Скачать fb2
Тайные тропы

Тайные тропы


Тайные тропы


Часть первая


1

    В полночь у подъезда большого каменного дома остановились два человека. Ночь была лунная, светлая, но кроны развесистых дубов бросали густую тень на стену и парадный вход дома. Тень скрывала лица и одежду пришельцев.
    — Минута в минуту, — проговорил один из них, взглянув на светящийся циферблат ручных часов. — Пора! — Тонкий луч карманного фонарика замигал на старинной русской резьбе массивных дверей, нащупывая кнопку звонка. Она мелькнула на левой створке на уровне глаз. — Звони!
    Второй спутник, пониже ростом, поднялся на ступеньку, собираясь нажать кнопку, но в это время дверь бесшумно открылась и кто-то спросил из темноты передней:
    — Вам кого?
    Это было так неожиданно, что пришельцы на мгновение застыли в молчании.
    — Кто вам нужен? — спокойно повторил голос.
    — Господин Юргенс, — ответил высокий и кашлянул. Кашель выдал его сдержанное волнение.
    — Кто вас послал к нему? — снова прозвучал вопрос.
    — Господин Брехер.
    — Пароль?
    — Река скоро покроется льдом...
    — Войдите.
    Тяжелая дверь медленно закрылась, и пришедшие очутились в абсолютной темноте. Через несколько секунд щелкнул выключатель, яркий электрический свет осветил пустой длинный коридор.
    Тот же голос пригласил гостей войти в приемную, имеющую два выхода направо и налево. У глухой стены стоял широкий, обтянутый черным дермантином, диван, около него — большой круглый стол с гладко отполированной поверхностью. Лампа со стеклянным абажуром освещала лишь стол и небольшую часть пола. В комнате царил полумрак.
    Ночные пришельцы были в приемной одни. Тишину комнаты нарушало только их ровное дыхание. Хозяева не появлялись.
    Теперь можно было разглядеть гостей. Один из них, высокий, был постарше, другой помоложе и пониже ростом. Старший одет в черный пиджак и серые брюки, на ногах стоптанные ботинки Лицо его было спокойно, темные глаза смотрели устало, но нет-нет — и в них мелькала дерзкая искорка. На вид ему было уже за тридцать.
    Младший был в телогрейке, в брюках, заправленных в сапоги. Лицо свежее, молодое, глаза открытые, любопытные, с усмешкой в уголках.
    Гости ничем не проявляли своего беспокойства, они терпеливо ждали.
    Прошло несколько минут. Наконец дверь отворилась, и появился человек.
    — Прошу, — произнес он почти шопотом.
    Гости встали и проследовали за служителем через большую комнату в кабинет.
    Первое, что им бросилось в глаза, — это огромный абажур настольной лампы. Его шелковый купол был закреплен так низко, что лампа освещала только стол, а вся комната тонула во мраке. За столом кто-то сидел, но рассмотреть сразу его лицо было невозможно.
    Неприятное молчание длилось несколько секунд. Наконец человек встал, протянул руку к выключателю, и на потолке вспыхнула небольшая люстра. Не приветствуя пришедших и не подавая руки, он жестом пригласил их сесть, а сам вышел из-за стола и тщательно осмотрел маскировку на окнах. Убедившись, что свет наружу не проникает, он вновь подошел к столу, сел, привалился к высокой спинке кресла и положил руки на подлокотники.
    Это был крепко сложенный мужчина выше среднего роста. Он молча испытующе рассматривал гостей.
    — Фамилии? — требовательно спросил он по-немецки.
    — Ожогин! — встав с места, ответил старший.
    — Грязнов! — сказал другой.
    — Что имеете ко мне? — опять спросил хозяин, разрешив гостям сесть. Вопрос был обращен к старшему.
    Ожогин рассказал, что с ними несколько раз беседовал гауптман Брехер. Он поставил перед ними условия, а когда они их приняли, гауптман дал им письмо, назвал город, пароль и направил обоих сюда, к господину Юргенсу. Ожогин протянул через стол маленький розовый конверт.
    — Когда покинули поселок? — спросил Юргенс, вскрывая письмо.
    — Пятнадцатого сентября, около двух часов дня, — ответил Ожогин. — Господин Брехер усадил нас на военную машину, на которой мы доехали до деревни Песчаной, а оттуда добрались пешком.
    Юргенс тяжелым взглядом уставился на Ожогина.
    — Почему пешком?
    — Вам, очевидно, известно, господин Юргенс, что пользоваться железной дорогой в здешних краях не безопасно... Гауптман Брехер настоятельно рекомендовал нам быть осторожными, и мы последовали его совету.
    Юргенс коротко кивнул головой.
    — Оба жители поселка?
    — Нет, — ответил Ожогин, — мы нездешние.
    — Долго жили в поселке?
    — Совсем мало, не больше двух недель.
    — За это время вражеская авиация бомбила поселок?
    — Один раз ночью, железнодорожный узел.
    — Вы русский?
    — Да, русский.
    — И вы? — обратился Юргенс к Грязнову.
    — И я русский, — ответил Грязнов.
    — Знакомые?
    — Нет, — мотнул головой Грязнов и рассказал, что они впервые встретились у Брехера. — Я дезертировал из Красной Армии в начале 1943 года, долго скрывался в деревнях, боясь попасть в руки партизан, а когда начали наступать советские войска, тронулся на запад. Меня считают погибшим.
    Ожогин рассказал, что родился в бывшей Оренбургской губернии, выехал оттуда вскоре после революции и уже больше не возвращался. Единственный его брат живет в Средней Азии. Других родственников нет.
    — Кто брат?
    — Инженер-геолог.
    Юргенс несколько раз стукнул пальцами по столу, а потом достал из кармана пиджака большой серебряный портсигар. Он поставил портсигар на ребро, как бы рассматривая его, раскрыл движением пальцев одной руки, вынул сигарету и закурил.
    — Специальность?
    — Инженер-электрик и связист.
    — Образование получили при советской власти?
    — Конечно.
    — Бесплатно?
    — Да, как и все другие.
    — Что же вас заставило стать нашим другом? — Юргенс сомкнул на несколько секунд тяжелые веки.
    — Как вам сказать... — начал Ожогин после небольшой паузы. — Причин много и говорить можно долго, но я скажу самое основное: мой отец расстрелян большевиками, мать не перенесла смерти отца. Я и младший брат были лишены возможности работать там, где мы хотели, и жить по-человечески.
    — За что уничтожили отца?
    — Он был сторонником Троцкого.
    — А вы?
    — Я не принадлежу ни к какой партии.
    Юргенс встал из-за стола и твердыми, размеренными шагами пересек комнату по диагонали от стола к книжному шкафу и обратно. Он встал позади сидящих гостей и обратился к Грязнову:
    — А с вами что приключилось?
    — Со мной ничего не приключилось, — улыбаясь, ответил Грязнов. — Мой отец родился и живет в Сибири, в Иркутской области. Там же находится младшая сестра. Есть еще дядя по матери, но я не знаю, где он. Я перед войной окончил пединститут. На ваш вопрос, пожалуй, не отвечу. Я не задумывался даже...
    — Над чем? — раздался тот же голос сзади, и облако дыма проплыло над головами гостей.
    — Над тем, чем вы интересуетесь. Когда вы задали вопрос Ожогину, я, откровенно говоря, подумал: что же отвечать мне, если вы меня спросите, почему я стал вашим другом?
    Совершенно неожиданно маска непроницаемой холодности сошла с лица Юргенса, и он улыбнулся. Гости этого не видели. Юргенс попрежнему стоял за их спинами.
    — У вас, видимо, веселый характер, — проговорил он прежним тоном и сел в кресло.
    Грязнов смущенно опустил голову и прикусил нижнюю губу.
    — Веселый, — ответил за Грязнова Ожогин. — В этом я убедился в пути. Он большой любитель приключений, и когда гауптман Брехер беседовал с нами, Грязнов первый дал согласие.
    Зазвонил настольный телефон. Спокойным движением Юргенс взял трубку.
    — Ашингер? Да, я. Немного занят... Кто тебе сообщил? А? Ну что ж, если не спится, приходи.
    Юргенс положил трубку на место.
    — О чем еще с вами беседовал гауптман? — спросил он.
    Ожогин рассказал. Узнав о готовности Ожогина и Грязнова сотрудничать о немецкой разведкой, Брехер предупредил их, что «настоящей» работе, — он так именно и сказал, — должна предшествовать длительная подготовка и что работать придется, возможно, после окончания войны.
    — Не только возможно, а точно после окончания войны, — резко сказал Юргенс, — и независимо от ее исхода. Это надо запомнить. И, кроме того, учтите следующее...
    Юргенс изложил условия и определил линию поведения Ожогина и Грязнова.
    Говорил он четко и коротко.
    Прежде всего — тщательная конспирация. Самая тщательная. Никто не должен знать о их связи с немцами. Абсолютно никто. С сотрудниками Юргенса они будут встречаться ежедневно, но лишь с наступлением темноты и в местах, специально для этого назначенных. Юргенс разрешает и даже рекомендует поддерживать самые широкие связи с русским населением города, но в то же время скрывать свои симпатии к немцам. Чем шире и глубже будут эти связи, тем лучше для дела. Допускается даже высказывать недовольство по адресу немецкой администрации, но осторожно, в меру. Надо также продумать и решить вопрос о том, чем они станут здесь заниматься. Без дела жить нельзя. Это вызовет подозрение, Свои соображения они должны завтра же доложить Юргенсу. Для них уже приготовлена квартира. К себе они могут приглашать кого угодно, кроме лиц немецкого происхождения, связь с которыми может их скомпрометировать в глазах местного населения. О питании заботиться нечего, они будут столоваться у квартирной хозяйки.
    — Ясно? — спросил Юргенс.
    Ожогин и Грязнов закивали утвердительно головами.
    В соседней комнате раздались тихие шаги, и в кабинет вошел тонкий, худой и высокий немец в военной форме в чине подполковника. На носу у него торчало пенснэ, за стеклами которого прятались серые глаза. Это был Ашингер, с которым Юргенс только что говорил по телефону.
    — Хайль Гитлер! — приветствовал он хозяина, выбросив вперед руку.
    Юргенс ответил тем же.
    — Что это за господа? — сделав презрительную гримасу, спросил пришедший. Он плюхнулся в кресло, стоявшее сбоку письменного стола, и вытянул худые, длинные ноги.
    — Мои люди... — спокойно ответил Юргенс.
    Прищурив глаза, подполковник внимательно всматривался в лица Ожогина и Грязнова.
    Юргенс вынул из стола две бумажки и подал их Ожогину.
    — Вот пропуска для хождения по городу в любое время, — объяснил он. — Здесь проставлены фамилии по-русски и по-немецки. Сейчас вас проводят на квартиру. Идите отдыхайте. Обо всем остальном — в следующий раз.
    Юргенс никого не звал. Не слышно было никаких сигналов. Но лишь только он кончил говорить, как в комнате появилось уже знакомое лицо. Прислужник молча стоял у дверей, ожидая Ожогина и Грязнова. Морщинистое лицо с прилизанной шевелюрой было мертво и непроницаемо, точно маска. Он, наверное, хорошо знал свои обязанности.
    — Ганс, ты помнишь Брехера? — заговорил Юргенс, когда Ожогин и Грязнов вышли.
    — Отлично. И всегда отзывался о нем с похвалой. Этот человек еще сделает себе карьеру, — ответил Ашингер.
    — Его карьера уже окончилась.
    — Не понимаю.
    — Прочти и поймешь, — Юргенс протянул Ашингеру небольшой листок.
    «Ставлю вас в известность, что в ночь с семнадцатого на восемнадцатое сентября советская авиация вновь совершила налет на железнодорожный узел и поселок, — прочел Ашингер. — Из батальона «СС» сорок человек убито и около восьмидесяти ранено. На резиденцию гауптмана Брехера упала полутонная бомба и разрушила все до основания. Найдены лишь кусок портупеи и правая рука гауптмана...»
    — Непонятная ирония судьбы, — произнес Ашингер. — Брехер вдали от фронта убит, а я бессменно в районе передовой — и жив.
    — И ты недоволен?
    — Не недоволен, а удивлен, поражен... — Ашингер встал с кресла и, заложив руки за узкую, сухую спину, прошелся по комнате.
    На некоторое время воцарилось молчание. Юргенс, зная характер своего друга, выжидал. Ашингер обычно перед тем, как сообщить что-либо интересное, начинал ходить, стараясь вызвать любопытство присутствующих. — Да... судьба Брехера печальна, но я пришел сообщить еще более удручающие известия.
    — Именно? — спросил Юргенс деланно спокойно.
    — Пали Новороссийск, Брянск, Бежица... — Ашингер остановился у стола против Юргенса и широко расставил ноги. — Под угрозой Чернигов, Полтава, Рославль...
    Лицо Юргенса оставалось спокойным. Он не проронил ни слова.
    — Ты не задумывался, Карл, над вопросом, что ожидает нас, если русские придут в Германию? — спросил Ашингер.
    — Нет.
    — А хотел бы знать?
    — Не особенно.
    — Почему?
    — Не вижу в этом ничего забавного.
    — Странно, разве ты не немец?
    — Я просто не хочу забивать голову бесплодными размышлениями.
    — Мы не имеем права не думать об этом, — продолжал Ашингер.
    — Ну что же, думай, но только про себя.
    — Ты сегодня не в духе, Карл. — Ашингер обошел стол и, встав позади сидящего Юргенса, положил свои тонкие руки с длинными пальцами на его плечи. — А думать надо...
    — Не хочу уподобляться крысе, бегущей с корабля. — Поведя плечами, Юргенс сбросил руки Ашингера и вышел из-за стола.
    — Напрасно! Инстинкт самосохранения... — начал было Ашингер, но, поняв, что говорит не то, что следует, не окончил фразы. — Ты отстаешь от жизни, от событий, — почти наставительным тоном продолжал он, — не интересуешься новостями...
    — К чорту новости! — бросил Юргенс, шагая по комнате и пуская густые клубы дыма. — У меня работы по горло...
    — Послушай, Карл, ты меня знаешь, плохого я тебе не хочу, но пойми, что с такими взглядами, как у тебя...
    — Ну и что? — перебил Юргенс и, резко повернувшись, пошел в противоположную сторону комнаты, не ожидая ответа на свой вопрос.
    — Хорошо! Не будем нервничать и ссориться, — примирительно заявил Ашингер. — Конфиденциально сообщу тебе еще одну новость. — Он выждал, когда Юргенс вновь подошел к столу. — Генералы, офицеры и солдаты фельдмаршала Паулюса обратились к германской армии и германскому народу с призывом... требовать отставки фюрера и его кабинета. Я слышал это по радио собственными ушами час назад.
    — Это провокация! Чтобы герои Паулюса... Нет! Нет! Не верю.
    — Ты ребенок, Карл. Проводи меня. Уже поздно.
     
    Отведенный под жилье Ожогина и Грязнова дом состоял из четырех комнат. Одну занимала хозяйка, а три предоставлялись квартирантам.
    Спальня с двумя койками и книжным шкафом имела два окна, выходившие в сад. Когда хозяйка оставила квартирантов одних, Ожогин взял свой шарф, завесил электрическую лампочку и открыл окно. На него пахнуло свежестью осенней ночи. Он молча вдыхал ароматный воздух, хлынувший из сада.
    — О чем думаете, Никита Родионович? — спросил Грязнов.
    — Ни о чем, — ответил Ожогин.
    — Что будем делать?
    — Ты ложись. Свет я сам выключу. Хочу с книжками познакомиться...
    Шкаф был вместительный, книги содержались в образцовом порядке. Ожогин исключал мысль, что библиотека подобрана и завезена сюда специально. Вероятнее всего, книги принадлежали хозяину дома. Здесь были произведения русских классиков: Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, Тургенева, Гоголя, Гончарова, Лескова. Целую полку занимали книги советских писателей: Горького, Шолохова, Гладкова, Серафимовича, Новикова-Прибоя, Леонова, Эренбурга, Тихонова.
    Ожогин силился вспомнить, кто жил в этом доме. Он хорошо знал город, Здесь прошли его детские и юношеские годы. По этой улице он несколько лет подряд ходил в школу Рядом, за углом, начиналась улица Луначарского, на ней, в доме номер тридцать восемь, Ожогины жили безвыездно пятнадцать лет. Там родились он, его сестра, брат...
    Ожогин закрывал глаза, напрягая память, и мысленно восстанавливал знакомый маршрут от дома до школы. Он ясно представлял, что именно в этом квартале, только на противоположной стороне, жил известный в городе детский врач Доброхотов. Немного дальше стоял дом видного царского чиновника Солодухина, бесследно исчезнувшего в девятнадцатом году. Рядом с солодухинским домом находилась аптека, в которую ему тогда часто приходилось бегать с рецептами, заказывать лекарства для матери, а больше всего для бабушки, окончившей здесь свои годы. А вот кто жил именно в этом доме, Ожогин вспомнить не мог.
    «Неужели не знал? — спрашивал он себя. — Не может быть... не может быть... Не сейчас, так после, все равно вспомню. Завтра днем, при свете, разгляжу и вспомню», — решил он, наконец.
    Грязнов уже спал. Измученный долгой дорогой, он теперь наслаждался отдыхом, Блаженная, едва уловимая улыбка дремала на его молодом лице.
    Ожогин тихо разделся, выключил свет и лег. Он все еще силился вспомнить хозяина дома, но мысли уже были вялы, путались и, наконец, совсем исчезли. Ожогин незаметно уснул.
    Первым проснулся Грязнов. В открытое окно глядело сентябрьское солнце. Из сада доносились шумные птичьи споры, Осторожно поднявшись, чтобы не разбудить Ожогина, Грязнов бесшумно подошел к окну. Утро дышало пьянящей свежестью. В кустах сирени с сочными, еще не тронутыми желтизной листьями с шумом и писком копошились беспокойные воробьи По ветвям развесистой яблони резвились две красногрудые пичужки.
    — Как хорошо! — вслух сказал Грязнов. Он глянул из окна вниз и, измерив расстояние между подоконником и землей, выпрыгнул, как был, в одних трусах, в сад. Воробьи с тревожным чириканьем разлетелись в разные с троны.
    В саду было прохладно. Босые ноги сразу стали мокрыми от обильной росы. Не обращая на это внимания, Грязнов шел по саду и с ребяческой радостью наслаждался ранним утром. Сад имел запущенный, заброшенный вид. Все дорожки, аллейки и даже когда-то чистые лужайки густо заросли лопухами, лебедой, крапивой. Грязнову это нравилось, он любил бродить по лесу, а запущенный, заросший сад напоминал ему лес.
    Обойдя сад и возвратившись к окну, Грязнов заметил небольшое отверстие, чернеющее в самом низу стены, и заглянул в него. Оттуда пахнуло сыростью.
    «Наверное, ход в подвал», — подумал Грязнов и, пригнувшись, просунул свое тело в отверстие, напоминающее лаз. Но, едва сделав шаг, он сильно стукнулся головой о балку и присел.
    — Правильно, — прошептал он не без злости. — Не суй нос, куда не следует.
    Из окна комнаты послышался голос Ожогина:
    — Андрей! Куда ты запропастился?
    Когда Ожогин и Грязнов умылись и оделись, в комнату, постучав, вошла хозяйка. Она объявила, что завтрак всегда будет в девять утра, обед — в три, а ужин — в десять вечера. Поскольку сейчас не было еще и восьми, она уходила в город. Хозяйка выдала жильцам по два ключа от парадного входа и вторых дверей, непосредственно ведущих в комнаты, и ушла.
    — Надо осмотреть дом, — предложил Грязнов. — Я обнаружил таинственное подполье.
    Ожогин улыбнулся, но не отказался принять участие в обходе своих новых владений.
    Подполье, куда неудачно пытался проникнуть Грязнов, занимало под домом очень немного места, и им, видимо, долго не пользовались. Чердачное помещение было сплошь завалено всяким скарбом: тут были и остатки развалившейся мебели, и битая посуда, и тряпье, и ветхие матрацы, круглые картонные коробки из-под шляп, несколько проржавевших железных птичьих клеток, масса пустых бутылок из-под различных марок вина, ящики, наполненные пухом и перьями, ворох сгнивших и уже никуда негодных рыбачьих сетей.
    Комната хозяйки была отделена от спальни жильцов толстой, фундаментальной стеной. Оставшийся на минутку в этой комнате Грязнов громко произнес несколько слов, и находившийся в спальне Никита Родионович не мог разобрать их: значит, можно разговаривать свободно, не опасаясь быть услышанными.
    В комнате хозяйки стояли кровать, ветхий комод, платяной шкаф и проржавевшее от времени зеркало в бронзовой раме.
    Большая столовая ничего, кроме стола и стульев, не имела. В зале, устланном пестрым паласом, стояли два шкафа, так же, как и в спальне, наполненные книгами, пустой незапертый сундук и в углу расстроенное пианино, издававшее до того тягостные, рвущие душу звуки, что до него страшно было дотронуться. Над пианино, на стене, висела гитара.
    — Кажется, нам здесь будет не скучно, — заметил Грязнов и провел пальцами по струнам гитары. Они отозвались звонко, мелодично.
    — Совсем не плохо, — согласился Ожогин. — Как на курорте.
    — Но главное — свобода действий, предоставленная Юргенсом. Даже странно немного получается.
    — Ничего странного нет. Он иначе поступить не может. Юргенс отлично знает, что люди, близко стоящие к немцам, находятся под наблюдением партизан, а на кой чорт мы ему будем нужны в таком случае.
    Они сидели в зале на низкой, широкой тахте, застланной бархатным ковром, и мирно беседовали.
    Беседу нарушила хозяйка. Она тихо вошла в зал, нагруженная бидоном, корзинкой и свертком.
    — Сейчас будем кушать, — лаконично и угрюмо бросила она и скрылась.
    Завтрак состоял из большого куска отваренной говядины, жареной картошки, салата из свежих помидоров и огурцов, двух кусочков пшеничного хлеба и сладкого чая с молоком.
    Завтракали вместе с хозяйкой. Это была русская женщина с немного крупным, угрюмым лицом, испещренным глубокими морщинами. Ей можно было без ошибки дать сорок семь — сорок девять лет. Одета она была просто, но чисто.
    Ела хозяйка молча, опустив голову над столом, и ее молчание немного смущало квартирантов. Наконец, Грязнов не вытерпел.
    — Как же называть вас, хозяюшка? — ласково спросил он.
    Хозяйка перестала есть, подняла голову и посмотрела на Грязнова большими черными глазами.
    — Так, хозяйкой, и зовите, — ответила она.
    — Это неудобно, — не успокаивался Грязнов, — неприлично как-то...
    — Кому неудобно?
    — И нам, и вам...
    — Мне ничего, — сказала она, встала из-за стола и вышла. Через минуту она принесла чайник, поставила его перед Ожогиным, потом пододвинула молоко. — Наливайте и пейте.
    Грязнов понял, что дальше задавать вопросы бесполезно, и принялся за чай.
    Ночью Ожогин и Грязнов были вторично у Юргенса. Заполнили анкеты, написали подробные автобиографии, долго беседовали о предстоящей учебе.
    Они высказали свои соображения по части выбора профессий. Ожогин будет принимать заказы на изготовление вывесок и надписей по стеклу, а Грязнов, играющий на аккордеоне, — давать уроки музыки.
    Юргенс молча выслушал их и согласился. Сегодня он почти не сидел за столом, а ходил по комнате.
    В конце беседы Юргенс предложил режим, которого должны придерживаться с сегодняшнего дня Ожогин и Грязнов.
    Их будут ежедневно, кроме воскресений, обучать инструкторы Кибиц и Зорг. Оба эти господина не знают русского языка. События на фронте приближают время для выполнения роли, к которой готовят Ожогина и Грязнова. Надо заниматься и ни о чем не думать. Их будущее обеспечено, если они будут делать то, что требуется. День в их полном распоряжении: можно ходить куда угодно, гулять по городу, заводить друзей.
    После беседы Юргенс приказал служителю проводить Ожогина и Грязнова к Кибицу и Зоргу.
    Дом, в котором жили инструкторы, примыкал к особняку Юргенса. Двор был общим, и, не выходя на улицу, Ожогин и Грязнов попали в квартиру Кибица.
    В комнате царил беспорядок. На столе, сплошь заваленном бумагами и деталями к радиоаппаратуре, лежали хлебные корки, яичная скорлупа, кости от рыбы, огрызки колбасы. Второй стол, притиснутый к плите, был завален кульками и свертками с продуктами. В простенке между двух окон красовался большой портрет Гитлера, густо засиженный мухами. Большая, на длинном шнуре, электрическая лампочка была подтянута шпагатом к третьему, маленькому, столу у окна. Из раскрытого платяного шкафа выглядывали портативные радиостанции, лампы различных конструкций и размеров, кварцы, мотки проволоки, электрошнура, плоскогубцы, маленькие и большие, ножевочные пилы.
    Кибиц, хрипловатый голос которого раздался из другой комнаты, вышел не сразу. Когда он появился, Ожогин и Грязнов едва не поморщились. Кибиц имел странный вид: большая голова, совершенно лысая, покрытая густой сеткой синих склеротических жилок; глаза в глубоких впадинах, как два зверька, настороженные, колючие; нос хищной птицы и одно ухо — левое ниже правого. Сам Кибиц весь узкий, плоский, в серых грубошерстных штанах на подтяжках.
    — Не смущайтесь, — успокоил Кибиц и улыбнулся одной стороной лица. — Я тут сам хозяйничаю. Вначале необычно кажется, а потом привыкнете. Проходите сюда.
    Вторая комната мало отличалась от первой. На письменном столе такой же хаос, кровать не убрана, одежда висела или валялась на стульях; на подоконнике одного из окон лежали мыло, бритва, осколок зеркала.
    Не приглашая вошедших сесть, Кибиц объявил, что занятия по радиоделу начнутся завтра и будут проходить ежедневно, кроме воскресений.
    — А теперь, — обратился он к служителю Юргенса, — отведите их к господину Зоргу.
    К Зоргу вел отдельный ход, тоже со двора, но с другой стороны дома. Провожающий потянул Ожогина за рукав и подвел к калитке рядом с огромными деревянными воротами.
    — Ход с улицы. Там есть звонок. Вам будут открывать. — Он показал рукой, и Ожогин с Грязновым разглядели в темноте фигуру солдата, сидевшего к ним спиной. — На воротах номер пятьдесят два. Днем, не пытайтесь звонить, никто не откроет.
    Из глубины дома слышались звуки рояля. На половине Зорга кто-то играл.
    «Турецкий марш Моцарта», — отметил про себя Грязнов.
    Через минуту к ним вышел высокий, стройный, со спортивной фигурой немец в штатском костюме. Лицо у него было белое, сухощавое, но дышало энергией. Он пригласил гостей в комнату и закрыл дверь, чтобы приглушить звуки музыки.
    — Играет моя супруга. Прошу садиться, — сказал он, усаживаясь рядом с Ожогиным. — Вы от господина Кибица?
    — Да, если ваш сосед Кибиц, то мы от него, — ответил Ожогин.
    Зорг отличался общительностью, любил и умел поговорить. И хотя говорил быстро, много, тем не менее, облекал мысли в краткую, почти лаконичную форму и не повторялся. Он объяснил, что занятия по разведке и топографии будет проводить после уроков Кибица, также ежедневно.
    Из второй комнаты неожиданно вышла молодая, стройная немка. Она внимательно посмотрела на гостей, взяла с письменного стола ноты и ушла к себе. Послышались аккорды незнакомого вальса.
    Провожая гостей не во двор, а на улицу, Зорг поинтересовался, найдут ли они сами дорогу домой, и когда Ожогин заверил, что найдут, сказал на прощанье:
    — Рад иметь дело с культурными людьми. Вы оба прекрасно владеете языком, и, надеюсь, дела у нас пойдут успешно.
    Вернувшись домой, Ожогин сейчас же принялся за работу. Развел краску и, устроившись поудобнее на полу, стал писать объявление. Грязнов возился с чаем, изредка поглядывал на товарища и бросал замечания.
    — Главное, чтобы четкие буквы были, Никита Родионович, тогда сразу заметят.
    Ожогин молчал. Это смущало Грязнова, но он, скрывая свою растерянность, продолжал болтать обо всем, что приходило в голову.
    Наконец, Ожогин поднялся с пола и обратился к Грязнову:
    — Ну, как выглядит?
    Грязнов прочитал вслух:
    — «Ищу аккордеон фирмы «Гонер», размер три четверти. С предложением обращаться по адресу: Административная, 126». Замечательно! — одобрил Грязнов. — Вы не случайно решили заняться изготовлением вывесок, — у вас талант.
    — Так же, как и ты не случайно решил давать уроки музыки... Я думаю, что пяти объявлений хватит? Вывесим в центре города.
    — Конечно. Кто имеет аккордеон, быстро явится.
    — Поживем — увидим...

