Скачать fb2
Шутки старых дев

Шутки старых дев

Аннотация

    Идя на именинное чаепитие к бабушке, Даша никак не ожидала, что оно будет столь трагичным. Сначала стреляют в нее, а потом убивают одну из приглашенных. На свою беду девушке удается рассмотреть неизвестного, и она оставляет в милиции фоторобот преступника. Спустя несколько дней Даша понимает, что следствие в тупике и надо спасать саму себя. Решение приходит неожиданное: прихватив для компании подружку, она скрывается за стенами монастыря. Но и там небезопасно – человек с фоторобота, под видом художника, проникает в святую обитель...



Дарья КАЛИНИНА ШУТКИ СТАРЫХ ДЕВ

* * *

    До сих пор толком не могу понять, чего мне приспичило тащиться через тот садик? Вполне могла бы пройтись по улочке, которая в этот, надо отдать ему должное, сильно вечерний час была тоже довольно безлюдна, но все-таки не настолько, как пустующая по вечерам территория детского садика. Ну и что с того, что по улочке до бабушкиного дома пришлось бы сделать солидный крюк? Нельзя же всегда переть напролом, полагаясь только на свою удачу; она дама капризная, и к тому же некогда ей поминутно порхать надо мной – у нее имеется масса других дел, может и не уследить. И что с того, что в этом самом садике прошли мои детские годы? Что с того, что здесь я играла и пряталась? Наоборот, зная, сколько тут потайных местечек для засад, могла бы предположить, что ими могут воспользоваться и другие, причем для забав отнюдь не детских. Что делать, ведь люди с годами становятся серьезнее, и их игры соответственно тоже.
    Однако ничего подобного мне в голову почему-то не пришло, и я отважно потащилась через пустой и уже темный – по случаю разыгравшейся непогоды – садик, да еще принялась бодро насвистывать себе под нос какой-то мотивчик. К бабушке, видите ли, торопилась! Дура! Если они меня там с восьми вечера ждали, так и еще немного бы подождали, ничего бы с ними не случилось. За прошедшие годы деревьев и кустов на территории детского садика значительно прибавилось. То ли на озеленение не скупились, то ли место тут такое, что зелень произрастает самовольно и без каких-либо дополнительных субсидий. Как бы то ни было, а ее, этой зелени, тут столько, что дух захватывает. Вдобавок многие деревья – в частности, тополя – вымахали до неприличных прямо-таки размеров, даже перерастали здание садика, двухэтажное, как и большинство зданий подобного типа. В жару и днем – на худой конец, утром – тут, должно быть, премило, но в тот момент мне стало не по себе уже после нескольких робких шагов. Их как раз хватило на то, чтобы я оказалась на достаточном расстоянии от забора и смогла в полной мере оценить уединенность садика и оторванность его от всего остального мира. На территорию садика я попала через дыру в проволочной сетке, наивно полагая, что об этой дыре знаю лишь я одна.
    Тропинка змеилась между детскими горками, качелями и клумбами, на которых росли ранние и слегка подпорченные ночными заморозками сорняки. Забравшись в глубь садика, где меня уже точно не было видно с улицы, я почувствовала неприятное покалывание в области позвоночника, но даже это предостережение не заставило меня повернуть обратно. Я упорно перлась вперед. Более того, вспомнив о том, что за здоровьем надо следить, принялась усиленно дышать свежим воздухом. Из-за своих дыхательных упражнений я и не заметила фигуру, притаившуюся в кустах, обильно разросшихся возле крыльца. Зато я обратила внимание на тень от этих кустов. Тень выглядела весьма причудливо – так, словно в кустах кто-то сидел, держа при этом в руке какой-то продолговатый предмет. Чтобы разглядеть его получше, я наклонилась, а затем резко сделала шаг в сторону – захотелось посмотреть и в середину куста, но мешали ветки. И вдруг из кустов, скорее всего из того места, где находился заинтересовавший меня предмет, вырвалось пламя. Выстрела я не услышала, но не потому, что меня сразила вражеская пуля, а потому что звука, в сущности, не было, просто раздался негромкий хлопок. Даже моих скудных мыслительных способностей хватило на то, чтобы сообразить: мне тут не рады и надо уносить ноги, пока они еще при мне. Сообразила я это мгновенно, есть чем гордиться.
    Я бросилась по направлению к ближайшему – и единственному – фонарю. Безусловно, это было не слишком-то умно с моей стороны, так как бежать следовало к выходу, а не к фонарю – к тому же он не горел. В общем, я здорово облегчала задачу таинственному охотнику; этот охотник вместо того, чтобы удовольствоваться полученным эффектом и остаться в кустах, бросился за мной следом. Странно, чего это он вдруг воспылал таким желанием пообщаться со мной? На улице же было сумеречно, и шел дождь. Тучи висели низко и света не прибавляли. К тому же... Когда я наклонилась к кустам, волосы упали мне на лицо, поэтому толком разглядеть меня стрелок не мог – вполне могла оказаться какой-нибудь уродиной. Так зачем же ему себя затруднять и бегать за мной, к тому же непрерывно паля из своего оружия?
    – Мамочка! – завизжала я, прибавляя ходу и петляя, как заяц.
    Выстрелы раздавались один за другим, во всяком случае, мне так показалось. Долго это продолжаться, конечно, не могло. Либо у него кончились бы патроны, либо у меня – запас здоровья, выражаясь языком компьютерных игр. Последнее меня никак не устраивало. Этим вечером мне предстояло встретиться со всеми родственниками с материнской стороны, и расстраивать их своим отсутствием мне вовсе не хотелось; К тому же у меня еще имелись кое-какие планы на грядущую ночь – как, впрочем, и на все последующие. Лежать же хладным трупом где-нибудь в морге – подобное, разумеется, в мои планы не входило. Мало того, что я опоздала на день рождения своей бабули, так меня еще и угораздило впутаться в черт знает во что... И тут меня осенило: сразу за углом, в стене здания детского садика, имелась ниша, где в детстве я, бывало, не раз пряталась во время игр. Тогда я помещалась в нее целиком, и сбоку меня никто не видел. Конечно, с тех пор могло многое измениться, например, могли заделать нишу, да и сама я изрядно поправилась и выросла. Но подумать об этом я не успела и, перестав визжать, завернула за угол. Слава богу, ниша оказалась на месте!
    Прильнув всем телом к стене, я постаралась уменьшиться до размеров кролика или мышки. После этого мне только и оставалось, что подставить своему преследователю ножку. Ну, это у меня всегда хорошо получалось! Я могла гордиться, детские годы прошли не даром. Он вылетел из-за угла, не подозревая о ловушке, и, разумеется, тут же споткнулся о мою услужливо вытянутую ногу. На той скорости, с которой стрелок передвигался, это не могло не привести к трагическим для него последствиям. С диким воплем он пролетел вперед несколько метров и впечатался в асфальт, которым предусмотрительно была покрыта земля вокруг здания детского садика. Я же смирила свою добросердечную натуру и не стала кидаться ему на выручку, вообще не стала проявлять какую-либо заботу о нем. А ведь успела разглядеть, что мой преследователь был просто потрясающе хорош собой, хотя и явно относился к восточно-азиатскому типу. Но здравый смысл взял свое, и я сообразила: красавчик вряд ли вырубился настолько, чтобы можно было без риска приблизиться к нему для оказания первой медицинской помощи и изъятия оружия.
    – И убирайся отсюда, хулиган, а то я сейчас милицию вызову, – пригрозила я парню на прощание, таинственно исчезая в густых зарослях кустов, закрывавших еще одну дырку в проволочном заборе.
    Ответом мне, если это вообще можно принять за ответ, была серия выстрелов, которые он дал по моей тени из положения лежа. Для представителя восточной расы стрелок был весьма немногословен. Выстрелы же несколько испортили впечатление от моего величественного исчезновения – пришлось поторопиться с поисками дыры и плюнуть на то, что дыра эта более всего подходила для небольшой собаки или кошки. Опустившись на четвереньки, подгоняемая треском кустов за спиной, я пролезла под сеткой и оказалась на пустыре. К счастью для меня, рядом пролегал путь из торгового центра, работающего до полуночи, к ближайшему жилому массиву. И в этот час пустырь очень напоминал дорожку к муравейнику, сплошь усеянную его обитателями.
    Но все равно задерживаться возле забора я не стала. Наоборот, помчалась во весь дух. Ведь мой кровожадный преследователь мог влепить в меня на прощание парочку пуль – проволочная ограда и несколько десятков добропорядочных и не очень добропорядочных граждан никак не помешали бы этому. К тому же мой плащ и пиджак с юбкой после проползания под сеткой вызывали недоумевающие взгляды тех самых граждан, которым по сценарию полагалось являться гарантией моей безопасности. Я поняла это, когда услышала:
    – Эй, подруга, присоединяйся. У тебя стакана случайно не найдется?
    Спрашивающий стоял в группе потрепанных жизнью пьянчужек. Видимо, они меня приняли за свою. Потому что зазывно махали руками, приглашая присоединиться к банкету, состоящему из нескольких бутылочек с какой-то подозрительной жидкостью. Ужаснувшись одному только предположению, что меня могут увидеть в компании алкоголиков, распивающих жидкость для снятия лака, я поспешила ретироваться и зашагала в сторону бабушкиного дома. И меня совершенно не мучили угрызения совести, хотя я и могла бы выручить этих славных, в общем-то, людей и одолжить им стакан, который таскала в, сумке с позапрошлой недели, каждый день обещая себе выложить его дома и каждый раз забывая.
    Мне этот стакан достался, что называется, по случаю. У Левки – моего знакомого – после пятой рюмки начинает с неслыханными темпами прогрессировать клептомания, причем для нее симптоматично, чтобы она проявлялась только в злачных местах: в барах, кафе, ресторанах и, наверное, в борделях. За последние не поручусь, там Левка всегда бывает без меня, но в остальных местах люди немало натерпелись от подпившего Левки. Он тащит абсолютно все, что попадается под руку, причем питает явную слабость к стаканам, кружкам, рюмкам и кофейным чашечкам. Металлические пепельницы и подсвечники находятся в относительной безопасности, но только до той поры, пока на столе имеются упомянутые выше стеклянные и фарфоровые предметы в количестве, способном удовлетворить непомерные Левкины запросы. Чтобы не попасть в неприятную ситуацию – когда официант обратит внимание на подозрительно быстро пустеющий стол, – друзьям приходится следить за Левкой, и начинать лучше уже после четвертой рюмки. Но в тот раз я зазевалась и не углядела, как Левка ловко засунул в мою сумку красивый стакан с ажурной резьбой по стеклу уже после третьей рюмки. Я совершенно упустила из виду его рассказ о том, как у них закрылась из-за прорыва водопроводной трубы столовая и он остался голодным. Неоднократно все Левкины друзья пытались привлечь его внимание к симпатичным цветастым картонкам, которые кладутся под пивные кружки, но трезвый Левка послушно соглашался, что это чудная и очень полезная в хозяйстве вещь, а пьяный Левка продолжал тащить дорогостоящую посуду.
    В общем, стакан оказался у меня; я же с детства была до тошноты порядочная, поэтому, как дура, таскала с собой этот злосчастный стакан, надеясь, что подвернется случай незаметно вернуть его на место. На то, чтобы не делать это в открытую, сообразительности у меня хватило. Впрочем, сразу же скажу: не следует слишком уж восторгаться моей осторожностью – ей предшествовал ряд неприятных инцидентов, когда я, охваченная благородными и возвышенными чувствами, стремилась восстановить справедливость. Люди почему-то всегда реагировали однозначно и вместо благодарности для начала выливали на меня ушат грязи, незаслуженно обвиняя в каком-либо проступке; напоследок же мне грозили санкциями вышестоящих начальников или организаций. Никто в мое благородство верить не желал. Наоборот, меня презирали за трусость: дескать, натворила дел, а теперь струсила и каяться притащилась. Как же, поверим мы тебе и твоему лепету.... Тем не менее привитые в детстве качества по-прежнему требовали своего. Приходилось идти на уступки и добрые дела совершать не чаще одного раза в месяц и обязательно тайно.
    Пока же я смиренно трусила в сторону бабушкиного дома, от души радуясь тому, что осталась жива, и тому, что у бабушки горячая вода идет из колонки, а не из водопроводной сети, именно в эти дни проявлявшей себя не с лучшей стороны. При этом я почему-то думала о том, как хорошо будет смотреться стакан у бабушки в буфете. Видимо, приключение в садике не прошло для меня даром.
    – Боже мой, – ахнула мама, открывшая мне дверь. – Что с тобой? Ты же вся в грязи.
    К маме присоединилась бабушка и в свою очередь воскликнула:
    – Посмотри на себя! Как ты выглядишь? Весь плащ в грязи.
    Очень своевременное замечание, ничего не скажешь. Осталось только сделать вид, что они своими словами на многое открыли мне глаза, и постараться протиснуться к ванной. Но не тут-то было, из комнаты вышла моя тетка. Впрочем, ей ничего не обломилось: только она раскрыла рот, чтобы высказаться по поводу состояния моего костюма, как я, снимая плащ, закричала:
    – Видишь, какая я грязная!
    Зоя первая догадалась поинтересоваться, что же со мной случилось. Я всегда знала, что она в нашей семье самая башковитая, докторские диссертации в тридцать лет немногие пишут.
    – Да-да... – спохватилась моя мама. – Что же случилось?
    – Ничего страшного, – соврала я. – Поскользнулась. Хотела сократить путь и пошла через садик, а там жуткая темень, повсюду камни и какие-то странные типы.
    Этого мне уже говорить не следовало, потому что бабушка схватилась за голову, мама – за сердце, а Зоя нервно потирала руки. Более того, после этого они не отправились пить сосуды расширяющие и давление понижающие средства, чтобы успокоиться самим и дать мне возможность привести себя в порядок. Ничего подобного, они самоотверженно остались рядом со мной, чтобы сообщить мне следующее: нельзя в моем возрасте быть такой легкомысленной и блуждать ночью по плохо освещенным местам, можно сломать ногу или свернуть шею.
    Я молча застирывала свой плащ и радовалась тому, что сдуру не ляпнула им всей правды. Они бы все с ума посходили и меня бы заодно свели. А потом запретили бы мне вообще выходить на улицу или устроили бы посменное дежурство для проводов меня до работы и торжественных встреч с работы; разумеется, они проигнорировали бы тот факт, что у меня есть в жизни интересы и помимо работы.
    Покончив с плащом, я рассталась и с пиджаком – повесила его сушиться перед плитой, чтобы потом на досуге попытаться сковырять с него толстый слой грязи. В результате я осталась в юбке, которая пострадала меньше всего, и в бадлоне, который вообще не пострадал. В этот день намечалось чаепитие, посвященное очередному бабушкиному юбилею. Но точную цифру не называли. Бабушка предпочитала таинственно улыбаться, когда некоторые бестактные личности задавали ей этот бестактный вопрос. Кроме того, она громко смеялась, когда те же личности пытались каким-нибудь образом вычислить год ее рождения. Причем никто не знал, над чем, собственно, потешается бабушка. Во всяком случае, она могла не волноваться – никому еще не удавалось вычислить дату ее рождения. Во-первых, предусмотрительная бабушка Леля никогда и ни под каким видом не называла цифр, кроме школьных отметок своих дочерей и детей, родившихся от этих дочерей. А во-вторых, даже день ее рождения нельзя было определить: из-за каких-то канцелярских ротозеев она по одним документам была записана от второго февраля, а по другим – от второго мая. Имелась еще и метрика с двенадцатым сентября и фамилией, которую бабушка заимела только в замужестве. Бабушка частенько говорила:
    – Когда мы с мужем приехали в Берлин, я еще и готовить толком не умела. Пришлось приглашать немку, чтобы она обучила меня всем премудростям кулинарии. До этого даже в эвакуации мы жили с мамой, она и готовила, – мечтательно глядя в потолок, добавляла бабушка.
    Вот и гадай дальше, ведь иная дочка живет с матерью вообще всю жизнь.
    – Революцию я почти не помню, – признавалась потом бабушка. – Была сущим ребенком В то время, меня даже из дома почти не выпускали. Что я могла видеть из своей комнатки на Пороховых?
    Тут поле для размышлений несколько сужалось, вряд ли двенадцатилетний ребенок совсем уж ничего бы не помнил. Значит, во время революции бабушке было не более десяти. Но опять же, какую из революций она имела в виду? Про Гражданскую войну бабушка тоже ничего путного сказать не могла, но уже не по причине младенчества, а потому, что всю жизнь прожила в Петербурге, в военных действиях не участвовала и политикой сроду не интересовалась.
    Мужская часть нашей семьи в этот вечер была выражена слабо. Папа пропадал на работе, присутствовал лишь Зоин муж, который жил тут же, так что и деваться ему было некуда. Мой братец переживал очередной взрыв пламенной страсти к какой-то неизвестной девушке и по этому случаю задерживался.
    Мы уже съели пирожные с заварным кремом, которые у бабушки были фирменным блюдом, и подобрались к покупному, очень красивому, но, увы, не столь вкусному, как пирожные, торту. И тут раздался звонок в дверь. Все, кроме Славы, который продолжал смотреть хоккей, как по команде уставились друг на друга, а тетка перестала терзать торт огромным ножом.
    – Кто это может быть? – забеспокоилась бабушка, обрадовавшись, что нашелся новый повод для тревоги. – У Васи ведь есть ключи. – Без всякой связи с предыдущей фразой она добавила:
    – Кто закрыл все форточки? В доме духота, не продохнуть.
    – Сейчас узнаю, – сказала рассудительная Зоя и пошла открывать, но не форточки, а дверь. Нож она зачем-то прихватила с собой.
    Все, кроме Славы, незамедлительно отправились следом за ней, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного. Кто говорит, что чутье – это так, пустяки? Нас троих оно не подвело. Мы подоспели к двери к тому моменту, когда Зоя ее уже отпирала.
    – Кто запер дверь на этот замок? – негодовала тетка, возившаяся с неподатливой железкой. – Он уже три года не работает. И кому пришла в голову мысль накинуть цепочку?
    – В чем дело? – подала голос бабушка, так как Зоя подозрительно долго копалась с замками.
    Я-то знала, в чем тут дело, сама ведь все замочки позакрывала понадежней. Форточки прикрыла тоже я, но о своих заслугах скромно молчала, как и подобает младшей в семье.
    – Кто там звонит, Зоя? – поинтересовалась мама, выглядывая из-за бабушкиного плеча.
    В этот момент Зоя справилась с последним замком, и дверь распахнулась.
    – Oх! – выдохнули мы хором, когда в прихожую ворвался смерч, вернее, пышущий кипятком гейзер, потому что именно его больше всего сейчас напоминал мой братец.
    При виде его я смогла приблизительно оценить впечатление, которое я произвела при своем появлении. Правда, я не металась по прихожей, и только благодаря этому с меня не летели во все стороны брызги грязи, как в данном случае с Васи. В общем, братец умудрился заляпать грязью весь пол от прихожей до кухни, куда он сразу же помчался.
    – Что случилось? – возрадовалась бабушка и схватилась за сердце. – Ты упал?
    – При чем тут это?! – завопил мой братец настолько громко, что его услышал отец.
    Оторвавшись от футбола, который сменил хоккей, Слава тоже вышел в прихожую. За это время я успела закрыть дверь, и снова на все замки, больше это никому в голову не приходило. Вечно самой обо всех приходится заботиться!
    – Поросенок, – подвел итог Васин папа, оглядев сына с головы до ног. – Ну вылитый поросенок!
    – Какой поросенок? – завизжал Вася не своим голосом. – Труп!
    При слове «труп» все дружно побледнели и схватились кто за что. Оказалось, что мои родственники на редкость больные люди. Слава, например, держался сразу за живот и за щеку. Так, держась за щеку, и ушел досматривать футбол, предоставив нам самим разбираться с поросятами и трупами.
    – Куда ты звонишь? – дрожащим голосом проговорила бабушка. – И при чем тут труп? Как ты вообще себя ведешь? Кто тебя воспитывал?
    – Мама, – с укоризной обратилась к ней Зоя, – перестань его шпынять. Он же мальчик.
    – Ну и что? – возмутилась я, побуждаемая врожденным и впоследствии гипертрофировавшимся чувством справедливости. – Что за дискриминация? Если мальчик, то может в ботинках по квартире разгуливать? Тебе же потом за ним пол мыть. Он ведь не будет.
    – Он и так устает, – вступила в разговор моя мама.
    – От чего? – в один голос спросили мы с бабушкой.
    На это мама не смогла дать вразумительного ответа. Тут Вася наконец дозвонился, куда хотел, и заорал в трубку.
    – Послушайте, приезжайте! Здесь труп валяется, стонет, и кровищи с него натекло море. Адрес? Мама, какой у нас адрес?
    – Зачем им? – поинтересовалась выбитая из колеи Зоя.
    – Зачем вам? – тут же сказал в трубку Вася, который, что ни говори, был послушным мальчиком. – Труп не у нас, а в садике возле дома. Адрес садика? Нет, давайте, я вам дам лучше наш адрес, потому что садик напротив нас, а номера на нем нет. Нет, я вам говорю, номера. Так и нет, сняли или закрасили. Я вас встречу на улице.
    С этими словами он бросил трубку, тут же снова ее схватил, и у него состоялся разговор примерно такого же плана со «Скорой помощью». Затем он отправился встречать милицию, но Зоя встала на пороге.
    – Никуда ты не пойдешь, – решительно заявила она.
    – Да, – поддержали мы с мамой и бабушкой, становясь рядом с ней. – Не пойдешь, пока не объяснишь, в чем дело.
    Зоя явно имела в виду нечто другое, но спорить не стала.
    – Я нашел труп, – смирившись с тем, что ему не пробраться через наш кордон, сказал Вася.
    – Очень хорошо, – сказала бабушка таким тоном, словно находка трупа – поступок весьма похвальный. – А что дальше?
    – Дальше я вызвал милицию и «Скорую». Они вот-вот приедут, а вы меня не пускаете. Немедленно отойдите!
    – Во-первых, они так скоро не приедут, а во-вторых, мы их увидим. Поскольку мы живем на первом этаже, мигом выйдем на улицу. Так что нечего и горячку пороть, – заявила ему бабушка. – И пойдем мы все вместе. Не хочу, чтобы мой внук один участвовал в этом.
    – Так я и знал! – в отчаянии завопил Вася. – Вам ничего нельзя рассказать, моментально сунете свои носы в дела, которые вас ни капли не касаются.
    – А где ты нашел свой труп? – осторожно поинтересовалась я.
    – В садике, что напротив нашего дома, где же еще? Решил срезать путь, чтобы не огибать его. Пролез через дырку и споткнулся о труп. Темно, видно плохо, поэтому я сразу и не понял. Только услышал, что он стонет.
    – Кто стонет? – встряла в разговор бабушка. – Покойник?
    – Ну, он не совсем покойник. А может, уже и покойник... Я когда упал, рукой его задел. Сначала думал, что он пьяный и весь в грязи, поэтому такой мокрый. Потом под фонарем разглядел, что рука у меня вся в крови.
    Брат в качестве доказательства сунул нам под нос свою грязную и действительно покрытую чем-то бурым руку. Этого ему делать никак не следовало, потому что моя мама падала в обморок при виде любой крови. Даже от той капли, которую у меня выдавливали из пальца на стеклышко в поликлиниках, она теряла сознание всерьез и надолго; и мне же с моим уколотым пальцем приходилось приводить ее в чувство. Вот и на этот раз она побледнела и приготовилась грохнуться в обморок. К счастью, прихожая в хрущевских квартирах для этой цели не приспособлена, так что маме удалось лишь вцепиться в Зоину дубленку, висевшую рядом с ней. Петелька у дубленки не выдержала маминого веса и порвалась; мама же снова попыталась упасть в обморок – вместе с дубленкой на заляпанный Васиными башмаками пол. Зое для спасения своего имущества пришлось вцепиться в дубленку, чтобы стряхнуть с нее сестру. От энергичных Зоиных действий мама на удивление быстро пришла в себя и тут же предложила план, который, должно быть, выработала, пока находилась в полубессознательном состоянии.
    – Пойдемте все вместе и посмотрим, на месте ли еще труп. А то, если окажется, что трупа там нет и Вася ошибся, хлопот с милицией не миновать.
    Что спрашивать с человека, едва не лишившегося чувств? Но где были головы у остальных, когда мы начали дружно надевать плащи и куртки? Даже я, томимая мрачными предчувствиями, оделась. Мама одолжила у бабушки ее коричневое пальто, так как сама ходила в ярко-красном плаще, таинственно мерцавшем в вечернее время. Глядя на маму, и остальные оделись во что потемней. Мне пришлось одолжить куртку у Васи, потому что свой плащ я не надела бы в тот вечер ни за что на свете. Лишь Слава сохранял хладнокровие. Он продолжал сидеть перед телевизором, переключившись на какую-то мыльную оперу, и мы решили его не трогать, полагая, что он таким образом выражает свое недовольство нашей выдумкой. Впоследствии выяснилось, что он просто не слышал наших разговоров.
    Покончив с переодеванием, мы спустились по лестнице и встали у подъезда. К тому времени на улице было уже совершенно темно, и вдобавок поднялся сильный ветер и начался дождь.
    – Ну, внучок, показывай, куда идти, – распорядилась бабушка. – Не век же нам торчать под собственными окнами.
    – Может быть, лучше не идти, – подала я слабый голос, но на меня накинулись все без исключения.
    – Как это?! – возмутилась бабушка. – Там человек лежит в грязи, на холоде, а тебе все равно!
    – Надо же выяснить, как там дела обстоят у него, – поддержала бабушку мама.
    – Чего нам бояться? – спросил Вася.
