Меня ожидал старинный русский город. Здесь предстояло свершить то, о чем когда-то говорил мой первый инструктор — я должен стать летчиком! Стать летчиком — значит летать в сложных условиях дня и ночи, выполнять полеты любой трудности.
    Командир полка полковник Бабичев Алексей Иванович долго беседовал с каждым из нас. Интересовался мельчайшими подробностями, особое внимание уделил летной работе.
    Нам предстояло освоить новую технику — летать на военно-транспортных самолетах АН-12. Они совсем недавно были приняты на вооружение, и нашим полком в числе первых. Назначение я получил в третью эскадрилью, которой командовал подполковник Юрий Александрович Мироедов. В ту же третью эскадрилью был определен и лейтенант Алексей Чирук, земляк, родом из Брестской области. В училище у нас сложились хорошие отношения, и сейчас мы были довольны, что будем летать вместе. Вячеслав Зудов оказался в первой эскадрильи, но виделись мы часто.
    Я был назначен вторым пилотом в экипаж отличного летчика, командира отряда майора Кудрякова Вадима Николаевича. О нем я уже кое-что слышал. Суждения, правда, были противоречивые. Одни летчики характеризовали его как излишне требовательного, слишком строгого командира и не завидовали тем, кто попадет к нему на правое сиденье. Другие восхищались его летным мастерством, ювелирным пилотированием, четкой организацией работы в отряде. Я знал, что у Кудрякова нет правого пилота, и хотел попасть в его экипаж. Строгостей я не боялся, а возможность учиться технике пилотирования у такого классного летчика считал огромной удачей.
    К счастью, мое желание исполнилось. Вскоре я был представлен экипажу — будничный и в то же время немного торжественный момент. У самолета выстроен экипаж. На правом фланге — штурман отряда капитан Дмитриев Анатолий Ильич, за ним — бортовой техник, бортовой техник по авиационному и десантному оборудованию, радист, командир орудийных установок, наземный технический состав. Чувствую на себе внимательные, изучающие взгляды.
    Майор объявил, что я назначен на правое сиденье — так иногда называют рабочее место помощника командира корабля. Потом познакомил с задачами, стоящими перед экипажем, с его традициями. Я в ответ коротко рассказал о себе.
    Мне хотелось как можно быстрее осмотреть свой самолет, побывать в кабине на своем рабочем месте. Видя, что экипаж занят подготовкой самолета к полетам, я спросил у бортового техника, чем могу быть полезен.
    Старший лейтенант молча сходил в контейнер, где хранилось техническое имущество, вышел оттуда с комбинезоном в руках.
    — Механик заболел. Четвертый двигатель надо вымыть. Вчера дефект обнаружили: выбивало масло. Неисправность устранили поздно вечером, а навести чистоту не успели.
    Через несколько минут я занялся уборкой. Поднятые створки капота обнажили одно из четырех сердец моего родного лайнера. Наводя чистоту, я мысленно называл каждую деталь, которой касался, перечислял ее назначение, принцип работы, возможные неисправности. В училище мы все изучали по плакатам, схемам, макетам. А вот сейчас все под руками. Протирая командно-топливный агрегат, стал вспоминать его функции. Тридцать две команды передает он на двигатель и винт. С ходу перебрал около двадцати, а остальные вспомнить не мог.
    Закончив работу, помог собрать техническое имущество, привести в порядок стоянку. За этим занятием и застала нас команда майора Кудрякова:
    — Экипаж, строиться!
    Экипаж построился перед самолетом. Я не знал, что мне делать. Будут предполетные указания, но ведь мне летать еще не скоро. Немного подумав, стал в строй рядом с механиком на левом фланге. Командир удивленно посмотрел на мой комбинезон, он был явно не по мне, и я «утонул» в нем.
    — Лейтенант Коваленок, ваше место в экипаже вот здесь, — и майор указал место на правом фланге рядом со штурманом. Так я занял свое штатное место на построении.
    Командир объявил, что прибывшие в полк новички улетают в соседний гарнизон на теоретическое переучивание на самолеты АН-12.
    Сборы были недолгими. Лейтенантское имущество невелико — шинель, китель, брюки да сапоги, а летное снаряжение предстояло получить перед началом полетов.
    Морозным декабрьским днем ступил на поле нового аэродрома. Здесь мы с упоением занялись технической учебой.
    Приближался новый, 1964 год. В одно из декабрьских воскресений решил познакомиться с городом. Хотелось побывать на местах, революционная биография которых навечно вошла в историю Страны Советов.
    С путеводителем, приобретенным в киоске, где пешком, а где автобусом или трамваем, добирался я от одного памятного места к другому. Декабрьские дни короткие, быстро вечерело.
    На одном из перекрестков остановился у мемориальной доски. Здесь были Фрунзе, Афанасьев, Землячка… Сколько прославленных имен!
    Кто-то дотронулся до моего плеча. Я обернулся. Передо мной стояла девушка. Чем могу служить?.. Уши? Какие уши? У меня белые уши?! Вот как…
    Я снял перчатку и дотронулся до уха — оно было твердое. Казалось, чуть надави — и сломается. Вот это да!..
    Девушка стала аккуратно растирать мои уши, отогревать их ладонями и дыханием. Это длилось до тех пор, пока я не вскрикнул от боли. Она рассмеялась, опустила клапана моей шапки и, завязывая тесемки, пошутила: лейтенанту надо беречь уши, а то, став полковником, не сможет носить папаху — будет наползать на глаза. Смущенный, я ничего не успел ответить — подошел автобус, и, помахав мне рукой, девушка уехала.
    Спустя несколько дней, уже накануне Нового года, на одном из перекрестков я увидел группу студентов. Среди них была и давешняя незнакомка. Я подошел и поблагодарил ее за спасенные уши. Мы познакомились. Звали ее Нина Васильевна Беспалова. Она тут же рассказала однокурсникам о нашей предыдущей встрече. На этот раз мои уши были надежно укутаны плотной повязкой, наложенной врачом.
    Кто-то из студентов спросил, где я собираюсь встречать Новый год. Я развел руками — куда с такими ушами! Все рассмеялись и предложили мне встретить Новый год вместе с ними — студентов ничем не удивишь, а уж забинтованными ушами и подавно… На том и порешили.
    Забегая вперед, скажу, что Нина Васильевна Коваленок (Беспалова) теперь работает в Центре подготовки космонавтов. Наша дочь вышла замуж, и мы уже нянчим внука Гришу. Сын заканчивает школу, мечтает стать офицером. Нина Васильевна готовит экипажи к космическим перегрузкам — работает на центрифуге. Неоднократно «крутила» и меня. Провожая в космические полеты, шутя, напоминала, чтобы на теневой стороне орбиты я не забывал о своих ушах.
    Вот так неожиданно я встретил свою судьбу.
    Курс теоретического обучения заканчивался. Мне предстояло вернуться в полк. Возвращение и радовало, и огорчало. В полку начинались полеты, а здесь оставалась будущая жена.
    После ознакомительных полетов в районе аэродрома я приступил к работе в экипаже майора Кудрякова.
    И вот пришел приказ: нам предстояло лететь из Подмосковья на Украину. Это был мой первый дальний полет. Первый — он запоминается на всю жизнь.
    Готовился к полету с предельной тщательностью. Особое внимание наш командир обращал на четкое ведение радиосвязи. Я это учел. Разработал план полета, выучил на память все позывные, каналы, частоты. Но когда в полете вышел в эфир на канале управления движением на трассе, то через короткое время пот ручьями покатился по лицу. В эфире — сплошной поток позывных, запросов, команд. Я тороплюсь, данные даю не полные, меня переспрашивают…
    Командир, улыбаясь, следит за моей работой. Потом предлагает:
    — Хочешь пилотировать?
    Беру управление… И… пошла плясать губерния! Будто сотни невидимых ухабов вдруг оказались на нашем пути. Стрелка высотомера прыгает то вверх, то вниз, курс «уходит», скорость «гуляет»…
    Спокойно, тактично командир объясняет мои ошибки, показывает, как надо пилотировать тяжелую машину. Да, не простое это дело, пройдет не один полет, пока я полностью овладею всеми тонкостями техники пилотирования своего самолета.
    Всю жизнь буду вспоминать добрым словом Вадима Николаевича Кудрякова, моего первого командира. Он научил меня летать. Каким бы сложным и длительным ни оказывался полет, штурвал был в моих руках. А командировок было много, летать приходилось и в Сибирь, и на Дальний Восток, и на Крайний Север. Вскоре я уже сажал самолет на незнакомые аэродромы. Вадим Николаевич любил летать и оказался прекрасным наставником. О каждом элементе летного дела он говорил с воодушевлением и страстью. Любил экипаж и заботился о нем.
    Однажды готовились к десантированию. Как того требовали мои обязанности, после прибытия десантников провел инструктаж, разместил всех в самолете, проверил кислородное снаряжение, объявил время взлета и время десантирования. Потом, доложив командиру о готовности к полету, занял свое рабочее место.
    Обычно вслед за этим майор Кудряков садился в свое кресло. Однако сейчас он остановился между креслами и, словно речь шла о чем-то будничном, произнес:
    — Лейтенант Коваленок, сегодня вы будете выполнять полет с левого сиденья.
    Мне показалось, что я ослышался. Я — на левом? Конечно, об этом мечтает каждый правый пилот: хоть раз полететь, управляя машиной с левого кресла, попробовать свои силы, способности. Но сегодня?.. Ведь нам предстоит не рядовой полет по кругу в районе аэродрома — мы будем выполнять десантирование, а это самый сложный и ответственный раздел летной подготовки. С недоумением смотрю на командира: по всем законам летной службы подобная «перемена мест» расценивается как серьезное нарушение правил. Но командир, сделав приглашающий жест, повторил:
    — Да-да, с левого. Прошу, лейтенант!
    Пересел. Чувствую, как часто забилось сердце. Не-ет, надо собраться. В шлемофоне мертвая тишина — экипаж ждет. Так прошла минута, вторая, третья. За это время я мысленно «проиграл» все этапы полета. Ну что ж, начнем, пожалуй.
    — Экипаж, доложить о готовности к запуску двигателей, — произнес я каким-то чужим голосом.
    В обычном порядке последовали доклады членов экипажа…
    Я не знал тогда, что командир пересадил меня в левое кресло с разрешения командования полка. Сыграло роль то, что в полку я был на хорошем счету. К тому же возглавлял комсомольскую организацию эскадрильи — по итогам года мы завоевали переходящее Красное знамя ЦК ВЛКСМ.
    Опробовав двигатели, дал команду вырулить на линию предварительного старта, взял штурвал управления передним колесом.
    Немного попетляв по рулежной дорожке, могучая машина покатилась к взлетной полосе. Все идет нормально, но я, как говорится, кожей чувствую особую сосредоточенность экипажа.
    На взлетной полосе притормозил, перевел дыхание и запросил разрешение:
    — 526-й к взлету готов!
    — Взлетайте.
    — Экипаж, взлетаем!
    Утоплен в нишу штурвал управления передним колесом, режим работы двигателей максимальный, плавно отпущены тормоза. АН-12 рванулся на взлет…
    Шесть полетов на десантирование выполнил я тогда. Сотни белых куполов раскрылись в небе.
    Наконец, зарулив на стоянку, выключили двигатели, и я буквально лег на штурвал. Уста-а-ал… Однако тревожусь: какая же будет оценка Кудрякова? Он весь день молчал и только изредка помогал мне. Я повернул голову вправо и встретил его взгляд.
    — Молодец! Будешь летать!— сказал командир и широко улыбнулся.
    Для летчика эти слова — самая высокая награда.
    Славный путь прошел в авиации Вадим Николаевич Кудряков. Впоследствии, командуя авиационной частью, он воспитал много отличных командиров. Всегда поощрял желание учиться, совершенствовать летное мастерство, пополнять теоретические знания. Долгая летная жизнь у полковника Кудрякова. Когда пришло время уступить место своим ученикам, он не ушел на пенсию, а возглавил летно-испытательную службу в авиации округа, дал новую жизнь многим самолетам.
    В январе 1965 года я увидел свою фамилию в плановой таблице полетов. Из нее следовало, что теперь мне предстоит летать в левом кресле. Это очень обрадовало и взволновало: значит, начинается подготовка по программе командира корабля.
    А осенью того же года на одном из утренних построений был объявлен приказ: «Лейтенант Коваленок назначается на должность командира корабля в третью эскадрилью».
    Этим же приказом майор Кудряков назначался на новую, более высокую должность и переводился в другую часть. Я искренне жалел, что приходится расставаться. Ведь это благодаря ему всего лишь через полтора года после окончания училища я стал командиром корабля. Но служба есть служба…
    Я принял другой самолет и экипаж. Признаюсь, не все поначалу было легко и просто. Взять, к примеру, хотя бы то, что бортовой техник старший лейтенант Лыков, бортэлектрик старший лейтенант Подкуйко, штурман корабля старший лейтенант Лазарев, а также некоторые другие члены экипажа были чуть ли не вдвое старше меня.
    Да и они мое назначение восприняли без энтузиазма. Объяснялось это, прежде всего тем, что молодые командиры, как правило, в течение года летали только в районе аэродрома. А экипаж, куда я был назначен, уже давно выполнял различные сложные задания. И еще. От командира зависит судьба экипажа, судьба тех, кто оказывается на борту, судьба десанта. Я ловил на себе внимательные, пытливые взгляды моих подчиненных и угадывал вопросы, которые волновали каждого из них: «А как ты, новый командир, летаешь? Какой из тебя пилот?» Все стало на свои места после первых же полетов, когда стало ясно, что с техникой пилотирования у меня полный порядок. Правым пилотом был тоже выпускник нашего балашовского училища лейтенант Владимир Пашков…
    Вскоре я уже надел погоны старшего лейтенанта и был допущен ко всем видам полетов. Это важная веха в жизни летчика. Работы было очень много, а к концу года мы стали летать по всей стране. Перевозки, десантирования, испытание оборудования… Размеренная, можно сказать, будничная работа. Но как она нравилась мне!
    И все же были полеты, которые вызывали у меня особый интерес. Дело в том, что на самолетах нашей эскадрильи стояло оборудование для пеленгации космических аппаратов, возвращающихся на Землю. Еще будучи в экипаже Вадима Николаевича Кудрякова, я летал на поиск космических объектов, несколько раз мы перевозили найденные спутники. Видел вблизи аппараты, побывавшие на орбите. Но о своей звездной мечте никому не говорил…
    Теперь, уже в качестве командира корабля, я снова стал участвовать в поисковых работах.
    В тот декабрьский день должен был совершить посадку очередной искусственный спутник Земли серии «Космос». Экипаж прибыл в Семипалатинск, получил задание и в положенное время приступил к работе.
    Все шло, как по расписанию. Мы первыми засекли сигналы аппарата, определили координаты места его посадки, вывели на него группу вертолетов. А во второй половине дня космический пришелец уже покоился в грузовом отсеке нашего самолета.
    Я долго не отходил от аппарата: хотелось понять назначение и принцип работы узлов и приборов, которые можно было рассмотреть. От этого занятия оторвал посыльный: меня вызывали в диспетчерскую.
    Нам предстояло вылететь ночью, чтобы в первой половине следующего дня доставить груз на подмосковный аэродром. Что ж, дело обычное. Вот только погода.
    Колоссальный циклон бушевал над огромным пространством от Казани до Новосибирска. Запасных аэродромов не было.
    По законам летной службы в такой ситуации никто летать не должен. За переговорами не заметили, как стемнело. Наконец пришел приказ: лететь до Свердловска, а если его закроют — садиться в Казани.
    Прикидываем со штурманом запас топлива. Для такого полета его в обрез. Надо дозаправить самолет. Однако на дворе тридцатиградусный мороз, ветер. К металлу не дотронуться — примерзают пальцы. Взбираться на плоскости к заправочным горловинам никому не хочется. Экипаж начал отговаривать меня: не стоит возиться с дозаправкой, топлива хватит… Конечно, неудобно заставлять своих товарищей в такую погоду взбираться на плоскости, но иного выхода нет. И я приказываю дозаправить самолет.
    Это было, что называется, волевое решение, но результат его научил многому…
    Взлетели в 21 час по московскому времени. Все шло нормально, но вдруг на высоте семь тысяч метров началось обледенение. Невероятно! Ведь это противоречит всей метеорологической науке! Когда на земле минус тридцать, то на семи километрах высоты должно быть больше шестидесяти градусов. Откуда здесь взяться влаге? Тем не менее, красные лампочки воздухозаборников двигателей упорно горят — обледенение сильное.
    Подсветили фарами плоскости. Не верю глазам: на передней кромке плоскостей — белый нарост толщиной сантиметров тридцать. Самолет плохо управляется, скорость падает.
    Включаем систему противообледенения. Сначала на внутренние двигатели, потом, поочередно, на внешние. И снова чудеса: белые наросты на воздухосборниках исчезли буквально через считанные минуты. При «нормальном» обледенении все это происходит значительно медленнее. Двигатели работают устойчиво, но управляемость продолжает ухудшаться.
    Включаем подачу горячего воздуха на обе плоскости. Наросты уменьшаются, а через несколько минут исчезают вовсе.
    Все облегченно вздыхают, смахивают пот, начинают оживленно разговаривать. Обсуждаем это неожиданное явление. Никто ничего подобного не встречал ни в практике, ни в литературе.
    Как оказалось, это был редчайший случай кристаллического игольчатого обледенения. Оно рыхлое, но нарастает очень интенсивно. Возникает в случае выноса масс теплого влажного воздуха в холодные слои на большую высоту. Все это я узнаю от одного из метеорологов ровно через два года, уже будучи в Центре подготовки космонавтов.
    А тогда нас ожидала новая неприятность. Из одной зоны полетов нас направили в другую.
    Команду выполнили без лишних разговоров. Прошли около часа курсом на Новосибирск, и тут радист доложил, что Новосибирск тоже не разрешает входить в свою зону и дает команду возвращаться в Семипалатинск.
    Подчиняемся. Прошло еще около двух часов полета. Пожалуй, пора связываться с Семипалатинском. Как там у них?
    Тревога подступила внезапно. Ведь перед самым вылетом метеорологи Семипалатинска предупреждали, что вскоре у них ожидается шквалистый ветер. Если их прогноз верен, то нас и там не примут.
    Даю команду штурману и борттехнику уточнить остаток топлива, а сам спускаюсь к радисту и связываюсь с Семипалатинском. Слышимость плохая, в наушниках — свист, вой. Но вот я слышу отчетливо: «Ураган, вход в зону запрещен!»
    Чувствую, как холодный пот побежал по спине. Представил огромный бурлящий, клокочущий диск циклона и крошечный, по сравнению с ним, шестидесятитонный корабль.
    Мы идем над облаками. Холодным светом мерцают звезды. Что это? Среди звезд движется сверкающая искорка. Спутник? Но сейчас не до него. Алма-Ата категорически требует возвращаться в Новосибирск. Новосибирск так же категорически запрещает входить в его зону. Штурман доложил, что топлива может хватить только до Свердловска. Борттехник отрешенно смотрит на приборы. Экипаж ждет моего решения.
    Но кроме экипажа в самолете еще двое гражданских — они сопровождают космический объект. У них нет парашютов. Это моя вторая ошибка. Я должен был подумать о них еще перед вылетом. Опытные командиры не допускают таких ляпов.
    А первая и главная моя вина в том, что я согласился вылететь, не имея ни одного промежуточного или запасного аэродрома. Такое прощать нельзя. Видимо, это мой последний полет: снимут с должности. И все рухнет — мечты, надежды, планы…
    Принимаю решение идти на Свердловск. Включаю аппаратуру, сигнализирующую о том, что экипаж терпит бедствие. Через несколько секунд наш сигнал примут все наземные станции. Да, это беда. Девять человеческих жизней, самолет, космический объект находятся во власти стихии.
    Свердловск первым отозвался на сигнал бедствия. Дает погоду: видимости нет, пурга, полоса занесена снегом.
    Я много раз совершал посадку в Свердловске и, видимо, поэтому сейчас почувствовал уверенность: все будет нормально.
    Штурман предупреждает: топлива до Свердловска не хватит — сожгли, петляя то на Новосибирск, то на Семипалатинск. Докладываю Свердловску расчетное время прибытия. Лететь два часа. Снова выхожу на связь и прошу Свердловск:
    — Направьте прожектор с начала полосы в сторону подхода, поставьте людей с выносными радиостанциями в начале, середине и в конце полосы, включите все радиотехнические средства. Буду выполнять ваши команды, а посадку — по подсказке с земли.
    Прибрал сектора газа, дал снижение 2 метра в секунду. Надо экономить топливо. Штурман передал записку: «Надо подготовить экипаж и пассажиров к покиданию самолета, топлива до точки не хватит».
    Нет, должно хватить, будем идти, минимально расходуя его. Прошу посчитать, какая должна быть скорость снижения, чтобы хватило до точки.
    Лететь еще более часа. Идем со снижением. Время как бы застыло. Загорелась желтая лампочка — топлива осталось на сорок пять минут. Уточняю у штурмана: сколько осталось лететь. Около сорока минут. Земля уже ведет нас. Спрашивает остаток топлива. Доложил. В ответ — многозначительное молчание.
    Приглашаю борттехника и отдаю ему свой парашют. То же делает Володя Пашков. Объясняю борттехнику:
    — Отдай сопровождающим. Проинструктируй, как ими пользоваться.
    Как медленно тянется время! Отвожу глаза от желтой лампочки и отдаю команду:
    — Экипаж! Всем надеть парашюты, доложить о готовности покинуть самолет.
    В ответ — мертвая тишина. Бортовой техник щелкает переключателем топливомера, считает топливо в баках.
    — Может, дотянем?— неуверенно произносит он, наклонившись ко мне.
    Не ответив ему, я повторяю команду:
    — Экипаж! Немедленно доложить о готовности покинуть самолет!
    Ответили штурман, радист, стрелок. В кабину вошел побледневший Подкуйко.
    — Что случилось?
    — Сопровождающему плохо. Похоже, потерял сознание, услышав о том, что придется покидать самолет.
    «Одна беда не ходит…»— вспомнилась пословица, которую в детстве слышал от бабушки.
    — Дальность 80 километров. Продолжайте снижение, — командует земля.
    Еще прибрал сектор газа. Скорость почти минимальная. Красная лампочка еще не горит. Когда она вспыхнет, топлива останется на пятнадцать минут.
    — Продолжайте снижение. Вы на курсе, на глиссаде, — спокойно говорит земля.— Доложите остаток топлива.
    Загорелась красная лампочка! Она словно обожгла сердце.
    — У вас только один заход, — предупреждает земля.— При уходе на второй круг взять курс сто восемьдесят. Набрать высоту тысячу метров и покинуть самолет.
    — Вас понял. Делаем один заход.
    Глаза впились во мглу. Где же он, спасительный глаз прожектора? Должен быть. Должен…
    Сопровождающий пришел в себя. Приказываю штурману: когда будут покидать самолет, он прыгнет вместе с сопровождающим. Сначала вытолкнет его, а уж потом прыгнет сам.
    Наконец появляется желтое пятно. Это прожектор. Пурга стеной. Сплошная белая пелена. Какая-то бездна. Слежу за высотой. Слышу напряженный голос руководителя:
    — Вы на курсе. На глиссаде.
    Пальцы на секторах газа свело. Желтое пятно все ближе, ближе. Прозвучал звонок, предупреждающий о том, что мы прошли ближний привод. 70… 40… 20 метров… Пятно ушло под обтекатель штурманской кабины. Начинаю выравнивать самолет. Жду толчка.
    — Перелет тысяча двести метров!.. Сажайте же!
    — Моя высота?— выстреливаю я.
    — Метра два! Сажайте немедленно!— кричит кто-то с земли.
    Убираю за проходную защелку секторы газа внутренних двигателей. Чувствую, как проседает машина, но земли пока нет. Задерживаю штурвал. Глаза на авиагоризонте: только бы без крена…
    И вот толчок! Все секторы газа за проходной защелкой. Жму до упора тормозные педали. Мелькают огни полосы. Мы на земле! Мы на полосе!
    Остановились. Ничего не видно. Впереди появляется какая-то тень, сигналит: «Рулите за мной». И вдруг что-то происходит. Я еще двигаю вперед секторы газа, когда до сознания доходит — выключились первый и четвертый двигатели. Кое-как по занесенной полосе добираемся до стоянки, и здесь останавливаются второй и третий. Все сожжено до грамма — баки сухие.
    Борттехник уткнулся в мое плечо. Не могу разжать правую руку, отпустить секторы. В кабине тишина. Что это? Сон или явь? Сказка или реальность?
    Оцепенение постепенно проходит. А в голове пульсирует мысль: «Это наука. Наука на всю жизнь».
    — Извини, командир, — тихо говорит борттехник, — за разговоры в Семипалатинске, за все извини. Виноваты мы все. Никогда от тебя не уйду. Всегда будем вместе летать.
    Вот и стал я летчиком. Так получилось, что этот случай сделал меня взрослее на много лет. Но слишком дорогое это дело — учиться на своих ошибках.

Гагаринское время

    В помещении дирекции выставки после многочасовой пресс-конференции начался очередной раунд вопросов-ответов. Каждому журналисту хотелось задать свой, никем не придуманный раньше, вопрос и получить на него не менее оригинальный ответ. Но, отвечая, я старался не оригинальничать, а говорить просто, ясно, правдиво. Часто вынужден был снова и снова возвращаться в неповторимые годы своей юности — то в летное училище в Балашове, то в пору самостоятельных полетов…
    В один из таких моментов память вдруг мгновенно осветила интересный эпизод из курсантской жизни. Есть одна болезнь курсантская: полетать как можно ниже над землей. «Бритье»— так называют этот вид летной недисциплинированности. Чуть оперившись, совершив всего по два десятка самостоятельных вылетов, некоторые из нас начинали ощущать себя Чкаловыми. Песни пели только об авиации. В мыслях уже кто-то был испытателем, кто-то в небе Кубы (дни Карибского кризиса) вел воздушные бои с американскими летчиками. Делились секретами «бритья». Вячеслав Курмаз, мой земляк, был отчислен за это. Закончив пилотирование в зоне, он выполнил скольжение на одну из деревень. Он спикировал на двор дома, где женщина стирала белье. Родом она была из Белоруссии. В 1941 году она вот так же стирала белье в своем дворе. Рядом бегали два сына, и ползала младшая дочь. Воющий свист заставил поднять голову. В неистовом реве прямо на нее несся самолет. Приложив руку ко лбу, она непонимающе смотрела на него. Не слышала выстрелов, увидела только, что во дворе рвутся снаряды, что лежит в крови бездыханное тельце дочери, что от старшего сына ничего не осталось (прямое попадание снаряда), а младший, закрыв глаза руками, лежит на спине в луже крови. Так началась война для этой моей землячки — без объявления, без предупреждения. Дороги войны привели ее в эти края. Порой она считала себя сошедшей с ума, так как воющий самолет и погибшие дети были всегда перед глазами. Сейчас же, снова услышав вой, подняла голову и увидела самолет. Вскрикнула и упала, потеряв сознание. Из дома выбежал сын, сержант, приехавший в отпуск. Он только успел запомнить бортовой номер самолета и бросился к матери.
    Мы оцепенели все, когда услышали этот рассказ. Курсант Курмаз из Минской области тоже сохранил в памяти пикирующие фашистские самолеты, которые пронеслись над его детством. Молча стоял он перед нами. Оправдываться не поворачивался язык. Повзрослели и мы, особенно те, у кого еще не прошло детство, кого тянуло на воздушное хулиганство. Приговор был краток: отчислить из курсантов. Комитет комсомола тоже вынес суровое наказание. Я своей рукой записал в учетную карточку: «Строгий выговор за воздушное хулиганство». Год прослужил Вячеслав Курмаз в роте охраны. Однажды его вызвали к начальнику училища. В кабинете была женщина. Какое же доброе сердце надо иметь в груди, чтобы после долгих месяцев пребывания в больнице, узнав, что этого курсанта отчислили из училища, пойти к начальнику и просить его, просить со слезами на глазах, чтобы дали возможность провинившемуся снова учиться летать.
    Сердца наших матерей! Сколько же вы вынесли?! Ни горе самых тяжелых утрат, ни ужасы войны не сделали вас черствыми. Для вас все дети были всегда родными детьми…
    …А вопросы журналистов не кончаются. Надо набраться терпения. Работать на выставке придется еще очень много.
    Интересный вопрос мне задал корреспондент газеты «Унзере Цайт», который спросил об общественной атмосфере в канун полета Юрия Гагарина. Как восприняли мы, юность того времени, это эпохальное событие? И что я сам чувствовал в тот день — 12 апреля 1961 года. Ответ был очень короткий: «Сообщение о полете Ю. А. Гагарина я услышал в поезде на станции Лиски в Воронежской области. Вместе с группой курсантов-земляков ехал домой на очередные каникулы. Известие воспринято было с огромной радостью и ликованием».
    Ответил так, сказать же хотелось больше.
    На весенние каникулы курсанты разъезжаются дружно. Короткая остановка на балашовском вокзале, и десятки парней в серых шинелях один за одним прыгают в тамбур. Поезда увозили нас на Москву, Харьков, Минск.
    Солнечным апрельским утром поезд подошел к станции Лиски. Наш вагон опустел, почти все пассажиры сошли. Мы слезли с полок, чтобы хоть немного размять затекшие суставы. Аркадий Полоник, Володя Сухан с Любанщины, Володя Галяс из-под Минска и другие наши однокурсники, которые ехали через Харьков до Минска, стали доставать из своих запасов все, что могло сгодиться на завтрак. Из динамика слышались какие-то мелодии, что-то говорил диктор. Мы же вспоминали о недавней сессии.
    Репродуктор неожиданно замолк. Поезд тронулся, стал набирать скорость. И вдруг — голос Левитана. Я оцепенел — этот голос хорошо знают у нас еще с тех далеких военных лет. А сейчас?
    «…Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем сообщение ТАСС…»
    Аркадий Полоник вскрикнул — это я так сильно сжал его локоть и закричал, опережая Левитана:
    — Полетели! Понимаешь, полетели!
    Ребята на меня шикнули — не мешай.
    «…Пилотом-космонавтом космического спутника «Восток» является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич…»
    Бросились обниматься. Кричали «ура!». Пассажиры смотрели на нас с удивлением, возможно, думая, что мы имеем к этому какое-то отношение.
    Да, имеем! Сколько же можно было раздумывать — кто полетит: врач или летчик? Вот он, долгожданный момент: в космосе — летчик! Левитан повторял сообщение ТАСС, я же в мыслях снова стоял на дворе Зачистской школы и смотрел на первый спутник…
    Все события моей жизни выстроились в одну цепь, приобрели смысл и значимость. Да, у каждого из нас в космос — свой особый путь. Но немногие мечтали о нем в детстве. Что же было во мне? Мечтательность или неуемная фантазия? Стремление в неизвестность или романтика полетов, сначала на самолете, а потом, как я думал, на спутниках?
    Колеса поезда теперь выстукивали только одно: я буду летать, я буду летать…
    Дома бабушка после обычной суеты неожиданно спросила:
    — Володя, а ты не знаешь Гагарина? Может, ты с ним знаком или собираешься познакомиться?
    Какой пророческий вопрос! В будущем мне предстояла встреча с Юрием Алексеевичем. Это случится 10 мая 1965 года в Москве во дворе поликлиники ВВС, куда я приеду вместе с другими будущими космонавтами на медицинский отбор…
    И еще вспомнилось… Но уже из тех лет, когда я работал с майором Кудряковым.
    Я уже писал, что каждый раз, когда уходил в космос или возвращался на землю космический аппарат, из эскадрильи выделяли два или три экипажа на поисково-спасательные работы. О них мало говорили, экипажи к заданию на полет готовились отдельно. Наш экипаж почему-то не привлекался. Тот факт, что своей работой я уже приблизился к космическим делам, обнадеживал, но с чего начать осуществление своих планов, пока не представлял себе. Думалось, что после посадки космического корабля там собираются Главный конструктор, космонавты, ученые. Терпеливо ждал, когда же наш экипаж получит поисковое задание. Строил планы, как подойду к космонавтам, даже Главному конструктору, и расскажу все, что ношу в душе с момента полета первого спутника… Но время летело, и надо было что-то предпринимать. Возвращаясь с ночных полетов, я как-то спросил своего командира:
    — Вадим Николаевич, почему наш экипаж не летает на поиск космических объектов?
    Командир посмотрел на меня внимательно, остановился.
    — Хочешь посмотреть космический аппарат?
    — Не только посмотреть, товарищ командир, — выдохнул я грустно. И рассказал ему все.
    Он внимательно выслушал меня, посерьезнел.
    — Знаешь, Володя, думаю, что скоро полетим.
    Я уже рассказал об одном из последних своих полетов с «космическим» грузом, который едва не закончился трагически. Но и первый такой полет тоже запал в память. Я не спрашивал командира, просился он на задание или нет, но в один из летних дней 1964 года наш экипаж взял курс на космодром. Система поиска в то время была сложной. По трассе посадки выстраивались поисковые самолеты. Наши АН-12 занимали верхний эшелон, ниже, на втором ярусе, барражировали ИЛ-14, а на земле, недалеко от расчетного района приземления, ожидали вертолеты. С самолетов радиотехническими средствами определялись координаты посадки, потом туда направлялись вертолеты эвакуации. Они доставляли космический аппарат на ближайший аэродром, там он загружался в транспортный самолет и доставлялся на завод-изготовитель для изучения и обработки результатов исследований.
    Поплыли под крылом казахстанские просторы. Где-то здесь это священное место — космодром, на бетон которого хочется ступить, представить, как шли к своим космическим кораблям Гагарин, Титов, Николаев, другие космонавты.
    Прилетели. На заруливании ищу глазами космические комплексы, стоящие в готовности к старту ракеты. Но ничего не нахожу. Руководитель поиска ставил задачу, распределял экипажи по зонам. Нашему экипажу предстояло работать в зоне № 1, там, где находился расчетный район.
    После подготовки к полету я спросил майора Кудрякова:
    — А где же космодром? Здесь же нет ни одной ракеты. Может, мы не туда сели?
    Вадим Николаевич засмеялся. Потом подошел к руководителю поиска и что-то стал говорить ему. Во время разговора руководитель поисковых работ несколько раз поглядывал в мою сторону. Потом подозвал:
    — Пойдем, лейтенант, я сейчас все объясню.
    Мы поднялись на вышку командного пункта. Перед глазами предстала бескрайняя степь, как на ладони перед нами лежали аэродром, взлетная полоса. А вдали виднелись какие-то постройки, высокие металлические мачты, вышки. Это и было то историческое место, откуда был запущен первый спутник и стартовал Юрий Алексеевич Гагарин. Все просто, обычно. Но, несмотря на разочарование, сердце все же билось радостно. Мне довелось побывать на месте, где прошли к своим историческим стартам советские космонавты.
    В зоне заняли эшелон, и я стал осматривать воздушное пространство. Где-то здесь должен появиться парашют. И я его увидел. Увидел неожиданно: глянул, а он висит. Огромный оранжево-белый купол, а под ним маленькая точка — спускаемый аппарат. Это был «Космос-33». Доложили на командный пункт, что наблюдаем объект. Стали ждать приземления. Эстафету сопровождения подхватили ИЛ-14, потом вертолеты. Мы вернулись на аэродром — ожидать доставки. После погрузки спутника в самолет я долго не отходил от него. Металлические детали совсем недавно еще были сильно нагреты. А сейчас рука ощущала только тепло. Осмотрел парашют, он был весь в дырках. Подумал, что порвался от воздушного потока при раскрытии. И только потом, изучая космическую технику, я узнал, что делается это специально, для уменьшения динамического удара при раскрытии парашюта.
    Вадим Николаевич Кудряков стоял рядом и тоже разглядывал спутник. Специалисты извлекали приборы, что-то записывали. Меня удивила эта будничность.
    Нет космонавтов, нет Главного, а это значит, что еще долго я буду носить в себе заветную мечту, думать, вздыхать по ночам.
    Возвращаясь домой, продолжал думать об увиденном в небе спутнике. Как он красиво смотрелся! Голубое южное небо и оранжево-белый купол парашюта. Через несколько лет на экранах телевизоров эта картина станет привычной. Но летом 1964 года она произвела на меня сильнейшее впечатление.
    По возвращении майор Кудряков был вызван к командиру полка, а я зашел в комитет комсомола. Там как раз был начальник политотдела дивизии полковник Петраков Иван Карпович. Я знал, что он земляк, родом из Минска. Иван Карпович заговорил со мной на белорусском языке. Поинтересовался полетами — куда, зачем летаю? Узнав, что недавно был на поиске, что садился на аэродроме космодрома, неожиданно спросил:
    — Какие у тебя планы на будущее, земляк?
    Ответил, что мечтаю начать с левого сиденья и стать командиром корабля, учиться дальше, готовиться в Военно-воздушную академию. Это была стандартная мечта каждого лейтенанта — правого пилота.
    — А если тебе будет предложено несколько изменить свой жизненный путь? — задумчиво начал Иван Карлович. — Отзывы командования о тебе хорошие. Есть устремленность, организаторские способности…
    Все это было приятно слышать, но куда клонит начальник политотдела, я не понимал.
    — Дело серьезное. Весной следующего года может поступить предложение попробовать свои силы на технике, которая летает выше, значительно выше.
    — В испытатели?— это как-то не входило в мои планы.
    — Да, эта работа будет испытательная, но совершенно новая, в новой области.
    О чем это он? Неужели?!
    — Товарищ полковник…— с трудом произнес я внезапно пересохшими губами.— Товарищ полковник, вы не о космической работе говорите?
    Иван Карпович долго молчал. Потом кивнул головой.
    — Что я должен делать? Может, надо рапорт написать?
    Мне казалось, если этот вопрос не решится теперь, то другого такого момента не будет.
    — Рапорта не надо. Летай, совершенствуй мастерство. О разговоре — никому ни слова. Весной следующего года будет отбор в отряд космонавтов. Командир дивизии, командир полка и я будем рекомендовать тебя, Зудова, других молодых летчиков. Готовься. На этом все.
    Я готов был, отбросив субординацию, броситься, обнять и расцеловать начальника политотдела. Появлялась реальная надежда. Никуда не надо писать, никуда не надо ехать. Отбор будет здесь, у нас, в нашем полку. Ошеломленный, выскочил из кабинета. Шел на стоянку, еле сдерживаясь, чтобы не побежать от радости…
    В 1972 году я случайно встретил Ивана Карповича Петракова в Минске. Он меня не узнал, удивленно смотрел на меня: откуда я знаю его имя, отчество.
    — Товарищ генерал-лейтенант, это я, бывший лейтенант Коваленок, помните? Вы рекомендовали меня в отряд космонавтов.
    Я только что получил воинское звание подполковника, и Иван Карпович стал заинтересованно расспрашивать о службе. Мы долго прогуливались по Минску, любуясь городом. Минск действительно красив, уютен, спокоен, чист, живет в своем обычном ритме. Из его научных центров протянулись нити и к космодрому. Спектральная и оптическая аппаратура уже разрабатывалась учеными-земляками в Институте физики АН БССР, в Институте химии. Тесное сотрудничество космонавтов с учеными Белоруссии в различных сферах дает научные результаты. Активными участниками исследований в области верхней атмосферы, природных ресурсов земли, океана стали Леонид Иванович Киселевский, академик АН БССР, ректор нашего университета, Владимир Ефимович Плюта, Борис Илларионович Беляев и многие другие.
    В совместных творческих поисках будет создана спектрометрическая микропроцессорная система «Скиф» для исследования атмосферы, океана, земли. Эта система заняла ведущее место в составе научного оборудования орбитальных станций «Салют-7» и «Мир».
    Первому венгерскому космонавту Берталану Фаркашу, который принимал участие в эксперименте «Курс-85» со своей спектральной аппаратурой, очень понравился наш отечественный «Скиф». Мы поднялись на самолете над полями Курской области и посмотрели прибор в работе. Понравились удобство в эксплуатации, простота в считывании получаемой информации, а также возможность регистрировать звуковую информацию на диктофон и одновременно фотографировать исследуемые объекты.
    С позиций сегодняшнего дня я затрудняюсь сказать, правильно ли строил свою жизнь, так целеустремленно стремясь к новому. Видимо, не все от нас зависело. Но очень многое зависело и от нас. Время пришло такое. Оно выбирает нужных людей. Я называю это время гагаринским.