2

    День выдался пасмурный. Долго не могло родиться утро — светать начало поздно, солнце не в силах было пробиться сквозь густую серую завесу, окутавшую землю.
    Денис Макарович Изволин проснулся от резкой боли в ногах, — одолевал ревматизм. Ощупью отыскав окно, он снял байковое одеяло и глянул на улицу. Город еще тонул в сизой мгле, свинцовое небо низко нависло над домами.
    — Так и есть, — со вздохом произнес Денис Макарович, — не зря ноги ломило.
    За окном неслышно моросил мелкий осенний дождь-сеянец. Влажные пожелтевшие листья падали на землю без шума. Один заблудший, измокший коричневый лист ударился в стекло, прилип к нему, потом оторвался и скатился вниз. Денис Макарович смотрел на улицу тоскливо, бездумно. Город медленно, нехотя пробуждался. Вот прошла с брезентовой котомочкой Фокеевна, соседка; у нее трое малышей, надо их прокормить, добыть кусок хлеба. Каждое утро видит ее Денис Макарович, торопливо идущую к рынку, согнутую, тощую, с лицом, ничего не выражающим, кроме болезненной усталости, с глазами, горящими неестественным лихорадочным огнем. Денис Макарович никогда не слышал, чтобы Фокеевна что-либо говорила, — все она делала без слов, без шума.
    Вот трое нищих — не идут, а тянут ноги. И тоже молча. За ними, как обычно, сзади мальчишка в большой кепке, сползающей на глаза. Мальчик без конца кашляет и плюет на мостовую. Он смотрит в окно и встречается взглядом с Денисом Макаровичем. Сквозь запотевшие от дождя стекла видно исхудавшее маленькое лицо малыша; кажется, оно состоит лишь из больших серых глаз и полуоткрытого рта. Мальчонка долго смотрит на Дениса Макаровича, будто хочет о чем-то его спросить, потом отворачивается и снова начинает кашлять.
    Прошли два немецких солдата, видимо, возвращавшиеся с ночного обхода, — поднятые воротники шинелей, нахлобученные фуражки.
    Начался обычный день. Все это было так знакомо Денису Макаровичу, что казалось — он ежедневно смотрит одну и ту же кинокартину, начинающуюся утром у этого окна.
    Поеживаясь от неприятного холода, царившего в доме, Денис Макарович подошел к печи и начал выгребать золу. С первых дней оккупации печь была приспособлена к топке лузгой. Денис Макарович полил лузгу керосином и чиркнул спичку. Огонь занялся быстро, печь сразу загудела. Почувствовав приятную теплоту, Денис Макарович невольно улыбнулся. Он с минуту наблюдал, как играет пламя в печурке, потом отошел к столу. Надо было бриться. Усы Денис Макарович берег уже сорок лет, изредка лишь подравнивал ножницами, а вот бороду брил старательно через каждые два дня. Сегодня очередная процедура. Он поставил зеркальце, развел мыло...
    На постели застонала жена Дениса Макаровича — Пелагея Стратоновна. И к этому привык Изволин — она часто болела во время войны. Организм пожилой женщины ослаб от бесконечных лишений.
    Стараясь двигаться как можно тише, Денис Макарович закончил бритье, умылся и надел пальто. Предстояла утренняя прогулка, тоже ставшая традиционной для Дениса Макаровича. Закрыв за собой дверь, он вышел на улицу. Было уже совсем светло. Попрежнему монотонно моросил дождь. Даль улицы была задернута туманом.
    Изволин неторопливо шагал, временами останавливаясь на перекрестках, — здесь обычно вывешивались приказы комендатуры, объявления и афиши, и он внимательно просматривал их.
    Целые кварталы были разрушены — обгоревшие дома, груды щебня встречались на каждом шагу; и сейчас эти руины, окутанные сизой дымкой, казались особенно мрачными. Обычным своим маршрутом Денис Макарович добрался до центра города. Около большого, окрашенного в коричневый цвет здания комендатуры уже толпился народ. Здесь жители города по приказу коменданта еженедельно проходили регистрацию.
    Несмотря на дождь, сегодня народу особенно много: вероятно, объявлена повторная перерегистрация. Не заметив никого из знакомых, Изволин прошел дальше по той же улице. Через четыре дома расположено городское управление, на углу — биржа труда. Пестрят знакомые надписи на русском и немецком языках: «Пасиршейн форцейген!» — «Предъяви пропуск!», «Дурхфарт ферботен!» — «Проезд воспрещен!», «Эйнтрит ферботен!» — «Вход воспрещен!».
    Навстречу под конвоем немецких автоматчиков бредет большая группа горожан, среди них несколько женщин и еще совсем молоденькая девушка с бледным лицом. Куда их ведут — неизвестно. Возможно — в тюрьму, возможно — на немецкую каторгу. Сколько таких скорбных шествий видел Денис Макарович — не перечесть! И всегда они оставляют тяжелое чувство, тоску, боль. Сегодня шествие произвело особенно гнетущее впечатление, — было несказанно жаль бредших посреди улицы людей, эту юную девушку. Ее глаза, полные грусти, с отчаянием смотрели на остановившегося Изволина; он отвернулся и зашагал быстрее по грязному тротуару.
    После разгрома немецких войск под Орлом и Белгородом в городе усилились репрессии. Ежедневно проводились аресты и облавы, одновременно шла насильственная вербовка рабочей силы для отправки в Германию. Солдатам выдавались премии за каждых десять человек, доставленных на сборный пункт. Немцы усердно, любыми способами старались заслужить премию — право на отсылку домой продовольственной посылки в десять килограммов. Но самым надежным средством оккупанты считали зондеркоманды, которые устраивали облавы и сгоняли жителей к сборному пункту.
    Последние несколько месяцев в городе, среди администрации оккупантов, царил настоящий психоз. Немцы проявляли крайнюю нервозность. На улицах появились зенитные батареи, на крышах высоких зданий торчали спаренные и строенные пулеметные установки. Одну такую установку Денис Макарович сегодня увидел даже на колокольне разрушенной церкви. В девяти километрах от вокзала строился мощный оборонительный рубеж. Ежедневно за город угонялись толпы горожан с лопатами и носилками.
    Проявление беспокойства и паники со стороны немцев доставляло Изволину истинное удовольствие. При чтении всякого нового приказа, вывешенного комендатурой, Изволин испытывал удовлетворение.
    — Ага, забеспокоились, засуетились, — цедил он сквозь зубы. — Так-так... — И в этом «так-так» звучали и торжество, и ненависть.
    Вот еще один приказ. Денис Макарович с любопытством пригляделся к большому серому листу. «Ко всем жителям города...» Обычное начало, что будет дальше? Изволин остановился и принялся читать. Неожиданно тишину нарушили выстрелы. Один, другой, третий. Стреляли где-то рядом, за углом. Денис Макарович инстинктивно прижался к стене, прислушался. С соседней улицы послышались крики, топот ног; прохожие устремились к месту происшествия. Изволин завернул за угол и тоже побежал на шум. Толпа уже запрудила тротуар. Денис Макарович протискался вперед и увидел у самой мостовой человека, лежавшего в луже крови. Это был немец в форме эсэсовца. Подоспевший патруль начал разгонять горожан. Высокий, костлявый офицер с пистолетом в руке резким, крикливым голосом отдавал команду солдатам и «полицаям». Офицер поднял руку и остановил проходившую легковую машину, в которой сидел немец-летчик. Вначале тот пытался что-то объяснить, но, увидев, что к машине волокут труп эсэсовца, поморщился и пересел к шоферу. «Бенц», глухо урча, покатил в сторону комендатуры
    Солдаты и полицаи, обойдя парк, стали оцеплять улицу. Офицер грубо обыскивал горожан и проверял документы. Денис Макарович осторожно отделился от толпы и снова завернул за угол. Встреча с патрулями не предвещала ничего приятного. Он торопливой походкой направился по улице Луначарского к городскому скверу
    — Молодец Игнат... молодец... — шептал Денис Макарович. Возбужденный, он шел и шел, не обращая внимания на усиливающийся дождь.
    У входа в сквер одноногий старик продавал мороженое. Денис Макарович привык к неизменной фигуре мороженщика с его далеко уже не белым фартуком. Но сегодня, в дождливый и холодный день, мороженщик казался нелепым. Горожанам было не до мороженого. Они проходили мимо старика, а он, измокший, с сизым от холода носом, постукивал деревянной ногой о мостовую и изредка выкрикивал:
    — Кому мороженого? А ну, налетай, налетай!..
    Но никто даже не оглядывался. Денис Макарович хотел уже пройти мимо старика, но заметил группу солдат, приближавшихся к нему. Немцы громко разговаривали, чем-то встревоженные. То и дело слышалась брань. Изволин задержался. Солдаты были все пожилого возраста, мундиры на них висели мешком, — сразу видно, немцы из последнего набора. Один из них, костлявый и неуклюжий, все реплики товарищей сопровождал ругательствами и плевками. В разговоре постоянно» повторялись названия городов: Сталинград. Орел, Курск. Солдаты подошли к старику и заказали мороженое. Денис Макарович стал рядом: ему хотелось, если не понять, то хотя бы уловить содержание разговора. Он догадывался, что немцы обсуждают события на фронте и явно недовольны ими. Изволин сделал вид. что ждет своей очереди. Немцы уничтожали мороженое и шумели попрежнему, не обращая на него внимания. Однако, как он ни силился понять, что их особенно беспокоит, ему никак это не удавалось. На перекрестке показался офицер. Солдаты смолкли.
    Изволин повернулся и отошел в сторону. Он пересек площадь, чтобы выйти на Садовую улицу и по ней добраться до дома. На углу, как и вчера, висело несколько объявлений, хорошо знакомых Денису Макаровичу. Он еще раз пробежал их глазами и хотел было уже идти дальше, как заметил на стене, повыше почтового ящика, аккуратно наклеенный листок.
    В первую минуту Изволин не поверил тому, что прочел. Неужели не ошибся, неужели это то, чего он ожидал уже целых шесть месяцев? На листке было написано: «Ищу аккордеон фирмы «Гонер», размер три четверти. С предложением обращаться по адресу: Административная, 126».
    — Мать моя родная! — прошептал взволнованный Денис Макарович. Он осторожно оглянулся, потом снова прочел объявление и отошел в сторону.
    Сердце его учащенно забилось. Глядя на сумрачную, заливаемую холодным осенним дождем улицу, Денис Макарович взволнованно повторял:
    — Наконец-то, наконец-то...
    Он шагал по тротуару, подставляя лицо струям дождя, не замечая луж. Усталый от быстрой ходьбы, но возбужденный и улыбающийся, Изволин вернулся домой.
    Пелагея Стратоновна уже хлопотала около чугунки, стряпая незамысловатый завтрак из картошки.
    — Полюшка, — сказал Денис Макарович, войдя в комнату, — пойди Игорька сыщи, дозарезу нужен...
    — Что с тобой? — удивленно спросила жена, глядя на радостное лицо мужа. — Словно именинник...
    — Больше, чем именинник, — смеясь, ответил Денис Макарович. — Беги за Игорьком.
    Пелагея Стратоновна надела на себя стеганку и, укутавшись в старую шаль, бесшумно вышла из комнаты. Вот и знакомый обгоревший, полуразрушенный дом. Темным, сырым коридором Пелагея Стратоновна пробралась к лестничной клетке и постучала в фанерную перегородку.
    — Да, да, — отозвался изнутри голос.
    — Можно к вам? — спросила Пелагея Стратоновна.
    — Заходите.
    Каморка была до того мала и тесна, что в ней едва помещались деревянная койка, подобие столика и железная печь. В середине комнаты сидел на деревянном ящике молодой мужчина без обеих ног и, держа в руках старый порыжевший сапог, прилаживал к нему подметку.
    — Мне Игорек нужен, — сказала Пелагея Стратоновна, не переступая порога.
    — Сейчас появится постреленок, — с улыбкой ответил сапожник, — бегает где-нибудь. Да вы проходите, присаживайтесь...
    Пелагея Стратоновна прошла к койке и села на краешек. Сапожник, не отрываясь от работы, принялся рассказывать о своем любимце.
    Одиннадцатилетний Игорек жил в этой каморке вместе с безногим сапожником вот уже два с лишним года. Большая дружба соединила этих совершенно разных по возрасту людей. Мальчику сапожник был обязан многим. Игорек спас ему жизнь.
    В первые месяцы войны город подвергался частым налетам фашистских бомбардировщиков. Игорек вместе с матерью жил тогда на одной из центральных улиц. Отец был на фронте. Однажды ночью, во время очередного налета, начались пожары. Жители в панике покидали объятый огнем город. Больная мать мальчугана окончательно растерялась. Она положила чемодан на нагруженную вещами подводу, усадила на нее девятилетнего сына, а сама уселась на другую подводу. В это время с проезжавшего мимо грузовика свалился человек и тяжело застонал. Игорек спрыгнул с телеги, подбежал к упавшему. Это был безногий боец из госпиталя.
    — Дядя, милый, тебе больно? — спросил Игорек, чуть не плача.
    — Хлопчик! — стонал боец. — Уходить надо, а ног нет. Хотя бы лошаденка какая захудалая попалась!
    Игорь оглянулся по сторонам, бросился в темноту улицы и заплакал. Подводы уже ушли. Громко рыдая, он возвратился к раненому.
    — А ты чей, хлопчик? — тяжело дыша, спросил калека.
    — Я вон из того дома.
    — А плачешь чего?
    — Все уехали... и мама тоже... я один теперь.
    — Слезами горю не помочь. Крепись, малыш! Как тебя звать-то?
    — Игорь.
    — Давай поползем в твой дом, а там разберемся. Веди!
    И их приютила каморка под лестничной клеткой, где до войны жил дворник.
    На рассвете в город вошли немцы.
    Игорек ни на шаг не отходил от своего несчастного друга. Он добывал для него куски хлеба, остатки пищи, а когда Василий Терещенко, — так звали бойца, — окончательно окреп и взялся за знакомое ему ремесло сапожника, Игорь Малахов обеспечил его заказчиками...
    Сейчас, глядя на безногого Василия, Пелагея Стратоновна с грустью думала о тяжелой его судьбе.
    — Трудно вам? — тихо спросила она.
    — Ничего... Страшное прошло. Осталось немного ждать. — Василий шутливо подмигнул: — Скоро хлеб-соль готовить надо и хозяев настоящих встречать.
    Послышался топот ног, кто-то звонко чихнул в коридоре, и в каморку вбежал худенький, белоголовый мальчуган.
    — Вот! — проговорил он с гордостью, и высыпал на кровать кучку мелких медных гвоздиков.
    — Ай да молодец! — похвалил Василий. — Таких гвоздей днем с огнем не сыскать. Вот мы их сейчас и вгоним в подметку!
    — Ты что же не здороваешься со мной? — спросила Пелагея Стратоновна.
    — Растерялся, — выручил друга Василий, а смутившийся Игорек неуверенно подал руку женщине.
    Пелагея Стратоновна притянула мальчугана к себе, взяла обеими руками его взлохмаченную голову и несколько раз поцеловала.
    — Пойдем со мной, — сказала она, — Денис Макарович ждет.
    Шагая рядом с Пелагеей Стратоновной, Игорек оживленно рассказывал новости, слышанные им на рынке. Женщина молча кивала головой, но не вдумывалась в слова ребенка. Она была занята своими мыслями.
    «Все потерял, — думала Пелагея Стратоновна, — и счастье радостного детства и ласку матери. Кто ему помоет и расчешет непослушные кудри, починит рваную одежонку, уложит во-время спать, укроет, поцелует? Как плохо остаться сиротой.» Пелагея Стратоновна вздохнула и про себя решила сделать то, о чем уже много раз мечтала.
    — И чего же я жду? Сегодня же поговорю с Денисом, — проговорила она вслух.
    Игорек остановился, удивленный:
    — Что вы сказали, тетя Поля?
    — Я? — смутилась женщина. — Я говорю, что вот ты и пришли.

3

    ...Светает. Едва ощутимый ветерок чуть колышет макушки сосен, легко и таинственно шумит в вышине хвоя. Приятная осенняя свежесть наполняет лес. В эти минуты перед восходом солнца, когда лесная чаща еще окутана мглой, чувствуется, как медленно и нехотя она расстается со сладкой дремотой.
    Спит озеро. Над водой будто тает, растворяясь в воздухе, голубоватое облачко тумана. За озером чернеет суетой молодой ельник, а еще дальше — вековой лес: гордо раскинули, точно огромные шатры, свои мохнатые кроны могучие сосны. На их вершинах заиграли первые лучи солнца, и лес с торжественным шопотом пробудился, наполнился тихим звоном.
    Сквозь густые ветви тонкими золотистыми нитями просачиваются лучи солнца; они вспыхивают на стволах, опускаются все ниже и ниже и, наконец, бросают свои блики на кусты, на позолоченные, тронутые осенью листья.
    Всюду приторный аромат папоротника, пахнет мохом, прелью, перестоявшимися грибами.
    Закричала иволга где-то за озером, в глухом ельничке, закричала громко и тревожно.
    Кривовяз вздрогнул и очнулся от забытья.
    — Фу, чорт, неужели уснул?
    Машинально застегнув кожанку, он встал с замшелого пня и огляделся, все еще не совсем соображая, что произошло: лес посветлел, на соснах играли солнечные блики.
    — Нехорошо, — с укоризной в голосе проговорил Кривовяз, как бы осуждая родившийся день за его золотистую россыпь лучей, за ясную синь неба и крики иволги.
    Всю ночь бодрствовать, бороться с дремотой и вот перед самым рассветом уснуть — просто обидно. Кривовяз передернул плечами от холода, засосал с раздражением трубку и вдруг заметил, что она еще не потухла. Это успокоило и даже развеселило его, — значит, только задремал, может быть, каких-нибудь несколько минут и спал-то.
    Он с наслаждением затянулся и почувствовал едва уловимое опьянение не то от табака, не то от чистого утреннего воздуха. Пройдясь твердым и крупным шагом по поляне, от пня до ближайшего куста и обратно, он окончательно стряхнул с себя дремотное состояние.
    Холодок вызывал легкий озноб Кривовяз подошел к костру и протянул руки к теплу. Костер еще горел. Огонь лениво лизал обуглившиеся уже поленья; они умирали бесшумно, исходя обильными каплями смолы.
    Кривовяз присел на корточки, стараясь не задеть спящего Бояркина; тот широко раскинулся и сладко похрапывал. «Ишь ты, ровно младенец», — улыбнулся Кривовяз и осторожно отодвинул руку молодого партизана от огня. Тут же вокруг костра спали и остальные партизаны.
    С легкой завистью смотрел на спящих Кривовяз. «Хорошо! Сон-то какой в лесу, сладость одна», — думал он и молча долго, с доброй улыбкой наблюдал за ребятами, вслушиваясь в их ровное, спокойное дыхание.
    Легкий дымок от костра поднимался над поляной, вился к небу тонкой, ровной струйкой. День ожидался хороший. Это радовало Кривовяза. Впереди лежало еще много километров пути, — тяжелого, лесного, без дорог, без троп. Группа во главе с ним уже третьи сутки шла за партизанской бригадой, пробивавшейся после тяжелых двухнедельных боев на запад. Группа охраняла тылы бригады, прикрывала отход.
    Солнце вставало над лесом по-осеннему ясное, но не горячее. На поляну упали его первые лучи. «Пора поднимать ребят, — решил Кривовяз, — время.»
    — Сашутка! — громко окликнул он своего ординарца. — Как дела с рыбой?
    Разбуженные окриком, партизаны подымались, жмурили глаза, ослепленные светом, и молча принимались складывать свои нехитрые походные постели: плащпалатки, маскхалаты, пальто, шинели, стеганые ватники. Вскоре из-за кустов показалась голова Сашутки. Он лукаво улыбнулся и отозвался:
    — Айн минут, товарищ комбриг!
    И действительно, не больше как через минуту он вышел из зарослей, держа в руках четыре шомпола с густо нанизанными на них карасями, зажаренными на огне костра.
    Вытянув вперед шомполы, Сашутка торопливо, почти бегом, направился к Кривовязу. Ходил он всегда быстро, мелкими шажками, вперевалочку, носками внутрь. Небольшого роста, широкий в плечах, он напоминал собой медвежонка. Ему было уже под тридцать, на льняные вьющиеся волосы и необыкновенно открытые, по-детски васильковые, широко поставленные лукавые глаза придавали его лицу ребяческое выражение. Все в бригаде, по почину Кривовяза, звали его Сашуткой, а Александром Даниловичем Мухортовым он числился только в списках партизан.
    До войны Сашутка возил на «эмке» секретаря райкома партии Иннокентия Степановича Кривовяза. Вместе с ним ушел в лес и вот уже более двух лет был его бессменным ординарцем. Неотступно, днем и ночью, Сашутка сопровождал своего командира всюду, куда его бросала суровая народная война. Бывали дни, когда они расставались. Это случалось тогда, когда Сашутка, хорошо знавший здешние места, ходил с ответственными разведывательными заданиями. Но случалось это редко.
    Между прочим, Сашутка сердился, когда его называли ординарцем. В первые дни лесной партизанской жизни он выдавал себя за помощника секретаря райкома. Уж он-то знал, что такая должность существовала до войны. Но потом, решив, что для военного времени должность «помощника секретаря» звучит как-то уж очень по-мирному, стал величать себя адъютантом комбрига. Именно комбрига, а не командира бригады. С этим словом у Сашутки связывались воспоминания, навеянные замечательными книгами о гражданской войне.
    — Как рыбка на вид? — спросил все с той же лукавой улыбкой Сашутка и положил шомполы на специально настланную хвою, поодаль от костра.
    Караси издавали приятный запах, возбуждавший аппетит.
    — Попробуем, тогда скажем, — ответил Иннокентий Степанович и опустился на траву, подобрав под себя ноги.
    Партизаны последовали примеру своего командира. Из вещевых мешков и противогазных сумок извлекались сухари, черствые ржаные лепешки, недоеденная накануне печеная картошка. Сашутка открыл полевую сумку Кривовяза и вдруг, к огорчению своему, обнаружил, что головки лука, которые хранились там, измяты, а бумаги в сумке испачканы. Сашутка вспомнил, что сумка во время сна побывала у него под головой и под боком. Стараясь утаить от командира бригады неприятное открытие, он принялся очищать бумаги от остатков лука. Но Кривовяз заметил это и бросил сердитый взгляд на ординарца.
    — Ты что же это суешь мне в сумку всякую заваль? Там ведь документы, — сказал Кривовяз.
    Улыбчивые сашуткины глаза виновато уставились на командира бригады. Сашутка молчал. Он знал, когда надо молчать.
    — Молчишь? — вновь сердито спросил Кривовяз, разламывая надвое большого икряного карася.
    Сашутка утвердительно кивнул несколько раз сряду головой, чуть-чуть пошевелил губами, но не выдавил из себя ни слова.
    Партизаны тихонько посмеивались и качали головами, предпочитая не вмешиваться.
    На несколько минут воцарилась тишина. Кривовяз расправлялся с жирным карасем. Рыба ему определенно нравилась, давно не доводилось есть такую.
    — Рыбешка важная, слов нет. Кто изжарил? — поинтересовался Иннокентий Степанович, обсасывая карасью голову.
    — Я, — лаконично ответил Сашутка.
    Перед ним лежала прожаренная докрасна рыба, но он до нее не дотрагивался. Он терпеливо ожидал окончания конфликта, вызванного раздавленными луковицами, и даже не смотрел на рыбу. Выставив вперед полные, как бы припухшие губы, он не сводил глаз с командира.
    Кривовяз отлично понимал состояние ординарца, хотя и делал вид, что всецело поглощен едой.
    За несколько лет совместной работы он изучил и полюбил расторопного, смекалистого и деловитого Сашутку. Хороший боец, большой выдумщик, рассказчик смешных историй, Сашутка любил прихвастнуть перед партизанами своими «дружескими» отношениями с командиром.
    Кривовяз знал, что в кругу партизан Сашутка многих командиров, в том числе и его, величает запросто по имени, выдавая всех их за своих задушевных друзей.
    Как-то зимой прошлого года, проходя мимо землянки дежурного, Иннокентий Степанович услышал голос своего ординарца. Он с кем-то разговаривал. Возможно, что командир бригады и прошел бы мимо, но, услышав свое имя, невольно остановился, вслушался.
    — А ты думаешь, Кеша не пьет? — обращался к кому-то Сашутка. — Ого! Дай бог здоровья! Но у него башка, не нашим чета, он знает, когда и с кем можно пить. Главное — с кем. Понял?
    Иннокентий — редкое имя. Кривовяз сразу догадался, что речь идет о нем.
    — Понял? — снова спросил Сашутка.
    — Не понял. Не ясно, — сознался собеседник
    — Чего тут неясного, проще пареной репы.
    — А мне не ясно, с кем же он пьет?
    — Сейчас он ни с кем не пьет, брехать нечего, а вот раньше, до войны, дело другое. Выпивал, но только со мной...
    — А-а-а! — протянул собеседник.
    — Вот тебе и «а-а-а», — продолжал Сашутка. — Работу кончали в райкоме ночью. Пока он столы и сейф замыкает, я достаю припасенную чекушечку московской. Разделим на двоих, освежим горло, а потом он и говорит: «Ну, вези. Закусывать дома будем». Теперь ясно?
    — Теперь ясно. Это совсем другое дело.
    Иннокентий Степанович пригнулся и вошел в землянку, освещенную коптилкой.
    Собеседник Сашутки, увидев командира бригады, шмыгнул в дверь и скрылся.
    — Кто такой Кеша, о котором ты сейчас болтал? — спокойно спросил Кривовяз ординарца.
    — Был у меня такой дружок, когда я шоферскую практику проходил, — не сморгнув, соврал Сашутка. — Его, как и вас, Иннокентием звали. Ну, а я его запросто Кешей...
    — В райкоме работал? Секретарем? — прервал его Кривовяз.
    — Да, да, в райкоме, — невозмутимо продолжал Сашутка, — секретарем райкома работников земли и леса, были такие союзы тогда... Вы помните, наверное? — уже совсем обнаглев, спросил Сашутка.
    Кривовяз дал нагоняй ординарцу и предупредил, чтобы он знал меру болтовне.
    Сейчас Сашутка делал вид, что он смущен и не может найти оправдания своему поступку.
    — Про ребят не забыл? Оставил? — спросил его Кривовяз.
    Слова командира Сашутка понял, как сигнал к перемирию.
    — Оставил, — ответил Сашутка.
    Речь шла о партизанах, несших круговую дозорную службу.
    — Правильно, — одобрил Кривовяз. — А сам почему носом вертишь и не ешь? Не нравится?
    — Что вы? — запротестовал Сашутка, и карась в его руках мгновенно распался на несколько частей.
    Ели молча.
    Над лесом вставало солнце. Поляна, освещенная золотистыми лучами, играла нежными красками осени. Желтеющие листья дрожали от дуновений легкого ветерка. Едва уловимая прохлада тянулась с озера. Безмятежный покой царил в лесу.
    Кривовяз поднялся с травы и, вынув из кармана трубку, стал набивать ее табаком.
    — Что ж, будем собираться, хлопцы, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Погостили, пора домой.
    Иннокентий Степанович нагнулся к костру, чтобы раскурить трубку, но, не дотянувшись до него, замер в неподвижной позе. Ему послышались шаги в лесу. Кривовяз поднял голову. Теперь ясно доносилась топот ног и треск сухого валежника. Кто-то бежал, бежал торопливо, не разбирая дороги.
    Иннокентий Степанович быстро направился к краю поляны, в сторону, откуда слышался шум; партизаны тоже поднялись с земли и последовали за командиром.
    Через минуту из чащи выскочил Григорий Тарасюк, самый молодой из бойцов бригады, и остановился перед командиром. Лицо его было встревожено, он задыхался.
    — Товарищ командир, происшествие! — Григорий глотнул воздух и проговорил скороговоркой: — Зюкин-старший утек...
    Кривовяз вздрогнул.
    — Что?!
    Голос его прозвучал необыкновенно жестко, что бывало только в минуты сильного гнева. Партизан обмяк.
    — Ночью... когда шли болотом, — пытался он объяснить. — Стреляли, да разве в такую темь попадешь!
    Кулаки у Иннокентия Степановича сжались, косточки пальцев побелели от напряжения.
    — Ротозеи... — Он грубо выругался. — Кого упустили... Эх!..
    Григорий Тарасюк рассказал, что Зюкина искали до утра, но не нашли.
    — Прочесать весь участок, — распорядился Кривовяз, — до самой дороги к городу. Каждый куст обшарить. И найти... Сашутка! — крикнул он. — Быстро ко мне начальника разведки.
    Весь день партизаны обшаривали лес. Но поиски Зюкина оказались безрезультатными. Человек словно в воду канул.
    Приближалось время выступления. Кривовяз и начальник разведки бригады Костин сидели вдвоем на берегу озера. В воде билась крупная рыба, оставляя круги. Они медленно расходились, превращаясь в мелкую рябь. С упоением, на все голоса, квакали лягушки. Нежноголубое небо было спокойно и перламутром отражалось в водах озера...
    Кривовяз пососал несколько раз сряду затухшую трубку, скривился и сплюнул, — в рот попала горечь. Он осторожно выбил табак, поднялся с земли и, закинув голову, всмотрелся в небо, пытаясь найти на нем хоть единое облачко.
    Костин смотрел на ладную, массивную фигуру Иннокентия Степановича и любовался им. Выше среднего роста, плотный, с широким, немного скуластым лицом — он казался олицетворением силы и здоровья. Как командир, Кривовяз отвечал, по мнению начальника разведки, всем необходимым требованиям. Делал он все не торопясь, взвесив и обдумав, но уж если делал, то наверняка, и так, что переделывать не приходилось. Он отличался спокойствием, большой выдержкой, восхищавшей партизан, но в проведении уже принятых решений был стремителен, настойчив, неумолим. Мог простить и часто прощал подчиненным одну ошибку, но за вторую приходилось дорого расплачиваться.
    — Больше некого посылать, Иннокентий Степанович, — нарушил долгое молчание начальник разведки.
    — Так уж и некого? — Кривовяз вновь опустился на траву, достал кисет и начал набивать трубку.
    — Вы меня не так поняли, — возразил Костин, снял очки и протер их чистым кусочком бинта. — Именно на этот раз посылать кого-либо другого явно нецелесообразно.
    Он, как и командир бригады, носил очки, страдая дальнозоркостью.
    — Понял, прекрасно понял, старина...
    Костин был моложе командира бригады на добрый десяток лет, но Кривовяз его, как и многих других, называл часто «стариной». Речь шла сейчас о посылке в областной город, оккупированный немцами, надежного, расторопного партизана. Надо было предупредить своих людей, находящихся в городе, об опасности. Задание было ответственное и требовало способного исполнителя. Все это Кривовяз понимал прекрасно. Понимал он и то, что в данном случае наиболее подходящим человеком является Сашутка — его ординарец. Он сам давненько подумывал о нем, но не высказывал своих мыслей вслух. Уж больно не хотелось Иннокентию Степановичу оставаться надолго без своего неизменного боевого друга. Очень не хотелось, но ничего не поделаешь! Людям в городе угрожала опасность, и надо было быстро принимать меры.
    — Ну, и как же решим? — поинтересовался Костин.
    — О-хо-хо... — протяжно вздохнул Кривовяз, снял засаленную драповую кепку и погладил гладкую макушку своей начисто выбритой головы. — Давай еще подумаем... На, закури!
    Костин взял протянутый кисет. Неумелыми руками свернул неуклюжую цыгарку и, затянувшись, зачихал, закашлял. Костин был некурящим, но когда угощал Кривовяз — не отказывался.
    — Ну, а если вы не хотите отпустить Сашутку, — отдышавшись, тихо проговорил Костин, — есть еще одна кандидатура.
    — Ты не в счет и, пожалуйста, не смотри на меня такими глазами. Да, да, да, — уже со строгостью в голосе добавил Кривовяз. — Выбрось это из головы. Позовем-ка лучше Сашутку.
    Через минуту Сашутка уже сидел против командира бригады и начальника разведки.
    — Значит, ты хорошо помнишь, у кого мы ели в последний раз вареники с клубникой? — спросил Кривовяз.
    — Помню. На той улице, где была автобаза Облпотребсоюза...
    — Правильно.
    — А угощал варениками ваш родич, музыкант...
    — Не музыкант, а настройщик музыкальных инструментов, — мрачно поправил Костин.
    — Понятно, — согласился Сашутка.
    — Документы у тебя будут хорошие, особенно опасаться нечего, но с ними ты должен подойти с востока, иначе при проверке не поверят. Придется сделать крюк...
    — И довольно большой, — добавил Костин.
    — Понимаю, — закивал головой Сашутка. — Пойду лесом на Славуты, — он склонился к карте, лежащей на траве, повел пальцем, — выйду на большак, по нему — до железной дороги, а потом опять лесом до самого города...
    — Точно, — подтвердил Иннокентий Степанович и аккуратно свернул карту. — Когда явишься к Изволину, спроси его: «Когда будут вареники с клубникой?». Понял?
    — Понял.
    — Это пароль, — пояснил Костин.
    — Ясно...
    — Он тебе ответит: «Когда привезешь Иннокентия».
    — Тоже понял: «Когда привезешь Иннокентия», — повторил Сашутка.
    — Вот, кажется, и все. Если будет возможность вынести оттуда документы, бери. Если нельзя, заучи все хорошенько. Кусок карты с маршрутом и компас возьмешь у товарища Костина.
    — Уже взял.
    — Тогда все.
    Сашутка встал. Кривовяз взял его руку и крепко пожал. Как бы обдумывая что-то, Сашутка посмотрел на озеро, и в глазах его появилась легкая тень грусти.
    — Ну, пойду, — проговорил он тихо. Потом поправил котомку на плечах и медленно зашагал вдоль берега.