    – Нас много, не убьют же всех, – заметила Зоя.
    В последних тетушкиных словах заключалось, конечно же, зерно истины, но у меня мерзкий характер: вместо того чтобы радоваться, я начала думать о том, кого же из нас в таком случае убьют. Хорошо бы не меня, и, конечно, не маму и не бабушку. Зою с Васей – тоже не надо. Кто же тогда остается? Тут как раз можно было пожалеть, что Слава остался дома. Все-таки у убийцы, если он все еще околачивается в садике, выбор был бы побогаче. И если бы он оказался джентльменом... Но тут мы как раз пришли.
    Местечко было что надо, то есть я хочу сказать, что для убийства оно вполне подходило. Темно, мокро, холодно и грязно. Самая подходящая обстановка.
    – Тише, – неожиданно прошипел Вася. – Тетя Таня, вы на него наступите.
    – Ой! – подпрыгнула моя мама, которая шла сразу за ним. – Где он? Я не вижу...
    – Прямо у вас под ногами, вы стоите на его брючине, – проинформировал Вася.
    Мама вздрогнула и, шарахнувшись в сторону, натолкнулась на бабушку.
    – Осторожней! – возмутилась та. – Нечего так волноваться. Подумаешь, невидаль. Сейчас приедет милиция и во всем разберется.
    Насчет милиции – это она погорячилась. Никакой милицией тут и не пахло.
    – У кого-нибудь есть фонарик? – почему-то шепотом спросила я.
    Все в растерянности молчали.
    – Так я и знала, – заметила бабушка. – Три взрослые женщины – и ни у одной нет головы на плечах.
    – Значит, ты захватила фонарик? – обрадовалась мама, быстренько сосчитав всех взрослых женщин. – Давай его сюда.
    – Вот еще, – оскорбилась бабушка, – стану я себе голову забивать такими пустяками. Сами выкручивайтесь, как знаете.
    – Как же быть в таком случае? – пробормотала мама. – Без света не обойтись.
    – У меня есть зажигалка, – сказал Вася и зачем-то добавил:
    – Американская.
    – Так чего же ты ждешь?! Заграница нам поможет! – обрадовалась я. – Доставай ее.
    Вася послушно достал из кармана зажигалку и чиркнул ею.
    – А откуда у тебя, между прочим, зажигалка? – проявила бдительность бабуля. – Ты что у нас, куришь?
    – Ничего я не курю, – защищался Вася. – Просто ношу с собой.
    – Мама, прошу тебя, не сейчас, – застонала Зоя.
    Пламя зажигалки колебалось на ветру, но мы все-таки увидели, что Вася не шутит и у нас под ногами действительно лежит чье-то тело, а вовсе не ствол дерева, как сказала бабуля. Судя по состоянию изрядно промокшего костюма, тело лежало уже давно.
    – Он жив? – поинтересовалась мама и почему-то предложила:
    – Давайте уйдем.
    – Зачем тогда приходили? – проявила настойчивость Зоя. – Предлагаю его осмотреть.
    – Вот ты и займись, – обрадовалась мама. – Ты у нас химик, тебе не привыкать возиться со всякими препаратами и анализами. И с почвой ты работаешь постоянно, а он весь в грязи. А я экономист, мне поздно уже переучиваться.
    – Не болтай глупости и помоги сестре, – сказала бабушка. – Ты же не хочешь, чтобы дети возились с этим типом. А вдруг он пьян?
    – Не похоже, – сказала Зоя, склонившись над телом. – Запаха перегара совсем не чувствуется, может быть, это из-за духов?
    – Тогда что же с ним? – изумилась мама, которой просто в голову не приходило, что трезвый человек может валяться в грязи.
    Зоя начала переворачивать тело на спину, но тут мимо садика с громким воем промчалась милицейская машина.
    – Это за нами? – обрадовался Вася.
    – Не за нами, а за телом, – поправила его бабушка. – Только куда же они?
    Милиция и в самом деле не стала задерживаться возле нашего дома, а помчалась куда-то дальше. Зоя тяжело вздохнула, сообразив, что помощи в ближайшие часы не дождется, и перевернула тело.
    – Это девица! – в изумлении воскликнула бабушка, увидев длинные волосы. – Ну и девицы нынче. В мое время девушки себя блюли...
    – Она ранена, – перебила Зоя. – У нее вся шея в крови. Видите?!
    Услышав про кровь, мама снова начала падать в обморок. Но она стояла позади нас, и мы не обратили на нее внимания, заметили только, когда услышали за спиной.
    – Мама! – испугалась я, бросаясь к ней.
    – Мое пальто! – испугалась бабушка и тоже бросилась к маме.
    – А вот и милиция, – не обращая внимания на нашу возню, заявил Вася и бросился к приближающейся сирене, оставив нас в темноте.
    Только трое человек в данной ситуации сохранили спокойствие – находившаяся без сознания мама, Вася и Зоя, которая проявила потрясающую выдержку и силу духа, молча наблюдая, как ее единственное чадо исчезает в темноте, битком набитой злоумышленниками.
* * *
    В это время Слава закончил просмотр позднего сериала и приготовился немного перекусить. Для этого требовалась женщина, все равно какая. Немного удивленный, что до сих пор никто не предложил ему еще чашку чая и дополнительное угощение, так как тортик бабушка предусмотрительно спрятала в холодильник, он оглянулся по сторонам. В комнате никого не было.
    – Ага! – догадался Слава. – Все на кухне!
    К его удивлению и разочарованию, на кухне тоже никого не оказалось. Никого, кроме кошки. И даже ужин на плите не грелся.
    – Ну что, Пуша? – обратился Слава к кошке. – Где все?
    Пуша сладко зевнула и потянулась, давая понять, что ей на все наплевать.
    – М-да... – протянул озадаченный Слава. – Что же это такое?
    И тут раздался звонок в дверь. Слава бросился открывать в надежде, что за дверью обнаружится его жена или, на худой конец, кто-нибудь еще. Но у порога стоял толстенький и кругленький милиционер.
    – Милицию вызывали? – бодро осведомился он. – Что у вас произошло?
    Озадаченный Слава отрицательно качал головой и таращился на незваного гостя. Тот сделал выводы и прокомментировал:
    – Ложный вызов. А обещали труп.
    В голосе милиционера слышалось откровенное разочарование. Слава же, услышав про труп, начал кое-что припоминать.
    – Это мой сын, Вася... – пробормотал он нерешительно, так как ничего больше, по сути, не помнил.
    – Убит? – оживился милиционер.
    – Нет, – испугался Слава. – Но он что-то говорил про труп.
    – Можно с ним поговорить? – осведомился милиционер таким тоном, что стало ясно: он никуда с места не двинется, пока ему не позволят допросить по всей строгости неуловимого Васю.
    – Пожалуйста, – сказал Слава. – Только его нет дома.
    Милиционер сразу же после Славиного «пожалуйста» перешагнул через порог и начал раздеваться.
    – Ничего, подождем, – бодро заверил он приунывшего Славу, который понял, что ужин откладывается надолго. Не кормить же этого нахального милиционера!
* * *
    Вася же, которого с нетерпением поджидали его отец и участковый, тем временем гонялся за милицейской машиной – вместо того чтобы смирно стоять возле дома, она поехала вокруг садика. Вася мчался по рытвинам, уже заполнившимся дождевой водой, и проклинал все на свете.
    Мы с Зоей и бабушкой и с двумя бесчувственными телами сидели возле самой сетки и в недоумении следили за ехавшей мимо милицейской машиной с включенной мигалкой, с сиреной. Следом за машиной мчался Вася, который что-то выкрикивал.
    – Зачем им сирена? – поинтересовалась бабушка. – И что там твой сын вытворяет? Не пора ли нам самим все утрясти? Ну-ка, бери свою девицу, а мы с Дашей потащим Таню.
    – Ее нельзя сдвигать с места, – дружно возмутились мы с Зоей.
    – Еще как можно, – вознегодовала бабушка. – Это, в конце концов, моя дочь, и мне видней, что ей можно, а что нет.
    – Я говорю про нашу девицу, – пояснила Зоя. – Ее нельзя трогать, чтобы не уничтожить следы. Придется нам с вами еще немного подождать.
* * *
    Слава же все больше мрачнел. Милиционер проявил удивительную любознательность и желал знать все подробности, которых Слава, к сожалению, не мог вспомнить. Поэтому гость рассердился и уже не скрывал того, что всецело возлагает вину на самого Славу, – мол, плохо воспитал сына, если тот позволяет себе шутить подобным образом.
    – А где ваша жена?
    – Она, понимаете ли, тоже исчезла, – с виноватым видом ответил Слава. – И еще моя теща, сестра жены и ее дочка. Вообще-то сестра жены с семьей с нами не живет, но сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать день рождения тещи, хотя я до сих пор не знаю, когда она родилась, а ведь прожил с женой уже двадцать лет. Но теща сказала, что сегодня, а я спорить не стал, себе дороже.
    – Значит, все семейство дружно снялось и посреди семейного праздника куда-то отправилось, а вы один не в курсе? Вас, стало быть, не посвятили? – уточнил милиционер, поджимая губы и глядя по сторонам, видимо, в поисках пятен крови или иных доказательств того, что Слава прикончил разом всех надоевших ему баб, а сына, ставшего свидетелем кровавой расправы, отправил из дома куда-нибудь подальше.
    – Получается, что так, – признал очевидный факт Слава.
    К счастью для него, в этот момент возле дома остановилась машина и раздался Васин голос, который Слава ни с каким другим бы не спутал и который сейчас показался ему слаще музыки, хотя обычно он не бывал в восторге от воплей сыночка.
    – Вася появился, – заявил Слава, обращаясь к участковому.
    По виду милиционера было понятно: он не верит Славе, а его слова воспринимает лишь как неуклюжую попытку сбить сыщика со следа.
    «Как же, нашел дурака, – подумал милиционер, осторожно пробираясь к окну. – Это тебе не с женщинами воевать, я таких, как ты, десятками ловил».
    Слава не знал, о чем думает гость, но все же нервничал – ему очень не понравилась милицейская машина возле подъезда. По его мнению, и одного представителя закона было более чем достаточно. Еще больше его расстроил тот факт, что его единственный сын и наследник отцовского мнения отнюдь не разделяет, а, напротив, очень рад видеть работников правоохранительных органов и в чем-то с горячностью их убеждает. Наконец один из милиционеров вылез из машины и вместе с Васей прошел в подъезд и позвонил в дверь.
    – Товарищ майор, – сказал он, когда дверь открылась, – тут парнишка уверяет, что это он звонил нам и что труп на самом деле существует. Там с ним его мать, бабушка и еще какие-то родственницы.
    Майор уже устыдился того, что он подозревал ни в чем не повинного Славу, почтенного главу семейства, – ведь на самом деле во всем виноваты женщины. Это они, должно быть, договорились прикончить какую-то свою врагиню, а для маскировки устроили якобы семейный праздник, задурив голову обоим мужикам. Но каков малец!
    Не моргнув глазом, предал и мать, и бабушку, и еще сестру с теткой! Здорово, должно быть, они ему насолили, если он пошел на это. А может, это отцовское воспитание дало свои плоды? Такие мысли вертелись в голове майора, когда он поспешно спускался вниз по лестнице, а потом шагал следом за Васей.
    – Поторопитесь, пожалуйста, – обратился Вася к майору и своему отцу, который после недолгих раздумий решил присоединиться к отряду. – Возможно, ей еще можно помочь.
    Толстому майору, наделенному крепкими, но коротенькими ножками, с трудом удавалось поспевать за Васькой – тот, забыв обо всем на свете, мчался вперед, словно молодой олень. Славу же задержали многочисленные замки на дверях; запирая их, он словно исполнял священный ритуал, поэтому выскочил из подъезда с некоторым опозданием.
* * *
    Пока Васька бегал за подмогой, мы успели сделать массу полезного. Сначала привели в чувство маму, но, к сожалению, ненадолго; едва она вспомнила про кровь, как снова отключилась. Потом Зоя попыталась прощупать у пострадавшей пульс, но пульс не прощупывался. К тому же нам становилось холодно, так как мы уже промокли до костей.
    Неожиданно раздался треск ломаемых веток. Затем послышалось шумное пыхтение майора.
    – Их там много, – заметила бабушка. – Ну как, это за нами?
    Мне ее опасения были не понятны, лично я мечтала, чтобы нас наконец-таки обнаружили и отправили домой – давать показания и принимать горячую ванну. И потом, если это не за нами, то наверняка – наши соседи или люди, живущие в соседних домах. Стыда потом не оберешься, всю жизнь будут припоминать нашей семейке это вечернее сборище с трупом на руках. У компании, которая к нам спешила, имелся мощный фонарь, и это наводило на мысль, что к нам, скорей всего, спешили именно те, кого мы ждали.
    – Вот они! – раздался крик, и я без труда узнала Васькин хриплый от постоянных простуд голос.
    Майор же увидел неутешительное зрелище – целых два распростертых тела вместо одного.
    – Что случилось? – растерялся он.
    – Это мы у вас хотели бы узнать, – высокомерно обронила бабушка. – По-моему, ваша прямая обязанность – раскрывать преступления.
    – Да-да, – кивнул майор и бросился к моей маме.
    – Куда вы? – возмутилась бабушка. – Это моя дочка. С ней все в порядке.
    Майор удивился словам пожилой дамы о «порядке», но все же оставил маму в покое.
    – Посветите сюда, – сказал он своим подчиненным.
    Повинуясь приказу начальника, те начали светить прямо на Зою, склонившуюся над бесчувственным телом.
    – Это же Вера! – неожиданно воскликнула бабушка. Все в изумлении таращились на тело. Вера каким-то образом оказалась возле нашего дома, да еще и умудрилась скончаться почти у нас на руках, а ведь жила на другом конце города. На бабушкин день рождения Веру никто и не думал приглашать, все знали, что у нее жуткий характер.
    – Ваша знакомая? – обрадовался милиционер.
    – Ее лучшая подруга, – кивнула бабушка в сторону Зои.
    – Мама, помолчи, – взмолилась моя тетка. – Мы с ней уже сто лет не общались.
    Теткино волнение вполне можно было понять, ведь до того, как женщины «сто лет не общались», между ними произошла чудовищная ссора, после которой они и перестали быть лучшими подругами, а стали злейшими врагами. И этот разрыв отнюдь не держался в секрете, а был известен всему Зоиному институту, даже стал на какое-то время единственной темой для разговоров. Всех интересовало, почему это их директор поссорилась со своим заместителем по научной части, а в итоге уволилась не заместитель, то есть моя тетка, а сама директор, то есть хладная ныне Вера.
    – Вы бы лучше посмотрели, может, еще можно что-то для нее сделать, – посоветовала я майору.
    – «Скорую» вызывали?
    – Вызывали, – послышался голос Славы. – Как раз прибыли.
    И действительно, этот чудесный человек привел врачей и каким-то образом нашел всех нас.
    – Она мертва, – заявил бесстрастный врач, минуту спустя. – Выстрел в голову и в шейный отдел позвоночника. Она мертва уже по меньшей мере с четверть часа.
    – Убийство, – помрачнел майор.
    – Если вы сможете сказать, как она с нескольких метров попала себе в затылок, то я с удовольствием констатирую самоубийство, – заявил врач.
    – Тело можно унести, все равно дождь смыл все следы. И прошу не расходиться, у меня к вам имеются вопросы, – ворчал майор.
    Чего еще ожидать от милиции?!
    – А что со второй? – поинтересовался врач, только сейчас замечая мою мамочку, удобно устроившуюся у меня на коленях. – Обморок?
    Я поразилась – какое профессиональное чутье. Как, скажите, он смог догадаться, что у мамы именно обморок, а, скажем, не приступ радикулита, который скрутил ее в самое неподходящее время? Врач тем временем сунул моей маме под нос ватку, пропитанную какой-то вонючей гадостью, и она мигом пришла в себя.
    – Что со мной было? – бодро осведомилась мамуля. – Я ничего не помню. Милиция явилась?
    – Явилась, – заверила я ее. – Теперь желает с нами поговорить.
    – О чем? – удивилась мама, и в этот момент мимо нее пронесли нашу находку. – Ой, Верка! – воскликнула мама и сделала новую попытку упасть в обморок, но я была начеку и быстро сунула ей под нос чудотворную ватку, благодаря которой мама раздумала падать в обморок и смогла дойти до бабушкиного дома самостоятельно.
    Проявляя к нам снисхождение, майор милостиво согласился побеседовать с нами у бабушки дома, а не тащить нас для этой цели в отделение. Дома после чашки горячего чая с оставшимся коньяком нас всех отправили в маленькую комнату, а Зою майор пригласил в гостиную для беседы. Стена между этими двумя комнатами была из фанеры, так что мы слышали каждое слово. Начало было не слишком интересное. Зоино имя, фамилия и место работы – для нас не секрет, поэтому слушали мы невнимательно.
    Меня же стали терзать сомнения личного характера. Я не могла решить: говорить милиции о том, что я видела предполагаемого убийцу и даже подверглась его нападению, или не стоит. С одной стороны, сказать надо, потому что так они, по крайней мере, будут знать, кого искать. А с другой стороны, надо было помнить и о слабых нервах моей мамы и бабушки. Таким образом я терзалась до тех пор, пока не услышала из-за стенки, как коротышка майор обвиняет мою горячо любимую тетечку в том, что та пришила Веру. Правда, обвинять он ее принялся после того, как Зоя призналась, что люто возненавидела покойную, потому что покойная здорово подвела ее на работе.
    – Она украла мою тему, которую я тщательно разрабатывала и вылизывала для собственной докторской диссертации, и опубликовала результаты моих исследований в одном зарубежном журнале. Просто чудо, что мне в руки попался именно тот номер, и чудо, что именно немецкий язык я знаю, как свой родной. Поэтому мне не составило труда прочесть, что там написано, и понять, что меня нагло обманули. Эта мерзавка даже не потрудилась изменить фамилию, то есть указала свою, и даже ссылки на меня не было. А ведь именно я сделала всю работу, а ей показала только готовые результаты. И главное, мурыжила меня, мол, тема еще сырая и надо еще над ней поработать, прежде чем идти на защиту. Ясное дело, боялась, что найдутся и другие, которые тоже читали статью в том журнале. Как мне после этого к ней относиться? Понятное дело, что я ее ненавидела.
    – Настолько, что могли бы убить? – спросил майор, и я поняла, что пора идти спасать тетечку, которая в расстройстве чувств могла еще многое на себя наговорить.
    Но, будучи хорошо воспитанной девочкой, я не стала прерывать беседу на столь интересную тему.
    – Не только я одна, – невозмутимо заявила Зоя. – Она такой фокус проделала не со мной одной. Выяснилось, что она украла открытия еще нескольких сотрудников и получила за них за границей хорошие деньги – после увольнения, которого мы все-таки добились, она пошла в бизнес. Открыла, свою фирму и начала набирать туда перспективных ученых. Контакты с зарубежными партнерами она уже наладила, во всем мире ее знали как одаренного, а главное – разнопланового ученого агрофизика. Поэтому многие зарубежные фирмы не преминули обратиться именно к ней после того, как она открыла собственное дело – сыграли роль ее выступления в печати. А ведь ее заслуга лишь в том, что она смогла найти хорошего переводчика, который перевел ей мои статьи.
    – Вы можете назвать и других пострадавших из-за нее? – полюбопытствовал майор.
    – Не буду я никого называть, – возмутилась Зоя. – Я же вам всю эту историю рассказала только потому, что о ней весь институт гудел. Ведь вы наверняка пойдете ко мне на работу, чтобы выяснить, что я за человек, так что будет лучше, если я вам сама все расскажу. А имен я вам никаких не назову, потому что не хочу, чтобы вы людей по моей наводке дергали.
    Тетя у меня всегда была резковата, а после часа на холоде и под дождем настроение у нее испортилось до такой степени, что даже смерть ненавистной подруги не смогла привести ее в благодушное состояние. Майор понял, что большего в этот день он от тети не добьется, и вызвал следующую жертву. Ею оказалась моя мама.
    – Про Веру я ничего плохого сказать не могу, – начала свою исповедь мама. – Знаю я ее уже больше двадцати лет, она еще с моей сестрой в университете училась. Потом они вместе в аспирантуру поступили, поэтому Вера у нас дома часто бывала. Девочкой она была очень миленькой, а вот после замужества сильно изменилась. Стала такой решительной, что меня оторопь брала. А уж после рождения ребенка она и вовсе с ума сошла. Души в нем не чаяла, только им и жила. Но это не мешало ей его третировать. Хотя нет, третировать – не то слово, Вера следила за ним постоянно, уроки они делали вместе, она забирала его из школы и везла к себе на работу. У нее был отдельный кабинет, поэтому они никому не мешали. Обедать тоже ходили вместе и домой уходили вместе. Леша – ровесник моей Даши, поэтому ее всегда приглашали сначала на детские праздники, а потом уже и на юношеские. Но если на детских праздниках присутствие мамы Веры, как мы ее называли, еще не так бросалось в глаза, то потом, когда ребятам исполнилось по шестнадцать, а затем и по двадцать, ее присутствие всех раздражало. Конечно же, и невесту она Лешке подыскивать принялась сама. Любая девушка сына рассматривалась ею в качестве потенциальной невестки. Если та была с сильным характером, то есть со временем могла взять малахольного Лешку под опеку и вывести его тем самым из-под влияния мамы Веры, то такая кандидатура безжалостно выбраковывалась.
    Мама села на своего любимого конька, и заставить ее замолчать у майора никак не получалось, пришлось ему стиснуть зубы и слушать.
    – Стоило Лешке отправиться на свидание с девушкой, за которой в данный момент мамочка рекомендовала ему ухаживать, как мама Вера тоже накидывала пальто и по пятам преследовала Лешку, прячась за кустами. Так по кустам, по кустам она и добиралась до места свидания и все внимательно протоколировала – все, о чем они говорили. Вроде как вы сейчас.
    Майор в смущении хмыкнул – он уже давно оставил надежду поспеть за маминым рассказом и записей не вел, только рисовал на бумаге цветочки.
    – Ничего, не смущайтесь, – сказала мама. – У вас же работа такая. А вот если Лешкино свидание должно было проходить не на природе, то мама Вера появлялась вместе с Лешей. Выглядело это так: Леша звонил своей очередной избраннице и приглашал ее в кино. Девушка прихорашивалась и отправлялась, а возле кинотеатра видела Лешу, стоящего вместе с мамой Верой. Дальше Вера полностью брала инициативу в свои руки и решала, куда они сядут и как сын должен себя вести. За мороженым ходил он только после ее слов, звонил своей подружке тоже только после того, как ему Вера напоминала, и в гости к себе звал только тех, кого одобряла его мама. Причем на самом деле ни одна из девушек ему всерьез не нравилась, и он, по-моему, мечтал о женитьбе только для того, чтобы вырваться из-под маменькиного контроля. В общем, и сын, и муж были у Веры под каблуком. Она их держала цепко, все деньги отнимала и сама ими распоряжалась. Наверное, Леше было не по нутру, когда она наряжала его по своему вкусу, а вкус у нее был престранный. Например, ей ничего не стоило приобрести двадцатилетнему парню спортивный костюм цвета яичного желтка, в котором он выглядел как цыпленочек. Или какие-нибудь жуткие ботинки, которые хоть и из натуральной кожи, но подошли бы разве что пенсионеру. Или пушистую шапку-ушанку, которые носили во времена моей молодости полярники. Помните такие?
    – А ваша дочка как относилась к ее сыну? – спросил майор, проигнорировав мамин вопрос.
    – Да никак, – беззаботно ответила мама. – Одно время он пытался, разумеется, по совету мамы Веры, за Дашей ухаживать, но даже мне было видно, что к Даше он ничего, кроме дружеских чувств, не испытывает, хотя как-то раз он пришел ко мне и официально попросил руки Даши. Даша его жалела, как всех умом обделенных, и этого не скрывала. Поэтому мама Вера очень быстро решила, что она для Леши не подходит.
    – Значит, ваша дочь тоже могла убитую ненавидеть? Она ведь лишила ее выгодного жениха. А после смерти матери сын должен был получить полную свободу, так ведь?
    – Так, – подтвердила моя мамочка, не замечая, куда клонит противный майор. – Отец у него хоть и любит выпить, но с сыном у них полное взаимопонимание. Отец не тот человек, который будет чинить препоны собственному сыну, если тот решит жениться, а папе невеста не по душе придется. Он просто постарается не обращать на нее внимания.
    – Очень хорошо, – порадовался майор. – Больше вас не задерживаю. Позовите вашу бабушку.
    Бабушка же заявила, что Леша – самый близкий друг ее внучки и дружат детки с самого младенчества.
    – Как мать Вера была на высоте. А вот как подруга оставляла желать лучшего, слишком эгоистична оказалась. Зоя из-за нее все глаза выплакала, она такого предательства от лучшей подруги не ожидала. Она бы поняла и простила, если бы та увела у нее из-под носа ее мужа, потому как мне лично он никогда особо не нравился, а вот работа для моей младшей дочки – это святое. Поэтому Зое было вдвойне больно. И эта особа еще в друзья семьи набивалась!
    Тут бабушкины воспоминания, которым она предавалась с огромным удовольствием, на мгновение прервались, а потом она переключилась на наше с Лешей безоблачное детство.
    – Едем, бывало, а они у нас в колясочках сидят и друг к другу тянутся, – с умилением говорила бабушка, пользуясь тем, что нашла подходящего слушателя. – Такие миленькие! Леша в Даше души не чаял. Он только с ней и дружил. Хороший мальчик, не хулиган, мать за ним следила, поэтому и вырос порядочным человеком. Дачу мы снимали в одном месте, поэтому все лето дети вместе играли, и мы на них нарадоваться не могли.