Время выбирает нас

    Воздушный шар и оранжевая гондола с тремя пассажирами медленно и величаво плывут над окрестностями Мангейма. С земли — замечаю — нас приветствуют. Останавливаются автомашины на дорогах, из них выходят люди, провожая взмахами рук трех пассажиров в оранжевой гондоле. Я вспоминаю, как тогда поймал себя на мысли, что по психологическому воздействию увиденное и ощущаемое с высоты птичьего полета сродни чувству, охватившему меня при первом «космическом» взгляде через иллюминатор на Землю. Владелец клуба воздухоплавателей и командир нашего импровизированного международного экипажа Бюшер нарушил наше молчаливое восхищение вопросом. Он обращался ко мне, спрашивал, трудно ли было решиться стать космонавтом и как было принято решение выбрать эту профессию. Бюшер хотел узнать, что стало решающим толчком для этого. Сколько раз мне доводилось отвечать на подобные вопросы, но ни разу никто не спрашивал именно о решающем моменте. А ведь он есть у каждого человека. Фантазия, мечта, цель… Они выстраиваются в строгий ряд закономерностей, вытекая друг из друга, чтобы однажды сердце ощутило, а рассудок согласился с ним, что твой жизненный путь должен быть именно таким, а не иным. Иногда это ощущение рождало в моей фантазии образ всадника, летящего по степи на быстроногом скакуне. Поводья судьбы в его руках. Повернет влево — перед ним одна картина, пустит скакуна прямо — новый горизонт мчится навстречу, свернет вправо — тоже открывается неизвестное. Но где он, тот, самый верный, самый главный путь?! Как выбрать его, чтобы никогда потом не мучили сомнения, что взялся не за свое дело, пошел не по своей дороге. Много написано о разочарованиях, причина которых — ошибки при выборе профессии. Где та школа, где тот урок, где тот педагог, которые научат правильно выбирать свой жизненный путь и определять, правильно ли принято решение? С позиций сегодняшнего дня ясно: каким бы путем ты ни шел, ветер жизни всегда будет дуть в лицо. Да и ветры бывают разные — от нежных и теплых дуновений до холодных колючих струй. Что делать? Повернуть и подставить спину? Может, и есть попутные ветры счастья, не знаю. Но мне кажется, что движение навстречу — суть жизненного пути. Однако нужно было ответить на вопрос Бюшера, и я стал вспоминать…
    Шли будни летной службы. Полеты заполнили всю мою лейтенантскую жизнь. После полетов оставалось свободное время. Как им распорядиться? Начал готовиться к поступлению в Военно-воздушную академию. В чемодане появились учебники по высшей математике, физике, аэродинамике. Никто не удивлялся, когда в командировках, в гостиничных номерах, во время перелетов заставал меня над матанализом.
    В полеты на поиск космических объектов я стал летать все чаще и чаще. Ощущение, что моя профессиональная работа вплотную приблизилась к космосу, не давало покоя. В марте 1965 года снова ушли в командировку — предстояла работа по пилотируемому полету. На аэродроме наш экипаж готовился к встрече космонавтов. В космосе были Павел Беляев и Алексей Леонов. А 18 марта 1965 года человечество впервые услышало сообщение:
    — Человек вышел в открытое космическое пространство! Человек в космическом пространстве!
    На экранах телевизоров всему миру было показано фантастическое зрелище: человек парил в космосе, а под ним медленно плыла Земля. Настроившись на частоту космической связи, я жадно слушал переговоры космического экипажа с Землей. Слышно было только экипаж. Мы поняли, что корабль сориентирован и пошел на посадку. А дальше случилось неожиданное. Павел Иванович Беляев и Алексей Архипович Леонов приземлились в нерасчетном таежном районе под Пермью. Собрались лететь под Пермь и мы, но отправили другой экипаж. Как же было обидно! Однако жизнь подтвердила впоследствии, что жизненные ситуации подчинены строгой закономерности. Огорченный до предела тем, что не пришлось лететь на ретрансляцию связи с экипажем, я не мог и предположить, что ровно через два месяца буду брать автограф у Павла Ивановича Беляева, а перед этим произойдет встреча с Юрием Гагариным.
    Однажды по возвращении с задания меня срочно вызвали к командиру полка Алексею Ивановичу Бабичеву. Явился. Доложил. В кабинете, кроме командира, находился незнакомый мне генерал-лейтенант.
    Алексей Иванович представил меня генералу, дал краткую характеристику. Генерал внимательно выслушал его, а потом… завел со мной разговор о жизни, о полетах, о планах на будущее. Я подробно отвечал на вопросы, а сам безуспешно пытался понять, в чем тут дело, откуда у генерал-лейтенанта такой пристальный интерес к моей скромной персоне? И вдруг — как гром с ясного неба:
    — Так вот, мы хотим рекомендовать вас для поступления в отряд космонавтов. Доверие и ответственность очень высокие, поэтому спрашиваем ваше мнение и согласие.
    Мне показалось, что кабинет покачнулся. Я непроизвольно вцепился в край стола. Сколько ждал этого момента, а он застал меня врасплох. Спрашивают моего согласия!.. Да я!.. Хотелось крикнуть, что не только согласен, но готов на все во имя этой цели.
    Пауза затянулась. Я искал слова — точные, четкие, которые могли бы выразить чувства, охватившие меня, но, не найдя их, выдавил что-то несвязное:
    — Не знаю, справлюсь ли… Дело ведь очень сложное… Опытные летчики летают…
    Генерал улыбнулся.
    — Так ведь не сразу же лететь. Если пройдете медицинскую комиссию, а она, предупреждаю, очень строгая, то в Центре подготовки вам еще придется долго и серьезно учиться и работать, прежде чем станете космонавтом.
    Я непроизвольно перебил генерала:
    — Товарищ генерал, если честно сказать, то я столько мечтал об этом, так ждал этого дня! Я согласен, безусловно, согласен! Но страшновато как-то…
    Полковник Бабичев и генерал рассмеялись.
    На прощанье мне сказали, что надо ожидать вызова в Москву.
    Выходя из кабинета, столкнулся лицом к лицу с Вячеславом Зудовым. Успел шепнуть ему, что предлагают вступить в отряд космонавтов.
    Вот оно, долгожданное мгновение! Сколько же лет прошло с октября 1957 года? Восьмой год… Как много!
    Долгие полчаса я ожидал Вячеслава. Когда он вышел из кабинета, по широкой улыбке я понял, что ему предложили то же, что и мне. Кстати, заметил Вячеслав, просили передать мне, чтобы… ну, словом, чтобы мы не распространялись о разговоре. Конечно, надо помолчать. Ведь могут вообще не вызвать, а кличка «космонавт» к нам «прилипнет» навсегда.
    Но вызов пришел.
    В Москве кандидатов в отряд принимал генерал-лейтенант Николай Петрович Каманин. С каждым из нас он беседовал отдельно. Легендарный человек, один из самых первых Героев Советского Союза — на его Золотой Звезде номер 4. Спасение челюскинцев и полет Юрия Алексеевича Гагарина связаны и с биографией этого прославленного летчика. Встретиться с таким человеком, беседовать с ним — уже одно это можно считать подарком судьбы.
    Разговор был непростой. Я чувствовал, что генерал, задавая вопросы, в первую очередь стремился понять, кто перед ним — романтик, которого захватила всеобщая увлеченность космосом, или человек твердых убеждений, ищущий свое призвание на неизведанном пути? Кто бы мог посоветовать, как ответить на вопрос Николая Петровича:
    — Скажите, товарищ Коваленок, чем вы руководствовались, когда давали согласие на вступление в отряд космонавтов? Что вас привлекает в этой профессии? Возможность стать известным? Слава? Тяга к героическим делам? — глядя в глаза, спросил герой челюскинской эпопеи.
    Наверное, у каждого бывают мгновения, когда хочешь высказать все, что переполняет душу, но волнение сковывает тебя, мысли твои разбегаются, ты путаешься в словах, стыдишься своего косноязычия, мучаешься, и от этого твоя речь становится еще более бессвязной.
    Нечто подобное пережил и я, отвечая на прямой вопрос Николая Петровича Каманина. Сейчас трудно восстановить в памяти этот ответ. Да, признаться, я и тогда не смог бы повторить его слово в слово. Помню, говорил о том, что не к славе стремлюсь, что мечта о полетах в космос родилась еще на школьной скамье. Ради этого и в авиацию пошел. Что освоение космоса, полеты к другим небесным телам со временем станут для человечества одной из сфер деятельности. В разные периоды жизни нашей страны старшим поколениям доводилось решать сложные задачи, и для этого Родина призывала своих сыновей. Теперь время выбирает нас, и если я нужен Родине, если мне будет оказано доверие, то сделаю все, что от меня зависит, чтобы оправдать его. Я готов выполнить любое задание, если стану космонавтом…
    Насколько помню, говорил долго, искренне и временами, видимо, очень высокопарно. Николай Петрович слушал внимательно, не перебивая. Когда я кончил, он встал из-за стола и какое-то время ходил по кабинету. Молчал. Думал. О чем? Может, вспоминал свой полет, полный риска и желания помочь людям, оказавшимся в беде? Может, сравнивал мой ответ с ответами других кандидатов?
    Но вот он остановился напротив и ровным спокойным голосом произнес:
    — Правильно понимаете свою задачу, товарищ Коваленок. Да, вашему поколению суждено осваивать космическое пространство. Время выбрало Гагарина, большая ответственность падает на всех, кто пойдет за ним, в том числе и на вас.
    Он улыбнулся и совсем другим голосом сказал:
    — Я верю, что ты станешь космонавтом, обязательно станешь.
    Впоследствии я удивился острой памяти Николая Петровича Каманина. Сколько людей прошло через его кабинет, а он запомнил этот разговор и в 1969 году, поздравляя с успешной сдачей государственного экзамена на присвоение квалификационного звания «космонавт», вспомнил о нем.
    Из кабинета Каманина все, кто прошел собеседование, направлялись в госпиталь.
    В палате № 17 встретились три балашовских выпускника. На соседних койках расположились Вячеслав Зудов и Геннадий Сарафанов.
    Каждый день убеждал в правоте напутственных слов Юрия Алексеевича Гагарина. С нами, группой молодых пилотов, которым предстояло проходить медицинский отбор в госпитале, он встретился во дворе поликлиники ВВС. Подошел к нам, поинтересовался, как идет медицинский отбор, как привыкаем к новой обстановке.
    — Отнеситесь самым серьезнейшим образом к медицинской комиссии, — напутствовал он.— Надо быть постоянно собранным. Шутки летчика с медициной порой заканчиваются плачевно.
    Прохождение медицинской комиссии длилось долго. Строгая комиссия находила порой глубоко скрытые изъяны в здоровье молодых пилотов. Нечто подобное едва не произошло и со мной. Когда сейчас я рассказываю об этом случае, у всех он ничего, кроме улыбки, не вызывает. А ведь мне тогда было совсем не до смеха. Произошло же вот что.
    Тогда, два с лишним десятка лет назад, медики весьма придирчиво исследовали наше здоровье по всем параметрам. Но особое внимание обращали на вестибулярный аппарат. Те из кандидатов, кто «проходил» кабинет отоларинголога, чувствовали себя значительно увереннее.
    Исследования вестибулярного аппарата у меня были позади, но однажды снова пригласили в ЛОР-отделение. Оказалось, что забыли проверить пятое чувство — обоняние.
    Сидя перед начальником отделения, я нюхал по очереди флакончики из темного стекла с какими-то жидкостями и говорил, чем пахнет. И вот на одном флакончике, что называется, споткнулся. Нигде и никогда не встречал этого запаха.
    Удивленный врач несколько раз понюхал содержимое флакона и снова поднес его к моему носу. Однако и на этот раз я не смог определить запах.
    Врач начал расспрашивать, были ли у меня в детстве травмы головы, падения, серьезные ушибы. Следует сказать, что обоняние — один из важнейших, главных показателей состояния центральной нервной системы. Нет, ответил я, никаких травм, серьезных ушибов, ничего подобного в моей жизни не было.
    Отставив в сторону злополучный флакон, врач вздохнул и потянулся к моим документам. Я не поверил своим глазам, прочитав заключение отоларинголога: «Не годен». «Приговор» был подчеркнут красным карандашом.
    Иван Иванович Брянов — он возглавлял отделение — вежливо попрощался со мной. Я вышел в коридор, прислонился к стене. Только бы удержаться, не зареветь, как ребенок.
    Постоял, отдышался, вспомнил слова Юрия Алексеевича и вернулся к двери, из которой недавно вышел. Попросил разрешения войти и обратился к Ивану Ивановичу:
    — Товарищ полковник, а что же все-таки там было?
    Брянцев оторопело уставился на меня.
    — Ты что? Валерианку не можешь распознать? Да как же ты вообще живешь, не различая запахи?
    — Запахи-то я различаю — сами только что убедились, а вот с валерианкой встречаюсь впервые. А для чего она применяется?
    Брянов, охватив руками голову, закачался в кресле, сестры и врачи дружно захохотали. В этот момент в кабинет начальника ЛОР-отделения вошел Павел Иванович Беляев.
    — Павел Иванович, — обратился к нему Брянов, — вы можете представить человека, который ни разу в жизни не встречался с запахом валерианки?
    — Это, должно быть, очень счастливый человек, — улыбнулся Павел Иванович Беляев.
    — Согласен с вами, но только что я чуть не погубил одного из будущих космонавтов. Вот перед вами Коваленок — один из тех счастливчиков, которые не знают этого аромата.
    Тут же полковник Брянов зачеркнул «Не годен» и жирно вывел слова, определившие мою дальнейшую судьбу: «Годен к специальным тренировкам».
    Еще не до конца осознав происшедшее, я достал открытку и попросил у Павла Ивановича Беляева автограф для комсомольцев своей эскадрильи. Космонавт-10 написал на ней: «Комсомольцам и молодежи третьей эскадрильи желаю успехов в службе, работе, учебе и большого счастья на жизненном пути». Эта открытка стала дорогим документом в Ленинской комнате нашей эскадрильи.
    Через несколько минут в палате до меня окончательно дошло — что случилось в кабинете отоларинголога. Начался настоящий нервный озноб. Спросил у дежурной сестры, что надо принимать в моменты сильного волнения. Сестра поднесла мензурку, в которую накапала коричневой жидкости — валерианка!
    В моей космической биографии был еще один случай, связанный с валерианкой.
    4 сентября 1978 года на орбитальной станции «Салют-6» произошло короткое замыкание, что могло привести к серьезным последствиям.
    После ликвидации возгорания, представив возможный исход событий, ощутили заметное волнение. Помня о случае в кабинете отоларинголога, я развернул бортовую аптечку. Но… валерианки в ней не было. Дружный хохот раздался в космическом доме. Смеялись от радости, смеялись, видимо, и от нервного напряжения.
    Выйдя на связь с Землей, подробно доложили о случившемся и тут же получили рекомендацию — принять валерианку. Мы вежливо поблагодарили за совет…
    После медицинской комиссии мне был предоставлен отпуск. Вот тогда-то я и женился. Нина все допытывалась, почему я так долго был в госпитале. Понимая, что нам вместе идти по жизни, я рассказал ей все о своих мечтах и устремлениях. Сегодня могу сказать, что она стала моим самым верным соратником в делах космических. А вот какую ношу она взяла на себя, мне стало понятно лишь после возвращения из первого космического полета — самого короткого и самого трудного. Но об этом потом.
    Осенью 1965 года меня вызвали на мандатную комиссию, председателем которой был Николай Петрович Каманин.
    В зале рядом со мной сидели знакомые по госпиталю летчики, штурманы, инженеры. Пожалуй, лишь один из десяти прошел через строгое «сито» медицинских комиссий.
    — Нижепоименованный личный состав ВВС…— прославленный летчик начал читать приказ о зачислении в отряд космонавтов.
    — Глазков, Дегтярев, Зудов, Климук, Кизим…— звучит со сцены. Жду свою фамилию, с волнением прислушиваюсь к голосу Николая Петровича.
    — Рождественский, Сарафанов…
    Еще несколько фамилий, и список кончился.
    Вся наша семнадцатая палата — Дегтярев, Зудов, Сарафанов — зачислены в отряд космонавтов. Меня среди них не оказалось.
    Встречаюсь взглядом с Каманиным.
    — Поздравляю всех зачисленных в отряд советских космонавтов…— произносит напутственные слова Николай Петрович.
    К концу слышу:
    — Сегодня мы не смогли взять всех, кто годен к космической работе. Вы будете нашим резервом.
    Вечером того же дня поезд увез меня в полк. Что ж, если надо, побуду в резерве.
    Интенсивная летная работа отодвинула на задний план мои переживания. В ноябре Вячеслав Зудов уехал в Звездный городок. Мы не смогли попрощаться — я был в командировке. Возвратившись, нашел в летной книжке его записку: «Володя, жду тебя в Звездном городке. Произошла какая-то случайность. До скорой встречи!»
    О том, что же это была за «случайность», я узнал много лет спустя. Сентябрьским днем 1965 года на космодроме к Сергею Павловичу Королеву обратился специалист, готовивший ракетно-космические комплексы к полетам. Этот человек прошел медицинскую комиссию, но по каким-то причинам не был включен в список зачисленных в отряд. Кто-то, имевший доступ к спискам, сообщил ему об этом, и он добился встречи с Главным конструктором.
    Авторитет Сергея Павловича был огромен. После его звонка генерал-лейтенанту Каманину чей-то карандаш прошелся по моей фамилии. Впрочем, эта участь могла постигнуть любого другого. Вот и вся «случайность».
    Я не называю сейчас фамилии этого человека не потому, что из-за него тогда был исключен из списка. Причина более серьезная. Уверовав в силу протекции, этот претендент в космонавты не отдал должного учебе, показал слабые знания и, в конце концов, был отчислен из отряда.
    В полку продолжалась напряженная работа. 1966 год прошел в полетах. Летал много и с большой охотой. Много сил и времени отдавал комсомольским делам, хотя трудно было сочетать общественную работу с полетами.
    Командование полка с вниманием следило за моей летной подготовкой. А командир эскадрильи подполковник Юрий Александрович Мироедов постоянно был в курсе моих дел. Неоднократно я был свидетелем его «драк» с другими комэсками и заместителями командира полка за каждый летный час для меня, за каждое плановое упражнение. Мастер своего дела, человек исключительного педагогического такта, Юрий Александрович сделал все от него зависящее, чтобы после долгого перерыва я занял свое место в боевых порядках полка.
    В канун нового, 1967, года меня назначили исполнять обязанности командира отряда. Накануне состоялся разговор с Дмитрием Федоровичем Полкановым, замполитом полка. Напоминая о высоком доверии, он советовал не зазнаваться, беречь добрые взаимоотношения со своими товарищами, быть внимательным к подчиненным. В то же время, говорил он, надо быть принципиальным, требовательным, честным, не заискивать перед старшими и никогда не подчеркивать свое командирское положение.
    Требовательность к себе должна быть всегда на первом месте. Нельзя останавливаться на достигнутом, надо постоянно двигаться вперед, пополнять свои знания. Простые и понятные истины. Но как они помогают в жизни. Наметил цель — не жди, что она к тебе придет, а сам иди к ней, но не бросайся сломя голову, а шагай уверенной поступью.
    Полеты, полеты, полеты… Чем больше летаешь, тем больше хочется. Это у всех летчиков так. Небо манит, в небо тянет. Там простор, оттуда виднее величие и красота Земли, к тому же там начинается космос.
    Февраль 1967 года почти весь прошел в командировках. Я выполнял все виды полетов днем и ночью в простых и сложных метеоусловиях. Всегда хотелось на задание, на самое сложное. Дома же меня теперь ожидала семья. Нина и маленькая Инесса у порога всегда говорили одни и те же слова: мы тебя ждем. Какое это счастье, когда тебя ждут! Чувствуя это, хочется все делать лучше, быть красивее.
    Нина никогда не подчеркивала, что провожает меня на полеты — провожала на работу. Много лет спустя, когда после завершения космических полетов мне снова придется много и интенсивно летать на самолетах, она скажет, что не хотела, чтобы мне передалась даже малая часть ее волнения, вызванного долгими ожиданиями. Я же никогда не говорил ей, что чувствовал ее волнение постоянно. Да, видно, ни одна жена летчика не может быть равнодушной к полетам мужа.
    Инесса щебетать стала рано. Моя фуражка, погоны, нагрудные знаки интересовали ее больше, чем игрушки и куклы.
    — А что это?— то и дело спрашивала она.
    Однажды в конце февраля, вернувшись вечером с задания, я увидел Нину необычно взволнованной. Она протянула мне конверт.
    — Тебя снова вызывают на комиссию. Ехать надо сегодня, утром ты должен быть у генерала Каманина, — коротко пересказала она содержание письма.
    Сборы были недолги.
    При встрече Николай Петрович Каманин спросил:
    — Решение не изменили, товарищ старший лейтенант? Я рад, что вы много летали и получили квалификацию военного летчика 2-го класса. Это поможет вам при подготовке к космическим полетам, да и в полетах пригодится.
    Он говорил со мной так, словно я уже был в отряде космонавтов.
    В госпитале все повторилось снова. Однако было заметно, что врачи относятся к нам уже как к старым знакомым — меньше вопросов, меньше «придирок».
    Прибыли Ляхов, Малышев, другие кандидаты, знакомые по 1965 году.
    В марте мы прошли медицинскую комиссию, и нам объявили о зачислении в отряд космонавтов. Оставалось ждать вызова в Звездный городок.
    Дома с Ниной начали сборы. Хотя и невелик домашний скарб, но первый в жизни переезд на новое место все равно дело хлопотное. Ящики, чемоданы заполонили квартиру.
    И вдруг в самый разгар сборов прибыл посыльный с приказом командира полка срочно явиться в часть в готовности к вылету.
    «Похоже, и теперь не видать мне Звездного… Видно, снова не подошел чем-то… Снова какая-то «случайность»… Значит, не судьба быть мне там…»
    С этими мыслями прибыл на командный пункт. В классе подготовки к полетам кропотливо работали «поисковики». Здесь же и мой экипаж: правый пилот, штурман, радист. Через минуту стало ясно: к Звездному срочный вызов не имеет никакого отношения — просто предстоит обычная работа, полет на поиск по программе пилотируемого космического полета. В это время на космодроме стоял готовый к старту новый космический корабль «Союз-1». Лететь на нем должен был Владимир Михайлович Комаров.
    В классе подготовки впервые после возвращения из Москвы я встретил командира полка. Он поздравил меня с зачислением в отряд космонавтов и посоветовал на задании работать не расслабляясь. Я был полностью согласен с ним — пока не придет приказ, надо летать, летать, летать.
    Прекрасным солнечным апрельским днем приземлились на аэродроме Байконура — предстояло работать отсюда.
    Старт космического корабля состоялся 23 апреля 1967 года в 3 часа 35 минут. Наш экипаж в готовности номер один находился в самолете. Все мы видели старт Владимира Михайловича Комарова. Не скрою, мысленно представлял, что когда-нибудь вот так же будет стартовать и мой корабль. Интересно, думал я, что буду чувствовать тогда, с каким настроением, с какими мыслями уйду в полет?
    Владимир Михайлович шел испытывать новый космический корабль «Союз-1», первый из серии кораблей, которым предстояло трудиться до 1981 года. Через четыре года, в мае восемьдесят первого, Леонид Попов вместе с космонавтом Румынии Думитру Прунариу на корабле «Союз-40», последним из этой серии, пристыкуются к станции «Салют-6». Встречать их в качестве хозяев орбитального дома будем мы с Виктором Савиных. Вот так совпало: я видел старт «Союза-1» и был свидетелем работы на орбите «Союза-40».
    В положенное время мы взлетели, пришли в зону, определенную для нас. В зоне барражирования настроились на частоту передатчика Владимира Михайловича Комарова. С приемом что-то не ладилось, но радист доложил, что слышал фразу командира «Союза-1»: «До встречи на Земле». Корабль пошел на посадку.
    Через несколько минут произойдет катастрофа: не раскроется основной парашют, а запасной запутается вокруг неотстреленного основного.

Байконур — Звездный — Байконур

    Командировка закончилась. Шумный многоязычный международный аэропорт во Франкфурте-на-Майне. Я в людском потоке, двигающемся на посадку. Короткое прощание с товарищами, которые оставались работать на выставке, и через несколько минут самолет взял курс на Москву.
    Снова прильнул к иллюминатору. Хотелось определить момент прилета на свою территорию, как я это делал в космических полетах: находил Буг в районе Бреста, потом — шоссе Брест — Москва, а далее начинался поиск знакомых и дорогих мне мест.
    Через некоторое время понял, что мысли мои совсем в другом месте и в другом времени. Я снова вернулся в год 1967, в год встречи со Звездным городком. Много о нем написано журналистами, писателями, космонавтами. Мне кажется, что лучшие слова о Звездном городке еще не сказаны. Само рождение этого маленького, но очень уютного поселка в одном из самых живописных мест Подмосковья являет собой момент исторический. Строительство жилых домов, служебных помещений свидетельствовало о том, что страна наша взялась за освоение космического пространства основательно, подготовившись к этому моменту всем ходом своего исторического развития. Созрела научная мысль, окрепла промышленная база, технология, а главное — наши люди подготовились к открытию космической эры. Звездный городок родился закономерно, как конечная формула, вытекающая из множества посылок и доказательств. Он заполнился людьми — жителями Звездного городка. Не все они мечтали о космосе. Но пришло время, позвало их на новые дела. Они пошли. Пошли те, кому предстояло строить Звездный городок и кому суждено было в нем жить, работать. Звездному городку дано много нежных и поэтических названий. Для меня же Звездный городок ассоциируется с домом. Здесь наши семьи. Здесь ждут, отсюда — провожают. Все живут на виду друг у друга.
    Звездный городок я увидел впервые с воздуха. Заходил на посадку на аэродром и увидел его чуть-чуть в стороне от курса посадки. Это было в том тяжелом и памятном 1967 году, в год гибели Владимира Михайловича Комарова.
    В те дни я тоже был на Байконуре. Работали молча, перелетали молча. Каждый сопричастный к делу освоения космического пространства человек осмысливал, все ли сделано, что надо сделать, чтобы подобного в жизни космонавтики не повторилось. Можно ли на этом новом и неизведанном пути избежать подобных катастроф? Я был участником поисковых работ трех беспилотных кораблей, предшествовавших полету Владимира Михайловича. Два первых космических аппарата по различным причинам не возвратились на Землю. Возвращение третьего корабля я видел своими глазами. Посадка совершалась перед рассветом. Наш экипаж, находясь в зоне барражирования, видел его вход в плотные слои атмосферы. Кто-то высказал предположение, что он сядет на Аральское море. Так оно и получилось. Спустившись на парашюте, горячий корпус корабля начал медленно уходить под лед. Несколько метров парашюта, оставшихся на поверхности льда, позволили экипажу вертолета не упустить бесценный груз. После этого полета, считавшегося успешным, в полет ушел Комаров. Его гибель — результат стечения многих случайностей. Но тогда, сразу после трагедии, многие, в том числе и я, задавали себе вопрос: а не торопимся ли мы? Можно ли дать ответ на такой вопрос, я и сейчас не знаю. Кто знает, как и какими шагами идти по пути, по которому до тебя еще никто не ходил?
    В Байконуре я забрал группу специалистов, которые участвовали в подготовке и обеспечении полета Владимира Михайловича. В скорбном молчании размещались они на борту. Группа была большая, полет предстоял не из легких, так как от Байконура до Москвы предстояло лететь на высоте около 3600 метров. В апреле на этой высоте ощущается сильная болтанка. Я всматривался в потемневшие лица своих пассажиров и неожиданно увидел Николая Федоровича Никерясова — он часто навещал нас во время прохождения медицинской комиссии. Поздоровались. Он представил меня группе офицеров. Это были космонавты. Николай Федорович сказал им, что вскоре и я буду в отряде. Я почувствовал внимание к себе со стороны моих будущих коллег.
    При подходе к аэродрому мои новые товарищи показали, в какой стороне находится Звездный городок. И я увидел его. Увидел краешком глаза — машина шла на посадку.
    Сколько раз я рисовал себе картину прибытия в Звездный городок, момент знакомства с ним. А вышло иначе. Еще не став жителем Звездного, я уже разделил с космонавтами большое горе. И со своими будущими коллегами познакомился тоже не во время официального представления, как это бывает по прибытии в часть, а в работе.
    22 марта 1967 года я подошел к проходной Звездного городка с женой и Инессой. Инесса, обвивая ручонками мою шею, спросила:
    — Мы здесь будем жить? А почему нет трамваев?
    Да, в Звездном трамваев нет. Дочь помнила трамвайную остановку под окном в том городе, где мы жили раньше.
    Дежурный по Центру подготовки, позвонив куда-то по телефону, пригласил следовать за ним. Начальника Центра Героя Советского Союза Николая Федоровича Кузнецова в Звездном не было. Дежурный подвел меня к двери, на которой значилось: Гагарин Юрий Алексеевич. Сердце забилось от волнения. Робко открыл дверь. Юрий Алексеевич встал из-за стола, выслушал доклад о прибытии на новое место службы. Предложил сесть, сам сел напротив. Беседа наша затянулась: то и дело разговор прерывали телефонные звонки. Как можно было понять, звонили из других городов, из Президиума Верховного Совета СССР, из ЦК ВЛКСМ.
    Пока Юрий Алексеевич разговаривал по телефону, я осматривал кабинет. Все здесь было просто и скромно. Таким же был и Юрий Алексеевич. Я смотрел на него и вдруг увидел себя, босоногого, бегущего за улетающими самолетами в «летчицкой шапке». Неожиданно куда-то исчезли робость и волнение. И почему-то пришло неожиданное ощущение, что в наших биографиях много общего.
    Поведение Юрия Алексеевича было настолько простым, а его ответы на телефонные звонки доброжелательны и многогранны по сфере интересов, что на какое-то мгновение мною овладело чувство растерянности. Меня поразила широта интересов космонавта номер 1. Невольно спросил себя: неужели и я буду заниматься вот такими вопросами, если смогу стать космонавтом? Ведь Гагарину приходилось помогать людям, хлопотать за участников Великой Отечественной войны.
    Наконец, положив трубку, Юрий Алексеевич спросил:
    — Один приехал или с семьей?
    Я ответил, что приехал с семьей и нас временно поселили в профилактории. И разговор пошел совсем не о космических делах, как я, признаюсь, ожидал, а о сугубо земном. Гагарин рассказал, что квартиры будут готовы месяца через два. Он тут же стал прикидывать, как мне лучше поступить: пожить в профилактории или определиться к кому-нибудь из молодых космонавтов? Я ответил, что жена, дочь и моя мама уедут к родителям жены: Нине как раз предстояла сессия в институте. Юрий Алексеевич поинтересовался, что я собираюсь делать с мебелью, книгами и вещами, которые мы привезли с собой. Тут же посоветовал: мебель — стол, книжный шкаф, два кресла, четыре стула и журнальный столик — разместить в свободном гараже. Книгам тоже нашлось место.
    Около часа шла беседа, и ни одного слова о дальнейшей моей службе. Обладая исключительным тактом, Юрий Алексеевич понимал, что я сгораю от желания узнать о предстоящей работе. Словно прочитав мои мысли, он улыбнулся и сказал:
    — Вот что, Володя, надеюсь, в отряд космонавтов ты прибыл надолго. Поэтому о служебных делах и проблемах поговорим, когда соберется вся ваша группа. Сейчас же тебе надо устроиться, побеспокоиться о семье, стать на довольствие в летную столовую. Запомни правило — сначала обустрой все свои житейские дела, все до мелочей, тогда служба и работа пойдут нормально.
    На этом и закончился наш разговор. Выйдя из кабинета, я некоторое время постоял на крыльце напротив мозаичного портрета В. И. Ленина на стеле, возвышавшейся среди цветника. Было приятно на душе от разговора, от заботы такого известного и такого доброго человека. «Сначала обустрой все свои житейские дела, все до мелочей, тогда служба и работа пойдут нормально». Как часто это забывают! Иногда даже можно услышать укор в чей-то адрес: мол, сначала думает о себе, о своем личном, а о работе уже потом. Я же полностью согласен с Юрием Алексеевичем: если у человека есть условия для жизни, если он не волнуется и не переживает за семью — его работа всегда будет плодотворной.
    В музее Звездного городка в мемориальном кабинете Юрия Алексеевича Гагарина на рабочем столе лежит календарь. На одном из его листков есть сделанные карандашом записи. Под номером четыре значится: «Летная подготовка транспортников». К этой строчке я имею самое непосредственное отношение.
    В отряде космонавтов я начал летать на самолете МИГ-15. Но мне не хотелось расставаться с полетами на АН-12. Мыслями о необходимости полетов на транспортных самолетах как-то поделился с Юрием Алексеевичем. И вот 26 марта он пригласил меня в кабинет и коротко спросил:
    — Какие аргументы в пользу полетов на АН-12?
    Я предполагал, что в перспективе космические полеты будут осуществляться на орбитальных станциях. Размерами, количеством приборов и оборудования они должны были чем-то напоминать, по моим понятиям, большие самолеты.
    — Полагаю, в управлении орбитальными станциями и большими самолетами что-то общее будет: экипаж, количество эксплуатируемых систем, приборного оборудования, — ответил я.
    Юрий Алексеевич задумался. Потом взял карандаш и сделал запись: «Летная подготовка транспортников». Кстати, это касалось не меня одного — Зудов и Сарафанов до прихода в Центр тоже летали на транспортных самолетах.
    — Серьезный вопрос. Я его вынесу на обсуждение методического совета, — подвел итог разговора Юрий Алексеевич.
    27 марта мне предстояло начать испытания в сурдокамере. Испытание одиночеством, тишиной и отсутствием связи с внешним миром. В этот же день после семилетнего перерыва Ю. А. Гагарин должен был начать самостоятельные полеты. Последнюю проверку его техники пилотирования проводил Владимир Сергеевич Серегин, 27 марта 1968 года они погибли. Не стало Юрия Алексеевича. Гагарин не мог не летать. Он готовился к новым космическим полетам. Он мечтал о полетах и на орбитальных станциях.
    К концу мая наша группа в составе 12 человек была в сборе. Задачи на ближайшие два года общекосмической подготовки нам ставил не Юрий Алексеевич, а Павел Иванович Беляев. Он был тогда командиром отряда космонавтов. Умудренный опытом, спокойный и рассудительный, обладающий необыкновенной эрудицией и глубочайшими познаниями в своей профессии, Павел Иванович вводил каждого из нас в суть предстоящей подготовки. Становилось понятно, что на пути к космическим полетам нам нужно будет, образно говоря, свернуть горы, горы научные. Нам предстояло пройти курс специальной медико-биологической, технической, астрофизической, ракетно-технической подготовки, освоить законы небесной механики и т. д.
    Нас было двенадцать молодых парней, избравших по велению времени и своему желанию увлекательный, но тернистый путь.
    Сейчас, двадцать лет спустя, неожиданно для себя вспомнил, как много ребят из нашей группы не побывали на космической орбите. Вслед за мной (а из нашего набора на работу в космос я ушел первым) выполнили космические полеты только Владимир Ляхов и Юрий Малышев. К большому сожалению, остальным девяти осуществить мечту не удалось. Они остались нашими товарищами, они вложили много труда в нашу подготовку, в выполнение программы космических полетов, но космос остался для них недосягаемым. С чувством высочайшего уважения отношусь к Николаю Степановичу Порваткину, Михаилу Николаевичу Бурдаеву, Владимиру Борисовичу Алексееву, Владимиру Тимофеевичу Исакову, Владимиру Сергеевичу Козельскому, с которыми долгие годы шли плечом к плечу на различных этапах подготовки к космическим полетам. Мои товарищи принимали участие в управлении космическими полетами. Это очень помогало мне в самые трудные минуты: на связь выходили друзья, понимающие тебя, предлагавшие свою помощь, свои знания. Они мысленно летали вместе с нами, проводили бессонные ночи за пультами. Не стоит делать секрета из того, что ко многим из них была несправедлива судьба, а к некоторым — необъективные коллеги.
    Вячеслав Зудов, уже заканчивавший последний этап общекосмической подготовки, на правах старожила и ветерана знакомил меня с особенностями предстоящей работы. Мы оба были рады встрече, рады тому, что снова рядом.
    Иногда мы переоценивали силы и возможности. Приведу такой пример.
    У меня долго не получалось одно из упражнений: ходьба по натянутому канату. Стоило мне ступить на канат, он начинал вибрировать с огромной частотой. Два-три шага — и я на земле. Вся группа проходит, а я падаю. Советы — советами, а ходить по канату я так и не могу. Тренироваться начинал с восходом солнца, мучился после окончания рабочего дня. Вскоре решил так: не смотреть на провод троса, а идти по нему с поднятой головой. Смотрю на горизонт, а внутренним чувством «вижу» натянутый трос. Одно прохождение, второе… Нога проваливается в пустоту — и сильный стальной тросе начинает снимать кожу с голени. Сначала роса из кровавых капель, а потом… Хирург, видавший виды врач, прооперировавший не одну сотню людей в годы войны, при первом взгляде на мою голень отвел глаза и тяжело вздохнул. Врач отреагировал коротко, но его слова раздались для меня взрывом:
    — Ты космонавтом не станешь. Эта работа не по тебе, понял?— сказал он прямо в глаза.
    Видимо, пробежавшие по моему лицу тени заставили его добавить:
    — Никогда не станешь космонавтом, если на опасных снарядах будешь работать без страховки.
    Это был совет, в котором нуждался не только я, но и многие другие горячие натуры. Некоторое время спустя Владимир Ляхов, занимаясь в бассейне по «собственной» программе, неудачно выполнил двойное сальто, прыгая с трехметровой вышки, он ударился лицом о поверхность воды и сильно ушиб глаза. Из бассейна он смог выбраться только с помощью товарищей.
    Конечно, это были безрассудные поступки, но нам так хотелось сделать все как можно лучше — вот и возникал «перебор».
    Испытаний было много. На центрифуге при десятикратных перегрузках кровь выступала между лопатками. Не сразу врачи отыскали причину, не сразу поняли, что это происходит не из-за слабости капиллярной системы, а от неправильной позы, когда часть спины не соприкасается с ложементом. Темнело в глазах в термокамере, звенело в ушах от оглушительной тишины в сурдокамере, терялось ощущение верха и низа при вращении в трехстепенном роторе. Казалось, что вместе с вращающимся барабаном, на который нанесены черно-белые полосы, вращаются и твои мозги. Зато на парашютные прыжки и полеты мы шли с нескрываемым удовольствием.
    Знакомство с космонавтами и специалистами Центра произошло как-то незаметно, буднично. Наша группа долго держалась в стороне, мы были самые младшие и, естественно, стеснялись. Но частые встречи на полетах роднили нас, молодых, с ветеранами: Г. С. Титовым, В. Ф. Быковским, В. А. Шаталовым, Г. Т. Береговым, А. В. Филипченко, Г. С. Шониным. Мы жили одним коллективом, одной семьей. «Старики» были просты и доступны, всегда охотно делились опытом.
    В каждой группе была своя «напряженка». Гагаринский отряд заканчивал учебу в академии имени Н. Е. Жуковского. Г. Т. Береговой, В. А. Шаталов, Г. С. Шонин, А. В. Филипченко и другие готовились к космическим полетам. Они тренировались каждый день.
    Группа, в которой был В. Зудов, после сдачи государственных экзаменов была распределена по конкретным направлениям космической программы.
    Мы же «грызли» гранит науки. Ушли, отсеялись те, кто думал, что самое главное — быть зачисленным в отряд. На деле все оказалось значительно сложнее.
    Однажды, неожиданно для меня, Герман Степанович Титов предложил поехать вместе с ним на предприятие, которое выпускало кресла, катапульты, скафандры и другие системы жизнеобеспечения космонавтов. Два часа в один конец и столько же — обратно. Четыре часа я беседовал с космонавтом номер 2! Мы говорили о проблемах будущих полетов. Герман Степанович был во многом категоричен, но его выводы оказались пророческими: на одном энтузиазме в нашем деле далеко не уйдешь. Глубокий анализ достигнутого, критическая и строгая оценка результатов — вот что должно стать нормой жизни для всех, кто занимается космосом. Главное — не почивать на лаврах, не довольствоваться достигнутым. Он говорил не об успехах, как это делали журналисты, а о результатах. Результаты же были и велики, и в то же время скромны. Шла подготовка к первой стыковке на орбите.
    Разговор с Германом Степановичем не прошел для меня бесследно. Со временем я как бы повторил его путь. В 1972 году он окончил Военную академию Генерального штаба. Спустя несколько лет эту же академию окончил и я. Кстати, на моей защите Герман Степанович Титов выступал в качестве официального оппонента. К моей великой радости, его отзыв на мою диссертацию был одним из лучших. После защиты, поздравляя меня, он сказал:
    — Вот теперь нас стало двое…
    Я не стал его поправлять. Нас двое стало со времени той нашей поездки.
    Наконец курс общекосмической подготовки закончен. Строгая Государственная комиссия оценила мои знания на «отлично». Николай Петрович Каманин — председатель Государственной комиссии, — поздравляя, задержал мою руку, долго молча смотрел в глаза. О чем он думал? О разговоре в Орске после гибели Владимира Михайловича Комарова?..
    Назначение я получил в отдел, который возглавлял Валерий Федорович Быковский. Прибыл. Представился. И сразу заметил озабоченность Валерия Федоровича. Вскоре стало понятно: по результатам подготовки я подходил, но Быковскому нужны были космонавты бывалые, уже летавшие в космос. Поэтому он тут же созвонился с Георгием Степановичем Шониным, и меня перевели в группу орбитальных полетов.
    После гибели Владимира Михайловича Комарова подготовка к очередному полету велась с особой тщательностью. Этот полет предстояло выполнить Георгию Тимофеевичу Береговому, а после, на январь 1969 года, намечался полет двух экипажей одновременно — Шаталова и Волынова, Елисеева и Хрунова. Но уже в октябре 1969 года в космосе будут работать одновременно три корабля с экипажами Георгия Шонина — Валерия Кубасова, Владимира Шаталова — Алексея Елисеева, Анатолия Филипченко — Владислава Волкова — Виктора Горбатко. Их в Звездном окрестили «великолепной семеркой». В какой-то степени и я был участником событий, связанных с этими полетами — работал на связи в одном из наземных пунктов управления.
    Как задолго до восхода солнца над горизонтом показывается первый луч, так на космическом горизонте появилось известие об орбитальной станции. Даже первые, довольно скупые сведения о ней поражали воображение — никакого сравнения с космическим кораблем. Но вот минуло не так уж много времени, станция — блок за блоком — начала обретать реальные формы, и нас изумили ее размеры, оснащенность, разнообразие операций и исследований, которые можно проводить на ее борту, время пребывания на орбите.
    Сердце подсказало, что работать на орбитальных станциях придется и мне. Вскоре были сформированы и первые экипажи на орбитальную станцию «Салют-1», началась их подготовка. Специалисты Центра заблаговременно готовили расчеты на управление полетом. Мне неожиданно предложили временно поработать оператором по связи с экипажами в Центре управления. Я согласился. Прежде чем управлять, надо изучить корабль «Союз» и станцию «Салют», а это означает, что вместе с экипажами я буду слушать лекции конструкторов, бывать на заводах-изготовителях, принимать участие в тренировках. Но это ведь не что иное, как подготовка к космическому полету!
    Мы, операторы, стали тенью наших экипажей. Чем бы ни занимались Алексей Леонов, Валерий Кубасов, Петр Колодин и их дублеры Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев, с ними всегда были и операторы.
    В 1970 году полет Андрияна Николаева и Виталия Севастьянова продолжительностью в 18 суток станет началом наступления на невесомость.
    Несколько раз я заходил тогда в комнату Виталия Севастьянова и видел, как он тренируется… ходить. Да, полет был не из легких. Самое страшное было в том, что в невесомости очень быстро развивалась атрофия мышечной системы. Специалисты разрабатывали комплекс борьбы с неблагоприятными факторами космического полета. Был создан специальный нагрузочный космический велосипед, велоэргометр, сконструирована «бегущая дорожка». Однако я не мог поверить в то, что эти устройства могут заменить весь комплекс нагрузок на ткани мышечной системы, применяемый в земных условиях. Задумался, как быть?.. Весь арсенал мышечной системы нужно было заставить работать поземному и в невесомости. Для этого надо научиться управлять своими мышцами, то есть усилием воли сокращать на заданное время любую из мышц организма. Сам и название придумал — статическое волевое управление мышечной системой. В 1978 году я его успешно применил в полете.
    Гибель Добровольского, Волкова и Пацаева глубокой болью отозвалась в нашем коллективе. Все мы задавали один и тот же вопрос: как, почему могла случиться эта трагедия? Понятным было только одно: спешки и беспечности в освоении космического пространства быть не должно. Работа в космосе — работа рядом со смертью. Это не бравада, это правда. В вакууме гибнет все живое. Если бы Добровольский, Волков и Пацаев имели скафандры, были бы они и сегодня среди нас. Но когда в шерстяных костюмах и жилетах они прощались с нами у ракеты, все считали, что так и должно быть. Никто не засомневался: «А если…» Это сказали потом.
    В истории космонавтики навечно остались имена Георгия Тимофеевича Добровольского, Владислава Николаевича Волкова, Виктора Ивановича Пацаева. Каждый год 12 апреля космонавты и жители Звездного приходят к Кремлевской стене. Приходят каждый со своими мыслями. Я же всегда прошу у них прощения, что был слишком несмел в то время, когда готовился работать с ними в качестве оператора. Ведь мог же задать этот вопрос. Мог, но не задал. Не хватило смелости пренебречь чьей-нибудь насмешкой: «Хочет показаться умнее всех». Не надо этого бояться. Только глупцы могут смеяться, ведь каждый вопрос — это ступень на пути познания истины. С конструкторами и специалистами — создателями космической техники — у меня впоследствии сложатся хорошие деловые отношения. Они ответят на тысячи заданных им вопросов и столько же зададут их мне после полетов в космос.
    Трагедия не остановила движения вперед, но она заставила переосмыслить многое. Через два года полеты возобновились. Были сформированы новые экипажи. Летом 1973 года в канун полета Василия Лазарева и Олега Макарова — они должны были испытать скафандры — мне впервые объявили о включении в состав резервного экипажа по программе долговременных орбитальных станций. Событие это всегда радостное в жизни космонавтов, это один из этапов становления, движения вперед. Из резервного экипажа последует переход в дублеры, а после дублирования — долгожданное назначение в состав основного экипажа. В любом случае включение в состав экипажей приближает время подготовки к космическому полету.
    Выведение на орбиту 26 декабря 1974 года орбитальной станции «Салют-4» предопределило мой дальнейший путь. Наш экипаж готовился по программе с полным напряжением. С уходом Леонова и Кубасова на программу «Союз — Аполлон» во главе нашей группы стал экипаж А. Губарева и Г. Гречко, за ним — В. Лазарева и О. Макарова, П. Климука и В. Севастьянова. Эпипаж Коваленка замыкал группу. Какая это была радость и какое счастье работать рядом с опытными космонавтами! Авторитет их был всегда высок. Мы их слушали, спрашивали…
    С особым удовлетворением мы осваивали программу предстоящего полета. Перед нами, участниками будущих длительных космических экспедиций, открывалась широкая научная перспектива. Накопленный опыт беспилотных и пилотируемых полетов позволял сделать вывод: освоение космоса даст человечеству много. Огромные перспективы открывались в области изучения Земли. Геологи первые получили реальную отдачу от использования космической информации о Земле при поиске полезных ископаемых, а также общей оценке природных ресурсов планеты. Без космической связи и телевидения уже невозможно представить нашу жизнь. Метеорология стала наукой космической.
    В программу космических исследований включались все новые и новые научные организации, исследовательские институты, министерства и ведомства. Астрофизики в своих проектах выносили на орбиту настоящие обсерватории, оснащенные большими телескопами. Ученые Государственного оптического института имени Вавилова получили постоянные пропуска в Центр подготовки космонавтов. Зная, насколько мы загружены, они старались использовать для беседы любую свободную минуту. На утренней зарядке, при переходах из корпуса в корпус, на прогулках рядом с нами были доктор технических наук профессор Александр Иванович Лазарев и кандидат физико-математических наук Сергей Вазгенович Авакян. Да, именно таким образом шла подготовка. Ведь инструкций, пособий, методик еще не существовало. На все проблемы надо было взглянуть уникальнейшей системой «глаз — человеческий мозг». Это дало свои результаты, и на борту орбитальных станций появились программы визуально-инструментальных наблюдений.
    Не заставили долго себя ждать океанологи, лесники, гляциологи, гидрологи, биологи и технологи. Огромная лавина научной информации навалилась на космонавтов. Во всем надо было разобраться, осмыслить, оценить свое место и роль в этой чрезвычайно сложной и ответственной работе. К тому же ученые требовали, чтобы каждый эксперимент выполнялся на самом высоком уровне — иначе никакой пользы добытые данные не будут иметь.
    Работа экипажа Алексея Губарева и Георгия Гречко на станции «Салют-4» подтвердила правильность взятого научного направления. Будущие кандидат технических наук А. Губарев и доктор физико-математических наук Г. Гречко доставили на Землю бесценный научный материал. Кстати, в этом полете впервые определились интересы членов экипажа в творческой работе. Алексей Губарев устремлял взгляд на Землю, Георгий Гречко — в неизведанный и таинственный космос.
    Работа на станции Петра Климука и Виталия Севастьянова увеличила интерес к космическим исследованиям. Геологические наблюдения Виталия Севастьянова на первый взгляд казались невероятными. По его словам, Уральские горы продолжаются на юге до территории Ирана. Уральский хребет скрывается под песками! Через толщу вод Атлантики Севастьянов увидел срединно-атлантический горный хребет. Петр Климук сделал зарисовку лучистой структуры зодиакального света.
    Скажу откровенно, накануне своих полетов у меня сложилось впечатление, что в космосе уже все известно. Но чем больше занимался, тем больше становилось обидно за свои знания. Как ничтожно мало было их накоплено до прихода в отряд космонавтов. К примеру, я почти ничего не знал о физических процессах в ионосфере, о существовании серебристых облаков на высотах 60–90 километров…
    Абсолютному большинству космонавтов и специалистов становилось понятно, что каждую крупицу знаний о космосе у природы надо отвоевывать. Победы не давались легко. 5 апреля 1975 года уходят в очередной полет Василий Лазарев и Олег Макаров. Радость и ликование от успешного старта прерываются через 292 секунды. Экипаж сообщил: отказал носитель, не запустилась третья ступень, и система аварийного спасения на высоте около 150 километров отделила корабль от носителя. Земное тяготение взяло экипаж в свои объятия… Приборы зафиксировали двадцатикратную перегрузку. Космонавты падали на горы Алтая. Василий Григорьевич Лазарев и Олег Григорьевич Макаров сегодня среди нас, живых. Но они прошли, как говорится, по острию лезвия… Их корабль приземлился в горах на заснеженный склон всего лишь в метре от пропасти трехсотметровой глубины. Они остались живы благодаря умению анализировать свои действия даже в критической ситуации. Корабль висел на парашютных стропах. А парашют накрыл сосну. По инструкции экипаж, убедившись в приземлении, должен отстрелить парашют, чтобы порывы ветра не протаскивали спускаемый аппарат по земле. В данной ситуации экипаж поступил правильно, приняв единственно верное решение: парашют не отстреливать. Они понимали, что совершают посадку в неизвестном районе, а поэтому действовали предельно собранно. Открыв люк, Олег Макаров в мгновение оценил ситуацию. Расстояние до обрыва — метр. Качающийся спускаемый аппарат — на натянутых стропах… Горечь неудачи смешалась с радостью: «Живы…»
    Но движение вперед было необратимым. Апрельскую неудачу и майский старт Климука и Севастьянова разделяло 48 дней. Мне предстояло стать командиром дублирующего экипажа.
    Дублер… Как много смысла в этом слове! Это ведь и очень сложное житейское и философское понятие. Дублеры идут нога в ногу с основным экипажем до последнего дня предстартовой подготовки. Дублирующий экипаж должен быть опорой и помощником основного во всем. После ухода в космос основного экипажа дублеры занимают место в Центре управления полетом. До последнего витка, до момента посадки они живут полетом, готовы прийти на помощь основному в любую минуту. Экипаж, прошедший этап дублирования, выходит на прямую дорогу подготовки к самостоятельному космическому полету.
    Я был назначен дублером Петра Климука. Мы готовились вместе по программе шестидесятитрехсуточного полета. И Климук, и Севастьянов до этого побывали в космосе. Виталий Севастьянов с Андрияном Николаевым, а Петр Климук с Валентином Лебедевым. Дублируя такой именитый экипаж, я многому научился.
    Я помню каждый шаг от трапа самолета до встречающей нас Государственной комиссии. Председатель стоял чуть впереди, улыбался. Я чеканил шаг по бетону космодрома, ощущал биение собственного сердца. Я был счастлив, очень-очень счастлив.
    — Товарищ председатель Государственной комиссии, экипаж прибыл на космодром для проведения предстартовой подготовки. Командир дублирующего экипажа — подполковник Коваленок.
    Взлетев с космодрома в апреле 1967 года, я вернулся туда в мае 1975. Маршрут космодром — Звездный — космодром вывел меня на прямую дорогу в космос. Мой самый сложный, самый трудный полет состоялся 9–11 октября 1977 года на «Союзе-25» с Валерием Рюминым.