4

    Завтрак уже окончился и, как обычно, хозяйка молча собирала со стола посуду, но Ожогин и Грязнов не подымались со своих мест. Андрей просматривал газеты и изредка позевывал. Вчерашнее занятие у Зорга затянулось далеко за полночь, и Андрей чувствовал усталость. Ожогин без всякого любопытства наблюдал за хозяйкой и выжидал, когда она, наконец, уйдет. Непогожие дни, предвещавшие приближение зимы, вызывали в душе Никиты Родионовича грусть. Он все чаще и чаще чувствовал, что скучает по людям, которых только недавно оставил. Ужасно тяготила неопределенность, в которой он оказался. Беспокоила и другая мысль, которую Ожогин хотел высказать Андрею: война шла к концу, это было видно не только по сообщениям с фронта, но и по поведению и настроению немцев: солдаты холили мрачные, высказывались неодобрительно по адресу своего командования; в них не чувствовалось прежней наглой уверенности. Они раскисли, обмякли, их тянуло на запад, они поговаривали с тревогой о доме. В частях усилилось дезертирство. Но Ожогин не замечал этой тревоги за исход войны у Юргенса. Тот или знал что-то, или умело скрывал свои чувства.
    — Просто непонятно, — произнес уже вслух Ожогин, когда хозяйка, наконец, вышла из комнаты.
    — Что непонятно, Никита Родионович? — спросил, не отрываясь от газеты, Грязнов.
    — Почему Юргенс так равнодушен ко всему?
    — К чему? — оживился Андрей.
    — Их бьют, они отступают, армия разваливается, а господа юргенсы спокойны, больше того, они проявляют заботу о нашем с тобой будущем, словно ничего не происходит особенного, а тем более опасного для Германии.
    Грязнов внимательно смотрел на Ожогина, силясь понять, в чем дело. Действительно, почему Юргенс так уверенно спокоен? Мысленно Андрей пытался найти какой-нибудь убедительный ответ на заданный вопрос.
    — Может быть, у немцев действительно есть какое-нибудь секретное оружие? — наконец, нерешительно высказал он свое предположение.
    — Чушь! — резко бросил Ожогин и зашагал по комнате. — Если бы оно было, они не допустили бы катастрофы на фронте. Тут что-то другое. Но что?
    Андрей и сам чувствовал, что его догадка наивна, однако, других доводов у него не было. Он ждал, что скажет Ожогин.
    — Юргенс не может не знать положения дел на фронте — проговорил Ожогин.
    — Это исключено, — охотно согласился Грязнов. — Они же сами теперь пишут в газетах об отступлении. Правда, призывают немцев не падать духом и положиться целиком на фюрера — он, дескать, вывезет...
    Ожогин остановился и посмотрел на Грязнова долгим испытующим взглядом, будто на его лице был написан ответ на возникший вопрос.
    — Признают, что положение серьезное, отступают, сдаются в плен... Значит, вопрос о будущем Германии стоит в траурной рамке. Это — конец! Тогда зачем им нужны мы и подобные нам? Зачем?
    Андрей откинулся на спинку стула, зевнул и проговорил равнодушно:
    — Да, ерунда какая-то получается, ничего не поймешь у них...
    — Не поймешь? Надо понять. Нельзя с закрытыми глазами итти в эту серьезную игру.
    — Нельзя, конечно... — согласился Андрей и стал снова с показным равнодушием просматривать первую страницу газеты «Дейче альгемейне цейтунг».
    — Мне кажется, — заговорил опять Ожогин, — что у них дальний прицел... — Он остановился у окна и посмотрел на серое осеннее небо: оно непрерывно менялось от плывущих сизых облаков — делалось то темнее, то светлее. В оконные стекла бились голые ветви яблони, словно просились в тепло комнаты.
    — Ты читал статью на второй полосе? — неожиданно обратился Ожогин к Андрею и, не дожидаясь ответа, пояснил: — Америка и Англия тянут с открытием второго фронта — в этом Гитлер видит разногласия между союзниками.
    Андрей отложил газету и вопросительно посмотрел на Ожогина. Неужели Никита Родионович все-таки установил причину? Хотя в его словах пока еще нет ничего конкретного, но, несомненно, за ними последуют более ясные, определенные мысли. Уж если Ожогин начал, значит...
    — Ну и что же, — поторопил вопросом друга Андрей, — что вы находите в этом?
    — Сговор... — резко ответил Ожогин.
    — Сговор Германии с Англией и Америкой, вы хотите сказать? — продолжал свою мысль Андрей. — Да... Логично, но нереально в настоящее время. Германия еще сильна. Сильный конкурент Америке не нужен.
    — Сильный сейчас, а к концу войны Германия будет выглядеть иначе, — заключил Ожогин.
    — Позвольте, — удивился Андрей, — зачем же нужен сговор с нищим и обессиленным противником? Его просто берут за шиворот и выбрасывают вон.
    Ожогин улыбнулся.
    — Ты слишком упрощенно понимаешь борьбу.
    Андрей снова хотел возразить. Разгоряченный спором, он встал из-за стола и зашагал по комнате. В это время в парадное позвонили.
    — Что это? — удивился Ожогин.
    — Сейчас узнаем, — ответил Грязнов и вышел.
    Ожогин замер, прислушиваясь к тому, что происходило в передней. Андрей с кем-то разговаривал, голос незнакомый, тонкий. Через каких-нибудь полминуты Грязнов вернулся и, смеясь, объяснил:
    — Какой-то мальчонка предлагает аккордеон.
    — Интересно, — усмехнулся Ожогин и вышел к дверям.
    Там стоял мальчик в стеганом ватнике.
    — Что тебе? — спросил Никита Родионович.
    — Да я по объявлению. Аккордеон вам, что ли, нужен?
    — Да, мне. А ты кто такой?
    — Я сведу вас к дяденьке одному. У него есть хороший аккордеон, — не отвечая на вопрос, проговорил мальчик.
    Глаза ребенка были живыми, любопытными, и это понравилось Ожогину.
    — Что ж, сведи, — согласился Никита Родионович и оглядел паренька с ног до головы.
    Мальчику было лет одиннадцать. Худое, бледное личико глядело из-под большой, падающей на глаза кепки, ватник тоже был, видимо, с чужого плеча; на ногах большие солдатские ботинки. Заметив на себе любопытный взгляд взрослого, мальчонка смутился и опустил глаза.
    — Тогда одевайтесь, я сведу вас к дяденьке, — проговорил он и шмыгнул носом.
    — Я сейчас, — совсем ласково сказал Ожогин, — погоди минутку.
    Никита Родионович быстро вернулся в комнату и, одевая пальто, тихо бросил Грязнову:
    — Ты пойдешь следом за нами.
    — Понятно, — так же тихо ответил Грязнов.
    Когда Ожогин вышел, паренек уже стоял на тротуаре.
    — Идите прямо, прямо по этой улице, — пояснил он, — когда надо будет остановиться, я скажу.
    Никита Родионович крупно зашагал по тротуару, не поворачивая головы. Миновали один квартал, другой, третий. Мальчик шел сзади. Изредка раздавался его тихий кашель. Наконец, приблизившись к Ожогину, мальчик проговорил:
    — Вот около стены дедушка читает газету, подойдите к нему. — Ботинки дробно застучали, и мальчонка перебежал на противоположную сторону улицы.
    Никита Родионович увидел метрах в пятидесяти от себя старика. Вытянув шею, он внимательно читал вывешенную на стене газету. Ожогин подошел к нему и остановился. Некоторое время он наблюдал за читающим, потом спросил:
    — Вы, кажется, продаете аккордеон?
    Незнакомец оглянулся, посмотрел Ожогину в лицо.
    — Да, фирмы «Гонер».
    — Размер?
    — Три четверти.
    — Исправный?
    — Нет. Немного западают два баса.
    — Я могу его посмотреть?
    — Приходите в пять часов на улицу Муссолини номер девяносто два. Я вас встречу.
    — Пока!
    — Всего доброго!
    Старик чуть наклонил голову и зашагал в сторону парка. Ожогин еще некоторое время постоял около газеты, делая вид, что читает ее. Потом медленно направился к дому. Из-за угла появился Грязнов.
    — Ну как? — спросил он взволнованно.
    — Аккордеон найден, — ответил, улыбаясь, Никита Родионович и хлопнул Грязнова по плечу, — теперь начнем играть...

5

    Денис Макарович шел домой сам не свой. Он чувствовал, как учащенно бьется сердце. Давно, давно он не испытывал такого прилива радости. У входа в дом он глубоко вздохнул и, придав лицу безразличное выражение, отворил дверь.
    — Ну и погодка, — сказал он, сбрасывая пальто и усаживаясь на излюбленное место возле печки. — В такой день только кости греть у огонька.
    Пелагея Стратоновна подбросила лузги в печь и с шумом захлопнула дверцу.
    — Рано от холода прячешься, еще зимы нет.
    Денис Макарович принялся растирать колени ладонями рук. Так он делал всегда после прогулки. В сырую погоду ревматизм особенно донимал его.
    — Ничего не поделаешь, старость! Рад бы не жаловаться, да не выходит.
    — Не так уж стар, наговариваешь на себя.
    — Стар, стар, — улыбаясь, возразил Изволин. — Что ни говори, а шестой десяток пошел — полвека со счета долой.
    Пелагея Стратоновна слушала мужа и улавливала в его голосе необычное волнение. Лицо Дениса Макаровича светилось какой-то радостью, даже морщины у глаз, всегда такие глубокие, казалось, разгладились и на губах притаилась чуть заметная улыбка. Хотелось спросить о причинах такой радости, но Пелагея Стратоновна не решалась сделать это. «Сам скажет, он всегда говорит мне», — подумала она, вглядываясь в лицо мужа. Но Денис Макарович молчал. «Значит, нельзя говорить», — решила Пелагея Стратоновна и отвернулась, будто наблюдала за пламенем в печи. Изволин понял настроение жены.
    — Ну что ты, Полюшка? — Он встал и мягко взял жену за плечи.
    Пелагея Стратоновна посмотрела на мужа и ей вдруг захотелось сказать ему что-то хорошее, ласковое. И она сказала об Игорьке все то, что думала много дней одна, о том, что волновало ее материнское сердце.
    — Может, возьмем его к себе?.. Пропадет ведь мальчонка.
    Денис Макарович давно заметил, как тянется жена к малышу, как горячо ласкает его, как заботливо хлопочет о нем. Он и сам привязался к Игорьку, полюбил смышленого, расторопного мальчика. Но жить было трудно. Изволин едва перебивался с женой, и Игорьку, конечно, будет здесь у них не сладко. Осторожно высказал он свои соображения жене.
    — Хорошо будет, — ответила взволнованно она, — сам увидишь. — И уже подкупающе, совсем тихо и тепло, добавила: — Люблю его, как родного...
    Денис Макарович привлек к себе седую голову жены и увидел в ее глазах радостную слезу.
    — Возьмем сегодня же, — твердо сказал он.
    На шкафу звонко тикали часы. Денис Макарович поднес их к свету — стрелки показывали без пяти пять. Он вышел на крыльцо. На улице было еще довольно людно, но Денис Макарович сразу же заметил приближающегося к дому покупателя аккордеона. «Не терпится, видно. Раньше времени пришел», — подумал он и, открыв наружную дверь, пригласил гостя войти.
    В голове Дениса Макаровича еще копошились кое-какие сомнения: «Неужели не от Иннокентия? Может быть, что худое стряслось, а я, дурень, радуюсь». Но он старался отогнать их.
    Когда Ожогин вошел в комнату, Денис Макарович, захлопнув дверь, сразу же спросил:
    — От кого?
    На Ожогина смотрели внимательные и, судя по легкому прищуриванию, немного близорукие голубые глаза. Седые обвисшие усы придавали лицу Изволина выражение мягкости, доброты. Время и жизненные невзгоды оставили на нем неизгладимый след.
    Прежде чем ответить. Никита Родионович бросил взгляд на стоявшую в дверях Пелагею Стратоновну. Денис Макарович заметил движение гостя и улыбнулся:
    — Это жена! Говорите свободно... От кого вы?
    — От Иннокентия Степановича...
    Горячая волна радости разлилась по телу Изволина и подступила к сердцу.
    — Родной вы мой! — с волнением произнес Денис Макарович и принялся, по русскому обычаю, обнимать и целовать смущенного и не менее его взволнованного Ожогина. — Родной вы мой! Никак не ожидал... передумал сколько. Значит, жив Иннокентий Степанович?
    — Жив, здоров, крепок, хорошо выглядит и бьет фашистов, — ответил громко Ожогин.
    — Тише! Тише! — произнес Изволин и, подойдя к двери, потянул на себя ручку. — У нас тише надо говорить — соседи не того, — он сделал рукой неопределенный жест.
    — Денис, — с укором в голосе сказала Пелагея Стратоновна. — Да ты раздень, усади человека.
    — Пелагея Стратоновна... жена моя... знакомьтесь, — опомнившись, сказал Изволин, помогая Ожогину снять пальто.
    Никита Родионович поклонился и пожал Пелагее Стратоновне руку.
    — Садитесь... садитесь... — подставил стул Денис Макарович, — от радости не знаю, с чего начать. Есть хотите?
    — Нет, спасибо, сыт, — ответил Никита Родионович, с интересом наблюдая за хозяином.
    — Когда от Иннокентия Степановича?
    — Пятнадцатого сентября.
    С большим вниманием слушал Изволин рассказ Ожогина о боевой жизни Кривовяза и его партизан. Перед ним вставал Иннокентий Степанович таким, каким он видел его в последний раз, в тревожную июньскую ночь. Обняв на прощание друга, Кривовяз сказал тогда: «Не падай духом, старина. Поборемся. Я там, в лесу, ты тут. Еще посмотрим, кто кого. Придет наш день, встретимся. Пусть Полюшка тогда такие же вареники сготовит. Покушаем и вспомним дни боевые».
    Ожогин подробно объяснил, с каким заданием явились он и его друг Грязнов к Юргенсу. Рассказал все без утайки, как и рекомендовал сделать Кривовяз.
    Началось все с того, что партизаны Кривовяза одиннадцатого сентября наткнулись на двух людей, направляющихся в город. Их допросили, и оказалось, что они имеют письмо к некоему Юргенсу. В письме было сказано следующее:
    «...Более надежных людей (назовут они себя сами) у меня сейчас нет. Оба знают немецкий язык, имеют родственников в далеком тылу и готовы служить фюреру. Здесь их никто не знает, они не местные, а теперь, с вашего позволения, о них совсем забудут. Ваш Брехер».
    Иначе говоря, два брата-предателя Зюкины. Семен и Валентин, шли добровольно на службу к немцам и характеризовались как надежные люди. Партизаны решили использовать удачный случай и подослать к немцам Ожогина и Грязнова.
    Денис Макарович пришел в восторг от плана Кривовяза.
    — Но положение ваше опасное, — заметил он, — тут надо иметь и выдержку и смекалку. День и ночь прислушивайся и обдумывай, что к чему.
    За беседой незаметно шло время. Пора было расставаться.
    — Да, кстати, — вспомнил Ожогин, — а как же быть с аккордеоном? Ведь он нам и в самом деле нужен.
    Денис Макарович лукаво подмигнул и вышел в другую комнату.
    На улице спускались сумерки. Ожогин подошел к окну. Его взгляд остановился на двух людях, стоящих около крылечка. Один был маленький, горбатый, другой — упитанный, среднего роста, пожилой с виду.
    — Что это за люди? — спросил Ожогин.
    — Где? — отозвался Изволил из другой комнаты.
    — Около вашего дома.
    Изволим вышел и, приблизив лицо к стеклу, глянул на улицу.
    — Плохие люди... Горбун — агент гестапо, а второй — мой сосед. Тоже предатель. Друзья они. На их совести много советских людей.
    Горбун и сосед Изволина, счистив грязь с подошв, поднялись на крыльцо. Когда их шаги стихли в коридоре, Денис Макарович раскрыл принесенный футляр и вынул аккордеон.
    — Вот вам и музыка, — сказал он, рассмеявшись. — Нас на мякине не проведешь.
    Никита Родионович увидел красивый, с белыми и черными клавишами, инструмент.
    — Фирмы «Гонер», размер три четверти, — продолжал Денис Макарович, — и басы не западают, совершенно новенький. Его привез мне сын из Риги в сороковом году.
    — У вас есть сын?
    — Тсс... — Денис Макарович приложил палец к губам и, оглянувшись, грустно добавил: — Есть, есть... Расскажу как-нибудь и о нем... Не все сразу.
    Ожогин не настаивал. Отстегнув ремешок, он стал осматривать аккордеон. В этот момент дверь без стука открылась, и в комнату вошел сосед, которого Никита Родионович только что видел в окно в компании горбуна.
    — У вас гость, оказывается? — произнес он и развел руками.
    — Да, покупатель, — ответил Изволин и представил вошедшего: — Мой сосед по дому, познакомьтесь.
    Никита Родионович вложил аккордеон в футляр, встал и, посмотрев в глаза соседа, подал руку.
    — Трясучкин, — назвал себя вошедший.
    — Ожогин.
    Рука у Трясучкина была потная, и Ожогину показалось, что он прикоснулся к чему-то мерзкому.
    — Я за табачком, Денис Макарович, — потирая руки, заговорил Трясучкин, — одолжите немножко. Гость пожаловал, а у меня весь вышел.
    Никита Родионович вынул портсигар, наполненный сигаретами, открыл его и подал Трясучкину.
    — Прошу.
    — Батюшки мои! — воскликнул тот, — настоящие сигареты. Мне даже неудобно.
    — Берите, берите, у меня еще есть и знаем, где взять.
    — Смотрите! — растянув красное лицо в улыбку, удивился Трясучкин. — Премного благодарен. Приятное знакомство. — Он захватил с десяток сигарет. — Надеюсь, еще увидимся. Спасибо.
    Неуклюже повернувшись, Трясучкин вышел.
    — Пройдем в ту комнату, — предложил Изволин, — поторгуемся.
    Пелагея Стратоновна, занимавшаяся починкой старых брюк, перешла в переднюю комнату.
    — Темно уже, — проговорила она, — окна завесить, что ли?
    — Завесь, завесь, — согласился Изволин. — Придется при коптилке посидеть, в наш район света не дают.
    Пелагея Стратоновна принесла коптилку, сделанную из консервной банки, и зажгла фитилек. Коптилка светила тускло, неприветливо; комната сразу потеряла свой уют.
    Денис Макарович вполголоса заговорил о своем соседе — Трясучкине. Он рассказал, что коридор разделяет их дом на две одинаковые двухкомнатные квартиры. Трясучкин занимает вторую половину Он столяр-краснодеревец и хорошо знает дело. До прихода немцев квартиру занимала жена районного военного комиссара. Райвоенком ушел в партизаны, а жену с дочерью оставил в городе. Трясучкин пронюхал об этом, донес, и в декабре сорок первого года мать и дочь арестовали. О них так и не удалось ничего узнать, они пропали бесследно. Управа передала квартиру Трясучкину Он сейчас работает в управе по специальности. У Трясучкина есть жена и дочь — переводчица гестапо.
    — Опасное соседство... — покачал головой Ожогин.
    — Нисколько!
    Ожогин удивленно поднял брови.
    Денис Макарович еще раз подтвердил, что соседство нисколько не опасное. После того, как Трясучкин вселился в квартиру, совершенно прекратились всякие визиты немцев и полицаев, и Изволин стал жить спокойно. До знакомства с Трясучкиным он ходил на регистрацию в комендатуру еженедельно, а тот устроил так, что теперь Изволин ходит только раз в месяц. Как ни странно, но соседство полезное.
    Вот друг Трясучкина — горбун, тот опасен. Он давно живет в городе, почти всех знает, замечает сразу каждого нового человека, сообщает о нем гестапо. Он предал уже нескольких советских патриотов. Изволин боится горбуна больше, нежели Трясучкина. Трясучкин глуп, доверчив, а горбун не без ума и очень хитер.
    — А как вы живете вообще? — поинтересовался Ожогин.
    Денис Макарович на мгновение задумался, нахмурил изрезанный морщинами лоб.
    — Похвалиться особенно нечем, — ответил он и грустно улыбнулся. — По специальности я настройщик, а доходы сейчас у меня небольшие. Кое-как перебиваемся, да ведь нас всего двое...
    — Не скромничаете? — заметил Ожогин. — Трудно ведь.
    Денис Макарович стукнул несколько раз ладонью по столу и посмотрел прямо в глаза Ожогину.
    — А кому не трудно? Я имею в виду, конечно, честных людей, — добавил он.
    — Хотя бы мне с Андреем, — сказал Ожогин. — Мы пока ни в чем не нуждаемся.
    — Возможно, — согласился Денис Макарович, — но дорожка, по которой вы идете, очень узка, а пропасть под ней страшенная. Положение у нас разное.
    — Да, пожалуй, так, — согласился Ожогин.
    — Нашей слежки за собой не заметили? — спросил неожиданно Изволин.
    Никита Родионович помотал головой.
    — А разве вы и слежку за нами уже ведете?
    — Значит, ловко работают мои ребята, — улыбнулся Денис Макарович. — О вашем доме они мне несколько раз докладывали. Пронюхали, что новые жильцы объявились, а кто такие — мы не поняли.
    Оба засмеялись.
    Просидели за беседой добрых два часа. Когда Ожогин вышел из дома, на улице была уже ночь. Луч прожектора прочертил по небу огненную полосу, осветил на мгновение город и погас. Никита Родионович повесил на плечо аккордеон и зашагал по мостовой.

6

    Приближалось время занятий. Андрей особенно не любил первого урока — у Кибица. Поэтому еще с десяти часов вечера, лишь только встали из-за стола после ужина, он принялся отводить душу по адресу радиста. Как обычно, Никита Родионович молча посмеивался и лишь изредка вставлял обычную фразу:
    — На учителей жаловаться нельзя, грешно...
    — Учитель учителю рознь...
    Ожогин лукаво подмигивал:
    — Ну понятно, учитель музыки — исключение.
    Вечер складывался как обычно: повторение уроков, затем путешествие по грязи на квартиру Кибица, затем к Зоргу. Никита Родионович уже собрал разложенные на столе детали радиоприемника и хотел одеваться, как неожиданно услышал за окном топот бегущего человека. Шаги замерли и через минуту раздался сильный стук. Кто-то немилосердно бил кулаком в дверь.
    Друзья переглянулись. В такой поздний час, когда город уже спал, гостей ждать было трудно. Да и никто к ним, кроме Игорька, еще ни разу не заходил.
    Стук становился все настойчивее.
    Запалив о свечу маленький огарок, Андрей пошел в переднюю.
    — Кто? — спросил он громко.
    — Откройте! Спасите, если вы честные люди... за мной погоня, — отозвался умоляющий голос за дверью.
    Грязнов, не раздумывая, повернул ключ, откинув цепочку. На нею навалился маленький человек с бледным, окровавленным лицом.
    — Спасите... спасите... — хрипел он исступленно, — я коммунист... — Сделав шаг, человек упал навзничь.
    Андрей растерялся. Незнакомец лежал на полу и глухо стонал.
    На улице вновь послышались шаги. Андрей быстро захлопнул дверь и накинул цепочку.
    — Никита Родионович! — позвал он. — Идите скорее сюда!
    Ожогин вбежал на шум. Увидев лежащего на полу человека, он, пораженный, остановился.
    — Говорит — коммунист... просит спасти... — сказал Грязнов.
    Никита Родионович взял из рук Андрея свечной огарок, наклонился над лежащим и осветил лицо. Что-то знакомое было в нем. Где же он видел этою человека? И тут же узнал, когда заметил горб, выпиравший из-под пальто на спине. Это был тот самый горбун, гестаповский агент, которого он видел возле дома Изволина. Гестаповский агент — и вдруг коммунист! Предатель, погубивший, по словам Дениса Макаровича, много советских людей, ищет спасенья! Тревожная догадка мгновенно пришла в голову.
    — Что будем делать? — растерянно спросил Андрей. — Что мы стоим?
    Да, Андрей прав. Действительно, стоять нечего, надо что-то делать. Андрей, конечно, не знает, кто ввалился к ним в дом под видом коммуниста. Никита Родионович забыл сообщить ему, при каких обстоятельствах он видел горбуна.
    — Бери, понесешь... — бросил Никита Родионович и открыл дверь в комнату.
    Горбун не шевелился.
    — Он, кажется, умер, — тихо сказал Андрей, когда горбуна внесли и положили на пол в зале.
    — Возможно, — согласился Ожогин. — Но, так или иначе, его надо припрятать. А куда?
    В зал вбежала перепуганная хозяйка и остановилась как вкопанная. Она вскрикнула, перекрестилась и, закрыв лицо руками, бросилась в свою комнату
    «Но куда спрятать? Куда?» — думал Ожогин. Он посмотрел на сундук: мал и, к тому же, только сегодня хозяйка заполнила его всяким барахлом. Глаза остановились на тахте. Никита Родионович быстро подошел и поднял пружинный матрац. Открылся пустой вместительный ящик.
    — Правильно... только сюда, — проговорил Грязнов, еще не пришедший в себя от волнения.
    Горбуна опустили в ящик. Он не издал ни стона, ни вздоха. Попрежнему казалось, что жизнь покинула его. Опустили матрац.
    — А сейчас я придумаю, как нам получше упрятать его, — громко сказал Ожогин.
    Он подошел к вешалке, набросил на себя пальто, одел шапку и пальцем поманил к себе Грязнова. У самых дверей он шепнул Андрею:
    — Он предатель, агент гестапо. Подробности я после тебе расскажу. Сейчас нельзя терять ни минуты. Юргенс хочет проверить нас, я постараюсь оставить его в дураках...
    Он открыл наружную дверь и вышел.
    На улице было темно. Пощупав карман и убедившись, что пропуск на месте, Никита Родионович чуть ли не бегом бросился в сторону кинотеатра. Там в фойе висел телефон общего пользования, а он как раз и нужен был Ожогину.
    А в голове толпились беспокойные мысли. Неприятен сам по себе факт. Коль скоро Юргенс решился проделать над ними такой «опыт», значит, он в них не уверен. Это уже плохо. Хуже будет, если Ожогин не успеет осуществить то, что задумал, прежде, чем в дом явятся люди Юргенса. Что они явятся, в этом у него сомнений не было. Вопрос — когда. Сейчас? Завтра? Послезавтра? Но тянуть им нет смысла.
    Вот и кинотеатр. Ожогин прошел три квартала так быстро, что сам удивился. Билетерша пропустила его внутрь по пропуску. Набирая номер, Никита Родионович желал только одного — застать Юргенса на месте. И, на счастье, в трубке послышался его голос.
    — Есть чрезвычайно срочное дело, — задыхаясь от быстрой ходьбы, выпалил Ожогин.
    — Что такое? Говорите...
    — Не могу... Необходимо ваше вмешательство.
    — Хм... Ну и что же вы хотите?
    — Чтобы вы немедленно подъехали к кино... я вас здесь буду ждать.
    — Что, что?
    — Вы слышите меня?
    — Слышу... слышу... чрезвычайное, говорите?
    — Да... да... да...
    — Сейчас подъеду.
    Никита Родионович облегченно вздохнул, вытер влажное лицо, закурил и только сейчас заметил, что в фойе никого нет. Шел, видимо, последний сеанс. Из зрительного зала доносились звуки музыки, голоса. Посмотрел на часы. Прикинул, что ранее чем через пять — семь минут Юргенс не подъедет. Значит, сигарету можно выкурить здесь.
    Юргенс, наверное, уже догадался, что провокация сорвалась. Возможно, рад этому, возможно, огорчен. Судя по его голосу, он не ожидал звонка, но не на таких напал. Хотя, собственно, если разобраться поглубже, то провокация могла бы и удасться, если бы не пришлось увидеть ранее горбуна. Вот оно как бывает. Тут ухо надо держать востро. Господа фашисты не особенно разбираются в средствах.
    Когда Ожогин вышел из дверей, около кинотеатра остановился автомобиль. За рулем сидел Юргенс.
    — Что случилось? — опросил он.
    Никита Родионович коротко доложил вое как было.
    Юргенс молчал. Трудно было сказать, какое впечатление произвело на него сообщение Ожогина. Лицо немца скрывала темнота. После длительной паузы он вновь опросил:
    — Он сам сказал, что коммунист?
    — Да, сам.
    — Вы его раньше не встречали?
    — Никогда.
    — Садитесь...
    А в это время перед Грязновым уже стояли два гестаповца и переводчик. И сейчас Андрей не знал, как поступить. Поспешно ушедший Никита Родионович не успел сказать, что надо делать Грязнову.
    — В вашем доме укрылся коммунист, — сказал переводчик.
    Грязнов пожал плечами и выразил на лице удивление. Его не было дома. Он только что пришел и вообще не понимает, о чем идет речь.
    — Вирешь! Где спрятаиль? — взвизгнул один из гестаповцев.
    Грязнов вторично поднял плечи. Ему непонятно, что от него хотят. Ни о каком коммунисте он не имеет ни малейшего понятия. Господа, повидимому, ошиблись, попали не в тот дом.
    — Молчать!.. Пес!.. Паршиванец!.. — Гестаповец замахнулся автоматом, но не ударил. — Искайть... Верх... низ... всему искайть...
    Переводчик и второй гестаповец, мигая карманными фонариками, начали шарить по всему дому, а когда вернулись в зал, из столовой донеслись шаги. В комнату вошли Юргенс и Ожогин. На Юргенсе была тяжелая драповая шинель со знаками различия штурмбаннфюрера и нашивками «СС».
    Гестаповцы вытянулись, замерли в неподвижных позах.
    — Где? — коротко бросил Юргенс, не вынимая рук из карманов.
    Ожогин посмотрел на Грязнова и кивнул головой в сторону тахты.
    Андрей быстро поднял матрац, и из ящика со стоном вылез горбун.
    — Вы кто? — спросил его Юргенс на чистом русском языке.
    — Я коммунист... бежал из тюрьмы... хотел спастись... а они... они... — он поочередно посмотрел на Ожогина и Грязнова.
    Лицо Юргенса скривила брезгливая гримаса.
    — Уберите эту дрянь, — приказал он гестаповцам и, к их несказанному удивлению, пожал двум русским руки. — Отлично! Зер гут! Я поехал.
    Вслед за ним гестаповцы вывели под руки обескураженного горбуна.
    А Юргенс ехал домой злой и в то же время торжествующий. Ожогин ошибался, думая, что провокацию организовал он.
    Но если Ожогин мог ошибиться в том, кто является ее инициатором, то уж Юргенс безошибочно знал, что это дело рук начальника отделения гестапо Гунке. Какого дьявола этот Гунке лезет к людям Юргенса? У гестапо своих дел хватает, и незачем Гунке совать нос в дела «СС». А он совал и сует. Он хочет доказать, что сам умник, а остальные дураки. Хочет скомпрометировать Юргенса, подложить ему свинью, донести кому следует, что агентура Юргенса не проверена. Юргенс злобно покусывал губы. Хотелось заехать сейчас к Гунке и смазать его по физиономии. Пусть знает свою помойку и не лезет в чужую. В то же время Юргенс торжествовал. Не удалось старой галоше обвести его вокруг пальца. Сорвалось. В дураках остался Гунке, да еще в каких. Тоже — начальник гестапо. На что он рассчитывал? Думал, наверное, что Юргенс держит около себя всякую шантрапу вроде этого ею горбуна. И ничего Гунке умнее не придумал, как подослать под видом коммуниста такого идиота. «Из тюрьмы бежал.» Дурак, дурак! Да кто из здравомыслящих людей поверит, что из немецкой тюрьмы можно убежать? Где это видано? Ну, уж теперь этому горбуну не сдобровать. Гунке с него три шкуры спустит, хотя плохо ли, хорошо ли, но свою роль он сыграл.
    Вернувшись домой, Юргенс решил было позвонить Гунке по телефону и «поздравить его», но потом раздумал. Пусть Гунке узнает о провале от своих же сотрудников и от того же горбуна. Юргенс принял и второе решение: Ожогину и Грязнову сказать, что они действительно помогли изловить коммуниста. Зачем им знать, что между гестапо и «СС» идет грызня.
    Кибиц в этот раз был в особенно скверном настроении. Ворчал, ругался, и друзья вздохнули с облегчением, когда урок закончился и они смогли покинуть грязную нору своего инструктора.
    Несмотря на поздний час, жена Зорга не спала и сдержанно ответила на приветствие друзей кивком головы.
    — Ты не устала, Клара? — тихо спросил ее Зорг.
    О нет! Откуда он взял, что она устала. Наоборот, она даже не прочь послушать, и Клара уселась на диван с книгой в руках.
    Во время занятий неожиданно явился Юргенс. Он поцеловал руку жене Зорга и, не снимая пальто и шапки, сел около нее на диван.
    Друзьям он сказал:
    — Вы сделали большое дело. Этот горбатый тип оказался опасным преступником. Из гестапо звонили, что он во всем сознался и называет сообщников. А теперь продолжайте, я послушаю. — Откинувшись на спинку дивана, Юргенс закурил.
    Минут десять занятия шли в присутствии шефа, затем он, распрощавшись, ушел. Вскоре начали собираться и Ожогин с Грязновым. Когда они уже оделись, жена Зорга пошла в спальню и возвратилась оттуда с тетрадкой, свернутой в трубку.
    — Это ноты, — сказала она мужу, — о которых я тебе говорила.
    — Помню. Что же, попроси!
    — Господин Ожогин, это ноты с русским текстом. Я прошу вас сделать перевод, — и она подала трубку Ожогину.
    Никита Родионович спрятал тетрадь в карман пальто и молча поклонился.
    Когда дома он развернул тетрадку, в ней, кроме нот, оказались два листка бумаги, исписанных женской рукой. На одном было выведено:
    «Постарайтесь быть наблюдательнее, господин Ожогин. Стихотворение переведите и оставьте себе».
    — Ты что-нибудь понимаешь, Андрей? — спросил Никита Родионович.
    Тот прочел записку, сдвинул брови и замотал головой.
    Нет, он абсолютно ничего не понимает. Может быть, все станет ясно после перевода стихотворения?
    — Попробую... это недолго... — сказал Ожогин.
    Перевести стихотворение оказалось не так просто, и Никита Родионович повозился основательно. Оно начиналось так:
Ищите женщину во всем, что чисто, ясно,
Как чист весенний день, как ясен небосвод;
Во всем, что радостно, безгрешно и прекрасно,
В чем нет нужды, нет горя и забот.

Ищите женщину во всем, что мрачно, грязно,
Как грязен тучи цвет, как ночь без звезд мрачна;
Во всем, что холодно, порочно и невзрачно,
Где сеет зло и слезы сатана...

    — А теперь тебе яснее стало?
    — Нисколечко, — сознался Андрей.
    — Ума не приложу, — пожал плечами Никита Родионович.
    — Флирт, что ли? — нерешительно сказал Грязнов.
    Ожогин только сдвинул брови, но ничего не ответил.
    — Придется послушать совета и постараться быть наблюдательнее, — продолжал Андрей. — вообще же тут палка о двух концах.
    — Да-а, — многозначительно протянул Ожогин, укладываясь в постель. — Поживем — увидим.