    Я подивилась тому, что моя бабушка помнит обо мне такие вещи, которые я сама и помнить-то никогда не помнила. И зачем ей потребовалось вытаскивать на свет божий то, что в годовалом возрасте мы с Лешей играли в одной песочнице, а они с его мамой на нас умиленно глазели? И что с того, что мы снимали дачу в одном месте? Просто ехать туда было удобно, и вообще это было дачное место, там многие снимали дачи на лето.
    – Я лично всегда считала, что Даше на роду написано выйти замуж за Лешу. Он, конечно, звезд с неба не хватал, но у моей внучки голова за двоих варит, – польстила мне бабушка.
    На самом деле в голове у меня не настолько богато, чтобы еще и за Лешу все жизнь думать. На двоих моих мозгов никак не хватило бы. Это бабушка зря надеялась. Но даже со своими мозгами я сообразила, что мне не избежать рассказа о моем сегодняшнем приключении, когда в меня палили из пистолета с глушителем – ведь надо было помочь следствию, которое в противном случае забуксовало бы: нас с тетей считали бы самыми подходящими подозреваемыми. Насчет тети не знаю, может, она втихаря и придушила Верку под видом оказания той первой медицинской помощи, а вот за себя я твердо могла поручиться. Для того чтобы воссоединиться с Лешей, я и комара бы поленилась убить. А к маме Вере всегда относилась по-дружески, жалела ее из-за того, что у нее такой сынок.
    Поэтому, когда пришла моя очередь давать показания, я не стала ничего скрывать от изрядно к тому времени осунувшегося и побледневшего майора и сразу же выложила ему все начистоту про подонка с пистолетом. Не утаила ничего! Мои родственнички могли смело падать в обмороки и отправляться за «неотложкой». Поводов у них для этого накопилось предостаточно.
    – Так-так, – многозначительно пробормотал майор, и я с ужасом поняла, что он не верит ни одному моему слову и считает киллера моей личной выдумкой, к тому же очень неловкой и наспех слепленной – для того, чтобы отвести подозрения от себя и своих родственниц. – Значит, вас преследовал смуглый парень с азиатскими чертами лица и с раскосыми глазами? Он был в серой куртке и джинсах?
    Как только майор произнес слова «серая куртка», я похолодела, потому что совершенно точно вспомнила, что никакой серой куртки на парне не было, а была черная джинсовая. И почему я такая рассеянная?! Угораздило же меня вспомнить про свой красивый серо-стальной плащ именно в ту минуту, когда я описывала преступника. Как теперь быть? По лицу противного майора и так разливается откровенное недоверие, а если я еще сейчас начну путаться в показаниях, так он и вовсе мне не поверит. Да и что толку? Все равно парень уже сто раз переоделся. Поэтому я только кивнула и стала слушать майора, продолжавшего разглагольствовать:
    – И этот парень палил в вас из пистолета с глушителем, но ни разу не попал даже в полу вашего пальто? А потом, расстроившись из-за того, что упустил вас, он решил отыграться на первой попавшейся особе, и ею, конечно же, по недоразумению, оказалась бывшая подруга вашей тети, на которую вся ваша семья имеет зуб. – Майор мерзко ухмылялся.
    – Во-первых, на мне было не пальто, а плащ, который сейчас в стирке из-за того, что я была вынуждена ползком убираться от того придурка с пистолетом, – заявила я. – Во-вторых, я очень старалась, чтобы он в меня не попал. И в-третьих, ни у кого из нас нет пистолетов или тем более автоматов. А если я не ослышалась, то врач сказал, что тетю Веру именно застрелили.
    Закончив свою речь, я с торжеством посмотрела на майора, ожидая увидеть его полностью сраженным моими железными доводами. Но он что-то не торопился сражаться ими и, перестав ухмыляться, сказал:
    – Пистолет вы могли выбросить где-нибудь в садике, плащ нарочно вымазали, а рассказ ваш выглядит в высшей степени не правдоподобно.
    – Да поймите вы, этот парень вполне мог перепутать нас с тетей Верой. Было уже темно, а на нас почти одинаковые светлые плащи и прически похожие.
    – Но почему для того, чтобы ее прикончить, киллер выбрал именно этот садик, который возле вашего дома. И как, в конце концов, ему удалось заманить туда вашу знакомую? – не успокаивался майор.
    Это было слабым звеном в цепи моих рассуждений, и я в растерянности молчала. От необходимости что-либо объяснять меня спасло появление мамы, бабушки и Зои, следовавшей за ними с видом агнца, ведомого на заклание. Они смели все кордоны и воскликнули:
    – Так в тебя тоже стреляли?!
    После их слов мне стало совершенно понятно: они прекрасно слышали наш с майором разговор. Оставалось только удивляться, что у них хватило терпения усидеть в комнате и дослушать мои откровения до конца – ведь могли примчаться сразу же.
    – Если моя дочь говорит, что в нее стреляли, значит, так оно и было, – решительно заявила мама.
    – Но нет никаких следов, – возразил ей майор.
    – А какие следы вам нужны? – повысила голос мама. – Пуля в голове, как у Веры? Этого вы ждете?
    – Немедленно обеспечьте Даше охрану, – потребовала бабушка, и майор совсем сник. – Вы что, не соображаете, что преступник теперь примется за нее, так как только она может его опознать?
    Тут уж сник не только майор. После бабулиного замечания я и сама закручинилась, осознав, что моя жизнь еще далеко не в безопасности: стоит мне выйти за порог – и на меня и в самом деле набросится тот псих. Допустим, его приметы я сообщила милиции, и этого ему уже не изменить. Но если нет живого свидетеля (то есть меня), то и опознания не состоится. А мало ли в городе найдется парней с внешностью, подходящей под мое описание? Если он меня обезвредит и обеспечит себе хоть какое-то алиби, ему нечего опасаться. Я загрустила и с надеждой посмотрела на Зою как на самого здравомыслящего человека.
    Увы, и она меня не порадовала. Лицо у нее было изрядно вытянувшееся.
    Майор тем временем начал отступление – направился к входной двери.
    – С остальными я поговорю уже в участке, – сказал он, пытаясь найти среди разнокалиберной обуви, которую бабушка заботливо выстраивала в прихожей, свою пару ботинок.
    – Так как же с охраной? – напомнила бабушка. Майор поежился и попытался влезть обеими ногами в старый Васькин кед.
    – Охрана, говорю, будет? – повторила бабушка немного громче, решив, видимо, что майор еще и глуховат вдобавок к тому, что плохо видит.
    Майор оставил попытки умыкнуть Васькину обувь и снова приступил к розыскам своих ботинок, которые бабушка предусмотрительно спрятала в шкафчик, где хранились раритеты нашей обувной промышленности.
    – Ничего не пойму, – пробормотал майор.
    – Чего тут не понять? – спросила бабушка. – Дайте парочку ваших парней, и дело с концом.
    Майор обвел взглядом прихожую, и тут его осенило – он полез в шкафчик. Увидев свои ботинки, он обрел былую уверенность.
    – Никаких парней я не дам! – рявкнул он. Рявкнул почему-то на меня. – У меня лишних людей нет. Все делом заняты.
    Мама с бабушкой открыли было рты, чтобы сообщить ему, что самое насущное и необходимое для него дело – защита жизни всех граждан вообще и моей в частности, но майор не стал дожидаться продолжения и слинял.
    – И что нам теперь делать? – в растерянности спросила мама, когда дверь с грохотом захлопнулась. – Зоя, может быть, Слава посоветует?
    – Лучше его не трогать, – посоветовала любящая супруга. – Пока ему объяснишь, он уснет и все равно все забудет.
    – Точно, справимся своими силами, – подала голос бабушка. – Я на пенсии, поэтому могу целый день посвятить моей единственной внучке. Таня может взять вторую смену и утром будет свободна, а Вася свободен от занятий по вечерам. Дашин папа тоже сможет найти несколько часов, чтобы встретить или, наоборот, проводить Дашу до работы.
    Начинали сбываться мои самые ужасные опасения.
    – Мамуленька! Бабуленька! – взмолилась я. – Ну что вы говорите? Какая от вас защита? Своим телом вы меня будете закрывать от пуль того типа? Это же нелепо! Если он захочет меня пристрелить, то вы ему не сможете помешать. Максимум – это вы сможете запомнить его приметы, но ведь мы их и так знаем, так стоит ли рисковать?
    Судя по выражениям их лиц, они были твердо уверены в том, что стоит.
    – Я против, – решительно заявила я, – учтите это. И к тому же я плохо представляю себе... механику процесса. Мы с мамой и папой живем в другом месте. Как бабушка сможет каждое утро добираться до нас, чтобы проводить меня до остановки?
    – Не надо утрировать, – возмутилась бабушка. – Утром тебя могут проводить и родители. И почему только до остановки? А что – в метро или в автобусе нельзя устроить несчастный случай? Я сама в транспорте сто раз попадала в несчастные случаи. Положим, живу я значительно дольше всех вас, но это лишний раз доказывает, что несчастья на транспорте случаются.
    – У меня есть еще и свои дела после работы, – заметила я. – Не могу же я тащиться на свидание с бабушкой? После этого смело можно будет поставить крест на моей личной жизни. И чем ей заняться, пока мы будем сидеть в баре? Бабушка, ты пьешь мартини?
    – Ради тебя я и не такое выпью, – мужественно согласилась бабушка.
    Я была обречена. Однако оставалась надежда на папу, который трезвым мужским умом оценит ситуацию и запретит такие радикальные методы по отношению ко мне. К сожалению, папа пошел на поводу у своих чувств и сам вызвался провожать меня на свидания.
    – Славно повеселимся! – заговорщически подмигнул он мне. – Давненько мы с тобой по злачным местам не шастали.
    – Папа! – простонала я. – Ну разве ты сам не понимаешь, что будешь мешать? Я-то тебя очень люблю, но нельзя же требовать того же и от моих поклонников. Они же придут на свидание со мной, а не с нами обоими.
    В итоге был выработан промежуточный план: мне возбранялось возвращаться домой после наступления темноты и вообще выходить на улицу одной или с кем бы то ни было, если этот кто-то по меньшей мере не Добрыня Никитич в полном боевом снаряжении. Вместо этого мне предписывалось утром отправляться из дома вместе с папой, а возвращаться обратно либо с мамой и Васей, либо с Зоей и бабушкой. Оставалось только придумать, как быть с работой. Папин рабочий день начинался в восемь утра, а мой только в десять.
    – Ничего, – утешила меня мама. – Сделаешь вид, что у тебя наконец-то появилось рвение. У вас в офисе ведь есть охрана? Ты ее предупреди, чтобы присматривались ко всем подозрительным типам, которые тебя будут спрашивать.
    Я не стала ее информировать о том, что в этом случае большинство моих посетителей будет подвергаться пристальному осмотру, так как я работала в фирме «Элана», в которой занимались главным образом тем, что выводили из запоев хронических алкоголиков. Некоторых приводили родные, а некоторые приходили сами, и среди них попадались весьма колоритные фигуры, внимание охранников им было обеспечено. Мама о специфике нашего заведения не знала, мне в разговорах с ней как-то удавалось обходить этот вопрос.
* * *
    Утро следующего дня я встретила у себя на работе. То есть, по идее, я должна была его встретить значительно раньше, но как-то мы с ним разминулись, и оно прошло мимо меня. Дело было в том, что вставать в такую рань с непривычки было трудновато, и я впала в состояние транса, в котором могла ходить, есть и умываться, но абсолютно ничего в моей памяти не сохранялось. Только оказавшись у себя за столом, я стада кое-что соображать. До этого времени ответственность за меня полностью лежала на папе.
    Мой папа – человек в высшей степени рассеянный, он постоянно забывает в транспорте перчатки, сумки с завтраками, книги, береты и один раз даже забыл чертеж горно-обогатительного комплекса, над которым в течение месяца трудилась целая группа его сотрудников. Поэтому возникали опасения – не потерял ли по пути и меня, увлекшись последним номером журнала «Звезда»? Но факт оставался фактом: я была жива и находилась на своем рабочем месте под охраной трех крепеньких мужичков. То ли папа оказался таким хорошим сторожем, то ли время для покушения на меня убийца счел не слишком подходящим, но я была жива и здорова. Надолго ли?
    Рабочий день прошел как обычно. Никаких кареглазых красавцев с пистолетом за пазухой я не видела. Шли почтенные матери семейств со своими горе-мужьями и потрепанные деятели сцены, которым срочно надо было отправляться на гастроли, а они лыка не вязали и без моей помощи обойтись никак не могли. Часам к шести я увидела, как ко мне безуспешно пытается прорваться Васька. Со своими тремя массивными серьгами в одном ухе и двумя поменьше в другом, со стрижкой под какую-то футбольную знаменитость, с прыщавой физиономией вкупе с кожаной курткой он показался охранникам вполне подходящим для задержания. Я их еще с утра предупредила, чтобы всех неалкоголиков, которые будут рваться ко мне, они тщательнейшим образом обыскивали. Вася на хроника никак не тянул, за что и поплатился. Его остановили и начали обыскивать. Пришлось мне вмешаться.
    – Ну, у вас и обезьяны работают! – восхитился мой братец, когда мы с ним вышли из офиса. – Они меня чуть не до трусов раздели. Если бы не ты, то вообще не знаю, что бы со мной было.
    – Тебе не мешало бы кое-чему у них поучиться, – рассеянно заметила я ему, намекая на то, что он тут не просто так прохлаждается, ему семейным советом поручено ответственное дело.
    Кроме того, я прикидывала: удастся ли мне совратить Васю, то есть согласится ли он зайти со мной в несколько магазинчиков? Приближался июнь, а вместе с ним – многочисленные дни рождения моих родственников и знакомых. Какое-то совершенно несуразное количество. Про июнь я начинаю с ужасом вспоминать уже в начале зимы, другие люди с нетерпением ждут прихода лета, а я с тоской вспоминаю, что придется (разумеется, в последний день) таскаться по магазинам, лихорадочно совмещая цены, потребности и желания. Причем, покупая приглянувшуюся мне вещь, я твердо уверена: у новорожденного при виде моего подарка челюсть отвиснет и он долго потом будет гадать, издеваюсь я над ним или просто такая дура. Поэтому мне был необходим совет, а лучше – сразу несколько. Вася для этой цели подходил ничуть не хуже, чем кто-либо другой. К тому же я все равно бы поступила по-своему, но у меня было бы оправдание перед именинниками, – мол, я пыталась прикупить что-нибудь, что пришлось бы им по сердцу, и даже консультанта для этой цели пригласила.
    – Вася, – нерешительно начала я, – ты ведь хотел купить себе футболку к лету?
    – Денег нет, – пробурчал Вася.
    – Но давай хотя бы присмотрим, – предложила я. – Я тут знаю рядом несколько подходящих магазинчиков и один рынок.
    – Тебе же надо домой, – настаивал Вася. Почему именно сейчас его обуяло желание быть послушным? Почему так некстати?!
    – Брось, – тоном профессионального змия-искусителя проговорила я. – Ничего с нами не случится. И потом... ты же будешь со мной.
    Ваську я уговорила, он признался, что ему надо позвонить в одно место и сказать, что задержится. После этого мы купили мороженое и отправились по магазинчикам. Я быстро накупила несколько совершенно ненужных вещей, которые обычно принято дарить к юбилеям, и мы переключились на Васькину футболку. Найти ее оказалось делом трудоемким. Никогда бы не предположила, что наш город может быть так беден годящимися для Васи изделиями из трикотажа.
    – Это не то, – неизменно отвечал Вася. – Она должна быть белой.
    На мое робкое замечание, что мы видели уже без малого две сотни футболок и среди них – множество белых, он ответил, что трикотаж не того качества и рисунок выполнен красками, которые смоются в водопровод после первой же стирки. Сумка с подарками уже изрядно оттянула мне руку, и я предложила Васе одному поискать футболку, сама же хотела посидеть в кафе и выкурить сигаретку. Васька охотно согласился и исчез в бесконечных рядах, где толклись без малого несколько тысяч человек.
* * *
    А я осталась. Как ни странно, я чувствовала себя в полной безопасности. Народу вокруг была тьма, мне же казалось, что для убийства нужна интимная обстановка. Все должно быть обставлено романтично и не привлекать постороннего взгляда. Оказалось, что я ошибалась. Убедилась я в этом в тот момент, когда из-под меня вышибли стул и я вместе со своими подарками полетела на асфальт, покрытый еще очень весенней грязью.
    – Черт! – только и успела возмутиться я, услышав характерный звук бьющегося стекла.
    Мне сразу вспомнилось, что среди моих подарков была и симпатичная подставка для кактусов. И хотя продавец уверял меня с пеной у рта, что это пепельница, но я-то твердо знала, каков ее истинное предназначение, и ввести себя в заблуждение не позволила. Но наши разногласия с продавцом теперь уже не имели значения, потому что чертова вещица была сделана из тонкого стекла, которое вместе с нанесенными на него белыми разводами разлетелось вдребезги при моем падении. Этот факт и заставил меня вспомнить про того коварного типа, из-за которого я лишилась своего лучшего трофея.
    Оторвавшись от земли, я повертела головой, ожидая увидеть злоумышленника. К моему удивлению, их оказалось двое. Стул из-под меня вышибла моя тетка, я всегда догадывалась, что она против меня что-то имеет, но не думала, что докатится до такого мелкого вредительства; а вторым оказалась моя мамочка, которая сейчас громадными для своего роста прыжками мчалась прочь от нас сквозь толпу. Разинув рот, я наблюдала за выкрутасами своих родственниц – для одной из них я всего несколько минут назад приобрела подарок.
    – Лежи, – распорядилась тетка, оставшись стоять рядом мной. – А где Васька?
    – За футболкой пошел, – сообщила я.
    – Вот мерзавец, – помрачнела тетка. – А твоя мать так и сказала, что вы во что-нибудь вляпаетесь, поэтому мы за вами и отправились.
    После падения я плохо соображала, но твердо знала: вляпалась я в чей-то недоеденный гамбургер, обильно сдобренный кетчупом и горчицей. Моему плащу это, безусловно, на пользу не пошло, но после вчерашнего моего ползания на животе нынешнее падение следовало считать удачей. Тут вернулся Васька и с удивлением уставился на меня. Потом посмотрел на свою мать, бдительно следящую, чтобы я не шевелилась.
    – Что это у вас здесь? – задал братец вполне своевременный вопрос.
    – Что у нас?! – взвилась тетка. – Дашу чуть не убили!
    Я хотела сказать, что она сильно преувеличивает, потому что убиться, упав с высоты стула, на котором я сидела, невозможно, если только падать не на минное поле. Но тетка продолжала:
    – Я сама в последний момент вышибла стул из-под нее. Тот уже небось прицеливался, как бы половчей попасть.
    – Куда попасть? – спросила я.
    – В тебя, конечно! – завопила тетка. – Зачем ты отправилась на рынок? Тут же полно всякого сброда и дикая толчея, в которой очень удобно кого-нибудь прикончить. Он за соседний столик уселся и пистолет прикрыл полой куртки. Я такое сто раз в фильмах видела. А перед этим, должно быть, следил за вами от самой работы. Иначе с чего бы ему тут оказаться? На случайность такая встреча не похожа. Неужели вы ничего не видели?
    Но в это время вернулась моя слегка запыхавшаяся мама и разрешила мне подняться с асфальта. Осушив одним махом стакан минералки, она выдохнула:
    – Представляете, я его не догнала!
    Мы хором заметили, что ничего удивительного в этом нет, наоборот, было бы странно, если бы она догнала длинноногого и тренированного парня.
    – Ты цела? – наконец-то вспомнил про меня Васька.
    – Цела, – успокоила я его. – Он же не успел выстрелить. Только подарок разбился. Придется снова идти к тому противному продавцу.
    – И думать не смей! – хором закричали мои родственники.
    Противиться грубой силе я не могла, и они потащили меня и уцелевшие подарки домой, по пути объясняя, что просто чудом успели предотвратить преступление. Хорошо, что Вася догадался позвонить своей маме на работу и сообщить о предстоящей экскурсии. Они сразу же созвонились и примчались, потому что чувствовали: убийца тоже здесь появится. Он и появился, а они его спугнули и тем меня спасли.
    Спасибо, конечно, но особого смысла я в этом не видела, так как по пути домой меня терзал вопрос: откуда убийца мог знать, где я работаю? Предположим, он проследил за мной утром от моего дома, но тогда выходило, что мой домашний адрес он тоже прекрасно знал. Это меня совсем расстроило. В таком случае получалось, что он и вчера вертелся где-то поблизости от бабушкиного дома и навел обо мне и, должно быть, обо всех нас справки. Только у кого он их наводил? Так как я его видела вчера впервые в жизни, логично было предположить, что и он со мной знаком не был. Откуда же он мог знать, где меня искать? Что это еще за общие знакомые выискались на мою голову? А если бы мои мама и тетя были не столь бдительны, то все вообще могло закончиться для меня так же быстро, как и для бедной тети Веры.
    – Как там Леша? – поинтересовалась я по пути. – Переживает сильно?
    – После визита к нему нашего майора он не столько переживает, сколько пребывает в бешенстве, – поделилась со мной тетка. – Твердит, что его никогда еще так не оскорбляли. И переводит стрелки на нашу семью и деловых знакомых своей мамы.
    – А с ними что? – снова заинтересовалась я. Леша в качестве вероятного заказчика убийства собственной матери. Такое не укладывалось у меня в голове, хотя бы в силу того, что в долг в подобной ситуации ему никто бы не поверил, а наличных у Леши никогда не было. Он все до копейки отдавал матери. А вот деловые знакомые тети Веры – достаточно обеспеченные люди, вполне могли бы в складчину или даже не в складчину нанять убийцу.
    – Верка обладала удивительной способностью вредить людям, которые с ней имели дело. У нее просто мания какая-то с годами выработалась, – продолжала тетя. – Мне рассказывали: как только предоставлялась возможность, она кого-нибудь подставляла и делала это так ловко, что обманутые долго не догадывались о том, что их надули. Я этому не удивлялась, помнила о том, как она поступила со мной. И меня не удивляет, что нашелся человек, который не пожелал спустить обиду на тормозах. Не все же с ней дружили с университетской скамьи.
    Я задумалась. По словам моей тетки, выходило, что самым вероятным подозреваемым должен быть кто-то из деловых знакомых Веры. Но меня продолжал терзать вопрос: как тот узкоглазый киллер узнал мой адрес? Может, он подстерегал именно меня, а тетю Веру прикончил, приняв ее за меня? Вообще-то теперь это было уже не столь существенно, так как теперь убийца твердо решил прикончить меня, видимо, за неимением других клиентов. Ситуация складывалась удручающая. Вдобавок в милиции нам в очередной раз не поверили. И никакой охраны, естественно, тоже не прислали, только посоветовали не высовываться из дома и посторонних к себе не пускать.
    – Придется тебе взять на работе отпуск, – констатировала мама, повесив трубку, и горестно посмотрела на меня – словно не верила, что мне его дадут.
    – Какие проблемы? – бодро воскликнула я, хотя перспектива провести свой отпуск в четырех стенах меня не вдохновляла. – Сейчас же звоню.
    Позвонила я, разумеется, только на следующий день, и на работе моей просьбе не обрадовались, наоборот, директор намекнул, что намечается сокращение штатов, и выразительно замолчал. Пришлось спешно выдумывать какую-то престарелую родственницу в Тюмени, которая внезапно решила отдать концы и требует меня к себе для подписания завещания и ухода за ней. А так как старушка баснословно богата и к тому же обещает долго не тянуть со своей кончиной – и врачи это подтверждают, – то спорить с ней просто глупо. Все это я сообщила недовольно сопящему в трубку директору, и мне был выделен отпуск сроком на две недели и за свой счет.
    – Надеюсь, что за это время твоя бабка скопытится, – так выразился этот черствый человек, и я начала всерьез подумывать об увольнении по собственному желанию – кому охота работать на такого типа?
    Итак, оказавшись свободным от всех обязательств человеком, я сделала удручившее меня открытие: когда тебе абсолютно нечем заняться, начинаешь просто беситься от скуки. Казалось бы: если весь день заполнен какими-то делами, то только и мечтаешь о том сладком мгновении, когда сможешь завалиться на диван, взять в руки книгу или бутерброд, или просто закрыть глаза и вытянуть ноги. А когда предоставляется такая возможность делать это в течение двадцати четырех часов, тоска одолевает.
    Промучавшись от вынужденного безделья два дня, распоров три пары старых джинсов и перестирав все, что имелось в доме, включая залежи тряпья в чулане, я почувствовала, что просто не в состоянии вести затворнический образ жизни. Не готова я еще! Это озарение пришло ко мне в час дня, и я поняла, что просто взорвусь, если еще раз переставлю мебель в доме. Мыть потолок у меня рука не поднималась, так как он был совсем недавно побелен, а стены и кафель просто сверкали чистотой. Готовить обед смысла не было – всего наготовили на неделю вперед. Более того, испеченный накануне пирог грозил зачерстветь, а одной мне его не одолеть; мама же сидела на диете, а папа сладкое ел только раз в два месяца, правда, съедал он сладостей гору, но только, повторяю, раз в два месяца. Мой пирог с медом, орехами, цукатами и свежими фруктами выпадал из его графика, и папа куска в рот не взял.
    – Надо кого-нибудь позвать в гости, – слоняясь в тоске по квартире, решила я и тут же бросилась к телефону. – В милиции не упоминали о том, что надо сидеть под домашним арестом, – убеждала я себя. – Они только говорили о посторонних. А кто же зовет в гости посторонних? Зовут друзей, подруг, родственников или, на худой конец, просто знакомых.