Испытание на прочность

    После 140-суточного полета вместе с Александром Иванченковым мы отправились во Францию в составе советской делегации на авиационно-космическую выставку, которая традиционно проводится в Ле-Бурже. Задача наша была несложной: как участники 140-суточного, рекордного по тем временам, полета мы должны были провести серию встреч с посетителями салона, дать несколько интервью журналистам.
    После прибытия сразу же пошли осматривать выставочные залы. В зале США остановились в изумлении — поразило нагромождение самого современного авиационного вооружения: самолеты, бомбы, ракеты… Мониторы рекламировали технику и вооружение в действии. На экранах гремели взрывы, сверкало пламя пожаров. Шла откровенная реклама орудий убийства. Дети восхищались увиденным на экранах. Я впервые видел подобное и в таких масштабах. Разве можно рекламировать такое? Неужели в погоне за сбытом, за возможностью превратить бомбы и ракеты в доллары, теряется человеческий облик, все человеческое?
    В административном здании США неожиданно встретили американских астронавтов Т. Стаффорда и Д. Слейтона. Александр Иванченков ранее готовился вместе с ними по программе «Союз — Аполлон», я познакомился в Звездном. С первых минут встречи я высказал свое возмущение увиденным в их салоне. Стаффорд задумался и сказал:
    — Мне тоже это не нравится. Я лично поставил бы между салонами США и СССР «Шаттл» и станцию «Салют» в состыкованном положении. Это было бы более интересным. Однако…
    Генерал пригласил нас за столик, помолчал, потом сказал:
    — Сейчас я ушел из НАСА и занимаю ответственную должность в ВВС, отвечаю за разработку и принятие на вооружение того, что вы видели. Мне это не нравится. Я собираюсь уйти в отставку и заняться бизнесом.
    Когда мы уже собрались уходить, Д. Слейтон неожиданно спросил:
    — Скажите, что случилось с Владимиром Ляховым и Валерием Рюминым? Неужели им нельзя ничем помочь и они обречены…
    Мы с Сашей недоуменно смотрели на американских коллег. Стаффорд протянул свежий номер французской газеты «Фигаро». Наш переводчик коротко изложил содержание статьи. «Советские космонавты В. Ляхов и В. Рюмин — смертники. Они находятся в плену орбиты. У них нет возможности совершить посадку на неисправном корабле, а в Советском Союзе нет запасного корабля-спасателя. Гибель космонавтов неизбежна. Во всем мире людей интересует одно: обратятся ли русские к американцам за помощью, чтобы спасти своих героев…»
    Подавив волнение, я ответил Стаффорду и Слейтону, что газета «Фигаро» что-то напутала. Накануне вылета я звонил из аэропорта в Центр управления полетом. Неужели мне ничего не сказали? Неужели с экипажем беда? Неужели Валерий Рюмин снова смотрит беде в лицо? С Владимиром Ляховым мы вместе в отряде с 1967 года. А с Валерием Рюминым пережили сложный полет на «Союзе-25», который я помню до сих пор до мельчайших подробностей. Ведь он, прямо скажем, породнил нас с Валерием. Полет стал для нас испытанием на прочность, человечность и веру друг в друга.
    Валерия Рюмина я встретил впервые в 1974 году. Знакомство с обаятельным и общительным сотрудником конструкторского бюро состоялось в Крымской обсерватории, где мы проходили подготовку по астрофизическим экспериментам, проводили испытания астронавигационных приборов и систем, отрабатывали методику снятия спектральных характеристик источников излучения звездного неба. Экипажи сами предлагали, как можно усовершенствовать некоторые приборы. Предлагали, к примеру, заблаговременно заготовлять маски с конфигурациями различных созвездий, доработать астроориентаторы. Выигрыш получался ощутимый — за то время, пока станция летела по теневой части орбиты, можно было снять характеристики семи-восьми источников вместо одного по старой методике. Наши предложения конструкторы принимали не очень охотно. Документация была уже вся отработана, до полета очередной экспедиции на станцию «Салют-4» оставалось меньше года. Экипажи настаивали на проведении доработок. Валерию Рюмину было поручено разобраться во всем и доложить Генеральному конструктору. Валерий Рюмин принял сторону экипажей. Нам он понравился своей вдумчивостью, конкретностью суждений.
    Вторая моя встреча с ним произошла в Центре управления полетом, который тогда находился в Евпатории. Валерий Рюмин работал сменным руководителем полета. Шла подготовка к старту Василия Лазарева и Олега Макарова. Смены Центра тренировались управлять, проигрывались внештатные ситуации. Мне нравился стиль работы Рюмина. Станцию «Салют» он знал безукоризненно, отлично владел и бортовой документацией.
    На одной из тренировок я предложил вариант разгерметизации стыковочного механизма, который не был рассмотрен в инструкциях, не описан. Сменным руководителем тренировки был Валерий. Он четко подавал команды, но давление в станции условно падало. Земля выхода не находила. Ситуация была сложной, время шло, сеанс связи закончился. «Комиссия» зафиксировала «трагический исход», тренировка была приостановлена. Валерий долго не покидал своего рабочего места. Часа через два он зашел в комнату разработки нештатных ситуаций.
    — Случай поучительный для группы управления, — признался будущий 41-й космонавт.— Допущена серьезная методическая ошибка: предусмотрена ответственность за нахождение экипажа в корабле и в станции отдельно. А когда аварийная ситуация произойдет на переходе, получится своего рода «ничейный участок».
    Он тут же отдал распоряжение на доработку бортовой документации.
    В совместной работе мы узнавали много нового друг о друге. Подружились и наши семьи. Вскоре мы с Рюминым стали готовиться в одном экипаже: я — командиром, а Валерий — бортинженером. Не смог стартовать Юрий Пономарев — первый мой бортинженер. Приговор медицинской комиссии был категоричен: не годен к космическим полетам. Подвело сердце. Наш экипаж был определен основным. Ю. Романенко и А. Иванченков назначались нашими дублерами, а В. Ляхов и Г. Гречко вошли в состав запасного экипажа.
    Станция «Салют-6» была выведена на орбиту 27 сентября 1977 года. На вечер 9 октября был назначен наш старт. Мы с Рюминым днем хорошо выспались, хотя предстартовое волнение давало о себе знать. Собирались в космос на 100 суток. Поэтому попросили парикмахера постричь покороче. Не предполагали, что полет продлится только двое суток. И тогда, уезжая на специальном автобусе от гостиницы на стартовую площадку, не думали, что судьба поведет наши жизни параллельными курсами: всегда вместе, но не в одном экипаже.
    Вечером носитель в свете прожекторов смотрелся торжественно и величаво. Мы поднялись к лифту и помахали, прощаясь, руками. Я глянул в небо, оно было затянуто тучами. Собирался дождь.
    Выведение на орбиту прошло отлично. Встреча с невесомостью произошла неожиданно. Корабль отделился от носителя, стало тихо, пришло ощущение, что висишь вниз головой. В иллюминаторе показалась Земля. Хотелось прильнуть к нему и смотреть не отрываясь, но программа полета требовала от нас выполнения большой серии команд. Стыковку мы начали спокойно и уверенно. После выполнения маневров на сближение увидели станцию на теневой части орбиты. На расстоянии ста метров от станции я перешел на ручное управление причаливанием. Станция медленно надвигалась на нас. Положение ее было необычным, мы видели ее низ, отчетливо просматривался люк конуса отсека научной аппаратуры. Его не должно быть видно при нормальной ориентации. Валерий сообщает расстояние: 50 метров… 30… 20. Я встревожился. Ориентация станции не соответствует нормальному положению. Если продолжать сближение, то корабль и станция могут столкнуться. Слышу — «Тормози!» Секундой раньше я нажал на тумблер торможения. Специалисты Центра управления полетом потом подсчитают, что в тот момент между стыковочными плоскостями была дистанция всего лишь в полтора метра. Станция медленно отдаляется, но положение ее не меняется: отчетливо виден люк отсека научной аппаратуры. Начинаю выравнивание, но безуспешно. При включенной радиотехнической системе стыковки куда бы ни уходил корабль — станция его находит, она «видит» его своими антеннами. Мы отлично знаем это и все же начинаем облет без выключения «Иглы» — радиотехнического комплекса, который должен обеспечить стыковку. С Земли посоветовали выключить автоматический режим и провести стыковку в ручном режиме. Мы поняли, что неоправданно много израсходовали топлива. Физическое и психологическое напряжение достигло предела. Неужели мы ошибаемся? Нет, тысячу раз нет, работаем мы правильно, четко. В голову лезут разные мысли. После выключения радиотехнической системы мы переходим на ручное управление. Медленно сближаемся, как бы плывем на станцию. Валерий показывает на перекрестие визира и видеоконтрольное устройство телевизионной системы и поднимает большой палец — все идет отлично. Ждем касания… Ощущаем толчок. Ждем желанного зеленого транспаранта: «Механический захват». Вместо него загорелся другой: «Отвод». Стыковки не произошло. Принимаем решение повторить ее. Зависаем метрах в 30 от станции. Валерий недоуменно пожимает плечами, голос его становится напряженным, а я ощущаю сухость во рту. Связи с Землей нет, решение принимать надо самим, и мы пошли на второй режим. Но и на этот раз все повторилось: соударение и страшная надпись на транспаранте: «Отвод».
    Даже в такой экстремальной ситуации экипаж обязан вести репортаж о том, что он делает, контролировать работу систем корабля и оценивать запасы топлива в баках. И мы снова зависаем над станцией на удалении не более 20 метров. Переключились на контроль состояния параметров систем корабля. Видим, что рабочего тела в топливных баках осталось 10–15 килограммов. Этого хватит только на посадку. Инструкцией запрещается продолжать попытки состыковаться. По правилам безопасности необходимо прекратить все работы, выключить все системы и подготовиться к спуску.
    Смотрю на Валерия. Хочу сказать ему, что согласен идти на риск, попробовать состыковаться последний раз. Ведь имеется еще резервная система. Посадку можно совершить при ее аварийном вскрытии.
    Сейчас, оценивая это решение, задумываюсь: а стоило ли рисковать? Тогда же решил стыковаться, потому что от стыковки зависело выполнение всей программы.
    Встретился с Валерием взглядом, понял, что он поддерживает мое решение. И снова взялся за ручки управления. Режим сближения был организован просто идеально. Корабль шел на станцию с нулевыми боковыми и угловыми скоростями. Не было даже необходимости держаться за ручки управления. Я показал руки Рюмину, он одобрительно кивнул и сказал, что после перехода в станцию не мешало бы и пообедать. Сомнений в благополучном исходе у него не было. У меня же кошки скребли на душе: два предыдущих режима были такими же, но сцепки не произошло. По какой-то причине, думал я, защелки стыковочного механизма не проходят в приемное гнездо стакана конуса…
    В подтверждение моих мыслей после третьего соударения корабль стал отходить от станции: пружины стыковочного механизма оттолкнули нас. Затормозить корабль было нечем: топливо в основной системе выработано. Корабль завис на удалении 10–15 метров от станции.
    Земля ждала от нас вестей. Войдя в сеанс связи, я доложил, что стыковка не состоялась. Сколько длилось взаимное молчание, не могу сейчас сказать.
    На связи был Алексей Станиславович Елисеев. Он попросил доложить о состоянии бортовых систем корабля. То, что в основной системе топливо выработано до нуля, Землю очень сильно обеспокоило. Мы с Валерием допустили, безусловно, грубейшее нарушение наших космических законов — без согласования с Землей выработали топливо. Однако нас никто до сих пор ни в чем не упрекнул. Все понимали, что шли мы на это сознательно, рисковали, чтобы выполнить стыковку. Горечь, обида, волнение — все смешалось. Да, задание мы не выполнили. Расстраиваться до потери работоспособности никогда не следует, а поэтому мы старались работать четко, без суеты. Нам предстояло вскрыть резервную систему. В ней — 10 килограммов рабочего тела. Его хватит только на одну попытку спуска. Следовательно, теперь надо работать четче, внимательнее, потому что любая ошибка может стоить слишком дорого.
    Земля поинтересовалась положением станции. Я вплыл в бытовой отсек и глазам своим не поверил: «Салют-6» — в 8–10 метрах от нашего корабля. Такая близость опасна. Дело в том, что по законам небесной механики два тела, побывавшие вместе, т. е. в составе одной массы, после расхождения могут встретиться в определенной точке снова, если гравитационные силы будут действовать на «стягивание». Алексей Елисеев в течение двух витков выяснил, на сближение или на расхождение действуют эти силы, но они, к счастью, разводили наши объекты. Мы стали готовиться к посадке.
    Встреча на месте посадки была, сами понимаете, какая. Мы сразу вылетели в Звездный, где была создана комиссия по расследованию причин нестыковки.
    Мы с Валерием Рюминым не считали себя виновными. Но надо было во всем разобраться, многое осмыслить. На тренажерах мы (я в Центре подготовки, а Валерий в конструкторском бюро) по нескольку раз в сутки показывали положение станции, при котором приняли решение тормозить. Данные сравнивались, сопоставлялись, но причина нестыковки не вырисовывалась. Я настаивал на версии непрохождения защелок в стакан приемного конуса. Во время нашего старта шел дождь, и под защелки могла затечь вода, которая в космосе не испарилась, а превратилась в переохлажденный лед. Стыковочный механизм, отстреленный вместе с бытовым отсеком, сгорел в атмосфере, унес с собой тайну.
    Сутками мы работали рядом с членами комиссии. Какие это были бессонные ночи. Стоило закрыть глаза, и казалось, что станция движется на нас, мигая огнями. Сотни, тысячи раз возникала в памяти станция, и рука механически тянулась включить тумблер на торможение. Хочу сказать, что, расследуя причины неудачи нашей космической программы, члены комиссии были к нам внимательны и корректны. Никто нас не упрекнул, шел заинтересованный рабочий разговор.
    В один из ноябрьских дней Генеральный конструктор пригласил меня и Рюмина к себе. Ехали молча, но какие только мысли не лезли в голову.
    Генеральный конструктор встретил приветливо. Стало понятно, что он ценит наш хоть и небольшой, но поучительный космический опыт, рассчитывает на нас. Он объяснил нам свое решение — продолжать программу. В очередной космический полет, который состоится в декабре, были назначены Юрий Романенко и Георгий Гречко. Мне с Александром Иванченковым предстояло дублировать их, а Валерию Рюмину готовиться вместе с Владимиром Ляховым.
    Мы стали упрашивать Генерального не разлучать нас. Но его решение было окончательным: в последующих полетах экипажи будут комплектоваться из одного летавшего космонавта и одного нелетавшего. С отеческой заботой он объяснил, что нас он не посылает вместе только по этой причине. Началась наша подготовка в новых составах.
    Программа видоизменилась. Экипажу Романенко и Гречко предстояло произвести стыковку ко второму стыковочному узлу, а потом осуществить выход в открытый космос и осмотреть тот стыковочный узел, к которому мы подходили трижды. Кто-то из специалистов высказал опасение, что во время касаний со станцией я мог повредить электрические разъемы на плоскости стыковочного механизма. Предстояло выйти в космос, чтобы убедиться в их исправности.
    Старт Романенко и Гречко на «Союзе-26» состоялся 10 декабря 1977 года, ровно через два месяца после нашей неудачи. Они пристыковались ко второму стыковочному узлу и приступили к выполнению программы. Я с нетерпением ожидал их выхода в открытый космос и здорово переживал. Мне сочувствовали. А это рождало в душе боль и обиду. Все это время думал: «Может, не только техника, но и мы повинны в неудавшейся стыковке?»
    Мы с Александром Иванченковым были дублерами и работали в Центре управления полетом. И когда Гречко доложил, что стыковочный механизм и все электроразъемы на нем находятся в рабочем состоянии, сразу полегчало на сердце. При первой же встрече Валерий Рюмин коротко сказал:
    — Закончилось испытание на прочность…
    Присутствующие отнесли это высказывание к технике. А наши глаза встретились. Я согласился, что очередное испытание на прочность мы прошли. Будет ли оно последним в нашей космической жизни?
    Вскоре после выхода в открытый космос Юрия Романенко и Георгия Гречко руководитель советских космонавтов Владимир Александрович Шаталов вызвал в кабинет меня, Александра Иванченкова, Владимира Ляхова и Валерия Рюмина.
    — Чего нос повесил?— обратился он ко мне.— Хватит переживать, надо готовиться к новой работе. Длительной! Вместе с Александром Иванченковым вы утверждены на очередной 140-суточный полет. Вашими дублерами назначены Владимир Ляхов и Валерий Рюмин. Определена дата старта — 15 июня 1978 года.
    Эти трудные моменты из жизни снова воскрешались памятью здесь, в Париже, когда зашел неожиданный разговор о судьбе экипажа Владимира Ляхова и Валерия Рюмина.
    Судьба экипажа…
    Здесь, во Франции, никто не мог дать конкретного ответа: что случилось с экипажем В. Ляхова и В. Рюмина. В нашем посольстве сведений не было.
    А журналисты между тем просто преследовали нас. Да и стоило включить телевизор в номере гостиницы — без переводчика становилось понятно, что разговор шел о советском экипаже. Тогда я сам себя спрашивал: что за испытание выпало на судьбу Рюмина и Ляхова? Почему так злобствует западная пресса?
    Нам предстояло провести вместе с американскими астронавтами пресс-конференцию в салоне США. Снова связался с посольством. Новостей никаких нет. По программе полета в этот день В. Ляхов и В. Рюмин должны были принять беспилотный корабль «Союз-34». Он шел на смену «Союзу-32», работавшему в космосе с февраля. «Союз-34» пополнял запасы продовольствия, научного оборудования, а на «Союзе-32» на Землю возвращались результаты научных исследований. Так должно было быть, так оно, как оказалось, и произошло.
    Узнал я об этом во второй половине дня, когда мы направились на встречу с журналистами. Наш салон размещался рядом с американским, разделяла их только дорога. У входа в американский салон нас поджидал пожилой англичанин. Накануне он подписал у Иванченкова и меня свои книги. Я даже запомнил, как он говорил, что с автографами космических рекордсменов он эти книги продаст подороже. Этот самый англичанин протянул мне лист бумаги — только что где-то полученное им сообщение ТАСС об успешном завершении на орбите стыковки беспилотного корабля «Союз-34», отстыковки «Союза-32» и отправке его на Землю. Все — как и намечалось программой.
    А на встрече с журналистами первый вопрос был адресован мне:
    — Господин полковник, как вы оцениваете сложившуюся ситуацию на борту, станции «Салют-6»? Есть ли надежда на спасение советских космонавтов?
    Я поинтересовался, какую газету представляет журналист, задающий мне вопрос. Так и есть— «Фигаро». Пришлось напомнить журналисту о правдивости прессы и подробно изложить программу работы В. Ляхова и В. Рюмина. В заключение снова вернулся к вымыслу газеты «Фигаро». Надо сказать, что выглядел журналист к концу ответа уже не таким спесивым. Среди его коллег, а журналистов было довольно много, и представляли они не только разные газеты, но и разные страны, прошел смешок.
    Еще на один вопрос ответил Александр Иванченков и на один Дик Слейтон. И на этом наша пресс-конференция закончилась. Стаффорд улыбался: ему не было адресовано ни одного вопроса. Я уходил от журналистов с чувством глубокой радости. Значит, у экипажа все нормально, а это главное, когда находишься на орбите. А сложности были у этого экипажа впереди. В конце программы, когда космонавты стали уже упаковывать все нужное для возвращения на Землю, произошло непредвиденное — антенна радиотелескопа зацепилась за конструкцию станции. Случилось это на 172-е сутки полета. Если оставить антенну — станцию нельзя будет эксплуатировать: она закрыла стыковочный узел со стороны приборно-агрегатного отсека.
    Надо было выходить в открытый космос, пройти по всему корпусу станции и отцепить антенну. Сложная ли эта задача? Ведь Леонид Кизим и Владимир Соловьев выходили в одном полете шесть раз. Но это было позже, в 1984 году. Владимир Ляхов и Валерий Рюмин должны были выйти в 1979-м, к тому же на 172-е сутки полета. Когда уходили в полет Юрий Романенко и Георгий Гречко, то выход их был запланирован в самом начале полета, на десятые сутки. Объяснялось все очень просто — пока есть запас физической силы, пока не наступило ослабление мышц. Выход в открытый космос — сверхтрудная работа. Ощутил и я это на себе, когда вместе с Александром Иванченковым выходил 29 июля 1978 года на 45-е сутки. Выход был успешным, задачи мы выполнили все, но усталость во всем теле ощущалась сильная.
    А здесь аварийная ситуация потребовала выхода на 172-е сутки. Выдержат ли космонавты? Этот вопрос волновал всех. А экипаж смело шагнул за борт: хотелось сохранить станцию.
    В день выхода в открытый космос Владимира Ляхова и Валерия Рюмина Александр Иванченков и я с семьями находились по приглашению руководства республики — как участники совместного советско-польского полета — в Польше на отдыхе.
    В день посадки с большим нетерпением ждали сообщений по радио. Однако никаких известий не было, наше волнение усиливалось, но узнать причину переноса посадки мы не могли. Поздним вечером, когда возвращались из Величко, где осматривали соляные копи, я из окна автобуса всматривался в звездное небо. Я знал, что станция в это время должна пролетать над Европой. И мне посчастливилось: увидел две одинаковые по величине яркие движущиеся капельки на фоне созвездий. Попросил водителя остановиться, и все вышли из автобуса. На фоне неподвижных звезд проплывали две искусственные — орбитальная станция и отцепленная Валерием Рюминым антенна радиотелескопа. Мы переглянулись с Александром Иванченковым.
    — Они выходили в открытый космос…— начал было я.
    Иванченков продолжил:
    — Да, они отцепили антенну радиотелескопа.
    Мы смотрели вслед светящимся точкам. Волнение и радость охватили меня: там был мой друг, с которым довелось посмотреть беде близко в глаза, там был Валерий Рюмин.
    Подъехали к Варшаве глубокой ночью. Всю дорогу я думал о космических полетах. Станут ли они когда-нибудь проще и безопаснее? Вряд ли… Снова подумалось: почему журналисты в прессе, на телеэкранах освещают лишь одну сторону нашей жизни? Есть же и вторая. Она слагается из предельных нервных напряжений во время неудач, как было у нас с Рюминым, как было у Рюмина с Ляховым. И еще — из моментов наивысшей опасности, таких, как тот, — когда мы с Иванченковым обнаружили короткое замыкание на станции…
    Утром газеты, радио и телевидение Польши дали сообщение об успешной операции в космическом пространстве.