7

    Короткий день давно угас. На густой вековой лес спустилась ночь, полная таинственных звуков. Глухо, неспокойно гудят деревья. Небо темнее леса, темнее земли. По нему бродят сполохи, тревожные вспышки. Тяжко вздыхает топкое болото. В зарослях заунывно стонет выпь. Глухо. Тягостно. Мрак до того густ, тяжел, что кажется, будто что-то ощутимое, твердое давит на грудь.
    Преодолев чащу, Сашутка вышел на шоссе, остановился и тяжело перевел дух. С минуту он всматривался в чуть светлеющую в стене леса просеку дороги, прислушиваясь к тишине. Рядом что-то с шумом упало в чащу. Сашутка вздрогнул, сердце тревожно застучало. Но через мгновение испуг исчез, Сашутка ясно расслышал хлопанье крыльев. Он зашагал дальше. Пройдя с километр шоссейной дорогой и не встретив ни души, Сашутка сошел на большак.
    Четыре дня брел лесом Сашутка. Измученный дорогой, он медленно передвигал ноги. Вчера вечером кончился запас сухарей, и вот уже сутки, как он не держал ничего во рту. Голод давал себя знать — Сашутка чувствовал все усиливающуюся тошноту.
    Большак вывел к пролеску, а потом к зимнику, сплошь поросшему, увядшей травой. Но вскоре пришлось и с ним расстаться. Сашутка свернул на едва заметную извилистую тропку. Часто она терялась, и он вынужден был нагибаться и отыскивать ее на ощупь. Тропка привела к небольшому озеру. На его зеркальной поверхности отражались редкие звезды.
    — Ну и темень, пропасть можно, — промолвил Сашутка вслух. Отойдя в сторону, он лег на влажную траву и сжался в комок.
    Утомленное, ослабевшее тело жаждало отдыха, и Сашутка быстро уснул. Его разбудил предрассветный холод. Он встал и снова зашагал по лесу. Дорога была густо усеяна опавшими сосновыми иглами. Роса капельками поблескивала на ветвях деревьев. Сашутка глубоко вдыхал в себя студеный воздух, наполненный терпким запахом хвои. Вот и большая поляна, помеченная на карте. Но обозначенной на карте маленькой деревеньки нет. От нее остались только одинокие трубы: деревню спалили немцы. Не останавливаясь на пепелище, Сашутка снова углубился в лес. Через него вела теперь малоезженная дорога. Сашутка зашагал быстрее, хотя отяжелевшие, точно налитые свинцом, ноги плохо слушались.
    Дорога тянулась к протоке. В темнозеленой воде плескалась рыба. Сашутка наклонился над водой, с жадностью голодного человека стал следить за игрой карпов. Рыбы вились у берега, едва уловимые взглядом. Нацелившись, он окунул пальцы в воду и горько улыбнулся, — вода отражала только перевернутые вниз кронами деревья, а карпов уже не было — они исчезли. Повторив попытку несколько раз, Сашутка встал, огорченно вздохнул и двинулся дальше. Он вошел на колеблющийся мостик, неизвестно кем и когда перекинутый через протоку. Прогнившие жердочки под его тяжестью сильно прогнулись. Теперь стало видно, где протока соединялась с болотом, покрытым черной осокой. В нем слышался крикливый гам птиц, готовящихся к перелету.
    Увидев отягченную красными гроздьями рябину, Сашутка сошел с дороги. Жадно срывая пучки ягод, он заталкивал их в рот целыми пригоршнями, глотал, захлебываясь соком. Во рту стало горько и терпко. Сашутка опустился на землю. Тянуло ко сну. Усталость сковывала движения. Казалось, стоило только лечь, и он мгновенно заснет. Напрягая усилия, Сашутка поднялся и сделал несколько шагов. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Он протянул руку к тоненькой надломленной сосенке и оперся на нее. Стало немного легче.
    — Надо итти, — шептали губы, — надо итти...
    Путь преградила большая гадюка, переползавшая дорогу. Сашутка невольно вздрогнул. Молча, не двигаясь, наблюдал он, как змея торопливыми судорожными движениями уносила свое тело в заросли.
    Крутом — картина осеннего увядания. Листья светолюбивых берез и разлапистых кленов сплошь покрыты золотом. Еще не сдаются орешник и густой хмель. Они ютятся в оврагах, и листья их едва покрыты желтизной.
    Сашутка пересек овражек и спустился к гремевшему на дне его ключу. Пить не хотелось, мучил голод, но надо было наполнить пустой желудок, сжимающийся от колик. Сделав несколько жадных глотков студеной воды, Сашутка поднялся и посмотрел на руки. Они были покрыты многодневной грязью, исхлестаны, изодраны в кровь. Он помыл их в прозрачной воде, вытер о траву...
    Дорога постепенно перешла в обычную тропку. Опять на пути встретилось большое болото, густо покрытое ковром кувшинок.
    Сашутка вынул из-за пазухи кусок пятиверстки и всмотрелся в нее. Шел верно — приметы совпадали. Он приблизился вплотную к болоту. Тут гибель. Стоит только шагнуть, и неминуемая смерть. Никто не спасет.
    Болото было безмятежно спокойно. Не хотелось верить, что под манящим бархатистым покровом таятся бездонные зыби.
    Сашутка осторожно ступил ногой на край болота. Почва заколыхалась, точно живая.
    «Кругом лес, в середине болото, а в болоте бес», — мелькнула в его голове старая лесная поговорка.
    Сашутка совсем выбился из сил. В нем боролись два противоположных желания: итти и лечь. Лечь хоть на пять, десять минут.
    Лес, болота, протоки, озера, поляны с большими проплешинами, золотистые березовые рощицы, опять лес, лес и лес...
    В глубине сознания стучалась мысль: «Останавливаться нельзя». Сашутка шел неровной, тяжелой походкой и в такт шагу твердил упрямо одно слово:
    — Вперед... вперед...
    Вдруг нестерпимая боль полоснула желудок. Сашутка со стоном упал на колени и уткнулся головой в землю. Мозг заволокло густым туманом, мысли спутались в беспорядочном клубке. Хотелось плакать, кричать. Он чувствовал, как мгла окутывает его, как тело сдается, слабеет и он перестает понимать окружающее.
    Сашутка протянул вперед руки, но они встретили только пустоту. Ему показалось, что он падает в бездну, бесконечную ночь. И он забылся...

8

    В комнате у Изволиных было тепло. Раскаленная железная печь гудела. Пелагея Стратоновна то и дело подбрасывала лузгу. Игорек сидел у окна над книгой, запустив обе руки в свои льняные кудри. Денис Макарович занимал гостей разговором. Ожогин слушал, изредка поглядывая на него. Его поражала энергия старика. Столько испытаний, столько тягот пережил он и, несмотря на все это, сохранил бодрость.
    — Зачем вы так рано встаете, Денис Макарович? — спросил Ожогин, воспользовавшись паузой.
    Денис Макарович улыбнулся. Его ревматизм мучает — раз, и жить он хочет — два. Ведь чем больше спишь, тем меньше живешь по-настоящему. А он и так рановато выполз на свет божий, поторопился. Надо бы хотя на десяток лет позднее. Вот и увидел бы тогда, как будет выглядеть наша земля после того, как прогонят немцев.
    — Вы и так увидите, — заверил его Ожогин.
    — Как сказать, дорогой...
    — Чего там, «как сказать», — вмешалась Пелагея Стратоновна. — Вечно ты себя раньше времени в гроб кладешь.
    — Денис Макарович просто шутит, а сам, небось, планирует житье лет на тридцать вперед, — усмехнулся Ожогин.
    Денис Макарович прищурил один глаз и почесал за ухом. Да, жить, конечно, хочется. В этом он может признаться откровенно.
    Пелагея Стратоновна стала разливать чай. На столе появились мед и маленькие пшеничные булочки. За последнее время в доме Изволиных заметно улучшилось питание. Ожогин и Грязнов, чем могли, помогали семье патриотов. Никита Родионович получил три килограмма муки за изготовление вывески, Грязнов пока что заработал уроками музыки только кувшин меду. Все это они принесли Изволиным.
    Теперь семья Дениса Макаровича увеличилась — в нее пришел Игорек.
    За чаем разговорились о положении на фронте. Изволин был хорошо осведомлен о продвижении частей Красной Армии на запад. Он назвал все пункты, занятые за последние месяцы.
    Когда Пелагея Стратоновна ушла во вторую комнату, Денис Макарович пересел поближе к Ожогину и Грязнову и сказал, что имеет к ним дело.
    Друзья насторожились. Денис Макарович впервые обратился к ним с просьбой. Изволин начал рассказывать.
    Его сын Леонид пришел в город с рацией и должен был наладить связь подполья с партизанами и «большой землей». Его спрятали во дворе дома одного из подпольщиков, в старом погребе, где он сейчас и находится. Первый месяц все шло хорошо, поддерживалась двухсторонняя связь, а потом вдруг передатчик вышел настроя. Леонид долго копался, но наладить передатчик не смог. Помогали другие патриоты, но все безуспешно. Сейчас работает только приемник. Благодаря ему советские люди знают о всех событиях на фронте и за линией фронта. Но одного приемника недостаточно. Нужен передатчик. А ведь Ожогин говорил, что они изучают радиодело. Может быть, и наладят.
    Никита Родионович пообещал сделать все, что в их силах.
    — Придется вам с сынком познакомиться, — сказал тихо, чтобы не услышала жена, Денис Макарович.
    Когда друзья собрались уже уходить, неожиданно открылась дверь, и в комнату вошел Трясучкин. Он был навеселе и не совсем уверенно держался на ногах.
    — Вот вы где замаскировались! — засмеялся он, подавая руку Ожогину. — Рад, рад видеть! Денис Макарович, — обратился он к Изволину, — прошу всех ко мне, твои гости — мои гости.
    Ожогин и Грязнов начали отказываться, ссылаясь на занятость.
    Трясучкин запротестовал. Никаких объяснений он не принимает. Он человек простой, сам не стесняется и всем то же советует.
    Друзья остановились в нерешительности. Изволин нашелся. Он пообещал зайти и привести с собой своих гостей.
    — Ну, смотри, Денис Макарович, — Трясучкин погрозил пальцем, — срок десять минут. — И он вышел.
    — С волками жить — по-волчьи выть, — тихо произнес Изволин. — Эта шкура нам еще пригодится, мы и от нее оторвем соответствующий клок. Отношений портить не следует. Пойдем, посидим, он поговорить любит, может, чего и сболтнет.
    Доводы Дениса Макаровича были резонны. Отказываться от дружбы с Трясучкиным не следовало. Мало ли что может случиться.
    В квартире Трясучкина играл патефон. На большом столе, покрытом белой скатертью, стояли редкие по тем временам блюда: заливная рыба, холодец, сало, сливочное масло, жареные куры, несколько сортов колбас, соленье, настоящая московская водка в бутылках и наливка в графинах. На лице Ожогина появилось изумление.
    Денис Макарович пожал его локоть и предупредил, что удивляться нечего. Трясучкин ищет жениха для дочери. У девицы двадцать девять годков за спиной. Романов у нее на глазах всего города было немало, а вот мужа никак не подцепит. Поэтому создается «обстановка».
    Кроме самого Трясучкина, в комнате оказались еще четыре человека: жена его Матрена Силантьевна — бесформенная туша; дочь Варвара Карповна — крупная блондинка с подкрашенными бровями, пышными формами и дерзким взглядом; подруга Варвары, некая Валя, — таких же лет девица с пугливым выражением глаз, и, наконец, кого никак не ожидали увидеть ни Ожогин, ни Грязнов, — горбун. Тот самый горбун, который явился на квартиру друзей под видом коммуниста. Но они не подали виду, что узнали его.
    Матрена Силантьевна пригласила всех к столу.
    Варвара Карповна окинула взглядом Ожогина и Грязнова, как бы оценивая их, и решительно заявила, что Никита Родионович будет сидеть рядом с ней, а Грязнов — с ее подругой.
    Горбун или не узнал в друзьях своих «спасителей», что было сомнительно, или, по их примеру, делал вид, что не узнает. Он не сводил глаз с Варвары Карповны и не обращал внимания на Ожогина.
    Матрена Силантьевна разместила свое огромное тело на стуле в конце стола и громко вздохнула.
    — Ну, чего шары выкатил? — обратилась она к мужу. — Угощай гостей!
    Трясучкин засуетился, потянулся в спешке к водке, зацепил рюмку, та ударилась о тарелку и разбилась. Трясучкин растерялся и виновато посмотрел на жену
    Матрена Силантьевна выдержала небольшую паузу, как бы собираясь с духом, и выпалила всердцах:
    — Чорт окаянный! Руки тебе повыкручивать, непутевому, надо. Чем ты смотришь только? Склянки-то хоть убери...
    — Можно немного повежливее? — не сдержалась Варвара Карповна. Ей не хотелось, чтобы новые гости сразу познакомились с нравами этого дома.
    — А твое дело сторона, — огрызнулась мать, — тоже, кукла!
    Привыкший, видимо, к подобным сценам горбун громко произнес:
    — Только без ссор... только без скандалов.
    — А тут никто и не скандалит, — обрезала Матрена Силантьевна. — Разливай-ка лучше водку.
    — Водка наистрашное зло, — начал горбун, беря бутылку, — страшнее и нет ничего. Но коль скоро я ни себе, ни вам добра не желаю, давайте ее пить. За встречу! — объявил он, поднимая рюмку.
    — Языкастый ты больно, — буркнула Матрена Силантьевна, умело опрокинула в рот содержимое рюмки, крякнула по-мужски, рассмеялась: — Так-то лучше! — и принялась за еду.
    Водку Трясучкин не пил, а неторопливо сосал. Опорожнив рюмку, он кривил удивленно губы и вопросительно посматривал на нее, как бы спрашивая, что в ней было. Так он поступал после каждой рюмки. Сидевший напротив горбун молча с улыбкой наблюдал за Трясучкиным.
    Горбуну на вид можно было дать лет тридцать. Лицо его напоминало лисью морду. Особенно выделялись на нем подвижные глаза и редкая рыжая бородка. После второй рюмки настроение у горбуна поднялось: он разговорился, стал смелее бросать взоры на Варвару Карповну. Он говорил грамотно, к месту вставляя эффектные иностранные словечки — интеллект, каннибал, визави, реванш...
    По тому, что он часто употреблял выражения вроде: «Это отнесем в дебет!», «Сальдо сюда, с ним после разберемся», «Получите по аккредитиву», «Подведем баланс», — можно было судить, что по профессии он бухгалтер или экономист.
    — Ну, как, разобрал, что пил? — спросил горбун Трясучкина после очередной рюмки.
    Тот отрицательно покачал головой.
    — А она тебя разобрала? — закатился горбун булькающим смешком.
    — Разобрала, — сокрушенно ответил Трясучкин.
    — А вы, наверное, пить бросили? — спросила Варвара Карповна горбуна и смерила его презрительным взглядом.
    — Почему вы так решили, Варвара Карповна?
    — Потому... что на вас новый пиджак, — подчеркивая каждое слово, произнесла Варвара Карповна.
    Горбун нахмурился. С шумом проглотив неразжеванный кусок, он неторопливо ответил, что у него, как известно Варваре Карповне, заработок приличный, — хватает вполне и на водку и на костюмы.
    — Сроду он пить не бросит! Ни в жисть! — безапелляционно отрубила Матрена Силантьевна и заколыхалась в могучем, раскатистом смехе. От выпитой водки она раскраснелась, распарилась и стала как будто еще больше. Из большого выреза платья у шеи, из-под туго стянутых коротких рукавов вываливалось, точно перестоявшееся тесто, синеватое рыхлое тело.
    — Почему? — заинтересовался горбун. Склонив на бок голову и играя вилкой, он ждал ответа от хозяйки.
    — Полезна она тебе, на пользу идет, — сказала Трясучкина.
    Горбун возразил — наоборот, водка приносит ему большие страдания. Если бы он ее не пил...
    — Помолчал бы, — оборвала его Матрена Силантьевна. — Бутылка от водки больше страдает, чем твоя утроба.
    Вое рассмеялись, даже Варвара Карповна улыбнулась матери. Хихикнул и сам горбун.
    Ожогину Варвара Карповна оказывала особые знаки внимания: подкладывала на его тарелку лучшие куски, заботилась, чтобы рюмка не оставалась пустой, томно заглядывала ему в глаза. Она была уже под хмельком и, напустив на себя грусть, жаловалась Никите Родионовичу, что сердце ее окончательно разбито одним подлецом, что ей очень тяжело.
    — Вы не знаете, как хороша я была до войны, — говорила она, закатывая глаза.
    Никита Родионович очень внимательно посмотрел на Варвару Карповну, но никаких следов ушедшей красоты не заметил.
    — Как вам нравится эта мокрушка? — опросила вдруг Варвара Карповна и бесцеремонно положила руку на шею Никиты Родионовича.
    Ожогин почувствовал, как ее пальцы теребят его правое ухо, и в смущении посмотрел на остальных. Он заметил, как Денис Макарович шепнул что-то на ухо Андрею и закусил нижнюю губу, сдерживая смешок. Андрей опустил улыбчивые глаза и с нарочитым усердием занялся куском рыбы.
    «Вот попался», — подумал про себя Ожогин и смутился окончательно.
    — Вы что же не отвечаете даме? — Варвара Карповна тихо ущипнула Никиту Родионовича.
    — Я не пойму, о чем вы спрашиваете, — густо краснея, ответил Ожогин.
    Денис Макарович отвернулся и закашлял в кулак. «Как в кино. Сцена из кинокомедии», — мелькнуло в голове Ожогина.
    — Я спрашиваю про горбатого...
    — Мне трудно судить — я вижу его впервые, — едва нашелся Никита Родионович. Есть он перестал.
    Варвара Карповна сидела уже почти на его стуле и жарко дышала прямо в щеку Ожогина.
    — Он мой жених. В мужья навязывается, а мне на него глядеть тошно. Вы представляете себе этого субчика в роли моего мужа? — громко вздыхая, говорила Варвара Карповна. — Он — мой хозяин, мой бог, он распоряжается мной, ласкает мое тело... бр-р-р, — и она вся передернулась.
    — Может быть, мне лучше пересесть на другое место, не волновать вашего жениха? — пустил пробный шар Ожогин.
    — Что вы?!
    Ответ, несмотря на весь его лаконизм, и в особенности выразительный взгляд Варвары Карповны дали ясно понять Ожогину, что, во-первых, ни о каком браке с горбуном не может быть и речи и что, во-вторых, он должен оставаться на прежнем месте. Взгляд Варвары Карповны выражал уязвленную женскую гордость, упрек и мольбу одновременно.
    К концу обеда Варвара Карповна сказала ему тихо:
    — Мне нужен такой муж, как вы! — Она чмокнула его прямо в ухо, отчего в голове у него пошел неприятный перезвон.
    «Коварные происки невесты», — как говорил позднее Денис Макарович, — не ускользнули от взора жениха. Горбун сверлил своими бегающими глазками Варвару Карповну и Ожогина.
    — Ваше сердце, милый господин, покрылось плесенью, — бросила она горбуну.
    Горбун скривился, точно проглотил хину, и отвернулся.
    Из второй комнаты раздались звуки патефона. Матрена Силантьевна поставила какой-то немецкий вальс и, появившись в дверях, объявила, хлопнув в ладоши:
    — А ну, гости, плясать!
    — Пойдемте? — пригласила Варвара Карповна Никиту Родионовича, привстав со стула.
    — Не танцую.
    — Совсем?
    — Совсем.
    — Как жаль! Ну, ничего, — успокоила она Ожогина, — со временем я вас выучу. Приличный мужчина, — она улыбнулась, намекая на то, что считает Никиту Родионовича приличным мужчиной, — обязательно должен танцовать. Ах! Как танцует Родэ!..
    — А кто это такой?
    — Родэ? Вы не знаете?
    Ожогин отрицательно покачал головой.
    Варвара Карповна рассказала: Родэ — немец, в чине оберлейтенанта, следователь гестапо, пользующийся большим расположением начальника гестапо Гунке. Рассказала она и о том, что с приходом оккупантов была принята на годичные курсы немецкого языка и, окончив их, стала работать переводчицей гестапо.
    — Гунке — замечательный человек, — отозвалась она о своем начальнике, — а вот Родэ... Родэ — это...
    Опьяневший горбун вдруг расхохотался, услышав знакомую фамилию.
    — А разве Родэ для вас не замечательный? — язвительно сказал он, продолжая смеяться.
    Варвара Карповна зло взглянула на своего жениха и густо покраснела.
    — Что вы этим хотите сказать? — резко спросила она.
    — Этим? Об этом? — Горбун сделал паузу, и Ожогин, Грязнов, да и все остальные почувствовали, что неизбежен скандал. Но горбун спохватился: — Об этом я пока ничего не скажу, я окажу совершенно о другом. — Горбун погрозил пальцем и дружелюбно улыбнулся Ожогину. — Вы думаете, я вас не узнал? И вас тоже, — он сделал кивок в сторону Грязнова. — Обоих узнал, как вы только вошли. Господа! — обратился горбун ко всем. — Эти джентльмены предали меня. Да! Буквально-таки предали и отдали в руки гестаповцам. — У всех лица вытянулись. Все с недоумением и любопытством смотрели то на Ожогина и Грязнова, то на горбуна. А он продолжал: — Вот тогда мы и познакомились. Своя своих не познаша, как говорит древняя славянская пословица. А вы, конечно, были удивлены, встретив меня здесь? Думали, что я и вправду коммунист?
    — Я даже и не подозревал, что это вы, — нашелся Ожогин.
    — И я бы никогда не подумал, — добавил Грязнов, понявший тактику друга.
    — Это возможно. Мне они так обработали физиономию, что, заглянув в зеркало, я сам испугался. Но я вас запомнил...
    — В чем дело? Что произошло? — раздались голоса.
    Горбун добросовестно рассказал обо всем, начиная с того, как получил инструктаж Гунке, как попал в дом, где жили Ожогин и Грязнов, затем в диван, и чем все кончилось.
    — Молодцы! — одобрительно сказал Изволин, и все согласились с этим.
    — Ничего не понимаю! Хоть убейте! — сказала Матрена Силантьевна.
    Горбун махнул рукой. Не понимает, и не надо. Воспользовавшись тем, что Варвара Карповна вышла из комнаты, он подсел к Ожогину и тихо сказал:
    — А ведь здорово получилось! — Он достал красивый, мягкой кожи портсигар, закурил и положил его на стол. — Но, не спохватись вы во-время и не притащи этого Юргенса, вы бы у Гунке не выкрутились. Ей-богу! Он не любит эсэсовцев, а те его. Они на ножах. И Юргенс бы вас не отбил. Нет, нет, уж поверьте мне, — он прижал руку к груди и закивал головой.
    Никита Родионович взял положенный горбуном на стол портсигар. Его удивила эластичность кожи.
    — Я понимаю, к чему тут дело клонится, — горбун кивнул головой в сторону.
    — Вы о чем?
    — О Варваре Карповне.
    — А при чем здесь я?
    Этого горбун не знает. Это не его дело. Он просто хочет по-дружески предупредить: кто будет близок с ней и добьется ее взаимности, тот может иметь большие неприятности от следователя гестапо Родэ. Это точно. Он бы давно женился на Варваре, но Родэ — серьезное препятствие. Его не обойти никак...
    Ожогин с досадой пожал плечами. Все, услышанное здесь, претило ему. К счастью, разговор на этом прервался. Возвратилась Варвара Карповна и, заметив в руках Никиты Родионовича портсигар, бросила своему жениху:
    — Зачем вы вытащили эту гадость? Да еще суете всем в руки! Ведь это не всем нравится. Я лично терпеть этого не могу!
    Горбун хихикнул.
    Никита Родионович с удивлением посмотрел на Варвару Карповну.
    — Только потому, что он сделан из человеческой кожи? — опросил горбун. — Какие предрассудки!
    Ожогин, невольно вздрогнув, уронил портсигар на стол.
    — Да! Да! Да! Именно потому! — резко сказала Варвара Карповна. — Это гадость!
    — Хм! Не понимаю, — возразил горбун. — И вам тоже неприятно? — спросил он Ожогина.
    — Да! Я брезглив.
    Горбун поднял плечи, отчего стал еще меньше. Эта подарок начальника гестапо Гунке. Ему прислали их целую партию. Нужно отдать немцам справедливость, они — молодцы. Не только уничтожают евреев, но еще на все сто процентов используют их остатки. Зачем пропадать добру? Гунке показывал ему разнообразные изделия из кожи, из волос.
    — Карп! — раздался зычный голос Матрены Силантьевны.
    Опьяневший Трясучкин спал, положив голову на стол. От крика он вскочил, покачнувшись, схватился за скатерть, но не удержался и повалился на спину, потянув за собой скатерть и все, что было на ней. Матрена Силантьевна разразилась потоком бранных слов и бросилась к мужу.
    Гости, не прощаясь, направились к двери. Лишь Варвара Карповна не смутилась: она успела сказать Ожогину, что скоро будет день её рождения и что Ожогин должен быть обязательно.
    Попрощавшись в коридоре с Денисом Макаровичем, друзья вышли на улицу. Стало сразу легче, словно с сердца свалилась большая тяжесть.
     
    Надо было решить: сообщить о горбуне Юргенсу или умолчать. Ожогин и Грязнов долго думали и пришли к выводу, что гестаповского доносчика следует основательно проучить.
    За час до занятий Ожогин позвонил по телефону Юргенсу и доложил, что есть необходимость видеть его лично. Юргенс разрешил зайти.
    — Опять чрезвычайное происшествие? — встретил он вопросом Никиту Родионовича.
    — Продолжение чрезвычайного происшествия... — ответил Ожогин.
    — Вторая серия? — уже не скрывая иронии в голосе, опросил Юргенс.
    — Что-то вроде этого.
    — Слушаю. Выкладывайте.
    — Горбатый коммунист, оказавшийся в нашем доме и арестованный по вашему приказанию, как опасный преступник, сейчас на свободе...
    — Что-о-о!? — заревел Юргенс, и кровь прилила к его лицу. — Где вы его могли видеть?
    Ожогин рассказал, что встреча с горбуном произошла совершенно случайно в доме знакомого им столяра городской управы Трясучкина. Но дело не в этом. Выяснилось, что он не коммунист, а сотрудник какого-то Гунке, по заданию которого и действовал.
    — Идиоты!.. — буркнул Юргенс.
    Ожогин добавил, что о своей связи с гестапо горбун говорил в присутствии Трясучкина, его жены, дочери и подруги дочери. Ожогина и Грязнова горбун теперь считает своими и нет никакой гарантии, что не будет повсюду болтать о них. Ожогин и Грязнов не могут быть уверены в том, что сумеют при таких обстоятельствах сохранить в тайне свои отношения с Юргенсом.
    — Ясно! Довольно! — прервал Юргенс Никиту Родионовича.
    — Мы полагаем, что поступили правильно, решив тотчас доложить вам об этом, — вновь начал Ожогин.
    — И впредь делайте точно так же, — одобрил Юргенс. — Кстати! Вы не знаете хотя бы фамилии этого мерзавца?
    — К сожалению, не поинтересовались, — ответил Ожогин.

9

    С утра неожиданно запорошил мелкий снежок. Он ложился ровным покрывалом на оголенные ветви деревьев, на грязные, усыпанные бурыми листьями улицы, на крыши домов. Город стал неузнаваем. Он будто помолодел, преобразился.
    Поглядывая в окно, Грязнов радостно потирал руки. Вот она и зима. По-юношески взволнованно встречал всякое изменение в природе Андрей. Ему хотелось двигаться, смеяться. Когда он увидел в окно идущею Изволина, мальчишеский задор окончательно овладел им, и Андрей стремглав выскочил на крыльцо.
    — К нам, Денис Макарович?
    — А то куда же еще, — ответил улыбающийся Изволин, — конечно, к вам.
    Андрей помог ему отряхнуть с шапки и пальто снег и раздеться.
    — Да, вы живете по-барски, — заявил Изволин, войдя в комнату. — Ну, здравствуйте.
    Ожогин был несколько удивлен появлением Дениса Макаровича. Изволин ни разу не бывал у них, — боялся, что это может вызвать подозрения. А тут вдруг пришел.
    — Вздумалось посмотреть, как мой аккордеон тут поживает, — шутливо объяснил Изволин.
    — У хороших хозяев ему не скучно, — ответил Ожогин и вынул аккордеон из футляра.
    — Вижу, вижу, не жалуется, — продолжал Денис Макарович, любовно оглядывая инструмент. — Славная штучка. Слов нет, славная. Берегите ее, ребята. — Он оглянулся на дверь, ведущую в соседнюю комнату.
    Ожогин успокоил Изволина: дома они уже который день одни, — хозяйка выехала по разрешению Юргенса в деревню и возвратится через неделю, не раньше, а поэтому можно говорить, ничего не опасаясь.
    — Это хорошо, — заметил Денис Макарович, — тогда пройдем в вашу комнату.
    По предложению Грязнова, расположились в столовой, за круглым столом. Облака табачного дыма потянулись к потолку и придали плохо освещенной и мрачной комнате уют.
    — Не ожидали гостя? — спросил после долгого молчания Денис Макарович, и скрытая седыми усами улыбка едва-едва тронула его лицо.
    — Не ожидали, — признался Ожогин.
    Изволин отвел в сторону руку с сигаретой, сдул с нее пепел и после этого сказал, что есть дело, и дело безотлагательное.
    Ожогин кивнул головой. Он, кажется, догадался о причине прихода Дениса Макаровича. Наверное, опять насчет ремонта передатчика.
    Оказалось совсем другое. Подпольную организацию интересовал дом, в котором жил и работал мало заметный в городе Юргенс. Особняк этот начал беспокоить партизан не на шутку. Нужно было знать, кто посещает Юргенса. Правда, эту задачу подпольщики могли решить сами, установив постоянное наблюдение за особняком. Но этого было мало. Требовалось знать, о чем разговаривает Юргенс с посетителями, какие там готовятся планы. Задача не из легких, что и говорить, но выполнить ее надо обязательно.
    — Превратиться бы в невидимку, — пошутил Грязнов, — стать за спиной Юргенса, смотреть и слушать.
    Губы Дениса Макаровича сложились в грустную улыбку. Он внимательно посмотрел на Андрея и сказал, что надо постараться обойтись без невидимки. Затем посвятил друзей в план, который возник, якобы, у одного из участников подполья. Но по тому, как Денис Макарович излагал подробности плана, по тому, как он верил в успех всего сложного и рискованного предприятия, думалось, что автором плана был не кто иной, как он.
    В дело вводились три товарища, из которых один лишь недавно, с месяц назад, был вовлечен в работу глубоко законспирированного подполья. За всех можно было ручаться головой. О том, что в деле примут участие Ожогин и Грязнов, будут знать два-три самых надежных товарища.
    План был прост, но смел. Требовалось много риска и предприимчивости. Подпольная организация спешила осуществить его в самое ближайшее время.
    — Вот бы послушал ваш Юргенс, о чем мы тут болтаем. А? — пошутил Денис Макарович, когда беседа окончилась.
    — Да-а, — протянул Ожогин, — Юргенс, пожалуй, из тех, кто не особенно любит, когда суют нос в его дела.
     