* * *
    К тому времени, как я набрала первый номер, мне удалось внушить себе, что я чуть ли не выполняю рекомендации правоохранительных органов. К сожалению, почти все, кому я звонила, были на работе и обещали прийти только к вечеру, на следующий день или даже на следующей недельке. Ни то, ни другое, ни третье меня не устраивало. Гость требовался незамедлительно и без всяких отсрочек. И тут очень вовремя позвонила Инна.
    Инна была своего рода уникумом. Она никогда и нигде не работала дольше двух месяцев, причем соблюдала между своими работами полугодовой интервал, который, по ее словам, был ей совершенно необходим, чтобы привести свои нервы и здоровье в порядок. На какие средства жила она в безработные месяцы – это для меня оставалось загадкой, ведь, даже работая, Инна испытывала жесточайшие финансовые муки. А вот безработная почему-то ни в чем себе не отказывала. Свою профессию Инка держала в тайне, оставалось только подозревать самое нехорошее. Однако среди ее знакомых – никто из них у нее на ночь, не оставался – попадались люди самые разнообразные, начиная от музыкантов и кончая отпетыми бандитами и хирургами, на рожах которых было ясно указано число отправленных на тот свет клиентов.
    Жила она со сводной сестрой, которая ходила в начальную школу, и с собакой, которая ходила только гулять. Сестра переехала жить к Инке после того, как умер ее отец, а следом за ним – и их общая с Инной мать. Отец Инны исчез в голубых далях много лет назад и с тех пор на глаза не показывался и знать о себе не давал. Особой привязанности между сестрами не было, Инка сестру третировала, а сестра била стекла в школе, рвала одежду свою и своих одноклассников, за что Инке волей или неволей приходилось платить, что теплых чувств к сестре не прибавляло. Инка, на мое счастье, была свободна и выразила готовность прийти в гости, из чего я заключила: она бросила очередную работу совсем недавно и еще не успела поправить свое материальное положение.
    Буквально через четверть часа раздался звонок, и ввалилась Инка вместе со своей Люсей – рыжим сеттером с облезшим после зимы хвостом.
    – Ехала к тебе на маршрутке, пришлось отдать последние пять рублей за себя, а Люсю пустили в долг. Обратно пойду пешком, если только ты мне не одолжишь пару десяток, – заявила она вместо приветствия.
    – А зачем ты Люсю с собой потащила? – поинтересовалась я. – Оставила бы ее дома, сестре было бы не так одиноко после школы.
    – Дома есть абсолютно нечего, – призналась Инна. – Сестру покормят в школе, а кто покормит Люсю?
    Я поразмыслила и пришла к выводу: пожалуй, этим человеком окажусь я. Придя к такому выводу, я воодушевилась и выставила перед гостями полный обед, который венчал мой злосчастный пирог, не получивший в моей семье должного признания. Зато Люсе он пришелся по вкусу. Постный борщ она тоже умяла, даже не намекнув, что мяса в нем маловато. На второе, которое мы съели после торта, были котлеты и картофельный салат с майонезом – он в нас влезал уже с трудом.
    – Ну, и что у тебя случилось? – поинтересовалась Инка, которой я уже успела по телефону пожаловаться, что у меня проблемы. – Парень бросил?
    На ее физиономии появилась презрительная мина, и я с таким же презрением покачала головой. Подумаешь, парень бросил! Да об этом можно было бы только мечтать! От сердечных ран никто не умирает, а вот от пулевых ранений – ещё как.
    – Тогда что? – слопав какую-то витаминную капсулу (она всегда бережно относилась к своему здоровью), спросила Инна.
    – Меня два раза пытались убить! – произнесла я свистящим шепотом, от которого в тревоге поднялись Люсины уши.
    – Врешь! – Инка уронила на пол последний кусок пирога. Причем в ее голосе послышалось такое восхищение, что я поневоле загордилась. – Где?
    – В детском садике, – сообщила я. – Вернее, не в самом садике, а на его территории. После того, как все разошлись по домам.
    – А тебя туда зачем потянуло? – поинтересовалась Инка.
    – Ну, ты же знаешь, что он стоит между остановкой автобуса и бабушкиным домом. Мы же с тобой сто раз ко мне после школы заходили, а потом я тебя до автобуса провожала, если ты хотела проехать пару остановок до Аньки. Помнишь, мы всегда шли через садик? Там даже специально дырка была сделана и тропинка протоптана.
    – Так это случилось в том садике, в который ходил почти весь наш класс и вообще половина школы? – почему-то обрадовалась Инка. – И что же случилось?
    Я подробно рассказала ей, что случилось, уделив особое внимание описанию убийцы.
    – А я этого типа видела, – заявила Инка. – Он несколько дней назад возле моего дома проходил, когда я с собакой гуляла. Мы с ним даже немного поговорили. Он сказал, что работает в ресторане официантом. Знаешь этот грузинский ресторанчик, который через дорогу? Вот он там и работает. Меня приглашал зайти, зовут его Эдик. Это тот самый?
    – Не знаю, он мне не представился, – съехидничала я, прикидывая про себя: как половчей и побыстрей натравить на этого Эдика милицию. – А ты могла бы мне его изобразить на бумаге?
    Инка рисовала вполне прилично и, хотя нигде специально не училась, могла при желании изобразить на бумаге нечто, имеющее сходство с оригиналом. Я дала ей альбомный лист, несколько карандашей и приготовилась ждать. Через десять минут Инка выдохнула и протянула мне свое произведение.
    – Вроде похож, – с некоторым сомнением признала я, не зная, чему приписать имеющиеся несоответствия.
    – А можно пойти и посмотреть, чтобы знать точно, – предложила Инна.
    – Я не могу выйти из дома, – призналась я. – И потом... Вдруг это не он? Или он, но сейчас как раз не в ресторане, а на своей основной работе... Что ему помешает в меня выстрелить, если я высунусь из дома?
    – Тогда я могу пойти в ресторан и посмотреть, работает ли он. Если да, то я его сфотографирую, проявлю пленку, напечатаю фотографии и принесу тебе. Фотоаппарат у тебя есть?
    – Есть, – ошеломленная ее натиском, призналась я. – «Кодак».
    – Вот и отлично! – обрадовалась Инка. – А пленка в нем есть?
    Я притащила фотоаппарат, и мы вместе выяснили, что пленка в нем есть и на ней осталось еще восемь кадров.
    – Больше и не требуется. Вряд ли мне удастся уговорить его позировать, скорее, придется фотографировать его тайком. Потом я пойду в проявку, а потом буду ждать, когда напечатают. Поэтому меньше чем за четыре часа вряд ли управлюсь. Люсю я оставляю тебе. Готовь ужин.
    С этими словами Инка испарилась, я едва успела всучить ей деньги. Однако Инка вернулась значительно раньше, чем я успела приготовить ужин. Причем вернулась с видом триумфатора.
    – Удалось! – проинформировала она меня. – Он как раз вышел на улицу, в ларек за сигаретами. Тут я его и щелкнула первые три раза. Потом поднялась за ним наверх и спряталась за стойкой. Дождалась, когда он подойдет к столику у окна, и щелкнула еще пару раз. А потом уже не стала дожидаться лучшего и сфотографировала его просто так, на авось.
    – Где фотографии-то? – не выдержав, простонала я, так как поняла, что подруга еще долго намеревается рассказывать о своих подвигах.
    – Вот они! – Инка извлекла из кармана фирменный кодаковский конверт. – Все, которые получились.
    Из двенадцати кадров получились только шесть. Причем четыре из них относились к более ранним и к Эдику никакого отношения не имели. А из тех восьми снимков, которые сделала Инка, в дело годились только два. Но и их было достаточно. Парень, запечатленный на них, очень смахивал на моего узкоглазого знакомого. Только на фотографии он был в черном костюме с «бабочкой» и в белой рубашкой, а в руках держал не пистолет, а поднос с шампанским.
    – Пойдешь в милицию? – спросила Инка. – Он в ресторане будет часов до одиннадцати вечера. Я с ним поговорила. Он сказал, что работает сегодня и завтра будет работать.
    – А ты не могла бы сходить?
    – Куда? В милицию? – поразилась Инка, словно я ей предложила невесть что. – Ты с ума сошла. Я туда ни ногой, они и так ко мне по всякому поводу заявляются. Как найдут в мусоропроводе чью-нибудь ногу или голову, сразу ко мне.
    Я всерьез заинтересовалась причиной такой пристрастности милиции к Инне.
    – Не представляю, – призналась Инка. – Только они повадились ко мне наведываться после того, как меня выпустили из психушки.
    – Идиотский случай, – пояснила Инка. – Я была влюблена в одного парня, а у него из-за наркотиков крыша съехала, он мне позвонил посреди ночи и заявил, что если я к нему немедленно не приеду, то он покончит с собой. Я, понятное дело, спросонок сказала, что никуда не поеду, и он бросил трубку. Я ему перезвонила, а он не снимает, тогда я быстро оделась и помчалась к нему. Что я за эти полчаса передумала, страшно вспомнить. Приехала к нему, звоню, стучу, а он не открывает. Тогда я решила, что с ним все кончено, вернулась домой и приняла снотворное. А утром, как на грех, моя мама заявилась и полезла ко мне со скандалом, что я опять не работаю. У меня драма, а она с пустяками. Я схватила нож и говорю, чтобы она шла по-добру по-здорову, что мы с ней больше не увидимся. А она заперлась в ванной и начала звонить в «Скорую». А в ванной этот придурок, в которого я была влюблена, забыл шприц с каким-то уксусом. Врачи приехали, маменька им шприц под нос сунула и говорит, что я пыталась с помощью уксуса покончить с собой. Я при этом орала, чтобы все убирались, а жить или умереть – это мое частное дело, их не касается. Но они почему-то меня не послушали и забрали с собой. Правда, быстро выписали, но милиция с тех пор сразу ко мне. Потом с учета меня сняли, а милиция все так и ходит, должно быть, по старой памяти.
    – А твой парень умер?
    – Да, размечталась! – ответила Инка. – Он мне не из дома звонил. Проспался и к утру был жив и бодр. А я из-за него несколько недель в больнице промаялась. С тех пор больше в то, что кто-то из-за любви может покончить с собой, не верю. Последний раз такое случилось в шестнадцатом веке, и то лишь в голове старины Вилли.
    – Значит, в милицию ты не пойдешь? – уточнила я.
    – И не проси, – ответила Инка и поспешила сбежать, даже не дождавшись ужина.
    Пришлось брать инициативу в свои руки, вернее, взять, а потом сразу же передать ее в руки бабушки. Она и отвезла фотографии в милицию и добилась своего – майору пришлось поехать со мной в ресторан, арестовывать Эдика. Тот как раз подавал горячее, когда к нему сзади подкрался майор.
    – Молодой человек, пройдемте-ка на минутку! – гаркнул он над ухом бедного парня. Тот от неожиданности вздрогнул и выронил поднос, облив обедающих жирным, должно быть, супом-харчо.
    – Милиция! – снова гаркнул майор, предотвратив тем самым грозивший разразиться тайфун.
    Облитые граждане позакрывали рты, поспешно расплатились и ретировались, оставив суп дымиться на столе.
    – Что вы делали вечером двенадцатого мая? – спросил майор у официанта.
    – Это была среда, – подсказала я, выглядывая из-за спины майора и ломая голову, похож этот парень на моего убийцу или все же не очень?
    На фотографии он был точная копия, а вот живьем...
    – В среду я работал и в четверг тоже, – ответил Эдик. – А в чем дело?
    – Дело в том, что в среду было совершено нападение, и эта молодая дама уверяет, что это были вы, – заявил майор.
    – Это не я, – тут же ответил Эдик. – У нас в среду работы было много, спросите у администратора. У меня не было времени даже покурить толком, а уж на кого-нибудь нападать... А где это случилось? Потому что я выходил несколько раз из ресторана, но только до ларька и обратно. На это у меня каждый раз уходило от пяти до пятнадцати минут.
    Мы с майором переглянулись и одновременно подумали: за это время он, в принципе, мог добежать до садика и выстрелить в меня, но и только. Времени на то, чтобы вернуться обратно, не говоря уж о том, чтобы подкараулить меня, у него уже не оставалось. Пришлось предположить, что ему феноменально повезло: он прибежал, увидел меня, пострелял, потом увидел бедную Веру, выпустил в нее несколько пуль и вернулся в ресторан, успев еще по пути купить сигареты, за которыми, собственно, и ходил. Просто фантастическое везение.
    – Кто может подтвердить ваши слова? – спросил майор, который – я чувствовала – уже успел возненавидеть меня.
    – Да кто угодно! – обрадовался Эдик и поспешил надиктовать нам целый список имен, на проверку которого у майора ушло бы немало времени.
    Я же прикидывала: каким образом мне лучше исчезнуть? Ничего толкового не придумав, я просто сбежала, когда майор отвернулся. Чувствовала я себя при этом последней гадиной и к тому же прекрасно понимала: после этого мне к майору нечего соваться за помощью.
    Дома я забилась в ванную и начала дрожать там от ужаса. При этом думала: а вдруг сейчас позвонит майор и выскажет моим родителям все, что он хотел бы высказать мне? Так я и трепетала на табуретке, предварительно закрыв входные и прочие двери на все замки. И тут меня осенило: а почему бы не напустить в ванну горячей воды? Напустила – и сразу стало лучше, я даже удивилась, как это раньше не додумалась до такого простого стрессоудаляющего средства. Но только я погрузилась в пушистую пену, как мама постучала в дверь и сказала:
    – Тебе звонит Инна. Будешь говорить?
    Я вытерла руки и протянула их к трубке, возликовав в душе, – сейчас, мол, выскажу все этой особе, втравившей меня, дуру неразумную, в такую историю. Но Инка меня опередила.
    – Слушай, – завопила она в трубку, – я уже все знаю про Эдика, заглянула к нему. Прости, ошибка вышла. Но зато я вспомнила, на кого похож этот Эдик из ресторана. – Не давая мне вставить ни словечка, она продолжала:
    – Около года назад Родионов пришел ко мне в гости на Новый год вместе со своим приятелем. Заявились они уже ближе к утру, поэтому я подробности плохо помню, но приятеля запомнила. Очень колоритная личность. То есть, может быть, где-нибудь на Филиппинах или островах Индонезии таких парней – пруд пруди, а у нас – редкость. Так мне Родионов тогда по пьяному делу шептал, что приятель его – крутой парень и чтобы я была с ним повежливей. А Родионов сам бандит, ты же знаешь. Поэтому если уж он говорит, то парень действительно крут.
    – И что? – вяло разгоняя рукой пену, спросила я.
    – А то, что этот парень очень похож на того Эдика из ресторана. Просто вылитый он, – с торжеством закончила Инка.
    – Так ты теперь будешь среди своих знакомых подыскивать кандидатуру на роль моего убийцы? – заволновалась я.
    Знакомых у Инки было много, не дай бог, кого-нибудь и в самом деле найдет, да только снова не того, а мне отдуваться.
    – Тебя пытались убить или нет? – возмутилась Инка. – Я не слышу в твоем голосе желания вывести его на чистую воду. Если ты этим не займешься, то никто не займется.
    – После сегодняшнего фиаско в ресторане милиция мне точно не помощник.
    – Вот видишь, – неизвестно чему (должно быть, натура у нее такая пакостная, и как это я раньше не замечала) обрадовалась Инка. – Сегодня же мы к тебе с Родионовым заедем. Он должен помочь своим одноклассницам, не последняя же он все-таки сволочь.
    – Да, – согласилась я, – внешность бывает обманчива. В детстве он был славным мальчиком и, конечно, не виноват, что вырос в такого... Кинг-Конга.
    После этих слов я сообразила: пожалуй, не стоит приглашать Родионова к себе домой, когда тут родители. Они могут не поверить, что всего за несколько лет голубоглазый мальчуган с рыжими кудряшками – правда, с лексикой у него всегда было плоховато – умудрился превратиться в бритого типа с холодным взглядом, перебитым носом и шеей племенного быка. Поэтому я решила, что лучше уж мне самой отправиться к Инке. Убить меня, может быть, и не убьют, а вот если я представлю Родионова родителям, то в свете последних событий даже того подобия покоя, который я имела, мне в моей семье не видать.
    – Лучше я сама к тебе заеду, – предложила я.
    Инка спорить не стала, к моим опасениям отнеслась сочувственно и только внесла коррективы:
    – У Родионова «бмвуха», на которой прокатиться – сплошное удовольствие. Мы за тобой заедем, может быть, уже через два часа – это чтобы с тобой по дороге ничего не случилось. Поедем ко мне вырабатывать план действий.
    И только я собралась умилиться тому, что существует и в наше время такая бескорыстная дружба, как Инка сказала:
    – А ты должна испечь пирог, чтобы мы зубами весь вечер не щелкали. А то просить Родионова заехать еще и в магазин у меня язык не повернется.
    Я быстренько перестала умиляться бескорыстию Инки, обнаружив, что его у нее и в помине нет. Потом вылезла из ванны, чтобы успеть к их приезду сварганить что-нибудь на скорую руку, а потом выдать за плод долгих усилий. Ничего лучшего мне в голову не пришло, как измельчить яблоки в миксере и приготовить тесто, как для шарлотки. Готовый корж я разрезала на две половины и смочила их папиным коньяком. Затем первый корж я проложила слоем грецких орехов и покупных безе, которые и должны были показать Родионову, как я для него расстаралась – даже безе умудрилась за несколько часов приготовить. Торт выглядел суховато. Пришлось пойти на жертвы, сбить сливки с сахарной пудрой и вывалить их на тот же корж. Потом со вздохом облегчения я прикрыла оставшейся половинкой свое изделие и все залила горячим шоколадом. Подтеки вышли очень красивые, а безе придали торту необходимую высоту. Торт был еще тепловатым, и, чтобы избавиться от этого недостатка, я затолкала его в морозилку и перевела дух.
* * *
    Два часа спустя я начала беспокоиться. Инка с Родионовым явно задерживались. Даже если предположить, что с тортом я справилась за рекордное время, то все равно они явно опаздывали. Еще через час я начала волноваться, что, пожалуй, не успею вернуться домой до темноты. А еще через несколько часов я с грустью констатировала, что и уйти до темноты у меня тоже не получится – значит, придется объясняться с родителями. Когда часы пробили одиннадцать, меня охватила настоящая паника, нервы в последнее время стали совсем не те, и мне мерещились всякие ужасы, которые могли произойти с Инкой и Родионовым за это время. За Родионова я не очень беспокоилась, все-таки он сам выбрал себе профессию, а вот Инку было жалко. На мои звонки всякий раз к телефону подходила Наташа, Инкина сестра, и с грустью сообщала, что она одна и еще не обедала, даже не ужинала. Когда я совершенно уверилась, что с Инкой все плохо и скоро мне придется ехать опознавать еще один труп, мой телефон издал серию мелодичных звуков, и на другом конце провода объявилась живая и бодрая Инка.
    – Мы к тебе едем, – сообщила она. – А угадай, где я сейчас?
    – В машине, – вяло ответила я. – А разговариваешь по мобильнику, который тебе дал твой несчастный Родионов.
    – Точно! – поразилась Инка. – А как ты догадалась?
    – Номер высветился не целиком, а только первые три цифры, а так бывает, когда мне звонят по мобильнику. А Родионов наверняка за последние несколько лет пешком не прошел и сотни метров. Вот и вся дедукция.
    – Да... – протянула Инка. – Сила! Мы будем у тебя через десять минут. Пирог испекла?
    – Испекла, – ответила я и схватилась за голову, так как вспомнила, что вытащить из морозильника свое творение мне в голову не пришло: я, видимо, подсознательно полагала, что ему там самое место.
    Бросив трубку и метнувшись к холодильнику, я извлекла из него совершенно окоченевший торт. Требовалась срочная реанимация. Не задумываясь особо о том, можно ли совать торты в микроволновку, я его в нее запихала и с интересом стала следить за преобразованиями за стеклом. На это у меня ушло как раз десять минут, так что до приезда Инки и Родионова я не скучала. Родителям я представила Инку, а Родионову мы всучили повеселевший торт и поручили прикрывать наш отход. Он что-то бормотал про то, что с тортом в руках он плохой защитник, так как пистолет будет неудобно достать. Впрочем, возможно, мы его не поняли. Попрощавшись с родителями и клятвенно заверив их, что я от Инны ни ногой, пока за мной утром не зайдет папа, я наконец-то смогла уйти.
* * *
    В подъезде нас поджидал мрачный Родионов, который настороженно озирался и даже делал попытки заглянуть в мусоропровод. При этом его ничуть не смущал тот факт, что у него в руках был торт, который мы собирались съесть сами, а вовсе не скормить какому-нибудь малоприятному типу.
    – Он сбрендил! – возмутилась Инка и отняла у Родионова тарелку с тортом.
    Родионов посветлел лицом и смог наконец-то заглянуть в мусоропровод. Лично я только с очень большим трудом могла представить себе человека, который согласился бы по доброй воле сидеть несколько часов в мусоропроводе, поджидая, когда я соблаговолю выйти из своей квартиры. Но у Родионова на этот счет имелось, видимо, собственное мнение, потому что, покончив с мусоропроводом, он повеселел и сказал, что мне ничего не грозит. Во всяком случае, я его фразу трактовала именно так, хотя могла и ошибаться. Я и в школе, бывало, с самыми, лучшими побуждениями совала ему тетрадь с домашней работой по алгебре, в то время как ему срочно требовалась шпаргалка по физике. Как бы то ни было, из дома мы выбрались без приключений, и в «БМВ» Родионова тоже никто бомбу не подложил за это время.
    Вскоре Инка вспомнила, что у нее дома целых два голодных существа, и начала волноваться. Раньше она о них не вспоминала, и поэтому они ее и не волновали, а тут она принялась психовать на полную катушку.
    – Штош ты жа шеста? – спросил Родионов, когда ему надоели ее стенания.
    Это означало: что же ты за сестра? Непосвященных обычно бросало в дрожь, когда он при них впервые раскрывал рот. Но мы-то знали: Родионов принципиально оберегает свой рот от посягательств врачей; он и в детстве отказывался ходить к дефектологу и теперь не ходил к зубному. Так что во рту у Родионова было полно зубов сомнительного качества, причем располагались они, как придется. В общем, завернул Родионов к маленькому супермаркету возле нашей бывшей школы и купил там несколько пачек пельменей и несколько коробок с апельсиновым соком.
    – Идиот, – прошипела Инка, когда увидела, что он купил. – Не мог спросить, что нам нужно? У меня дома весь морозильник забит этими пельменями, я на них уже смотреть не могу. И куда я эти дену? Если скормить собаке, то она, чего доброго, и лапы отбросит.
    – Ты же говорила, что у тебя дома шаром покати. И твоя Наташка жаловалась, что еще не обедала и не ужинала. Что, она не могла сварить себе пельмени? По-моему, вообще ничего легче не бывает.
    – Только не у моей сестры, – с горечью ответила Инка. – Просто не представляю, как назвать то место, из которого у моей дорогой сестренки растут руки. Это не ребенок, а сплошной кошмар. Ей ничего нельзя поручить. Когда она еще только переехала жить ко мне, я попросила ее включить стиральную машину, а сама пошла по делам. И что ты думаешь? Она умудрилась выбрать такой режим работы, что машина работала около четырех часов. И представляешь, сколько мне пришлось заплатить потом за электричество? Но это еще простительно, я понимаю, машина – сложная вещь. Но телевизор! Как только Наташа к нему приближается – даже если просто хочет взять свою книжку, которая лежит рядом с ним, – так бедняга «Самсунг» начинает мигать всеми программами. А газовая колонка! – вошла в раж Инка. – Что сложного включить колонку? Надо зажечь спичку, открыть кран, а потом – воду. Всего три действия, но еще не было случая, чтобы Наташка все сделала правильно, поэтому мы постоянно жили под угрозой отравления газом. Мне это надоело, и я запретила ей даже приближаться к бытовым приборам в мое отсутствие. Пускай при мне тренируется, но пока у нее это плохо выходит.
    Пока она мне это все рассказывала, Родионов успел купить упаковку пива, загрузить ее в багажник и сесть в машину. Молча. Дома у Инки он сразу же полез в холодильник и несколько изменился в лице, увидев, что холодильник до отказа забит теми же самыми пельменями. Однако, углядев у Инки среди прочей посуды огромную пятилитровую кастрюлю, он приободрился и достал ее с полки.
    – Зачем она тебе? – поинтересовалась Инка. – Носки кипятить собрался?
    Лично меня ее фраза насторожила, но Родионов к таким житейским мелочам с детства относился философски, поэтому ограничился тем, что сполоснул кастрюлю под струёй холодной воды и поставил ее на огонь. Было похоже на то, что он собирается кормить нас ужином. Так и случилось, мы слопали все купленные им пельмени и добрались до запасов Инки.
    – Ты уже вшла нату? – сказал Родионов, интересовавшийся, вышла ли Инка на работу.
    Наташка, которая раньше Родионова не видела, выронила свою пельменину вместе с вилкой и тихо сползла под стол. Было от чего, к Родионову надо привыкать постепенно, а не вываливать его сразу на неокрепший детский организм. Итак, глотая половину звуков вместе с пельменями, Родионов все-таки вступил в беседу.
    – Нет, собиралась сегодня, но Дашка позвонила, и я решила помочь ей.
    Родионов оценивающе посмотрел на меня, и мне стало не по себе. Впрочем, я тут же напомнила себе: это всего лишь мой милый сосед по парте, которого до третьего класса можно было безнаказанно лупить по веснушчатой морде, такой он был маленький и щупленький.
    – Бскай итт жа тобой, – предложил Родионов Инке взять меня на работу.