Доверие

    Страница из дневника о первом дне пребывания на станции «Салют-6» с А. Иванченковым:
    «17.06.1978 г. Мы на станции… О первых двух днях со старта и до перехода в станцию впечатления сохранятся и без записи. Это врезается в память надолго. Вообще все прошло нормально. Правда, мы допустили уже две ошибки: включили РО (ручную ориентацию) при вводе установок и ГБ-А вместо ГБ-Б (гироблок А вместо гироблока Б). Может, это и к лучшему. Потом собрались, действовали, как часовой механизм. Саша просто молодчина. Я был абсолютно спокоен. Второй раз все-таки. Не волновался даже тогда, когда шли к ней (станции) на сближение. Она и боль моя, и любовь моя. Слишком долго я шел к ней. Саша тоже. И все же вторая встреча с ней не сняла тяжести с сердца. Я не увидел того, что было тогда. Валера взлетит, я думаю, он то же увидит, что и я сейчас.
    Станция… Слово-то довольно интересное. Станция — на железной дороге. Там люди выходят. А мы прилетаем, стыкуемся со станцией. Да, может, это тоже пока остановка — станция, но на пути движения человечества к познанию Вселенной… Интересно.
    Отработали день. За дневник просто нет времени взяться. Ведем расконсервацию. Жадно, на несколько минут приникаем к иллюминаторам, чтобы посмотреть на прекрасную нашу Землю. Земля мала. И как мало суши.
    Невесомость… Она и коварна, и приятна. Работать легко, но надо следить за самочувствием. Чуть увлекся, начал быстро и резко работать, тут же начинаешь чувствовать ее воздействие.
    Есть прилив крови к голове. Но не постоянный. Во время отдыха, пусть даже и кратковременного, проходит, во второй половине дня усиливается, потом снова отпускает, действует волнообразно. Саша — прелесть. Внимателен и собран. Работает, работает. Все делаем сообща, не разделяя: это — твое, а это — мое. Контроль взаимный. Впереди еще много работы. Хочется без особого апломба сказать, что работа нравится. Ради этого и пошел в отряд, чтобы летать. Трудно? Да. Но ведь в этом и смысл жизни. Сделать что-то свое в жизни, отдать частицу себя людям. Ведь только в этом случае можно будет сказать, что прожил жизнь свою славно, с пользой для людей.
    Это мысли первых дней. Что будет в конце? Не знаю, но намерен писать все. Да, второй полет воспринят значительно проще и спокойнее. Хотя и в первом был спокоен.
    Первый, второй день прошли хорошо. Нет никаких особенностей. Пора спать. Пока что отдых — основа адаптации. Надо для П. Пелехова подготовить радиорепортаж. Он просил для передачи «Здравствуй, товарищ». Надо сделать. Молодежь интересуется. Сам видел».
    Страница из дневника о первом дне пребывания на станции «Салют-6» с Виктором Савиных:
    «14.03.1981 г. Вот мы на станции! Все мои тревоги остались где-то там… Здесь же просто работа. Когда открыли люк, сразу вплыл в переходный отсек. До боли все знакомо. Сразу подплыл к пятому посту и включил свет в рабочем отсеке. Пахнет нежилым. Сыро. Есть даже обычная земная плесень. Все это естественно. Сильно постарела вся станция и все внутри: интерьер, иллюминаторы, пульты, облицовочный материал.
    Первые переговоры с Землей. Нужно делать расконсервацию. Глаза слипаются. Делать ничего не хочется, но выполняем работы первой необходимости, включаем телевидение, осматриваемся. Все знакомо. Снова здесь надо быть 72-е суток. Это уже проще. Переживем первых двое суток, а там уже все пойдет — «с горки». Главное сейчас — выспаться. Невесомость воспринял хорошо. В станции перемещаюсь сразу координирование и быстро. Навык не утрачен. Завтра ждет работа. Надо делать ремонт и разгружать «Прогресс-12». Глаза слипаются. Все».
    Всего две страницы из дневника. Писал я для себя, никогда не собирался написанное публиковать. Но, работая над этой книгой, заглянул в свои записи и выписки из них привожу здесь неспроста. Обе сделаны в первый день пребывания на станции. Но какие они разные. Первая отличается от второй прежде всего своей психологической интонацией. Временная дистанция между ними почти в три года. А это были годы напряженной работы.
    После первого неудачного полета с Валерием Рюминым меня успокаивало то, что специалисты конструкторских бюро, Центра подготовки космонавтов продолжали верить в меня. На занятиях, во время тренировок шел обычный рабочий разговор. Александр Иванченков технику знал отлично, на тренировках работал четко. Меня же постоянно мучил один и тот же вопрос: доверяют ли мне? Вспоминался наш разговор с Валерием Рюминым перед вылетом на космодром. Тогда в Доме космонавтов собрались ведущие конструкторы и ученые в области космонавтики, руководители Центра подготовки, журналисты. Шел разговор об уровне нашей подготовленности к полету. Технику знали мы основательно, на тренировках действовали уверенно, выходили из множества нештатных ситуаций. И Валерий и я дотемна засиживались в аудиториях, на тренажерах. Валерий Дмитров — наш инструктор — гордился нами. Поэтому так неожиданно прозвучал вопрос одного из ведущих специалистов по космической технике. Спросил он буднично:
    — Ребята, как вы себя чувствуете? Вы уверены в своих силах?
    Этот вопрос словно ожег меня. Стало не по себе. Вспомнились мои коллеги, товарищи, которые на такие же вопросы отвечали утвердительно. А через несколько дней мы уже встречали их в Звездном грустных, неудовлетворенных: не смогли стыковаться. Это же может быть и с нами. Я не стал отвечать, а сам спросил уважаемого специалиста:
    — Скажите, пожалуйста, а вы, члены межведомственной комиссии, уверены в нас?
    Вопрос вырвался неожиданно, я даже сам его испугался. Первым заулыбался Владимир Александрович Шаталов:
    — Если бы не верили в ваши знания, в ваши возможности и способности, то не рекомендовали бы в основной экипаж. Комиссия доверяет вам, — подвел он итог.
    Последняя ночь, проведенная перед вылетом на космодром, была неспокойной. Больше всего волновал вопрос, на который не смог ответить. Испугался? Нет. Задумался: какая же дистанция от заверения до исполнения? Лично меня жизнь убедила, что дистанция эта может быть непреодолимой, не зависящей от тебя.
    После того, неудачного, старта я докладывал председателю Государственной комиссии:
    — Товарищ председатель! Экипаж вернулся из космического полета…
    Да, мы вернулись, но не было главного — доклада о выполнении задания. А ведь летели мы с уверенностью и верой. Но, надо сказать, и после неудачи нам не переставали верить. Помню, когда мы с Рюминым возвращались на Землю, во время спуска Шаталов попросил: «На месте приземления аккуратнее обращайтесь со скафандрами». Зачем он это сделал? Он ведь «открытым текстом» давал понять, что не надо расслабляться, надо быть готовым снова идти в полет. Но первое время после возвращения я очень переживал. Мне было больно. Я не чувствовал своей вины, но во взглядах окружающих нет-нет да и проскакивала искорка недоверия… Не смог… Кое-кто делал вид, что и не помнит, как мы с Рюминым шли на риск, выработав топливо до последней капли. Но я, как и раньше, ходил на тренировки, сдавал экзамены, разрабатывал методики экспериментов, намечал программу визуально-инструментальных наблюдений суши, океана, верхней атмосферы. Люди видели, что я не сломался от неудачи, выстоял. А сколько было судов-пересудов…
    Помню, пригласил меня Георгий Тимофеевич Береговой. Я очень ждал этого вызова. Что скажет?
    — Волнуешься?— спросил начальник Центра подготовки космонавтов.
    — Волнуюсь, — отвечаю.
    — Сто сорок суток не страшат?
    — Нет. Всего лишь на сорок больше. Ведь тогда мы шли ровно на сто.
    — Вам ведь придется перейти за стодвадцатисуточный рубеж, это цикл смены эритроцитов.
    — Будем отправлять кровь на анализ с экспедициями посещения.
    — Это почти пять месяцев…
    — За работой они пролетят быстро.
    — Я тоже так думаю, программа насыщенная.
    Вышел из кабинета, почувствовал, что легче как-то стало. Отчего? Почувствовал в разговоре с Георгием Тимофеевичем высокое профессиональное доверие. Доверие без громких слов, без заверений. Это было весной, ранней весной накануне нашего с Иванченковым полета.
    Перемену в настроении заметила и моя Нина. Она поверила в меня сразу. Переживала, поддерживала, но ни разу не заводила разговора о моем очередном полете. Даже когда я вернулся с дублирования Юрия Романенко и готовился стать командиром основного экипажа. Жены космонавтов переживают много. Переживают во время подготовки, во время полета, после полета. Эти чувства понятны только им одним.
    В начале мая наш экипаж пригласил к себе Генеральный конструктор. Приглашение было неожиданным, пришлось вносить коррективы в расписание нашей подготовки и даже отменить тренировки.
    Генеральный приглашал по одному. Саша Иванченков остался в приемной. В кабинете пошел разговор о готовности к полету. Я докладывал о проделанной работе. Неожиданно Генеральный встал, подошел ко мне вплотную и, глядя прямо в глаза, спросил:
    — А не стоит ли нам подумать, чтобы снова объединить вас в один экипаж с Валерием Рюминым?
    Всего ожидал, только не этого вопроса. Я стоял перед Генеральным и пытался понять: зачем он это спрашивает. Никогда я не чувствовал физической боли от слов, а эти — ударили, обожгли. До полета немногим более месяца. Мы с Иванченковым сработались, настроились. Нет! Но ведь Валерий Рюмин — лучший друг. Мы дня не можем прожить, чтобы не встретиться, не поговорить, не поинтересоваться, как идет подготовка к полету. И вот предложение — снова работать с ним.
    Александр Иванченков… Он никогда не мог пройти спокойно мимо Юрия Романенко. Сколько они готовились вместе по программе «Союз — Аполлон»…
    А глаза Генерального требовали ответа. И я сказал:
    — Хочу и дальше готовиться с Александром Иванченковым. Мы сработались, подружились. Он работящий и надежный парень. С Валерием готов хоть на край света, но на этот полет — только с Иванченковым. Это много значит, когда настроишься…
    Мне было предложено подождать в приемной, а в кабинет пригласили Сашу, Александра Сергеевича Иванченкова.
    Минуты ожидания казались вечностью. Саша вышел, как всегда, серьезный, сосредоточенный. Молча прошли к машине, молча ехали в Звездный.
    Я перебирал варианты: может, Саша дальше будет готовиться с Юрием Романенко?.. Но ведь тот только что вернулся с 96-суточного полета.
    Остановились у тренажерного корпуса. Саша вместе со своим тренировочным костюмом прихватил и мой.
    — Какая у нас сейчас тренировка, Володя, — по сближению или по спуску на дублирующем двигателе? — то ли серьезно, то ли умышленно спросил он.
    Я никогда не интересовался, какие вопросы Генеральный задавал Саше, о чем они говорили. Знаю только — мы остались в одном экипаже.
    Подготовка к 140-суточному полету не представляла, на первый взгляд, особой сложности. Накопленный специалистами Центра подготовки космонавтов имени Юрия Алексеевича Гагарина опыт позволял готовиться спокойно и ритмично. Однако по мере приближения даты старта мы все острее стали ощущать ложившуюся на нас ответственность за выполнение программы полета. Она была довольно сложной.
    Первой и основной особенностью нашего полета была его продолжительность. До нас в космосе работали Юрий Романенко и Георгий Гречко, установившие 96-суточным полетом рекорд продолжительности. Мы уходили на 140 суток. Однако не это волновало ученых. Проблема была в переходе 120-суточного рубежа. Оказывается, полный цикл смены эритроцитов — красных кровяных телец — у человека равняется 120 суткам. Пожив в космосе, то есть в новых физических условиях, больше этого срока, мы возвращались на Землю с эритроцитами, рожденными в невесомости. Будут ли они выполнять свои функции на Земле? Этот вопрос волновал всех. Но особую озабоченность он вызывал у академика Олега Георгиевича Газенко, ответственного за всю медико-биологическую программу космических исследований. Он с нами встречался часто, обсуждал эту проблему, советовался.
    Нашей, основной, экспедиции предстояло встретить на орбите две международные. Первая из них в составе Петра Климука и первого космонавта Польши Мирослава Гермашевского прибывала к нам через две недели после стыковки со станцией «Салют-6». Вторая международная в составе Валерия Быковского и космонавта ГДР Зигмунда Иена — в конце августа. Их посадка планировалась на 3 сентября. Было решено, что в день посадки наших друзей мы с Александром Иванченковым отправим на Землю свою кровь, там ее тщательнейшим образом изучат ученые и примут решение: продолжать полет до 140 суток или нет. Как теперь уже известно, мы проработали 140 суток.
    Рождалось новое направление — космическая технология. Нашему экипажу выпала историческая миссия — получить первые в мире кристаллы, выращенные в невесомости. Специалисты Всесоюзного научно-исследовательского института рыболовства и океанологии обратились с просьбой выяснить, можно ли визуально определить из космоса биопродуктивные зоны в Мировом океане? Биопродуктивные зоны — это места скопления фито- и зоопланктона, являющегося кормовой базой для промысловых морских организмов. От работы в космосе ждали конкретной и ощутимой отдачи, в том числе помощи в увеличении добычи продуктов питания из недр океанов.
    Свою заинтересованность проявили геологи, работники сельского хозяйства, гляциологи, гидрологи, метеорологи. К нашему полету ученые научно-производственного объединения «Природа», возглавляемые Юрием Павловичем Киенко, большим энтузиастом использования результатов космических исследований в интересах народного хозяйства, подготовили обширную программу, объединенную единой целью — исследованием природных ресурсов Земли.
    Не остались в стороне и астрофизики. Бортовой субмиллиметровый телескоп с диаметром зеркала 1,5 метра должен был регистрировать излучение звездных источников в инфракрасном, ультрафиолетовом и субмиллиметровом диапазонах.
    Биологи подготовили несколько десятков исследовательских экспериментов с высшими растениями, микроорганизмами, насекомыми, обитателями водной среды, органическими веществами. Часть экспериментов предлагалось провести в открытом космосе. Туда же предложили перенести свои исследования и создатели космической техники. Надо было определить длительное влияние космоса на композиционные материалы, чтобы знать перспективы дальнейшего строительства космических сооружений.
    Исследователи верхней атмосферы разработали программу наблюдений за полярными сияниями, серебристыми облаками, эмиссионным свечением, зодиакальным светом и т.д.
    Программа нашей работы была подготовлена на основании глубочайшего анализа предыдущих космических полетов. Каждый экипаж привозил что-то новое, интересное. Подолгу мы засиживались с Виталием Севастьяновым, Георгием Гречко, Юрием Артюхиным, Юрием Глазковым, Алексеем Губаревым. Это был процесс накопления знаний, передачи опыта.
    Вспоминается случай, который произошел во время нашего спуска с Валерием Рюминым. От оператора связи Центра управления полетом получили все данные на посадку. Посадка, а вернее процесс спуска с орбиты — довольно волнующий момент для каждого, кто возвращается из космоса. Баллистическая группа на Земле рассчитывает все данные. По ним спускаемый аппарат приземлится в заданном районе, там, где его ждут специалисты поисково-спасательной службы. Доводится время включения двигателей установки на торможение, продолжительность ее работы. Это необходимо для схода корабля с орбиты и придания ему направления движения к Земле. Экипаж включает двигатель, предварительно проведя ориентацию корабля на торможение. На орбите мы летаем с первой космической скоростью равной в среднем 7,8 км/сек. Стоит двигательной установке погасить скорость на сто с лишним метров, как она становится меньше первой космической и корабль устремляется к Земле. Дальнейшее торможение происходит по мере входа в плотные слои атмосферы. На высоте около десяти километров вводится в действие парашютная система, которая обеспечивает не только плавное снижение, но и дальнейшее торможение скорости полета.
    Нам с Валерием Рюминым было сообщено время ввода основной парашютной системы — 6 часов 8 минут и 12 секунд. Мы приготовились к вводу парашюта в действие. Ввод сопровождается отстрелом крышки люка парашютного контейнера, резкими перегрузками и сильным раскачиванием спускаемого аппарата. Однако в назначенное время ввода не последовало. Мы начали испытывать, мягко говоря, определенное волнение. Автоматикой спуска предусмотрено введение в действие запасного парашюта через 50 секунд. За это время спускаемый аппарат снижается до высоты около четырех с половиной километров. Стали ждать ввода запасного. Но и через 50 секунд парашют не раскрылся. Теперь мы уже испытывали не волнение, а то, не знаю, как назвать, чувство, которое появляется у каждого человека при ощущении приближения неотвратимого… И в этот напряженный момент заговорил Валерий:
    — Видимо, произошла ошибка с выдачей времени ввода парашюта. Помнишь, Георгий Гречко говорил, что перед вводом парашюта аппарат трясет, как телегу на булыжной мостовой, а мы еще этого не чувствовали…
    На самом деле так и было. Вскоре мы ощутили тряску, а потом ввелся основной парашют. Часы показывали 6 часов 12 минут 8 секунд. Оператор связи перепутал местами минуты с секундами при передаче. Ошибка незначительная, но нам эти минуты ожидания стоили слишком много.
    Самым волнующим моментом нашей программы был выход в открытый космос. На сорок пятые сутки полета мы должны были снять научное оборудование с наружных конструкций станции и установить новое. Интерес к нашему выходу был большим, и мы готовились к нему самым тщательным образом.
    Работа предстояла сложная, многоплановая. Мы должны были дважды дозаправить станцию компонентами топлива. Процесс этот технологически тонкий. Помимо отличного знания системы дозаправки требовалось приобрести устойчивые практические навыки в работе по управлению автоматикой дозаправки, по контролю за ходом процесса. Все это возлагалось на экипаж из двух человек — командира и бортинженера. Готовились ко всем видам работ вместе, так как в любую секунду должны были заменить друг друга, проконтролировать.
    На время совместной работы с экспедициями посещения я был назначен командиром объединенной экспедиции и отвечал за выполнение программы работы в целом. С экспедициями посещения тренировались вместе на тренажерах, отрабатывали телевизионные репортажи. После каждой встречи с международным экипажем мне предстояло обратиться к руководителям партий и правительств двух стран и доложить о начале совместной работы на орбите.
    Оставаясь наедине с собою, все чаще и чаще я задумывался об ответственности, которая вставала перед экипажем. Ответственность эта была не только перед создателями космической техники и специалистами Центра подготовки космонавтов. Это была ответственность перед народами, партиями, государствами. Осмысливание предстоящего полета шло на фоне неудачи полета на «Союзе-25». Работающие рядом отмечали, что озабоченность и беспощадная требовательность к качеству подготовки отличали наш экипаж. Безусловно, многие меня спрашивали, а не боюсь ли я повторной неудачи? Отвечать на такой вопрос было очень трудно. Боялся ли я неудачи? Разумеется — боялся. На новом и неизведанном пути они могут возникать неожиданно и оттуда, откуда их не ждешь. Именно поэтому с Александром Иванченковым мы не знали и минуты покоя. Анализировали каждый час полета, изучали хронику отказов техники, нештатные ситуации и своих предшественников, ошибки, допускаемые нами во время тренировок. Поэтому была не боязнь неизвестности. Это было чувство высокой ответственности за порученное дело. С детства, со школьной скамьи я взял за правило, за норму жизни любое порученное дело исполнять по самым высоким меркам. Летая командиром корабля в военно-транспортной авиации, так же готовился к каждому полетному заданию, требовал аналогичного отношения к делу и от подчиненных.
    Экипаж Владимира Ляхова и Валерия Рюмина — наших дублеров — готовился тоже добротно, основательно. Мы довольно часто собирались вместе и обсуждали проблемные вопросы предстоящего полета. Валерий всячески помогал нам с Сашей Иванченковым. Довольно часто он по нашей просьбе оставался в конструкторском бюро для выяснения возникших вопросов. Это были взаимоотношения друзей, коллег, единомышленников и в то же время — соперников. Мы значились в первом экипаже, а они — во втором. Нам еще предстояло сдать межведомственной комиссии экзамены по знанию космической техники, программы полета, действий экипажа на всех этапах в штатном полете и при возникновении аварийных ситуаций. Не менее строгая медицинская комиссия тоже должна была сказать свое слово о состоянии нашего здоровья. Согласитесь, что при такой интенсивной подготовке не всегда удается думать о здоровье. Надеясь на его хорошее общее состояние, на молодость, мы порой пренебрегали отдыхом, режимом труда, засиживались до полуночи в лабораториях, мало бывали на воздухе. Вот здесь и проявили свою требовательность врачи экипажей: Иван Матвеевич Резников и Роберт Васильевич Дьяконов. Они накладывали вето на дальнейшую работу, и мы вместе уходили на непродолжительные прогулки. Они, врачи, были нашими членами экипажа до конца подготовки, потом в полете и еще долго после полета, до полной реадаптации.
    Предстартовая подготовка на космодроме тоже не является простой. Проигрывается каждый час полета, тщательнейшим образом сверяется вся бортовая документация. И на каждом из этих этапов требуется максимальная собранность, рассудительность и самое серьезное отношение ко всем деталям предстартовой подготовки. В любой момент из первого, основного, экипажа можно перейти в дублирующий. Первый — значит первый во всем. Это не означает, что дублирующий экипаж готов менее качественно. Нет, он готов так же, но необходимость замены может возникнуть в любой момент.
    Так, накануне отъезда на космодром Валентин Лебедев повредил ногу. Это была большая неожиданность для всех. Его место в экипаже «Союза-35» занял Рюмин. Так что и несчастные случаи нельзя исключить. Поэтому только за несколько дней до полета определяется основной экипаж. 13 июня 1978 года Александр Иванченков, Владимир Ляхов, Валерий Рюмин и я были приглашены на заседание Государственной комиссии. Она определила экипаж, которому 15 июля предстояло стартовать на «Союзе-29» в космос на встречу со станцией «Салют-6». Владимир Александрович Шаталов огласил решение: «Государственная комиссия в космический полет на корабле «Союз-29» назначает основной экипаж в составе: командир корабля летчик-космонавт СССР полковник Коваленок Владимир Васильевич, бортинженер Иванченков Александр Сергеевич; дублирующий экипаж: командир корабля Ляхов Владимир Афанасьевич, бортинженер летчик-космонавт СССР Валерий Викторович Рюмин».
    От имени членов экипажей я поблагодарил членов Государственной комиссии за оказанное высокое доверие — выполнить очередной космический полет Родины на корабле «Союз-29». Это высокое доверие сделало меня спокойным, уверенным. Я смотрел открытым взглядом в знакомые лица членов Государственной комиссии, видел их улыбки, поднятые сжатые руки — поздравления с назначением на полет. Они понимали меня, я понимал их. Никто не спрашивал заверений. В этот момент они были не нужны, даже излишни. Несколько мгновений мы стояли, отделенные от членов комиссии стеклянной перегородкой — жесткие требования врачей. И за эти несколько мгновений я снова прошелся, как в босоногом детстве, по своим проселочным дорогам, пролетел юным курсантом в балашовском небе, летчиком военно-транспортной авиации над просторами Родины, пережил тревожные витки полета с Рюминым на «Союзе-25». За каждым пройденным этапом виделись упорный и кропотливый труд, накопление знаний и жизненного опыта. Но самым важным, стержневым во всем этом всегда и везде было доверие людей, которые верили в меня. Высокое чувство доверия считаю важнейшим мерилом человеческих взаимоотношений.
    Мы шли с Александром Иванченковым к ракете. Подсвечиваемая прожекторами, обволакиваемая клубящимся белым паром, она величаво держала на своих опорах-кронштейнах наш «Союз-29». Четко слышен каждый шаг. Слышен стук собственного сердца. Видим радостные лица провожающих, слышим добрые пожелания и напутствия. Счастливый миг жизни! Бетонные плиты космодрома делают наши шаги звонкими. Мне кажется, что звуки летят по всей стране, долетают до моей родной Белоруссии, их слышат родные, друзья, знакомые.
    Мы ощущаем прикосновение локтями друг к другу, смотрим в глаза друг другу, ступая на первую ступень площадки лифта-подъемника. И в чувстве локтя, и во взгляде нашем мы тоже ощущаем единственное и неповторимое чувство доверия друг к другу. Мы повернулись к провожающим и вскинули на прощание руки.
    До свидания, друзья! Здравствуй, космос!

140 суток над планетой

    Снова зажглись окна «Салюта-6». Саша Иванченков первым вплыл в переходный отсек станции и включил освещение. Через несколько минут мы оказались в рабочем отсеке, где предстояло провести весь полет, жить, работать, спать, выполнять намеченный комплекс научных исследований. На столе нас ожидал сюрприз. Под резинкой аккуратно закреплены космический хлеб и две таблетки соли. «Добро пожаловать, дорогие друзья!» — приглашали нас Юрий Романенко и Георгий Гречко, которые были хозяевами станции до нас. Приглашали очень тепло, традиционно по-русски — с хлебом-солью. И нам на какой-то миг показалось, что наши друзья здесь, на станции. Осмотрелись. Да, присутствие Романенко и Гречко ощущалось во многом. Аккуратно закреплены под резинками бортовая документация, фотоаппараты. В отсеке над столом приема пищи установлены новые контейнеры с питанием. Рядом в целлофановой упаковке закреплен шоколад. Кто-то из ребят оставил деликатес для нас.
    Центр управления полетом ждал от нас первый репортаж. Мы включили телекамеру, хотя к этому моменту устали довольно сильно, стали говорить об ощущениях и впечатлениях от первых минут пребывания на станции, в нашем родном доме, как мы его назовем чуть позже. Ритм жизни в космосе строг и суров. Хочется прильнуть к иллюминатору, всмотреться в проплывающую Землю, полюбоваться красочными заходами солнца. Однако программа требует иного. Смотрим на часы: надо начинать расконсервацию. Это процесс трудоемкий, но интересный. Включаем все необходимое для жизни: систему кондиционирования воздуха, вентиляцию отсеков, систему терморегулирования, задействуем систему контроля герметичности. Земля требует выполнить минимум необходимых операций и отправляться на отдых. Было желание сделать больше и больше увидеть, но усталость взяла свое. Залезли в спальные мешки и уснули крепким безмятежным сном.
    Я не собираюсь хронологически и документально воспроизводить все сто сорок суток полета. Это неинтересно для читателя. В космосе, как и на земле, не всегда праздник. Есть дни памятные, запоминающиеся навсегда, есть простые, незаметные, но заполненные напряженной работой. Есть и плохие, когда что-то не получается в работе, когда злишься и напрягаешься, как струна, а толку мало. Бывает, что и ошибку в эксперименте допустишь. Горько потом на душе, слезы наворачиваются. Мой рассказ о другом: как мы жили, как относились к работе, к опасности, друг к другу, как искали новое, не известное никому. Короче говоря, хочется рассказать о жизни на станции. Ведь очень часто спрашивают, что было самым трудным в полете? Этот вопрос задавали журналисты всем летчикам-космонавтам.
    Самым трудным и самым сложным в течение всего времени работы в космосе было отслеживание времени. Да, да, и еще раз да! Следить за временем в полете невыносимо сложно. Представьте себе цену одной секунды. За одну секунду станция пролетает почти 8 километров. Вся же программа исключительно строго построена на баллистических расчетах и строго рассчитанном по дням, часам и даже минутам времени для каждого эксперимента. В первые дни работы на станции сильно влечет к иллюминатору. Смотришь, например, на часы. До выдачи очередной команды еще около трех минут. Глянешь в иллюминатор, а там красочный горизонт с заходящим солнцем. Алая заря охватывает Землю, как ухватом. По краям это красивейшее явление переходит в фантастическую картину: напоминает раскрытую пасть змеи. Присутствуют все краски — как цвета радуги. Яркость их переменная, динамичная, все играет, переливается. На все это глядишь, что называется, на одном вздохе. Спохватишься, посмотришь на часы, а время выдачи команды уже прошло… Точность выдачи команд на включение приборов и оборудования не должна превышать одной секунды. Бортинженер тоже прозевал, любуясь необыкновенным чудом природы.
    Я читал описания восходов и заходов солнца в книгах наших космонавтов. И вот что хочу сказать. Каждый описывал то, как распределялись цвета, по-своему. Я сорок пять суток специально наблюдал цветовую гамму во время захода солнца. Сочетание красок ни разу не повторялось и никогда не повторится, так как каждый раз меняются условия захода солнца.
    Космонавты привезли много интересных наблюдений ночного и сумеречного ореола нашей планеты, описали много восходов и заходов солнца. Однако еще очень много неизвестного и непознанного таится в этих таинственно-красивых красках космоса.
    Георгий Гречко, например, стал специально наблюдать заходы солнца за чистый горизонт, т.е. без облаков. И обнаружил на нем «ступеньки». Чудо, да и только! Георгий занялся изучением этих ступенек и впоследствии написал научные труды о строении нашей атмосферы, стал доктором физико-математических наук. И это результат всего лишь визуальных наблюдений и фотографирования процесса захода солнца. Так еще долго будет, потому что вряд ли удастся самым именитым ученым и конструкторам создать приборы или систему, которые были бы «умнее», чем система «человеческий мозг плюс глаз человека». Вооружить эту систему хорошими приборами — дело совсем иное.
    Ошибки с пропуском времени на исполнение команд исправляются быстро. Земля дает понять, что работать надо четче и главное — без ошибок. Как и в любом деле, ошибки случаются в начале пути. Это тот период, когда еще сильны головные боли от прилива крови к голове, когда быстро наступает усталость. «Прилив» крови к голове — это образное выражение, введенное в обиход медиками. На самом же деле никакого «прилива» нет. Суть в том, что жидкость, составляющая организм, как и любая жидкость в невесомости, стремится занять форму сферы. Нас спасает наш скелет. Не будь его, все мы в космосе превратились бы в круглые, как футбольный мяч, пузыри. Это безобидное стремление жидкости занять форму сферы причиняет нам в полете много неприятностей, особенно в начале космического полета. Ощущение такое, будто повисаешь вниз головой под углом в шестьдесят градусов. Врачи разработали эффективные методики подготовки организма к такому явлению. На земле космонавты проходят специальные тренировки, находясь подолгу в висячем положении вниз головой, а за несколько месяцев до полета спят на кроватях с наклоном до 10–12 градусов так, чтобы ноги были выше головы. После таких тренировок и подготовки адаптация проходит легче. С Александром Иванченковым уже на первой неделе полета мы не испытывали неприятных ощущений от «прилива» крови. Однако резких перемещений в станции мы в первое время не делали, старались не раздражать свой вестибулярный аппарат. Работа, правда, требовала иной раз быстрых «перелетов» из одного конца станции в другой. И невесомость тут же давала о себе знать — появлялись признаки вестибулярного расстройства.
    Добросовестно выполнив рекомендации врачей по плавному вхождению в режим работы, мы ощутили, что к десятым суткам самочувствие наше стало хорошим, невесомость не мешала работать. Врачи, которые из Центра управления полетом внимательно следили за нами, тоже отметили, что наша адаптация к новым условиям закончилась. Их немного беспокоило то, что на нашем «стадионе» — бегущей дорожке и велоэргометре — мы стали заниматься в полную силу уже на третий день. Мы сами, проявив инициативу, убедили и себя и врачей, что так надо делать всегда. Дело в том, что в невесомости в первое время очень быстро теряется вес. Теряется по двум причинам. Первая — идет повышенный сброс жидкости из организма. Видимо, наш организм устроен так, что, почувствовав неприятные ощущения в голове, он стремится от них избавиться. Вторая, очень коварная, — атрофия мышечной системы. Те мышцы, которые в невесомости не нагружаются, тут же начинают расслабляться. Когда возвратились из 18-суточного полета Андриян Николаев и Виталий Севастьянов, которые не занимались в космосе физкультурой, мы все были поражены увиденным. Они не могли первое время даже ходить. Их полет очень много дал космической науке. Медики установили, что все это произошло из-за атрофии мышечных тканей. Мы же, опираясь на их опыт, а также советы Губарева и Гречко, Климука и Севастьянова, решили физическими упражнениями заниматься сразу. Жизнь показала, что такое решение — правильное.
    Через две недели мы встречали нашу первую экспедицию посещения. К нам в «гости», а на самом деле на сложную и насыщенную научную работу, приходили Петр Климук и Мирослав Гермашевский — первый космонавт Польши. За две недели работы на станции мы хорошо освоились, неплохо ориентировались по Земле, начали понимать многие процессы в ионосфере и атмосфере.
    Встреча в бескрайнем космосе со своими коллегами была довольно волнующей. С первых дней мы работали слаженно, четко выполняли все пункты программы совместных работ.
    Петр Климук до этого уже дважды летал в космос, имел опыт 63-суточного полета. Через несколько дней в разговоре со мной он обратил внимание на неустроенность нашего внутреннего интерьера. Это замечание опытного космонавта заставило меня сильно призадуматься. Да, действительно на бортах станции, на потолке, везде, где только можно было что-то закрепить, находились научное оборудование, приборы, запасные блоки для систем станции. Они мешали работе. Передвигаясь по станции, мы задевали их, могли и повредить. А ведь через месяц нам предстояло принять второй «Прогресс», который снова должен доставить более двух тонн грузов. Романенко и Гречко часть грузов первого «Прогресса» спрятали в свободное пространство за панели, но много их осталось и в станции. Грузы, доставляемые нам с Земли, отвоевывали у нас жизненное пространство. С этим надо было что-то делать. Вспомнились слова Юрия Алексеевича Гагарина: «…сначала надо устроить свою жизнь, потом и работа пойдет».
    Неделя совместной работы пролетела быстро. Наши гости стали упаковывать материалы, все то, что нужно было вернуть на Землю после проведенных на борту исследований. Расставаться было тяжело и грустно. Расстались молча, глазами. Никому из нашей четверки не хотелось показывать мужской слабости. Уже у обреза люка Петр Климук достал из кармана платок. Может, соринка попала в глаз, а может…
    После ухода Петра Климука и Мирослава Гермашевского я не переставал думать: что же надо сделать, чтобы отвоевать пространство у грузов? Экспедиция посещения тоже доставила для нас солидный багаж, который был размещен внутри жилых отсеков станции. Вскоре мы стали замечать, что ночной сон не приносит ожидаемой свежести и бодрости. Предположил, что в невесомости воздух, т. е. атмосфера станции, тоже невесом. Наши же спальные места находились на потолке, отгороженные от рабочего отсека перегородкой приборного оборудования. Решил провести эксперимент. Готовясь ко сну, уже находясь в спальном мешке, я взял мягкую укладку со спортивным бельем и бросил в противоположный борт. Пакет долго рикошетировал от одного борта к другому и через некоторое время очутился рядом с моим лицом. Я обратил на это внимание Саши. Он заинтересовался и проделал то же сам. Пакет повис у него перед лицом. Десятки раз повторилось одно и то же: пакеты возвращались к нашему изголовью. Эврика! Стало понятно. Да ведь мы же дышим воздухом, который сами же выдыхаем, а ведь он обеднен кислородом. Отсюда и такое непонятное состояние после сна. Так мы сделали важнейшее для себя жизненное открытие: из-за размещения оборудования нарушена циркуляция воздуха, образовываются застойные зоны. Но мы не торопились с докладом на Землю. Надо было найти выход.
    Несколько дней подряд, выполнив программу дня, я обследовал пространство станции за панелями бортов. Созрело решение: все грузы, все оборудование надо убрать за панели. Однако там место надо было отвоевать. И мы решились на демонтаж кое-какого оборудования, кронштейнов, контейнеров, другого крепежа, который нужен только для выведения на орбиту. Работа эта была трудоемкой, требовала немало времени. Безусловно, эти внеплановые работы никто нам не мог утвердить за счет изменения программы полета. Но мы решили действовать. Занимались перепланировкой и как бы между делом подплывали к иллюминатору, вели наблюдения, делали зарисовки и записи увиденных явлений, фотографировали ручными фотокамерами геологические, океанологические и атмосферные объекты, процессы и явления.
    Вскоре ни одного предмета, закрепленного в жилых отсеках, не осталось. Станция стала светлее, уютнее. Сон стал приносить нам ощущение отдыха, восстанавливал бодрость, настроение и работоспособность. Все имущество разместили в оборудованных за панелями нишах, закрепив подручными средствами: резинками, тесьмой, шпагатом. Провели опись всего имущества, инвентаризацию, четко расписав наименование блоков, их назначение и местонахождение. Впоследствии, выполняя различные ремонтные работы, мы удивляли специалистов Центра управления полетом. Мы тратили на это времени меньше, чем предусматривалось программой. Объяснение было простое: организация труда, своих рабочих мест. Мы никогда не тратили и минуты на поиск оборудования, подплывали и брали нужный прибор или блок. Наша жизнь вошла в стабильный ритм, удовлетворение сделанным поднимало настроение, способствовало четкой работе по всем разделам программы. Земля знала о проделанной нами перепланировке, неоднократно просила провести телевизионный репортаж. Мы же хотели к нему основательно подготовиться, откладывали, не хотели, чтобы наши выводы выглядели «сырыми». Только 9 августа я подвел некоторые итоги и сделал в дневнике вот такую запись: «9.08.78 г. Вчера провели телесеанс для специалистов по внутреннему интерьеру станции. Хотелось сказать многое, но, наверное, этого не получилось. Делаю попытку изложить кое-какие вопросы в данной тетради.
    1. В целом комплекс не перестает меня восхищать до сих пор. Великолепная лаборатория. Здесь есть все. Очень хорошая технологичность даже для данного этапа. Ведь проводится уже серия замен, ремонтов и т. д. А сколько задач решать можно! Это же огромнейшее достижение нашей научной и конструкторской мысли.
    2. Становится очевидным, что сама станция не готова была принимать экипажи столь длительных экспедиций. В сущности она закладывалась только для работы. Наступил совершенно новый период: в станции надо жить и работать. Это уже новый подход, новые требования к станции. Общими словами это может быть сформулировано так: в станции все должно удобно эксплуатироваться, быть ремонтоспособным и технологичным, красивым и изящным. Нигде не должно быть признаков времянок, даже в самых маленьких деталях. К красоте, изящности и удобству внутреннего интерьера необходимо предъявлять очень высокие требования. Я вижу в этом один из резервов усиления работоспособности экипажа, качества работы и т. д. Ведь среди этого интерьера надо жить…»
    Далее мною было сделано около сотни предложений, которые после возвращения на Землю с большим интересом восприняли конструкторы космической техники и реализовали на последующих станциях «Салют-7» и «Мир».
    Несмотря на большую загруженность, я сделал несколько записей и на раннем этапе пребывания на станции. Привожу их для того, чтобы легче было понять наше становление — как космонавтов и исследователей.
    «20.06. Продолжаем готовить станцию к работе. Осталось совсем немного. Сегодня управлял станцией в ручном режиме. Слушается, как игрушка, управляемость отличная. По приборам визуального контроля ориентацию можно строить с точностью до ±10— 15 дуговых минут. Больше надо смотреть на Землю. Вырисовывается план работы, наблюдений.
    Сегодня увидел, что от Антарктиды идут айсберги — из района пролива Дрейка и моря Уэддела в направлении островов Южная Георгия и Тристан-да-Кунья. Караван айсбергов — словно белые лебеди в океане. В 23.46–23.47 (район Соломоновых островов) отчетливо видел подводные горы, хребты, разломы, изгибы, линии, напоминающие русла рек и дороги. Повторилось это в трех местах в этом же районе. Солнце над горизонтом 25–30° . Надо выпросить время на наблюдение этого района. Видно было сверхотчетливо. Спросить у океанологов: может, они знают о них, подводных горах, и подскажут, что такие действительно есть. Сегодня вышли на солнечную орбиту. Солнце не заходит. Космические полярники! Так будет 5 суток.
    С Сашей много шутим, смеемся. Сегодня обсуждали вопрос обострения восприятия, смеялись. С первого дня делаем все сообща. Если один что-то делает, то и другому всегда есть работа. В иллюминаторы надо всегда смотреть вместе. Мы летаем с Сашей с хорошим рабочим настроением. Не подаем виду и не думаем, что своим полетом делаем кому-то одолжение. Оба гордимся, рады и довольны, что нам доверили такое большое дело. Намерены довести все до конца — тогда я буду просто счастлив по-человечески. Трудно ли? Да. Но ведь это дело, ради которого стал космонавтом. Конструкторы, разработчики, руководители и мы должны делать одно — новые шаги в космосе. Надо работать.
    Может, я один так мыслю, не знаю. Это мои чувства. Если бы я это говорил на коллективном собрании, то можно было бы думать, что я лицемерю, хочу быстрее полететь. Я так мыслил до полета, так думаю и сейчас, когда летаю.
    Пора спать. 0 час. 30 мин. (Первое нарушение режима. Каюсь. Некогда писать дневник)».
    «21.06.78 г. Прошел очередной день космического полета. Каждому дню радуешься по-своему. Сегодня закончили расконсервацию. Все идет хорошо. Приступаем к основной работе. Сегодня дали план до 27 июня, 27-го ждем гостей. Придет экспедиция, международная: Петр Климук и Мирослав Гермашевский. Сегодня задумался над программой визуальных наблюдений. Летаем на солнечной орбите, очень интересно. Завтра сделаю первые записи, зарисовки. В невесомости чувствую себя хорошо. У меня уже почти нет прилива крови к голове. Сегодня занимался физкультурой. То, что рекомендовано с Земли, — только для разминки. Крутил дополнительно 15 минут велоэргометр, самочувствие после физо превосходное.
    С Землей идет деловой разговор. Чувствую, что они нами довольны (по крайней мере не говорят, что недовольны). Мы Землей тоже удовлетворены. Стараемся все вопросы решать тихо, спокойно, в рабочей обстановке. Подтвердили, что в районе Соломоновых островов есть подводные хребты. Они на 700-метровой глубине. Интересно… Надо еще и еще раз посмотреть.
    Пора заниматься фотографированием земной поверхности ручными фотокамерами. Сколько интересного материала! Видны кольцевые структуры, разломы, тектоническая деятельность, биопланктон, океанические течения и т. д. Пока не торопимся с выводами. Время посмотреть еще и еще раз у нас будет. Хочу особое внимание обратить на горизонт, на атмосферные явления, на ночной горизонт Земли.
    Саша — просто прелесть! Он понравился мне с первой тренировки. Скромный, вдумчивый. Я очень хорошо понимаю его внутренний мир. Рос он без родителей. Помню, мы на космодроме смотрели фильм «Подранки». Фильм хороший, но суровый. После фильма пришли в номер и долго молчали. Каждый думал о своем. Ни на секунду не сомневались в том, что 140 суток мы с ним отлетаем без сучка и задоринки. Это заявление я делаю в 00 часов 06 минут. Все. Спокойной ночи!»
    «22.06.78 г. Прошли траверз моря Росса. Свободная минута, нахожусь у иллюминатора, смотрю за борт, пишу. День прошел хорошо. Занимались медициной. Почему-то сегодня много думал о себе, о своей жизни, о своем детстве, школе, юности. Сколько людей пришлось встретить на своем пути! И каждый как-то повлиял на мою судьбу, жизнь.
    Вроде бы и прожил 36 лет… Много ли? Мало ли? Трудно сказать. Для себя я считаю — много. Трудно мне было. Трудно было выходить на жизненную дорогу. Никто не вел за руку. Бабушка и мама (их фотографии со мной на станции) сделали все, чтобы в трудные послевоенные годы холода и голода я в своей детской душе не утратил человечность, чтобы любовь к людям осталась в сердце всегда. С этим я и иду по жизни. Встречаю людей, которые меня понимают и не понимают. Не понимают по одной причине: я прост и откровенен. Зато мне легко. Сам себя я всегда понимаю.
    Когда только начали готовиться к полетам на станции, ох как было завидно… Тогда (1970 г.) начали готовиться Шаталов, Елисеев, Рукавишников, Леонов, Кубасов, Колодин, Добровольский, Волков, Пацаев. Казалось, что невозможно изучить такой комплекс, освоить его. Я тогда начинал работу по этой программе — как оператор связи. Чтобы работать с экипажами, надо знать, как они работают. Стал изучать технику, увлекся, присутствовал на всех тренировках. Не верилось, что когда-нибудь сам буду на их месте, в экипаже. И вот летим. Сколько труда за спиной. Годы неистовой работы.
    А как тяжело было все эти годы Нине. Дети на ней, домашние дела на ней… Всего не сочтешь. И какое понимание я встретил с ее стороны. Сейчас можно без стеснения сказать, что в моей подготовке огромная роль принадлежит Нине.
    Я смог опереться на ее надежное плечо после своего первого неудачного полета. Она мне верит, знает, что в жизни я никогда не совру.
    Нина была, может, единственным и самым строгим судьей. Когда не получилась стыковка, в самые трудные минуты, когда решался вопрос — летать мне еще или нет, именно она сказала:
    — Я верю, что ты поступил по совести, как требовала обстановка. Иначе ты не мог. Ты не относишься к разряду безумцев…
    Эти слова помогли мне. И ее письмо мне на космодром, которое получил за два дня до старта, еще раз свидетельствует, что ее вера в меня, ее сила воли, ее любовь помогают мне здесь работать, выполнять программу и смотреть вперед.
    Слишком долгое отступление что-то получилось.
    Сегодня провели коррекцию орбиты. Готовимся встречать гостей. Завтра — первые технические эксперименты. Главное — работать внимательно, спокойно».
    «25.06.78 г. С утра жили мыслями о встрече в эфире с семьями. Волнующей была эта встреча. Мои были все — Нина, Инесса, Вова. Настроение поднялось. Вообще, это хорошая традиция! Показали семьям перемещение в станции, кувыркались. Дети визжали от восторга и сразу же захотели к нам. Ведь жить в такое время… 30 лет отделяет меня от возраста моего сына. А что я видел в его возрасте? Даже слово «космос» не знал. А сын говорит с отцом, который летает на орбите. Да, времена!»
    Так день за днем идет напряженная работа. 9 июля к нам пристыковался транспортно-грузовой корабль «Прогресс-2». Весь доставленный им груз мы разместили в подготовленные помещения, а свободное пространство «Прогресса» заполнили отработанными материалами, демонтированным оборудованием.
    Ежедневно, прежде чем начать готовить завтрак, проводили контроль состояния систем. Нельзя упустить ни малейшей мелочи. Успокоенности и благодушия нет. Непредвиденные ситуации могут возникнуть в любое время. В космосе — не на Земле. Отступать и прятаться от беды здесь негде, надежда только на самих себя. Мы понимаем, что за бортом нашего дома — глубокий вакуум. Однако жить на станции с постоянным чувством настороженности вряд ли кто сможет. Но нельзя быть и безразличным. Александр Иванченков в первые дни, когда закончили расконсервацию, сформулировал принцип нашего поведения на весь период полета. Он сказал просто:
    — Здесь надо жить с чувством разумной бдительности.
    Я с ним согласился. Да и как не согласиться? Лучше не сформулируешь, не скажешь. Этот принцип спас однажды станцию «Салют-6», спас дальнейшую космическую программу.
    Наступило четвертое сентября. Настроение у нас было приподнятое: выходной день. В Останкино к нам на встречу прибыли Сергей и Татьяна Никитины. Они пели для нас, мы их слушали, потом пели вместе. Саша взял гитару (была у нас и она!). Праздник получился настоящий. До конца полета оставалось меньше двух месяцев. 2 ноября нас ждали на Земле. Песни я записал на бортовой магнитофон. Закончился отведенный для встречи сеанс связи, мы попрощались с Таней и Сергеем.
    Через несколько минут уже занимались физкультурой. Дорожили каждой минутой занятий. Через месяц — домой. Встреча с земным тяготением после столь длительного пребывания в невесомости предполагалась не из легких. Иванченков усердно нажимал на педали велоэргометра, под моими ногами монотонно жужжала бегущая дорожка. Обменивались короткими фразами.
    Шарики пота срывались с лица бортинженера и, подхваченные воздушным потоком, летели в мою сторону. Я их сдувал назад — в сторону Саши. Потом мы увеличили нагрузки и сосредоточились только на занятиях. Неожиданно Иванченков перестал крутить педали, встревоженно воскликнул:
    — Володя, смотри, горим!
    Я окинул взглядом станцию. Над первым постом, основным местом сосредоточения органов управления станцией и ее системами, клубился бело-синий дым. Он заволакивал приборы, поднимался к потолку, выплывал из-под панелей обшивки интерьера станции. Мгновенно расцепил карабины, удерживавшие меня на бегущей дорожке. Вижу, Саша уже выключил необходимые тумблеры на пульте постоянно действующих систем. Осталась еще одна особо важная команда — «Питание научной аппаратуры». Надо срочно отключить шину питания от приборов. И тогда под напряжением останутся только системы связи, контроля герметичности и расстыковки. Я сорвал с места крепления огнетушитель. Саша нырнул в толщу дыма. Я смотрю в его глаза, они слезятся. Привожу в действие огнетушитель.
    В невесомости пенная масса вздыбилась, перемешалась с дымом. Направляю струю под приборную доску станции — оттуда идет дым.
    Саша уплыл в транспортный корабль для подготовки его к возможной расстыковке. Я глянул в иллюминатор. Под нами проплывала Огненная Земля.
    «Как Магеллан смог найти пролив?» — в одно мгновение успел подумать и снова направил струю за пульт управления бортовым вычислительным комплексом «Дельта».
    Дым больше не появлялся, но в станции его было много. Слезы заливали глаза. Я разгреб пенно-дымную смесь, разорвал покрывающую пол матерчатую плотную обшивку и приложил руку к металлу. Он был теплый, но не горячий. Температурное поле было ровным, нигде я не находил аномальных температурных мест. «Корпус не горел, он нагрелся от Солнца», — подумал я, и радостное тепло разлилось по всему телу. Позвал Сашу. По его лицу понял, что исходом нашего сражения он доволен. Дал и ему пощупать металл. Он долго, как бы прислушиваясь, шарил рукой по корпусу станции. Потом сказал, тихо так, спокойно, по-рабочему:
    — Да, здесь все нормально. Будем думать, что делать дальше.
    В этот момент мы обнаружили, что один из пультов, на который попала пенная масса, бессильно мигает всеми своими транспарантами. Что это? Новая беда? Срочно отстыковываем разъем электропитания, осторожно и плотно изолируем разомкнутый силовой кабель. Причину поняли сразу: пена из огнетушителя оказалась электропроводной. Саша ртом выдувает пену из-за пульта. Вижу, что от наших движений дым распространяется по всему объему станции. Приношу две простыни, и мы «выгоняем» дым в переходный отсек.
    Сколько времени прошло? Не знаем. В любом случае — считанные минуты. До сеанса связи еще далеко.
    И вдруг ощущаю, что начинаю хуже видеть. Светильники стали терять свои очертания, расплываясь перед глазами, свет от них стал идти как из тумана. И какой же молодец Саша! Не успел я что-нибудь сказать, как он надел на меня изолирующий противогаз и попросил отплыть к конусу научной аппаратуры, куда дым не добрался.
    — Отравление может быть. Неизвестно, что горело, подыши, — сказал он, наклоняясь ко мне.
    Через несколько минут я стал видеть нормально, отдал противогаз Саше. У него не проходил удушливый кашель.
    Начался сеанс связи. Я коротко доложил:
    — Заря, я — Фотон. Сработали по 27-й странице красной книжки. — Это означало, что было возгорание на борту.
    На некоторое время воцарилась гнетущая тишина. Для Земли эта весть была страшной, неожиданной и неприятной.
    — Где вы находитесь? — прозвучал первый вопрос с Земли.
    — Находимся в станции. Считаем, что очаг пожара ликвидировали, но где горело и в чем причина — сказать не можем, давайте будем искать вместе.
    Алексея Елисеева сообщение о случившемся на борту застало в болгарском посольстве. Он так и не дослушал приветственные речи посла. Сотрудник посольства сказал лишь три слова: «Елисеев! К телефону!» Но Алексей Станиславович направился не к телефону, а в Центр управления полетом. Он везде был с нами.
    Чувство тревоги его не обмануло. Услышав его голос, мы поняли, что теперь обязательно выясним причины. Наше предложение оправдалось: было возгорание пульта бортового вычислительного комплекса.
    Устал, клонило ко сну, но сон не шел. Потихонечку обсуждали случившееся. Если бы все произошло во время сна, можно со всей определенностью сказать, что исход был бы более серьезным. Отметил, что Саша действовал очень четко. На тренировках на Земле так не получалось.
    Вспомнил о своих мыслях. Стоит ли их сейчас стесняться? Думаю, что не стоит. Да, было страшно, были сомнения, хотелось сразу улететь в транспортный корабль, но… Чувство любви к Родине, долга перед своим народом, патриотизма и собственного достоинства ни для кого, на мой взгляд, не должны быть понятиями абстрактными или сказанными ради красного словца, для воспитания других. Нас всех к этому обязывают не пришедшие с полей войны, обагрившие своей кровью площадь перед Зимним, погибшие в небе войны, не имеющие ни камня, ни креста на своих могилах, оставшиеся в морских пучинах, спасавшие ценой своей жизни хлебные поля, закрывавшие своим сердцем жизнь детей Афганистана. Есть пословица: долг платежом красен. За свою жизнь, за все, что имею, за все, что знаю, за все, что умею, за счастье своих детей и внуков считаю себя неоплатным должником перед Родиной. За песню над родным простором, шум тайги вековой, гром прибоя морского и чистую лазурь над крышей дома, за родной кут, где ты родился и где тебя любят, за все, что мы воспринимаем как Родину, можно отплатить лишь любовью и жизнью сына.
    Космические будни на орбите всегда требуют осознания того, что к неизвестному устремляешься не ради строчек в газете и славы. От каждого, кто уходит на орбиту, на Земле вправе ожидать отдачи, если хотите, даже требовать, спрашивать, и по крупному счету. Советские космонавты, начиная с первых стартов, достойно оправдывают высокое доверие. На монументальную плиту основания космической пирамиды каждый новый экипаж кладет свой кирпич. Увидим ли когда-нибудь пик ее вершины? Вряд ли. Путь к познанию Вселенной бесконечен, как бесконечны материя, движение и время.
    Каждый день я спрашивал себя: что привезу на Землю? Результаты измерений, фотосъемок, экспериментов — материал бесценный. Но было огромное желание наряду со спектрометрической, оптической, рентгеновской, радиотехнической и другими научными системами воспользоваться своими глазами и умом. Эту работу я назвал поисковой.
    Вспоминаю, Андриян Григорьевич Николаев как-то сказал:
    — Космос — дорога без конца. Для меня же космос — дорога без конца к познанию Земли.
    Ежедневно подплывал я к иллюминатору и смотрел на безбрежные даже из космоса просторы океана. В его недрах таятся огромные богатства. Как добыть их? Как научиться разумно ими распоряжаться? Географическое положение нашей страны таково, что выход к открытым водам мы имеем на севере и на востоке. Прибрежные воды, где можно вести промысел с введением двухсотмильных экономических зон, в других океанах остались для нас закрытыми. Рыбаки попросили посмотреть, что можно увидеть в океане из космоса. И я смотрел. Смотрел долго, до изнуряющей ряби в глазах. Океан хранил свои тайны. Меня интересовали биологически продуктивные зоны, планктон — пастбища для промысловых рыб. Фотосинтез в недрах океана превращает неорганику в органику, неживое — в живое. Он там, где есть условия, где есть динамика вод по вертикали и горизонтали.
    Георгий Гречко сфотографировал уникальные краски динамических образований в районе Мальвинских /Фолклендских/ островов. Но почему эти краски не всегда видны? В чем же дело?
    Ответ на этот вопрос я искал долго. Но превратить наблюдения в систему не удавалось. Ошибка моя была простой. Мне хотелось получить конечный результат — увидеть глазами. Ведь автоматические спутники сотни тысяч фотографий уже сделали. Это и натолкнуло на мысль, что у фотоаппаратуры есть глаза, но нет основного достояния природы — мозга. Пусть это звучит банально, но я решил в наблюдениях пользоваться не только глазами, но и мозгом: знаниями физики, оптики излучения, отражения, динамики, газодинамики, термодинамики и т. д. Рассуждения свел к простой модели. Есть три среды: вода, атмосфера, суша. Они существуют во взаимодействии, влияют друг на друга, образуя единый организм — планету Земля. Но законы отражения от водной поверхности иные, чем от суши. Стоило дойти до этих рассуждений, как тайное стало приоткрываться. Теперь становилось понятным, почему облачный покров характерным рисунком как бы показывает, что под ним протекает река или в океане находится остров.
    Первой «заговорила» облачность. Нелюбимая космонавтами /лишает впечатлений — из-за нее невозможно видеть Землю/, она стала моим союзником. Облачность стала «показывать» мне динамически активные районы, а я стал искать условия освещенности, чтобы заглянуть под толщу воды, в глубь океана. Теперь я уже фиксировал положение Солнца над горизонтом по отношению к линии визирования, оценивал углы, под какими наблюдаю. И я увидел краски океана. Изумрудно-зеленые, марганцево-красные, коричнево-желтые, бурые — они светились на фоне безбрежной синевы водной глади, они словно говорили со мной. Мои же глаза, уставшие и покрасневшие за те несколько месяцев, когда я вглядывался в водную поверхность, тоже светились радостью и счастьем. Убедившись в правильности полученного результата, в его абсолютной достоверности и действенности, вызвал на связь специалистов — океанологов. На связь вышел профессор Алексей Михайлович Муромцев. Первая встреча с ним произошла в эфире. До полета мы не знали друг друга. С этой встречи началась наша дружба, наше научное сотрудничество. Еще раньше, когда я сообщил о подводном рельефе в районе Соломоновых островов, Владимир Исаков — оператор связи Центра управления полетом — то ли в шутку, то ли всерьез произнес такую фразу:
    — Фотон-1, объявляю, что у нас появился космический океанолог.
    В Центре управления услышали тогда мой лаконичный ответ:
    — Владимир Тимофеевич, я согласен, но давай работать вместе. Я буду выдавать информацию, а ты ее совместно с океанологами анализируй и давай мне обратную связь.
    Этот диалог оказался на редкость пророческим. Государственный комитет по делам изобретений выдал мне авторское свидетельство на изобретение способа обнаружения биопродуктивных зон. В 1985 году Владимир Исаков блестяще защитил кандидатскую диссертацию в Институте океанологии АН СССР.
    Руководителем темы у него был Алексей Михайлович Муромцев, доктор наук, профессор, человек исключительного трудолюбия, настоящий патриот своего дела. Участник Великой Отечественной, он, защищая мою родную Белоруссию, пролил кровь свою на поля наши, потерял ногу. А потом прошел путь от студента до ученого с мировым именем. Ради нескольких минут общения с нами он приезжал в Центр управления и иной раз сутками ждал очереди, чтобы обсудить то, что нас интересовало.
    Встретились мы с ним в кабинете Владимира Михайловича Каменцева, тогда работавшего Министром рыбного хозяйства СССР. Навстречу шел, опираясь на трость, седой человек, а глаза его светились юношеским задором. Мы обнялись. О чем думал Алексей Михайлович в эти мгновения? Может, он вспомнил тот бой в районе Чареи, что в Витебской области, когда остановил продвижение танков к командному пункту, расстреливая их прямой наводкой? Последний снаряд был выпущен по последнему фашистскому танку. Муромцев видел вспышку от попадания своего снаряда, видел и огненный всплеск из орудия вражеского танка… А дальше огненное море заполнило глаза, он больше ничего не видел, но, превозмогая боль, продолжал командовать:
    — Огонь!
    Стрелять было некому, стрелять было нечем, стрелять было не по кому. Враг отступил.
    Думаю, что читатели не обидятся на меня, если я повторю еще раз: «Мне всегда и везде везло в жизни на встречи с хорошими людьми». Это действительно так.
    Один из них — Александр Иванович Лазарев, человек необычайной судьбы.
    В годы войны сражался за Пулковские высоты батальонный разведчик лейтенант Лазарев. Из очередного рейда в тыл врага он однажды возвращался с взятым в плен немцем. «Язык» был силен и тяжел. Казалось, последние силы покидали лейтенанта, когда он дополз до нейтральной полосы. Начинался рассвет. На его батальон двинулись фашисты. Завязался бой, засвистели пули. Гремело все вокруг, небо стало черным от взрывов. Скатившись в окоп, лейтенант Лазарев взялся за автомат, пододвинул ящик с гранатами. Атака врага захлебнулась, батальон пошел в контратаку. Сдав «языка», лейтенант пошел в бой с батальоном. Увидел, как немец выстрелил в него в упор. Земля покачнулась… Придя в сознание, увидел над собой небо — чистое, голубое, а кругом — тишина. Подошли санитары, положили на носилки. Глаза видели только небо, за синевой которого начинался космос. Лейтенант Лазарев выполнил свой воинский долг. Он вернулся с фронта трижды раненный, но с Победой. Он победил и выжил, ему предстояло стать доктором технических наук, профессором, разработчиком программы оптических исследований верхней атмосферы из космоса. Совместно с советскими космонавтами им написаны научные труды по серебристым облакам, по полярным сияниям, по эмиссионному свечению, он стал соавтором научного открытия в области оптики атмосферы. Всю научную подготовку к наблюдениям процессов и оптических явлений в верхней атмосфере я прошел у Александра Ивановича Лазарева и Сергея Вазгеновича Авакяна.
    На высоте около ста километров из космоса всегда видел светящийся ореол Земли. Это первый эмиссионный слой. О втором эмиссионном слое известно меньше. Свечение его привлекло внимание ученых. Возникли научные споры о том, где оно возникает. Например, Георгий Гречко отстаивает точку зрения, что второй эмиссионный слой существует только в экваториальных широтах. Во время работы в космосе мне удалось наблюдать его и в других регионах, более верхних широтах.
    Порой интересные явления обнаруживаются совершенно случайно. В конце сентября — 29-го — у Иванченкова день рождения. Я стал потихонечку готовиться. Экономил вкусные продукты, напитки, сохраняя это в секрете от Саши. Вырастил небольшой букет орхидей, но они не зацвели. Решил букет нарисовать. Уединившись в переходном отсеке, достал фломастеры. Художник из меня неважный. Глядя в иллюминатор, пытался решить, какие цветы я смогу нарисовать лучше: розы, тюльпаны или гвоздики. Вошли в тень. Я выключил освещение в отсеке и стал смотреть на созвездия. С розами решил не связываться, тюльпаны, понял, не с моими способностями рисовать. Решил — гвоздики. Неожиданно увидел свечение второго эмиссионного слоя. Он кольцом опоясывал сферу. Такое везение случается редко. Наблюдения продолжались до выхода из тени. Находились мы в этот момент где-то над Дальним Востоком. Значит, слой существует не только в экваториальной зоне, а в планетарном масштабе! Сделал запись в дневнике. Через два витка мы были потрясены красотой необычайного полярного сияния. До нас такого никто не видел. Станция «Салют-6» пролетала над Атлантическим океаном. Полярные сияния были одновременно в Северном и Южном полушариях. Их лучи напоминали светящиеся прожекторы. Зрелище это довольно красочное. Вот как описал его в бортжурнале Александр Иванченков: «На ночном горизонте планеты бушевало багровое пламя. Огромные столбы полярного сияния рвались в поднебесье, таяли в нем, переливаясь всеми цветами радуги. Впрочем, какое-то упорядочение красок было.
    Самый нижний, начальный слой сияния в своем основании был бурым с переходом в малиновые цвета (близкие к цвету растворенного марганцовокислого калия), далее следовал довольно резкий переход к беловато-желтому цвету, который в свою очередь менялся на зеленоватый с желтизной. Отдельные выбросы сияния, своеобразные столбы, превышали в 4 раза высоту первого эмиссионного слоя.
    Изменение цвета форм столбов и гирлянд было динамично, интенсивно, чем-то напоминало, как после удачно сравнил и нашел определение Владимир (Коваленок), цветомузыку. Мы отчетливо увидели, что летели не над, а в самом сиянии. Один из мощных столбов свечения серебристо-желтого цвета прошел, по ощущению, в нескольких метрах от станции и, осветив бликами крылья солнечных батарей, ушел как бы в бесконечность над нами. Динамичность всей этой красочной картины усиливалась интенсивным мерцанием отдельных областей, как бы клочков полярного сияния в виде первой облачности, проходящей под станцией. Явление было столь необычно, что с ним не могло сравняться ни одно из ранее наблюдаемых нами практически в течение всех 106 суток полета (с 15 июня по 29 сентября 1978)».
    Эта запись о том, что полярные сияния IV балла начались через 3,5 часа после свечения второго эмиссионного слоя в планетарном масштабе. Перед сном, просматривая записи, я подумал: а нет ли здесь какой-то взаимосвязи? Человеком я оказался везучим, мне привелось еще раз наблюдать свечение в планетарном масштабе, но решил о нем на Землю не сообщать, а запросил у Виктора Благова данные прогноза на полярные сияния. Получилось потрясающее совпадение: ожидалась магнитная буря — результат солнечной активности. Велико было удивление Александра Ивановича Лазарева и Сергея Вазгеновича Авакяна, когда мы с борта стали предсказывать полярные сияния III — IV балла за несколько часов до их развития. Помощником в этом был второй эмиссионный слой. После его появления в планетарном масштабе через 3–3,5 часа начиналась магнитная буря.
    Мы выполнили большую серию наблюдений за серебристыми облаками. Это уникальное явление ученые изучают давно. Исследуют их в основном в северных широтах. Серебристые облака состоят из мелких кристаллов льда и находятся на высотах 80–90 километров. Серебристые облака из космоса впервые наблюдал Виталий Севастьянов. Когда мы летали по солнечной орбите, Александр Иванченков обнаружил тоненькую серебристую прослойку на той высоте, где наблюдается появление серебристых облаков, и выдвинул смелую гипотезу: серебристые облака существуют тоже в планетарном масштабе. До сих пор идет научный спор. В полете с Виктором Савиных я провел серию наблюдений серебристых облаков в экваториальных широтах. Думаю, что привилегия северных широт в монополии на серебристые облака будет нарушена дальнейшим их изучением из космоса.
    Жизнь на станции шла своим чередом. Мы смонтировали технологическую установку «Кристалл» и первыми в мире получили кристаллы в невесомости. Ученые на Земле с нетерпением ждали рождения первенца. Решил показать его специалистам в телерепортаже. Громким «ура!» огласился Центр управления, когда первый кристалл сверкнул на экранах телевизоров своим рубиновым цветом. Говорят, что Владимир Тимофеевич Хряпов, создатель этой уникальной установки, который тоже находился в этот момент в Центре управления, не поверил нам, не поверил увиденному. Он сказал, что «Фотоны» его разыгрывают и показывают разукрашенную фломастерами ампулу из бортовой медицинской аптечки. Когда Владимир Тимофеевич защищал докторскую диссертацию, я с юмором поведал членам ученого совета об этом эпизоде.
    Интенсивная работа на борту не оставляла времени даже на ведение дневника. Об этом свидетельствует одна из его страниц. Запись сделана между 3 и 17 сентября. Даты нет.
    «Долго не брался за записи. Приняли еще один грузовик. Сколько было радости от писем из дома и от друзей! Разгрузили его досрочно. Сэкономили 5 дней. Провели эксперименты. Настроение бодрое. Встретили и проводили Быковского и Зигмунда Иена. Встреча была радостной, прощание грустным. Работа была очень интенсивная и напряженная: все же дело международное. Считаю, что обе международные экспедиции прошли на высоком уровне.
    С Центром управления взаимодействие хорошее. Замечаю за собой — стал «заводиться» с полуоборота. Стараюсь сбавить «газ». Постоянно чувствую на себе слишком большую ответственность за выполнение всей 140-суточной программы полета. Внешне напряженности я стараюсь не проявлять. Связь с Центром управления веду в своем «ключе». Если что-то надо, то хитро, но напористо, мягко говоря, выдавливаю. Запросы наши разумные, пока что все удовлетворяются. Малость горели. Перестыковывались! О, это на всю жизнь. Как я пилотировал! Самому понравилось. Миллиметровые движения ручкой. Шли очень четко. Я внутренне был напряжен, как струна, и в то же время спокоен. Еще раз убедился в том, что 10 октября 1977 года с Рюминым мы были правы, когда не пошли дальше на стыковку. Если бы мы тогда сделали все до конца, то я не уверен, что могли быть потом последующие полеты на эту станцию.
    Проделали очень большую работу по визуальным наблюдениям, выполнено огромное количество съемок поверхности Земли. Саша проявляет к этому вопросу уникальнейший энтузиазм. Мы очень хорошо взаимодействуем. Если я документацию на очередную работу смотрю тезисно, создавая полный образ предстоящих действий, выделяя сильные и слабые места, то Саша все без исключения смотрит досконально. Во время работы легче. Я уже не волнуюсь за отдельные команды, больше времени уделяю общему процессу. Работу между собой не делим, все делаем вместе. Это определяет нашу жизнь. Шум в станции изнуряющий. Шумят вентиляторы буферных батарей. Их — 18. Шум, если не принять меры, может стать камнем преткновения в более длительных полетах. Ощущаю общую «просадку» слуха. Воздействие шума сильное. По замерам аудиометром интегральный шум иногда достигает 82 децибелл. Аппетит хороший, но не всегда продукты лезут в горло. Все приелось. Прибегаю к помощи чеснока, лука, горчицы (когда есть). Мой вес 82 кг. Хотел сбросить, но передумал. Боюсь, что на Земле врачи заволнуются. Саша потерял более семи килограммов веса. Но скоро восстановит — в «Прогрессе» пришло много вкуснятины».
    Питание в космосе — особая проблема. Щей свежих там не сваришь, хотя об этом стоит думать. Может, кто и ответит, как сварить в невесомости щи? Мы же питались консервами из туб и сублимированными продуктами. Воды на станции достаточно. Часть ее привозится в шар-баллонах, а часть воспроизводится на станции. Выдыхаемая нами влага, пот собираются системой регенерации водного конденсата и заполняют контейнер для питьевой воды. Проходя по системе, вода насыщается специальными солевыми добавками, пастеризуется нагревом до 90 градусов Цельсия. Часть продуктов была в консервах. Хорошо шел колбасный фарш, сосиски, ветчина, говядина. Но не все мы ели с одинаковым аппетитом. Первые блюда приелись довольно быстро. Присутствие томатного консерванта делало свое дело. Бывало, прочтешь надпись на иной тубе — и уже это вызывает неприятные ощущения. И мы «обманывали» себя. Выращивали зеленый лук и перед приемом пищи жевали его. Отбивали привкус томата. Земля присылала репчатый лук, чеснок, горчицу. Эти приправы здорово выручали. Но и мы допустили один просчет, от которого здорово пострадали. Во время подготовки к полету мы занимались апробацией продуктов питания, давали свою оценку каждому наименованию. Специалисты потом, на основании наших оценок, составляли бортовой суточный рацион. Среди предложенных нам продуктов был паштет из перепелиной печени необыкновенной вкусноты. Я оценил его на пятерку с тремя плюсами и тремя восклицательными знаками. Александр Иванченков проделал то же с сыром «Рокфор». Девушки из института питания, соревнуясь между собой в лучшей компоновке суточного пайка, решили сделать нам сюрприз. В мои рационы на все 140 суток они заложили на завтрак, обед и ужин паштет из перепелиной печени, а в Иванченковы — сыр «Рокфор». Дней через 10 я не мог равнодушно смотреть в сторону перепелиного паштета и проклинал ни в чем не повинных перепелок за то, что у них есть печень. Сашу передергивало, как от холода, при виде изящной упаковки «Рокфора». Мы стали меняться — паштет на сыр. Этого тоже хватило ненадолго. Неудобно признаваться, но эти прекраснейшие продукты мы потом с закрытыми глазами извлекали из контейнеров и складывали в отдельный мешок. Мешок этот уложили в грузовой корабль «Прогресс-3», и он потом вместе с кораблем, естественно, сгорел в космосе. О нашей промашке мы рассказали своим товарищам. Никто уже потом таких ошибок не делал.
    Чем ближе подходило время посадки, тем больше и больше обращали мы свои взгляды к Земле. Как она примет нас? Изучая поверхность Земли, мы получили неплохие результаты. Хорошие эксперименты провели с геологами и гляциологами. Саша регулярно наблюдал ледники Памира, Патагонии, Гиндукуша, Гималаев. Он за ними «охотился». И из космоса научился их читать. Самое ценное — Саша научился различать подвижные ледники, которые могут вызывать опасные явления: при перемещении они перегораживают русла горных рек, образовывая огромные резервуары воды, которая, постепенно подмывая ледяную плотину, может вызвать стихийные бедствия. Подобные случаи были на Памире.
    Результаты наших наблюдений легли в основу предложений по созданию аэрокосмической гляциологической службы. Наблюдая за ледниками, научились отличать айсберги от плавающих льдин. И здесь помог случай. С ледника Хаггинс, что в горах Патагонии, откололась и упала в озеро Вьедма большая ледяная глыба. Наблюдая за ней в течение нескольких дней, мы обнаружили, что вокруг нее образовалось голубое кольцо воды. Это была вода подтаявшего льда. Стали искать аналогичные явления среди дрейфующих льдин в Атлантике и Тихом океане. И выяснилось, что не все плавающие льды являются айсбергами. Ведь вокруг них не всегда образовывается характерное кольцо. Теперь мы уже безошибочно информировали наших мореплавателей о положении опасных для судов айсбергов.
    Для геологов мы нанесли на карту 79 разломов земной коры, 28 кольцевых структур. Работу эту вели в полете постоянно, используя различные условия освещенности, цветовую гамму растительного покрова, характерное распределение утренних туманов. Эти геологические объекты интересовали специалистов — разломы являются указателями залежей руд черных и цветных металлов, а кольцевые структуры подсказывают, где искать нефть и газ.
    За 18 суток до окончания полета — 14 октября — я записал в дневнике короткую фразу: «Ключ к разгадке многих явлений и процессов, происходящих на Земле, находится на орбитальных станциях, которые должны и которые будут летать».
    1 ноября я сделал последнюю запись:
    «Закрыта страница. Программа выполнена. Завтра на Землю. Без лишних слов: я доволен работой, счастлив, что на мою долю выпала такая сложная и ответственная работа. Завтра спуск. Завтра — здравствуй, Земля!»
    И вот мы пошли на спуск. Перегрузки сильнее и сильнее вдавливали в кресло. После долгого пребывания в невесомости они казались нам значительно более сильными, чем на самом деле. Я, например, оценил их как семикратные. Ждем раскрытия парашюта. Он вводится неожиданно. В эфире слышны голоса: это поисковые самолеты и вертолеты. Они сопровождают нас к месту посадки. Спускаемый аппарат лег на бок. Снаружи стучат. Отвечаем. Значит, нормально. Открывается люк. Первым к нам врывается запах Земли. Здравствуй, родная! Радостные и счастливые лица. Я смотрю в небо, облака низко над горизонтом. За ними — космос. Там мы проработали 140 суток. И мне снова захотелось туда.