    На следующий день в здание городской управы вошли три совершенно различных по внешнему виду и одежде человека. Они молча поднялись по прямой лестнице на второй этаж, прошли по длинному коридору в самый конец, где находилась приемная бургомистра, и присоединились к посетителям, ожидавшим приема.
    Самый старший из вошедших, но самый маленький по росту, был одет в поддевку, перешитую из венгерской шинели. На голове у него была меховая шапка, на ногах валенки. Маленькое лицо, покрытое рыжеватой растительностью, было хмуро. Тоскливыми глазами смотрел он себе под ноги и, казалось, что-то упорно обдумывал.
    Самый молодой и самый высокий, в засаленной тужурке поверх шерстяного свитера и в таких же лыжных брюках, заправленных в сапоги, был неимоверно худ. Казалось, он только что поднялся с постели после долгой, изнурительной болезни. Впалые щеки его были покрыты черной густой щетиной. Его огромные глаза неестественно ярко блестели. Он приметил последнего из сидевших на длинной скамье и внимательно следил, чтобы никто не прошел вне очереди к бургомистру. Когда появлялся новый посетитель и подходил к дверям, пытаясь заглянуть в кабинет, высокий парень останавливал на нем ненадолго мрачный, недружелюбный взгляд, от которого человеку делалось не по себе.
    На третьем посетителе было основательно потертое кожаное пальто, на ногах модные хромовые сапоги. Фетровая, синего цвета, шляпа натянута до самых ушей. Добродушный на вид, он с любопытством разглядывал окружающих, и казалось, что его лицо вот-вот, ни с того ни с сего, озарится улыбкой.
    Бургомистр, видимо, торопился. Более двух-трех минут в его кабинете никто не задерживался. Последней вышла пожилая женщина. Она всхлипывала, держа платок у глаз. Тогда три посетителя воспользовались тем, что дверь осталась открытой, и торопливо вошли в кабинет.
    — Почему сразу все? — строго опросил бургомистр.
    Он сидел за огромным столом, откинувшись на высокую спинку кресла. Тонкий, совершенно прямой пробор делил его голову на две равные части. Серо-зеленые глаза с прищуром смотрели в упор, не мигая.
    — Все по одному делу, — ответил самый высокий, теребя в руках мохнатый заячий треух.
    — Так, слушаю. — Серо-зеленые глаза стала совсем маленькими.
    — Покорнейше просим, господин бургомистр, вашего разрешения сдать нам в аренду подвал под сгоревшим домом по Садовой, номер сорок два. Вот, — и высокий подал лист бумаги.
    — Это... — бургомистр закрыл один глаз и посмотрел на потолок, что-то вспоминая, — это насчет пекарни?
    — Совершенно справедливо. Пекарню хотим соорудить, вроде как компаньоны...
    — А справитесь? — Он взял поданное заявление и, отдалив его от себя в вытянутой руке, стал читать.
    Посетители молчали.
    — Справитесь? — повторил бургомистр.
    — Нас трое, а потом, может, еще прибавится.
    — Кто из вас Тризна?
    — Я, — отозвался высокий.
    — Пекарь?
    — Да. Шесть лет на хлебзаводе работал...
    — А вы — Курдюмов?
    — Курдюмов, Курдюмов, — отозвался старик в поддевке и вышел вперед. — Вы знаете меня?..
    — Откуда мне вас знать... — брезгливо поморщился бургомистр. — Тут вот говорится, что вы раньше на Кавказе кондитерскую держали.
    — Точно, точно, держал, и сейчас неплохо бы...
    — Ладно! — резко прервал бургомистр. — Третий! Вы Швидков?
    — Да, я.
    — Предприимчивые люди нам нужны. Если вы построите пекарню и хорошую печь, мы вам окажем поддержку. — Он размашистым почерком наложил резолюцию и встал. — Идите!
     
    Юргенс подошел к окну, раздвинул занавески и внимательно посмотрел на противоположную сторону улицы Там стоял остов двухэтажного, когда-то красивого, кирпичного дома, уничтоженного огнем. Крыша, перекрытия — все сгорело. Сохранились только стены, да уцелела эмалевая дощечка с надписью: «Садовая, 42».
    Вот уже второй день, как у дома и во дворе хлопотали какие-то люди. Завозили кирпич, глину, доски, аккуратные метровые березовые и дубовые поленья...
    Юргенс постоял у окна несколько минут, хмыкнул и, подойдя к телефону, набрал номер автомата.
    — Эдуард?
    — Да.
    — Это я, Юргенс.
    — Чувствую и слушаю.
    — Что за строительство начинается против моего дома?
    — Против твоего именно? Это на Садовой?
    — Да, да, на Садовой, сорок два.
    — Ничего особенного. Можешь не волноваться.
    — А все же?
    — Любопытство?
    — Профессия...
    — Так, так. Пекарню будут строить в подвале Я разрешил. Пусть строят.
    — Но это дело далекого будущего?
    — Пожалуй, нет. Тут частная инициатива.
    — Строители подозрений не внушают?
    — С какой стороны?
    — Так... вообще...
    — Проверены...
    — Ну, вот и все.
    — Пожалуйста.
    Юргенс положил трубку и вновь подошел к окну. Высокий парень в грязном пиджаке и лыжных брюках разгружал подводу. Он быстро сбрасывал кирпичи, покрытые известковым раствором. В одном из черных провалов подвального окна появился кусак кровельной жести с маленьким круглым отверстием. Через минуту из него вылезла железная труба. Второе окно изнутри закрыли фанерой. Высокий парень разгрузил бричку, уселся на передок и, передернув вожжами, выехал со двора.
    Хотя помощник коменданта дал ясную справку, что строится пекарня, а не что-нибудь другое, Юргенс все же решил сам убедиться в этом.

10

    В доме под номером сорок два по Садовой улице кипела работа. В подвале неутомимо трудились три человека. День здесь начинался на рассвете и кончался поздно вечером. Старик Курдюмов уже сложил печь, оставалось лишь вывести трубу. Было готово и корыта для теста. Недоставало только стеллажей, столов, форм. Но все это — уже мелочи.
    Пол очищен от мусора, выметен. Навешены три двери с прочными замками. На потолке висят две «Летучие мыши».
    Сегодня будущие пекари собрались раньше обычного. Тризна закрыл изнутри двери и чуть взволнованно объявил:
    — Ну, пошли, последнее осталось... — Он взял фонарь и направился в дальний угол подвала.
    За ним двинулись Курдюмов и Швидков, неся маленькие ломики и саперные лопатки.
    Досчатое творило было хорошо замаскировано землей и различным мусором. Тризна осторожно снял вершковый слой земли и поднял творило за кольцо. Разверзлась черная, зияющая пустота. Дохнуло сырым холодком. Тризна смело спустился в лаз и, став прочно на ноги, потребовал фонарь. За ним последовал Швидков; Курдюмов остался снаружи. В его обязанность входило охранять вход. При малейшем намеке на опасность он обязан был опустить творило и засыпать его землей.
    Подземный ход имел в высоту не более метра, а в ширину едва достигал пятидесяти сантиметров. Лишь в двух местах — в середине и в конце — он расширялся до размеров небольшой комнатки и давал возможность человеку сесть, а если надо, то и встать во весь рост. Из конечной «комнатки» шли в разные стороны три норки.
    Тризна и Швидков тщательно расчистили тоннель в том месте, где он проходил через прочный каменный фундамент дома Юргенса. В этом месте пришлось много поработать вчера ночью. Проход надо было прорыть бесшумно. Друзья настойчиво, упорно, обдирая в кровь руки, выламывали скованные цементом куски бутового камня, пока не пробились в небольшое подполье.
    Строительство пекарни и рытье тоннеля велись одновременно. Иначе трудно было объяснить вынос земля в большом количестве.
    Сейчас Тризна и Швидков проползли в подполье и замерли. Над головой были слышны шаги, отдельные слова и шум передвигаемого стула.
    На лице у Швидкова появилась улыбка. Он молча поднял большой палец — слышимость хорошая, работу можно считать законченной.
    Прождав несколько минут, они повернули обратно и снова ползком проделали весь путь под улицей, приведший их назад в подвал пекарни.
    Тоннель готов. Задание подпольной организации было выполнено.
     
    Юргенс сидел в своем кабинете. Он просматривал газеты и изредка поглядывал на часы, проявляя видимое нетерпение. Он ждал свояка — подполковника Ашингера. Свояк завтра уезжал на фронт. Перед отъездом Ашингер хотел переговорить с Юргенсом. Время обусловленной встречи истекло, подполковник опаздывал. Это раздражало пунктуального Юргенса.
    Наконец, в передней раздался мелодичный звонок. Вот уже слышны мягкие шаги. Это — Ашингер. Он подтянут, немного зол, но спокоен. Молча пожав руку Юргенсу, он опустился в кресло.
    — У тебя много работы? — спросил Ашингер, поглядывая на ворох газет посреди стола.
    Юргенс оторвался от чтения и бросил карандаш.
    — Нет, сегодня немного, только это... Занимательная статья в английском еженедельнике — «Германия в 1950 году». Какой-то Стронг высказывает любопытную мысль о необходимости сохранения Германии для создания равновесия между Востоком и Западом.
    Ашингер поднял брови.
    — Барьер? Не ново и незавидно. Наши цели...
    Юргенс иронически улыбнулся:
    — Наши цели... это не цели сорок первого года...
    Ашингер поднялся с кресла и заходил по комнате. Наконец-то он услышал из уст Юргенса новое слово. Правда, это еще неопределенно, но, конечно, он скажет яснее. Ведь для того и искал он, Ашингер, сегодняшней встречи, чтобы понять настроение своего родственника, раскрыть необъяснимую тайну его невозмутимого спокойствия. Не только Ашингеру — работнику военной контрразведки, каждому немцу ясно, что большая игра проиграна. Все трещит по швам. Слаженная и испытанная на западе Европы машина работает теперь на востоке с перебоями. Конечно, все это не может не беспокоить Ашингера. Нельзя не думать, пока есть время, о том, что ожидает каждого в самом недалеком будущем.
    Об этом еще опасно говорить, но думать можно и нужно. И Ашингер не может понять Юргенса: ничто его не выводит из себя, ничто не волнует. Юргенс спокойно проходит мимо того, что лишает сна и аппетита его — Ашингера. Ведь он же немец — этот Юргенс. Неужели его не тревожат судьбы Германии? А, может быть, он спокоен потому, что думает лишь о себе. Но зачем же тогда Юргенс так упорно работает, зачем строит проекты на будущее? В чем же, в конце концов, дело? На что он ориентируется? Почему он не хочет передать ему, Ашингеру, частицу своего спокойствия? Может быть, Юргенс не доверяет ему? Эта мысль уже много раз назойливо лезла в голову Ашингеру, но он гнал ее прочь, не веря в существование какой-либо тайны. Ведь Юргенс не только коллега, он еще и близкий человек. Их жены — родные сестры, значит, одна судьба и у него с Юргенсом. Ашингер не может сбросить со счетов такого важного фактора, как наследство, которое они ждут с нетерпением от своего тестя. Разве это не сближает их, не объединяет интересы? И если Юргенс что-нибудь знает, он должен сказать, и сказать сегодня.
    Ашингер уже собрался начать разговор, но Юргенс спутал его планы, пригласив ужинать.
    Они отправились в смежную с кабинетом комнату и уселись за круглый стол, покрытый белой скатертью.
    Вино выпили молча. Застучали вилки. Юргенс, занятый едой, не был расположен к беседе. Ашингер решил начать разговор первый, но не успел. Вошел служитель и подал Юргенсу конверт. Тот отложил вилку и вынул из конверта две фотокарточки. Вглядевшись в лица, он протянул фотографии Ашингеру.
    — Это те двое, которых я как-то застал у тебя? Что ты с ними думаешь делать? — поинтересовался Ашингер.
    — Политика дальнего прицела... После войны пригодятся.
    — Кому?
    — Конечно, не большевикам.
    Ашингер на несколько мгновений смолк. Он не умел так быстро формулировать свои мысли, как Юргенс.
    — Ты оптимист, Карл, — наконец, проговорил он.
    — Это разве плохо?
    Ашингер ожидал совершенно другого вопроса. Он рассчитывал, что Юргенс поинтересуется, почему он считает его оптимистом.
    — Возможно, что и не плохо, — ответил Ашингер, — но в такое время, когда на фронте поражение следует за поражением, не все выглядит так весело, как хочется и кажется.
    Он поднес к глазам бокал, поглядел сквозь вино на свет. Потом, после паузы, спросил, как давно Юргенс имел письмо от жены.
    Морщины на лбу Юргенса разошлись. Последнее письмо от Гертруды он получил с полмесяца назад.
    — Как она?
    Морщины вновь собрались. Хвалиться нечем.
    Более удачного ответа Ашингер не ожидал. Не желая показать свое удовлетворение, он произнес, насколько мог, спокойно:
    — Надо действовать, Карл.
    — Именно?
    Ашингер пояснил свою мысль. Выход один, и гадать нечего. Необходимо выезжать из Германии, — ради Гертруды, ради Розы.
    Юргенс в упор смотрел на Ашингера, но по его глазам трудно было определить, что он думает.
    Ашингер доказывал уже уверенно, что сейчас выезд не составит особых затруднений, но может настать время, когда он будет невозможен. Юргенс спросит — куда? И на это можно было ответить. Пока еще есть выбор: Испания, Португалия, Аргентина, на худой конец — Швейцария. Там можно устроить жизнь.
    Юргенс откинулся на спину и громко расхохотался. Потом, загремев стулом, о« встал из-за стола.
    Ашингер обиделся. Ему понятно, почему смеется Юргенс, но смешного он ничего не видит. Юргенс не хуже его знает Робертса, знает отлично, что Абвер людьми не бросается, и что уйти от доктора Грефе не легче, чем от полковника Шурмана, и все-таки Робертс ушел. Он сидит себе спокойно в Барселоне и смакует апельсины. Чем же Юргенс и Ашингер хуже Робертса?
    — Надо иметь, на что жрать эти апельсины, — сказал Юргенс.
    Теперь рассмеялся Ашингер. С несвойственной ему быстротой он встал и подошел к Юргенсу. Он твердо уверен, что они будут иметь то, на что жрут апельсины. Будут. Надо только потрясти тестя. Они его никогда не трогали, а ведь они единственные законные наследники. Тесть еще не выжил окончательно из ума и должен понять, что лучше, если его капиталы попадут зятьям, нежели большевикам.
    После третьего бокала Ашингер раскис. Редкие волосы на его голове слиплись в клочья. Пенснэ он снял и положил на тарелку. Без пенснэ его глаза сильно косили. Длинные, точно жерди, ноги принимали под столом различные положения — то укладывались одна на одну, то вытягивались, задевая ноги Юргенса, то, согнутые в коленях, стукались одна о другую. Ашингер разболтался. Хмель в голове и молчание Юргенса поощряли его на откровенность. Он выкладывал сейчас все, что уже с давних пор вынашивал в себе, не решаясь никому рассказать. Он не скрывал своих опасений относительно завтрашнего дня и считал, что пора произвести переоценку ценностей.
    — Большая тройка сказала в Тегеране: «Никакая сила в мире не сможет помешать нам уничтожить германские армии на суше, их подводные лодки на море и разрушить их военные заводы с воздуха». Это, чорт возьми, не шутка! С этим нам уже приходится считаться. Теперь не август сорок первого года, а ноябрь сорок третьего. Меня больше всего поражает этот мопс Черчилль. Ведь он тоже поставил свою подпись под декларацией. Кого-кого, а уж его никак нельзя упрекнуть в том, что он симпатизирует большевикам. Черчилль — и вдруг повернулся лицом на восток!
    — Это ничего не значит, — медленно проговорил Юргенс. — У Черчилля, насколько мне известно, два лица: одно смотрит на восток, другое на запад. Во всяком случае, это союзничек не из особенно надежных...
    ...Беседу Юргенса и Ашингера внимательно прослушал Ожогин, сидевший под полом. Она ему доставила удовольствие. Когда Ашингер покинул свояка, Ожогин выбрался через пекарню на свет божий и отправился домой спать.
    В эту ночь Юргенс долго не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок, подолгу, не мигая, смотрел на синюю ночную лампочку, стараясь утомить глаза, затем плотно сжимал веки, но ничего не получалось: сон не шел.
    Его взволновали слова Ашингера. Но Юргенс уже разработал план действий. Он вытекал из его отношения к происходящему, вытекал из прошлого, которое было не совсем обычным.
    В двадцать первом году, когда ему было двадцать пять лет, он впервые получил задание проникнуть в ряды германской коммунистической партии, стать провокатором. Он только что вернулся из русского плена, где пробыл три года. Он знал, кто такие коммуниста и чего они добиваются. Он ясно представил себе, что если коммунисты победят в Германии, то его отец не будет владеть двумя кинотеатрами и большим отелем в Берлине. Найдутся другие хозяева, какие нашлись в России. Юргенс понимал, что от него требуется. Но первые же шаги в роли провокатора принесли неудачу. Рабочие парни с завода Фаслера разоблачили его и жестоко избили. Затаив злобу, Юргенс бросился на юг, где назревали крупные события.
    Там он впервые увидел подполковника Рема, начальника мюнхенской контрразведки. У него на побегушках находился будущий фюрер Германии, безвестный австрийский ефрейтор Адольф Шикльгрубер.
    Рем являлся одновременно и начальником штурмовых отрядов.
    Юргенс хорошо помнит темные ночи, когда он а подвале мюнхенского ресторанчика «Цум братвурстглекле» вместе с группой молодчиков слушал пылкие речи Рема, тайно мечтая стать штурмовиком.
    В ряды штурмовиков его привели крупные разногласия с уголовным кодексом. Он увлекался национальной игрой в «стук». Один вечер стал поворотным в жизни Юргенса. Ударом кастета он уложил наповал партнера по игре и сильно прибил его подружку. Выручили штурмовики, — убитый был евреем.
    Потом Юргенс стал нацистом. Это произошло после того, как он услышал тогда еще совсем неизвестного некому Гесса. Тот вопрошал собравшихся: «Разве вы действительно так слепы, что не видите, что только этот человек может быть той личностью, которая одна сможет повести необходимую борьбу!».
    Гесс говорил о Гитлере.
    Вслед за этим Юргенса опять постигла неудача. В двадцать третьем году с треском провалилась мюнхенская затея: Гитлер попал за решетку, Рем бежал в Боливию, а Юргенс оказался в Швейцарии. Но эмиграция продолжалась недолго И она помогла решить вопрос — кем быть? Все произошло до смешного просто. На восьмой день после приезда в Цюрих Юргенс познакомился с американцем Голдвассером, а на десятый день стал агентом американской разведки. Оказывается, янки хотели быть в курсе возни, происходившей вокруг Гинденбурга и Гитлера, а кто мог лучше штурмовика знать об этом...
    В двадцать восьмом году Юргенс оказался на родине. При расставании Голдвассер порекомендовал ему стать тем, кем он был на самом деле. В таком виде он был больше приемлем для американской разведки.
    Но время бежало, а главное — все менялось.
    Юргенс понял, что между штурмовыми отрядами и охранными отрядами разгорается вражда. Коричневые и серые мундиры дрались, пока еще скрытно, но дрались. Возникла дилемма: куда податься?
    У Юргенса оказался советчик. Это был приятель отца — Курт Далюге, в будущем полицейский генерал и фактотум Гиммлера. Юргенс послушался совета и пошел в охранный отряд. Как много раз после благодарил он в душе дальновидного Курта, толкнувшего его на этот путь!
    Юргенс быстро понял, что охранные отряды, выросшие из штурмовых, не только охраняют фюрера и его ближайших друзей, но и зорко поглядывают за ними. Во главе охранных отрядов встал Гиммлер. В тридцать втором году Гиммлер на базе этих отрядов создал службу безопасности, и Юргенс, не колеблясь, пошел туда.
    Юргенс был свидетелем упорной борьбы между двумя претендентами на руководство гестапо: Герингом и Гиммлером. Первый долгое время хозяйничал в Пруссии, второй был неограниченным хозяином остальной части Германии. Два «Г» готовы были перегрызть друг другу глотки. Трудно было предсказать, кто кого подомнет, а Курт Далюге предсказал. И оказался прав. Полновластным хозяином гестапо стал Гиммлер.
    Тогда и Юргенс стал гестаповцем. Он работал некоторое время в отделе государственной измены и покушений на существующий строй, в тридцать четвертом году перебрался в отдел политических покушений, а затем в «СС».
    Но тридцать четвертый год был отмечен не только переходом Юргенса из одного отдела в другой, а событиями более важными. Он принес приговор штурмовикам и грозному, всесильному Рему, и Штрассеру, и многим другим. Тридцатого июня Гитлер в Мюнхене, Геринг в Берлине и Гиммлер в Лихтефельде одним ударом расправились со штурмовиками.
    Сегодня, в бессонную ночь, всплывали воспоминания, молодость казалась яркой и привлекательной. Юргенс чувствовал радость от сознания, что все эти важные события касались и его, что он в них участвовал, ему везло, он по-своему был победителем.
    Часы показывали три ночи.
    Юргенс поднялся, налил полный бокал вермута и поднес ко рту. На губах появилась довольная улыбка. Он вспомнил встревоженное лицо Ашингера и его слова: «Надо действовать, Карл!».
    Идиот! Он думает, что Юргенс сидит сложа руки. Юргенс действует, и действует наверняка. Но он заботится только о себе; о себе и, может быть, еще о Гертруде. Он не хочет беспокоиться о ком-то другом. На земле слишком мало места, и плохо, когда многие тянут руки к одному куску хлеба.
    Юргенс залпом выпил вермут и снова лег в постель. Зябко поеживаясь, натянул на себя одеяло по самую шею и закрыл глаза. Все из головы долой! Надо помнить лишь одно: двести девять — дробь — девятьсот два....

11

    Перед рассветом в окно к Денису Макаровичу кто-то постучал, постучал тихо, одним пальцем. Изволин проснулся сразу. Не двигаясь, он прислушался, желая проверить, не ошибся ли. Через несколько секунд стук повторился. Денис Макарович осторожно поднялся с постели и на цыпочках подошел к окну. Оно, по обычаю, было завешено одеялом. Отодвинув его край, Изволин всмотрелся в темноту. У окна кто-то стоял, повидимому, мужчина: Денис Макарович разобрал очертания шапки на голове.
    — Кто там? — приглушенно спросил Изволин.
    Человек за окном приложил лицо к стеклу и ответил:
    — Свой...
    Голос показался Изволину знакомым, где-то он его слышал. Денис Макарович стал всматриваться в очертания лица, однако темнота скрывала его.
    — Кто свой-то? — переспросил Изволин.
    — Впустите, — проворчал незнакомец, — тогда и узнаете.
    Денис Макарович медленно опустил одеяло и пошел к двери. Глубоко в сердце родилось волнение, оно усиливалось с каждым шагом. «Кто, зачем?» — беспокоила тревожная мысль. Изволин на секунду задержался у порога, потом решительно откинул крючок и распахнул дверь.
    С улицы, пахнуло холодом. Изволин машинально застегнул ворот рубахи и выглянул наружу. Из темноты выплыла неясная фигура. Человек приблизился к двери, и теперь Денис Макарович ясно разглядел незнакомца. Он был одет по-крестьянски — поддевка, русские сапоги, на голове шапка-ушанка; лицо заросшее бородой, но молодое.
    — Не узнаете, Денис Макарович? — устало проговорил незнакомец, поднимаясь на крыльцо.
    — Нет, — ответил Изволин.
    — А я вас сразу признал... по голосу...
    Изволин промолчал. Он пытался вспомнить, где мог встречаться с этим человеком, но безуспешно. Однако, не было сомнения, что незнакомец знает его, Изволина, и пришел с каким-то делом.
    — Пройдите, — сухо проговорил Денис Макарович и прислонился к косяку двери, пропуская в комнату гостя.
    Когда дверь захлопнулась, незнакомец вздохнул и почти топотом попросил воды.
    Изволин засветил коптилку, вернулся в переднюю и вынес ковш с водой. Незнакомец жадно припал к нему и, не отрываясь, осушил начисто.
    — Ну, вот... теперь можно к разговаривать...
    Денис Макарович принял пустой ковш и остановился у стола, намереваясь слушать.
    — Я пришел с вопросом... Один человек интересуется: когда будут вареники с клубникой?
    Лицо Дениса Макаровича просветлело, он улыбнулся.
    — Когда привезешь Иннокентия. — Изволин подошел к гостю и крепко пожал ему руку. — От самого?
    — От самого... Сашутку помните, вместе с Иннокентием тогда приезжал? Ну, так это я и есть.
    — Вспомнил, вспомнил... А ведь я бы не признал.
    — Да я и сам себя сейчас не узнаю, — гость погладил рукой обросшее лицо, — хоть в попы записывайся...
    И гость и хозяин рассмеялись.
    — Дело есть... — сказал тихо Сашутка, — серьезное дело
    Денис Макарович пододвинул стул, сел рядом с Сашуткой и наклонил голову.
    — Можешь говорить, чужих никого.
    Гость говорил полушопотом. Изволин слушал внимательно, и чем больше подробностей он узнавал от Сашутки, тем серьезнее становилось его лицо.
    — Плохо, плохо... — сказал Изволин. — Вот ведь неудача какая. Надо что-то делать...
    Он встал, прошел в соседнюю комнату и, наклонившись над спящим Игорьком, осторожно коснулся головы мальчика.
    — Сынок...
    Игорек проснулся и удивленно посмотрел на Дениса Макаровича.
    — Сынок, — шепнул Изволин, — быстро оденься, пойдешь к Никите Родионовичу.

12

    Морозное утро висело над городом. Снег не падал, но в воздухе блестели, переливаясь в лучах негреющего солнца, мириады порхающих серебристых звездочек.
    Ожогин шел по усыпанной снегом узкой дорожке следом за Игорьком. Мальчик шагал быстро и уверенно, не оглядываясь, не останавливаясь. Он вывел Никиту Родионовича на окраину города. Здесь уже не было тротуаров, мостовая с протоптанными пешеходами тропинками вела на выгон. Вдали чернела стена соснового бора. Улица была безлюдна. Небольшие деревянные дома с палисадниками стояли поодаль друг от друга. Когда-то заботливо выращенные фруктовые сады поредели, деревья вырубили на топливо, лишь молодняк сиротливо поглядывал из-за заборов.
    Игорек остановился возле рубленого, выходившего тремя окнами на улицу, домика, присел на лавку у ворот и поднял «уши» своей шапчонки. Это условный сигнал. Ожогин замедлил шаг. Игорек поднялся с лавки, прошел несколько домов и повернул навстречу Никите Родионовичу — он проверял, нет ли хвоста за Ожогиным. Убедившись, что улица пуста, Игорек юркнул во двор. Его примеру последовал и Никита Родионович.
    Во дворе их встретил звонким лаем небольшой, но очень лохматый пес. Он рвался с привязи, бросался к калитке, и Ожогину пришлось задержаться у самого входа.
    На лай из дома вышел высокий, худой мужчина, в котором Никита Родионович, по описанию Изволина, без труда признал Игната Нестеровича Тризну. Большие глаза его, кроме скорби и тоски, казалось, ничего не выражали. Он был одет в поношенный шерстяной свитер и лыжные брюки, заправленные в сапоги.
    — Верный! На место! — крикнул Тризна и, схватившись рукой за грудь, закашлялся. — Проходите в дом, а то он не успокоится.
    Пес, виляя кудлатым хвостом, послушно полез в деревянную будку.
    Дом состоял из двух комнат и передней. Внутри было чисто, уютно. Но на душе у Никиты Родионовича сразу же стало тягостно, тревожно, будто сюда вошло горе, и изгнать его невозможно. Вероятно, это впечатление создавал своим видом безнадежно больной Тризна.
    Когда Игнат Нестерович усадил гостей и заговорил, гнетущее чувство рассеялось. Говорил Тризна приятным грудным голосом, отрывисто, глухо покашливая.
    — Товарищ Ожогин?
    — Да.
    — Говорил мне о вас Денис Макарович... — Тризна посмотрел на Ожогина долгим, внимательным взглядом. — Обещали передатчик наладить...
    — Обещал попытаться, — сказал Никита Родионович.
    — Что ж, это все одно... Раз знание есть в этом деле, значит, и наладите.
    Тризну опять потряс приступ мучительного кашля. Лицо Игната Нестеровича исказилось, потемнело. Он придерживал рукой грудь, пытаясь хоть немного облегчить боль.
    «Тает парень на глазах, — сказал о Тризне Денис Макарович, — жить ему осталось немного.» Сейчас Ожогин вспомнил предсказание Изволина. Тризна, видимо, и сам понимал, что дни его сочтены. Может быть, поэтому он был так мрачен и неразговорчив, так торопится в делах, стараясь их решить скоро и наверняка. Никита Родионович никак не мог представить, чтобы изнуренный болезнью Тризна мог убить среди белого дня, на центральной улице эсэсовца. Но теперь, увидев, старого пролетария, сразу понял — Тризна может. Этот человек горел внутренним буйным огнем и для него любое дело, грозившее неминуемой гибелью, не страшно. Зная, что жить ему осталось немного, Тризна хотел отдать свои последние дни ради счастья тех, кто может жить и насаждаться им. От этих мыслей Ожогину стало нестерпимо тяжело. Он отвернулся от бьющегося в кашле Тризны и стал смотреть в окно. День разгорался ясный, солнце особенно ярко светило, купаясь в сверкающем инее, покрывающем крыши домов, деревья, землю. Лучи его падали на подоконник, на угол стола.
    Наконец, кашель у Тризны стих, он тяжело вздохнул.
    — Вы слышали что-нибудь о гестаповце Родэ? — неожиданно спросил он Ожогина.
    Никита Родионович задумался. Родэ? Кажется, о нем он что-то слышал. Фамилия знакомая.
    — Родэ бешеная собака, — мрачно сказал Тризна и после небольшой паузы добавил: — Никто из его рук не вышел живым.
    Никита Родионович силился понять смысл сказанного, ему хотелось знать, почему Тризна заговорил вдруг о Родэ.
    — Родэ тоже умрет... — закончил Тризна, — и умрет раньше меня.
    Ожогин снова с недоумением посмотрел на собеседника. Возможно, конечно, что Родэ умрет раньше Тризны, но он все еще ничего не понял. Уж не разговаривает ли Игнат Нестерович сам с собой.
    — Я его убью, — твердо сказал Тризна.
    — Вы? — удивленно спросил Никита Родионович.
    — Да, я. И вы мне в этом поможете. — Он поглядел испытующе на Ожогина. — Зачем вы скрываете свои возможности?
    — Я вас не понял... какие возможности? — смог лишь сказать Ожогин.
    Тризна сразу не ответил, а выдержал небольшую паузу.
    — Мне известно, что к вам благоволит дочь Трясучкина...
    — Ба! Вспомнил! Простите. — Никита Родионович хлопнул себя по лбу и рассмеялся. — Вот, оказывается, где я слышал об этом гестаповце Родэ.
    — То-то... Забыли.
    — Забыл, каюсь, но еще не пойму, чем я могу помочь.
    Игнат Нестерович посмотрел на сидящего туг же Игорька. Тот, казалось, увлекся книжкой и не слушал взрослых.
    — Поди-ка, хлопчик, к тете Жене и Вовке. Они там скучают без тебя, — сказал Тризна Игорьку.
    Иго-рек положил книжку на подоконник и направился во вторую комнату. По выражению его лица можно было понять, что он отлично догадывается, зачем его посылают к тете Жене, — он в комнате лишний.
    Игнат Нестерович прикрыл за Игорьком дверь и, откашлявшись в кулак, вновь сел против Никиты Родионовича.
    — Надо использовать это, — начал он.
    — Что «это»?
    — Как что? — нервно спросил Тризна. — Я говорю о расположении к вам дочери Трясучкина.
    — А-а... Так, так.
    — Надо ответить взаимностью.
    Никита Родионович несколько раз погладил свою густую шевелюру. Вспомнилась агрессивная тактика Варвары Карповны, и ему стало не по себе. Он повел плечами.
    — Ответить взаимностью?..
    — Это редкая возможность, — тихо продолжал Игнат Нестерович. — Вы не представляете себе, какое чудовище этот Родэ.
    Тризна коротко рассказал о нем.
    Родэ — садист. На допросах он жестоко истязает свои жертвы, глумится над ними. Он изнасиловал и задушил собственными руками дочь патриота Клокова, отказавшуюся указать местонахождение отца. От его рук погибли патриоты Ребров, Мамулов, Клецко, Захарьян. Все, кто попадал в руки Родэ — виновный или невиновный, уже не выходил на свободу. Родэ — животное в образе человека.
    — Ну, хорошо, — спокойно прервал Ожогин. — Допустим, что я отвечу взаимностью. А что из того? Что это даст?
    — Вы узнаете через нее все необходимое о Родэ.
    — Именно?
    — Чем он вооружен, где ночует, расположение комнат в его квартире — все, все. Я бы на вашем месте обнадежил Трясучкину. Она ищет мужа. Пообещайте ей жениться, что ли, но объясните, что совместная жизнь может начаться лишь после окончания войны.
    — Да-а. Роль не совсем приятная, но если дело требует, считаться с настроениями не приходится. Хорошо! Я подумаю.
    — Ну, вот и договорились... Теперь я сведу вас на радиостанцию.
    Игнат Нестерович позвал из второй комнаты жену и познакомил ее с Никитой Родионовичем. Она назвала себя Евгенией Демьяновной. Ей было не больше двадцати шести — двадцати семи лет. Бледное, болезненное лицо, продолговатые глаза, губы с поднятыми уголками, мягкий овал лица.
    — Мы пойдем, Женя, — коротко сказал Игнат Нестерович, — а ты с ребятами посмотри за улицей.
    Видимо, уже не раз приходилось Евгении Демьяновне выполнять обязанности дозорного. Не задавая никаких вопросов, она кивнула головой, оделась и вместе с сыном — мальчиком лет пяти — и Игорьком вышла из дому.
    — Мучается, бедняга, — с какой-то непередаваемой грустью сказал Тризна, глядя вслед ушедшей жене, и начал свертывать цыгарку из махорки.
    — Зачем вы курите?
    — Какая разница, — мрачно ответил Игнат Нестерович и безнадежно махнул рукой. — Не все ли равно!
    В комнату вернулся Игорек и сообщил, что на улице никого не видно.
    — Тогда пойдем.
    Игнат Нестерович повел Ожогина во двор, огороженный с одной стороны кирпичной, а с другой — деревянной стеной. В глубине стоял большой, покрывшийся от времени грязно-зеленым мохом, рубленый сарай с лестницей, ведущей на сеновал.
    Тризна подошел к собачьей будке. Пес, ласкаясь к нему, махал хвостом. Но, почуяв Ожогина, зло зарычал.
    — Свой, Верный, свой, — успокоил пса Игнат Нестерович и отодвинул в сторону будку. Под ней оказалось деревянное творило, замаскированное сеном.
    — Когда-то погреб был, а теперь мы его для других целей приспособили, — пояснил Игнат Нестерович и поднял творило. — Лезьте, а я подержу...
    Деревянная лесенка в восемь-десять ступенек круто повела вниз. Подталкиваемый сзади Тризной, Ожогин сделал в потемках несколько шагов и остановился перед деревянной стеной. Но это оказалась дверь, ведущая непосредственно в погреб.
    Игнат Нестерович открыл ее, и Ожогин увидел освещенного двумя коптилками человека. Он сидел в углу погреба за небольшим столом и слушал радио.
    — Знакомьтесь! Леонид Изволин.
    Бросив взгляд на вошедших, молодой человек поправил наушники, продолжая что-то записывать на листке бумаги.
    — Очередной прием, сейчас новости узнаем, — сказал Тризна и пододвинул Никите Родионовичу пустой ящик.
    Ожогин сел, осмотрелся. В погребе было тепло. Позади стола, вплотную к задней стене, стоял широкий топчан с матрацем и подушкой. Топчан был велик, и Никита Родионович подумал, что сколотили его, очевидно, здесь — пронести через творило такую большую вещь было невозможно. В стенах виднелись глубокие квадратные ниши, а в них — прессованный тол, аммонал, капсюли, детонаторы, мотки запального шнура, ручные гранаты, зажигательные шарики. На деревянном колке, вбитом в стену, висели два дробовых ружья, русская полуавтоматическая винтовка и немецкий автомат.
    — Наша святая святых, — мрачно сказал Игнат Нестерович и сдержал просившийся наружу кашель.
    — А не опасно? — спросил Ожогин, кивнув в сторону ниш.
    Тризна пожал плечами. Конечно, опасно, соседство не особенно приятное, но ничего другого не придумаешь. Приходится мириться.
    Окончив прием и выключив питание, Леонид сбросил наушники и, подойдя к Никите Родионовичу, протянул руку:
    — Здравствуйте... давно вас поджидаю.
    Леонид был почти копией старика Изволина, он был очень похож на него глазами и всем обликом. Как и отец, он был нетороплив в движениях, видимо, спокоен по характеру и так же чуточку близорук. Леонид предложил сейчас же посмотреть рацию. Сколько времени он бьется над ней, а ничего не получается.
    Марка рации была знакома Никите Родионовичу. Он вынул лампы, детали, разложил их на столе и принялся проверять аппаратуру.
    — Вы тут безвыходно? — спросил Никита Родионович Леонида.
    Тот развел руками. Что ж поделаешь! Он в этом городе вырос, появляться на улицах опасно, сразу признают.
    Разница в годах Леонида и Тризны была небольшая, но Игнат Нестерович, казалось, годился в отцы молодому Изволину — так подкосил его туберкулез.
    — Ты говорил с товарищем Ожогиным насчет Родэ? — обратился Леонид к Тризне.
    Тот коротко кивнул головой.
    — Ну и как?
    — Как будто договорились. План осуществимый.
    — Да, его можно выполнить, — добавил Ожогин, — если кое-какие обстоятельства не помешают.
    Тризна и Изволин выжидательно посмотрели на Никиту Родионовича.
    Ожогин объяснил:
    — Мы с Андреем в опасности, — и протянул Леониду записку командира партизанской бригады Кривовяза, доставленную Сашуткой.
    Изволин прочел вслух.
    — «Один из ваших «двойников» — Зюкин Семен бежал из леса, поиски не привели ни к чему. Куда направился, не знаем, думаем, в город к Ю... Принимайте меры с помощью И. И. С. К.».
    Тризна заявил, что он пока ничего не понимает. Ожогину пришлось пояснить: роль одного из братьев Зюкиных выполняет он. Если Зюкин дойдет до Юргенса, то дело провалится.
    Помолчали. Леонид подошел к столу и задумался. Ожогин добавил, что в случае провала его и Андрея под удар ставится и Денис Макарович. Об их знакомстве знают Юргенс, Трясучкин и его семья.
    — Да-а... — протянул Тризна, — положение серьезное...
    — Однако, нет уверенности в том, что этот самый Зюкин направился в город, к Юргенсу, — начал обдумывать вслух Леонид. — Вероятнее всего, бежал в деревню, — там спокойнее.
    Ожогин опроверг это предположение. Зюкин уже связал свою судьбу с немцами, партизанам он известен как предатель, и ему одна дорога — к врагу. Там ему, и защита, и надежды на будущее. К тому же, он наверняка будет мстить за брата. Зюкин — человек злой.
    Тризна и Леонид не могли не согласиться с доводами Никиты Родионовича.
    — Убрать надо, — бросил Тризна. — Найти и убрать.
    — Как же ты себе мыслишь найти незнакомого человека? — спросил Леонид.
    — Усилить наблюдение за домом Юргенса. Приметы Зюкина опишет Никита Родионович.
    — Если он пойдет к Юргенсу. А если нет? — опять выразил сомнение Леонид.
    Ожогин поддержал Тризну. Условия требуют явки Зюкина в дом Юргенса в двенадцать часов ночи. Он, пожалуй, придет. Это весьма вероятно.
    — Но необязательно, — возразил Леонид.
    — Зюкин не знает, что здесь есть его «двойник», — пояснил Ожогин.
    — Но догадывается, или, хотя бы, предполагает, — добавил Леонид. — Не ребенок ведь он! Ведь, бумажку у него тогда отобрали. Впрочем, я не возражаю, это. единственный выполнимый план — встретить его у дома Юргенса. Приметы Зюкина следует описать поподробнее и дать всем нашим.
    Ожогин почувствовал некоторое облегчение, будто опасность, грозившая и ему и Грязнову, уже предотвращена. Он с увлечением начал копаться в передатчике.