    У той вытянулось лицо, и она вопросительно посмотрела на Родионова – мол, в своем ли ты уме.
    – Но ты же знаешь, что у меня за работа, – с нажимом произнесла она. Родионов кивнул и спросил:
    – Ты помшь ей хошешь?
    – Помочь хочу, – честно вскинулась Инка. – Но как я ее представлю девочкам?
    – Моя забота, – неожиданно внятно произнес Родионов и приступил к торту, полагая, видимо, что он свое дело сделал. А уж дело Инки – довести до моего сведения, что именно он сделал.
    – Помнишь, я говорила, что Родионов притащил ко мне в гости парня, который очень похож на того, который напал на тебя? – начала Инка издалека. – Вернее, не на того, который на тебя напал, а на того, который работает в ресторане, но так как они друг на друга тоже похожи, то получается, что первый похож на твоего.
    Слушать Инку после того, как Родионов в клочья растерзал нам уши, было сущим удовольствием. Я даже не вдумывалась особо в смысл ее слов, просто наслаждалась их мелодичным звучанием, и мне этого было достаточно.
    – Ты меня не слушаешь, – уличила меня Инка. – А я, между прочим, рискую, и очень сильно, только тем, что тащу тебя с собой. Если узнают, что ты не профессионалка, то мне придется не сладко. Даже Родионов не поможет.
    – А зачем меня тащить с собой, если это так для тебя опасно, а мне никакой пользы не принесет? – удивилась я.
    – Ну, ты даешь, – поразилась моей недогадливости Инка. – Ты же там сможешь разузнать про своего узкоглазого приятеля абсолютно все, на кого он работает – тоже. Если, конечно, сумеешь понравиться нужным людям.
    После этого она замолчала, а я принялась обдумывать ее слова, а также тот факт, что мне придется понравиться каким-то загадочным личностям, которые знают все про наемного убийцу и могут этой информацией поделиться с первой же приглянувшейся им девушкой. Все это выглядело странно. Но еще большей загадкой представлялось следующее: что же нужно сделать, чтобы им все-таки понравиться? Сумею ли я? Ведь могу же и не понравиться, могу вызвать неприязнь. И как угадать, что именно я вызову у того человека, от которого будет зависеть моя судьба?
    – А что же мне сделать для этого? – промямлила я, вопросительно уставившись на Инку.
    – Во-первых, причесаться и надеть парик.
    – Зачем же причесываться, если надевать потом парик? – заканючила я.
    – А если придется его снять? – по-своему резонно заметила Инка. – Надо всегда быть в форме и при полном параде. Во-вторых, надо будет переодеться.
    – Во что? – поинтересовалась я, имея весьма смутное представление о работе, на которую меня потащит Инка. – В спецовку?
    Родионов подавился куском торта и ушел кашлять на лестницу.
    – Одежду я тебе тоже дам, как и парик, – великодушно пообещала Инка. – Мы с тобой почти одного роста и размера.
    Это с ее стороны было явным преувеличением, так как я выше ее на полголовы, а бюст у нее на два размера больше моего.
    – А в-третьих, – продолжала безжалостная Инка, – ты должна что-то сделать с лицом.
    – А чем мое плохо? – всерьез обиделась я; на мой взгляд, Инке вообще не стоило бы поднимать эту тему, потому что я тоже многое могла сказать по поводу ее внешности, особенно по поводу ее физиономии.
    – Абсолютно ничем, прекрасное лицо, – великодушно похвалила Инка. – Но мы его сделаем немного выразительней, чтобы ты больше не была похожа на саму себя.
    Мне оставалось только гадать, что Инка хотела этим сказать, потому что подруга тут же переключилась на свою сестру, требуя, чтобы та показала дневник, тетрадь, вымыла посуду и отправлялась спать. Сделать это одновременно бедняжка никак не могла, и Инка метала громы и молнии.
    – Собери портфель на завтра и ложись спать, – распорядилась Инка. – А мы вернемся утром, и я разбужу тебя, чтобы ты не проспала школу, поэтому будильник можешь не заводить.
    – Откуда это мы вернемся утром? – спросила я, чувствуя, как почва стремительно ускользает у меня из-под ног.
    – Узнаем про твоего киллера и вернемся, – пояснила Инка.
    – Прямо сейчас? – ужаснулась я.
    – А чего тянуть? – удивилась Инка. – Чем раньше найдем, тем лучше.
    Родионов промычал нечто поощрительное, и мы пошли переодеваться.
    – А куда мы поедем? – поинтересовалась я.
    – Родионов отвезет нас с тобой в одно славное местечко, где нас уже ждут. Вообще-то он такими вещами не занимается, он выше летает, но ради того, чтобы у нас все сегодня прошло гладко, он поедет с нами. Шофер тоже будет – как же без шофера?
    Сообщая мне эти неоценимые сведения, из которых я так и не смогла извлечь информацию о том, куда же мы, собственно, едем (должно быть, мыслительный процесс от мучного затормозился), Инка выкидывала из шкафа на широкую тахту множество ярких тряпок, в которые нам предстояло переодеться.
    – Выбирай, – великодушно предложила она. – А я возьму, что останется. И поторопись, времени мало, ехать пора.
    Я в растерянности посмотрела на груду тряпья, потом – на Инку. У меня в голове не укладывалось: как это можно куда-либо отправиться, напялив на себя бархатную кофточку с двумя аккуратно вырезанными кружками, обшитыми бисером, на месте грудей? А абсолютно прозрачная юбка, к которой пришиты кружевные трусики? Платье же... на пушистом ярко-красном платье сзади был такой вырез, что в него вываливалась вся моя задница. Но нет худа без добра. По крайней мере, я теперь знала, что за работа у Инки, и примерно представляла, куда мы поедем. Даже догадывалась, что следует сделать, чтобы понравиться тем личностям, которые знакомы с моим узкоглазым приятелем.
    – А поскромней у тебя ничего нет? – осторожно осведомилась я.
    – Куда уж скромней, – возмутилась Инка, натягивая на себя нечто невообразимое, состоящее из узких полосок кожи, цепей и огромного мехового боа из настоящей чернобурки.
    Видя, что я пребываю в растерянности, Инка вздохнула и выудила для меня пару туфель с золочеными каблуками, в которых были запрятаны крохотные колокольчики, издающие мелодичный звон при каждом движении. Потом она еще раз нырнула в груду тряпья и нашла вполне приличное платье из рубинового бархата; правда, в разрезах видны были мои ноги до самого верха. Под платье надевались черные кружевные чулки на подвязках. Облачившись в этот наряд, я почувствовала, что моей спине непривычно свежо. Поспешно обернувшись, обнаружила, что мои опасения подтвердились: до самой поясницы шел вырез, который я вначале не заметила. Напомнив себе, что это – всего на один раз, что все в жизни надо попробовать и, в конце концов, от этого зависит моя жизнь, я смирилась с платьем и с неудобными туфлями. Смирилась даже с немыслимой прической, сооруженной на парике, и с макияжем, от которого я вдруг стала совершеннейшей путаной.
    Инка одобрительно оглядела меня и вывела в кухню, чтобы Родионов тоже порадовался. Тот вылупился на меня и сказал:
    – Ваще!
    – Значит, едем, – обрадовалась Инка и помчалась к двери.
    Мы загрузились в «БМВ» Родионова и покатили по ночному городу. Следом за нами увязалась «семерка». После того как мы миновали два моста, а «семерка» по-прежнему была с нами, я забеспокоилась.
    – Не обращай внимания, – посоветовала мне Инка. – Это Костик, мой шофер. Он не опасный, только гоняет очень сильно. Я каждый раз с ужасом думаю о том, что мне придется отдаться в его руки.
    – Ага, – глубокомысленно произнесла я. Удивительно: у Инки, оказывается, имелся шофер, но не было консервов для собаки и питания для сестренки.
    – Когда приедем на место, то ты, пожалуйста, говори поменьше, – проинструктировала меня Инка. – Держись поближе ко мне, я девочкам за тебя все скажу, что нужно. А в разговоре с гостями ты вообще только смейся, и все пройдет как по маслу.
    Я попыталась представить себе, как я, постоянно хихикая, но не произнося ни слова, пытаюсь вытащить нужную мне информацию.
    – А как же... – начала я.
    – Я сама укажу тебе того, кто тебе нужен, – поспешила успокоить меня Инка. – А с ним ты уж сможешь поговорить. Только осторожно, не спрашивай в лоб, а подожди, пока тот тип наберется хорошенько и перестанет следить за тем, что говорит. Только смотри, чтобы он не напился до такого состояния, когда перестанет вообще что-либо соображать.
    Я кивнула, с тоской соображая: что будет, если этот тип сегодня не появится или не захочет напиться до требуемого состояния? Тем временем мы подъехали к небольшому двухэтажному домику, снабженному многочисленными мерцающими вывесками, которые сообщали всем умеющим читать, что это казино. Домик был слишком уж неказистый, но я все же зашла – и замерла.
    Внутри было тепло, сладко пахло, и играла приятная музыка. Повсюду красовались пальмы в деревянных кадках, а на свободных от пальм местах стояли зеркала, и везде были постелены ковры. Лестница, которая вела наверх, тоже была застелена ковром, и вдоль нее располагались золоченые светильники. И еще я увидела высоких статных девушек, одетых вызывающе красиво, и мужчин всех возрастов и весовых категорий – преимущественно с жирными мордами.
    – Эти тебе ни в каком состоянии ничего по делу не скажут, – шепотом поделилась со мной Инка. – Просто потому, что таких мелочей, как имена киллеров, в головах не держат. Да и привычки говорить по делу у них тоже нет. Нам нужны другие люди.
    Она имела в виду откровенных бандитов с лицами настолько промерзшими, что от них до сих пор веяло холодом строгих зон, расположенных в нашей необъятной Сибири. Пока я с трепетом изучала контингент, с которым мне предстояло в ближайшие часы устанавливать теплые отношения, Инка развила бурную деятельность. Она отрядила Родионова на поиски того мужика, который свел бы его с нужным нам человеком, а затем потащила меня знакомиться с девочками. Что она им говорила, я не слышала, но на меня смотрели с сочувствием и утвердительно кивали в ответ на Инкины просьбы. Из чего я заключила, что морду мне девушки бить воздержатся, по крайней мере на сегодняшний вечер. После этого мы снова отправились в зал, где нашли Родионова, который совершенно забыл, зачем его послали – сидел возле рулетки и ставил кучку фишек на черное.
    – Мы тут не для игры, – злобно прошипела Инка ему в спину.
    Родионов выронил фишки, и они рассыпались по всему полю.
    – Ставки сделаны, ставок больше нет, – бодро заявил крупье и крутанул свою шарманку.
    Родионов обернулся к Инне и промычал что-то нелицеприятное в адрес всех своих школьных подруг.
    – Смотри, ты выиграл! – не обращая внимания на его стоны и бульканье, воскликнула Инна.
    Родионов успел обернуться к столу как раз к тому моменту, когда крупье придвигал к нему увеличившуюся в несколько раз кучку фишек. Родионов поспешно их сгреб и смылся от греха подальше, решив поиграть, когда нас рядом не будет. Мы же остались его ждать. Появился он очень быстро и тащил за собой какого-то маленького, но крепенького мужичка, который на ходу пытался выяснить, что Родионову от него нужно. Не то чтобы Родионов это скрывал, пояснения он давал, и даже весьма пространные, просто понять его без соответствующей тренировки было затруднительно. Мужичок был на редкость мерзок: глаза – маленькие и холодные, словно буравчики, лысина же – во всю голову, а цвет лица наводил на мысли о прогрессирующем авитаминозе.
    – Сделай лицо попроще, – вполголоса посоветовала Инка. – А то за версту видно, как ты рада тому, что сейчас тебя будут знакомить с этим типом. Просто думай о том, что тебе нужно от него узнать, а про остальное не бери в голову.
    Мужик увидел, куда его ведут, и немного успокоился. Видимо, две симпатичные девушки не входили в число вещей, ему неприятных.
    – Петерс, – представился он нам, когда Родионов поставил его рядом с нами, призывно улыбающимися. – Выпить хотите?
    Пока я соображала, что это – имя или кличка, он уже заказал по сто граммов водки, нимало не смущаясь тем, что ни я, ни Инка водки не хотели. Выпил он ее сам. Вообще-то для наших целей это было хорошо, не приходилось его уговаривать, но, с другой стороны, не было похоже, что на него триста граммов оказали хоть какое-то воздействие. Инка щебетала, что, мол, очень рада познакомиться с таким влиятельным человеком, что она наслышана про него, а теперь у нее такие проблемы – только к нему и обращаться.
    – В чем проблема? – спросил Петерс, закусывая водку лимоном.
    – Надоел один человек, требует от меня немыслимых денег, десять тысяч. Я ему машину разбила, вот он и злобствует. А машина – форменный металлолом, только что марка известная, и за эту груду ржавого железа он хочет десять тысяч или грозится меня изуродовать. Квартиру уже поджег, боюсь, что и до меня скоро доберется. Десяти тысяч у меня нет, а лицо мне надо беречь, – плакалась Инка.
    Но Петерса – он опрокинул уже пятую рюмку – Инкина повесть, похоже, не растрогала.
    – А я что могу? – спросил он, поглядывая по сторонам и явно желая смыться.
    Видя такое дело, я решила, что самое время мне выступить и постараться его охмурить настолько, чтобы он забыл свое намерение бросить бедную девушку на произвол жестокого вымогателя.
    – Про вас все тут говорят, что вы авторитет, – почтительно проговорила я. – Только вы и можете помочь.
    – А ты сама кто такая? Что-то раньше я тебя тут не видел.
    – Она из Хабаровска, – поспешила мне на выручку Инка, к сожалению, не подумав о том, откуда на своем Дальнем Востоке я могла слышать про Петерса.
    – Новенькая, – удовлетворенно заметил Петерс. – Я и смотрю, что мордашка у тебя незнакомая. Так что вы от меня хотите?
    – Не могли бы вы присоветовать мне человека, который занимается улаживанием подобных проблем, – перестав плакать, сказала Инка. – Хорошо было бы избавиться от моего преследователя навсегда. Вы понимаете, что я имею в виду. Я слышала, что это будет стоить значительно меньше, чем запрашивает этот ненормальный.
    Петерс заинтересованно глянул на Инку, словно ждал от нее любой другой просьбы, но только не этой.
    – Мда... – протянул он. – Неприятно на старости лет убеждаться в том, что разучился разбираться в людях. Обманула ты меня, девочка. Не ждал я от тебя такой прыти. В какую же ты сумму намерена уложиться?
    По его физиономии было невозможно понять, шутит он или нет. Я же склонялась к мысли, что этот прохиндей, чего доброго, еще потребует у Инки своей доли за сводничество. Но ничего подобного не произошло, может быть, он просто не успел, потому что в этот момент на нас набросилась целая компания парней с такими рожами, что если бы дело происходило не в людном месте, а на тихой улочке, то следовало бы кричать «караул». Но ничего подобного кричать я не стала, зато здорово удивилась: эти братки предлагали нам проделать с ними такое... Я даже не представляла, что люди действительно такими вещами занимаются, думала, что это все плод бурной фантазии восточных писателей.
    К сожалению, в суматохе мы потеряли Петерса, а ребята так прилипли, что отвязаться от них не было никакой возможности. Кроме той, о которой и думать не хотелось.
    – Поедем к ним, – шепнула мне на ухо Инка. – Вроде хорошие ребята.
    У меня глаза от ужаса стали совсем как плошки, и я ничего не смогла в ответ из себя выдавить. Инка приняла мое молчание за согласие, хотя, надо сказать, зря это сделала. В общем, потащила она меня за собой. С тоской во взоре я оглядела зал, надеясь увидеть милого Родионова, но эта скотина, как назло, куда-то подевалась.
    – Зачем ты с ними идешь? – приставала я к Инке. – Мы же еще не договорили с Петерсом, или как его там на самом деле зовут?
    – Он от нас никуда не денется, – отмахивалась Инка. – И потом... Ты же видела, как он рожу крутит, может, еще ничего и не сказал бы. А этих ребят я отлично знаю, они не такие чистюли, как Петерс, с которым я сегодня впервые словечком перекинулась и, честно сказать, в восторг не пришла. Если они с Родионовым такие друзья-приятели, так пускай наш Родионов с ним и договаривается.
* * *
    В роскошную иномарку поместились всего четыре персоны, две из которых были мы с Инкой. А пятым оказался шофер. Наши кавалеры выглядели просто ужасно. Если бы не заверения Инки, что это – ее лучшие друзья, я бы со страху померла. Почтение внушали и их телеса. Я спросила, оказалось, что такие тела производят в Сибири, где именно, они не уточнили. Но по мне, и так ладно, Сибирь – она и есть Сибирь. А вот лица у крепких мужичков сильно подкачали. Интеллектом они не блистали, и было очевидно: любая мысль, не связанная с насущными потребностями тщательно холимого тела, изгонялась с позором из этих крепких голов. В общем, свободного места у них в черепах оказалось много, а рожи были просто зверские. Правда, наши приятели проигнорировали повальную моду на стрижку под бокс и носили вполне разумные прически, которые, надо признать, их красили, но все-таки не настолько, чтобы я смогла довериться этим людям.
    Место назначения держалось в секрете. Программа на вечер – тоже. Я томилась мрачными предчувствиями, сидя на заднем сиденье белого «Форда», а Инка ворковала с мужиком на переднем сиденье. Причиной моего дурного настроения было еще и то, что мужик, сидевший рядом со мной, не очень-то мне обрадовался. Более того, сидел мрачнее тучи и в мою сторону смотреть избегал. Должно быть, так поступить его заставили мои постоянные жалобы на холод, жару, духоту и сквозняки. При этом я еще рассказывала про киллера-азиата, которого мне во что бы то ни стало нужно найти, потому что иначе мне не жить. Мужик тихо сатанел, но продолжал делать вид, что мы с ним вовсе не в одной машине и вовсе не на одном диване.
    – Куда поедем? – спросила я в очередной раз только для того, чтобы напомнить о своем присутствии; надеяться на то, что мне ответят, я уже давно перестала.
    – В Москву, – неожиданно ответил Иннин собеседник.
    – Как в Москву? – ужаснулась я. – Я не могу туда. Мне надо завтра быть дома, а то мои родители свихнутся.
    Мужики повернулись ко мне, точно по команде, и уставились на меня в изумлении.
    – До завтра тебя никто и не будет держать, – сказал мой сосед, окончательно убеждаясь, что у меня с головой не все в порядке.
    – А как же мы вернемся? – продолжала я истерично восклицать, не забыв и про Инку, которой, я помнила, утром сестру завтраком перед школой кормить – а как бы она это умудрилась сделать из Москвы?
    – На этой самой машине, мы ее на сутки арендовали, – промычал мой сосед, и я поспешила заткнуться.
    Внезапно мой сосед встрепенулся и высунулся в окно.
    – Останови здесь, – распорядился он.
    – Чего там? – спросил его приятель, но мой мужик уже вылез из машины и припустил через дорогу.
    Хочешь не хочешь, нам тоже пришлось вылезать и мчаться за ним к ярко освещенной витрине магазина, в котором проводилась распродажа техники, так что по этому случаю магазин работал круглосуточно. Когда мы вошли внутрь, наш приятель уже облюбовал себе музыкальный ящик с клавишами, на котором с помощью незамысловатой инструкции – она прилагалась – можно было создавать собственные (или почти собственные) музыкальные произведения.
    Счастье, которое светилось в глазах у взрослого мужика ростом с матерого медведя, можно было сравнить только со счастьем младенца, получившего свою первую игрушку. Он в упоении молотил толстыми, как сардельки, пальцами по клавишам и внимательно прислушивался к тем звукам, которые производил. О нас он вспомнил только в тот момент, когда мы возникли рядом с ним – и то лишь в связи с тем, что теперь мог продемонстрировать приятелю свое приобретение. Второй мужик тоже заинтересовался, и мы с Инкой заскучали и отправились обследовать магазин. Однако ничего интересного не обнаружили. Мужики же про наше существование напрочь забыли, и нам пришлось догонять их уже возле машины.
    – Теперь едем в Москву, – сказал гордый владелец музыкального чуда. – Снимем там номер и опробуем ее наконец. Только надо будет спиртного взять. Вы, девочки, что будете?
    – Не рано ли затариваться? – поинтересовалась я. – До Москвы еще далековато.
    На меня снова недоуменно посмотрели и больше почему-то ни о чем не спрашивали. В холле гостиницы «Москва» мужики купили шоколад, соки, кокосовый ликер для нас с Инкой и коньяк для себя и поднялись в номер, который тут же и сняли. В номере имелись две комнаты с роскошными спальными местами в виде огромной кровати и не менее огромного дивана. Увидев их, я снова расстроилась, но, как оказалось, совершенно напрасно. Мужики наспех покидали свои покупки на стол и с увлечением стали изучать свой главный трофей – музыкальный компьютер. На нас с Инной у них просто не осталось времени. Нельзя сказать, что мы плохо провели время. В течение трех часов мы с Инной чинно сидели на диване и пили жутко вкусный ликер, заедая его белым шоколадом. Между делом мы рассказали нашим друзьям о том, что нам нужно найти узкоглазого убийцу, причем давили не столько на их жалость, сколько на то, что терпение у них лопнет и они в конце концов либо дадут нам какие-нибудь координаты, либо выставят прочь. Нас и выставили. В какой-то момент владелец компьютера встрепенулся, посмотрел на часы и, потянувшись, сказал:
    – В боулинг играть, так, пожалуй, ехать уже поздновато.
    Эта фраза подвела итог нашему пребыванию в гостиничном номере. Так для нас и остался невыясненным вопрос: то ли мы им были нужны лишь как компания для боулинга, то ли мы смущали их и не давали толком разобраться с игрушкой. В общем, нас вежливо проводили к машине и поручили шоферу доставить туда, куда мы попросим.
    – Ты тут про мокрушника спрашивала, – сказал на прощание один из парней. – Под твое описание подходит только один, но достать его будет непросто. Он звонит только заказчикам. Кто у вас заказчик?
    – Я, я, – проблеяла Инка, хотя никто ее за язык не тянул.
    – Значит, твой телефон ему и дадим. Готовь бабки, – обрадовали ее наши приятели и с видимым облегчением захлопнули за нами дверь машины.
* * *
    В казино мы уже не вернулись. Инка сказала, что смешно ехать туда, когда все нормальные люди уже едут обратно, и мы вернулись к ней домой – дожидаться звонка от Родионова. Но он не звонил, зато позвонила моя мама, которая проявила удивительную проницательность и заявила, что нас еще минуту назад дома не было. Пришлось врать, что мы спали мертвым сном и звонка не слышали. Она не поверила, но звонить перестала.
    Утром ни свет ни заря нас разбудил мой папа, которому было поручено транспортировать меня до дома, а Инка осталась на телефоне – ждать звонка от Родионова или от киллера, это уж как получится. Первым позвонил киллер, об этом я узнала от той же Инки.
    – Он звонил, – в полном упоении верещала она в трубку. – Звонил и взял заказ.
    Приехав домой, я тотчас завалилась спать, поэтому спросонок толком ничего не поняла и по своей наивности решила: речь идет о каком-нибудь возлюбленном моей – опять же какой-нибудь – подруги (Инку спросонок я также не узнала).
    – Он сам назвал место, где мы встретимся, – продолжала Инка.
    Наконец я ее узнала, а узнав, вспомнила, что она уже долгие годы ни о каком своем возлюбленном не заикалась, тем более с таким восторгом в голосе. Уяснив себе это, я призадумалась: каким же удивительным типом должен оказаться тот, из-за которого она мне звонит?
    – Мы договорились, что я ему там оставлю первую половину денег, а вторую – после выполнения заказа.
    – Какого заказа? – зевнув, спросила я.
    – Ты спишь, что ли?! – проявив проницательность, возмутилась Инка. – Ну, ты даешь. Я тут ради тебя договариваюсь с твоим убийцей, а она там дрыхнет без задних ног.
    Услышав про моего убийцу, которому Инка заплатила или заплатит в ближайшее время кругленькую сумму, я всерьез заволновалась и уже окончательно проснулась.
    – А кого ты ему закажешь и где деньги взять? – спросила я первое, что пришло мне на ум.
    – Пусть тебя это не волнует. По счастливой случайности, у меня есть знакомый, который изготовляет фальшивые баксы, и другой знакомый, которые эти баксы у него покупает, но между собой они не знакомы, так что акт покупки-продажи осуществляется через меня. Сейчас у меня на руках скопилась куча фальшивых баксов, которые я вполне могу на денек пустить в оборот. А кого заказать – у меня тоже найдется, мало ли скотов вокруг? К тому же вряд ли убийце удастся довести дело до конца, мы же его разоблачим, деньги вернем себе, а жертва останется, наверное, жива. А если и не жива, то туда ей и дорога. Я себя винить не стану, пусть это будет несчастный случай. Но я сделаю все для того, чтобы сохранить тому типу жизнь.
    Странно, размышляла я, Инка нанимает киллера для лишения жизни неприятного ей типа, но заявляет, что сделает все для того, чтобы эту самую жизнь сохранить. Однако я промолчала – зачем портить такой прекрасный план и чудесное Инкино настроение из-за какого-то неизвестного мне типа? И потом, надо было подумать и о себе. Как иначе я доберусь до своего киллера, если Инка не пожертвует своими фальшивыми баксами? У меня же нет таких знакомых.
    – А где ты ему будешь их давать? Мы там его и задержим?
    – Вот еще, думай, что говоришь, – обиделась Инка. – Во-первых, этот тип не хочет встречаться лично, а деньги я должна оставить на помойке в одном дворике на Садовой нынче вечером. А во-вторых, что с того, если мы его и схватим в тот момент, когда он достает эти деньги из помойного бачка? На них же не написано, на оплату какого рода услуги они предназначены.