Земные трассы и дела земные

    В первые часы пребывания в гостинице «Космонавт» на космодроме кроме всеобщего возбуждения и радости от встречи с друзьями, специалистами, которые нас готовили и провожали в полет, чувствовалась и напряженная озабоченность. Иванченкова и меня разместили в отдельных комнатах напротив друг друга, там за нами вели наблюдения врачи. С закрытыми глазами я лежал в кровати, вспоминал отдельные детали полета и посадки.
    После приземления и выхода из спускаемого аппарата я встал на ноги и приветствовал прибывших на место посадки специалистов. Неожиданно в глазах все посерело, лица исчезли, и я еле успел сесть в подготовленное заранее кресло. Сердечно-сосудистая система ослабела, она не могла держать столб крови, чтобы в полную меру питать мозг. Но с каждым часом состояние улучшалось. Часа через три с помощью врачей мы могли передвигаться, но каждый шаг давался с трудом. Казалось, что свинцовой тяжестью налились ноги и руки. Даже ручные часы вызывали ощущение чувства тяжести. Уже в гостинице начались вестибулярные расстройства. Кружилась голова, неприятные ощущения заполняли все уголки организма. Врач экипажа, наш добрый Иван Матвеевич Резников, периодически подносил нашатырь, протирал им виски. Я попросил, чтобы он принес зеркало. Глянул на себя — лицо бледное, серое.
    Через некоторое время ко мне зашел Александр Иванченков. Он шел вдоль стенки, опираясь о нее рукой, ноги некоординированно выбрасывались вперед, но глаза радостно светились. Саша присел на край кровати, опрокинулся на подложенную врачом подушку.
    — Командир, я пришел поздравить тебя с успешным окончанием рекордного 140-суточного полета, — улыбаясь, пожал он мне руку.
    Действительно, мы за послепосадочной суетой даже и не поздравили друг друга. Приятно было ощущать, что 140 суток, проведенных вместе, не породили в наших взаимоотношениях ничего другого, кроме заботы друг о друге, уважения и внимания.
    — Не раскисай, Володя, пройдет все, — поддержал меня бортинженер. И неожиданно сделал кажущееся на первый взгляд абсурдным предложение: — Давай сходим на несколько минут в сауну, поплаваем в бассейне.
    От такого неожиданного поворота разговора я даже присел рядом с ним.
    — Пошли, — согласился я, — если врач разрешит.
    Сауна была легкой. Температура около 80° , но ощущение приятного тепла, наполнявшего все тело, разгоняло тяжесть от вестибулярных расстройств. Но самым приятным было купание в бассейне. Наши врачи заполнили его теплой водой. В бассейне мы как будто снова вернулись в невесомость. Сразу легче стало суставам, появилась легкость в руках и ногах. Плескались долго. Врачи смотрели на нас, улыбались, но не торопили, хотя стрелки часов давно перевалили за полночь.
    Сон после процедур с сауной и бассейном у нас был, как у младенцев. Проснулся сам, никто не будил. Открыл глаза — потолок. Машинально схватился за край кровати, боясь упасть — как в колодец. Не сразу дошло до сознания, что я уже на Земле. За дверью шепот врачей. Таков уж наш удел, что сразу после посадки мы попадаем к ним в руки на исследования. Задача у них непростая: разобраться, как повлияло на нас длительное пребывание в невесомости, что надо сделать, чтобы тем, кто полетит после нас, было легче и при более продолжительных полетах.
    В то первое послеполетное утро настроение наше, естественно, было хорошее, мы много рассказывали, много расспрашивали. Радовал и поток телеграмм, поздравлений, писем. Как приятно было осознать, что успешному исходу полета радуется вся страна. Телеграммы шли со всех уголков нашей Родины. Поздравляли участники Великой Отечественной войны, пионеры, школьники, рабочие, колхозники, ученые. Нам было присвоено звание Героев Советского Союза, а Саше и «Летчик-космонавт СССР».
    Часто звонили домой. Девушки-телеграфистки давали нам зеленую зону, а с каждого коммутатора слышались поздравления. Первый раз я позвонил сразу, как только вошел в комнату после прибытия с места посадки. Трубку подняла Нина. Я сказал, что у нас все нормально, а она… Молчала. Из квартиры слышался веселый говор, шутки, смех. Такая у нас в Звездном традиция. Разделить радость приходят друзья, знакомые, специалисты. В Звездном безразличных к делам космическим нет. Дети наперебой сообщали свои новости. Вова пошел уже в первый класс. Он хотел рассказать как можно больше о своих успехах, обо всем, чему научился за это время.
    После медицинских исследований по программе первого дня (а день посадки считается нулевым) мы пошли на прогулку. Нас покачивало из стороны в сторону, но мы шли и радовались каждому шагу, считая их про себя, хотя у каждого в кармане был шагомер. Каждая сотня шагов воспринималась как победа над собой, над последствиями воздействия невесомости. Помню, за первую прогулку мы сделали 800 шагов.
    — Много, — сказали врачи.
    — Мало, — говорили мы сами себе.
    А я, улыбаясь, шепнул Иванченкову:
    — Саша, а не считаешь ли ты, что мы с тобой сделали 800 шагов навстречу новому полету?
    Саша тоже улыбнулся, призадумался и ответил:
    — Да, это именно так. Надо об этом подумать, хотя нам с тобой предстоит огромнейшая работа по подготовке отчета о полете.
    Работать над отчетом начали на космодроме. В этом кропотливом деле большую помощь нам оказывали специалисты, разработчики бортовых систем, те, кто готовил научные эксперименты. Казалось, конца не будет вопросам. 61-ю годовщину Великого Октября мы встречали на космодроме. И никто из специалистов не улетел домой на праздник, работали с нами, работали везде, даже на прогулках были рядом — с микрофонами и включенными магнитофонами. Все понимали, со временем информация начнет забываться, «стареть». И мы старались помочь каждому специалисту, памятуя, что дело это наше общее. Поэтому две недели пребывания на космодроме пролетели как один день.
    Музыка подмосковного аэродрома ворвалась в салон самолета, на котором мы прибыли. Мы вышли на трап и окинули взглядом море встречающих. Под мерные звуки марша направились к председателю Государственной комиссии.
    — Товарищ председатель Государственной комиссии! Экипаж программу 140-суточного полета выполнил полностью. Самочувствие хорошее. Командир экипажа полковник Коваленок.
    Счастливый миг жизни… «Программа выполнена полностью». В этот раз я мог это сказать.
    Длинная вереница машин направилась в Звездный на митинг. С этого начались для нас земные трассы. По опыту своих товарищей — предшественников — знал, что трассы земные легкими не будут. Знал и думал, что надо сделать, чтобы дальнейшая работа на Земле не была оторвана от анализа полученных результатов и от перспектив предстоящих полетов. Входя в Дом космонавтов в Звездном городке, сказал Владимиру Александровичу Шаталову:
    — Знаете, я снова хочу полететь в составе основной экспедиции.
    Владимир Александрович улыбнулся, но ответил довольно серьезно:
    — Не торопись. Сейчас для тебя основное — реадаптация. Восстановись основательно, а летать еще будешь. Простых полетов не бывает, ты в этом убедился.
    Прав был в тот момент руководитель советских космонавтов. Восстанавливаться пришлось основательно. Длительное пребывание в невесомости давало о себе знать долго. Министерство здравоохранения предложило на выбор лучшие здравницы курортных регионов. Мы остановились на Кисловодске. Здесь, как ни в каком другом месте, в ноябре — декабре отличная солнечная погода, чистый воздух, отличные маршруты — терренкуры. Там мы и провели весь период реадаптации.
    После возвращения в Звездный продолжали работать над отчетом о полете. Ежедневно встречались со специалистами, учеными. Сразу было видно, что результатами нашей работы заинтересовались океанологи, геологи, врачи, специалисты оптики атмосферы, геофизики. Самое пристальное внимание было уделено нашим предложениям и замечаниям по конструкции станции, бортового оборудования и совершенствованию научной аппаратуры. До позднего времени засиживались с Ляховым и Рюминым. Предстоял их полет на «Салюте-6», намеченный на февраль 1979 года. Они старались извлечь из нашего опыта максимум полезного для себя. Им предстояло отработать в космосе почти полгода.
    Для внедрения в программу подготовки полученных нашим экипажем результатов и выводов приходилось много разъезжать по городам страны. Журналист и писатель Владимир Губарев в одной из своих книг напишет, что после полета Коваленок исчез. Никакого исчезновения не было. Популярность космонавтов в нашей стране и за рубежом велика. Многие коллективы, молодежные организации, школьники, учреждения и заведения постоянно приглашают космонавтов на встречи. Многим хочется из первых уст услышать рассказ о жизни и работе на орбите. К сожалению, пресса, радио и телевидение односторонне освещают нашу космическую жизнь. Сколько сам ни читал, ни смотрел, ни слушал о труде своих товарищей — всегда складывалось впечатление легкого, красивого пути. На экранах телевизоров мы всегда улыбающиеся, веселые, везде и всюду у нас все хорошо. Каждый полет проходит по оценкам прессы без сучка и задоринки. Исключение, пожалуй, составил журналист Ребров. О нашей работе правдиво написал в «Красной Звезде».
    Все есть в космосе: пот, слезы, бессонные ночи. Успех достигается преодолением многих и многих трудностей. Никто и нигде ни разу не сказал, каким усилием воли превознемогал во время полета боль в простуженном ухе Александр Иванченков. Бессонную неделю провел он в космосе, но ни один элемент программы не был передвинут. Кто знает, как в длительной экспедиции терпел зубную боль Юрий Романенко? Никто. Алексей Елисеев уже обдумывал тогда варианты досрочной посадки. Но Романенко выдержал. Анатолий Березовой пережил на борту станции страшные муки почечной колики. Что это такое — знают не многие. Космический корабль Бориса Волынова, возвращаясь на Землю, пошел на спуск люком-лазом вперед из-за неполного отделения приборно-агрегатного отсека. Волынов шел по границе между жизнью и смертью. Хорошо, что сгорел удерживающий узел и спускаемый аппарат повернулся днищем. Теперь мы знаем и о пережитом Василием Лазаревым и Олегом Макаровым, когда они неудачно стартовали и еле не угодили в пропасть в горах Алтая. Тяжелое заболевание Васютина досрочно прервало длительную экспедицию в 1986 году.
    Перечисление этих случаев не преследует цели возвысить космонавтов или указать на какие-то недостатки. Нет, хочется, чтобы о нашей работе знали больше, реально представляли ее трудность, сопряженную с риском, с непредвиденным. Именно поэтому и приглашают нас на встречи.
    Это одна сторона дела. Есть и другая. Часто к руководству Центра подготовки обращаются с просьбами — мол, у нас сегодня мероприятие: чествование, собрание, юбилей и т. д. Так пришлите, пожалуйста, любого космонавта. Никто из нас не откажется от встречи с людьми, но бесцельные просиживания в президиумах для придания общественной значимости «мероприятию» не нужны. Они отвлекают от профессиональной подготовки, от общения с коллективами конструкторских бюро, от работы над повышением своего научного уровня. Я наотрез отказался от этого вида «деятельности». Вот и получилось, что я «исчез» из виду.
    В январе я выехал в Минск, чтобы побывать в Институте физики АН БССР. На станции «Салют-6» установлен малогабаритный скоростной спектрометр для снятия спектральных характеристик подстилающей поверхности, который разработан институтом. Несмотря на многие достоинства, спектрометр не удовлетворял меня. Он был закреплен на иллюминаторе, а с рук им работать было нельзя. В комплексе геофизических экспериментов он существенно дополнял информативность многозональной и спектрозональной съемок, но поисковую, экспериментальную, то есть творческую работу выполнять он не позволял. Рождалась идея создания такого прибора, который был бы легок, удобен в эксплуатации, имел встроенную микро-ЭВМ, покадровую фотопривязку снимаемого объекта и т. д. Самое главное, чего хотелось от прибора, чтобы он здесь же, на борту, позволял проводить анализ (хотя бы первичный) полученных результатов. В Институте физики АН БССР я говорил об этом с заведующим лабораторией оптики атмосферы и рассеивающих фаз Леонидом Ивановичем Киселевским, ныне ректором Белорусского государственного университета, и старшим научным сотрудником этой же лаборатории Владимиром Ефимовичем Плютой.
    Не устраивал нас и прибор «Спектр-15» болгарского производства. Экипажам нужно было зримо видеть результаты своей работы. Для этого требовалось весь видимый диапазон спектра электромагнитных волн разбить на несколько наиболее характерных, которые можно выбирать по желанию. Например, мне надо оценить на степень созревания огромные поля пшеницы. В память вычислительной машины прибора заранее закладываются спектральные характеристики зрелой пшеницы, полученные на контрольном тестовом поле исследовательского полигона. В полете экипаж включает прибор и снимает спектральные характеристики нужного для изучения поля. На экране видеоконтрольного устройства появляется изображение спектра. Экипаж далее сравнивает полученный результат с эталонным, хранящимся в памяти ЭВМ, и делает соответствующие выводы. Сделать такой прибор, а вернее микропроцессорную спектрометрическую систему, оказалось непросто. Но упорный и целенаправленный поиск не был напрасным — «Скиф», или спектрометр космический Института физики АН БССР, был создан и впервые заработал на орбитальной станции «Салют-7». Первое его включение сделал Виктор Савиных. С ним работал и Георгий Гречко. Во время международного комплексного эксперимента по дистанционным методам зондирования земли «Курс-85» этот прибор использовался специалистами Болгарии, Венгрии, ГДР, Монголии.
    Результаты наблюдений верхней атмосферы заинтересовали сотрудников Государственного оптического института имени Вавилова — Александра Лазарева и Сергея Авакяна. Они сутками сидели над нашими записями, зарисовками, измерениями. Мы получили подтверждение многим положениям по физике атмосферы, доставили и новые результаты. Визуально-инструментальные наблюдения, сделанные в космосе, становились ценным подспорьем в научных исследованиях. Это были общее достижение и наша творческая победа — становилась более значимой творческая работа экипажа на борту.
    Между тем шли недели, месяцы, а работа по обработке результатов полета продолжалась. У меня состоялась встреча с бывшим вице-президентом Академии наук СССР академиком Александром Васильевичем Сидоренко. Он основал журнал АН СССР «Исследование Земли из космоса». На одном из заседаний президиума АН СССР меня избрали в состав редакционной коллегии. Из космонавтов в состав редколлегии вошел также и Виталий Иванович Севастьянов. Встреча с Александром Васильевичем Сидоренко была волнующей и очень теплой. Мне не так часто, мягко говоря, доводилось беседовать с академиками. Александр Васильевич вел разговор о создании постоянно действующей космической системы исследования природных ресурсов Земли. Эти планы были масштабны, всеобъемлющи. Они выходили за рамки национальной программы, тесно увязывались с программой космических исследований в рамках «Интеркосмоса». Наш журнал систематически стал публиковать научные статьи на эту тему.
    Работа в составе редколлегии журнала с известными учеными в области космических исследований еще и еще раз убеждала в необходимости приложения больших усилий для решения вопросов дистанционного зондирования и организации подготовки экипажей к проведению научных экспериментов. По моей просьбе в Центре подготовки космонавтов была создана нештатная группа из ведущих специалистов для подготовки экипажей по данной тематике. Руководство Центра назначило меня начальником группы. Работы прибавилось. Непосредственным моим начальником был Анатолий Васильевич Филипченко. Он сам хорошо разбирался в вопросах дистанционного зондирования, в научной аппаратуре, поэтому работать было легко. Решительный и отзывчивый, он многие организационные вопросы решал быстро, без проволочек. Единственное, в чем он не мог мне помочь, так это избавиться от недостатка времени.
    Вместе с А. И. Лазаревым и С. В. Авакяном я и А. Иванченков работали над книгой «Атмосфера Земли с «Салюта-6». Она вышла в Гидрометеоиздате в 1981 году. Леонид Попов и Думитру Прунариу в мае 1981 года доставили мне на борт «Салюта-6» экземпляр этой книги. Я держал в руках красиво изданную книгу с фотографией на обложке нашего с Иванченковым выхода в открытый космос, испытывая удивительное чувство волнения, радости, гордости. Это был первый научный труд, изданный с моим участием отдельной книгой. Научных статей и публикаций было много, а книга была первая. Однако взволнован я был совершенно другим — подплывая к иллюминатору, снова и снова видел то, о чем мы рассказывали в книге. Может, это покажется слишком банальным, но встреча на орбите с книгой, среди авторов которой значилось и мое имя, осталась в памяти. Поэтому экземпляр книги, один-единственный оставшийся в моей библиотеке, так дорог мне. Я часто беру его в руки, чтобы в мыслях побывать в космическом полете, снова увидеть краски космоса и красоту Земли.
    Хотелось, чтобы наши последователи научились видеть и понимать ее, Землю, раньше, чем получилось это у нас. На летающих лабораториях вместе с учеными и специалистами по геологии, лесному и сельскому хозяйству мы занимались обучением будущих экипажей орбитальных станций методике визуально-инструментальных наблюдений. Нас можно было встретить в Слободзейском районе Молдавии. Колхозники, работавшие на полях, с удивлением рассматривали военного человека со Звездой Героя Советского Союза на груди, считавшего оставшиеся после уборки колосья и зерна, появлявшегося на этом же месте осенью и фотографировавшего проросшие зерна, включавшего какую-то аппаратуру. Подходили, расспрашивали нас. Узнав, что мы тоже специалисты по сельскому хозяйству, удивлялись, но тут же предлагали свою помощь. А агроном даже попросился с нами в полет. Его включили в состав рабочей группы: он должен был показать нам границы колхоза и помочь разобраться с высоты полета в мозаическом рисунке сельскохозяйственных культур. Перед этим мы предупреждали руководство колхоза об изобилии жужелицы на их полях. Но агроном нам не верил. А когда увидел замысловатые узоры полей, поврежденных этим вредителем, дело дошло до смешного и грустного. Он тут же попросил валидол из нашей бортовой аптечки. Валидола там не было. Тогда он потребовал поскорее приземлиться. Сначала мы думали, что агроному стало плохо, потом поняли — хотел немедленно доложить результаты увиденного правлению, чтобы не мешкая начать пересев полей. Ждать урожая от почти пустого поля было бессмысленно. А как часто мы видели прекрасные «живые» поля, объезжая их на велосипеде или обходя пешком вдоль дороги. Это характерная особенность распространения болезни полей и в Молдавии, и на Кубани, и в Ставрополье, и в Казахстане — посевы вдоль дороги зачастую во много раз лучше, чем на всей площади.
    Наши трассы пролегали над горами Памира, широкими просторами Средней Азии, много летали над Каспийским морем, появлялись и над Черным. Каспийское море представляет собой Мировой океан в миниатюре. Здесь можно обнаружить все интересующие космонавтов океанологические образования. Каспий очень удобен для обучения наблюдениям новых 'экипажей. Хорошо виден планктон, есть фронты и фронтальные зоны, есть меандры, зоны апвеллинга, течения. Короче говоря — наиценнейшая модель Мирового океана. Однако все чаще и чаще я стал помышлять о полете над Тихим океаном. Когда я летел отдыхать на Кубу, около десяти часов провел над Атлантикой. Не отрываясь от иллюминатора, всматривался в водную поверхность. Пришел к выводу, что до полета в космос каждый член экипажа — командир, бортинженер и исследователь — должен пролететь над океаном. Руководство Центра подготовки поддержало предложение группы научных экспериментов, и мне было предложено возглавить одну из экспедиций на Дальний Восток для подготовки экипажей по программе исследования природных ресурсов Земли. Конечным пунктом маршрута значился Петропавловск-Камчатский. С его аэродрома мы должны были полететь над Тихим океаном — на полный радиус действия нашего самолета. В полет мы пригласили специалистов Госцентра «Природа», научного-производственного объединения «Аэрогеология», лесников, гляциологов, гидрологов. Наш маршрут пролегал через всю страну. Мы смотрели на свою Родину под крылом самолета и учились космическим делам. В составе готовящихся к полетам космонавтов были Анатолий Березовой, Валентин Лебедев, Юрий Малышев, Виктор Савиных, Леонид Кизим и другие. Чем ближе подлетали к Дальнему Востоку, тем все большее нас охватывало волнение. Временами мы садились рядом и думали о предстоящей встрече во Владивостоке. Она волновала меня, она волновала Алексея Михайловича Муромцева, который также участвовал в нашей экспедиции. Вспоминаю, как во время космического полета, в сентябре 1978 года, когда наступила полная уверенность в безошибочном определении биопродуктивных зон, Алексей Михайлович попросил помочь рыбакам Дальнего Востока. Дело в том, что рыболовная флотилия пришла на «свое» место, но рыбы не было. Несколько суток я вглядывался в воду в указанных координатах, но ничем помочь рыбакам не мог — вода была чистой. Желаемые оттенки я обнаружил на одном из ответвлений течения Куро-Сио, но они были километрах в пятистах от того места, где находились промысловые суда. Я передал новые координаты местоположения промысловой зоны. Как потом стало известно, к радиограмме отнеслись скептически. Но один из капитанов задумался все ж и пошел в новый район. Он заполнил свои трюмы за одни сутки и вызвал к себе всю флотилию. Так вот, во Владивостоке предстояло встретиться с рыбаками этой флотилии… До этого я уже встречался с рыбаками западного бассейна в Риге и северянами в Мурманске, где увидел настоящее царство рыбных блюд, а вернее, блюд из продуктов океана. Именно там я понял, что не зря на космической станции висел у иллюминаторов. Океану есть что скрывать в своих недрах.
    Однажды Алексей Михайлович Муромцев серьезно сказал:
    — Садись, оформляй все в единое целое. Тут не только кандидатской диссертацией пахнет.
    Я согласился, а Алексей Михайлович стал моим руководителем. Чем больше работал над полученными результатами, чем больше и глубже знакомился со специальной океанологической литературой и материалами обработки данных автоматических космических летательных аппаратов, тем больше и больше убеждался, что исследование Мирового океана из космоса с пилотируемых космических кораблей и станций надо продолжать. Нужно было теснее завязывать сотрудничество с учеными океанологами. Возникли и новые проблемы. Ведь наши океанологи в космосе не были и не могли ответить на некоторые вопросы, возникшие у нас, космонавтов. Почему, например, хорошо можно видеть сквозь толщу воды? Ведь видел же Севастьянов Среднеатлантический хребет подводного рельефа, я тоже видел. Почему? Подтверждения из биопродуктивных районов давали сведения о наличии морских организмов на двухстах-трехстах метрах. Ответ найти было, казалось, невозможно. Я снова обратился в Институт физики АН БССР. Известный ученый Элеонора Петровна Зеге, знающая гидрооптику атмосферы, геофизические процессы, после встречи сказала:
    — Владимир Васильевич, вы же грамотный человек. Того, о чем вы говорите, никогда быть не может. Любое измерение в надир даст лучшие результаты, чем наклонное. Физика проста — тоньше слой атмосферы, через который должен пройти отраженный от исследуемого объекта сигнал.
    Эти слова я записал в свой блокнот. Но продолжал настаивать на своем. Не скрою, намеки на недостаточное знание физики были не по душе, чувствовал, что иной раз я и румянцем покрываюсь, когда не могу возразить, что вертикаль к поверхности всегда короче наклонной. В этот научный спор втягивалось все больше и больше специалистов. Некоторые из них соглашались со мной. Это уже несколько меняло дело. Значит, не один я «плохо знаю физику вещей». Однажды кто-то вспомнил о неудачно снятых индикатрисах одного водного бассейна: их снимали дважды и дважды отправляли в архив. Результаты были неожиданными, они выходили за нормы принятых мнений. Об индикатрисах забыли. Спустя восемь лет о них вспомнили, просмотрели их снова. Я смотрел на чужие кривые, не понимая условий их снятия. Однако спросил, что означают выступы и на какие углы визирования они приходятся. Пересечение длин волн и максимум контраста приходился на углы, под которыми я из космоса наблюдал цветовые контрасты на поверхности океанической глади. Тогда я снова встретился с Элеонорой Петровной. Эта длинная история закончилась просто: на II Всесоюзном съезде океанологов был представлен доклад «Функции яркости системы атмосфера-океан на верхней границе атмосферы и особенности наблюдения пространственных контрастов из космоса». Авторов было двое: Э. П. Зеге, В. В. Коваленок.
    На I Всесоюзную конференцию «Биосфера и климат по данным космических исследований», которая состоялась в Баку 29 ноября — 3 декабря 1982 года, мы представили второй доклад «Оптимизация условий наблюдения пространственных контрастов океана с самолетов и космических кораблей». Оба доклада имели большой успех и вызвали интерес ученых-океанологов.
    Я никогда не напоминаю Элеоноре Петровне о тех ее словах. Но все же оказалось, что при визировании по наклонной дальности кое-что в океане видится значительно лучше, чем при визировании в надир.