13

    На правой ноге у Игорька конек «снегурочка». Привязав его крепко к ботинку, мальчик с азартом катается по скользкому, обледеневшему тротуару Садовой улицы. Маршрут у Игорька невелик — от угла до пекарни и обратно. Отталкиваясь левой ногой, он ловко скользит по снегу. На углу Игорек останавливается и усиленно трет руки: без рукавичек холодно.
    К вечеру мороз усилился, пальцы стынут, и мальчик то и дело дует на них. Вот уже целый час, как он курсирует около дома Юргенса, не выпуская из поля зрения его крыльцо. К Юргенсу опять зашел человек, незнакомый Игорьку. Его внешний вид не совпадал с приметами Зюкина, но все равно надо дождаться, когда он выйдет, и проследить за ним.
    Солнце медленно опускалось за крыши домов, холодные лучи косо падали на макушки обледенелых деревьев, на трубы дома Юргенса. Улица погружалась в полумрак, крепчал мороз.
    Игорек с тревогой поглядывал на дверь дома — его пугала близость темноты. Он все чаще тер руки, чаще дул на них, но это мало помогало. Приходились пускать в ход снег: он, жесткий, колючий, морозный, вызывал боль в пальцах, но зато руки разогревались. Игорек нещадно растирал их снегом.
    — Сколько еще он будет там сидеть, — зло шептал мальчик.
    Улица пустела. Мимо прошла с ведрами пожилая женщина и удивленно посмотрела на Игорька.
    — Шел бы домой, замерзнешь ведь...
    Игорек шмыгнул носом, лихо проехал до самой пекарни и здесь остановился. Из подвала дома шел приятный аромат свежеиспеченного хлеба. Каждый раз, задерживаясь здесь, Игорек жадно втягивал в себя вкусный запах. Хотелось есть. Мальчик нет-нет да и сглатывал слюну, мечтая о румяной краюшке.
    Стемнело. Звонко скрипел снег под ногами. Игорек остался один на улице. Он приуныл. Ему вдруг подумалось: «А что, если человек совсем не выйдет до утра — что тогда делать?». Мальчик встал у дерева и, прислонившись к холодному стволу, стал прислушиваться. Улица замерла, ни звука.
    «Так и замерзнуть можно», — подумал мальчик. На щеку выкатилась одинокая детская слезинка.
    Прошла еще минута, руки стали коченеть. Уже не хотелось их тереть.
    Внезапно дверь парадного отворилась, на тротуар упал сноп электрического света. Из дома Юргенса вышел человек. Игорек оживился и мгновенно забыл про холод.
    Дверь вновь захлопнулась, стало темно. Но на белом фоне снега Игорьку четко видна была фигура шагающего человека. Он прошел до угла и завернул за него. Игорек торопливо снял с ноги конек и побежал следом.
     
    Ночью, когда Ожогин и Грязнов занимались у Кибица, неожиданно явился служитель Юргенса.
    — Господин Ожогин, прошу за мной, — сказал он сухо
    Никита Родионович чуть вздрогнул. Ночной вызов с занятий был необычным. Друзья переглянулись. После записки, принесенной Сашуткой, они жили в постоянной тревоге.
    Кибиц отрицательно относился к срыву занятий, всегда ругался, когда это случалось, но на этот раз как-то странно посмотрел на своих учеников и хихикнул.
    «Что бы это значило?» — думал Никита Родионович, не спеша одевая пальто. Андрей стоял рядом и смотрел в лицо друга, ища ответа на тот же вопрос.
    Ожогин вышел вслед за служителем. Ею беспокоили подозрения: неужели Зюкин уже в городе и виделся с Юргенсом? Тогда все пропало. Никакого выхода нет. Шагая по двору, Никита Родионович взвешивал все «за» и «против». Меры предосторожности, принятые группой Изволина, не снимали угрозы появления предателя Зюкина в доме Юргенса: ведь он мог связаться с ним через другое лицо или же по телефону. А если это так — провал неизбежен. Надо принимать меры. Бежать, бежать сейчас, пока еще не зашли в дом Юргенса. Пропуск в кармане, и пока хватятся — можно надежно укрыться. Никита Родионович окинул взглядом шедшего рядом служителя. Ударить, сбить с ног, пожалуй, не удастся — он слишком крупен. Единственный способ — остановиться, закурить, отстать на несколько шагов, а потом махнуть через забор на улицу. Однако, мысль сейчас же вернулась к Андрею: что будет с ним? Он в руках Кибица, — оттуда не уйдешь. Спасешься сам, а что с остальными?
    Вступили на крыльцо. Служитель открыл дверь.
    В приемной, как обычно, — тишина. Прошли сразу же в кабинет Юргенса. В кабинете были двое: на своем постоянном месте сидел Юргенс, а за приставным столиком — незнакомый человек в штатском.
    Ожогин подошел к столу и поздоровался. Юргенс сдержанно ответил на приветствие, а незнакомец молча и вопросительно посмотрел на Никиту Родионовича.
    Лицо у незнакомца было белое, с энергичным подбородком. По возрасту он был значительно моложе Юргенса.
    Никита Родионович заметил, что воротник и борта пиджака у гостя Юргенса обильно, точно мукой, усыпаны перхотью.
    — Садитесь, — оказал тихо незнакомец, не сводя глаз с Ожогина.
    Ожогин опустился в кресло против него.
    — Когда в последний рае вы видели своего брата?
    Никита Родионович посмотрел на Юргенса, как бы спрашивая: отвечать или нет на вопрос?, Юргенс пояснил:
    — Оберштурмбаннфюрер Марквардт.
    Ожогин встал.
    Марквардт вновь пригласил его сесть. Он достал из бокового кармана авторучку и начал что-то чертить на листочке бумаги, лежавшем перед ним.
    Молчание, нарушаемое лишь едва слышным поскрипыванием пера, продолжалось с минуту. Марквардт уставился в упор на Ожогина и спросил, понял ли он его вопрос.
    — Да.
    — Отвечайте.
    Ожогин сказал, что в последний раз брата Константина он видал в сороковом году.
    — Где?
    — В Минске.
    — Зачем брат попал в Минск?
    Пришлось рассказать. Он, Ожогин, тогда работал инженером связи, а брат приехал повидаться с ним перед отъездом в Среднюю Азию.
    — Его назначили в Среднюю Азию или он поехал по собственному желанию?
    — Ни то, ни другое.
    — То есть?
    Никита Родионович объяснил, что брат вынужден был уехать туда. На севере он бывал, а в центре страны ни ему, ни самому Ожогину работу по специальности не давали, так как их отец был репрессирован.
    Оберштурмбаннфюрер поинтересовался профессией брата.
    — Инженер-геолог, — ответил Никита Родионович.
    — Где он сейчас?
    Ожогин пожал плечами.
    — Скорее всего там же, в Средней Азии.
    — А не на фронте?
    — Нет. Он инвалид и от военной службы освобожден.
    — А точное его местожительство?
    Ожогин ответил, что затрудняется сказать. Судя по письму, которое он получил от брата перед самой войной, Константин имел намерение прочно обосноваться в Ташкенте, а удалось ему это или нет — неизвестно.
    — Он писал из Ташкента?
    — Да, из Ташкента.
    — Обратный адрес указывал?
    — Да. Главный почтамт, до востребования, — если это можно считать адресом.
    Беседа с самого начала приняла форму допроса. Марквардт быстро задавал лаконичные вопросы, изредка поднимал голову и бросал короткие взгляды на Ожогина.
    Юргенс в разговор не вмешивался. Сложив на столе руки, он, казалось, относился безучастно ко всему, что происходило. Сейчас не он был здесь старшим.
    Марквардт поинтересовался отношениями Ожогина с братом, поинтересовался, имеет ли тот жену. Потом спросил:
    — Если вы попросите брата оказать помощь вашему хорошему другу, он это сделает?
    — Полагаю, что сделает.
    — Даже, если он и не знает этого человека?
    — Даже и в этом случае.
    Оберштурмбаннфюрер протянул руку через стол к Юргенсу и пощелкал пальцами. Юргенс подал фотокарточку. Марквардт на несколько секунд задержал на ней свой взгляд и положил на стол перед Ожогиным. Это была фотография Никиты Родионовича.
    — Пишите, я буду диктовать, — он подал Ожогину свою авторучку. — «Дорогой Костя! Посылаю свою копию с моим лучшим другом. Помоги ему во всем. Я ему обязан жизнью».
    Марквардт навалился на стол, всматриваясь в то, что пишет Никита Родионович, потом добавил: «Как я живу, он расскажет подробно». Марквардт встал, и Ожогин только теперь мог заметить, что ростом он ниже Юргенса.
    — Поставьте свою подпись...
     
    Как только Ожогин покинул кабинет, Марквардт спросил Юргенса:
    — Кто вам прислал этого, как его... узбека?
    — Циглер. Он окончил школу.
    — Давно?
    — Шесть дней назад.
    — Беседовали?
    — Два раза.
    — Ну и как?
    — В Бреслау он на хорошем счету. Желаете его дело посмотреть? — Юргенс хотел уже открыть сейф.
    — Не надо. Поговорим так. Пусть войдет.
    Служитель пропустил в кабинет рослого, широкоплечего мужчину. Это был тот самый человек, за которым наблюдал Игорек. Остановившись посреди кабинета, вошедший вытянул руки по швам и представился по-немецки:
    — Унтер-офицер Саткынбай.
    Марквардт молча показал на кресло. Вошедший сел. Это был уже не молодой, лет за сорок, но хорошо сохранившийся человек без единого седого волоса. Уставившись неподвижным взором в пол, он ожидал начала разговора.
    — Когда вы покинули родину?
    — В двадцать четвертом году.
    Юргенс заметил:
    — Его отец, ханский советник и мударрис в медрессе, погиб от рук красных. Сам Саткынбай состоял кем-то при курбаши. После разгрома басмачей скрывался в горах, а затем перешел границу.
    — Кур-ба-ши... кур-ба-ши, — поглядывая на потолок, произнес оберштурмбаннфюрер. — Это...
    — Командир самостоятельного басмаческою отряда, — подсказал Юргенс.
    — Сколько вам тогда было лет? — спросил Марквардт.
    Саткынбай потер рукой лоб, подумал, потом сказал:
    — Должно быть, двадцать.
    — Сейчас вам сорок три?
    Унтер-офицер утвердительно кивнул.
    — Готовы вернуться на родину?
    — Готов, — ответил Саткынбай без особого воодушевления, что заметил наблюдавший за ним Марквардт.
    — Где жили все это время?
    Саткынбай, не торопясь, рассказал, что с тридцать четвертого года живет в Германии, до этого три года был в Турции, откуда его вывез немецкий капитан Циглер, а в Турцию попал из Ирана. В Турции остался его старший брат — сотрудник эмигрантской газеты.
    Тогда опять заговорил Марквардт. Он предупредил Саткынбая, что ехать придется надолго и оседать прочно. То, что предстоит сделать, требует не одного года. Надо освоиться с новой обстановкой, врасти в нее, восстановить старые связи, обзавестись новыми. С ним подробно будет говорить господин Юргенс, а он хочет обратите внимание на главное. Германии, да и не только ей одной, желательно видеть Узбекистан самостоятельным мусульманским государством, а не советской республикой. Задача состоит в том, чтобы найти людей, разделяющих эту точку зрения, и укрепить их уверенность в том, что такую цель можно осуществить. Надо искать проповедников, глашатаев этой идеи, всюду, где можно, приобретать новых, — пусть каждый из них осторожно внушает населению мысль о необходимости борьбы за мусульманское государство. Узбеки — мусульмане и религиозное чувство в них еще сильно. Это — первое, второе — хлопок. Большевики хотят превратить Узбекистан в страну хлопка. Они добиваются двух миллионов тонн сырца. Хлопок — это все. Это и ткань, и одежда, и вата, и порох. Имеющий хлопок сможет и нападать и защищаться. Пока Узбекистан остается советским, урожаи хлопка надо снизить до пределов возможного.
    — Друзья у вас есть в Узбекистане? — спросил Марквардт.
    — Есть, — ответил за Саткынбая Юргенс. — В конце ноября, мне сказали, два человека были заброшены.
    — Хорошо, хорошо... дадим еще связь, которую надо использовать. На вашей родине живет русский инженер Ожогин, брат которого служит Германии, как и вы. Надо найти его и передать эту фотокарточку.
    В половине второго ночи Саткынбая отпустили. Через пятнадцать минут подали лимузин для оберштурмбаннфюрера.
    Проводив шефа до машины, Юргенс вернулся в кабинет. Верный своему постоянному правилу, он перед сном позвонил коменданту города и осведомился, все ли в порядке. С такой же целью последовал звонок начальнику гарнизона. Затем Юргенс проверил замки ящиков и сейфа. Когда рука его уже потянулась к выключателю, чтобы погасить настольную лампу, он заметил исписанный Марквардтом листок бумаги. На нем были небрежно начертаны музыкальный ключ, маленькая церквушка с колокольнями, парусная лодка, названия различных городов, женская головка... Юргенс хотел уже смахнуть листок в корзину. Внезапно он вздрогнул: на уголке бумажки рядом с большим вопросительным знаком было написано дробное число: 209/902.
    Что это такое? Нелепое совпадение цифр или умысел? Неужели Марквардт знает о том, что пока не дано знать никому? Кто мог ввести его в эту тайну и тем более сейчас, во время войны? Чем это все может окончиться для него — Юргенса?
    Он нервно зашагал по комнате. Бесчисленные догадки роились в возбужденном мозгу. Однако, ни одна из них не давала убедительного ответа на вопрос. Юргенс открыл боковой шкаф, налил стакан вермута и залпом выпил. Потом вернулся к столу, взял листок, намереваясь уничтожить его, но задумался и, аккуратно сложив его вчетверо, спрятал во внутренний карман.
    Лишь только смолкли голоса в кабинете Юргенса, из внутренней двери пекарни, ведущей в тоннель, вышел, вернее — вылез, усталый Тризна. Он долго с надрывом кашлял, и когда приступ стих, сказал тестомесу:
    — Посмотри за печкой, а я пойду... тяжело мне что-то сегодня.

14

    О решении подпольной организации взорвать городскую электростанцию Ожогину сообщил Игнат Нестерович Тризна. Конкретного плана, собственно, еще не было.
    Выведенную из строя электростанцию немцы восстановили в июне сорок третьего года. Энергией ее пользовались завод по ремонту танков, мельница, паровозное депо. Кроме того, свет получали аэродром, железнодорожный узел, концентрационный лагерь, комендатура и различные учреждения оккупантов, а также несколько кварталов города, заселенных преимущественно немцами и их ставленниками.
    При отходе советских войск станция была минирована. Схему минирования знали только три человека. Двое погибли в первые же дни оккупации, а третий, некий Повелко, исчез. Его долго и усиленно разыскивала подпольная организация и, наконец, установила, что Повелко почти два года скрывался в деревне, в двадцати километрах от города. У него было задание: связаться по условному паролю с патриотами только в том случае, если станция вступит в строй. Когда Повелко узнал, что станция заработала, он направился в город и по дороге был схвачен гестаповцами — документы у него оказались не в порядке. После следствия его бросили в лагерь.
    Патриоты узнали об этом спустя несколько месяцев. Они стали отыскивать способ связаться с Повелко.
    — Вот уж не думали, — рассказывал Игнат Нестерович, — что когда-нибудь придется иметь дело с «золотой ротой», а пришлось...
    — Золотая рота? — удивился Ожогин.
    Игнат Нестерович улыбнулся.
    Так, оказывается, зовут рабочих ассенизационного обоза. Без них не могут обойтись даже оккупанты. Ассенизаторам выдали ночные пропуска для беспрепятственного выезда за черту города. К лагерю прикреплены восемь бочек, которые беспрерывно, в четыре смены, днем и ночью очищают выгребные ямы.
    Среди «бочкарей» подпольщики нашли своего человека, — старика Заломова. После проверки его привлекли к работе.
    В течение недели Заломов не только нашел Повелко, но и установил с ним связь. В одну из встреч с Повелко он передал ему: «В городе светло, не пропали ли твои труды даром?». Повелко в тот же день ответил: «Да здравствует тьма! На месте все хорошо». Это был пароль.
    Ежедневно в помощь ассенизаторам администрация лагеря наряжала команду, «оздоровителей». В нее попадали заключенные, нарушившие чем-либо лагерный распорядок. Стоило не во-время подняться при появлении коменданта в бараке, задержаться на полминуты в столовой, присесть отдохнуть без разрешения во время работы, закурить там, где не разрешалось, запеть песню — и виновного включали в эту команду.
    Название команде дал заключенный француз. «Ассенизация» происходит от французского слова «оздоровлять». Поэтому тех, кто попадал в команду, стали называть «оздоровителями».
    Чтобы иметь возможность разговаривать с Заломовым, Повелко стал нарочно почти ежедневно попадать в число оздоровителей.
    Прошла неделя. После разговора с Игнатом Нестеровичем Ожогин не раз принимался обдумывать способ освобождения Повелко из лагеря. Он поделился своими соображениями с Леонидом Изволиным и Тризной. С некоторыми поправками «проект» был принят. Осуществление его возлагалось на Заломова.
    Сегодня утром «бочкарь» должен был явиться к Тризне за инструктажем. Ожогин, старик Изволин и Тризна ожидали его с минуты на минуту. Когда застучала калитка, Игнат Нестерович сказал Ожогину, чтобы он прошел во вторую комнату.
    Ожогин поднял удивленные глаза.
    Денис Макарович пояснил: они не хотят, чтобы лишние люди знали Никиту Родионовича. Заломов хоть и свой, но осторожность не помешает.
    Ожогин вышел. Тризна затворил за ним дверь, но неплотно, оставил довольно широкую щель, и вышел во двор.
    Через минуту он вернулся вместе с Заломовым. Гость поздоровался, снял шапку и, не раздеваясь, сел.
    Он подробно рассказал о последней встрече с Повелко и о порядках, заведенных в лагере. Тризна и Изволин выслушали его внимательно.
    — Действуй осторожно, — сказал нравоучительным тоном Игнат Нестерович, — тут ошибаться нельзя. Оба погибнете и дело провалите.
    — Здрасте... — ответил Заломов. — Вот это видишь? — он наклонил голову и похлопал себя по большой лысине. — Уже все волосья повылазили, а ты пугаешь.
    — Это не от ума, — резко сказал Тризна, — и не пугаю, а предупреждаю. Дело рискованное, опасное...
    — Опасность уму-разуму ушит, — возразил Заломов, выговаривавший «ч» как «ш». — Я, брат, и не в таких переплетах бывал. Смерть на меня сколько раз глядела, да все отоворашивалась.
    — Но тебе понятно, что дело серьезное?
    — А пошему непонятно? Конешно, мы и сами люди серьезные...
    Никиту Родионовича заинтересовала беседа, и он весь превратился в слух. Ему нравился своей непосредственностью этот маленький, невзрачный на вид старичок. Заломов был, видимо, человек с хитрецой — юмор, сквозивший в его словах, заставлял Никиту Родионовича улыбаться.
    — Ладно, — резюмировал раздраженно Игнат Нестерович. — Запомни одно: я тебе строго-настрого приказываю действовать лишь в том случае, когда убедишься. что дело не сорвется.
    — Ладно. Так и буду действовать.
    — Когда поедешь?
    — Вешером, как всегда, я ношной.
    — Ну, смотри! — Тризна встал, давая этим понять, что разговор окончен.
    — Смотрю, смотрю... а ты как же, брат, думаешь? В оба смотрю.
    Игнат Нестерович проводил гостя и вернулся в дом.
    — Ну как? — с улыбкой спросил его Ожогин.
    — Преинтересный человек, — ответил Тризна. — Все он знает, все он видел, все у него выйдет...
    — Это, пожалуй, неплохо...
    Тризна покачал головой: неплохо, но рискованно.
    Игнат Нестерович выглядел сегодня хуже обычного. Глаза его еще более округлились, впали, щеки стали бледнее. Болезнь неумолимо делала свое дело.
    Никита Родионович расстегнул пальто и вынул из-за пазухи несколько мучных лепешек.
    — Это вашим, — сказал он, положив лепешки на стол.
    — Спасибо, — отвернув лицо в сторону, тихо сказал Игнат Нестерович, и печальная улыбка тронула его красивые, резко очерченные, заломленные концами вверх губы.
     
    Догорал морозный, яркий декабрьский день. Сгущавшийся сумрак смягчал резкие тона и, разливаясь по городу, затягивал все вокруг грустной вечерней синевой. Тени расплывались, теряли свои очертания...
    Обоз, громыхая бочками, тянулся по заснеженной улице. Заломов сидел на передке старой одноконной телеги, упираясь ногами в оглобли, а спиной — в большую обледенелую бочку. Вторая телега с такой же бочкой двигалась следом — лошадь была привязана к задку передней телеги.
    Заломов, подергивая вожжами, подгонял лошадь.
    Старик не без волнения вглядывался в тусклые, неверные очертания домов. Он ясно представлял себе все, что должно произойти в эту ночь. Сердце вдруг замирало от сомнения, и Заломов тяжело вздыхал. А потом опять приходили хорошие мысли, а с ними и уверенность.
    На небе заиграла первая звездочка. Стало еще морознее. Снег под колесами скрипел звонко, резко.
    Лошадь трусила бодрой рысцой, поекивая селезенкой, и Заломову казалось, что сегодня она бежит лучше, чем обычно, как-то бодрее, увереннее, а от этого и ему становилось веселее.
    Обогнув заброшенный кирпичный завод, Заломов поехал в сторону лагеря.
    В морозном воздухе поплыли звуки лагерного колокола, отбивавшего время, и отдались эхом где-то далеко. Это напомнило старику церковный звон, который он очень любил и который всегда настраивал его на грустный лад.
    Вот и лагерь, затянутый морозной дымкой, обвитый тремя рядами колючей проволоки, через которую пропущен электрический ток. Заломов въехал на разбитую, ухабистую мостовую, и бочки загремели на все голоса. Часовой, еще издали услышав знакомые звуки, покинул свою будку и поспешно открыл настежь ворота. Ассенизационный обоз был единственным видом транспорта, не подвергавшимся задержке и осмотру со стороны вымуштрованной и придирчивой охраны.
    Заломов на рыси вкатил во двор и, придержав лошадь, перевел ее на шаг. Миновав проезд между бараками, сквозь щели окон которых узенькими полосками просачивался тусклый свет, он пересек смотровую площадку, где всегда выстраивались заключенные, и направил лошадь к крайней правой, самой большой уборной. Уборная стояла в углу лагеря. Между ней и колючей изгородью оставалось место только для проезда. Если расположить подводы с левой стороны, то для охранника закрывался сектор наблюдения. Охранник вынужден был стоять или в непосредственной близости к бочкам, чтобы видеть всех работающих, или же на расстоянии сорока-сорока пяти метров от них. Обычно охранники предпочитали последнее.
    Заломов знал уже по опыту, что часовой у ворот, пропустив его во двор лагеря, нажмет электрическую кнопку, и три звонка прозвучат в тиши бараков. Сигнал хорошо знаком всем. Заключенные, назначенные в команду «оздоровителей», быстро поднимутся и выйдут под фонарь на смотровой площадке. Там их встретит охранник и поведет к месту работ.
    Поставив подводы и отбросив откидные крышки бочек, Заломов вынес четыре черпака из уборной. Удушливый аммиачный газ, шедший из больших люков был особенно ощутим на морозе. Заломов прождал около пятнадцати минут, прежде чем подошли четыре «оздоровителя». Охранник, как и следовало ожидать, остановился на почтительном расстоянии и закурил. Большой воротник тулупа закрывал его лицо. Мороз не позволял стоять на месте, и охранник двигался взад и вперед, то приближаясь, то удаляясь от дышащего зловонием места.
    — Берись за вторую, ребята, первая уже доверху, — громко сказал Заломов, увидев Повелко.
    Порядок был установлен раз и навсегда и вносить в него изменения или допускать какие-либо отклонения никто не собирался: наполненная бочка без задержки выезжала за ворота, а в это время команде принималась за вторую; она должна быть наполнена к моменту возвращения первой. Так чередовались бочки в течение ночи. Заломову предстояло, как обычно, сделать шесть рейсов.
    Подойдя к Повелко, Заломов тихо спросил?
    — Как, паря?
    — Нормально.
    — А эти трое?
    — Верные.
    — Как только шасовой повернется, быстро в первую бошку.
    — Есть. А не задохнусь? — со смешком спросил Повелко.
    — Полоумный! Шиста она — хоть воду пей.
    Повелко, вглядываясь в темноту, наблюдал за охранником. Потом поочередно пожал руки двум «оздоровителям», а третьего тихо, но крепко обнял. Это был совсем маленький, худенький с виду человек, лица которого Заломов в темноте рассмотреть не мог.
    Охранник отвернулся.
    — Давай, — заторопил Заломов.
    Повелко приблизился к передней телеге.
    Выждав, когда охранник прошел несколько шагов и еще больше удалился от телеги, он быстро нырнул в отверстие бочки.
    Заломов захлопнул откидную крышку и, усевшись на передок, тронул.
    — Ну, я пошел, поторапливай тут! — крикнул он охраннику.
    — Гут, гут, — отозвался тот и замахал рукой.
    У ворот все прошло без задержки. Нахлестывая лошадь, Заломов объехал кирпичный завод, не сбавляя аллюра, потом привстал и отбросил крышку бочки. Сердце ею выстукивало частую дробь. Несмотря на мороз, старик не ощущал холода и только на полпути заметил, что держит вожжи голыми руками, а рукавицы торчат за поясом.
    — Спас... спас, — шептал Заломов и нещадно подгонял вожжами лошаденку.
    Увидев справа от себя развалины коммунхозовского дома, старик остановил подводу и стукнул локтем в днище бочки.
    — Знакомое место, паря? — спросил он тихо у высунувшего голову Повелко.
    — Знакомое.
    — Беги прямо до беседки в саду. Там ребята ждут с одежонкой и документами.
    Повелко ловко соскочил с телеги и, крадучись, поспешил к разрушенному дому. Через минуту он скрылся в развалинах.