    – Как же нам быть? – пробормотала я.
    – Очень просто, – успокоила меня Инка. – Мы проследим за твоим киллером от помойки, узнаем, где он живет и все такое про него. А когда он отправится убивать заказанного, то мы позвоним в милицию и сообщим о том, что готовится убийство. Они должны как-то отреагировать, а если нет, то мы сами схватим твоего киллера и все у него выпытаем.
    Насчет того, чтобы выпытать – это мне понравилось. И то, как Инка устроила дело с передачей денег – тоже. Но вот средняя часть, когда мы с ней останемся вдвоем против киллера – сильно смущала. Можно было, конечно, привлечь к делу того типа, которого Инка заказала, но в таком случае как ему объяснить, что мы хорошо осведомлены о возможном убийстве? Вдруг он нам не поверит? К тому же Инка уверяет, что тип гадостный. Значит, наверняка не поверит.
    – Но ты не думай о том, что будет потом, – сказала Инка, видимо, почуяв мои колебания. – Думай о том, как мы будем следить за нашим киллером.
    – Надо поехать в тот дворик и посмотреть, где там можно спрятаться, – предложила я. – А то потом у нас может на это времени не хватить. И к тому же будет подозрительно выглядеть, если ты сунешь деньги в помойку и тут же начнешь метаться по дворику в поисках подходящего укрытия. Киллер может тоже оказаться не простачком и явиться заранее. Тогда его твои метания насторожат. А так одна из нас, наверное, это буду я, спрячется во дворике, а другая положит деньги и гордо удалится. Какой дворик-то?
    – На Садовой, – сказала Инка.
    – Едем прямо сейчас, – решила я. – А то вечером не знаю, как мне удастся выбраться из дома. Я и сейчас не знаю, как выбраться.
    – Я к тебе приеду, – пообещала Инка.
    – Хорошо, – согласилась я, – Пойду готовить что-нибудь, кроме пельменей.
* * *
    После сытного обеда, который состоял из поджаренного в кляре рыбного филе с гарниром из цветной капусты и зеленого горошка, а также куриного бульона с клецками и покупного вишневого компота с покупным же рулетом, мы приступили к реализации нашей операции. Для начала мы позвонили соседу Сашке; он занимался продажей наркотиков и по этой причине вечно сидел дома – почему-то всегда без денег. Сашка охотно согласился проводить нас.
    – Все равно ко мне приехать должны, так я ждать его должен был возле дома уже полчаса назад, но забыл. Хорошо, что вы объявились, а то чем бы я торговал, – сказал Сашка и начал собираться. Мы в недоумении переглянулись, потому что так и не поняли, какое отношение имеем к Сашкиной торговле. Спустившись, мы увидели у подъезда белую иномарку с заляпанными грязью номерами и сбитыми фирменными знаками.
    – Уже приехал, – без удовольствия констатировал Сашка. – Ну, девчонки, мне пора.
    Мы не отказали себе в удовольствии посмотреть, как он уселся в машину к красивому южанину, который что-то начал бормотать, указывая в нашу сторону. Но Сашка только отмахнулся и протянул ему пачку денег. Взамен южанин всучил Сашке небольшой пакетик.
    – Вот еще одно дело, которым не мешало бы заняться, – в задумчивости проговорила Инка. – Наркоманов я всегда презирала, а барыг просто ненавидела, впрочем, их никто не любит. Беремся за этого Сашку?
    Вместо меня ей ответила соседка со второго этажа. Считалось, что она совершенно глухая и выжившая из ума старуха, доживающая свой век вдвоем с кошкой. Соседка никогда не расставалась с огромным пуховым платком – летом обматывала им поясницу, а зимой укрывала голову. Один он у нее был или целая коллекция, сказать трудно. Итак, эта глухая старушка тоже с интересом наблюдала со своего балкона за Сашкиным визитером. И вдруг заорала:
    – Беритесь, девоньки! Сил нет смотреть, как он ребят губит и сам чахнет. А в милиции у него дружок школьный сидит, так ему ничего не страшно. Мы уж несколько раз звонили, придут с обыском и, представьте, каждый раз ничего не найдут. Просто удивительно, куда же он эту дрянь девает? Каждую неделю к нему этот на белой машине прикатывает и дрянь эту передает. Мне с балкона все видно.
    Мужик в машине вздрогнул, услышав вопли бабы Дуси. Вздрогнув же, он покосился на Сашку и что-то стал ему говорить. Разговор закончился совершенно неожиданно для нас с Инной, а насчет Сашки – не знаю, но думаю, что и он не привык к такому обращению. Мужик грубо толкал парня из машины и что-то завопил ему вслед на каком-то экзотическом наречии. Сашка метнул на бабу Дусю яростный взгляд и сказал, обращаясь к нам:
    – Видали, чуть работы из-за этой старухи не лишился. Каждый раз вопит что-то про милицию, а Рафик волнуется. Ему все не верится, что у меня в милиции все схвачено.
    – Все схвачено?.. – протянула Инка. – Очень интересно. И кто же у тебя там схвачен?
    Сашка почесал в затылке и бросился в дом, не удостоив Инку ответом.
    – А я еще голосовала за депутата, который и есть начальник нашего отделения милиции, – сообщила я.
    – И его выбрали? – заинтересовалась Инка.
    – Выбрали, – нехотя призналась я.
    – Отлично! Теперь я знаю, что проблем с милицией не будет. Во-первых, твой сосед поможет, если не хочет, чтобы на него весь дом ополчился, а не одна баба Дуся. А во-вторых, начальнику мы тоже можем предъявить претензии. Дескать, мы вас выбирали, голосовали за вас, время свое драгоценное теряли, а вы тут сидите и не хотите задницу оторвать от стула.
    – Вряд ли это его подвигнет на то, чтобы помочь нам, – усомнилась я. – Выборы ведь уже прошли.
    Но Инка была полна оптимизма. Моя подруга ничуть не сомневалась в том, что у нас все отлично получится. Она заявила: раз теперь вопрос с милицией почти улажен, то самое время приступить к обследованию двориков на Малой Садовой. До центра мы добрались почти без приключений. Правда, Инка громогласно ныла всю дорогу, – мол, не привыкла ездить в метро и вечно путает станции пересадок, а к тому же ее слабый вестибулярный аппарат совершенно не приспособлен для передвижений под землей. Но в конце концов мы добрались до этой чертовой Садовой, и тут нашим планам был нанесен сокрушительный удар. Мы с Инкой как-то совсем упустили из виду, что в последнее время мэр усиленно взялся за благоустройство города, и начали, как всегда, с центра. Теперь он выглядел прекрасно, но для наших целей совершенно не подходил. Кусты были безобразно подстрижены, свалки мусора ликвидированы, количество ларьков сокращено до минимума.
    – Где же тут прятаться? – растерялась Инка. Действительно, прятаться было негде. К тому же и Инкин киллер давно тут не был, потому что иначе его предложение спрятать деньги в помойке выглядело бы издевательством – никакой помойки во дворе не было. Были ажурные решетки возле газонов. Был вымощенный аккуратной плиткой тротуар. Были крылечки из витого железа, имелась и детская площадка, а вот помойки не было, хотя раньше всякий уважающий себя питерский двор имел таковую. Нельзя же в самом деле считать помойкой то жалкое количество мусорных урн, которые еще тут сохранились? К тому же они выглядели настолько элегантно, насколько могли быть элегантны мусорные урны. В общем, мы с Инкой были озадачены, но особого выбора не имели. Вернее, выбор все же имелся, но он нас не радовал.
    – Как ты думаешь, какую из них он имел в виду? – спросила у меня Инка с таким видом, словно это я получала инструкции от киллера.
    – Ты двор правильно выбрала? – спросила я.
    – Правильно, – решительно кивнула Инка.
    – Тогда предлагаю деньги положить в каждую урну. Их тут пять штук, поэтому разложим баксы в пять пакетов и положим в каждую из урн.
    Инка с восхищением посмотрела на меня и признала, что я, безусловно, права. А фальшивые баксы лучшего обращения и не заслуживают. С этими достойными выводами мы и вернулись к Инке домой, чтобы разделить фальшивые доллары на пять частей. Убийца нас не потревожил, вероятно, у него были более важные дела. Бумажки мы разделили, Люся выла при этом во всю пасть, что должно было бы нас насторожить, но почему-то не насторожило.
* * *
    Весь вечер я ломала голову на тем, под каким предлогом сбежать из дома, но так, чтобы родителям и в голову не пришло отслеживать мои перемещения. Пришлось спешно выдумывать фантастическую историю о том, что мне просто необходимо навестить подругу, которая завтра улетает в Германию. Телефона у нее нет, но зато есть муж, который меня проводит утром после того, как мы посадим подругу на самолет. Мама была против этой идеи, папа тоже, но придумывать новую историю у меня времени уже не было, поэтому им пришлось довольствоваться этой.
    – Твою тетю постоянно дергает милиция, – напоследок пожаловалась мне мама. – Копаются в ее личной жизни и уже нашли трех любовников, которых поочередно отбила у нее неугомонная Верка. Сама-то Зоя стоит на том, что ни один из них не стоил того, чтобы ради него кого бы то ни было убивать, но милиция просто вцепилась мертвой хваткой. И намекают, что у Вериного мужа обнаружили какую-то пассию на стороне, и у Леши тоже оказалась девушка, которую его мама терпеть не могла и на порог не пускала. Так что теперь Леша со своим папой тоже под подозрением.
    Я хотела порадоваться за тетю, которая оказалась в большой компании, но рано порадовалась, так как компания на самом деле была еще больше, к ней присоединились еще и деловые знакомые тети Веры, а также двое ее заместителей, которых она нещадно третировала и эксплуатировала и которые, естественно, люто ее за это ненавидели. Тем не менее труп милиция обнаружила на руках у тети Зои, а такое легко не забывается.
    Надо было срочно спасать бедную тетю. Именно с этими мыслями я и отправилась в поход против зловредного киллера. Время, которое он нам назначил для передачи денег, было самым для таких целей подходящим – полночь. Болтаться по городу в это время суток, имея на хвосте киллера, жаждущего расправиться со мной, представлялось мне делом в высшей степени опасным. Несколько успокаивало лишь одно: он меня, скорее всего, не ожидал найти именно там, где проворачивал очередную сделку.
    – Ты иди первая, а я подойду потом, – распорядилась Инка.
    В итоге я заняла наблюдательный пункт под детской горкой задолго до назначенного часа. Инка же отправилась гулять по округе – в надежде, как она сказала, наткнуться на моего кровожадного азиата. Где уж она его собиралась обнаружить – было неясно, возможно предполагала, что тот сидит где-нибудь в кафе и пожирает бифштекс по-татарски или что-нибудь столь же экзотичное. Проторчав час под горкой, я начала горько жалеть о том, что выбрала себе именно эту часть работы. То есть жалеть-то я начала значительно раньше, но до поры до времени держалась. Однако к одиннадцати часам все тело затекло, в правую ногу впивались тысячи иголок, сидеть мне решительно разонравилось, и весь Инкин план – тоже. Промучавшись еще несколько минут, я поняла: жить мне уже совершенно не хочется. Поэтому и решила вылезти из-под горки и посидеть на лавочке, возле которой, конечно, не будет стоять мусорная урна.
    На лавочке я просидела еще около получаса, и жильцы смотрели на меня с недоумением. Наконец появилась Инка. Она профланировала по пустынному дворику, остановилась возле мусорной урны и небрежно бросила в нее газетный сверток. Та же операция с завидным постоянством повторялась возле второй и третьей урны. Подойдя к четвертой. Инка увидела меня, возмущенно зашипела. Последние два свертка она швыряла с жутким негодованием. После чего гордо удалилась, а я осталась сидеть. Нога уже отошла, и жить снова захотелось. В связи с этим в голову полезли всякие мысли о том, что не стоило бы мне, пожалуй, сидеть тут на самом виду, потому что в любой момент может пожаловать господин киллер, а как он себя поведет, увидев меня, оставалось лишь гадать. Ведь может и прикокнуть меня, даже если не узнает, просто за то, что я сижу возле его драгоценных денежек. Поэтому я тоже встала и следом за какой-то припозднившейся теткой скрылась в парадном, сделав вид, что ждала именно ее. Из парадного вид на дворик был ничуть не хуже, чем из-под горки, а по удобствам парадное – гораздо удобнее. Через несколько минут в опустевшем дворике появился бомж, по виду – самый натуральный. Брюки у него были обтрепанные и грязные, пиджак мятый, впрочем, как и физиономия. В руках бомж держал старую авоську, в которую и начал деятельно складывать приглянувшиеся ему вещи из мусорных урн.
    Я заволновалась всерьез, бомж никак не вписывался в общую картину. Сейчас он тут присвоит себе наши денежки, а как нам потом их назад требовать? Да и киллер может обидеться, не найдя обещанной суммы. Не объяснять же ему, что бомж стащил его гонорар. А с другой стороны, киллер вполне мог подослать этого помоечного рыцаря для того, чтобы тот сделал за него всю грязную работу. В таком случае мешать бомжу не следовало. Стоя в парадном и наблюдая, как бомжик методично обчищает все урны подряд, я совсем извелась, так как не могла понять, что мне делать дальше.
    К счастью, за меня все решил сам бомж. Переложив содержимое урн к себе в авоську, он поспешил прочь. Теперь уж – настоящий он бомж или подосланный киллером лазутчик – не имело значения, надо было проследить за нашими денежками. Я выскочила из парадного, на глазах у какой-то внезапно вывернувшей из подворотни и чрезвычайно изумленной моим поведением парочки влезла в урну и, обнаружив, что денег в ней нет, резво припустила следом за бомжем. Выскочив из дворика, повертела головой в поисках Инки и, как и было между нами условлено, вытащила носовой платок и три раза отерла им лоб. Это означало: деньги взяты, я иду по следу того, кто их взял, а Инка может присоединиться ко мне. Два раза означали бы: ей следует держаться в отдалении; а один – произошло нечто непредвиденное и можно кричать «караул».
    – Где он? – присоединившись ко мне, поинтересовалась Инка.
    – Вон! Впереди в синих штанах. Чешет с авоськой под мышкой, – махнула я (по всем правилам конспирации) в противоположную сторону.
    Инка в недоумении вытаращилась. Потом заявила:
    – Это же какой-то урод, а ты обещала, что будет красавец.
    – Ну знаешь, – рассвирепела я, – на тебя не угодишь. Хорошо, что хоть такой есть. Следи за ним лучше, твои денежки у него.
    – А-а... – протянула Инка, моментально преисполняясь уважения к бомжу. – Тогда ладно.
    Следом за бомжем мы прошли зимний стадион, прошли здание цирка и вышли к Фонтанке. Бомж особо не торопился, а народу на улицах было мало – начал накрапывать дождь, и хорошую погоду метеоцентр обещал только через месяц с лишним. Конечно, мы с Инкой изо всех сил делали вид, что просто наслаждаемся прогулкой, но на ветру и под мелким дождиком наши потуги выглядели довольно жалко.
    – Долго он еще намерен таскаться? – проворчала Инка, которая в легкой кожаной куртке здорово мерзла. – Чего он ищет?
    Словно в ответ на этот вопрос бомж подошел к решетке Летнего сада и начал ее рассматривать.
    – Не дай бог, полезет в сад, – простонала Инка; кроме короткой куртки, на ней были туфли на шпильках плюс длинная юбка.
    Бомж в садик не полез. Он просунул руку сквозь решетку и положил авоську с нашими деньгами прямо на грязную землю. Затем, оставшись налегке, продолжил свой путь; причем выглядел при этом более счастливым, чем несколько минут назад, когда являлся обладателем солидной суммы в долларовом эквиваленте! Определенно, не деньги делают человека счастливым.
    – И что нам теперь делать? – вывел меня из раздумий голос Инки. – Он деньги оставил, а где же тот, который их заберет? Когда он появится? Я, между прочим, до костей уже продрогла. К тому же набережная просматривается в оба конца. Спрятаться негде.
    – Давай прогуляемся по ней разок-другой, – предложила я. – Авось кто-нибудь и объявится.
    И мы мужественно стали гулять под проливным дождем в первом часу ночи, стараясь не думать о том, как это выглядит со стороны.
    – Скверная погода, – в шестой раз сказала я, когда в дальнем от нас конце набережной, почти у самой Невы, показалась человеческая фигура.
    – Сделаем вид, что мы ловим тачку, – сказала Инка, и, стоя на мостике, мы принялись ловить машины, попутно наблюдая за тем человеком, который приближался к нам.
    Двигался он неторопливо, и мы уже утомились отбиваться от настойчивых предложений отвезти нас на край света и завалить там белыми «Мерседесами». Наконец неизвестный наклонился к решетке, пошарил за ней и что-то поднял с земли. Инка подавилась сигаретным дымом. После чего рявкнула в лицо остановившегося водителя:
    – Проваливай, мужик, нам в другую сторону и вообще не до тебя сейчас.
    Притормозивший водила вздрогнул и поспешно газанул.
    – Побежали за ним, – сказала Инка. – Наверняка это он – убийца.
    Я поежилась от ее слов, но, списав все на плохую погоду, побежала следом за ней. Так мы и бежали вдоль набережной за тем типом, который подобрал авоську. В итоге выбежали на набережную Невы. Здесь нашего типа ждала невзрачная с виду «семерка», в которую он и уселся. А нас никто не ждал, кроме Родионова. Вернее, Родионов тоже ждал не нас, а просто проезжал мимо, но мы к нему все равно сели, как он ни возражал и ни сопротивлялся.
    – Надо догнать ту «семерку», – распорядилась Инка.
    Ручаюсь, в эту минуту Родионов больше всего на свете жалел, что когда-то согласился пойти в школу.
    – Ты заметила, как выглядит наш мужик? – спросила у меня Инка, после чего ввела в курс дела погрустневшего Родионова.
    – Ну, – начала я, – он маленького роста, чуть ниже меня, коренастый и еще не старый. У него короткие волосы типичного южного человека и кривые ноги. А рожу я не видала.
    – А я мельком увидела, – похвасталась Инка. – Он весь рябой, глаза узенькие, словно щелочки, и вообще похож на узбека или казаха. Нос короткий, и еще у него бородка с усами. Похож на Хана. Помнишь Хана?
    Я помнила. Ханом мы звали учителя немецкого языка. Язык он знал скверно, но выглядел колоритно, совсем как настоящий бай из казахских мультиков, только по недомыслию облачившийся в современный костюм. Но Хана помнила не только я, Родионов, оказывается, тоже его помнил, и сейчас в его голове происходила напряженная работа мысли.
    – Янал одного морушника, – сообщил он нам с таким торжественным видом, словно мы и до этого не знали, что он знаком со многими преступными личностями в нашем городе, среди которых, конечно же, были и профессиональные убийцы.
    – И что? – потребовала я продолжения.
    – Похш на Хана, – сообщил Родионов. Инка замерла и уставилась на Родионова. А я возмутилась:
    – Что же ты мне подсунула? Мой киллер был красавцем, стройным, как кипарис, не больше двадцати пяти лет от роду. А твои знакомые сосватали нам какого-то кривоногого урода. Что же это такое?
    Я даже обиделась. Везде норовят обмануть и обжулить. Никому доверять нельзя, чуть зазеваешься, сразу подсунут кота в мешке, бегай потом с ним.
    – Какой кошмар! – ужаснулась Инка. – Он же едет по направлению к тому типу, которого я заказала. Неужели он сейчас его и прикончит? Родионов, давай свой мобильник!
    Родионов что-то промычал, наверное, не соглашался. Но мы дружно на него навалились и мобильник у него изъяли, пользуясь тем, что руки у него были заняты рулем.
    – Звони в милицию и сообщай, чтобы немедленно выезжали! – вопила я над ухом у Инки, которая по нервности не могла попасть пальцем по нулю. – Долго нам еще ехать?
    – Минут десять, – в отчаянии прошептала Инка и тут же завопила во весь голос:
    – Милиция?! Хочу сообщить об убийстве. Киллер уже выехал. Будет на месте через десять минут.
    После этого она сообщила номера машины нашего узбека и адрес жертвы. Видимо, плохо соображая, сообщила также свое имя, фамилию – и опять же адрес, но на этот раз уже свой.
    – Зачем ты им все рассказала про себя? – поразилась я ее безрассудству.
    Родионов обернулся и выжидательно уставился на Инку, совершенно позабыв, что за дорогой, кроме него, следить некому.
    – Не сообразила, – призналась Инка. – Совсем голову потеряла. Все-таки убить должны моего отца.
    Мы с Родионовым пораскрывали рты от изумления, сказать нам было нечего. К счастью для нас, Инка больше не стала делиться с нами своими планами, и у нас образовалось время, чтобы прийти в себя. Пока мы с Родионовым приходили в себя, «семерка» миновала Литейный мост, плавно обогнула всю ВМА и подъехала к несколько необычному жилому зданию. Впрочем, вся его необычность заключалась в отделке, в плитке ультрамаринового цвета. Но впечатление было сильное.
    – Здесь и живет мой папуля, – злобно прошипела Инка.
    – Ты же всегда говорила, что не знаешь, где он, – рискнула я ей напомнить ее же собственные слова.
    – Говорила, – согласилась Инка. – Но это было до того, как я случайно наткнулась на него в метро. Сначала я думала, что он едет ко мне, и уже приготовилась растрогаться и простить, но, выйдя из метро, он направился в противоположную сторону от моего дома. Тогда я подумала, что он хочет купить мне цветы, в той стороне как раз находится цветочный базарчик. Ничего подобного! Правда, цветы он купил, но пошел вовсе не ко мне в гости, а, как выяснилось, к себе домой. Разумеется, я за ним проследила и даже ничем не рисковала, идя по пятам. Он же меня не видел с десяти лет, а я с тех пор здорово изменилась. Так я и узнала, что, пока мы с сестрой перебивались с хлеба на воду, мой родной папочка жил в получасе езды от нас и дарил своей молодой жене дорогущие букеты. Что, по-твоему, я должна была чувствовать по отношению к нему? Нежную привязанность, дочернюю любовь или откровенную ненависть? Предлагаю угадать с трех раз.
    Мы с Родионовым попытались – и оба угадали с первого раза. Киллер тем временем вылез из машины и отправился к синему дому. Судя по всему, он не считал задание особо важным и сложным. В книгах обычно описывают, как долго и тщательно профессиональные убийцы готовятся к своим преступлениям, но наш решил действовать спустя рукава, без какого бы то ни было предварительного ознакомления. Хотя кто его знает, может быть, он уже ознакомился с местностью, пока мы с Инкой знакомились с двориком, куда потом принесли наши денежки.
    – Как ты думаешь, деньги он взял с собой? – спросила Инка.
    Я полагала, что он оставил их в машине. Тогда мы дружно уставились на Родионова, который в ранней молодости славился тем, что грабил чужие иномарки. По-моему, он занимался этим, пока не купил собственную.
    – Почему бы тебе не тряхнуть стариной? – спросила у него Инка, выразительно кивая на оставленную без присмотра «семерку».
    Родионов тут же начал что-то бубнить, – мол, давно утратил сноровку, не знаком с новыми системами сигнализации и вообще не в том возрасте, чтобы так глупо рисковать. Мы не вняли его жалким отговоркам, но он упрямо продолжал бубнить свое и с места не двигался.
    – В таком случае ты иди и посмотри, что делает наш киллер. А мы тут сами разберемся с машиной, – сказала я, и это была не самая лучшая затея в моей жизни, но Родионову она пришлась по душе.
    – Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, как вскрывают машины? – спросила я у Инки.
    – Ни малейшего, – призналась она. Пришлось ждать Родионова, который киллера не нашел, из чего мы заключили: тот занял боевую позицию и будет ждать появления своей жертвы в дверях или в окне. Время было самое подходящее, и мы с Инкой с новыми силами взялись за Родионова, говорили, что самое время посмотреть, что делается в «семерке».
    – Пока милиции нет, – подсказала я, и он согласился.
    Замок он вскрыл, сигнализация не сработала, и мы влезли в машину. Но тут с противоположной стороны улицы к нам бросилась тьма народу. То есть мне тогда показалось, что тьма, а на самом деле их было не более пяти человек. Они тут же поставили Родионова спиной к машине, а нас с Инкой вытащили оттуда без всякого почтения и потребовали документы на машину.
    – Что ты мне суешь? – возмутился парень с автоматом, которому Родионов и подал документы. – Они же на «БМВ», а тут родная «семера» стоит.
    – Товарищ, – обратилась к нему Инка, – вы ведь тут киллера ловите, не правда ли? Так это его машина, а в ней...
    – Какого еще киллера? – заржал парень. – Ты смотри, совсем крыша у телки поехала. У нас тут рейд по отлову машинных воришек, то есть вас.
    Он был так уверен в своей правоте, что убедить его в том, что он не прав, нам никак не удавалось. От мордобоя нас спасли три машины, вставшие поодаль. Из них вылезли какие-то люди и подошли к нам.
    – Кого поймали? – вяло поинтересовались они, показав парням с автоматами книжечки, при виде которых те сразу подобрели и поскучнели, чувствуя, что добыча плавно ускользает из их лап.
    – Вот уверяют, что ловят наемного убийцу, – представили нас. – А сами по чужим машинам шарят.
    – Вы звонили? – деловито спросил вновь прибывший в длинном плаще и с короткой бородкой. – Где убийца?
    Мы посмотрели на Родионова, и он честно попытался что-то сказать, но вместо слов у него изо рта донеслось такое жуткое шипение и сипение, что даже мы с Инкой при всей нашей привычности не смогли расшифровать его. А уж серьезного мужика в плаще просто дрожь пробрала.