Снова к «Салюту»

    С волнением перелистываю страницы дневника третьего космического полета, в котором с Виктором Савиных мы провели 75 суток с 12 марта по 24 мая 1981 года. Полет интересный, сложный, трудный, получивший неоднозначные оценки специалистов. Для меня и Виктора он во всех отношениях был испытательным. Мы испытывали новый, хотя и четвертый по счету, транспортный корабль «Союз Т-4», полет испытывал нас, экипаж.
    Простых полетов не бывает. А космонавт — обычный человек. Поэтому и он остается всегда таким, каков он есть, со своими недостатками, самолюбием, умением огорчаться, обижаться, быть даже вспыльчивым. Вот и этот полет мог быть прекращен досрочно по моей вине. Это было бы ошибкой, ошибкой неоправданной и необоснованной. Однако — все по порядку.
    «12 марта 1981 г. День первый. Пишу в «Союзе Т-4». Вспоминаю, что было накануне старта. В этот день проснулся с хорошим настроением. В окно светило яркое весеннее солнце: в Казахстане уже чувствовался приход весны. Лежал в постели, думал о полете. Он у меня третий. Я спокоен за все, но есть волнение от ответственности: наш экипаж третий из числа тех, кто пойдет на «Союзе-Т». А станция мне знакома, но… там ведь столько работали… Столько изменений… Через десять дней к нам придет экспедиция посещения. Надо успеть разгрузить «Прогресс-12». А как Виктор будет себя чувствовать? Как быть, если у него возникнут вестибулярные расстройства? Нас ведь и посылают из тех соображений, что, имея 140-суточный полетный опыт, я смогу организовать работу так, чтобы международная экспедиция, придя вскоре после нашего прибытия на станцию, в этот же день могла состыковаться.
    Время шло медленно. Завтракать не хотелось. Выпил молока, съел немного зелени. Потом пошли смотреть «Белое солнце пустыни». Здесь, на космодроме, я смотрю его «официально» шестой раз. Три раза — как дублер, третий раз — как командир основного экипажа. До обеда время шло незаметно, после обеда ушел отдыхать.
    Проснулся. Позвонил Нине. Переживает… Сколько она вынесла за эти полеты… По телефону услышал… слезы.
    Пора собираться. Врачи проводят свои исследования, напутствуют, советуют. Пошел к Виктору, предупредил, чтобы он не волновался в момент отделения второй ступени носителя — этот период сопровождается незначительным уменьшением перегрузки, воспринимается как отказ двигательных установок. Виктор писал письма. Я свои написал — матери в деревню и депутатские. Пришлось и на космодроме заниматься депутатскими делами.
    Вячеслав Зудов, мой дублер, переживает, но держится молодцом. Ведь должен был идти он, а я — дублировать. Решили послать меня, потому что специалисты опасаются за состояние станции. Летает она три с половиной года, и новичку на ней будет трудно. Предстоит выполнить много сложных ремонтных работ, связанных с кабельной сетью, с разъемами под напряжением.
    Вспомнился прилет на старт 26 февраля. Уж больно волнуют меня эти минуты. Нас ждала Госкомиссия. От самолетного трапа до места рапорта несколько метров. Я их считаю первыми шагами к кораблю. Доклад короткий, но в самолете я несколько раз повторил его про себя: «Товарищ председатель Государственной комиссии, экипаж космического корабля «Союз Т-4» прибыл на космодром для проведения предстартовой подготовки. Командир экипажа полковник Коваленок».
    Одевание скафандров. Традиционные разговоры, напутствия… Виктор внешне спокоен. Это хорошо. Я по себе знаю, как нелегко это в первый раз дается.
    Носитель весь в клубах белого пара. Поднялись в лифте. Вошли, сели. Привязались. Все — как в тренажере. Плохо показывали параметры систем на видеоконтрольном устройстве. Думал, что отменят старт. Все прошло хорошо. Когда начался подъем, я, кажется, сказал: «Вперед!»
    Вот мы и на орбите. Я в третьем полете! Ура! Снова показалось, будто опрокинуло назад, вниз головой. Это первые ощущения от прилива крови. Через 30 минут прошло. Советую Виктору не делать резких движений головой. Работы много. Контроль систем, контроль герметичности. Меня тянет к иллюминатору.
    Работали до утра. Все идет без замечаний. Это радует. Я уже думаю только о стыковке. В корабле прохладно. Хорошо, что нам дали по второму свитеру. Мы один «обули» на ноги, а второй одели под полетный костюм. Спали чутко, часто просыпаясь от холода и боязни проспать маневр, который будет на 12-м витке. Все, надо готовиться к стыковке. Уже 13 марта. Орбита».
    «13 марта 1981 года. День второй. Проснулись раньше времени. Все мысли о предстоящих маневрах на сближение и стыковку. Я спокоен. Все же стыковка на «Союзе-Т» во много раз продуманнее и легче. Все маневры прошли хорошо. Вышли в расчетную точку. Был и критический момент. После разворота с режима торможения произошла потеря «захвата» станции. Виктор заволновался, а я был уверен в том, что «захват» произойдет автоматически. Так оно и получилось. Успел глянуть в иллюминатор. В Атлантике обнаружил планктонные поля, записал координаты. Все мысли — только о стыковке. Да, жизнь сделала свой расклад. Рюмин отработал на этой станции в двух полетах 360 суток. Год в космосе! Мне предстоит к 140 прибавить 73.
    Волнуюсь. Какая она там сейчас, станция? Вот и захват, стягивание».
    «15 марта. Вчера сделали ремонт системы ориентации солнечных батарей, а сегодня возились с кабельной сетью. Разгружаю «Прогресс». Обживаемся. Виктора предостерегаю от излишних движений — он должен быть в хорошей форме к приходу Джанибекова и Гуррагчи. Разгрузка «Прогресса» идет медленно. Ситуация осложняется тем, что от постоянных доработок в полете на корпусе, в системе бортовых коммуникаций, образовался «плюс». Он появляется бессистемно, место короткого замыкания неизвестно. Надо его найти. Уже искали Кизим, Макаров, Стрекалов. Программа полета у них была короткой, они отремонтировали систему терморегулирования, но «плюс» корпуса не нашли.
    Наблюдаю за Виктором. Сразу видно, что он новичок в невесомости. В свой первый полет я точно также в станции перемещался, «ходил» по-земному, дергая руками и ногами. Однако вестибулярных расстройств у него нет. Это радует, значит, будет все нормально.
    Устаю эти дни чертовски. Каждое утро боюсь проспать начало рабочего дня. В прошлом, 140-суточном, полете спал плохо, около двух часов с вечера и столько же перед подъемом. Сейчас сплю как сурок. Аппетит хороший. Сегодня запахло жилым в станции. Появились запахи пищи, стало теплее, суше. А обстановка — как на вокзале. Все оборудование из «Прогресса» — в мешках, контейнерах, на веревках. Куда же все это девать? Ничего, разместим и это. Это уже 12-й «Прогресс». В рабочем отсеке, как и в прошлый раз, не оставили ничего.
    Ремонт бортового коммутатора не дает пока положительных результатов. Это волнует всех. Завтра — снова ремонтно-восстановительные работы и разгрузка «Прогресса». Земля не уверена, что расстыковка его пройдет по плану. Ничего, сделаем все, чтобы график выполнить. Планета закрыта облаками».
    «16.03.81 г. День прошел в напряженной работе. Устал до изнеможения. Разгружено около 60 процентов груза. Должны были провести коррекцию орбиты, но она сорвана по моей вине. Ручку управления непроизвольно оставил отклоненной по курсу. Хорошо, что вовремя заметил, а вернее, определил по работе двигателей малой тяги. Виктор расстроился из-за этого. Мне неприятно, но я не заостряю на этой ошибке внимания. Это не самое страшное. На то и работа, да еще в таком адском режиме. А что было бы, если бы здесь оказались два новичка? Трудно на это ответить, но думаю, что программа могла бы пойти с отставанием.
    Качаем воду из «Родника» (система доставки воды «Прогрессом») в свои емкости. Работа однообразная.
    Виктору еще рано резко двигаться. Надо выдержать необходимый срок. Земля волнуется. Ведь 22 марта старт Джанибекова с Гуррагчой. Ничего, успеем, иначе и быть не может».
    «17 марта. Пятые сутки полета. Такое ощущение, что я здесь давно. Вот только нет полного порядка. Ничего, наведем. Сегодня настроение приподнялось:
    — провели коррекцию орбиты. Ту, что вчера сорвал я;
    — ремонтировали систему терморегулирования, насосы откачки конденсата (НОК) и многое другое.
    Весь день прошел в поисках «плавающего» короткого замыкания. Ситуация сложная, потому что при возникновении замыкания, названного специалистами «ГК» — от понятия «главная команда», все системы станции готовятся к включению двигательной установки. Замыкает бессистемно. Часто во время сна. Работа очень трудная. Устал чертовски. Руки все в ссадинах, синяках и проколах от контровки. Желаемого результата нет.
    Сегодня много думал о своей деревне. Вспомнил детство, брата Василия. Однажды он обгорел. Я заправлял бензином коптилку из снарядной гильзы. Вдруг вспыхнуло пламя — и на него. Как я тогда догадался обернуть его скатертью и выброситься вместе с ним через окно в снег? Мне было тогда семь лет, а ему три. Лицо обгорело. Сейчас следов не видно. Надо спать».
    «18 марта. Сегодня годовщина полета Беляева — Леонова. Послали поздравление Алексею Архиповичу. Счастлив, что принадлежу к тем немногим, кто выходил в открытый космос. Это было на 45-е сутки моего второго полета, 29 июля 1978 года. Пробыли в открытом космосе 2 часа 20 минут, написали — 2 часа 05 минут (так было по плану). Это произошло оттого, что люк открыли с опережением графика.
    С «Прогрессом» все в норме. Сегодня закрываем переходный люк, и корабль уйдет. Еле погрузили «Орлан» — скафандр для выхода в открытый космос, который выработал свой ресурс. Заклинило в люке.
    Надо готовиться к встрече Джанибекова и Гуррагчи. А сколько дел! Сколько уборки! Тихий ужас!»
    «19 марта. Седьмые сутки полета. Все пошло нормально. Виктор приспосабливается к невесомости относительно быстро… Молодец он. Старается во всем помогать мне, но я его все еще сдерживаю. Мне сейчас невесомость не страшна. А ему до прихода гостей надо набраться сил. Будет много работы.
    Грузовик готов к расстыковке. Уложиться в срок с его отправкой было для меня делом чести. На Земле верили в нас — и мы справились. Закрыли люк в назначенное время. Устал чертовски. Приятно, хотя и ноют руки, суставы. Теперь надо заняться размещением грузов. Мой подход прежний: ни кубического сантиметра под доставленные грузы в жилых отсеках не отдавать».
    «20 марта. Приводим станцию в порядок. Настроение боевое. Через два дня старт советско-монгольского экипажа. Это третий международный экипаж, с которым я буду работать.
    Сегодня медицинский день. Не люблю эти дни из-за того, что «привязан» к медицинским датчикам.
    Земля снова дает рекомендации по ликвидации «ГК». Теперь надо разбирать разъем, чтобы перекусить один из проводов.
    Да, мы сильно шагнули вперед в плане ремонта аппаратуры на станции. А ведь в начале работы орбитальных станций о стыковке и расстыковке электроразъемов под напряжением даже боялись говорить.
    Вспоминается, как два года назад я был определен командиром экипажа с Прунариу — румынским космонавтом. Отпросился на длительные полеты — и не жалею. Что можно увидеть за неделю из космоса на Земле, в атмосфере, в океане? Ровным счетом ничего. Я не умаляю достоинств экспедиций, что летают семь суток, однако считаю, что летать с пользой можно и нужно минимум по 2–3 месяца. За это время можно что-то сделать. Горжусь, что на эту экспедицию назначен я. Проведем мы ее хорошо. Для этого есть все основания».
    «21 марта. С самого утра ждали встречи с семьями. Несколько раз проверили каналы телесвязи. Все нормально.
    При встрече много было разговоров, особенно большой «поток информации» был для Виктора от жены Лили и дочери Вали. Мои ведут себя более сдержанно, натренировались за прошлый полет. Дома все хорошо. Дети закончили учебную четверть нормально.
    Ликвидировали «ГК». Ура! Ура! Ура! Занимались ремонтом. Глянул в иллюминатор. Очень много облачности. Визуальные наблюдения вести невозможно. Где Земля открыта — узнаю знакомые места. Наша территория в тени, летаем над ней ночью. Завтра стартует Джанибеков. У нас все готово к встрече. Тестовые проверки «Иглы» — радиотехнической аппаратуры сближения и стыковки — прошли нормально».
    «22 марта. По графику у нас должен быть выходной, но накопилось много мелкой работы. Программу выполняем, но режим очень интенсивный. Постоянно чувствуется усталость. По ночам сильно болят мышцы спины, не дают спать. Заняться физкультурой некогда, так как надо ликвидировать беспорядок после разгрузки «Прогресса».
    Чувствую, что у Виктора дело пошло. Значит, с экспедицией посещения будет легче справиться. Ведь приходится следить за программой двух экипажей. О Джанибекове Романенко и Гречко отзывались очень хорошо. Посмотрим теперь его в деле.
    В 17 часов 58 минут 54 секунды стартовали «Памиры». Из ЦУПа уже слышим в сеансах связи их голоса. Завтра будем вместе».
    «23 марта. Написал в программе: «Добро пожаловать, «Памиры». Как сложится работа с ними? Мы сильно устали за 10 суток напряженной работы. Еле успели разгрузить «Прогресс-12». Было сомнение в своевременности его отстыковки. Это отсрочило бы экспедицию посещения. А советско-румынский экипаж? Он прилетел бы значительно позже. Джанибеков уже был здесь. Это хорошо. Программу выполним, но будет тяжело, очень много ремонта, уборки, перестановки, поиска, переукладок и т.д.».
    «3 апреля. Не было свободной минуты, чтобы делать записи. 1 и 2 апреля сделал служебную запись. Смешно, но я пишу два дневника. В одном — служебная информация, все до мелочей. Этот же — для себя. Буду читать на старости лет. А может, внуки прочтут? Когда это будет? И как будут восприниматься наши полеты лет через 50–100? К другим планетам летать будут.
    Сегодня работали весь день. Подготовили фотоаппаратуру, запустили впервые и свои ручные камеры. Отсняли 70 кадров. Очень быстро летит время. Работы у нас — на год хватило бы. Что делать? Не могу решить сразу столько задач. А у нас там весна приходит. Снег тает, ручьи текут. Сядем почти летом. Все будут загоревшие, а мы… как бледные поганки. Надо будет после посадки под казахстанским солнышком пожариться. Если кто будет читать дневник, то подумает: а почему он фломастером писал? Легче писать. От ручки плечо ноет.
    Сегодня был разговор с радиокомментатором. Беседовали о визуальных наблюдениях и о вопросах народного хозяйства. Нет условий для решения этих задач».
    «5 апреля. Сегодня впервые немного отдохнули. Сами не стали делать ничего и не напросились на работу. Ведь впереди очень ответственная неделя.
    Скоро 12 апреля. Надо готовиться к празднику. Связались с кораблями «Виктор Пацаев», «Владимир Комаров» и «Юрий Гагарин», «Моржовец». Ребята там ждали этой встречи, а нам все некогда было. Отработали 24 дня. Столько же отлетали Добровольский, Волков, Пацаев».
    «6 апреля. Программу дня выполнили. Нами на Земле довольны. Да и сами чувствуем себя хорошо. Надо взять координаты «Мстислава Келдыша». Работать надо синхронно с ним».
    «8 апреля. Провели геофизический эксперимент. Удовлетворения от работы нет. Земля, видимо, перемудрила. К вечеру устал, разнервничался. Переговорил с ЦУПом о планировании. Мы находимся в постоянном цейтноте, а планирование продолжается в таком же режиме, что и в начале полета. Но ведь тогда мы делали все для подготовки станции к прибытию международного экипажа. Месяц такого напряженного труда не прошел бесследно. Сегодня покалывает в сердце».
    «9 апреля. Сегодня с утра в ЦУПе (я представляю) паника и разговор о моем состоянии. Устаю чертовски. А на Земле кое-кто, видимо, считает, что полет в 70 суток — не полет. Нет, об этом еще рано говорить. Весь день занимались ремонтом. Ложусь спать на полчаса раньше. Устал».
    «10 апреля. К иллюминаторам даже не подошел. Спал плохо. С 4.00 утра (московского времени) на ногах. Работали внутри станции. Провели тренировку по срочной эвакуации со станции. Через день — 20-летие полета Ю. А. Гагарина. Послезавтра — месяц, как мы летаем. Интересно все сложилось. Когда в прошлый раз уходили с Александром Иванченковым, я после расстыковки сказал: «До свидания, «Салют-6». И свидание состоялось. Тяжелое, трудное, но очень важное и нужное для программы «Интеркосмос».
    13 апреля у Инессы день рождения. Ей 15 лет. Летит время! Три полета уже выполнил. Мало это или много для 40 лет жизни? Для меня — мало. Очень многое не сделано. Нужны хорошие приборы. Здесь можно реализовать такую научную программу, от которой будет большая польза. Нет сил больше писать. Хочу спать».
    «11 апреля. День праздничный. Все разговоры о 20-летии. Нам повезло: второй раз вижу цветные полярные сияния. О них все подробно записано на диктофонах.
    Была встреча с Левитаном. Он повторил текст от 12 апреля 1961 года. Потрясающе…»
    «12 апреля. День космонавтики. Месяц полета. С вечера нарисовал поздравление Виктору. Утром — всего не опишешь. Сколько поздравлений! С корабля «Космонавт Владимир Комаров» получили прекрасное приветствие. Приятно было поговорить с семьей. Звучали стихи. Поздравили нас операторы «Зари». Весь день следили за полярными сияниями. Что-то должно получиться, таких подробных записей раньше я не делал. А здорово, что 12 апреля 1981 года я был в космосе! В программе сделал запись: «Гагарину природа салютует».
    «15 апреля. День настолько насыщен и интересен, что трудно все описать, зафиксировать. Проводим геофизические, астрономические и другие эксперименты. Интересны и визуальные наблюдения. Особенно по зодиакальному свету, по серебристым облакам, по «усам» на заходе солнца. Я четко помню, что, где, когда происходило в прошлом полете. Кое-что повторяется сейчас. Это очень важно. Ведь повторяется все не через несколько дней, а через два с половиной года. Значит, можно говорить о какой-то закономерности».
    «16 апреля. Вчера с вечера разругался со сменой из-за планирования. Валят, как на бурого, с 8.00 до 22.00. Это же две рабочих смены без минуты отдыха. Ночью спал плохо. Всего 3 часа. Днем — вялость. Земля малость зауважала нашу работу. И тут же они сами оказались в цейтноте — не стали успевать выдавать нам все данные. Это будет для них хорошая наука. Может, я вчера и резковато поговорил, но сегодня Благов вышел на связь в хорошем настроении. Договорились о дальнейшей работе. Работу провели четко».
    «17 апреля. Спал за ночь всего часа три. Весь день плохо себя чувствую. Раздражителен. По мелочам скандалю с руководством ЦУПа. Это — переутомление. Физическая нагрузка достигла своего предела. Будут менять? На кого? На динамике за 30 секунд до выдачи команды уснул. Виктор разбудил. Команду выдал на 30 секунд позже. Сил нет писать… Глаза… Засыпаю».
    «20 апреля. Все эти дни напряженно работаем. Ощущаются последствия конфликта с Землей: стали осторожничать с разговорами. Появился на связи Валерий Рюмин. Я, конечно, обрадовался. Прощупывает мой моральный дух. Усталость у меня дикая. Этот полет переношу тяжелее, чем 140-суточный. Нет ни минуты свободного времени. Сразу взяли какой-то бешеный темп. Я сильно выложился в начале полета. Сейчас вот потихоньку отхожу. Были на связи семьи. Дома все нормально. Нина заметила мою усталость».
    «21 апреля. День прошел в напряженной работе по астрофизическим экспериментам. Но работа неудачная.
    Время идет быстро. С огромным удовольствием закрашиваю каждый квадратик числа. Уже стали считать — сколько осталось. Как ни крути, а полеты — не мед. И хотя меня, возможно, после посадки через два дня снова сюда потянет, скажу откровенно: тяжело. Сегодня что-то воспоминания нахлынули. Вспомнил поездку в Ленинград, поступление в Балашовское училище».
    «25 апреля. Моя раздражительность по отношению к отдельным сменам не проходит. Кто-то там мутит воду. С уходом Джанибекова не могу выбить обычный выходной день. Безобразие. Планирующие органы дают на весь день очень много мелкой работы. Программу полета надо компоновать с учетом опыта летавших космонавтов, но главное — не перенасыщать мелкими экспериментами, отнимающими время, нервы и не дающими пользы.
    За неделю пребывания на станции экспедиций посещения выматываешься, как за месяц. Накануне ухода Джанибекова вообще не спал. Перед этим дежурил двое суток в станции без сна из-за появления запаха гари. Ничто здесь так не сказывается на самочувствии, как недосыпание и бессонница. Опять злюсь на смены, ни одна из которых не удовлетворяет нашей просьбы об отдыхе.
    И вот, наконец, нам его предоставили. Хотя во многом мы сами виноваты. Начальный период после прихода на станцию должен быть под особым контролем. Ни в коем случае нельзя давать организму провалиться в «ложку». «Ложкой» мы называем свое физическое состояние на борту станции, когда из-за недостатка времени не занимаемся физкультурой и организм ослабевает, развивается атрофия мышечных тканей, слабеет сердечная мышца. Физические возможности организма, по сравнению с исходными, резко снижаются. Выходить из «ложки» в полете очень сложно. Надо постепенно увеличивать физическую нагрузку под постоянным контролем врачей. Это надо заранее обговаривать на Земле уходящим экипажем с теми, кто работал в основных экспедициях, кто будет работать в сменах ЦУПа, кто отвечает за здоровье, за программу полета. Для успешного выполнения программы предельно важным является предстартовое состояние экипажа. У меня третий полет. Напряжение во время предыдущих подготовок было сильнее, но такую подготовку трудно было представить.
    Это была безумная подготовка: в течение 5–6 месяцев ежедневная, до 23 часов вечера, работа по расписанию. Практически не было времени для занятий физкультурой, не было предполетного отдыха. Я долго не представлял своего положения в составе группы. Да, конкурсы нужны, конкурсы на лучшие знания и подготовленность. Но для нас это был конкурс на изнеможение. Все это, а потом сверхтяжелая работа на станции в первые десять — двадцать дней сильно ослабили экипаж физически. Мы же пошли на это потому, что полет был нужный, рассматривали это задание Родины как особо важное».
    «27 апреля. После трехдневного отдыха настроение улучшилось. Надо кое-что пересмотреть. Кризис, пожалуй, прошел. Отошел и физически и морально. Отдых все же нужен. Наше желание работать встречено положительно. Это радует. Закончили «Испаритель». Снова восстановили установку по технологическим экспериментам «Сплав-01». Запустили. Будет работать шесть суток».
    «1 мая. Состоялся разговор с нашими товарищами, которые были в это время на Красной площади — с Филипченко, Джанибековым, Гуррагчой, Ляховым и другими. Мне намекнули об отношениях с ЦУПом. Но ведь я думаю не только о себе, но и о тех, кто пойдет за мной.
    В последнее время мы разучились разговаривать по-деловому, трезво и объективно. Все разговоры сводятся или должны сводиться к одному: отлично сделано, хорошо, самочувствие хорошее, будет выполнено и т. д. В этом полете я иной раз пытаюсь что-то скорректировать, имея уже опыт 140-суточного полета. Этого не понимают. Создалось впечатление о нас как об излишне капризном экипаже. Это не так. Просто в силу привычки от нас ждут, что в 100 проц. случаев мы должны кричать «ура!».
    Мои требования о некотором изменении программы диктовались нашим общим физическим состоянием, они не должны были восприниматься как какой-то каприз экипажа. Земля нас порой убеждала, что работа-то незначительная. Но ведь до этого все работы на станции к приходу Джанибекова и Гуррагчи были выполнены благодаря неимоверным усилиям. Усталость накопилась сильная. Потом была напряженная работа по ремонту, разгрузке и подготовке к встрече второго международного экипажа. Давление у Виктора доходило до отметок 110/100, а у меня и того хуже — 100/90. За весь предыдущий полет оно было 140/80. К 30 марта — 5 апреля мы почувствовали сильную атрофию, наступила бессонница, а специалисты планировали нам все новые и новые эксперименты. При таких давлениях, врачи подтвердят, головные боли спазматические, их не снять никакими медикаментами. Именно поэтому я просил разгрузить программу, понимая, что впереди был еще довольно длительный отрезок полета и работа со второй международной экспедицией. К большому сожалению, мои доклады об ухудшении состояния экипажа не брались во внимание. Тогда я назвал все своими именами и попросил: дать 3 часа физо в сутки (положено по программе), чтобы остановить быстро прогрессирующую атрофию мышечной системы, улучшить давление и аппетит, самочувствие. Просил дать нам и трехдневный отдых. С трудом, но мы этого добились — отдых нам предоставили. Досадно, что наше откровение и правдивое общение с Землей было не вполне правильно понято.
    Если мы будем постоянно петь только хвалебные дифирамбы, то никогда не научимся понимать истинного положения вещей. Я позволил себе говорить правду, так как был в полете не в первый раз, а поэтому мог более или менее реально оценивать ситуацию, не беспокоясь о том, кто и что про меня скажет. Я хотел бы всегда работать ровно, объективно давая оценку себе, технике, всему экипажу. В любом другом случае будет виден только внешний блеск, а на деле — самообман».
    «14 мая. В космосе очередной международный! Советско-румынский. Великолепно! Завтра мы их будем встречать. Это моя четвертая встреча: Мирослав Гермашевский, Зигмунд Йен, Жугдэрдэмидийн Гуррагча и Думитру Прунариу. Не здорово ли? С четырьмя космонавтами из социалистических стран пришлось работать на станции «Салют-6».
    «26 мая. Программу выполнили. Я счастлив. Готовимся к посадке. Ура! Остальное продолжим на Земле».
    Страницы бортовых записей закончились. Перелистывая и перечитывая их, я снова пережил полет. Он был трудным, насыщенным уникальной работой по программе.
    Можно было бы не делать комментария, оборвать запись на 26 мая — дне посадки. Но возникнут вопросы. Со страниц дневника видно, что в полете не все шло гладко. Так оно и было. Я повторяю, что космические полеты проходят значительно сложнее, чем преподносят их отдельные журналисты.
    Урок жизненной правды дал нам XXVII съезд нашей партии. Поэтому я раскрываю свои сокровенные мысли, которые были только «для себя».
    Почему третий полет был трудным? Я долго думал об этом: и на борту, и после посадки. Проанализировав все, пришел к выводу, что в третьем полете я переоценил свои физические возможности. Объявив сразу же после 140-суточного полета, что намерен и дальше принять участие в длительных экспедициях, я тем самым предлагал себя на новые длительные полеты. Провести год на орбите стало моей целью. Однако заявление о необходимости увеличения продолжительности полета до такого срока было преждевременным. Горькую правду я выслушал от Владимира Александровича Шаталова, Георгия Тимофеевича Берегового, Георгия Михайловича Гречко. В деле освоения космоса личное должно быть подчинено общественному, уступать ему первое место.
    Вспоминаю и подготовку к этому полету. Летом 1980 года Алексей Архипович Леонов объявил мне о назначении в состав запасного экипажа пятой экспедиции на «Салют-6». В это время конструкторы космической лаборатории тщательнейшим образом проанализировали состояние станции, проработавшей в космосе два года. Специальная экспедиция в составе Леонида Кизима, Олега Макарова и Геннадия Стрекалова должна была выполнить ряд ремонтно-восстановительных работ, обеспечивающих дальнейшее надежное функционирование «Салюта-6». Они это сделали. Подготовка к пятой экспедиции с участием международных экипажей началась. Я готовился один — не было бортинженера. Стал усердно изучать корабль «Союз-Т». Корабль был новый, построенный с учетом новейших технических достижений. Впервые его испытали Юрий Малышев и Владимир Аксенов. Кизим, Макаров и Стрекалов готовились на нем. Мой будущий бортинженер Виктор Савиных был в составе их дублирующего экипажа. Проводив товарищей на орбиту, он в ноябре подключился к подготовке вместе со мной. С Виктором Савиных я был знаком и раньше: он принимал участие в нашей подготовке к 140-суточному полету как специалист в области оптических исследований и испытаний оптических приборов. Спокойный, рассудительный, думающий инженер нравился мне основательностью своих суждений, умением видеть главное. При первой нашей встрече обсудили вопросы предстоящей подготовки и сошлись во мнении, что готовиться будем в полную силу, хоть и являемся запасным экипажем. Первые тренировки на комплексных и специализированных тренажерах дали хорошие результаты. Виктор безукоризненно ориентировался во всех особенностях эксплуатации нового корабля, а я совершенствовался в освоении новой техники. К концу декабря инструктор экипажа стал проводить с нами тренировки по всей программе предстоящего полета. В короткие минуты передышки строили планы на будущее: мы надеялись войти в состав одного из основных экипажей на новую орбитальную станцию «Салют-7».
    Состояние станции и программа полета предстоящей экспедиции вызывали озабоченность специалистов. Все чаще стали высказываться суждения, что надо посылать на станцию наш экипаж, так как у меня имелся опыт работы на «Салюте-6», работы с «Прогрессом», проведения ремонтно-профилактических работ. Это несколько обеспокоило наших коллег из основного и дублирующего экипажей. Они были в полной готовности к полету. Новое предложение вызвало по отношению к нашему экипажу неожиданную реакцию. На одном из совещаний командир отряда обвинил меня в том, что я очень уж стремлюсь уйти в очередной полет и забываю о своих коллегах. Это было горьким и необоснованным упреком. Попытки разубедить в обратном не дали результатов. На меня посматривали с недоверием. Чтобы как-то разрядить напряженность, руководство ЦПК им. Ю.А. Гагарина объявило, что основной экипаж будет определен по результатам проверок готовности Межведомственной комиссией. Такой подход заставил сильно призадуматься. Нужно было решить, включаться в конкурс, работать в полную силу или без напряжения сохранять позиции запасного. Мы с Виктором решили продолжать подготовку в полном объеме. Об этом я объявил Алексею Архиповичу Леонову — ответственному за весь процесс подготовки. Характер не позволял мне отступить. Задетое самолюбие и необоснованное обвинение только мобилизовывали. И в феврале совет главных конструкторов утвердил на полет наш экипаж.
    Продолжаю до сих пор анализировать сложившуюся тогда ситуацию. Стоило ли так перенапрягать силы? Если уж было недоверие со стороны командования к нашей искренности, к желанию знать все и уметь так, как нужно для полета, то, может, стоило и отступить. Да и товарищи по совместной подготовке имели меньше опыта в полетах, им тяжелее все давалось. И это повлияло на мнение отдельных специалистов, которые высказывались за включение в основной экипаж меня с Виктором. Я не сомневаюсь, что оба экипажа выполнили бы программу, сделали бы то, что сделали мы. Неумение быть дипломатичным и гибким настроило меня и дальше готовиться в невыносимо трудном режиме. И мы получили право на полет. Но потеряли многое: отношение коллег по подготовке, отношение командования, которому пришлось менять свое первоначальное решение. Можно ли было все сделать иначе? Безусловно, можно было. Но у меня в этой сложной ситуации не хватило жизненного опыта. Подготовка в таком режиме отняла много физических и моральных сил. Кроме этого, мы не продумали программы работ начального периода полета. Он оказался напряженным. К началу полета мы пришли уставшие. Виктор без отдыха перешел прямо из дублирующего экипажа на подготовку. А мне пришлось в предельно короткий срок освоить новый корабль. С первых суток пребывания на станции мы оказались в постоянном дефиците времени. Я уже говорил, что приходилось работать без отдыха, часто недосыпая, а это ослабляло организм. К тому же мы около месяца не занимались физкультурой. Поэтому и возникли первые недоразумения с Землей. Специалисты ЦУПа не могли понять, почему мы недовольны нагрузкой дня, а мы не понимали их. Правда, стоило мне все обстоятельно обсудить с ними в сеансе связи, как могли бы возникнуть совершенно иные решения. Мог несколько отодвинуться срок прихода экспедиции посещения, можно было снять некоторые сложные вопросы программы. Но чувство ложного стыда не позволило это сделать. Я решил компенсировать все за счет своих физических возможностей. К чему это привело, можно судить по записям из дневника. Взаимное недопонимание росло, наше самочувствие ухудшалось. Основным виновником в создавшемся положении был, безусловно, я. Не лучшим образом сработали и отдельные звенья на Земле. Некоторые врачи, контролировавшие наше здоровье, не искали путей решения, а нагнетали обстановку, приписывая мне психологический срыв и ставя под сомнение дальнейшее выполнение программы. Нужно было успокоиться, отдышаться. Тогда я и попросил трехсуточный отдых.
    С приходом на станцию Леонида Попова с Думитру Прунариу программа полетов с участием космонавтов из социалистических стран была выполнена полностью. Мы все радовались этому. Леонид Попов уже имел опыт 180-суточной работы на станции с Валерием Рюминым. Поэтому мы доверили ему полное управление всеми видами работ на станции, а сами стали готовиться к возвращению на Землю. Наша посадка была намечена через трое суток после приземления советско-румынского экипажа.
    26 мая я в очередной раз попрощался со станцией «Салют-6», такой дорогой для меня. Наш спускаемый аппарат приземлился в расчетной точке, и мы попали в земные объятия.
    Этот полет дал мне очень многое в моральном отношении — в оценке своих взаимоотношений с людьми. На каком-то этапе я потерял доброжелательность к себе: обиделся, возможно, от случайных слов. Но ведь ошибаться свойственно каждому из нас. А я не нашел в себе силы забыть ту обиду. А надо было. Умение доказывать свою правоту, не указывая при этом на ошибки или неправоту других, — большая жизненная мудрость, которой надо учиться всегда, начиная с детства.
    После третьего полета я решил: больше летать в космос не буду. Прозвенел, как говорят, звонок, который предупреждает многих. За два длительных космических полета и тот, первый, короткий, но самый трудный, я затратил немало физических и моральных сил. Поэтому, посоветовавшись с врачами, убедил себя, что свое отлетал. Можно было бы, конечно, участвовать в непродолжительных экспедициях посещения. Но это — лишь оттяжка времени. Что же тогда делать? Готовить других — таким было первоначальное решение. Однако не давала покоя тяга к знаниям. Тогда и появилась мысль: пойти учиться в Военную академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР имени К.Е. Ворошилова. Решение это многих удивило, но только не командование Военно-Воздушных Сил. На вопрос, где собираюсь работать после академии, я ответил:
    — Куда пошлете. Там, где буду нужен.
    Главный маршал авиации многозначительно улыбнулся.
    Учеба в академии была трудной. В годы работы в Звездном мне не приходилось заниматься военными вопросами. А здесь я сел за один стол с командирами дивизий, опытными и зрелыми военными специалистами. Они свободно ориентировались во всех видах и родах войск, многие знали друг друга по службе, по совместным учениям. В самом начале учебы у меня возникли серьезные колебания. Подумывал о том, что учебу надо оставить, вернуться снова в Звездный и продолжать заниматься подготовкой к космическим полетам младшего пополнения космонавтов. Порой эти раздумья достигали критической точки. С другой же стороны — и отступать не хотелось. Отступить в одном деле, пусть даже и трудном, означает, что потом вообще пойдешь по линии наименьшего сопротивления, приводящей к страшному пороку нашего времени — приспособленчеству. Становиться на такой путь, когда не ты идешь по избранному пути, а жизнь подчиняет тебя своим непредвиденным обстоятельствам, мне было не по характеру.
    Я решил учиться, учиться неистово, чтобы досконально знать все. Совместно с преподавателями разработал план дополнительной подготовки, обсудил его с товарищами по группе, попросил помочь. Окна аудитории, где занималась наша группа, гасли последними в академии. Я уходил с занятий в 22–23 часа, а в 9 утра снова был за столом.
    Я учился командовать полками, дивизиями, танковыми соединениями, ракетными частями, овладевал военным искусством по картам, схемам, таблицам, изучал боевые возможности вооружения и техники своих вооруженных сил и вероятного противника. На групповых занятиях я всегда высказывал свое мнение, не подстраивался под чужое, не стеснялся своего незнания. Я учился, меня учили. Складывались хорошие отношения и с преподавателями. Никто из них не обращал внимания, что я дважды Герой Советского Союза, которому можно сделать снисхождение. С нетерпением и волнением ждал первой экзаменационной сессии. Сдал ее, к своей великой радости, на «отлично». По итогам первого курса стал стипендиатом премии имени Маршала Советского Союза А. М. Василевского.
    Скажу честно и откровенно, радовали меня не оценки. Дороже всего на свете для меня в этот момент была победа над самим собой. Я впервые понял, что человек может надломиться на любом этапе жизненного пути, в любом звании и при любом положении в обществе. Стоит только ослабить требовательность к себе, посчитать, что ты уже всего достиг и все тебе в жизни подвластно.
    Дальше учеба пошла легче. На учениях прошел практику в различных командно-штабных должностях. Видел и чувствовал, что за мной внимательно следит командование академии. Это не обижало, а, наоборот, заставляло глубже анализировать изучаемые материалы.
    Однажды на учениях произошел такой случай. День моего рождения выпал на самый их пик, когда напряжение достигло наивысшего предела. Я был назначен на высокую должность — начальника штаба за «красных». Условия на учениях таковы, что можешь ни разу и не добраться до своей койки в палатке, снять сапоги и отдохнуть — так велик объем штабной работы. Вечером товарищи выпустили «Молнию» — поздравили. Около пяти утра меня просто принудительно выпроводили в палатку — можно было отдохнуть часа два. Не успел даже уснуть, как посыльный передал приказание командующего войсками фронта прибыть с документами на командный пункт. Руководитель учений в присутствии начальника академии, посредников и профессорско-преподавательского состава заслушал мои предложения, расчеты и обоснования. Доклад получился, просчетов не было. Уходя с командного пункта фронта, я услышал за спиной голос одного из генералов академии:
    — А вы говорили, что у него день рождения и он не сможет сегодня доложить свои предложения.
    Эти слова кольнули. Я так и не понял тогда, как к ним отнестись. Может, думали, что в свой день рождения я отступлю от законов воинской дисциплины? Не знаю.
    Академию Генерального штаба я закончил с золотой медалью. Тема диплома Государственной комиссией была признана диссертационной. Ученому совету академии было предложено утвердить ее за мной для разработки кандидатской диссертации.
    Заканчивая академию, я понял, что в Звездном городке мне работать не придется. Наша космонавтика имеет мирную направленность. Я же получил высшее военное образование, и на старом месте найти ему применение не представлялось возможным. И я снова вернулся туда, где начинал службу, в Военно-Воздушные Силы.
    Трудно ли было расставаться со Звездным? Трудно. Там прошли лучшие годы жизни, годы становления. Оттуда я уходил в космические полеты. Там было все знакомо.
    Но я знал, что и в авиации есть простор, есть размах. Это предопределило и направление моей новой научной работы. С большим и откровенным сожалением я отказался от темы по океанологии, хотя диссертация была почти готова. Известные ученые А. И. Лазарев и С. В. Авакян настойчиво советовали взяться за работу по оптике атмосферы в ее верхних слоях. Полученные в полете результаты, издание трех монографий по теме позволяли рассчитывать на безусловный успех. Соблазн продолжать научную работу был велик. Однако в этом случае я кривил бы душой перед самим собой. Стать кандидатом наук, но не применить полученные результаты в деле, было бы для меня отступлением от нравственности.
    Да, исследования, публикации — все надо было проделать заново, начинать с нуля. Тему мне утвердили в ноябре 1984 года, через несколько месяцев после выпуска из академии, а защита диссертации состоялась в мае 1986 года в прославленной академии Генерального штаба. Защитился я успешно. На защите присутствовал и командир, заместителем у которого я теперь работал. Волновался только перед ним одним. Поработали мы вместе мало, а поэтому он пристально вглядывался в меня и вслушивался в каждое мое слово. После защиты командир выступил в поддержку моей работы. Это была высшая для меня награда — признание непосредственно в войсках результатов моих научных исследований.
    Принимая поздравления, видел себя в воздухе. Летать, снова летать! Представлял в мыслях новые горизонты, до которых предстояло еще долететь. Ощущение, что не потерял своего пути, сойдя с прежнего, радостью наполняло грудь, поднимало настроение. Я и теперь считаю этот миг очередным моим стартом, последовавшим за стартами к «Салюту-6» с Валерием Рюминым, Александром Иванченковым и Виктором Савиных.