15

    Бывают люди, встретив которых, испытываешь такое чувство, будто увидел старых друзей, хорошо знакомых, близких, будто знаешь их не день и не час, а много, много лет. Именно таким был Дмитрий Повелко. Он обладал особенным характером, — мог с первого слова расположить к себе, вызвать горячую симпатию. Никита Родионович глядел на Повелко, на его скуластое лицо, бритую голову, следил за его веселыми глазами. Парень не только сам всегда был оживлен, полон неистощимой жизненной силы, но излучал непрерывно бодрость, передавал ее другим. Невысокий ростом, весь сбитый, мускулистый, Повелко казался сгустком энергии.
    Ожогин любил людей такого типа и сейчас, слушая Повелко, восхищался им.
    Смотрел с любопытством на нового знакомого й Андрей.
    Вот он какой, этот герой Повелко! В душе Андрей завидовал ему. О нем столько говорили в последнее время, столько хлопотали! Это приятно, когда о тебе все думают. Андрею хотелось сейчас быть на месте Повелко, рассказывать о себе вот так же полушутя, и чтобы все слушали, жадно ловя каждое слово.
    А Повелко говорил, что он все равно бы убежал. Все было решено. Ведь другого выхода нет. Из лагеря живым не выберешься. Фрицы все соки высосут, замордуют. Не проходило дня, чтобы не вывозили семь-восемь покойников, а то и десяток. Но количество заключенных не уменьшалось. Людей пригоняли и привозили отовсюду.. Положение становилось все хуже. Питание — одни слезы: из-за картофельной шелухи чуть не дрались. Работа — от зари до темна — все в земле, на котлованах и в траншеях...
    Повелко пробыл в лагере недолго, но и этого было достаточно, чтобы наложить тяжелый отпечаток на его лицо. Оно было бледным, серым, под глазами синева. Но крепкий организм стойко сопротивлялся губительному влиянию обстановки и не сдался.
    Немцы создали в лагере такую систему контроля в наблюдения, что возможность побега была исключена. Но Повелко решил рискнуть и попытаться ночью, когда открываются ворота для пропуска заключенных в лагерь, прорваться мимо часового. «Была не была, — думал он. — Лучше уж от пули умереть, чем от дубинки или от голода.» Он недели две усиленно занимался по утрам и вечерам зарядкой, приседания делал, ноги тренировал, чтобы унесли, не отказали.
    — Значит, мы во-время помогли? — спросил Денис Макарович.
    — В самый момент, — ответил Повелко.
    — Это Никита Родионович придумал насчет бочек, его благодарить надо.
    Повелко посмотрел на Ожогина и как-то необыкновенно хорошо улыбнулся.
    «Везет же людям, — думал Андрей, — что-то делают, совершают необычное, большое.» Ему, Андрею, выдалась странная судьба. Еще в детстве ему казалось, что все яркое, особенное выпадало на долю товарищей, а для него оставались только заурядные поступки. Значит нехватает решительности. Вот Повелко хотел бежать из лагеря, прямо мимо часового. Смело, замечательно? А он, Андрей, наверное, месяц бы решал, взвешивал в планировал. Надо действовать, действовать смело, решительно! Ему уже давно наскучила эта нудная живнь под крылышком Юргенса, надоели занятия, осточертели разговоры с Кибицем и Зоргом. Довольно! Пора переходить к делу. Но сейчас же возник вопрос — что делать? Никто ничего ему не поручал, его никуда не посылали, ни о чем не спрашивали. И Андрей горько вздохнул.
    Повелко рассказывал о себе, о лагерных зверствах, о своих товарищах. В комнате царило необычное оживление. Удачи последних дней ободряли патриотов. Во-первых, с помощью Ожогина и Грязнова восстановили рацию — передано несколько радиограмм на «большую землю» и уже получены четыре оттуда. Сообщены данные о гарнизоне города, о проходе воинских эшелонов, о засылке Саткынбая в Среднюю Азию. Во-вторых, выручили из заключения Повелко, и возможность решения основной задачи — взрыва электростанции — стала реальной. В-третьих, подкоп под дом Юргенса вполне оправдал себя.
    После побега из лагеря Повелко спрятали в доме у Бориса Заболотько, одного из патриотов. Дом находился на окраине и не вызывал подозрений у гестапо. Мать Бориса, вдова Анна Васильевна, работала уборщицей в немецкой комендатуре, а сам Борис — электромонтером в управе. Об этом знали оккупанты и считали семью «надежной». Повелко упрятали в подполье, имеющем выход в кухню. Здесь он был в безопасности.
    — Мне вообще везет, — шутил Повелко, — два раза попадал в лапы немцам и два раза вырывался. В третий раз, верно, не удастся...
    — Удастся, — заметил Изволин, — сам не сможешь, мы вырвем.
    — Ну, разве что вы. Первый раз меня схватили летом, тоже под городом. Конвоировали три полицая. Шли, шли, потом я вижу, что ни у кого из них и оружия-то нет. Вот это номер! Конечно, с тремя одному сладить трудно. Дай, думаю, побегу. Чего я теряю? Подумал и решил. Как только добрались до дороги, идущей с аэродрома, я и бросился в сторону, точно заяц. Все трое — за мной. Марафонский бег открыли. Один наседать начал, кричит: «Стой, стрелять буду!». Я не вытерпел, остановился, оглянулся и отвечаю: «Стреляй!». Вижу — сдает, ноги путаются. Помахал я ему рукой и чесанул дальше. Так и ушел. В общем, ноги у меня работают замечательно, во всяком случае, лучше мозгов.
    Все рассмеялись. Даже на лице Игната Нестеровича появилась болезненная улыбка.
    — Ты, оказывается, весельчак, — сказал он, — нам этакие нужны...
    — Что, своих мало? — улыбнулся Повелко, показав белые неровные зубы.
    — Да, не густо, — ответил Денис Макарович. — Это от характера, от натуры, от склада человека зависит. Иной раз и хочешь повеселить людей, чувствуешь, что надо, а не выходит. Вместо веселья тоску нагонишь. Такое дело...
    — Что я, вот брат старший у меня — весельчак настоящий, — ответил Повелко. — Он в парашютно-десантных войсках инструктором служит. Про первый свой прыжок он как-то, еще в финскую, мне писал. «Летим, — пишет, — я и спрашиваю командира: а что, если парашют не раскроется, что делать? Тот говорит: второй выручит. А если и второй не раскроется? Тогда, отвечает командир, принесешь на склад, мы тебе обменим на исправный...».
    Все опять рассмеялись. Игнат Нестерович помотал головой.
    — Ну, приступим к делу, — сказал он и глянул на Повелко. Тот поднялся и вышел в кухню.
    Через несколько минут Повелко вернулся с листом бумаги. Листок имел неопределенный цвет — серо-желтый, видимо, лежал в сыром месте. Это была схема минирования, вычерченная еще в сорок первом году. В ней — ключ предстоящего дела. Листок хранился в городе, в тайнике, известном лишь одному Повелко. Его нашел и извлек, по указанию Повелко, Борис Заболотько.
    — Теперь расскажу все подробно, — заявил Повелко, осторожно разглаживая ребром ладони бумажку.
     
    На именины Варвары Карповны друзья попали только вечером, хотя приглашены они были на обед. Вместе с Ожогиным и Грязновым пришел и Денис Макарович. Их ждали с нетерпением. Это можно было заключить по тому, как засуетились хозяева и как восторженно приветствовала Никиту Родионовича именинница.
    Не ожидая пока Ожогин начнет снимать пальто, Варвара Карповна сама подошла к нему и стала расстегивать пуговицы. Приблизив лицо, она шопотом пожаловалась, что очень скучала, и пожурила его за то, что он такой нехороший, недогадливый и совсем забыл о ней.
    В столовой было шумно, гремели тарелки. Никита Родионович сделал вид, что не расслышал слов хозяйки, и попытался сказать комплимент:
    — Вы сегодня какая-то необыкновенная, Варвара Карповна.
    — Надеюсь, не хуже, чем обычно?
    — Лучше... — и смутился. В голове мелькнула мысль: «Надо играть, никуда не денешься, пусть это и будет началом».
    Варвара Карповна взяла Ожогина под руку и повела в столовую.
    Почти все сидевшие за столом были незнакомы ему. Именинница представила пришедших. Никита Родионович старался быть внимательным, приглядывался ко всем и прислушивался. Первым от двери сидел пожилой немец в штатском, маленький, с большим животом и индюшечьей шеей, — он назвал себя Брюнингом. Рядом с ним — тоже немец, в солдатской форме, с перебинтованной рукой; его все именовали Паулем. Около Пауля примостилась светловолосая девица, новая подруга Варвары Карповны — Люба. С другой стороны стола расположились кладовщик городской управы Крамсалов, краснолицый человек, и его жена, особа ничем не примечательная, если не считать многочисленных угрей на лице. Крамсалов говорил мало, но Ожогин заметил, что он сильно заикается.
    Когда церемония представления окончилась, пришедших усадили за стол.
    Варвара Карповна, ставя стул для Никиты Родионовича около себя, тихо заметила, что ему теперь опасаться нечего — соперника его нет.
    — Не понял, — удивленно произнес Ожогин, хотя отлично знал, на что намекает Трясучкина.
    — Хм... какой вы недогадливый и ненаблюдательный. — Варвара Карповна кокетливо сложила накрашенные губы. — Жениха-то моего нет...
    — На самом деле, а я и не заметил! Почему же вы его не пригласили? Он очень забавный человек.
    — Он исчез, к моей радости. Его Родэ за какие-то грехи так далеко упрятал, что больше он, кажется, вообще не появится.
    Никита Родионович выразил сожаление.
    — А вам бы хотелось видеть его моим женихом?!
    — Нет, наоборот...
    — Честно?
    — Конечно, честно.
    — Вы умница, вы миленький, поздравляйте меня, — и Варвара Карповна поставила перед Ожогиным стакан, наполненный вином.
    — Всем! Всем наливайте! — зычным голосом отдала команду Матрена Силантьевна. Трясучкин принялся поспешно разливать вино по стаканам. — Развеселите нас, Никита Родионович, — обратилась Матрена Силантьевна к Ожогину, — а то сидят все, как петухи общипанные, носы повесили и только про политику трезвонят. Осточертело слушать...
    — Мотенька, Мотенька, — молящим голосом обратился к жене изрядно выпивший Трясучкин.
    — Что? Забыл, как звать? — огрызнулась Матрена Силантьевна и строго взглянула на мужа. — Говорю, что осточертело слушать, и правильно говорю.
    — Господи... — взмолился Трясучкин, — да я не об этом... я хотел рассказать новость...
    — Мадам Трясучка, — обратился к хозяйке на ломаном русском языке Брюнинг, — ваша супруг имеет сказать новость. Это... это гут, зер гут, ми любим сенсация, ми просим господин Трясучка...
    — П... п... равильно... п... п... росим, — дергая головой, с трудом произнес Крамсалов. — П... п... усть...
    Жена ущипнула его за руку, он скривился и смолк.
    Захмелевший Трясучкин вылез из-за стола и неуверенными шагами направился в другую комнату.
    — Сейчас вытворит какую-нибудь глупость, — заметила Варвара Карповна. — Кушайте, не обращайте внимания, — и она положила на тарелку Ожогина кусок холодного.
    На длинной шее Брюнинга торчал большой кадык, приходивший при еде в движение. Брюнинг сидел по правую сторону от Ожогина и переводил солдату Паулю с русского на немецкий. От него пахло нафталином, и Никита Родионович немножко отодвинул свой стул.
    — Кто они?.. — кивая в сторону немцев, тихо спросил Варвару Карповну Ожогин.
    Она шопотом рассказала: Пауль ухаживает за ее подругой Любой, обещает взять ее с собой в Германию. Брюнинг — знакомый отца. Он, кажется, экспедитор какой-то немецкой фирмы, занимающейся сбором и «эвакуацией» в Германию антикварных вещей. Трясучкин упаковывает картины, посуду, мебель, различные ценности в ящики, а Брюнинг их отправляет.
    — Вот! Вот! — объявил вернувшийся Трясучкин, помахивая двумя листками. — Это надо всем знать. Прокламации!
    — Чорт непутевый... — не сдержалась Матрена Силантьевна.
    — П.. п... рок... прок... прокламации? — побледнел Крамсалов.
    — Да! — твердо сказал Трясучкин и сунул бумажки Грязнову. — Это надо всем знать!
    — А ну, прочти-ка, Андрей, — попросил Денис Макарович. — Что это за ерунда?
    — Где ты их взял? — поинтересовалась Варвара Карповна.
    — Где? В управе. Для интересу. Их принесли туда штук с полсотни...
    Андрей держал в руках листовки и обводил всех вопросительным взглядом. Он, казалось, спрашивал: «Читать или не читать?».
    — Господин Грязноф, ми есть интерес к этим чепуха, ми вас слушайт, — прошамкал беззубым ртом Брюнинг и в свою очередь посмотрел на всех, ожидая одобрения.
    — Давай, Андрейка! Раз просят, так читай, — сказал Денис Макарович и, перегнувшись через стол, пододвинул к Грязнову лампу.
    — «Дорогие товарищи, томящиеся под игом оккупантов! — прочел Андрей, и голос его дрогнул. Он невольно сделал паузу. В комнате стояла гробовая тишина. — Каждый день приближает освобождение нашей родины и победу над врагом. Инициатива на всех фронтах перешла окончательно в руки Красной Армии. Германский фашизм и его вооруженные силы стоят перед катастрофой. Близится час суровой расплаты. Не уйти поджигателям войны от неумолимого суда народов, не уйти палачам и убийцам, грабителям и насильникам от карающей руки советских людей, не уйти их пособникам и предателям родины от заслуженной кары. Все получат по заслугам. Нигде не упрятаться им от справедливого гнева народного. Неодолимо, сокрушая все преграды, движется Красная Армия вперед, освобождая от фашистской погани деревни, села и города. Победная поступь Красной Армии отдается эхом по всему земному шару. Вооруженный и разгневанный советский народ идет на запад, туда, откуда пришла война. Скоро наш воин пощекочет своим штыком под мохнатым сердцем фашистского зверя». — Андрей прервал чтение, вглядываясь в истертые строки. На его бледном лице выступили пятна. В комнате слышалось только тяжелое дыхание одиннадцати человек. Андрей продолжал: — «Товарищи! — Голос его заметно для Ожогина поднялся и зазвучал сильнее. — Все, кто имеет силы, поднимайтесь на борьбу со смертельно раненым, но еще не добитым зверем! Помогайте героической Красной Армии и доблестным партизанам добивать врага! Приближайте час победы! С приближающимся новым годом, дорогие друзья! Смерть фашистским захватчикам! Советские патриоты».
    Все молчали. У Трясучкина вздрагивал подбородок. Крамсалов сидел бледный, точно призрак, жена его судорожно вцепилась ему в плечо. У подруги Варвары Карповны глаза сделались совершенно круглыми, она молча отодвинулась от своего кумира — солдата Пауля. Тот удивленно поглядывал на всех и ею лицо готово было растянуться в глупой улыбке. Матрена Силантьевна тяжело дышала. Она свирепо, не моргая, смотрела на мужа.
    Создавалось впечатление, будто в комнату влетела бомба, могущая взорваться с секунды на секунду.
    — Ужас... — нарушила тишину Варвара Карповна и прижалась к Никите Родионовичу.
    — А во второй что? — спросил Изволин.
    Грязнов прочел вторую листовку. Она была короче первой. В ней сообщалось, что с пятнадцатого по восемнадцатое декабря в Харькове Военный трибунал Четвертого Украинского франта рассматривал дело трех фашистских палачей и их пособника и приговорил всех к повешению...
    — Это есть невозможно, — прошамкал Брюнинг, — слюшайте, я вам будет говорит. — Он встал и разместил часть живота на столе. — Патриот дирянь, патриот блеф, нет никакой патриот. Есть провокация. — И уже менее уверенно добавил: — Завтра провокация будет капут. Не надо, мадам Трясучка, нос вешайт. Прошу лючше бутилка вина. Это очень карашо. Хайль Гитлер!
    — Хайль! — рявкнул подвыпивший Пауль, но никто его не поддержал.
    И без того невеселое настроение компании испортилось окончательно. Не улучшили его и вновь распитые бутылки вина. Крамсалова начала уговаривать мужа итти домой. Люба испуганно поглядывала на своего Пауля. Тот по-немецки разговаривал с Брюнингом, расспрашивая о содержании листовок.
    — Пойдемте туда, — предложила Варвара Карповна Ожогину и показала на вторую комнату
    Никита Родионович молча направился вслед за именинницей.
    Она усадила Ожогина на маленький низенький диванчик, а сама опустилась на коврик у его ног и положила ему на колени голову.
    — А ведь в самом деле плохо, — сказала она как бы про себя. — Кто бы мог подумать, что все так обернется. Вы меня слышите? — Варвара Карповна взяла руку Ожогина и подсунула себе под щеку.
    — Слышу, конечно, но не пойму, о чем вы говорите.
    — Я говорю о том, что недалекие мы какие-то. Пришли немцы, и мы решили, что всему конец. И выходит, что просчитались...
    — Кто «мы»?
    — Ну, я, отец, хотя бы вот Люба, Крамсаловы, да и вы все... И кто бы мог подумать? В это время в сорок первом году все было так прочно, так ясно, а сейчас, кажется, опять старое вернется. Мне лично абсолютно неважно, кто будет хозяином: немцы, русские, поляки... мне это безразлично. Я вот только боюсь, что с приходом русских начнутся преследования, аресты Скажут: ага, изменили родине, стали предателями, ну, а с предателями испокон веков разговор короткий. Я за последние дни потеряла сон, аппетит, все из рук валится, не хочется ни за что браться, все опротивело, хожу как лунатик, как скотина, ожидающая, что вот-вот стеганут или сволокут на бойню. Что же делать?
    Чувство моральной и физической брезгливости овладело Ожогиным, хотелось выдернуть руку, встать. Но он сдержал себя, вспомнив просьбу Тризны. Он лишь сказал:
    — О том, что делать, надо было думать много раньше. И мне и вам.
    — Мне никогда так не хотелось жить, как сейчас, никогда. Вы хоть совет дайте...
    — У вас есть советчик получше меня.
    Варвара Карповна подняла с колен Ожогина голову, поправила волосы и пристально посмотрела ему в глаза.
    — Что вы так смотрите? — усмехнулся Никита Родионович.
    — На кого вы намекаете?
    — На Родэ, конечно...
    — Не называйте этого имени. — Варвара Карповна резко поднялась на ноги. — Он принес мне столько горя, столько горя...
    — Значит, у вас с ним все порвано?
    Варвара Карповна молча заходила по комнате. Она отлично поняла, к чему клонится речь, и обдумывала ответ. За последнее время отношение Родэ к ней изменилось. Неласковый и раньше, Родэ теперь стал с ней откровенно грубым. Ей приходилось быть особенно предупредительной, осторожной, иначе грозил разрыв. Варвара Карповна и хотела и боялась разрыва. Ни о какой Германии она уже не мечтала, хотя совсем еще недавно говорила о предстоящей поездке как о решенном вопросе. Немцам, в том числе и Родэ, сейчас не до нее. Варвара Карповна неоднократно нащупывала почву насчет будущего и в ответ слышала, как она выражалась, только «сатанинский смех» Родэ. Страх четко рисовал ей перспективу: в Германию не возьмут, но и живой не оставят. Родэ она боялась больше, чем возвращения советской власти. Советская власть не простит предательства, накажет, осудит, а Родэ уничтожит. Слишком много знает Варвара Карповна как переводчица гестапо, как живой свидетель. На карту ставилась жизнь. А посоветоваться не с кем. Идея поделиться с Ожогиным, которого Варвара Карповна считала умным человеком и который ей очень нравился, возникла у нее совсем недавно. Но мучило сомнение: чем может помочь Ожогин, находящийся в таком же, как она, положении?
    Никита Родионович продолжил свою мысль. Он знает, что ее волнует. Она боится признаться ему в своей близости к Родэ. Так это известно не ему одному и это его не пугает. Он думает сейчас о другом: в состоянии ли она порвать с Родэ?
    — Он меня убьет, — вырвалось у Варвары Карповны, и она оглянулась на дверь, за которой слышались голоса гостей. — Он мне однажды сказал: «Вы знаете слишком много для живого человека». Нет, я приговорена... Как быть? Где найти выход? Как оправдаться?..
    В голосе ее слышалось отчаяние.
    — Оправдаться? Перед кем? — спросил Ожогин.
    — Перед русскими, конечно. Неужели вам не понятно? — Опустившись на диван рядом с Ожогиным, Трясучкина подобрала под себя ноги.
    Никита Родионович некоторое время молчал, внимательно рассматривая свои ногти. Он колебался: поставить вопрос ребром или сделать только намек, пробный шаг, разведку. Остановился на последнем.
    — Оправдаться, конечно, можно, но сделать это не легко.
    — Но все-таки можно? — с надеждой в голосе спросила Варвара Карповна.
    Он утвердительно кивнул.
    — Что же для этого требуется, по-вашему?
    — По моему мнению — многое.
    — Именно?
    — Смелость, решительность, желание...
    — И только? — облегченно вздохнув, сказала Варвара Карповна, как будто тревожившие ее сомнения сразу же разрешились.
    — Это не так мало, на мой взгляд.
    — Вы думаете, что у меня нет желания?
    — Желание, возможно, и есть, а вот...
    — Вы имеете в виду смелость и решительность? — перебила Варвара Карповна.
    — Да, да. Именно это.
    — Вы не знаете меня...
    Ожогин молчал.
    — Но как? Как? — спохватилась вдруг Варвара Карповна, вспомнив, что главного она так и не выяснила.
    Ответить Никите Родионовичу не удалось. В комнату вошел Брюнинг. Увидев беседующую пару, он растерянно пробормотал:
    — Ах! Извиняйт! Так сказать: шура-мура! Это есть замечательно, — и быстро ретировался.
    Ему на смену явился Трясучкин. Он еле держался на ногах.
    — Чему быть, того не миновать, — едва выговаривал он заплетающимся языком, — червь есть червь.. Рожденный ползать летать не может...
    Никита Родионович, желая окончить беседу, тихо сказал Варваре Карповне:
    — Насчет «как» я вам дам совет, только пока не обостряйте с ним отношений.
    Варвара Карповна удивленно подняла глаза.
    — Вы поняли меня?
    Она кивнула головой.
    — Я имею в виду Родэ, — совсем шопотом проговорил Ожогин и, пожав Варваре Карповне локоть, поднялся с дивана.

16

    К подготовке взрыва электростанции был привлечем старик Заломов, или, как его просто звали, «Старик». Это прозвище, надо сказать, не совсем соответствовало внешности Заломова — для своих пятидесяти семи лет он выглядел молодо. Но Заломов на прозвище не обижался: «А мне все одно, как бы ни звали, лишь бы на рюмашку позвали». И верно — Заломов часто бывал в «приподнятом» настроении. «Люблю, грешник, выпить, — говорил старик. — Профессия такая, требует градуса.»
    В пятницу вечером у Анны Васильевны Заболотько собрались Тризна, Грязнов, Повелко и Заболотько. Обсуждали все тот же вопрос — взрыв электростанции. Осуществление намеченного плана срывалось по независящим от группы обстоятельствам. Повелко никак не мог попасть днем во двор станции, а без него обнаружить место выхода шнура не удавалось. Борис Заболотько, как монтер управы, бывал на станции и дважды пытался разыскать условное место, но безуспешно.
    Дело в том, что от взрывной массы, заложенной глубоко под площадки и фундаменты основных агрегатов станции, в свое время был протянут детонирующий шнур. Его уложили в неподвергающуюся порче изоляционную трубу и вывели наружу сквозь глухую стену электростанции на высоте полуметра от земли. И этот-то конец шнура надо было найти.
    — Сами поймите, — оправдывался Заболотько, хотя его никто и не думал обвинять, — не совсем удобно получается. Два раза появлялся на станции. Могут заметить.
    — Не годится, не годится, — согласился Андрей.
    — Ну, первый раз я еще смог на стену посмотреть, а второй раз не удалось, народ ходит. Если бы ночью — другое дело.
    — Значит, ничего не заметил? — спросил Повелко.
    — Ничего. Отмерил от угла, как говорили, ровно восемь шагов, осмотрел все кирпичи в стене...
    Повелко обеими руками поскреб остриженный затылок и уставился на свою схему. Нет, он тоже не ошибся — ровно восемь шагов от угла и восьмой кирпич от земли...
    — Может быть, там снегу намело? — высказал предположение Игнат Нестерович.
    — Снегу много. Очень много, — подхватил Заболотько, как бы ища оправдание тому, что не смог обнаружить замаскированный конец шнура.
    — А ведь Игнат Нестерович прав, — заметил Андрей. — Снега всюду навалило уйму. От земли, возможно, и восьмой ряд, а от уровня снега — пятый или шестой...
    Повелко в раздумье покачал головой. Возможно, конечно, что и снег виноват, а возможно и нет.
    Игнат Нестерович, как обычно, шагавший по комнате, остановился перед сидящими, скрестил на груди руки и, после небольшой паузы, медленно сказал, что Заболотько больше на станцию посылать нельзя. Надо придумать что-то другое.
    Все выжидающе посмотрели на него. Но Тризна так и не сказал, что именно «другое».
    Наступила тишина.
    Ветер сердито завывал в трубе, пробивался с дымом через горящую печь в комнату. Слабенькое пламя двух свечных огарков колебалось, по лицам плясали тени.
    — Не может быть! — и Повелко стукнул кулаком по столу. Пламя свечей вздрогнуло. — Неужели откажемся от плана? Эх, до чего обидно... Выбрался из лагеря, а помочь делу не могу.
    Неожиданно в окно кто-то постучал. Переглянулись. Заболотько дал знак Повелко, и тот мгновенно скрылся-в кухне. Стук повторился.
    — Пойду, — сказал Заболотько. — Все в порядке. Без паники, — добавил он, надевая пальто и шапку.
    Игнат Нестерович сел за стол рядом с Грязновым.
    В передней послышались шаги, громкий разговор, и в комнату вошел, весь запорошенный снегом, старик Заломов.
    У Тризны и Грязнова невольно вырвался вздох облегчения.
    — Носит тебя нелегкая в такую погоду... — выдал свою тревогу Игнат Нестерович.
    — А мне погода нипошем, самый раз, — ответил Заломов, старательно сбивая рукой снег с изодранного полушубка.
    Вернулся Повелко. Он радостно обнял старика.
    — Гуляешь сегодня? — спросил он Заломова.
    — Гуляю.
    — Как там в лагере?
    — От лагеря отшили... Шистую отставку полушил.
    Всех напугала эта новость. Немного успокоились, когда Заломов рассказал, что комендант лагеря дал «отставку» всем «бочкарям». Но их допросам не подвергали, даже не спрашивали ни о чем. Значит, немцы так и не догадались, как бежал Повелко.
    Заломов сел за стол и достал из кармана кисет.
    — Теперь надо другую работенку подыскивать, — сказал он, улыбаясь.
    — Жаль, что с лагерем связь потеряли, — сказал Повелко. — Очень жаль. Хорошие ребята там есть.
    — Нишево не попишешь, — сокрушенно покачал головой Заломов.
    Он медленно крутил цыгарку. Большие обветренные, в шрамах и ссадинах пальцы его действовали неуверенно, неуклюже. Казалось, что цыгарка вот-вот выпадет из рук.
    — Ты, кажется, успел заправиться маленько? — подмигнул старику Повелко.
    — Есть такой грех, — признался старик. — Тряхнул сегодня по случаю отставки, да, видать, переложил малость...
    — Тебе грех пить, отец, — сказал Тризна.
    Заломов удивленно посмотрел на Игната Нестеровича.
    — Пошему?
    — Человек ты верующий, зачем бога гневишь?
    Старик промолчал, подул на цыгарку и нахмурился.
    — Да и вот с нами тоже связался, с коммунистами, а разве можно верующему с нами дело иметь?
    — Ну, насшет этого ты, Игнат, брось, — не чувствуя шутки, ответил Заломов, — с праведными людьми дело иметь не грех. А кабы вы в бога верили, я бы сам в коммунисты записался...
    Все искренне рассмеялись.
    — И насшет спиртного скажу Христос не против его, сам пивал со своими апостолами и погорел на этом деле... А нашему брату и подавно не возбраняется.
    Друзья опять расхохотались.
    — Значит, и Христос не против? — спросил Грязнов.
    — Не против, сынок, никак не против. Надо только норму соблюдать. А я редко закладываю. Вот Димку вырушил из лагеря, мне Гнат и преподнес стакашек с радости, теперь отставку полушил — приложился с горя..
    — Что же получается, — рассмеялся Грязнов, — прикладываешься и с радости и с горя?
    — Так спокон веков и не мной заведено: народится шеловек — пьют, свадьбу играют, — пьют, на кладбище отвезли — тоже пьют.
    Старик помолчал, потом, будто вспомнив, спросил:
    — Ну, а как ваше дело?
    На вопрос старика никто не ответил.
    — Шего молшите?
    — Плохи дела, — коротко бросил Игнат Нестерович.
    — Шего так?
    Тризна вкратце обрисовал создавшееся положение.
    — Главное — Повелко не может попасть во двор электростанции.
    — Выходит, Димка, на тебе весь свет клином сошелся? — ухмыльнулся Заломов.
    — Выходит, так, — ответил за Повелко Игнат Нестерович.
    — Ишь ты — пуп земли, — пошутил старик. — Знашит, коли попадешь во двор, так дело и совершится?
    — Обязательно... — заверил Повелко.
    — А не боязно?
    — Там видно будет, а сейчас не боязно...
    — Ну, ладно, совещайтесь, а я пойду. — Заломов встал и начал одеваться.
    — Куда же вы? — удивленно спросил Грязнов.
    — Не торопись. Сиди, гостюй, — уговаривал Игнат Нестерович.
    — Пошел, пошел. Пора костям на покой, да и правду сказать — што-то мутить нашинает, еще и до хаты не доберусь.
    Натянув на плечи полушубок, Заломов вдруг запел. Заболотько поторопился вывести старика на улицу.
    — Странный он немного, — с досадой сказал Игнат Нестерович. — Ну, что ж, и нам пора, — добавил он, и гости стали собираться.
     
    На другой день на квартиру к Ожогину и Грязнову прибежал Игорек. Он торопливо передал, что у Заболотько их ждут Изволин и Тризна.
    Друзья встревожились — их удивил неожиданный вызов. Через двадцать минут они уже стучались в окно знакомого дома.
    — Что случилось? — первым долгом спросил Никита Родионович у Изволина.
    — Ничего особенного, — приветливо улыбнулся в ответ Денис Макарович. — Небось, перепугались?
    — Не очень, чтоб уж очень, но и не дюже, чтоб уж дюже, — отшутился Грязнов.
    — Но все-таки? — настаивал Ожогин.
    — Потребовалось созвать расширенное заседание. Для справки слово предоставляю Игнату Нестеровичу. — Изволин говорил весело, и тревога друзей быстро рассеялась.
    Оказывается, переполошил всех старик Заломов. Он явился к Тризне два часа назад и сказал: «Созывай всех, буду докладывать рационализацию». Какую рационализацию? «Созывай, — говорит, — тогда узнаешь.» Пришлось созвать.
    — А где же он сам? — спросил Андрей..
    — Побежал что-то уточнять, сейчас вернется.
    Начали высказывать предположения. Игнат Нестерович был склонен думать, что старик с горя просто хватил лишнего. Борис Заболотько предполагал худшее, — не свихнулся ли старик в связи с отставкой. Уж больно странно он себя вел вчера вечером.
    — Короче говоря, Заломов что-то заломил, — резюмировал Денис Макарович. — Потерпим немного, сейчас выяснится.
    Заломов пришел, как и вчера, под градусом, но на ногах держался крепко и рассуждал здраво.
    — Раздеваться не буду, время в обрез, — начал он, ни с кем не поздоровавшись. Согнав Грязнова со стула, он уселся сам и, по обычаю, начал сворачивать цыгарку. Делал он это не торопясь и своей медлительностью раздражал собравшихся. Наконец, заговорил.
    — Так... Што я в отставке, всем известно? — спросил Заломов.
    — Ну? — сказал Тризна, не понимая, к чему ведет старик.
    — Две бошки у меня управа конфисковала, а две оставила.
    Вое недоуменно переглянулись. Тризна закашлялся и вышел на воздух.
    — Погодим малость, — продолжал Заломов. — Пусть Гнат отдышится. — И он невозмутимо стал попыхивать цыгаркой.
    Воцарилась тишина.
    Наконец, вернулся бледный Игнат Нестерович. От приступа кашля глаза его наполнились слезами, и он вытирал их платком.
    Заломов сокрушенно покачал головой и снова заговорил:
    — Когда бошки увозили со двора, то запугали, што и остальную пару заберут. Вот как. А пока и кони и бошки дома. Ха... Ха!
    Денис Макарович покусывал губы и, видно, едва одерживал смех. Нервный Тризна не выдержал:
    — Чего ты воду мутишь? Где твоя рационализация?
    Заломов не смутился. Он неожиданно громко рассмеялся.
    Стоявший за его спиной Борис Заболотько постучал себя пальцем по лбу.
    — Сейчас и рационализацию выложим. Разведку я не зря провел. Электростанция уже месяц как заявку дала в управу на ошистку. Раз! — Он загнул один палец. Лица у всех вытянулись. — А мы возьмем с Димкой ношью да и вывезем все, што полагается... Два! — Он загнул второй палец. — Ношью никто проверять не будет. Три! Завтра у меня все могут отобрать дошиста. Шетыре! Знашит, воробей, не робей! Пять! Вот она и рационализация.
    В первую минуту от удивления и неожиданности никто не произнес ни слова. Потом Повелко бросился к старику, прижал его голову к груди и поцеловал его в седые волосы.
    Заломов смутился и часто заморгал.
    Ожогин подошел к нему и крепко пожал руку. Старик расчувствовался, губы у него затряслись и скупые слезинки скатились по грубым, обветренным щекам. Он не стыдился слез и даже не вытирал их.
    — Нет, нет, не перевелись еще у нас настоящие люди, — сказал Денис Макарович.
    — А я-то думал... — краснея, сказал Заболотько.
    — Старый конь борозды не портит, так говорят, отец? — спросил Заломова Никита Родионович.
    — Так, сынок, — опомнился Заломов. — И еще говорят: либо грудь у крестах, либо голова у кустах. Только вот што... Дело надо нашинать сейшас, у меня все готово. На дворе станции я бывал до войны разов пять, порядки знаю...
    — Проберетесь? — спросил Ожогин.
    — Конешно, проберемся. А вот куда мне опосля пробираться?
    Решено было после операции спрятать Заломова в доме Заболотько вместе с Повелко.
     