    – Мы можем сказать, кто жертва, – спасла положение Инка, не уточняя, впрочем, откуда у нее такая информация.
    – Очень интересно, – улыбнулся симпатяга в длинном плаще и тут же сам все испортил, спросив:
    – Откуда же вы это знаете?
    История была длинная и уходила корнями глубоко в Инкино детство, куда она посторонних не особо любила пускать, да и сама не часто наведовалась, поэтому спросила:
    – Вас что больше интересует на данный момент: имя жертвы или откуда я его знаю?
    – Мне одинаково безразлично, потому что и то и другое, должно быть, выдумка, – ответил ей дядька в плаще и мигом утратил симпатичность.
    – А вот и не выдумка! – завопила Инка..
    – Да, – поддержала я подругу, – она говорит правду.
    – А что же вы делали в чужой машине, можете объяснить? – не выдержал парень с автоматом. – Зачем в машину-то забираться, а?
    – И как вас могут волновать такие мелочи, когда человек гибнет? – пристыдила я его, но он не проникся и выразился в том смысле, что, будь его воля, он бы нас прижал.
    При этом парень бросил выразительный взгляд в сторону бородатого дядьки в плаще. Тот скрипнул зубами и заявил, что иногда для разнообразия не мешает немного и головой поработать, а не только ногтями. После этого беседа плавно переросла в общую свару, во время которой никто не заметил, как мимо нас проехала синяя «Лада» и остановилась немного подальше, на стоянке. Из машины вылез невысокий кучерявый мужичок в синей джинсе, которая, видимо, должна была скрадывать ему десяток прожитых лет. Но все равно выглядел на свой полтинник, даже в темноте. Достав из багажника небольшой букетик нарциссов, он торопливо пошлепал к дому, лишь мельком взглянув на нашу компанию.
    Инка же в этот момент доказывала парню с автоматом, что в его возрасте уже пора бы научиться отделять зерна от плевел, – вдруг умолкла на полуслове и судорожно вцепилась в мой рукав и в рукав своего оппонента. Естественно, и мы с ним были вынуждены умолкнуть и заняться отцеплением Инкиных цепких пальчиков от нашей одежды. Благодаря этому Инка получила прекрасную возможность перекричать остальных.
    – Смотрите, – проговорила она, трясущейся рукой указывая на типа в синей джинсе. – Это он. Он, оказывается, еще не дома. Его же сейчас шлепнут!
    Лицо у нее было столь выразительным, что все умолкли и заинтересованно уставились в спину мужичка с нарциссами.
    – Спасите его! – завопила Инка. – Не хочу оставаться круглой сиротой.
    – Вы точно уверены, что это он – жертва? – спросил у нее мужик в плаще, но Инка в ответ так страшно зашипела, что больше вопросов не возникло.
    – Оцепите участок, – распорядился мужик в плаще. – Он не должен уйти.
    Нас с Инкой и Родионовым быстро оттерли на задний план, и я задумалась: кто не должен уйти и что делать, если ему и в самом деле не удастся уйти? Хорошо бы, конечно, чтобы эти слова относились к киллеру, потому что в противном случае он явится к Инке требовать вторую половину за выполненную (несмотря на осложнения) работу да еще захочет узнать, как так получилось, что первая половина оказалась вместе с машиной в милиции. А если с места происшествия не уйдет Инкин отец, то нам от этого вообще никакой выгоды, так как наследства он Инке, скорее всего, не оставит.
    Однако мои опасения оказались напрасными. Не ушел никто, но никто и не пострадал. Киллера скрутили очень аккуратно, а Инкиного папашу тоже скрутили, и он, похоже, так и не понял, из-за чего его схватили вместе с нарциссами, бросили на землю и еще навалились сверху. Он возмущался и сопротивлялся, и его пришлось слегка стукнуть – это было единственное увечье, которое он получил вместо пули в голову.
    – Да, девочки... – протянул растроганный мужик с бородкой. – Вы и в самом деле оказались правы. Киллер существовал, и даже оружие было при нем. Хотите поговорить с ним или просто посмотреть на него?
    Мы с Инкой поразились такому коварству, рассчитанному на полных дур, и отказались.
    – Он нас за сообщниц держит? – спросила у меня Инка.
    – Я не слышала, чтобы у киллеров бывали сообщницы, которые болтаются возле места работы и всячески мешают его работе. Скорее он ни за кого нас не держит, но очень хочет понять, что же мы за штучки. Вот и надеется, что киллер нас узнает и как-то выдаст это своей реакцией.
    – Сейчас домой бы, – размечталась Инка. – И зачем я с тобой связалась? Дался мне этот узкоглазый азиат, мало мне своих проблем было.
    – Ну это уж слишком, – возмутилась я. – Сначала ты навязываешь мне свою помощь, о которой я тебя не просила, и подсовываешь какого-то безобидного официантка, заставляя меня поверить в то, что он и есть убийца, и ссоря меня с родной милицией. Потом заставляешь изображать из себя проститутку, потом втравливаешь в попытку групповой кражи из автомобиля. И после этого обвиняешь меня в том, в чем виновата сама?
    – Мда... – в задумчивости протянула Инка. – Надо было мне в школе быть поусердней в учебе, а то я половины твоих слов не поняла.
    Но наша перебранка не успела перейти в рукопашную, потому что к нам подошел парень с автоматом и заявил, что в той машине, которую мы пытались ограбить, нашлись доллары, три тысячи. Парень спросил, не наши ли они.
    Инка ткнула меня в бок и сладким голоском пропела:
    – Нет, конечно. А что, они там были?
    – В бардачке лежали, – подтвердил парень. Инка что-то пробормотала и кинула на Родионова испепеляющий взгляд, – ведь именно ему, мы поручили осмотреть бардачок. А я, воспользовавшись ее молчанием, сказала:
    – Теперь вы верите, что мы в машину забрались лишь для того, чтобы выследить киллера? Ведь иначе мы бы обязательно прихватили доллары – и доказывай потом, что их у нас с самого начала не было.
    – Вообще-то да, – неуверенно пробурчал парень и отошел, предупредив, что сейчас все мы поедем в отделение для дачи показаний, и желательно правдивых.
    – И кто ты после этого? – набросилась Инка на Родионова. – Ты что, слепой? Не мог заметить такую уйму бабок?
    Родионов пробормотал, что не представлял себе, как можно засунуть доллары в провонявшую тухлятиной газетную бумагу, к которой к тому же прилипли селедочные внутренности. Он лично свои доллары относит в банк, и там с ними обращаются совсем иначе. И почему бы Инке не заявить в милиции, что деньги ее? Мы с Инкой посмотрели на него как на идиота, и он устыдился своих слов, сказал, что и в самом деле в милиции еще никому денег не возвращали. И пообещал возместить их Инке полностью (так как его вина, что он их не нашел), но только со временем.
    – Хорошо, что он не знает, что доллары фальшивые, – шепнула мне Инка. – А то возмещать принялся бы тоже фальшивыми. Такой народ эти бывшие однокласснички, с ними ухо востро держать нужно.
    В этом я с ней согласилась. В милиции к нам отнеслись хорошо, дали по кружке горячего кофе из пакетиков, а потом начали осторожно интересоваться, каким образом мы узнали про готовившееся убийство.
    – Понимаете, – вдохновенно начала Инка, – у меня есть друг, он журналист. То есть не совсем журналист, он репортер. Делает репортажи, – пояснила она на случай, если кто не понял.
    Ее вежливо поблагодарили за разъяснения и попросили продолжать.
    – Так у него есть рация, – с готовностью продолжила Инка. – И он, наверное, чтобы поразить, мое воображение, дал мне немного послушать, что делается в эфире. А в эфире можно было подслушать столько всего интересного, что просто уши вяли. Но главное, я услышала про то, как двое – мужчина и женщина, договаривались о том, что еще одного мужчину надо убрать. То есть я услышала только конец разговора, когда они назвали имя жертвы и место, а также время передачи денег. Делать мне особо было нечего, с работы я уволилась, поэтому решила попробовать спасти этого несчастного. Время и место, где должен был появиться киллер, я знала, так что ничего не стоило за ним проследить. А мои друзья помогли мне в этом.
    – Значит, вы решились рискнуть жизнью ради того, чтобы спасти совершенно постороннего человека? – спросил мужик с бородкой, который оказался старшим оперуполномоченным Выборгского РУВД; причем в его голосе отчетливо прозвучало недоверие.
    Инка тяжело вздохнула и сказала:
    – Я не хотела вам говорить, дело очень личное, но этот человек, которого должны были убить... На самом деле он мой отец.
    – Ну и ну, – протянул потрясенный опер, и в голосе его прозвучало еще большее недоверие. – Как же он вас не узнал, когда проходил мимо нас к своему дому?
    – Мы с ним последние десять лет не общались, – пояснила Инка, и на сей раз ей удалось не соврать.
    – Вы, конечно, понимаете, что ваши слова мы проверим? – спросил у нее опер и ушел, должно быть, проверять.
    Инка пожала плечами с видом незаслуженно обиженного неверием человека и сказала:
    – Проверяйте, только мой знакомый репортер сейчас в отъезде, вернется только послезавтра.
    Опер ушел выяснять остальные подробности из Инкиного рассказа, а мы остались. Родионов молча таращился на Инку, и, похоже, он отнюдь не одобрял действия подруги, заказавшей собственного отца. Своего папу Родионов нежно любил и ежегодно отправлял в санаторий подлечиться от хронического алкоголизма, терзавшего этого достойного человека со страшной силой в течение всей жизни, начиная со школьного возраста.
    – А что вы можете сказать про женщину, которая договаривалась с нашим убийцей? – спросил у Инки вернувшийся опер.
    – Ничего, – скромно ответила Инка, хотя могла бы про себя кое-что и порассказать.
    – Она себя не называла?
    – Что вы?! – ужаснулась Инка такому предположению. – Киллер ведь мог попасться и заговорить, а зачем ей лишние хлопоты? Могу только сказать, что голос принадлежал молодой женщине, но себя она не называла. Это точно.
    И тут в помещение ворвалась бедная жертва неудавшегося покушения. Ворвалась со слезами благодарности в мутных глазках.
    – Доченька! – завопил он. – Мне сказали, что это ты меня, дурака старого, спасла. Это правда?
    – Правда, – ответил за смутившуюся Инку опер. – Она милицию вызвала, и за киллером следила тоже она. Так что спасла вас дочь.
    – Прости меня, доченька! – завыл мужичок. – Я про тебя и не вспоминал все эти годы, а ты, оказывается, про меня помнила.
    – Помнила, – подтвердила Инка. – И мечтала страшно тебя... увидеть.
    – Это моя жена-потаскуха решила от меня избавиться! – с неожиданной яростью закричал Инкин отец, а я всерьез начала думать, что Инку, пожалуй, не за просто так упекли в свое время в психушку, все-таки у них в родне у всех головы не в порядке. – Я давно подозревал, что у нее любовник. Только поймать их не мог, – продолжал разоряться Инкин папаша. – Но теперь мне все стало ясно. Сегодня же выгоняю эту мерзавку из дома. А с тобой, моя милая девочка, я думаю, мы теперь будем видеться часто. Во всяком случае, я на это надеюсь.
    То, что разлилось по Инкиному лицу, трудно было назвать выражением абсолютного счастья, но папаша почему-то решил именно так.
    – Я тоже счастлив, – сказал он. – И хочу как-то вознаградить тебя за те годы что ты была лишена моей заботы.
    – Вместо цветов лучше фрукты, – предупредила его Инка.
    Родионов тихо закипал в своем углу. Из милиции мы вышли уже под утро. Везти нас к Инке домой Родионов молча отказался и – так же молча – отказался выплатить Инке обещанные баксы.
    – Вот так всегда, – с грустью глядя ему вслед, заметила Инка. – Невозможно ухватить сразу все. За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь.
    – Допустим, одного ты поймала, – сказала я. – Папаша твой теперь в тебе души не чает. Может быть, он тебе и отвалит эту сумму.
    – Как же, – усмехнулась Инка. – У него машина меньше стоит. И вообще, он и в молодости был жаден. Несколько его визитов ко мне, конечно, с подарочками и несколько моих визитов к нему, конечно, на сытный обед, – вот и все, что можно от него ожидать. А когда до него дойдет, что у его жены денег на киллера не было, он ее вернет, и мне снова ничего не обломится. Ладно, потом совру Родионову, что это вовсе не мой родной отец, а просто человек, за которого моя мама вышла замуж, когда была уже мной беременна. Навру, что он сбежал вместе со всеми фамильными ценностями, оставив маму с мизерным пособием от государства и грудным ребенком на руках. Родионов меня и простит.
    – А он поверит насчет ценностей? – усомнилась я. – У вас же их никогда и не было.
    – Потому и не было, что названный папаша спер. Только надо будет как-то заставить Родионова выслушать меня до завтра. Потому что завтра как раз и предстоит передавать фальшивые баксы, которых у меня теперь нет.
* * *
    Инка глянула по сторонам и заметила, что пора и домой. По домам нас развез опер с бородкой. Она всю дорогу восхищался Инкиным благородством и нашей с ней отвагой, он так разошелся, что я всерьез забеспокоилась, как бы он не стал всем встречным и поперечным рассказывать про этот случай. Ведь рассказ мог дойти и до Инкиных поручителей, а они от ее благородства, от которого пострадал один из них, в восторг не придут. Инке, наверное, такие мысли в голову тоже лезли, потому что она была мрачнее тучи и опера слушала с плохо скрываемым раздражением.
    Добравшись до постели, я тут же провалилась в блаженный сон и перестала думать о том, как бы мне пережить завтрашний день и что делать в послезавтрашний и все последующие за ним, чтобы остаться в живых.
    А Инкин день начался с хлопот. Ей пришлось сначала варить овсянку вечно голодным сестре и собаке, которых Инка за это свойство их натуры уже начинала тихо ненавидеть. А потом пришлось и гулять с собакой, так как сестра неожиданно вспомнила, что ей пора в школу на нулевой урок. В конце концов Инке все же удалось присесть в уголке и тихо пожевать черствую булочку. Но даже от этого занятия ее отвлек телефонный звонок.
    – Нет мне в жизни ни счастья, ни покоя. – Инка со вздохом поднялась с табуретки.
    Чтобы пробраться к телефону, надо было обогнуть стиральную машину, заваленную ворохом чистого белья, которое постоянно норовило свалиться на пол и превратиться снова в отвратительно грязное белье. Потом надо было убрать с дороги Люсю и отпихнуть две кастрюли, не поместившиеся в мойке. Мойку за это винить не следовало, она и так была заполнена до отказа. Затем уже в коридоре пришлось проскользнуть под сохнущими простынями и не запутаться в них. И только после этого можно было дотянуться до телефона.
    – Алло, – сказала Инка недовольным голосом.
    Голос у нее получился недовольным сам собой – кому приятно извлекать телефонную трубку из-под горы грязных колготок? В трубке же молчали, должно быть решили, что Инка злится, потому что звонок разбудил ее.
    – Да говорите же, – рявкнула Инка, и трубку повесили.
    Чертыхнувшись, Инка пробралась обратно к своей недоеденной булочке. По пути прихватила стакан молока и теперь чувствовала себя почти человеком. Но стоило ей сделать первый глоток, как телефон зазвонил снова. Инка молча вцепилась зубами в булочку, прихватила стакан молока и снова отправилась к телефону. На этот раз она недаром проделала столь трудный путь.
    – Где ты ходишь? – возмутился Дика. Инка высвободила зубы из булочки и застонала. Дика был тем самым приятелем, которому она должна была передать баксы, которых у нее уже не было.
    – Разве мы на сегодня договаривались? – вполне натурально удивилась Инка. – Я этого не помню. Ты все перепутал, мы договаривались на следующую неделю.
    – Какую еще следующую неделю? – не поверил Дика, который вообще был на редкость недоверчивым типом. – Ты говорила про среду.
    – Ну да, – охотно подтвердила Инка – Только на следующей неделе.
    – Так и знал, что ты меня подведешь, – сообщил Дика. – Деньги хоть верни. Я до следующей недели найду себе другого поставщика, а если и не найду, все равно ждать больше не могу.
    – Ладно, – неохотно пообещала Инка, так как расставаться с деньгами, пусть даже и чужими, она не любила. – Заезжай где-нибудь к обеду, а пока я должна отдохнуть.
    Это было сказано для того, чтобы Дика не подумал, будто она ради него готовку затевать станет. После этого Инка отправилась обратно в кухню, где у нее был тайник. Стакан и многострадальную булочку пришлось захватить с собой, чтобы пристроить их в мойку. После чего пришлось забираться на стол, чтобы заглянуть в пенал. Коробка из-под модельных туфель оказалась на месте, деньги – тоже. Инка спустила их на стол и начала рассеянно перебирать. С грустью признаваясь самой себе, что деньги ее не любят, а если даже совершенно случайно попадают к ней, то норовят побыстрее улизнуть к другим хозяевам.
    – И чем я вам не по нраву? – поднося одну бумажку к носу, спросила у нее Инка. Затем отправилась спать.
    Дика приехал раньше обещанного времени и от пельменей отказался. Пересчитав свои денежки и покоробив этим Инку – она даже решила больше с ним дела не иметь, – он смотался, пообещав заглянуть вечером. Но появился он значительно раньше вечера. Инка только успела прилечь и задремать, как он позвонил ей еще раз.
    – Это не мои баксы, – сообщил Дика.
    – Что значит «не твои»? – удивилась Инка. – А чьи же?
    – Не знаю чьи, а только на них на всех стоят одинаковые номера.
    Инка похолодела, но все еще надеялась, что Дика шутит. Бывает же у людей специфическое чувство юмора. Сразу по человеку не видно, а в процессе знакомства выясняется.
    – Деньги фальшивые, – поставил ее в известность Дика. – И сумма не та.
    – Ты же их считал, – едва слышно проговорила Инка.
    – Считал, – слегка смутившись, признал Дика. – Но решил не говорить тебе, что их стало больше в два раза.
    Инка вытаращилась в трубку, пытаясь понять, в чем тут дело. Осознав, что ей это не под силу, она решила уточнить:
    – Ты что, полагал, что у меня тут инкубатор для баксиков, что они у меня плодятся? Ты даешь тысячу, а через две недели у меня уже их две. Лежат себе в коробке и размножаются. Так тебя надо понимать?
    Из Дикиного бормотания можно было понять, что думал он приблизительно так, как Инка и сказала.
    – Ты дурак, – сообщила ему Инка. – Можешь забирать свои баксы и проваливай. Ты хотел купить фальшивые, вот и купил. Чем ты теперь недоволен?
    – А зачем было мне врать, что они мои? – обиделся Дика.
    – Хотела посмотреть, что ты за человек и можно ли с тобой дело иметь. Вижу, что нельзя.
    После этого Инка в сердцах бросила трубку и принялась обдумывать положение, в которое попала. Настоящие баксы надо было возвращать – и не позднее завтрашнего дня. А как их возвращать, если они остались в милиции? Одно утешало, что до завтрашнего дня еще было время. Так как сделать Инка все равно ничего не могла, она снова легла спать, не отключив телефонами уже через какой-нибудь час горько раскаялась в этом.
    – Алло, – снова недовольным голосом сказала Инка в трубку.
    Трубку моментально повесили. Инке это не понравилось, хотя ничего необычного в этом не было. Но спать она больше не могла. Через несколько минут в дверь позвонили, выяснилось, что там стоят два позавчерашних любителя компьютерной музыки. Инка обрадовалась и открыла. Оказалось, что радоваться нечему. Они были настроены на волну, от которой у Инки мурашки по спине побежали.
    – Где твоя подруга, с которой ты вчера была? – спросил у нее один.
    – А зачем она вам? – робко спросила Инка, чувствуя себя с каждым пролетающим мгновением все хуже и хуже,
    – Она в ментовку настучала на него, ночью на деле и взяли, – пояснили ей, а так как с ответом Инка не спешила, то старший, подозрительно глядя на нее, сказал:
    – А не ты ли это все и придумала?
    – Что ты! – Инка так энергично замахала на него руками, что вмиг стала похожа на ветряную мельницу. – Я тут ни при чем. Да и никакая она мне не подруга. Так, встретились случайно лет десять назад.
    – Тогда ты за нее ответишь, – решил младший и шагнул к Инке.
* * *
    Вовремя сообразить, что сейчас будет, Инка не сумела, поэтому очень удивилась, когда ей заклеили рот пластырем и связали руки за спиной.
    – Пока поедешь с нами, а там разберемся. Если ты не виновата, то тебе и бояться нечего, у нас и в ментовке свои люди есть, они врать не станут, – решил утешить ее старший, но у него это плохо получилось, так как Инка, в отличие от него, прекрасно знала: мент, который правдиво изложит бандитам события прошедшей ночи – это погибель ее, а вовсе не спасение.
    Но со связанными руками и залепленным, ртом особого выбора у Инки не было. Она послушно пошла за своими провожатыми, которые, надо отдать им должное, обращались с ней аккуратно и даже следили, чтобы она не свернула себе шею, свалившись с лестницы. У Инки от их заботы кости стыли, так как воображение у нее работало на славу, и она принялась живо прикидывать: для каких же мучений ее берегут? Как назло, возле дома не торчало ни одной старушенции, и. из окон тоже не выглядывал ни один любопытный нос.
    «Ну надо же, – подумала Инка. – Обычно так они гроздьями висят на балконах, переговариваясь о ценах на морковку на Пискаревской овощной базе, а тут словно вымерли. Куда они все подевались-то? За своей возлюбленной свеклой потащились? Тоже мне – нашли время. Пропустили такое зрелище, им бы на несколько дней хватило для обсуждений».
    После этого они поехали на какую-то мрачную свалку, где Инку оставили до вечера в связанном состоянии в каком-то жутком сарайчике под присмотром бомжа, переставшего соображать, что к чему, еще несколько лет назад. Сначала Инка опасалась его на предмет сексуальных посягательств на нее, беспомощную. Но вместе с мозгами бомж явно пропил и все остальное, поэтому на нее он поглядывал без всякого интереса, исключительно как на объект охраны – вроде деревянных ящиков.
    Время до вечера прошло скучно, бомж Инку развлекал, как мог, но Инка была не в настроении восторгаться его жизнеописанием. К тому же в сторожке изрядно воняло, связанные руки болели, а бомж оказался отвратительным рассказчиком, постоянно сбивался, возвращался к уже рассказанному и путал себя с другими действующими лицами. Временами он засыпал, но, к сожалению, ненадолго, поэтому освободиться за это время Инка не успевала. Развязать ее бомж отказывался, так как выглядел значительно более щуплым, чем Инка, и получил по этому поводу строгое указание от Инкиных пленителей.
    Инка подумала о своей сестре и впервые поймала себя на мысли, что сейчас с удовольствием приготовила бы для ребенка нормальный обед и проверила бы ее уроки тоже с удовольствием. Вот до чего дошло. К середине ночи пожаловали мрачные типы, которые, перемежая свою речь отборным матом, сообщили Инке, что в городе с киллерами нечисто. Непрофессионалы берутся за работу и портят, а потом проверенные «старики» попадаются в ловушки, которые менты ставят на тех молодых и наглых.
    – Суются в дело, в котором ни уха ни рыла не смыслят, – посетовал старший. – Таких наказывать надо. А тебя, подруга, мы отвезем в одно местечко, где и поговорим на досуге. Времени у нас будет много, вот ты нам и расскажешь, как же все получилось.
    Инка совсем расстроилась, но так как рот у нее по-прежнему был заклеен, то все переживания остались ее личным делом. Ее снова погрузили в машину, но сделали это уже более небрежно. То ли надоело возиться, то ли узнали что-то такое про нее, что позволяло с ней не церемониться. Инка предположила самое худшее и, видимо, окончательно ударилась в панику. Результатом этого, как ни странно, оказался подъем физических сил. Инка поняла, что рассчитывать ей особо не на кого, стало быть, надо самой приниматься за дело. Чем она и занялась.
    К сожалению, заднее сиденье «Фордов» мало приспособлено для перепиливания веревок. Из него совершенно не торчало никаких острых предметов, просто безобразие какое-то. Инка сто раз успела пожалеть о том, что денежные люди теперь стараются больше не пользоваться отечественными автомобилями, да и автомобили, признаться, уже не те. То ли дело «копейка», из дверей которой во все стороны торчат острые предметы, не поддающиеся классификации, но о которые так было бы удобно перетереть веревку. Увы, и здесь Инке приходилось рассчитывать только на свои силы. Хорошо еще, что она начала на них рассчитывать еще несколько часов назад и несколько ослабила узлы, которыми ее спеленали. Теперь оставалось только окончательно избавиться от веревок и решить, когда бежать.
    – Ты, Инка, нас пойми, – обратился к ней старший. – Нам тебя мучить охоты нет, но ты желала нанять человека, и мы тебе помогли. А теперь этот человек загремел в ментовку. И еще тебе не каждый подходил, а именно узкоглазый. Что за интерес, спросишь, у нас к узкоглазым? А я тебе отвечу. Один молодой да ранний дерьма наворотил, что не расхлебать. Свидетеля, а вернее свидетельницу, которая его видела, не убрал, теперь заказчику либо самого парня убивать, либо просить людей сделать так, чтобы парня не нашли, либо девчонку-свидетельницу заказывать. И к тому же горе-киллер вообще от страха потерялся и начал плести, что и бабу ту не он прикончил. Что он выстрелил и промазал, а кто-то другой за него работу сделал и денег не потребовал. Парню сутки дали, чтобы одумался, а тут еще ты, Инна, со своими просьбами. Мы тебе помогли, а что вышло? Зачем же ты нас подставила? Теперь нам с тобой решать придется.