Депутат

    Это письмо с пометкой на конверте «Депутатское» я зарегистрировал в своей рабочей депутатской тетради под номером 80. Глядя на эту цифру, озабоченно думал, что избиратели стали мало писать. Почему? Когда я исполнял обязанности депутата Верховного Совета БССР предыдущего, 10-го, созыва, за этот же период получил 211 писем. А всего за пять лет исполнения депутатских обязанностей — 672 письма от земляков. Писали не только избиратели Крупского избирательного округа. Писали из всех районов республики. Для решения вопросов, поднимаемых в письмах, я не один раз приезжал в Белоруссию, встречался с авторами, изучал проблемы на местах. И все справедливые и обоснованные депутатские запросы были решены положительно. Па многие письма давал и отрицательные ответы. Мог ли я пойти, например, на ходатайства о снижении наказания преступникам? Безусловно, не мог. Хотя и горько было видеть слезы отцов и матерей, братьев и сестер, мужей и жен, даже детей, просивших за своих нерадивых родителей. Но, тем не менее, каждый человек требовал внимания. Поэтому я звонил в Минск, Гомель, Витебск, Могилев, звонил в другие города. Ни одно письмо не было оставлено без ответа. Работа, поверьте, трудная, но очень нужная.
    Но вот меня снова избрали депутатом Верховного Совета БССР 11-го созыва. И за два года — только 80 писем. Почему? Может, стал плохо работать? Может, избиратели не верят?
    Открываю письмо под номером 80, пытаюсь предугадать, какая просьба в нем изложена. Начал читать — нет, не просьба: «Мы, жители деревни Большие Жаберичи Крупского района Минской области, участники гражданской и Великой Отечественной войн, зачинатели колхозного движения, заслуженные колхозники, ветераны труда, ударники 9, 10, 11 пятилеток, выражаем вам, дважды Герою Советского Союза, летчику-космонавту СССР, депутату Верховного Совета БССР, нашему земляку, великую благодарность за оказанную нам помощь в строительстве участка дороги от деревни Малые Жаберичи до деревни Большие Жаберичи. Дорожный маршрут от райцентра Крупки до Больших Жаберич открыт в канун 69-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. В настоящее время деревня ожила, помолодела. Дети нулевого класса и все старшие школьники каждое утро уезжают в школу и приезжают с великой радостью.
    По поручению жителей деревень М.Т. Будник».
    Несколько раз прочитал письмо — одно из немногих благодарственных писем. Я, конечно, радовался каждому успешно решенному вопросу, но это письмо взволновало. Его написали мои земляки, которые знают меня с босоногого детства. Они приезжали и на открытие моего бюста, сооруженного на площади в районном центре Крупки. Весь район, казалось, тогда собрался на площади. Даже осенняя погода не стала помехой. Более сильного волнения я не испытывал никогда: стоял перед своими земляками и не видел их лиц. Что же я такое сделал, что они собрались здесь? Но, кажется, не смог, выступая тогда, высказать и доли того, что чувствовал к людям, которые меня воспитали, учили жить примером своей жизни: тяжелым трудом на полях, беспримерным мужеством, защищая свою Родину. Все дали мне они, родные, близкие и внимательные земляки. Они же и избрали депутатом Верховного Совета БССР.
    Помню, как январским днем 1980 года я получил из района две телеграммы: от тружеников колхоза «Победа» и от рабочих деревообрабатывающего комбината. В телеграммах сообщалось, что коллективы этих организаций выдвинули меня на своих общих собраниях кандидатом в депутаты Верховного Совета БССР, просили дать согласие баллотироваться по 89 Крупскому избирательному округу.
    Посоветовался в политотделе Центра подготовки космонавтов, что надо делать в таких случаях. Признаюсь, много думал, прежде чем отправил телеграмму, в которой давал своим землякам согласие. И вот в канун выборов состоялись встречи с избирателями. На этих встречах я получил много наказов и понял, что оправдывать звание народного избранника будет нелегко. Среди многих наказов был один, выполнить который, казалось, будет не под силу. Избиратели дали наказ: помочь построить в районном центре Крупки больницу и поликлинику. Вопрос этот уже долгие годы не мог решиться. По словам секретаря райкома партии, вышестоящие организации несколько раз обещали помочь в строительстве, но дело с места так и не сдвинулось. Чтобы решать подобные вопросы, надо было владеть процессом организации строительства таких крупных объектов, получить хорошие консультации, определить, с чего начать. Большое понимание я встретил в Центральном Комитете Компартии Белоруссии. Петр Миронович Машеров поддержал меня и словом и делом. Председатель Совета Министров республики Александр Никифорович Аксенов тоже активно помогал решить этот вопрос. Когда составлялся план на пятилетку, казалось, что все будет хорошо, больницу начнут строить в 1981 году. Получив заверение, я поспешил обрадовать своих избирателей. Но радоваться было еще рано. Через несколько месяцев начались межведомственные тяжбы: не могли решить, кому финансировать коммуникационный коллектор, инженерные сооружения. В Крупках — поселке городского типа — теплоцентрали не было, инженерные сооружения коммуникационного плана отсутствовали. А без них больница — не больница. А вскоре и новое неприятное известие: выделенные для больницы деньги переданы Госпланом республики в другой район будто бы на более острые нужды. Какие такие нужды могут быть более острыми, чем здоровье людей, мне трудно было понять. Поэтому я срочно выехал в Минск. Хождения по инстанциям не давали результатов. Снова пошел к Петру Мироновичу Машерову. Он внимательно выслушал меня, стал тут же разбираться. Было видно, что его пытаются убедить в непоправимости положения. Был момент, когда Петр Миронович согласился отложить начало строительства на два года — перенести на 1983 год. Я понимал, что стоит с этим согласиться, и больницы в районе не будет. Что можно было предпринять? Я сказал тогда товарищу Машерову, что возвращаюсь в район и подаю заявление о снятии с себя полномочий депутата, потому что люди больше не поверят ни одному моему слову. Ожидал, что Петр Миронович начнет отчитывать за несерьезность и горячность, однако этого не случилось. Он снова созвонился с Председателем Совета Министров, пригласил к себе ответственных работников Госплана республики. Тогда, сидя в кабинете первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии, я думал: а не назойлив ли я? Может быть, пользуюсь особым отношением к себе, летчику-космонавту СССР и Герою Советского Союза? Что же делать? Уйти? Но кто же тогда решит этот вопрос? Какой же я буду депутат? Волнение мое было необоснованным. Петр Миронович Машеров и не думал упрекать меня за настойчивость. Наоборот, он сделал все, чтобы помочь моим землякам. К исходу дня вопрос о строительстве больницы в районе был решен. Деньги, отпущенные на ее строительство, были возвращены. Провожая меня, Петр Миронович сказал:
    — Хочу пожелать тебе всегда, решая такие вопросы, не отступать. Мы служим людям, а это самая высокая должность, которая предназначена человеку.
    Навсегда запомнил его рукопожатие. Не довелось увидеть момент сдачи больницы и поликлиники Петру Мироновичу. Но благодарные жители Крупского района знают, что больница для них построена при его непосредственном участии.
    Одно за другим я получал письма от избирателей. Они были разные. Просили помочь улучшить жилищные условия, в организации торговли, решении бытовых и культурных вопросов. Особое внимание я уделял жалобам избирателей. Они тоже были очень разные, но по каждому письму приходилось выезжать разбираться в район.
    Одно письмо обеспокоило особенно. Оно было написано в недоброжелательном по отношению к нашей Советской власти тоне. Из письма я узнал, что автор получил увечье в быту, остался инвалидом, а ему даже не выделяют пенсии на махорку. Так и было написано: «на махорку». Задумался над содержанием. Значит, все остальное есть, нет только махорки. Первым же поездом выехал в район. В райисполкоме навели справки. Оказалось, что жалобщик был 1926 года рождения, а его трудовой стаж исчислялся шестью годами. В чем же дело? Выехали к автору с председателем райисполкома. Остановились перед большим, искусно сделанным домом. Чувствовалось, что в доме живет человек мастеровой. Весь двор, несмотря на зимнее время, устлан сосновой стружкой. Под навесом деревообрабатывающее приспособление промышленного производства, пилорама, подведено переходное напряжение, но счетчики отсутствуют. Вошли в просторный дом. Дверь нам открыла хозяйка. Сразу обратил внимание на натруженные руки колхозницы. Доярка — определил я. И не ошибся.
    В комнате за столом сидело трое мужчин. На столе водка, начатая бутылка коньяка. Увидев полковника, один из сидящих за столом в мгновение ока убрал бутылки под стол, вскочил и направился ко мне. Он был инвалидом.
    «Видимо, он и писал», — подумал я. Так и вышло. «Кто будет хозяин дома?» — спросил я. Ответил инвалид и сразу же поинтересовался, кто я такой. После моего ответа хозяин засуетился, начал показывать поврежденный коленный сустав. Но я-то знал все. Сведения о случившемся у меня были. Автор жалобы, нигде не работая, занимался тем, что обеспечивал всю округу столярными изделиями, которые производил во дворе своего дома. Инвалидом стал, воруя колхозные железобетонные балки. Подговорил крановщика, хорошо угостил его, сам принял соответствующую дозу для храбрости, и оба отправились… воровать. Нетрезвый крановщик уронил балку на своего заказчика и сделал его инвалидом. В больнице ему была оказана помощь, но никто не заинтересовался, где человек получил травму. Спустя некоторое время, убедившись, что угрозы наказания не последовало, он послал письмо депутату Верховного Совета БССР с жалобой на Советскую власть. Но это еще не все, что я узнал о нем. В начале пятидесятых годов за участие в убийстве председателя сельсовета в одном из районов Прибалтики жалобщик был осужден к двадцати пяти годам заключения. Отсидел восемнадцать: был освобожден по амнистии. Вскоре снова был осужден на семь лет строгого режима. Отсюда и трудовой стаж в шесть лет при возрасте около шестидесяти. Безусловно, никакой пенсии жалобщик не мог получить.
    Случай этот оказался для меня поучительным. Произошло это в ту пору, когда я только начинал исполнять свои депутатские обязанности.
    В дальнейшем каждое письмо, каждую жалобу я изучал досконально, внимательно выслушивал обе стороны. Как правило, только при таком подходе можно было выявить истину. Сейчас трудно перечислить все, чем приходилось заниматься депутату. В многих письмах люди сообщали о своих бедах, о человеческом горе. Но скажу прямо, что не все в них было — правда. Несправедливые претензии, желание получить незаслуженное вызывали во мне ответные чувства. Однако эмоции надо было сдерживать. Депутат — слуга. Служить — значит быть внимательным ко всем и не поддаваться эмоциям.
    На одной из сессий 9-го созыва мне не довелось быть. Время ее работы совпало с моим космическим полетом. А писем тогда накопилось много. Их разбор можно было отложить до возвращения на Землю. Но ведь люди будут тревожиться, переживать. И я решился на нестандартный шаг. Все мои депутатские запросы отправил в адрес сессии. С орбиты через Центр управления полетом обратился к участникам заседания с просьбой решить мои вопросы положительно. Операторы связи очень быстро передали информацию в Минск. На утреннем заседании Председатель Верховного Совета республики писатель Иван Шемякин огласил мое обращение к депутатам. Раздались аплодисменты. Вопросы были решены, а мои избиратели удовлетворены. Этот момент долго не могли забыть. Часто потом ко мне приходили другие депутаты и в шутку просили взять и огласить из космоса их запросы, которые по той или иной причине решались с трудом.
    Очень внимательно я относился к письмам участников Великой Отечественной войны. В основном местные Советы и районные военные комиссариаты разбирали просьбы ветеранов быстро и внимательно. Однако были проявления и бюрократизма, бумажной волокиты. В этих случаях иногда недостаточно одного желания помочь человеку. Случалось это чаще всего с участниками партизанского движения. Однажды ко мне обратился ветеран партизанского движения, наш земляк Иван Васильевич. Вся его партизанская биография связана с диверсионными делами, разведкой, переходами линии фронта. Не раз смотрел он смерти в глаза. Дважды его выводили на расстрел, но хладнокровие, смекалка и крепкое здоровье помогли остаться живым. Несколько раз он был ранен, лечился в партизанских землянках, а потом и у надежных людей в деревнях. Когда встал вопрос о пенсии, у него не оказалось нужных справок. Изучая дело, я понял, что 26-летний партизан Иван не думал о пенсии. Он решал одну задачу: не щадя своей жизни, сражался с фашистами. Как тут быть? Добрый совет дал мне первый секретарь Минского обкома партии Владимир Андреевич Микулич: разыскать свидетелей боевых дел героя-партизана. Их свидетельства заменили отсутствующие в архиве справки.
    Не очень часто, но случались и противоположные факты, когда недобросовестные дельцы, вооружившись ворохами справок, пытались примазаться к чужой славе. С двумя такими «героями», пытавшимися получить льготы участников Великой Отечественной, пришлось встречаться и мне. Не называю фамилий из-за их детей, которые хорошо и добросовестно трудятся. Их все хорошо знают: в наших краях каждый человек живет на виду. Так вот, вооружившись фиктивными справками, те двое доказывали, что и они принимали участие в кровопролитных боях. Проверкой архивных документов, опросом многих свидетелей было установлено, что ни один из них пороху не нюхал, но зато в грозные годы они имели достаточно справок о непригодности к службе в действующей армии. Между понятиями — находиться на действительной военной службе и сражаться в действующей армии — большая разница, большая дистанция. Этот раздел проходит через поля сражений, политые свинцом и кровью, через пожарища и пепелища. Пришлось в глаза говорить этим «героям» об их, мягко говоря, бессовестном поведении. Я не пытался воспитывать шестидесятилетних здоровых мужчин, но свое личное отношение к ним высказал. Думаю, что это было не только мое отношение.
    Больше всего запросов поступало от моих земляков. Хочу сказать, что с моей помощью сделано было для них много хорошего. Асфальтированная дорога пролегла от районного центра Крупки через Хотюхово, Подберезье, Белое, Зачистье до Борисова. Организовано регулярное автобусное движение по маршруту Борисов — Хотюхово. Строятся добротные дома, построен не один магазин, организовано хорошее их снабжение.
    Каждый раз, когда приезжаю к матери, заходят к нам односельчане. Благодарят меня. В таких случаях говорю (и не кривлю душой), что мы вместе должны благодарить Советскую власть за заботу о человеке-труженике. Встречи наши бывают и очень уж серьезные. Однажды молодым своим землякам довелось сказать и об их иждивенческом настроении. Они были недовольны, что в деревне нет клуба. А когда спросил, что конкретно каждый из них для этого сделал, то в ответ — молчание. Кто-то должен сделать, а не они сами. Поражала их неорганизованность. А ведь в деревне есть пустующие дома, один из которых можно оборудовать под прекрасное место отдыха молодежи.
    Вспоминаю и такой случай. Возле дома матери — автобусная остановка. Вижу в окно: собралось много школьников, женщин. Стояли долго, почти час. В школу дети, конечно, опоздали. Как ни в чем не бывало ватага ребятишек стала расходиться по домам, а женщины направились к нам в дом. Депутат на месте — можно и жалобу сразу ему. А стояло отличное солнечное весеннее утро. Я вышел навстречу к возбужденной делегации, позвал и школьников. Все наперебой стали возмущаться. Я выслушал, дождался, пока успокоятся, а потом спросил:
    — Уважаемые женщины, кто из вас забыл, как мы в послевоенные годы ходили за 30 километров пешком в Борисов за хлебом?
    Приутихли, смотрят. Ответили, что все помнят.
    — А зачем же вы своих детей, вот их, — я указал на школьников, — учите быть иждивенцами? Разве забыли, что за 6 километров до школы в Хотюхово мы с вами ходили в любую погоду? Неужели ваши дети ходить разучились? И вы со спокойной совестью отпускаете их домой? Браните водителя автобуса. А может, у него беда случилась?
    Спросил я и у школьников:
    — Какой автобус ходил по маршруту Хотюхово — Белое — Борисов в 1955–1960 годах?
    Ответа от них я не услышал, а женщины заговорили первыми:
    — Все верно, привыкли мы к добру, уже не можем километра пройти лишнего, детей этому учим. Прав ты, Володя, что отчитал нас. Сам ведь ходил один и зимой и осенью. Не было автобусов, и спрашивать было не с кого. А ну, дети, бегом в школу — марш! — скомандовала тетка Федора.
    Пристыженные ребята резво зашагали по дороге к школе. А мы еще долго разговаривали о житейских делах. Я помню, как женщины часто повторяли в разговоре:
    — Был бы только мир, не было бы войны, а живем мы хорошо…
    Сельские женщины говорили правду. Они видели войну, видели горе и видят сегодняшний день.
    В это время привезли свежий хлеб. Землячки пошли в магазин. Вышли с хлебом: кто одну, кто две буханки теплого хлеба понес домой. Никто не тащил мешок. Зачем? Черствый хлеб и в деревне не продают. А я снова вспомнил себя с бабушкой на дороге из Борисова. Мы несли на себе хлеб. Несли столько, сколько могли поднять. Это был запас до следующего похода в город.
    Запах свежеиспеченного хлеба плыл по деревне. Подъехал автобус, водитель вышел, извинился за опоздание: жену в роддом срочно отвез. Сын родился.

От Бермудского треугольника до «Белого солнца пустыни»

    Перед полетами на «Салюте-4» я прошел полную программу подготовки. Среди научного оборудования на «Салюте-4» был целый комплекс астрофизических приборов. Особую нашу гордость представлял ОСТ-1 — орбитальный солнечный телескоп, разработанный сотрудниками Крымской обсерватории.
    Посещения Крымской обсерватории перед полетом на орбитальных станциях «Салют-4» были регулярными. И, прежде всего потому, что в научную программу этих станций входили астрофизические эксперименты, под руководством ученых обсерватории проводились исследования солнечной активности.
    Экипажи тщательно изучали конструкцию телескопа, методики проведения экспериментальных и исследовательских работ. Всем ходом подготовки руководили ученые Николай Владимирович Сташенко и Андрей Владимирович Брунс. Лекции по астрофизике чередовались с практическими наблюдениями звездного неба и Солнца. Именно тогда впервые мне и довелось посмотреть на наше светило. Как завороженный наблюдал я за возникновением протуберанцев, видел, как бы вблизи, солнечные пятна. И оно, Солнце, показалось мне живым организмом.
    Тогда из соседней школы пришла целая делегация, мол, нельзя ли летчикам-космонавтам встретиться с ребятами, рассказать о полетах? На эту встречу отправились Олег Макаров, Валерий Кубасов и Василий Лазарев. Я тоже решил послушать, чем интересуются современные школьники, какие вопросы будут задавать.
    В то время я еще не был определен в состав экипажа и работал оператором связи. Но, стремясь глубже и всесторонне узнать все процессы работы космонавтов в полете, бывал с ними на всех видах подготовки.
    Встреча со школьниками, признаюсь, оказалась для космонавтов очень непростой. Любознательность ребят не имела границ, вопросы удивляли и восхищали. Стало сразу ясно, что эрудиция некоторых старшеклассников выходит за рамки школьной программы. К тому же от космонавтов они хотели получить обстоятельные ответы с подробностями и комментариями…
    Впоследствии к встречам со школьниками приходилось готовиться основательно. Но впервые эту атмосферу особой требовательности и любознательности я почувствовал в Крыму, придя с летавшими космонавтами в зал и заняв место среди школьников в зрительном зале… Сколько было вопросов! Прошло часа полтора, а лес рук не редел. Девочка лет десяти, сидевшая рядом со мной, свою ручонку вообще не опускала, но ее как будто не замечали. На глазах у нее даже навернулись слезы. И тогда я решил помочь. Подал знак Олегу Макарову и показал на свою соседку. Это была ученица четвертого класса. Назвав себя, она громко спросила:
    — Товарищи космонавты, расскажите, пожалуйста, как горит в невесомости спичка.
    Девочка села. В зале воцарилась абсолютная тишина. Сидящие в президиуме космонавты переглядывались, но отвечать никто не торопился, хотя все обратили свои взгляды к Валерию Кубасову, единственному из присутствующих, кто имел дело с огнем в космосе: они с Георгием Шониным впервые осуществили сварку на орбите. Валерий встал, видимо, восстанавливая в памяти весь процесс сварки, который, безусловно, отличался от горения спички, и неожиданно для всех сказал:
    — Дорогие ребята, никто из космонавтов не зажигал спичку в невесомости, а поэтому мы не можем ответить на этот вопрос. Никто не знает.
    Зал зашумел от разочарования. Разве могут космонавты не знать, как горит в невесомости какая-то там спичка? Я посмотрел на свою десятилетнюю соседку. Раскрасневшаяся, с какими-то упрямыми веснушками на лице, она была поистине счастлива. Глаза светились от радости: подумайте только, ей удалось задать вопрос, да еще такой непростой! Космонавты, как говорится, срезались. После встречи о спичке никто из космонавтов не говорил. Но я заметил, как Олег Макаров зажигал спичку за спичкой и долго вглядывался в пламя. Как же действительно она горит в невесомости?
    Шли годы. О той крымской встрече, казалось, уже все забыли. Но однажды я рассказал о ней Иванченкову. Бортинженер задумался, но ничего мне не ответил…
    Станция «Салют-6» между тем продолжала летать в ожидании новых хозяев. После одной из тренировок на тренажере стыковки ко мне подошел Олег Макаров и сказал слова, которые были непонятны окружающим:
    — Я знаю, о чем ты думаешь. Они находятся на правом борту над столом питания в нише для личных вещей. Их несколько штук, они завернуты в целлофан с кусочком коробка и приклеены к стенке.
    — Пробовал?— спросил я, сразу поняв, что речь идет о спичках.
    — Нет, некогда было. Измаялись до изнеможения, вспомнил о них только на спуске, — с сожалением ответил Олег.
    Мысль о том, чтобы зажечь спичку в невесомости, не покидала меня. Впрочем, подобных вопросов у нас было и без того немало.
    Всех, например, удивило поведение жидкости в невесомости. Каждая капля, любого объема, мгновенно превращалась в идеальную сферу. Но ведь и топливо жидкое, а оно как себя ведет? Как сделать, чтобы в трубопроводах не образовывались шарики — сферы, чтобы не было разрыва в подаче топлива в двигатель? Пришлось конструкторам решать сложнейшие технические задачи по разработке специальной системы подачи топлива.
    Вспомнив о задаче с топливом, я все равно непроизвольно подумал и о спичках. Вспомнил я о них и во время своего полета. Случилось так, что во время расконсервации станции я открыл панель ниши для личных вещей. Там мы храним карандаши, фломастеры, резинки, сувенирные значки, склеивающую ленту и т. д. В целлофановой обертке увидел спички. Достал, положил в нагрудный карман. Как быть? И вообще как расценить свое желание? Как жажду получить новые знания или простое любопытство? Стоит ли это делать, когда тебе поручена такая ответственная программа? Не выглядит ли это мальчишеством? Но ведь когда-то надо будет дать ответ: быть или не быть пламени в космосе. А если оно возникнет неожиданно? Где грань между риском и осознанной необходимостью? Александр Иванченков спросил тогда, о чем это я задумался. Ответил, что о спичке. А он завис рядом и смотрит в глаза.
    — С тех пор и меня этот вопрос не оставляет. Давай все продумаем. У нас атмосфера обычная, земная. Кислород и азот. Если исключить повышенную концентрацию кислорода, то риска не должно быть.
    И вот — включаем газоанализаторы. Индексы парциального давления кислорода показывают идеальное его соотношение с азотом. Но ведь зоны могут быть за панелями, за перегородками приборного оборудования. Поэтому берем с Александром полотенца и начинаем «перемешивать» воздух в станции. Убедившись, что достали до всех потайных местечек, включаем наш бытовой пылесос и продуваем буквально все щели. Через несколько часов снова включаем газоанализаторы — уровень кислорода не изменился. Решили проделать и еще одну операцию. Из чистых пододеяльников соорудили что-то похожее на камеру. Вплыли в этот «отсек», я достал спички. Смотрю на Александра — все на станции мы должны делать с обоюдного согласия. Зажигаю. Вспыхивает желтовато-бледное пламя и мгновенно превращается в сферу. Небольшое облачко дыма повисает у моих пальцев. Мы видим уникальное физическое явление — горение спички в невесомости. Сфера между тем продолжает увеличиваться. Сквозь желтовато-бледное пламя просвечивается уголек сгоревшей спички, с кончика которой тянется тоненькая, на уровне микропузырьков, струйка газа. Газ пронизывает все пламя и образовывает на выходе из сферы небольшой бугорок. Зрелище от горения спички было удивительно красивым, можно сказать фантастичным. В тот день, 18 июня 1978 года, в моем дневнике была сделана вот такая запись: «День начался обычно. Я хорошо выспался. Сплю на час больше, чем в земных условиях. Наверное, это явление временное. День этот у нас вроде бы и для отдыха, но мы занимаемся расконсервацией. Обживаем станцию. К иллюминаторам подходить пока некогда. Лишь урывками смотрим на прекрасную нашу Землю. В районе островов Св. Георгия от Антарктиды в Атлантический океан, словно караван белых гусей, устремилась армада айсбергов. Они тают в океане. На океанической глади отмечается различная цветность воды.
    Прекрасен ночной горизонт. Непередаваем словами восход и заход Солнца. А как смотрятся грозы! Летели над Бискайским заливом, выключили свет. Вот это зрелище! Сверкает почти весь континент. Выхватывает (подсвечивает сверху) облачность 500X500 километров. Молнии строчат как из пулемета.
    Зажгли спичку. Однажды четвероклассница задала Кубасову вопрос: как горит спичка в космосе? Ответить было трудно, так как никто не видел. Мы это сделали. Горит сферой. Зарисовал. Засыпаю мгновенно. Впереди много полетного времени, летать хочется. Настроение великолепное, самочувствие нормальное. Осторожны. Ведь должен быть период адаптации…»
    Молнии над Бискайским заливом заставили задуматься. Поражало, что разрядам одновременно подвергались такие огромные площади. С самолета увидеть подобное невозможно. Все чаще и чаще стали смотреть за иллюминаторы. Удивительное чувство восхищения доселе невиданной ослепительной красотой охватывало и меня, когда я смотрел на нашу Землю, на атмосферу и океан. Постепенно стали осознаваться, очерчиваться вопросы, на которые хотелось найти ответ самому. Я, например, видел протяженные потоки облачности над океаном и задавался вопросом: почему? Опыт наблюдений накапливался. И вскоре стало понятно, что облачный покров «отслеживает» океанические течения.
    Над океаническими зонами с активной динамикой облачный покров тоже был необычный. Часто наблюдались даже геометрически правильные узоры облачности, напоминающие вихри Карно в газодинамике. Что это? В чем причина? И вот — неожиданное открытие: узоры облачного покрова повторяли узоры океанических течений, которые мы часто видели на водной поверхности там, где в ней отражалось солнце.
    Но чаще всего меня донимали те самые таинственные явления в районе Бермудского треугольника, о которых написаны целые горы не только научно-фантастических повестей и романов, но и научных трудов и статей. Правда, ничего особенного в этом районе вроде бы и не было заметно. Разве только поразительные изумрудные цвета Карибского и Саргассова морей. Но однажды — случилось… Витки космического полета опоясывают Землю за сутки шестнадцать раз. В тех случаях, когда мы пересекаем экватор из южного полушария в северное, витки называются восходящими, если из северного в южное — нисходящими. Это условные определения, но думаю, что так легче меня понять.
    В космической навигации ситуация несколько иная. В полете получается следующее: если над каким-то районом пролетел, например, на восходящем витке, то через 2–3 витка над этим же районом пролетишь и на нисходящем витке. Кроме этого, с борта в иллюминаторы (а это с высоты 350–380 километров) видно до удалений на 1800–2000 километров. Такие фантастические возможности позволяют наблюдать из космоса редкие и уникальные явления. Так вот однажды на восходящем витке я осмотрел район Бермудского треугольника: над океаном было безоблачно. Бермудские острова, Флорида, Куба — все просматривалось хорошо. На следующем витке я тоже бросил взгляд в ту сторону — ничего особенного. Но когда пролетал над этим районом на нисходящем витке, то не узнал его. Весь регион был закрыт облачностью, образовавшей гигантский диск диаметром до тысячи километров. Сначала подумал, что ошибся районом. Но навигационные приборы показывали, что находимся мы именно над Бермудскими островами.
    Откуда взялась облачность? Потрясенный увиденным, я стал наблюдать этот регион систематически. Однако загадка не торопилась раскрываться. И все же мои усилия не пропали даром. В безоблачной атмосфере я постепенно стал выделять зоны с различной прозрачностью. Эти воздушные массы были подвижными, они перемещались из района Гренландии вдоль побережья Северной Америки и достигали Центральной Атлантики. Аналогичное движение я обнаружил и с другой стороны: от Антарктиды вдоль побережья Южной Америки — тоже в районе Центральной Атлантики.
    Непрерывные наблюдения, наконец, увенчались успехом. Я все же нашел причины такого неожиданного появления облачности над большим регионом. Видимо, эти воздушные массы были различными по влажности и по температуре. А «столкнувшись» около Бермудских островов, образовывали огромный циклон. Сначала это было только моим предположением. Но оно подтвердилось: я наблюдал здесь образование циклонов еще несколько раз. И все это за довольно короткое время. Выяснилось, что через Панамский перешеек в этот район из южного полушария доходит и третий поток воздушных (или барических) образований. Вот тогда здесь творится невероятное: сверкают грозы, бурлит океан, образуются мощные циклоны. Так, может быть, вся таинственность и загадочность Бермудского треугольника зависит от его географического положения? Что могли знать метеорологи, когда наблюдения за природой даже с самолета могли проводиться в радиусе до 150 километров. Вот и «обманывали» синоптики летчиков, зачастую не зная, а значит, и не предупреждая их о надвигающейся грозе. Я хорошо запомнил, что означает оказаться в районе грозовой деятельности. Самолет швыряет, как щепку; некоторые машины превращались в обломки еще в воздухе. Сейчас для меня не существует тайны Бермудского треугольника, который просто-напросто находится на перекрестке трех воздушных потоков. Это мое мнение. Но стоит ли к нему присоединяться — желание читателя. Одно только скажу с уверенностью: с поступлением на метеостанции космической информации, данных о погоде всего земного шара повысилась не только точность прогнозов, но и безопасность в небе и на море. Пусть не все еще в метеорологии понятно, не все закономерности природных явлений выявлены, но первые шаги уже сделаны. Что особенно важно, так это то, что при наблюдении за разными уникальными явлениями человек по-прежнему — незаменим. Пока что ни одна, даже самая совершенная, аппаратура не может сделать снимки безоблачного пространства, притом с неоднородными воздушными массами. Под силу это пока что только глазу, человеческой наблюдательности и способности все хорошенько осмыслить… Я думаю, что для будущих поколений космонавтов подобные вопросы станут азбукой космического дела.
    Над Тихим океаном я сфотографировал тайфун с названием «Рита». Он был с глазом, в центре которого шла непрерывная гроза, подсвечивающая даже конструкции нашей станции. Хорошо, что в это время здесь не оказалось пролетающих самолетов. Может, были предупреждены метеослужбами?
* * *
    Вы, наверно, уверены, что самые интересные события бывают только за бортом станции?! Однако случаются они и в нашем космическом доме. Мы о них рассказываем сейчас с юмором, когда надо расслабить аудиторию, уставшую слушать о серьезных проблемах. Я, например, часто рассказываю о том, что произошло с Петром Климуком и Виталием Севастьяновым на станции «Салют-4».
    Петр Климук отщелкал пленку ручного фотоаппарата по интересным наземным пейзажам и спокойно перезаряжал его в транспортном корабле. Чтобы не засветить кадры, он закрыл иллюминаторы и задраил люк. В абсолютной темноте сматывал отснятую пленку.
    В это время Виталий Севастьянов увидел на вечернем горизонте уникальное явление — серебристые облака. Они тянулись к горизонту, излучая чистый и холодный космический свет. Конечно, захотелось сразу же показать редкий космические пейзаж своему командиру. Петра в станции ни в одном из отсеков не оказалось. Видя закрытый люк, Виталий постучался, как говорится, «по-земному», как стучатся в дверь гости.
    Услышал из-за перегородки:
    — Кто там?
    Виталий сначала не придал значения ответу, но сказал:
    — Это я, Севастьянов! — и тут же закатился громким и задорным смехом.
    Из-за перегородки послышалось снова:
    — А, это ты, Виталий, заходи я закончил. Севастьянов открыл люк.
    — Петр, ты кого-нибудь ждал еще к себе, кроме меня?
    Теперь хохотали оба. Петр объяснил, что он почувствовал себя в этот момент, как дома в фотолаборатории.
    Случай действительно веселый. Но в то же время он многозначительный, говорящий о многом. Экипаж в длительном полете чувствовал себя хорошо. Ни у кого не было напряжения, постоянного ощущения опасности или чувства обеспокоенности. Все шло — как в жизни, по-земному. Поэтому и ответ был земной.
    Всегда ли так бывает? Видимо, не всегда. Космос требует особого подхода, работать в нем надо внимательно, бдительно, но спокойно. Так все экипажи и работают, но юмор в полетах иногда очень помогает.
    Рассказываем о «своем» эпизоде и мы с Александром Иванченковым. Он у нас несколько иного плана. На борту станции «Салют-6» был небольшой видеомагнитофон. В короткие мгновенья отдыха мы ставили кассету и смотрели концерты, видеописьма от семьи, друзей. Земля пополняла запасы видеосюжетов с каждой экспедицией, с каждым грузовиком. Это были дорогие подарки. До сих пор с чувством огромной благодарности мы с Сашей вспоминаем Эдиту Станиславовну Пьеху. После нашей встречи в эфире я попросил ее прислать нам на борт несколько своих песен. Сюрприз ожидал нас с первым же грузовиком — были присланы четыре полуторачасовые кассеты. Это же шесть часов музыки и песен. Записи на пленку Эдита Станиславовна сделала сама. Каждая песня сопровождалась обращением к нам, комментарием песни, историей ее создания. Это был бесценный дар.
    Зная наше отношение к подаркам с Земли, товарищи присылали и видеопленки. Приятно было видеть знакомые и родные лица на борту космической станции, находясь над планетой. Видеосюжеты берегли, смотрели, как говорится, «порциями». Однажды наш видеомагнитофон отказал. Исчезло изображение, на экране был сплошной «снег». Взялись за ремонт. Трое суток совместно с наземными специалистами колдовали над «окном во внешний мир». Наши усилия закончились успешно, и мы решили заниматься физкультурой под музыку. Я готовил спортивную форму, а Иванченкова попросил поставить что-нибудь интересное.
    Неожиданно для себя услышал незнакомый голос:
    — Здорово, отцы!
    Первое, что мне пришло в голову, так это неприятная мысль о звуковых галлюцинациях. Машинально протянул руку к дневнику, чтобы для врачей зафиксировать этот момент, не понимая, что же со мной будет дальше.
    Услышал снова:
    — Давно сидим…
    Сомнений не было — галлюцинации. Провожая нас в полет, психологи предупреждали, что может быть и такое.
    Выглянул из-за перегородки: что делает Саша? Иванченков такими же удивленными глазами смотрел на меня.
    «Неужели галлюцинации могут быть коллективными?» — подумал я и услышал, как Саша разразился громким смехом. Подплыл к нему, и стало все предельно ясно. На экране видеомагнитофона — фильм «Белое солнце пустыни». Оказалось, что Земля решила прислать нам сюрприз. Зная, что мы этот фильм любим, записали его на видео. Иванченков поставил первую попавшуюся пленку. Она оказалась частью фильма и начиналась с момента, когда красноармеец Сухов беседует с аксакалами, сидящими на ящиках с динамитом. Смеялись долго, задорно. Оказывается, у Саши тоже возникли мысли о галлюцинациях: слишком уж неожиданным было «появление» в нашем доме постороннего голоса, хотя к голосам нам было не привыкать. Весь рабочий день звучали музыка, песни. Многих удивляет, что работать на станции сильно мешает шум. Музыка «срезает» его неприятное воздействие, отвлекает, помогает легче чувствовать время.
    Появились у нас и другие голоса — голоса членов экипажа экспедиции посещения Валерия Быковского и Зигмунда Йена. Мы ждали их с огромным нетерпением: шел третий месяц нашего полета…
    Сколько было радости у нас с Сашей. В первые сутки долго не могли уснуть, все расспрашивали, читали письма, получали и подарки, сувениры, слушали, каждый персонально, то, что было передано нам «на ушко». Мы с Сашей гордились: ведь с нами работал представитель гагаринского набора, космонавт номер 5 Валерий Быковский. На орбите мы сильно сдружились. Александр Иванченков и Зигмунд Йен пытались работать даже в часы, отведенные на сон. Здесь мне пришлось проявлять свою командирскую волю и напоминать о дисциплине. Я смотрел на Александра Иванченкова, отец которого погиб подо Ржевом в 1941 году, и коммуниста Зигмунда йена, первого космонавта с немецкой земли, на их творческую и человеческую дружбу, и не мог сдержаться… Хорошо, что в невесомости слезы не стекают по щекам, а улетают.
    Несмотря на исключительную серьезность наших задач, мы не черствели, не упускали возможности пошутить, по шутке так соскучились наши космические души. Одна из таких шуток у нас получилась оригинальной. Накануне прихода Быковского и Йена мы освобождали станцию от накопившихся отходов. Пользовались при этом металлическими контейнерами, которые напоминали обычные ведра с плотно закрывающейся крышкой. В этот контейнер мы укладывали, предварительно загерметизировав в специальных прорезиненных мешочках, упаковку от продуктов питания, отработанные салфетки, старое спортивное белье. Таких контейнеров накапливалось до десятка; их потом мы удаляли через специальную шлюзовую камеру. Это также требовало специальной подготовки. Сложность заключается в специальной ориентации станции: шлюзовая камера должна располагаться под определенным углом. Выброшенный контейнер входил в плотные слои атмосферы и полностью сгорал. В процессе шлюзования уходящий из шлюзовой камеры воздух нарушает ориентацию станции, и она начинает вращаться. Шлюзовая камера при этом может занять такое положение по отношению к направлению полета, что выбрасывать контейнеры становится сложно и небезопасно. Контейнеры начинают летать рядом со станцией, то приближаясь к ней на довольно близкое расстояние, то удаляясь, и так — на протяжении от суток до нескольких дней и даже недель. Чтобы избежать опасности, мы, как правило, внимательно следим за ориентацией и прекращаем шлюзование в опасных зонах. Перед приходом Быковского и Зигмунда Йена нами была допущена ошибка в оценке ориентации, и один контейнер стал летать рядом с нами. Зная «расписание» его прибытия, мы в иллюминатор наблюдали за его поведением, разглядывали даже болты герметизации крышки. К нашему счастью, он стал медленно удаляться как раз перед приходом гостей. Тревожило и другое: контейнер мог стать помехой для Быковского и Йена на пути к стыковке, но, проанализировав баллистические данные и переговорив с Землей, мы убедились, что контейнер безопасен, и вскоре мы о нем совсем забыли. Суток за пять до стыковки Александр Иванченков подозвал меня к иллюминатору и показал за борт жестом: посмотри, мол. Я прильнул к иллюминатору и увидел, что строго в плоскости орбиты висело какое-то светящееся тело.
    — Злосчастный контейнер, — возмутился я.
    Однако что-то в этом светящемся объекте было необычайное, непонятное. Светящийся шарик поднимался к зениту, делал какие-то маневры, иногда напоминая по форме корабль «Союз». Были видны даже «элементы» солнечных батарей и антенных устройств. Несколько суток мы с Александром Иванченковым изучали наш НЛО — неопознанный летающий объект. Буквально в день стыковки наших гостей, обратившись к навигационной звездной карте, мы поняли, что нашим «попутчиком» в полете, регулярно появляясь и исчезая из поля зрения, является Венера. Она восходила и заходила тогда строго в плоскости орбиты нашей станции. Почему же нам виделись плоскости и антенны? Дело заключалось в особенностях конструкции наших иллюминаторов, которые при определенном освещении их солнцем «формировали» фигуру космического корабля. Как ни хотелось нам прославиться из-за необычной встречи в космосе с НЛО, все объяснилось иначе.
    Гости наши оказались довольно любознательными. Валерий Федорович, прибыв в космос в третий раз, умело осматривал Землю, атмосферу, горизонт. Удалось ему обнаружить и наш контейнер, о котором мы забыли. Я рассказал о шлюзовании. Валерий Федорович многозначительно улыбнулся, но ничего не сказал.
    И вот однажды мы с Александром Иванченковым заметили, что Быковский и Йен что-то очень пристально рассматривают в иллюминатор. Глянув на часы, поняли: наблюдают за Венерой. В космосе некоторые яркие звезды, если они не находятся вблизи Солнца, видны и днем. Венера — почти всегда. И нам захотелось подшутить над нашими друзьями. Зная время восхода и захода Венеры (на что они не обращали внимания), мы поочередно подплывали к иллюминатору, потом многозначительно перешептывались, но так, чтобы нас слышали Валерий Федорович с Зигмундом. До них долетали слова «пришел», «повис», «маневрирует», «исчезнет», «строго по расписанию». Цели мы достигли: гости стали даже есть возле иллюминаторов. Наши перешептывания, многозначительные взгляды, жесты продолжались, и любознательность коллег росла в геометрической прогрессии. Розыгрыш длился пять суток. Когда же увидели, что Валерий Федорович собирается даже переговорить с Землей, то решили раскрыть секрет. Потом долго и весело хохотали. А Валерий Быковский объяснил, почему он серьезно отнесся к наблюдению за непонятным объектом. Дело в том, что однажды в бинокль он очень внимательно рассмотрел тот контейнер. Удалось заметить даже его вращение, а вращаться может только что-то материальное. О Венере они еще не раздумывали, полагая, что вокруг «Салюта-6» летает что-то непонятное. Шутка наша стала известна и Земле. О ней рассказывали Валерий Федорович и Зигмунд Иен еще до нашего возвращения из космоса. Рассказ о ней обрастал дополнительными импровизированными сценами. Короче говоря, после полета нам стали все чаще и чаще задавать вопросы о нашей встрече с НЛО, просили рассказать подробности. Мы даже стали получать письма от лиц, которые «всю жизнь посвятили делу изучения неопознанных летающих тарелочек». Оказалось, что причиной такого «шествия» искаженной шутки на Земле был не только наш розыгрыш на борту «Салюта-6». Дело в том, что Юрий Романенко и Георгий Гречко аналогичным образом шутили с Алексеем Губаревым и Владимиром Ремеком, Владимиром Джанибековым и Олегом Макаровым. Как видите, и в космосе все мы оставались земными.
    Понятно, что в длительных полетах без шутки, юмора обойтись трудно. В первое время мы смеялись, когда нас спрашивали об НЛО, отшучивались, но разные слухи понеслись лавиной. Некоторые дельцы от сенсаций стали самым бессовестным образом ссылаться на личные разговоры со мной, Иванченковым, Быковским, Йеном, хотя таких разговоров вообще и быть не могло. Дошло до того, что вопросы на эту тему стали задавать даже в заграничных командировках. С большим терпением до сих пор объясняю, что во время полета космонавтам очень помогают шутки. Но они, как видите, иногда имеют неожиданное продолжение. Вместе с Александром Иванченковым мы даже огорчались в шутку, что упустили реальную возможность стать знаменитостями — первыми космонавтами, летавшими по соседству с НЛО. «Побоялись», что двойной нагрузки славы не выдержим.
    Через несколько дней после возвращения из 140-суточного полета мы попросили на космодроме показать «Белое солнце пустыни». Тогда никто не понял, почему мы нарушаем традицию. А нам просто очень хотелось еще раз встретиться с красноармейцем Суховым и героями фильма.