    В девять часов вечера по улице, где была расположена электростанция, ехали две телеги с бочками. На одной сидел Заломов, на второй — Повелко. Телеги двигались с трудом.
    Улица была немощеная, вся в воронках от разорвавшихся бомб, в колдобинах и рытвинах. Бочки встряхивало, кренило из стороны в сторону, колеса вязли в сугробах. Но это не смущало Заломова. Он бодро погонял лошадь. Повелко чувствовал себя неуверенно в роли кучера, он с трудом держался на передке.
    Вот и электростанция. Здесь Повелко проработал четыре года. Она как-будто не изменилась за годы войны, только стены перекрашены из белого в черный цвет. Забор цел, целы железные решетчатые ворота, сквозь которые виден большой двор. Глухо и ритмично постукивают маховики. Света не видно — все замаскировано.
    Передняя лошадь уперлась в ворота. Заломов соскочил с передка и постучал. Показался полицай с винтовкой.
    — Гостей принимай да нос закрывай, — пошутил Заломов.
    — Фью... — свистнул полицай. — С поля ветер, с лесу дым...
    — Давай шевели, а то нам ноши не хватит.
    Полицай впустил подводы во двор и спросил:
    — Знаешь, где?
    — Не впервой, шай.
    — Ну, валяй, — и охранник скрылся в каменной сторожке.
    Заломов повел лошадь в поводу до самой уборной. Повелко огляделся. Просторный двор захламлен. Из-под снега видны штабеля огнеупорного кирпича, вороха ржавого кровельного железа, пустые деревянные бочки, носилки, кучи бутового камня, длинные двутавровые балки.
    — Я пошел, — проговорил тихо Повелко, — в случае чего — кашляни.
    — Помогай бог. Буду глядеть в оба...
    Повелко пригнулся и стал пробираться между штабелями кирпича к задней стене электростанции. Снегу было по колено, и след оставался слишком заметный. Это смутило Повелко, он даже остановился на несколько секунд, но потом решительно двинулся дальше. Около самой стены он вышел на протоптанную дорожку, ведущую к ворохам угля.
    Восемь шагов от угла. Повелко не торопясь отсчитал их. Повернулся... Теперь восьмой ряд кирпичей снизу. Нагнулся. Раз, два, три... все восемь, но нужного кирпича нет. Стена совершенно гладкая. Прав был Игнат Нестерович. Снег — вот где причина. Повелко поднялся. Зарубина на стене, сделанная им на уровне глаз, теперь приходилась на уровне поясницы. Все ясно. Опустился на колени и стал быстро разрывать снег. Вот, наконец, и условное место. Толкнул носком сапога, и половина кирпича вышла из стены. Повелко вынул его и положил на снег. Рукой полез в образовавшееся отверстие, нащупал детонирующий шнур и вытянул его наружу. Руки дрожали от возбуждения, стало как-то душно. Из кармана вынул два запала с концами бикфордова шнура, наложил их на детонирующий и быстро скрепил резинкой. Затем достал небольшой клеенчатый пакетик с кислотной ампулой и зажигательной смесью, закрепил его на обоих концах бикфордова шнура. Осмотрел внимательно, и, убедившись, что сделал правильно, сдавил пакетик пальцами. Ампула хрустнула. Так, все на месте. Теперь дело во времени. Его много. Кислота начнет разъедать оболочку, на это ей определено пятнадцать часов. Когда она просочится на зажигательную смесь, а та воспламенит шнур и пламя дойдет до запасов, тогда все будет исчисляться секундами, долями секунд...
    Засыпав ямку снегом, Повелко пошел обратно. Он торопился, сердце билось гулко, радостно, в ушах стоял ясный звон.
    — Ну? — спросил Заломов.
    — Полный порядок.
    — Успеем ноги унести?
    — Что ты!. — рассмеялся Повелко. — Не раньше двенадцати дня...
    — Тю... — Старик взял под уздцы лошадь и стал выводить ее к воротам. — Эй! Милай! Нагостились, и довольно! Выпускай! — крикнул Заломов полицаю.
    Тот, зевая, вышел из сторожки.
    — И все?
    — Шего все? Скажи нашальнику своему, кто там у тебя, пусть добро топором рубит, а то костер разводит да оттаивает, наши шерпаки не берут... Замерзло все, как скала. Даром ношь загубили...
    — Замерзло, говоришь? — рассмеялся полицай.
    — Пойди полюбуйся.
    — Чорт его не видел, — ругнулся полицай и открыл ворота.
     
    Стоял морозный день, на редкость ясный, солнечный. Было воскресенье. На улицах толпились горожане. Последнее время жители особенно охотно выходили из домов, чтобы посмотреть на проходившие через город немецкие воинские части. Шоссе, пролегающее с запада на восток, делило город на две половины, образуя прямую, как стрела, улицу, названную оккупантами по ее дореволюционному имени — Барятинской. Движение по ней не прекращалось ни днем, ни ночью. Беспрерывно шли танки, бронетранспортеры, бесчисленные автомашины с различным грузом, бензозаправщики, мотоциклы и даже парные подводы. На них сидели немцы, призванные в армию по тотальной мобилизации. Хмурые, разновозрастные, без свойственной кадровым фашистам выправки, с желчными, недовольными лицами, с обвязанными, точно у старых баб, головами, они ехали молча. Части двигались на восток. А обратно — на запад везли преимущественно раненых солдат. Техники не было видно. По слухам, со времени битвы под Орлом немцам редко удавалось в сражениях спасать технику, ее, как правило, захватывала Красная Армия. Горожане осторожно бросали злые реплики по адресу немцев: «Эти фюреру не служаки», «Едут в плен сдаваться», «Им там в «котлах» вшей повываривают».
    В городском парке было людно. У самого входа, направо, где раньше стояла эстрада, теперь разместилось офицерское кладбище с ровными рядами однообразных березовых крестов. Кладбище непрерывно росло. Иногда похоронные процессии прибывали сюда два-три раза в день: везли умерших из местного госпиталя и с фронта.
    Сегодня привезли сразу восемь гробов. Хоронили каких-то видных фашистских вояк. Лились звуки траурного марша. Шествие замыкал взвод автоматчиков. В парке чернели восемь свежеотрытых могил. Время перевалило за двенадцать. От процессии отделилась маленькая закрытая машина и на большой скорости въехала в аллею парка. Из кабины вылез хромой немец — комендант города. Он постоял, осмотрелся. Сказал что-то адъютанту. Тот услужливо отвернул ему подбитый серым русским каракулем воротник, и оба направились к кладбищу. У могил хлопотали солдаты с веревками и лопатами. Комендант заглянул поочередно во все восемь ям и бросил восемь раз «гут». Потом посмотрел на сложенные в стороне березовые кресты, толкнул один из них носком лакированного сапога и неопределенно покачал головой. Заложив руки за спину, он стал прохаживаться по аллее. Ему предстояло держать речь у могил, и сейчас он наспех, вполголоса, репетировал свое выступление.
    Процессия приблизилась к могилам. Комендант подошел и махнул рукой, давая сигнал к погребению. Прекрасная кожаная перчатка от взмаха соскользнула с руки и упала в яму. Он что-то крикнул своему адъютанту, тот уже хотел прыгнуть в могилу, как вдруг грохочущий взрыв встряхнул город и прокатился многоголосым эхом в морозном воздухе. С краев ям посыпалась земля.
    Люди бросились вон из парка. Комендант хотел было что-то сказать солдатам, но потом резко повернулся и заковылял к машине.
    — Скорее в комендатуру! — бросил он дрожащим голосом шоферу.

17

    Сквозь приятную дрему, которую, казалось, никак нельзя было сбросить с себя, Никита Родионович услышал мелодичные звуки аккордеона. Звуки неслись из зала. Играл Андрей с увлечением, вкладывая в игру много чувства. И Никите Родионовичу показалось, что сегодня музыка полна грусти. По ней не трудно было догадаться о настроении Андрея.
    «Киснет парень, — подумал Ожогин, — надо что-то с ним делать.» Но что именно, Никита Родионович не знал. Условия, в которых они с Грязновым оказались, определяли их бытие, серое, однообразное. И все это до поры до времени было неизбежно.
    Аккордеон смолк. Никита Родионович открыл глаза, В окно робко заглядывало утро.
    Вошел Андрей. Не глядя на Ожогина, он стал перебирать нотные тетради, лежавшие на окне. Он казался расстроенным, и это сразу насторожило Никиту Родионовича. «Ну, ну, посмотрим, что будет, дальше», — решил Ожогин. Не спрашивая Андрея о причинах его скверного настроения, Никита Родионович принялся одеваться.
    День начался по расписанию. Завтракали в девять. Но сегодня за столом молчали. Андрей — неизвестно почему, а Ожогин ждал, когда заговорит Грязнов.
    Не допив чая, Андрей встал из-за стола и подошел к окну. Сдвинув занавеску, он принялся все так же молча разглядывать улицу. Чувствовалось, однако, что он взволнован и вот-вот нарушит молчание.
    Никита Родионович решил, наконец, помочь другу.
    — Что с тобой творится последние дни? — спросил он.
    Грязнов обернулся и внимательно посмотрел на Ожогина.
    — Ничего особенного.
    — А все же?
    — Надоела мне эта курортная жизнь, — резко сказал Грязнов.
    Ожогин едва заметно улыбнулся
    — И ты, значит, решил ее изменить?
    — Да, решил...
    Никита Родионович откинулся на спинку стула и засмеялся.
    — Так, так... Грязнов взял на себя право изменить приказ, данный ему как коммунисту Похвально! Браво, товарищ Грязнов! Может быть, вы поделитесь со мной своими планами?
    Андрей посмотрел на Ожогина, и злой огонек мелькнул в его глазах.
    — Вам смешно... Вам всегда смешно, когда я говорю о себе. Вам безразлично состояние товарища... А мне, — он запнулся, — а мне тошно тут. Я так дальше не могу.
    Андрей отвернулся, но Никита Родионович заметил, как тяжело дышит Грязнов. Ему показалось даже, что Андрей плачет от обиды. Ожогин встал, подошел к Андрею и сказал:
    — Это не моя прихоть. Задачу, стоящую перед нами, ты знаешь. Знаешь также, что мне поручено руководить, и ты не волен поступать, как тебе хочется.
    Грязнов опустил голову. Он тоже не ради прихоти, а ради дела начал разговор. Разве нельзя его, Грязнова, допустить к боевой работе группы Изволина? Он справится... Никита Родионович сам знает это.
    Ожогин, будто не слыша того, что говорил Грязнов, продолжил свою мысль:
    — Ну, что ж, тогда поступай, как тебе хочется, и не жди моей санкции. Но подумай — одобрит ли это партия?
    — Другие ведь борются?..
    — Это их участок,фронта...
    Андрей отошел от окна и сел на стул. Все это он отлично понимает. И тем не менее он должен действовать. У него нет больше сил пассивно наблюдать происходящее. Пусть дадут ему любое задание. Никита Родионович может попросить об этом Дениса Макаровича или Тризну. Они согласятся. Андрей знает, он уверен в этом.
    Ожогин прервал его.
    — Хорошо!.. Если ты действительно хочешь получить задание...
    — Очень хочу.
    — Изволь, первое задание — возьми себя в руки. — Никита Родионович направился к двери — На сей раз я не шучу. Это задание коммунисту Грязнову. Затем второе задание... Об этом поговорим позже...
    Ожогин одел пальто и вышел на улицу. Нужно было повидать Дениса Макаровича, чтобы сообщить ему последнюю подслушанную под полом беседу Юргенса с одним из своих агентов.
    Ожогин шел быстро, не оглядываясь и не всматриваясь в прохожих. Но на углу Лермонтовской он неожиданно встретился взглядом с человеком, на которого сразу обратил внимание. Это был мужчина средних лет в истертом кожаном пальто, синей фетровой шляпе, легких хромовых сапогах, — все не по сезону. Он пристально посмотрел на Никиту Родионовича и как будто даже улыбнулся. Ожогину его лицо показалось знакомым. Они разошлись. Никита Родионович невольно оглянулся. То же самое сделал и человек в кожаном пальто.
    «Сглупил, — подумал Ожогин, — не надо было оглядываться. Но теперь уже поздно.»
    Он старался вспомнить, где раньше пришлось видеть этого человека, но безуспешно. Однако Никите Родионовичу даже показалось, что он часто встречал человека в кожаном пальто раньше, разговаривал с ним.
     
    — Молодец, что пришел, молодец, — радостно встретил Никиту Родионовича Изволин и потянул его во вторую комнату.
    Денис Макарович был возбужден. Не требовалось никаких объяснений, чтобы понять его настроение. Его выдавали глаза, и по ним Ожогин научился почти безошибочно определять, что творилось в душе старика. Посмеиваясь в усы, Изволин усадил Никиту Родионовича и подал ему листок бумаги, исписанный мелким, убористым почерком.
    — «Грозному», — прочел Ожогин. — Ваши действия и планы будущее считаем правильными. Постарайтесь связаться радио Иннокентием. Разведданные передавайте ежедневно. Юру и всех лиц ним связанных держите постоянно поле зрения. Немедленно сообщите, кто персонально участвовал затемнении города. «Вольный».
    — Так вы, значит, «Грозный»?
    Изволин отрицательно покачал головой и улыбнулся.
    — А кто же это, если не секрет? — осторожно спросил Никита Родионович.
    — Секрет, дорогой, и большой секрет. Тебе я могу сказать одно, что «Грозный» — работник обкома партии и в городе с ним связаны только четыре человека, руководители самостоятельных групп. Бережем мы «Грозного» как зеницу ока. Ведь он возглавляет подпольный райком.
    — Меня и Андрея он знает?
    — А как же. Всех, кто со мной работает.
    — Хорошо, правильно, — сказал Никита Родионович, — может быть, и мне не следовало говорить...
    — Что так? — удивился Денис Макарович.
    — Если такой порядок, то зачем его нарушать.
    — Значит, можно, коль нарушаю, — произнес Изволин и, вынув из-под кровати поношенные ночные туфли, спрятал радиограмму в задок одного из них, под отстающую подкладку.
    Позвав жену, Денис Макарович обвернул туфли в газету и попросил отнести их... Куда — она, видимо, знала.
    Изволин и Ожогин остались одни. Игорька не было с утра. Он вместе с другими участниками группы Изволина все еще вел наблюдение за квартирой Юргенса, ожидая появления в городе бежавшего от партизан Зюкина.
    — Только бы появился, — говорил Денис Макарович, — уж здесь от нас не уйдет. Но думается мне, что напрасно мы его ждем. Времени много прошло, да и немцам рассказывать, обо всем не захочет. Тоже, поди, страшновато, не поверят.
    — Хорошо, если так.
    — Ну, а глядеть будем. Вас же с Андреем попрошу поочередно дежурить под домом. Видишь, «большая земля» просит.
    Никита Родионович согласился. Он знал, что у Дениса Макаровича было мало людей, владеющих немецким языком.
     
    На крыльце Ожогина поджидала Варвара Карповна. Он любезно поздоровался с ней, но она грустно посмотрела на него и ничего не ответила.
    — Я провожу вас немного, — сказала она тихо и взяла Никиту Родионовича под руку. — Вы совсем забыли меня...
    Некоторое время они шли молча, потом Варвара Карповна спросила:
    — Вы обещали дать мне совет... Помните?
    — Помню, конечно, — ответил Ожогин.
    — Он мне нужен... Я все больше и больше боюсь. — Варвара Карповна потерла лоб.
    — А как дела с Родэ? — поинтересовался Ожогин.
    — Все так же... или нет... хуже... Мне приходится унижаться. Если я перестану быть нужной ему, я пропала. Кажется, дни мои сочтены. Я много думала... Я готова удушить его собственными руками.
    — Это лучший выход, — прервал ее Ожогин, — тогда мы с вами вольны поступать, как хотим.
    — Но...
    — Что «но»? Что вам мешает сделать это? Ведь вы бываете с ним наедине?
    — Я просто не смогу... боюсь. У меня не хватит сил... мне надо помочь...
    — Хорошо. Я помогу, — твердо сказал Никита Родионович.
    — Нет, нет... только не вы. Кто угодно, но не вы. За вас я боюсь больше, чем за себя.
    — Ну что ж... Я найду человека, который вам поможет. Согласны?
    — Да... Пусть кто-то третий, — ответила Трясучкина.
    — Прошу об одном — предупредите меня заранее о встрече с Родэ.
    — Понятно, — тихо произнесла Варвара Карповна.
    — Он приходит домой поздно?
    — Очень поздно и только тогда, когда приглашает меня; обычно он не ночует дома.
    — Ходит один?
    — Он не ходит, а ездит на машине. Ну, я пойду... — Она задержала руку Ожогина в своей и спросила: — А если я как-нибудь приду к вам в гости?
    — Ну и не застанете меня дома. Ведь я с десяти вечера до двух ночи на работе...
    — Я приду в два. У меня ночной пропуск.
    Ожогин не ожидал такой решительности от Варвары Карповны и помешкал с ответом.
    — Я полагаю, что поступать так будет неразумно. Хочу вас видеть своей гостьей в любое время, но при одном условии — когда не будет...
    — Не будет его, — закончила Трясучкина.
    — Только так.
    Варвара Карповна вздохнула.
     
    Дома в спальне Никита Родионович нашел записку, оставленную Андреем. Грязнов писал, что сегодня занятий у Кибица не будет, он куда-то выехал на два дня. В десять часов их ждет Зорг.
    До десяти оставался еще целый час. Никита Родионович решил пройтись по городу. Встреча и разговор с Трясучкиной вызвали мысли, в которых надо было разобраться. Правильно ли он ведет себя по отношению к этой женщине? Она зла на Родэ, ненавидит и боится его. Она поняла, что в Германию ее не возьмут, она никому не нужна, ее ждет гибель. Она ищет пути и средства, чтобы оправдаться перед советским народом. Этим можно объяснить ее поведение. И хорошо, если именно эти причины руководят Варварой Карповной. Тогда Ожогин и его друзья не ошиблись. Тогда оправдана некоторая поспешность Никиты Родионовича в разговоре о Родэ.
    Насчет того, как поступить с Трясучкиной, он не был согласен с Тризной. И не потому, что у него возникли к ней какие-то чувства. Нет. Она еще может пригодиться как переводчик гестапо, как человек, очень много знающий. Ожогин хорошо запомнил слова, сказанные как-то Иннокентием Степановичем Кривовязом: «Легко врага уничтожить — труднее заставить его работать на нас». Так думает не только Ожогин, но и Изволин. Но вот Тризна и Грязнов другого мнения. И они неправы. В этом Никита Родионович твердо убежден.
    Занятый своими мыслями, он незаметно добрел до центральной улицы и свернул на Садовую. Вдруг его кто-то окликнул. Ожогин обернулся, но никого не заметил, и пошел дальше. Снова окрик. Голос раздался с противоположной стороны улицы. Никита Родионович остановился. К нему шла женщина.
    — У вас плохой слух, господин Ожогин...
    Теперь Никита Родионович узнал Клару Зорг.
    — Здравствуйте, — проговорил он. — Не расслышал сразу...
    — Вы к мужу?
    — Да.
    — Пойдемте вместе. Я решила немного прогуляться.
    На Кларе были длинное котиковое пальто, фетровые валенки, белые, из горностая, шапочка и муфта. Она пошла рядом с Никитой Родионовичем.
    — Вы торопитесь?
    — Не особенно. У меня еще есть время.
    — Тогда идите тише, иначе я за вами не успею.
    Ожогин замедлил шаг.
    — Вы, я вижу, кавалер не из вежливых, даже не пытаетесь взять даму под руку, — снова заговорила Клара.
    — Я вообще плохой кавалер и не гожусь для этой роли, — попробовал оправдаться Ожогин.
    — Придется взяться за ваше воспитание. Муж пусть учит одному, а я — другому. Не возражаете?
    — Нет.
    — Давайте вашу руку. Вот так. Не бойтесь.
    — Удобно ли? — спросил Никита Родионович.
    — Вы, оказывается, еще и трусишка? Такой большой и трусишка, — Клара сдержанно рассмеялась. — Я вас не пойму. Вы или стыдливы, или скромны. Вы когда-нибудь влюблялись?
    — Нет, — твердо ответил Ожогин.
    — Никогда?
    — Никогда.
    — Гм... — буркнула Клара и умолкла. Но через минуту тихо, вкрадчиво спросила: — А я вам нравлюсь?
    — Сегодня вы очень интересны, — неудачно ответил Никита Родионович.
    — А не сегодня?
    — А обычно вы еще интересней, — отшутился Ожогин.
    — Спасибо за комплимент. Я бы его не получила, если бы сама не напросилась. Значит, вы не влюблялись, а если так, то вы лишены главного, без чего мужчине нельзя и на свете жить. Вы лишены чувственности. Вы неполноценный мужчина...
    — По части последнего не спорю, но я не сказал вам еще, что не могу любить. Я смогу полюбить женщину и даже наверное полюблю, но в этой любви чувственность не будет занимать доминирующее место.
    — «В этой любви»... — передразнила его Клара. — Это будет не любовь, а игра в любовь. Сильнейшая и единственная радость любви — чувственность. Мужчина должен стремиться обладать предметом своей любви, уничтожать все преграды на пути к нему, и лишь тогда он сможет выполнить законы природы.
    — Пожалуй, да, — согласился Никита Родионович, не желая углублять спор.
    — Ну, вот и правильно. Этот разговор не роняет меня в ваших глазах?
    — Нисколько.
    — Вы хорошо усвоили смысл стихотворения, которое переводили для меня?
    — Да, примерно усвоил...
    — Помните такое место?
Ищите женщину везде, где вы хотели бы ее найти...
И там, где вы ее найти не думали.
Везде ее ищите...
На каждой пяди вашего пути, —

    выразительно продекламировала Клара.
    — Помню, — соврал Никита Родионович.
    — Разве плохо?
    — Почему же плохо? Хорошо. Но мы... кажется, пришли...
    — И вы бесконечно рады этому?
    — Это неправда, — тихо запротестовал Никита Родионович и шагнул к двери.
    — Минуточку, трусишка! — Клара остановила Ожогина. — На вашу дружбу хотя бы я могу рассчитывать?
    — К вашим услугам...
    — Конечно, дружба не любовь, она не ослепляет, и вам она не страшна, — сказала Клара. — Теперь идите, — и сама решительно позвонила.
     
    В эту ночь Ожогин долго не мог заснуть. Мучил вопрос: какую выработать линию поведения с Кларой Зорг?
    Чтобы ответить на этот вопрос, надо разгадать, чем руководствуется Клара в отношениях к нему, чего она добивается. Но разгадать это не так просто. Зорг — не Трясучкина. В ней разобраться сложнее. Положение у них разное.
    Клара недвусмысленно дает понять, что он ей нравится и что она не прочь в его лице иметь не только друга. Но в этом ли состоит ее цель? А не средство ли это к достижению другой цели? Но какой именно?
    Допустим на минуту, что Клара догадывается, кто они на самом деле, и стремится в чем-либо помочь им. Глупость! Такое предположение исключается. Не может она также ни знать, ни догадываться о подлинной миссии его и Андрея. Никаких данных для этого нет.
    Может быть, Клара действует по заданию Юргенса, хочет увлечь, приблизить к себе Ожогина и выведать у него что-нибудь? Неумно! Примитивно! Жена разведчика, коренная немка к этой роли не подходит.
    Ну, а все же? Если так в самом деле? Тогда Юргенс им не верит. Пока не чувствуется. Люди Изволина докладывают, что за друзьями слежки со стороны немцев нет. И этот вариант отпадает.
    Что же остается? Одно — Клара ищет мужчину. Слов нет, она хороша. Такие не могут не нравиться. И сказать, что она неприятна Ожогину, было бы неправдой. Но тут много «но». Пойти на флирт с ней можно лишь при одном условии: если она будет полезна для их дела. Над этим стоит подумать, и серьезно подумать. Но не сейчас. Пока что надо воспользоваться ее же советом и быть понаблюдательнее.
    Никита Родионович пытался уснуть, но сон не шел. Клара Зорг не выходила из головы. «Ищите женщину во всем, что чисто, ясно...» Ожогин перевертывался с боку на бок, взбивал подушку, но ничто не помогало...

18

    Известие от Варвары Карповны Ожогин получил в полдень. Это была короткая записка на небольшом листочке — почерк нервный, буквы пляшущие:
    «Буду у него сегодня ночью в Рыбацком переулке, номер шесть. Если хотите знать подробности, заходите, буду дома одна до вечера. Жду».
    Никита Родионович перечитал несколько раз записку, раздумывая, как поступить.
    — Скажи Варваре Карповне, — обратился он, наконец, к ожидавшему ответа Игорьку, — что сейчас приду. Беги!
    Наблюдавший за Ожогиным Андрей улыбнулся.
    Никита Родионович молча подал ему записку. Грязнов пробежал ее глазами и удивленно посмотрел на Ожогина.
    — Не понимаю...
    — Потом поймешь. Одевайся, иди к Игнату Нестеровичу, дай ему прочитать записку. Ему-то будет все ясно. Теперь он начнет действовать.
    Всякое поручение радовало Андрея, поэтому, не ожидая повторения, он принялся одеваться.
    Расстались на улице. Никита Родионович направился в центр, к Трясучкиной, Андрей — на окраину, к Тризне.
    Варвара Карповна, укутанная в большую серую шаль, ходила по комнате. Когда вошел Ожогин, она испуганно посмотрела на него и молча протянула руку.
    — Что со мной делается, сама не пойму.
    — Нервы шалят, — сказал Никита Родионович, — надо держать себя в руках.
    Варвара Карповна подняла на Ожогина свои большие глаза.
    — Страшно... — почти простонала она.
    У Никиты Родионовича зародилось опасение: уж не передумала ли? Он вспомнил, как Грязнов однажды сказал, что, по его мнению, в самый последний момент Трясучкина откажется от всего, не захочет ставить под удар Родэ, с которым связала свою судьбу, и, чего доброго, еще выдаст Ожогина. Андрей считал, что связь с Варварой Карповной — опасная и ненужная затея. Андрей поддерживал точку зрения Игната Нестеровича, что, во избежание провала в будущем, вместе с Родэ надо уничтожить и Трясучкину. Думая об этом, Ожогин решил вернуться к первому разговору с Трясучкиной и напомнил ее же слова, сказанные в день именин: или она умрет, или должен умереть Родэ...
    — Я это помню и хорошо понимаю, что другого выхода для меня нет. Уж скорее бы, что ли...
    — От вас все зависит, — заметил Никита Родионович. — Что это за дом в Рыбацком переулке?
    Обычный частный дом. Таких у Родэ несколько в городе. В них он встречается со своей агентурой и частенько проводит ночи. Трясучкина была два раза у Родэ в этом доме. Он состоит из пяти или шести комнат, две из которых предоставлены в распоряжение Родэ. В доме живет слепой старик с дочерью.
    — Как попасть в комнаты Родэ?
    Варвара Карповна взяла карандаш и набросала на листке план дома.
    Из передней, в которую попадают прямо через парадный ход, первая дверь направо ведет в зал, а из него уже дверь в спальню.
    Никиту Родионовича интересовал вопрос, можно ли проникнуть в дом до приезда Родэ. Такая возможность исключена. Хозяин дома впускает только по паролю, а пароль известен лишь Родэ.
    Варвара Карповна предложила такой план: когда они приедут вместе с Родэ, она немного замешкается на пороге и повертит в замке ключом, для видимости, но дверь оставит открытой. Если же эта попытка не удастся, то она встанет с постели, как только Родэ заснет, выйдет в переднюю и откроет входную дверь.
    — Он будет пьян?
    — Он всегда бывает пьян, — ответила Варвара Карповна, — но, несмотря на это, сон его очень чуток, и он быстро приходит в себя. Пистолет Родэ держит всегда под подушкой.
    Варвара Карповна предупредила, что ставни в доме закрываются изнутри. Если ставня ближнего к парадному окна останется приоткрытой, то, следовательно, все в порядке: дверь не заперта...
    Расставшись с Варварой Карповной, Ожогин зашел к Денису Макаровичу. Старик, как обычно, сидел в раздумье у печи.
    Он погладил согнутым пальцем аккуратно подбритые седые усы, посмотрел на Ожогина и спросил:
    — Что решили с Трясучкиной?
    Никита Родионович передал содержание беседы. Надо поторапливаться. Дело затянулось. Возможно, что она не выдержит дальше. Одно только смущает его — участь Трясучкиной. Он боится, что Тризна рубанет с плеча. А это не в интересах дела.
    — Далась ему эта Трясучкина, — сказал Изволин. — Вот мятежная кровь. Ты ему говорил, что я против?
    Да, он говорил, но уверенности у него нет. Тризна молчит. Никита Родионович пытался вызвать его на откровенность, но тот ответил, что еще ничего неизвестно и об этом рано говорить.
    Денис Макарович протянул руки к печи и задумался.
    — Значит, придется забраться в дом, — как бы самому себе тихо сказал он.
    Так думал и Никита Родионович. Другого ничего не придумаешь. Родэ и Трясучкину привезет машина, и неизвестно, кто еще в ней будет, кроме них и шофера.
    — Поэтому-то я и думаю, что поручать дело одному Игнату рискованно. Уж больно он горяч. Притом возможна предварительная слежка за домом. — Изволин неторопливо погладил руками колени и нерешительно продолжал: — А что, если Андрея... Правда, и он как порох, того и гляди — вспыхнет, но другого никого не подберешь. Все мои люди сегодня в разгоне. В общем, подумай, а решишь — действуй. Времени-то мало осталось.
    Андрей вернулся домой только в сумерки. Он молча разделся и сел за стол.
    — Где был? — спросил Ожогин.
    Грязнов поднял глаза и ответил, что ходил с Тризной смотреть дом в Рыбацком переулке.
    — Ну и как?
    — Нашли. Под шестым номером самый приличный дом в переулке, а то все мелкота и развалины. Глухое место...
    — Глухое место? — спросил Ожогин — Игнату Нестеровичу будет трудно?
    Андрей вдруг поднялся со стула и решительно заявил:
    — Я пойду вместе с ним.
    Ожогин нахмурился. Ему не понравился категорический тон Андрея. Нет, не Андрей будет решать вопрос, а он — Ожогин. Зная характер друга, Никита Родионович опасался, что, уступив ему один раз, придется уступать и в другой. А когда Андрей войдет во вкус боевой работы, оторвать его от нее будет трудно. Возникает угроза основному заданию, на которое они посланы.
    — Мало ли что взбредет тебе в голову, — сказал спокойно Ожогин.
    Грязнов покраснел, сдерживая волнение, прижал руку к груди.
    — Поймите, Никита Родионович...