На главной орбите

    Известие о приглашении на XXVIII съезд комсомола Белоруссии застало меня в командировке. Кстати, о командировках… Порой кто-нибудь из знакомых нет-нет да пробубнит — не хватит ли? Гоню прочь пока эти мысли, потому что всегда стремлюсь и к новым местам, и к новым жизненным проблемам, и к новым интересным встречам. Съезд комсомольцы-земляки назначили на пятое-шестое марта. А третьего, в день своего сорокапятилетия, я снова видел, как под крылом плывет земля. Пролетал над Витебской областью. Прильнул к иллюминатору. Нашел Россоны — родину Петра Мироновича Машерова. Здесь, в этих лесах, начинался его легендарный партизанский путь. Здесь родился и Геннадий Буравкин, наш белорусский поэт, председатель Республиканского комитета по телевидению и радиовещанию. Каждый год он приглашает меня в край голубых озер. Некогда. Не смог я до сих пор и вместе с земляком — поэтом Василем Зуенком — побывать в родной Зеленой пуще.
Зялёная пушча — калыска мая —
Галiнкаю памяцi у сэрцы…

    Эти строки, в которых Василь Зуенок выразил и мое отношение к родным краям, я перечитывал на борту станции «Салют-6» в поэтическом сборнике «Нача». Нача — маленькая речка в нашем Крупском районе. Василь Зуенок, как и я в детстве, собирал в Зеленой пуще грибы, ягоды, орехи. Мы земляки. Во время полета, как только пролетали Брест, подплывал к иллюминатору, отыскивал свои родные места, повторял:
Зялёная пушча — калыска мая —
Галiнкаю памяцi у сэрцы…

    Чтобы как-то отблагодарить Василя Зуенка, отправил ему с борта фотографию, где я сфотографирован вместе с экипажем экспедиции посещения — Петром Климуком и Мирославом Гермашевским. На конверте написал: «Земля. Минск. Василию Зуенку», а потом по всем правилам почтовых отправлений поставил наши бортовые штемпели. Были у нас такие, как было и космическое почтовое отделение.
    Работу в командировке пришлось прервать, и четвертого марта я вылетел в Минск.
    Я был делегатом предыдущего съезда комсомола республики, а поэтому с большим желанием летел на очередной форум молодежи. Хотелось побыть в атмосфере молодежных проблем, ощутить настроение своих молодых земляков. Волновало больше всего одно: как относится молодежь республики к прогрессивным преобразованиям в нашей стране, каким видит свое место наша комсомолия в огромном механизме перестройки?
    Здесь уместно сказать, что этот интерес вызван не праздным любопытством. Решения предстоящего съезда интересовали меня как коммуниста, и в первую очередь — как депутата Верховного Совета БССР и военного командира. При решении депутатских вопросов мне часто приходится встречаться с молодежью. От этого общения у меня осталось двоякое чувство. Радовала устремленность молодых земляков, желание делать все на своем участке как можно лучше, радовала непримиримость, свойственная молодежи категоричность в подходе к недостаткам. Однако было и другое. Имею в виду запросы молодежи, которые иначе как иждивенчеством и потребительством не назовешь.
    Помню, на прием по личным вопросам ко мне зашел молодой парень из деревни Игрушка. Познакомились. Отслужил в Советской Армии, вернулся в родной колхоз. Озабочен слабой организацией досуга молодых колхозников. Я стал расспрашивать, поинтересовался, а кто им должен организовывать их же досуг? Что сделали сами комсомольцы, молодежь колхоза, чтобы их жизнь была кипучей, интересной, богатой на спортивные и культурные мероприятия? Выяснилось, что мой избиратель прибыл жаловаться на своего председателя за то, что тот выделил молодежи под стадион и спортивные площадки непригодную для пахоты землю, короче говоря — пустырь. Вот и поговорили мы с молодым механизатором на тему иждивенчества, пассивности. По его, мол, не сама молодежь, а кто-то должен для нее все делать… Как же это понимать?! А о земле разговор был особый. Не мог я остаться равнодушным к тому, что молодежь требовала у председателя под стадион участок пахотной земли, той земли, которую подняли их прадеды, деды и отцы, где вырастили не один каравай хлеба и этим же хлебом вскормили тех, кто теперь на этой земле хотел играть в футбол. Парень, краснея, сначала пытался оправдаться, но, в конце концов, согласился. Уходя, сказал:
    — Спасибо за урок. А стадион мы построим и на пустыре. Докажем председателю, на что мы способны.
    Меня всегда по-особому волновало состояние военно-патриотического воспитания подрастающего поколения и, в первую очередь, допризывников. Этой части молодежи, которая придет в Вооруженные Силы на срочную службу, предстоит стать нашими последователями, нашими преемниками. Короче говоря, направлялся я на съезд не в качестве «свадебного генерала», а с активным рабочим настроением.
    С аэродрома заехал в Минский обком комсомола. Первый секретарь Леокадия Константиновна Налецкая раньше возглавляла комсомольскую организацию Крупского района. Получилась у нее работа с молодежью. Умела Леокадия Константиновна расположить к себе молодежь своей общительностью, не засиживалась в кабинете. Что меня больше всего удивляло в ее работе, не в обиду будет сказано комсомольским вожакам-парням, так это умение находить формы и методы военно-патриотического воспитания.
    Как делегат XX съезда ВЛКСМ я был однажды приглашен на слет победителей похода комсомольцев Крупского района по местам революционной, боевой и трудовой славы, который проводился вскоре после съезда. Комсомольцы открыли много ярких страниц истории района. А сколько поход дал самим участникам! Это был и праздник, и урок верности традициям отцов, были тогда и знакомства с сегодняшними героями — тружениками полей, ферм, сельских школ и больниц.
    Съезд проходил интересно, деловито. Не слышно было громких и пустословных рапортов, заявлений и заверений. Рабочие обсуждали проблемы рабочего коллектива, делегаты сельских районов говорили о своем, учителя высказывали озабоченность ходом школьной реформы. Впервые выступления делегатов заранее не готовились, «не причесывались» в ЦК ЛКСМБ. Но какая была деловая обстановка! Комсомольцы поддерживали курс перестройки, отвергали бюрократический стиль руководства, заорганизованность и бумаготворчество. Не были оставлены в стороне недостатки в работе секретарей обкомов комсомола, секретарей ЦК ЛКСМБ. Здесь не было чужих дел, чужих недостатков и бед. Все было наше, общее. Впервые не было равнодушных среди сидевших в зале. По общему настроению и оживлению было видно, что молодежь республики восприняла перестройку как свою первостепенную задачу.
    Я не задаюсь целью анализировать и оценивать весь ход съезда. Для меня было важным, что я оказался в гуще событий полумиллионного отряда молодежи, ощущал ее настроение. В этом я нахожу не только личное удовлетворение. Если быть откровенным, то скажу, что здесь я тоже учился жизни, набирался опыта работы с молодежью.
    Во время перерыва в фойе Минского Дома офицеров, где проходил съезд, царило оживление, дискуссии продолжались. Ко мне подошли делегаты и неожиданно задали самый сложный для меня вопрос, на который я никак не могу ответить, хотя задавали его мне много раз:
    — Как вы, Владимир Васильевич, известный летчик-космонавт, дважды Герой Советского Союза, относитесь к славе?
    Ребята ждали ответа, а я стоял и молчал. Молчал не потому, что нечего было сказать, — ответить формально или уйти от ответа всегда можно. Мне хотелось, чтобы ответ мой исходил из сердца и был воспринят сердцами моих собеседников. Понимание того, что наше общение должно хорошо запомниться каждому присутствующему, требовало кристальной честности. Мне хотелось сказать просто: «Друзья, я самый счастливый человек. Известность космонавта, слава дважды Героя Советского Союза обязывают меня быть честным, искренним во взаимоотношениях, справедливым, непримиримым к недостаткам…»
    Не сказал этого, посчитал такой ответ казенным, нравоучительным.
    Да, профессия космонавта в наше время очень и очень популярная. Человечество встретило полет Юрия Алексеевича Гагарина с невиданным чувством уважения, признательности и благодарности за победу над неизвестностью. Гагарин — первый! С его полетом многие фантастические предвидения сделались реальностью. Гагарин же, став известным, приобретя всемирную славу, остался тем Гагариным, каким воспитали его родители, школа, комсомол, партия. Славу и известность он воспринял с достоинством воспитанного человека. Мы можем только предполагать, что от известности ему было нелегко, так как вся его дальнейшая жизнь проходила под пристальным вниманием окружающих. Вспомним, что все — как Гагарин шел, как одевался, как говорил, улыбался — обсуждалось. Понимал это и космонавт номер один. Но он не стал уединяться, был постоянно на людях, в жизни был доступен детям и президентам. Даже больше — он был не просто доступен, но и с искренним чувством всегда сам шел на встречи с людьми, понимал их нужды, запросы, а многим и помогал. Вот в этой доступности, в сердечности и искренности взаимоотношений и был ответ Юрия Алексеевича Гагарина на отношение к славе и известности.
    Я стал сороковым космонавтом СССР. К этому моменту многое стало известно о космонавтике: как создаются космические корабли и станции, как проходит подготовка космонавтов и как они управляют полетом станции. Много стало известно, но каждый полет по-прежнему воспринимается с неослабным вниманием.
    Сколько времени я молчал и думал, не знаю. Но видел, что мои собеседники ждут ответа. Вместо него я начал с ними обычную беседу. Спросил, а верно ли в корне — задавать такие вопросы? Молчание. Обязан ли космонавт давать словесный ответ на такой вопрос? Безусловно — нет. Ответ на такой вопрос может дать вся последующая жизнь космонавта, а оценку — народ, который не только видит, но и чувствует к себе отношение со стороны космонавтов. Мы часто слышим в народе образные выражения: «слава вскружила ему голову…», «он не выдержал испытания славой…», «слава вознесла его так высоко, что падение его было страшным…». Не стоит приводить всех образных выражений. И если никто никогда не произносил подобных слов в мой адрес, то это и означает, что мои взаимоотношения с людьми правильные, построены на взаимном уважении, искренности, нравственно обогащают. Каждый человек становится известным по своим делам, по тому, как люди к ним относятся. Советский народ высоко оценил наши космические полеты. В этом наша известность. Но кто привел нас к этому жизненному свершению? Кто подготовил условия, создал материально-техническую и научную базу? Кто кого должен больше благодарить — надо еще хорошо подумать.
    Съезд продолжал свою работу. В какой-то момент я задумался, вспомнив о трудностях недавнего 140-суточного полета. Вызвано это было и докладом Василия Турина, и разговором с моими собеседниками в фойе во время перерыва.
    «Не быть равнодушным, активно включаться каждому комсомольцу в борьбу за новое, быть верным помощником партии в великом деле перестройки нашего мышления, отношения к порученному делу, своему долгу — быть хозяином своей страны», — прозвучало в отчетном докладе. Где же учиться, у кого учиться не быть равнодушным? Ответ простой — у хороших людей. Они всегда есть рядом с нами.
    А вспомнилось мне вот что…
    Шли пятьдесят шестые сутки нашего полета с Александром Иванченковым. Программа выполнялась успешно, настроение было приподнятым. Наступило 10 августа. В этот день с утра Саша Иванченков был необычно грустен, молчалив. Перед полетом мы договорились, что в таких случаях, когда у кого-то из нас не будет настроения, не надоедать друг другу излишней внимательностью и предупредительностью, а работать в обычном ритме, не выясняя причины плохого настроения. Я подумал, что, возможно, Саша просто плохо выспался.
    Программу дня мы выполнили, и я приступил к своему любимому занятию — наблюдению и фотографированию океана. Саша тоже подплыл к иллюминатору и даже стал помогать мне. Потом неожиданно, как бы продолжая начатый разговор, тихо сказал:
    — Сегодня погиб мой отец… подо Ржевом… у деревни Полунино. Мне и года не было. Потом умерла мама. Я перед полетом ездил к отцу.
    Мне пришлось прекратить наблюдения. Я слушал своего бортинженера, представляя себе события тех лет. В боях подо Ржевом мотострелковый батальон, который входил в состав 55-й танковой бригады, под командованием комбата старшего лейтенанта Иванченкова Сергея Петровича стоял насмерть. Тогда в Ивантеевке делал первые шаги сын комбата — Саша Иванченков. Чтобы он мог расти счастливым, чтобы пришло освобождение на землю Белоруссии, где еще только подрастал Володя Коваленок, комбат Иванченков встал в полный рост и повел батальон в атаку. Тогда, в короткие передышки между боями, он не мог даже подумать, представить, что его сын станет летчиком-космонавтом СССР, дважды Героем Советского Союза. Комбат шаг за шагом «толкал землю под себя»: шел на Запад.
    Жизнь Сергея Петровича Иванченкова оборвалась в одно мгновенье. Это случилось 10 августа 1942 года у деревни Полунино подо Ржевом.
    Я слушал Сашу, потом поставил кассету с песнями Владимира Высоцкого. Это были песни про Сашиного отца, про комбата Иванченкова. «Тот же воздух и та же вода… только он не вернулся из боя», — раздавалось на околоземной орбите.
    Накануне полета Александр Иванченков в очередной раз приехал к отцу. На обелиске братской могилы золотом высечены имена погибших. Среди них — «Старший лейтенант Иванченков Сергей Петрович».
    — Здравствуй, отец, — сказал сын.
    А в ответ — тишина.
    Шум летнего дождя приглушил нотки дрогнувшего голоса…
    — Я хочу сказать тебе, папа, что Родина, которую ты защитил своей жизнью, доверила мне ответственное задание…
    Непрестанно шел проливной дождь. Земля была мокрая, обелиск был мокрый, одежда — тоже. Саша беседовал с отцом, не обращая внимания на ливень. По его щекам скатывались струйки, падали на землю. Было трудно понять, то ли это слезы мужественного человека, которому предстояло стартовать в космос, во время пожара на станции «Салют-6» не дрогнуть, спасти станцию, то ли это капли дождя, падающие на лицо и стекающие на теплую землю.
    Анастасия Максимовна, учительница Полунинской школы, давно заметила сквозь завесу ливня силуэт одиноко стоящего человека. Проверив ученические тетради, она снова выглянула в окно:
    — Сколько же времени прошло?! А человек стоит…
    Учительница взяла плащ, свернула его и, прижав к груди, чтобы не замочить дождем, пошла к обелиску. Осторожно набросив плащ на промокшего Сашу, Анастасия Максимовна стала рядом и шепотом, боясь прервать разговор сына с отцом, спросила:
    — Кто?
    — Старший лейтенант Иванченков.
    Потом она пригласила Сашу в дом, угостила пирогами, чаем, обсушила.
    В конце августа, когда мы встретили на станции Валерия Быковского и Зигмунда Йена, за первым торжественным ужином Зигмунд вручал нам послания с Земли. Среди многих писем Александр Иванченков получил письмо от Анастасии Максимовны из деревни Полунине, в котором она искренне желала нам успехов в полете и приглашала в гости.
    Мы прибыли в Полунине в солнечный День Победы 9 мая 1979 года. Нас по-матерински встретила Анастасия Максимовна. Матери, отцы, сыновья, дочери и внуки погибших встали в почетном карауле у братской могилы.
    Потом пили чай у Анастасии Максимовны: для всех, кто входил в дом, были готовы пироги и чай. Учительница всех гостей знала по имени-отчеству.
    Тогда-то мы и узнали, что сельская учительница со своими учениками проделала огромнейшую работу, разыскивая пропавших без вести в боях подо Ржевом. Все приезжие считают ее родной. Два раза в год Анастасия Максимовна приводит своих учеников на урок памяти и мужества к братской могиле, за которой они бережно и постоянно ухаживают. Анастасия Максимовна рассказывает, а перед глазами мальчиков и девочек вырастают былинные фигуры солдат и офицеров, идущих в полный рост на врага… Они уничтожают ненавистную фашистскую нечисть: кто из автомата, кто гранатой, а кто и камнем, поднятым с ржевской земли. Падают фашисты, гибнут и наши бойцы… Пал смертью храбрых командир мотопехотного батальона Иванченков Сергей Петрович, чтобы его сын Александр смог работать в одном экипаже на космической орбите с первым космонавтом Германской Демократической Республики Зигмундом Йеном, стал Героем первого социалистического государства на немецкой земле. В дни празднования 30-летия образования ГДР Генеральный Секретарь Социалистической единой партии Германии товарищ Эрих Хонеккер вручил летчику-космонавту СССР Герою Советского Союза Александру Иванченкову Золотую Звезду Героя ГДР под номером восемь.
    …Пришлось прервать воспоминания. Под звуки марша в зал съезда вступил сводный комсомольско-молодежный отряд имени XXVIII съезда комсомола Белоруссии. Многие юноши и девушки добровольно уезжали на строительство тракторного завода в Сморгони и в нерентабельные хозяйства республики. Командир отряда Николай Дидух доложил съезду о готовности юношей и девушек приступить к работе. Дважды Герой Социалистического Труда председатель колхоза «Рассвет» Владимир Константинович Старовойтов обратился к отряду с напутственными пожеланиями.
    Вот так же некогда из Кремлевского Дворца съездов ушел на строительство БАМа комсомольско-молодежный отряд имени XVIII съезда ВЛКСМ. В его составе было 90 юношей и девушек из Белоруссии. Летом 1982 года я летел с семьей в отпуск на Дальний Восток. Чем ближе подлетали к Байкалу, тем с большим волнением билось сердце. Трассу БАМа я видел из космоса, а сейчас была реальная возможность встретиться с земляками, посмотреть, как они строят, как живут. После дозаправки в Улан-Удэ наш самолет ушел дальше без трех пассажиров: с женой и дочерью мы ждали рейса на Южно-Ангарск. Поселок Кичера, возведенный руками земляков, был как раз в этом районе.
    Встреч было много. Молодые строители подробно рассказали о своих делах, а я им — о наших космических полетах. Вместе с бригадой лесорубов я отправился на начало строительства новой железнодорожной станции. Станция была еще только в чертежах. Мы вышли из вагона прямо в лес. Предстояло проложить просеку под будущую улицу. Взвизгнули бензопилы, упали первые вековые сосны. Чтобы их валить — надо обладать особым мастерством. Пот заливал глаза, комары жалили с остервенением, как бы отстаивая свои владения. Я не мог сравниться с лесорубами, но и мои сосны стали ложиться рядом. Во время перерыва кто-то из ребят принес небольшую дощечку и предложил:
    — Давайте назовем эту улицу не Центральной, как у нас в проекте, а улицей Космонавтов. Смотрите, сколько сосен уложил Коваленок.
    Сосен этих было не так уж и много, но решение бригады было единодушным. И я закрепил на сосне дощечку с новым названием.
    Сотни километров проехал я по стальной магистрали. Везде видел, сколько здесь вложено титанического труда, энтузиазма строителей. Казалось, что с таким настроением я и уеду с БАМа. Но чем больше присматривался, тем больше и больше меня беспокоило увиденное. Дело в том, что вдоль железной трассы оставались брошенными большие материальные ценности: металлоконструкции, железобетонные изделия, неисправная строительная техника, добротный лес. Можно было на правах гостя и не заметить этого. Но когда я представил свою страну с высоты космического полета, когда ощутил, что наша Родина — это единый живой организм, то решил не молчать. По возвращении в Кичеру высказал секретарю партийного комитета Бурятского участка БАМа Николаю Степановичу Бондареву все, что увидел. Не мог не сказать об этом и Николаю Ивановичу Крючкову, работавшему тогда первым секретарем Северо-Байкальского райкома партии, а в Улан-Удэ — Председателю Верховного Совета Бурятской АССР Бато Семеновичу Семенову.
    Мое ли было это дело? Да, мое. Считаю себя хозяином страны. Что бы мы ни делали в космосе, но родной дом наш — Земля. Понимание того, что главная наша орбита пролегает по земле, обязывает не быть равнодушным в жизни.
    Не быть равнодушным… Хочу сделать небольшое отступление, чтобы рассказать о поучительном для меня случае, происшедшем в одной из служебных командировок на Дальний Восток. Это связано с нашим 140-суточным полетом. Накануне его в акватории Мирового океана заняли, как обычно, свои исходные позиции корабельные научно-исследовательские измерительные комплексы. В их состав входят суда, носящие имена ученых и советских космонавтов, отдавших жизнь делу освоения космического пространства. Флагманом этой эскадры считается корабельный комплекс «Академик Сергей Королев». Кроме них работу космонавтов обеспечивают многие корабли Тихоокеанского флота. Эти суда уходят из портов в заданные координаты за два-три месяца до начала космического полета.
    Никакой шторм не может отменить их работу в местах назначения. Через них осуществляется связь космонавтов с Центром управления полетом, собирается телеметрическая информация и т.д. Суда находятся в указанных координатах в течение всего полета и только после его окончания берут курс к родным берегам. Продолжительность их работы в океане всегда на три — пять месяцев больше продолжительности космического полета. Это путь к месту назначения и обратно, заходы в порты других стран для дозаправки.
    Во время полета мы всегда знали, где находятся эти корабли, вели с ними радиосвязь, иногда находили их, одиноко стоящих в безбрежных водах Мирового океана среди белых барашков штормовых волн. В наших разговорах всегда было взаимное понимание. И мы, и они — вдали от родных, от своей земли, у нас общая работа. Как правило, во время радиопереговоров экипажи кораблей приглашают нас к себе на встречу после возвращения в порт. Мы, космонавты, соглашаемся, благодарим, но… порой забываем о данном обещании. Так и я дал согласие посетить два корабля Тихоокеанского флота — «Чумикан» и «Чажму».
    Я в 1980 году прибыл на Дальний Восток в командировку с группой готовящихся к очередным полетам космонавтов для обучения их поиску и обнаружению биопродуктивных районов. Это было нужно Министерству рыбного хозяйства. Нам предстояло летать над водами Тихого океана, уходить далеко в нейтральные воды, а поэтому некоторые вопросы, связанные с маршрутами полетов, надо было согласовать с командующим. Решив их, я уже собирался покинуть кабинет командующего, но понял, что адмирал что-то недоговаривает. Он несколько раз многозначительно посмотрел на меня, вздохнул, а потом пригласил проехаться по набережной. Остановившись у причала, мы вышли из машины. Командующий показал рукой в сторону двух стоящих на рейде кораблей и подал мне бинокль. Я приложил его к глазам.
    «Чажма»… «Чумикан»— прочел я на бортах. Краска стыда залила мне лицо. Я долго смотрел на корабли, где были друзья, которых я не знаю еще, но которым обещал…
    — Спасибо, товарищ командующий, за урок. Разрешите, я скорректирую свою программу работ, чтобы встретиться с личным составом кораблей.
    Командующий согласился. Через несколько часов я ступил на палубу «Чумикана». Здесь же был и экипаж «Чажмы». Встреча была необычно теплой, радостной. Экипажи сохранили копии наших радиопереговоров. Мы их прослушали вместе, я заново пережил весь полет. Ощущение вины перед прекрасным коллективом не покидало меня, и я во всем признался, сказал, что чуть было не проехал мимо, но командующий поправил меня.
    …Съезд завершил работу. Вновь избранный состав Центрального Комитета ЛКСМБ на своем первом организационном пленуме снова избрал первым секретарем комсомольской организации республики Василия Васильевича Турина. Поздравив членов ЦК ЛКСМБ, я спустился в фойе Дома офицеров, где меня уже ожидали знакомые делегаты — те, что спрашивали о моем отношении к славе. Мы долго говорили, и я старался как мог, а как получилось, не знаю, изложить свое отношение к славе, известности.
    Сразу же откровенно сказал ребятам, что стать космонавтом, быть удостоенным высокого звания дважды Героя Советского Союза и быть избранным во второй раз депутатом Верховного Совета БССР для меня огромное счастье. Таким счастливым человеком можно стать в стране, в которой для тебя открыты все пути-дороги. Только — не ленись, трудись, учись и выбирай себе любое дело, с которым ты справишься, которое тебе по душе. Уверен, что счастливыми не рождаются, счастливыми в жизни становятся. Это понятие не наследуется, не покупается, его не находят. Счастье создается трудом. Каждый человек к славе относится по-своему. Не составляю исключение и я. В своем ответе ребятам я ничего не обобщал, не распространял своего мнения на отношение к славе других космонавтов. Что же касается меня, то я рассматриваю известность космонавта с двух позиций: личной и общественной. В личной жизни известность воспринимается мной отрицательно, она мешает порой жить жизнью нормального человека. Происходит это из-за невоспитанности отдельных людей, которые при встрече, скажем, случайной, начинают вступать в разговоры, задавать вопросы или даже излагать свои просьбы.
    Еду по Минску в автобусе. Что в этом особенного? Вдруг слышу:
    — Владимир Васильевич, а что вы здесь делаете?— удивленный и саркастический вопрос одного из пассажиров. Я не понял, в чем дело. Он пояснил: — Космонавт, а едет в автобусе.
    Стараюсь вежливо и корректно ответить любопытному:
    — Еду к своему другу на улицу Калиновского, — стараюсь не замечать взглядов всех пассажиров, уже обращенных в мою сторону, — не скажете ли, на какой остановке мне надо выходить?
    Однако пассажир не обращает на мой вопрос внимания и на весь автобус кричит:
    — С нами едет Коваленок, давайте его попросим рассказать что-либо о космосе…
    Пришлось выйти на первой же остановке и дожидаться следующего автобуса.
    Вроде бы и мелочь, на которой не стоило бы заострять внимание, но она мешает быть самим собой. А ехал я к своему другу, с которым вместе много прошагали по дорогам детства, Павлу Васильевичу Назарову.
    Крайне отрицательно отношусь к приглашениям в президиум только лишь для того, что там должен быть космонавт. Я не шучу, это правда. Приглашают для придания весомости мероприятию. Не езжу на такие посиделки, ненавижу их. Я понимаю, что даже к случайным обращениям надо быть очень внимательным. Были случаи, и неоднократно, когда в том или ином общественном месте кто-то подходил, вежливо и корректно вступал в разговор, предварительно представившись. Это не только не отягощает, а даже нравится: завязываются новые знакомства, появляются взаимные интересы. Вот так я познакомился с видным ученым, бывшим директором Института физики АН БССР Борисом Ивановичем Степановым. Это случайное наше знакомство на Белорусском вокзале в Москве впоследствии переросло в тесное сотрудничество не только на земле, но и на борту космических станций.
    Что же касается роли известности в общественной работе, то лично мне она помогает, и помогает очень сильно. Почему помогает? Да по очень простой причине. Ведь я уже проверен в большом деле. В космос мы летаем не только ради того, чтобы проявлять мужество и героизм. Нам вверяется сложнейшая техника, поручаются ответственные программы исследований, экспериментов, от которых ожидается большая отдача. Такого рода известность позволяет решать сложные житейские вопросы. Особенно помогает она мне как депутату Верховного Совета БССР. Мне легче войти в высшие инстанции, так как там уже обо мне слышали, хотя и не знают лично. Поэтому-то люди верят, надеются, что вопросы, с которыми они обращаются ко мне, будут решены. Я не понимаю тех депутатов, которые стесняются при решении сложных вопросов дойти до облисполкома, Совета Министров, объясняя порой свою бездеятельность шаблонным образом: «А кто меня туда пустит?»
    Депутата не должны впускать, депутат должен входить. Если он этого не может сделать, значит, он избран случайно.
    Отрицая напрочь положение «свадебного генерала», я в то же время с большим желанием иду на встречи с коллективами в различные аудитории. Земляки в этом убедились, приглашают часто — и я не отказываюсь.
    Меня однажды спросили, а что я имею от встреч?
    Ответить было трудно. Думаю, «имеют» обе стороны. Те, кто приходит на встречи, ближе знакомятся с проблемами освоения космоса, получают ответы на волнующие вопросы. Я всегда ставлю перед собой цель рассказать о работе космонавта, об успехах и недостатках в своем сложном деле. Всегда хочется быть пропагандистом новой информации. В этом плане известность воспитывает меня и ко многому обязывает. Чтобы правдиво и доступно отвечать, надо самому много знать, а чтобы знать, надо постоянно заниматься самообразованием.
    Особое значение я придаю встречам со школьниками, молодежью. С ними всегда веду разговор на равных. Вспоминается первый приезд в свою деревню Белое после неудачного полета на «Союзе-25». Отношение ко мне тогда было разное: были сочувствующие, были осуждающие и были среди знакомых такие, кто не верил в дальнейшие мои полеты в космос. Ко времени приезда на родину я уже снова готовился к новым полетам; вместе с Александром Иванченковым дважды дублировали своих коллег: Юрия Романенко и Георгия Гречко по программе 96-суточного полета и Владимира Джанибекова и Олега Макарова по программе экспедиции посещения. Посещение основных экспедиций было делом новым, организовывалось оно впервые в истории космонавтики.
    Приезд был кратковременный. Рассчитывал побыть у матери с бабушкой, запасти дров на зиму, навестить родственников, походить на лыжах, короче говоря, отдохнуть перед подготовкой к 140-суточному полету. Однако в первую же ночь после приезда в деревню меня отыскал Нифодий Адамович Гуринович, работавший тогда первым секретарем Крупского райкома партии. Он изложил целую программу моего пребывания в районе, которая напрочь опрокидывала все мои личные планы. В основном это были встречи со школьниками, работниками партийно-хозяйственного актива района и колхозниками нескольких хозяйств. Для меня это были психологически трудные моменты, так как я предполагал, что основной интерес моих собеседников сосредоточится на причинах нестыковки. Как я уже потом, после встреч, понял, это была моя первая возможность ощутить бремя славы.
    Одна из встреч состоялась в Крупской средней школе № 2. Я вглядывался в лица и глаза ребят, пытаясь понять, чего от меня ждут. Я был для них человеком оттуда, где готовят космонавтов, человеком, который сам стал космонавтом и лично знал Юрия Алексеевича Гагарина. Это и предопределило содержание моего разговора, убедило в дальнейшей необходимости встреч, в первую очередь с молодежью, школьниками, которые только начинают формировать свои взгляды на жизнь, на отношение к людям, искать свой жизненный путь. Мне вспомнился мой бег в шлемофоне за летящими самолетами, сочинение, которое писал о молодогвардейцах на выпускных экзаменах…
    Я не стал говорить ребятам о космосе, полетах, космических кораблях. Я рассказал им о том, что родился и вырос в деревне Белое Крупского района, что детство прошло на той же земле, где и они растут, что рос я вместе с их родителями под одним небом. Ощущение того, что ребята видят во мне героя нашего времени, подсказало: говорить надо именно так. Мне хотелось вселить в мальчишек и девчонок уверенность в собственных силах, взбудоражить их безудержную фантазию, породить веру в мечту, в самые высокие цели.
    О Николае Островском и Николае Гастелло, Александре Матросове и Алексее Маресьеве, Саше Чекалине и Лене Колесовой, Зое Космодемьянской я тоже когда-то только слышал. Эти герои были в жизни, но в моем ощущении они были абстрактными образами преданных Родине людей. Нам тогда казалось, что они не такие, как мы, что они особые, сверхлюди. Писать сочинения о них можно, но мы ведь никогда не сможем стать такими, потому что живем в скромном Крупском районе, в скромных белорусских деревеньках…
    Директор Новоселянской семилетней школы Борисовского района Георгий Федорович Потапенок обнаружил в дневнике у меня, тогдашнего семиклассника, небольшой трафаретик из ватмана, на котором мною аккуратно черным шрифтом было написано: «Военная академия Генерального штаба имени К. Е. Ворошилова». Какие выводы он сделал, трудно понять, но, повернувшись ко мне, стоящему у доски в ожидании очередного вопроса, сказал:
    — Рано тебе еще на эту тему думать.
    Прав он был или нет, не стоит сейчас анализировать, но, закончив седьмой класс с похвальной грамотой, я с золотой медалью в 1984 году закончил Военную академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР имени К.Е. Ворошилова, а через год защитил там же кандидатскую диссертацию и стал кандидатом военных наук.
    Вот поэтому я стараюсь на примере собственного жизненного пути окрылять ребят верой в достижение намеченной цели. Для этого нужно совсем немного: учиться, любить свою Родину и уметь мечтать, уметь ставить перед собой цель, а к цели идти через упорный труд. Иного пути к известности нет.
    Беседа с делегатами съезда затянулась. Пришлось намекнуть им, что поезд не будет меня ждать, уйдет по расписанию. Тепло попрощались. Через несколько часов проехал 'Борисов, Крупки. В двенадцати километрах в стороне от железной дороги в своем Белом мама смотрела телевизор, на экране среди делегатов увидела меня, стала прислушиваться, выглядывать в окно после каждой прошедшей машины…

Родина крылья дала

    Когда человек берется за перо и начинает писать о себе, то, на мой взгляд, он подводит итоги своего жизненного пути или раскрывает наиболее яркие его эпизоды. Здесь я не пытаюсь сделать ни того, ни другого. Не имея опыта литературных записей (научные статьи и работы в таком деле не помогут), я хотел пригласить читателя вместе прочувствовать пережитое мной. Мне рано еще подводить итоги. У меня есть планы на будущее, есть свои взгляды на дальнейшее взаимоотношение с нашим временем. Но почему я взялся за перо? Этот вопрос вправе задать мне каждый, кто прочтет эти строки. Случилась простая история. Директор издательства «Юнацтва» предложил мне написать книгу для школьников. Это предложение было неожиданным, не входило в мои жизненные планы, а поэтому сначала я наотрез отказался. Писать о себе в мажорном тоне посчитал нескромным и довольно щепетильным. Но, подумав, я решился. И вот почему. За время, прошедшее после космических полетов, мне довелось много встречаться с людьми. Из этих встреч я вынес много впечатлений и понял, что довольно широкий круг людей интересуется космическими делами, психологией космического полета, а школьников и молодежь интересует путь в космонавтику. И поэтому, как видно из написанного, я не затрагивал вопросы хроникально-документальные, исторические, не прибегал к архивным материалам для уточнения конкретных дат, событий, характеризующих освоение космического пространства в целом. Я решил все упростить до предела — представил себя стоящим перед аудиторией и стал рассказывать обо всем, что сохранила память, что говорил тем, кто приходил на встречи со мной. И так получилось, что на суд читателей я вынес только свои собственные ощущения и свое отношение к жизни.
    Много встреч было у меня и в зарубежных командировках. В Германскую Демократическую Республику, например, с Александром Иванченковым мы прибыли в дни празднования 30-летия образования первого социалистического государства на немецкой земле. Нам были присвоены звания Героев ГДР. В такие волнующие моменты в жизни я всегда задавал себе вопрос: почему мне, деревенскому парню, выпала такая честь? Можно ли ответить одной фразой на этот вопрос? Лично мне это не удается. Может, я смог ответить на него в тех выступлениях, которые провели мы за семь дней пребывания в ГДР? Не знаю, но мы с Иванченковым говорили, что народ, Родина, партия доверили нам главное дело современной эпохи, выбрав из многомиллионного и многонационального общества. И заслуга наша в том, что мы были добросовестными исполнителями воли народа.
    В летопись братской дружбы с народом ГДР среди великих эпохальных событий в один ряд встал совместный космический полет. Выбор тогда пал на Зигмунда Иена. И не случайно. В поездке кандидатов в космонавты в Калугу, на родину Циолковского, он сказал:
    — Я коммунист. Я беспредельно предан делу партии, дружбе нашего и советского народов. Так я воспитан, так воспитаны мои дети, так будут воспитаны дети моих детей.
    Слова эти подтвердились делом в совместном полете. А ведь давно, десятилетия назад, шли своими дорогами детства немецкий парень Зигмунд и белорусский Володя. Шли мы навстречу друг другу, чтобы взлететь над Землей. Местом нашей встречи стала космическая орбита.
    Полет всегда ассоциируется с крыльями. Есть полет мечты, фантазии, творческий полет. Кто дал нам эти крылья? К нам на станцию прилетал и первый космонавт Монголии. Эмблемой этого полета стал белый крылатый монгольский конь. Этой символикой было многое сказано. В Мандахском аймане Гоби мне довелось беседовать с девяностолетним аратом. Ветеран революции, освободительной войны и труда, он сказал в разговоре то, что очень сильно взволновало и Виктора Савиных, и меня.
    — Много есть стран сильных и богатых, — говорил тогда немало повидавший на своем веку монгол под перезвон наград, украшавших его грудь.— Но мы, монголы, будем всегда гордиться тем, что представитель нашего народа взлетел в космическое пространство раньше представителей этих стран. Почему это стало возможным? Потому что встретились два вождя — Ленин и Сухэ-Батор, потому что навсегда подружились два народа — монгольский и великий советский.
    Сильно сказал арат. Мои руки невольно прикоснулись к орденам. Рука Виктора тоже потянулась к груди. Рядом с орденами Ленина у каждого из нас на груди был орден Сухэ-Батора, а около Звезд Героев Советского Союза — светились Звезды Героев Монголии. Монгольский народ награждал нас своими высшими наградами за совместную работу на орбите.
    А как не вспомнить пребывание в Польской Народной Республике? Ведь истоки братства народов в битве при Грюнвальде соединяли бойцов дивизии имени Тадеуша Костюшки в годы Великой Отечественной. Наш маршрут по Польше проходил через Поронино, Краков, Новую Гуту, где никого не оставляют равнодушными ленинские исторические места.
    Чувства, сравнимые с предстартовыми, наполнили сердце и сознание, когда я впервые ступил на остров Свободы — Кубу. Кубинский народ — наши кровные братья. Сколько доброты и искренности чувствовали мы при каждой встрече! С волнением стоял я на палубе «Гранмы», у стен казарм Монкада, на штурм которых вел Фидель отважных революционеров, чтобы Куба стала свободной. Разгром интервентов на План Хирон убедил весь мир, что свободу нельзя поработить. И вот — уже и кубинский космонавт Арнальдо Тамайо Мендес взлетел в космос, работал на орбите со своими советскими братьями. Пребывание в каждой провинции, посещение острова Пинос и Дома-музея Хемингуэя оставили неизгладимые впечатления. Величественный и непревзойденный по всем критериям скульптурного искусства памятник Владимиру Ильичу Ленину в парке Гаваны ярче любых слов говорит о единстве наших народов, общности идей и жизненных устремлений. Дорога, берущая начало в маленькой белорусской деревне Белое, привела меня и сюда, на далекую Кубу.
    Задумывался ли я над своим жизненным путем? Да, думать приходилось много. Хотелось найти яркие его вехи, ставшие определяющими. Больше всего, пожалуй, запомнился мне день вручения второй Золотой Звезды Героя Советского Союза в Кремле. Трудно даже объяснить, как может случиться, что за какие-то мгновения, совсем незначительный промежуток времени перед тобой проходит вся жизнь. Видимо, это с каждым бывает в минуты или моменты наивысшей эмоциональной напряженности. Многие участники боев рассказывали, что подобное бывает в минуты смертельной опасности, когда человек, рискуя собственной жизнью во имя жизни других, совершает подвиг.
    Помню, я говорил слова благодарности, а перед глазами вставал мой родной край, преображенный и обновленный. Мне вспомнилось мое желание учиться так, чтобы побывать в Кремле, я увидел впряженных в плуг своих односельчан и их радость от собранного хлеба. Вновь предстала перед глазами курсанта, идущего на первый взлет, балашовская земля, а над головой — огромное-огромное синее небо. Увидел себя и в курсантском строю, строго чеканящим шаг. Тогда меня, двадцатилетнего юношу, партия приняла в свои ряды. Партийная организация Балашовского высшего авиационного училища летчиков вручила от имени партии партийный билет…
    Из Кремля мы вышли на Красную площадь. В этот солнечный день она жила обычной жизнью. Как всегда — длинный, нескончаемый людской поток в Мавзолей к Владимиру Ильичу Ленину. Я шел по площади и с волнением думал: сколько же миллионов, миллиардов людей прошло по этой мостовой, с какими мыслями приходили они сюда, с какими чувствами уходили отсюда в разные годы и века?
    А память снова и снова продолжала возрождать эпизоды из прожитых лет, хоть и было их немного — и сорока нет. Но именно тогда, на Красной площади, я впервые возвышенно подумал о пройденном. Хотелось всем улыбаться, хотелось веем-веем встречным сказать:
    — Товарищи! Я самый счастливый человек!
    А мечты снова звали вперед, мечты звали в полет. На крыльях этой мечты возвращался я снова и снова в Звездный городок.
    Да, крылья у человека есть. Это порывы сердца, влекущие к новым делам, это долг перед своим народом. Мне эти крылья дала Родина. Она вырастила, воспитала, позвала в небо, оценила.
    Уходя с Красной площади, я понимал, что делаю новые шаги навстречу следующему этапу своей жизни. Эти шаги вели меня в аудитории Военной академии Генерального штаба, снова возвращали в небо, теперь уже в иной роли.
    Вскоре я попрощался с родным и навсегда дорогим мне Звездным городком и переехал на постоянное жительство в Москву. Этого требовала новая работа, новая служба.
    Можно ли определить начало своего жизненного пути? Не хочется определять начало жизненного пути. Не хочется определять и его конца. Будет ли новая работа моим последним причалом, не знаю. Но я и сегодня нахожусь в постоянной готовности быть там, где я нужнее Родине.
* * *
    Я поставил точку в работе над книгой. Был поздний вечер накануне Дня Победы. Раздался телефонный звонок. Звонил главнокомандующий Военно-Воздушными Силами.
    — Полковник Коваленок, — представился я.
    — Товарищ генерал… не полковник. Поздравляю с присвоением очередного воинского звания генерал-майора авиации. Желаю творческих успехов.
    Я стал генералом. И снова вся жизнь — перед глазами. Это — мой путь. И путь моей Родины. Родина, спасибо тебе за все: за светлую жизнь, за крылья, которые ты мне дала.

 Фотографии