    Если они надеялись таким образом Инку успокоить, то достигли прямо противоположного эффекта. Инка решилась бежать немедленно, не дожидаясь какой-то там остановки. Что ей скорость под сто пятьдесят, если надежды на спасение все равно нет. Пользуясь тем, что бандиты сидели на переднем сиденье и так были уверены в себе, что не потрудились заблокировать двери, Инка перекатилась к двери, открыла ее и выпрыгнула в ночь. Полет был бы даже приятен, если бы не мысль о скором приземлении, которое вскоре и последовало; Инка же получила возможность передохнуть от всех треволнений.
* * *
    Я, в отличие от Инки, проводившей утро в хлопотах, проснулась, только когда ко мне заглянула мама, чтобы пообщаться перед уходом на работу.
    – Пока тебя не было, – сообщила она мне, – звонила Зоя, рассказала, что милиция наконец-то пришла к выводу, что убийство и в самом деле заказное. Теперь, прикинув материальные возможности всех подозреваемых, они перевели Зою в разряд свидетелей.
    – А кого они теперь подозревают? – поинтересовалась я.
    – Вериных деловых знакомых, с которыми та крутила деньги. Курица на сковородке, рис в холодильнике, а грушу я тебе вымыла и оставила на столе, поешь обязательно, – проинструктировала меня мама. – И закрой за мной дверь.
    Дверь я закрыла и снова легла спать. Надо было восстановить силы после двух беспокойных ночей. Мне показалось, что я только прилегла, как возле двери раздался скрежет: кто-то ковырялся в замке. Не успела я толком испугаться, как выяснилось, что мама передумала и сейчас меня отвезут к бабушке. Там я буду под присмотром, и ей (моей маме, а не бабушке) будет спокойнее. Для этой цели мама уже и такси поймала. Пришлось вставать, одеваться – и все второпях, так как шофер, которого мама притащила к нам, очень нервничал и торопился. Хорошо еще, что он был маленький, кругленький, белобрысый и с круглыми голубенькими глазками, то есть ни капли не напоминал убийцу.
    До бабушки мы доехали благополучно, тетка буквально за минуту до нас выехала в Миньково, куда ее неожиданно вызвали, даже свой любимый кофе пить не стала. В Миньково у них институтское хозяйство, они там опыты ставят, а те не ставятся, если над ними день и ночь не стоять. Вот и приходится всему институту по очереди мотаться в Миньково, чтобы следить за капризными опытами. Бабушка сказала, что выйдет на пять минут в магазин, пусть мама посидит со мной. Но стоило ей уйти, как мама вспомнила, что у них сегодня совещание, на котором ей предстоит делать доклад. Вспомнив про это, она помчалась догонять нашего таксиста, а я наконец смогла лечь спать. Но только я вытянулась на диване и немножко заснула, как послышался шорох возле двери. Решив, что это мама что-то забыла, я помчалась открывать. Даже когда я справилась с замками на первой двери и распахнула ее, меня так и не осенило спросить, кто там. Однако звуки, доносившиеся из-за двери, были достаточно подозрительными, чтобы я не стала открывать и вторую дверь, за которой молчали и только пыхтели. Даже когда такое слышишь в телефонную трубку, дрожь пробирает, а тут я себя почувствовала так, словно меня целиком засунули в морозильную камеру. И тут меня все же осенило: ведь в двери есть глазок и в него можно посмотреть, а не дожидаться, когда мне из коридора соизволят ответить. Однако это в голове все было так просто, на деле же мои конечности отказывались шевелиться, и на то, чтобы с ними договориться, у меня ушло почти полминуты. В тот момент, когда я, повинуясь вполне простительной человеческой слабости – любопытству, подтянулась-таки к глазку, раздался щелчок и прозрачное стеклышко вылетело вон, засев в противоположной от меня стене.
    Я взвизгнула и отпрыгнула от двери подальше. Решив, что этого мало, я поспешно захлопнула и вторую дверь, и сделала это очень вовремя – в следующее мгновение она содрогнулась от чего-то в нее ударившего. Я снова заперла все замки и призадумалась.
    – Там явно не мама, – пробормотала я, похлопывая себя ладонью по щекам.
    Падать в обморок сейчас – некстати. Поухаживать за мной все равно было некому. И нечего пугаться, и так едва соображаешь от страха, говорила я себе. Наружную дверь несколько раз сильно дернули, и я завопила:
    – Убирайтесь, а то я милицию вызываю, у меня тут рация.
    Никакой рации у меня и в помине не было, а если бы и была, я все равно не знала, как ею пользоваться, но мой вопль подействовал. Дверь больше не трогали, и через некоторое время я смогла собраться с силами и осмотреть ущерб, нанесенный квартире. Первым делом я обследовала стену, в которую, по моим расчетам, должно было вонзиться стеклышко из дверного глазка. К моему удивлению, оно валялось тут же, возле двери.
    – Что же тогда в стене? – спросила я у самой себя и направилась к стене.
    Там была аккуратная дырочка от пули. Сама же пуля сидела глубоко в стене, и выковыривать я ее не стала. Какое мне до нее дело? Я не эксперт, чтобы в пулях разбираться. Мне вполне достаточно того, что она там есть и со временем появятся люди, которым она, возможно, доставит немало радости. Я ничуть не сомневалась: вторая засела в нашей второй двери, но ее я трогать тоже не стала – из скромности и по той причине, что стрелявший мог еще торчать под дверью. Последнее соображение заставило меня проковылять к телефону и набрать номер отделения милиции. Мне даже не пришлось звонить в справочное или лезть в «Желтые страницы»: номер нашего телефона отличался от номера милиции всего на одну цифру, и уж ее-то я смогла запомнить. Тот факт, что у бабушкиного отделения милиции, куда и следовало позвонить, был другой номер, меня не смутил.
    – У меня за дверью стреляют, – пожаловалась я в трубку.
    Они сразу же стали спрашивать адрес и мою фамилию, как будто это было так важно. Никакого сочувствия в их голосе я не услышала.
    – Давно стреляют? – поинтересовались. Я прикинула и сказала, что уже минут пять, но сейчас вроде угомонились. Потом добавила: если они еще немного провозятся, то приезжать уже не потребуется, потому что убийца уйдет; а приезжать только ради того, чтобы убедиться в правдивости моих слов, не стоит. Попутно я радовалась, что бабушкино отделение милиции и мое собственное – это два разных отделения, значит, толстый майор мне не страшен. Радовалась я недолго, только до их приезда. Потому что оказалось: в моем отделении служит его брат-близнец. Открывать им я сначала отказалась, так как приехали они, на мой взгляд, слишком быстро и вполне могли оказаться никакими не милиционерами, а пособниками того самого типа, который палил по моей двери. Для того чтобы проникнуть в квартиру, они могли измыслить такой хитрый план и даже переодеться в милицейскую форму.
    – Гляньте в окно и увидите, что там стоит наша машина, – посоветовал мне один из приехавших.
    Но к этому времени моя паранойя разыгралась со страшной силой, и на их предложение я ответила: вполне вероятно, это машина милиционера, который приехал в гости к подруге или к своей маме на завтрак, а к ним она, машина, не имеет ни малейшего отношения. Переговоры зашли в тупик, пришлось звонить соседке и просить ее выйти и удостовериться в том, что это – действительно милиция. Соседка была бравой теткой, работала хирургом и потому ничего не боялась, даже преступников, переодетых в милиционеров, даже просто милиционеров. Пока я дышала под дверью, она проверила у них удостоверения и нашла, что все в порядке. Только после этого я решилась открыть дверь, да и то сама же еще поражалась своей отваге.
    – Что у вас случилось? – проворчал один из визитеров, оказавшийся и в самом деле милиционером.
    – Здесь стреляли, – с гордостью сообщила я. – Сначала в меня, правда, не сегодня, зато несколько раз. А сегодня – в дверь. И тоже не один раз.
    Милиционер присвистнул и повертел головой, словно воротничок форменной рубашки вдруг стал ему тесен. Лицо у него при этом покраснело, и вообще, создавалось впечатление, что он с трудом удерживается от хохота.
    – Значит, стреляли? – уточнил он. Видя, что мне не верят, я очень обиделась.
    – Зайдите и посмотрите, – пригласила я всю компанию в квартиру, чтобы они смогли насладиться зрелищем.
    Они зашли и уставились на стену. Интересно, что они там ожидали увидеть? Может быть, пятно от взбитых сливок или орехового крема? Во всяком случае, мой собеседник как-то странно дернулся и снова присвистнул.
    – И давно это у вас тут?
    Более глупого вопроса он, на мой взгляд, задать не мог. Я и так закипала, а тут и вовсе почувствовала себя забытым на плите чайником, полным крутого кипятка.
    – Да говорю же, – взвыла я, – в меня только что стреляли. И через несколько минут я вызвала вас.
    – Вы же говорили, что стреляли в дверь?
    – В дверь, – подтвердила я тоном, каким разговаривают с совсем уж безнадежными кретинами. – Но попасть хотели в меня. Потому что вряд ли кому-то настолько досадила моя дверь, чтобы в нее палить.
    – И кто? – снова поинтересовался мой собеседник.
    Я посмотрела на его погоны, оказалось – старший лейтенант. Как он до этого звания дослужился, ума не приложу. Дают же всяким тупицам должности, а потом честные люди страдать должны.
    – Не знаю, – смирившись с неизбежным, ответила я. – Правда, несколькими днями раньше в меня тоже стреляли, но и тогда не попали. А через час в том же месте убили совсем другую женщину. Но я не могу поручиться, что мой убийца и ее убийца – это одно и то же лицо. Может быть, в нее стрелял другой человек, потому что мой все время мазал. Поэтому я и осталась жива.
    – А вашего можете описать? – спросил старший лейтенант.
    – Могу, – покорно кивнула я и приступила к описанию.
    – Да... – протянул милиционер, – такого надолго запомнишь. Что-то похожее я уже слышал, и совсем недавно. Не помнишь, кто нам эту хохму рассказывал? – обратился он к своему коллеге – тот в это время деятельно расковыривал стенку, пытаясь извлечь пулю.
    – Так из двадцатого Петрович, он и рассказывал, – ни на секунду не отрываясь от своей вредительской деятельности, отозвался коллега.
    – Точно! – обрадовался мой лейтенантик. – Вы, девушка, со своим рассказом опоздали. Этот киллер в названный вами вечер уже стрелял в одну девушку и пристрелил какую-то тетку, которая еще оказалась подругой тетки этой девушки. Так что в вас он стрелять не мог, занят был. Придумайте кого-нибудь другого.
    – Никого я вам в угоду придумывать не стану, – возмутилась я. – Тоже мне – нашли сказочницу. Я говорю, что на самом деле было. А та девушка, про которую вам рассказывали, я и есть.
    Лейтенант уставился на меня и еще раз протяжно свистнул. Должно быть, ему про меня еще что-то рассказали, потому что интереса в его глазах значительно прибавилось, а вот служебного рвения я там не обнаружила.
    – Вы меня охранять будете? – напрямую спросила я. – Видите же, что этот придурок не унимается. Самой мне с ним не справиться.
    Я не стала распространяться по поводу того, что я пыталась, но у меня ничего не получилось, хоть мы и спасли Инкиного папашу. Я рассудила: мой лейтенантик с Инкой, скорее всего, не знаком, а значит, и ее папа ему глубоко безразличен. Поэтому и нечего похваляться. Пусть считает меня беспомощной и беззащитной, может, сердце у него (или что у него там вместо сердца) дрогнет, и он выделит мне охрану.
    – Кто же вас охранять будет? – искренне поразился мой лейтенантик. – У нас людей нет. И потом, вам выгодней посидеть дома, а для этого охрана не требуется. Потому что на улице вам никто все равно стопроцентную гарантию безопасности не даст, даже если вы целый полк телохранителей наймете. Поэтому сидите дома, здесь вы в полной безопасности.
    – Как же в безопасности, если он по двери палит? – удивилась я.
    – А вы уверены, что это был он? – с глубокомысленным видом почесал лоб лейтенант.
    Я в ответ покачала головой, не вполне улавливая суть вопроса.
    – То-то и оно, – наставительно сказал лейтенант.
    – Да какая разница!? – взвилась я. – Какая мне разница, кто в меня стрелял? В меня стреляли в садике, потом на рынке, а сегодня – вообще дома. Я теперь и дома не в безопасности, ясно вам?
    – Тогда вам надо куда-нибудь уехать, – миролюбивым тоном проговорил лейтенант. – Ну все, пули мы у вас изымаем. Надеюсь, они вам ни к чему? Показания ваши я записал, будем работать. Если надумаете уезжать, то сообщите мне или майору Жиркову, чтобы мы были в курсе. Но лучше сидели бы дома. Поставьте себе железную дверь или поменяйте замок и сидите себе дома. Для вас это – самое лучшее.
    «Лучшее? – размышляла я, когда они убрались. – О себе беспокоишься, чтобы свидетель под рукой всегда был».
    Таким размышлениям я предавалась несколько часов кряду и в конце концов довела себя до того, что твердо решила насолить противному лейтенанту и назло ему куда-нибудь уехать, разумеется, не поставив его в известность. Мне казалось, что это будет вполне достойной для него карой. Оставалось только придумать, куда уехать. С этим возникли трудности. Родственников в других городах было не так уж много, и вряд ли они с восторгом отнесутся к тому, что я поселюсь у них на несколько недель – и то при самом благоприятном раскладе. А моего киллера могут ловить все лето. Так что – мне все три месяца терзать ни в чем не повинных родственников своим присутствием? И потом, в городах жизнь дорогая, а за границей – и того дороже. Зарплату нам выдали недавно, и я ее как-то очень быстро умудрилась потратить. Я же не рассчитывала, что моя жизнь так круто переменится и мне придется ехать на край света, чтобы только остаться в живых.
    Итак, столицы отпадали. А жаль, я всегда считала, что надежнее всего спрятать дерево в лесу, книгу в библиотеке, а нитку в платье. Ищите хоть до старости, а нужной не найдете. Но денег на столицы не хватало, пришлось подумать о деревнях, желательно спрятанных поглубже. Родственников в таковых я вообще не смогла вспомнить.
    Продолжая ломать голову над тем, куда бы поехать, я стала набирать Инкин номер в надежде, что она меня чем-нибудь порадует.
    – А Инны нет дома, – жалобным тоном сказала Наташка. – А я еще не обедала и почти не завтракала.
    – Свари пельмени, – посоветовала я. – Открой на всякий случай окна пошире, чтобы на помощь звать, если придется, и смело приступай к эксперименту. А куда делась твоя сестра?
    – В записке написано, что ей позвонили и она ушла, – по-прежнему жалобным голосом сообщила Наташка; судя по всему, идея с пельменями пришлась ей не по душе.
    – Скажи, чтобы позвонила мне, как только вернется. У меня для нее новости, – строго сказала я Наташке.
    Промаявшись еще немного, я принялась звонить своим ближайшим родственникам в надежде на то, что у них найдется пара-тройка хороших знакомых или, наоборот, не очень хороших знакомых, но к которым я могла бы поехать. Или они вспомнят кого-нибудь из наших дальних родственников, про которых я сама забыла. Бабушка, до которой я добралась первой, ничем мне помочь не смогла. Все ее знакомые уже переселились в лучший мир, а туда мне как раз отправляться совершенно не хотелось. Зато она припомнила, что у моего дедушки оставались родственники в Окуловке, но тут же призналась, что сама не решилась бы к ним сунуться.
    Тетка имела подругу в Рязани, но у нее, как на грех, только что родился ребенок, то есть не у нее, а у ее старшей дочери, но так как жили они все вместе, то это было одно и то же. Все вместе – это младшая дочка подруги, муж, муж старшей дочки, сама старшая дочка и ее ребенок. А еще были бабушка и дедушка мужа, которые пока что жили вместе с детьми в двухкомнатной квартире. Услышав про это, я сама отказалась ехать в Рязань и попросила тетку подумать еще немного. Она напряглась и предложила поехать на турбазу в Лосеве. Турбазу я отбросила сразу же; по моему мнению, турбазы – это самые что ни на есть рассадники криминальных типов вроде моего киллера. Убийства на природе меня с детства не привлекали, вероятно, вследствие того, что я понимала: незнакомым людям придется куда-то меня перевозить, вызывать машину, бежать звонить на почту, договариваться с властями, в общем, брать на себя кучу хлопот. Моя природная деликатность запрещала мне поступить так с незнакомыми и ничем мне не насолившими людьми.
    Потом я позвонила папе, но у него родственники нашлись только на Кавказе. С одной стороны, это было неплохо, но, на беду, именно в том местечке, где жили его родственники, шли боевые действия, и добраться туда не было возможности. Разве что меня сбросили бы с самолета на парашюте под видом гуманитарной помощи. Мама сразу же предложила поехать в несколько мест, но сама предупредила, что больше недели меня там не вытерпят. Васю я сумела выловить только поздним вечером, и он предложил мне отправиться в какую-то глухую деревню, где у его приятеля имелся домик. Приятель жил в нем несколько дней в году, так как имел еще несколько домиков в более приятных местах, поэтому я могла пользоваться им сколько моей душе угодно. Правда, в деревне не было магазина и телефона, а горячая вода имелась только в бане, если ее предварительно истопить, но это – не очень страшно.
    – Вскопаешь огород, посадишь картошку, сейчас самое время для этого, – заявил Вася. – Там все ее сажают. И еще капусту, редиску и репу. Иначе есть будет нечего, в магазине там только хлеб и шоколадные батончики продаются. Причем хлеб не каждый день.
    Про огород он зря сказал, я несколько приуныла, потому что копать землю – вовсе не мое призвание.
    Но, на худой конец, сгодилась бы и деревня. Вася пообещал навести справки, а я поплелась собирать вещи, которые могли мне пригодиться в моей дальнейшей жизни. Оказалось, что ничего из того, что я привыкла считать ценным, мне не пригодится. Духи и косметика, модные тряпки и современная техника могли спокойно оставаться дома. Тащить их за тридевять земель с тем, чтобы они там пылились в уголке, у меня охоты не было. Неожиданно я вспомнила, что Инка мне так и не перезвонила. Обругав Наташку за забывчивость, я сама набрала номер. Но к телефону подошла все та же Наташка и, печальная, сообщила: Инна еще не возвращалась, а пельмени она так и не сумела сварить, они почему-то прилипли к кастрюле, и по квартире почему-то разнесся подозрительный чад.
    – Так и должно быть? – поинтересовался бестолковый ребенок.
    Я ее заверила, что она делала все правильно, только пусть теперь возьмет другую кастрюлю и перед тем, как поставить ее на огонь, пусть нальет в нее воды до половины, а через десять минут (засечь по часам) положит в нее пельмени. Я обещала перезвонить и проконтролировать ситуацию. Через полчаса Наташка сказала, что она наконец-то сыта и Люся тоже, а Инки до сих пор дома нет. Я посоветовала ей снять кастрюлю с плиты и ложиться спать, оставив старшей сестре записку возле телефона, чтобы она позвонила мне сразу же, как появится.
    Затем я пошла взглянуть на новую дверь, которую папа ставил собственноручно. Папа у меня башковитый, чертит всякие инженерные сооружения, и они стоят десятилетиями, но, честное слово, дверь ему лучше было бы поручить кому-нибудь другому. Ставил он ее уже часов пять, шум стоял на весь дом, а дверь все упрямилась, новые замки тоже проявляли норов. К полуночи дверь все-таки была установлена, но при этом между ней и косяком образовались странные щели, в которые при желании можно было засунуть ломик или даже подложить бомбочку. Последний факт меня смущал более всего. Но мы все дружно решили, что Слава вернется с ночной смены и все исправит, хотя папе мы, понятное дело, об этом не сказали.
* * *
    А с Инкой было неладно. В два часа ночи она все еще домой не вернулась, в три и четыре – тоже. Зато в пять часов мне позвонили и поинтересовались, знаю ли я ее. Я сказала, что знаю, потому что меня всегда учили говорить правду.
    – Она просила вам позвонить, – вещала в трубку какая-то взволнованная женщина. – Мы нашли ее на Мурманском шоссе, она лежала на дороге, а ваши телефоны были у нее в записной книжке.
    Затем в трубке послышались какие-то помехи, и связь прервалась. За это время я успела сообразить: если Инка просила мне позвонить, то, скорее всего, она жива. Иначе было бы странно. После этого я почему-то заволновалась еще сильней и с трепетом начала ждать повторного звонка, который бы мне объяснил, почему Инка ранним утром разлеглась на шоссе вместо того, чтобы спать у себя дома. Звонка не последовало, и через полчаса до меня дошло, что Инка, похоже, пострадала из-за наших с ней проделок. Думать так было очень неприятно, и чем дольше я думала, тем неприятнее становилось. К тому времени, как рассвело, я окончательно пришла к выводу, что мне надо сматываться из города. Но сначала неплохо было бы повидать Инку, чтобы забрать ее с собой, если это возможно. Все-таки вдвоем веселей.
    Я тут же принялась обзванивать больницы, чтобы выяснить, в какой лежит Инка. Но не успела я обзвонить и половину списка, как Инка объявилась собственной персоной у меня на пороге.
    – Меня с того света вытащили, – сообщила она.
    Для вернувшейся с того света выглядела она неплохо, только голова была обмотана толстым слоем бинта. И вот с этой головой у нее явно что-то случилось, потому что прямо с порога она предложила мне ехать с ней в монастырь.
    – Куда? – вытаращилась я на подругу.
    – В монастырь, – с невозмутимым видом повторила Инка. – Куда во все века стремились обиженные и скорбящие.
    – Ну хоть в мужской? – с надеждой спросила я, но Инка сурово покачала головой.
    В мужской она ехать отказывалась, потому что греха боялась. С ней явно что-то произошло.
    – Может, перед монастырем ты немного подлечишься? – нерешительно проговорила я.
    – Я много думала и поняла, что все мои несчастья от мятущегося духа, а его в больницах не лечат, – поведала Инка и добавила:
    – К тому же в больнице меня мигом найдут.
    В этом уже был какой-то смысл, но все-таки я спросила:
    – А как же Наташка и Люся?
    – Люсю можно взять с собой, а Наташку пристроить к кому-нибудь из наших одноклассников. Я уже почти договорилась со Светкой. У нее у самой ребенок, так что ей все равно. А из города мне уехать срочно надо.
    У меня была та же ситуация. Я поведала подруге о своих проблемах, а она поделилась своими. В общем, мы поняли, что монастырь – самое для нас подходящее место. Оставалась, правда, маленькая неясность: пустят ли нас в этот монастырь, который нам так нужен? Но этот вопрос Инка предложила урегулировать на месте.
    – Не смогут они нас выгнать на ночь глядя, – твердила Инка. – Им их вера не позволит.
    Я высказалась в том смысле, что на ночь глядя, может быть, и не выгонят, а вот с утра пораньше – вполне могут.
    – А мы скажем, что денег у нас нет. Женщины знаешь какие экономные, они не захотят дать нам денег на дорогу просто так, а потребуют, чтобы мы отработали, а мы уж постараемся растянуть эту отработку подольше, – развеяла мои сомнения Инка.
    Оставалась лишь проблема дороги. Экскурсия, какие в избытке предлагают в храмах нашего города, отпадала. Там стоимость обратного проезда входила в билет, и всех экскурсантов заталкивали в автобус по счету. Но, с другой стороны, мы знали не так уж много женских монастырей, хотя и предполагали, что в Иерусалиме должен быть хотя бы один, но туда – далековато. В итоге мы сошлись на Пюхтинском женском православном монастыре, который располагался в Эстонии. Вообще-то он находился почти на границе, но только почти. Поэтому мы решили ехать туда на автобусе вместе с паломниками, но в монастырь не идти, вернее, идти, но после окончания экскурсии спрятаться где-нибудь и дождаться отъезда нашего автобуса.
    – Надо сходить на подворье, и там нам расскажут про ближайший автобус, – сказала я.
    Инка вытаращилась на меня, и стало совершенно ясно: слова «подворье» в ее словаре не было, а если оно и имелось, то в каком-то ином значении.
    – И где это? – осведомилась Инка.
    – На Петроградской стороне, на берегу речки Карповки, – просветила я подругу. – Что-то типа филиала монастыря в больших городах или просто городах.
    – А-а... – с облегчением вздохнула Инка, сообразив, что не надо ехать куда-то за город и разыскивать там среди весенней распутицы таинственное подворье. – Теперь понятно. Ты и сходишь.
    Идти мне решительно не хотелось, но пришлось, так как я понимала, что Инкина забинтованная внешность вызовет ненужные вопросы и подозрения. Встретили меня там ласково, билеты продали и время отправления автобуса сказали. Ехать предстояло на следующий день. Мы бы поехали сразу же, но все места оказались заняты.
* * *
    Тем временем толстячок-майор, наш хороший знакомый, сидел у себя в кабинете, ел булочку с сосиской и размышлял о том, как бы ему похудеть. Собственно, худеть ему вовсе не хотелось, но страшно хотелось повышения, а в этом, он был уверен, ему страшно мешала его внешность и фамилия. Собственно, внешность плавно вытекала из фамилии – Жирков. Из-за нее процесс знакомства всегда представлял для майора настоящую муку. Словами не описать, какие страдания доставляла ему эта фамилия. Вечно его дразнили «жирдяем», а то еще и похуже; и даже ласковые прозвища, которыми его одаривали влюбленные девушки, а потом и жена типа: «пончик мой жирненький», «поросеночек» или «пухлячок», заставляли бедного майора ежиться. И на службе Жиркову приходилось постоянно ловить на себе взгляды начальников, в которых явственно читалось следующее: такую морду не отъесть на одну милицейскую зарплату...
    Сегодня к обычным неприятностям майора прибавилась еще и необходимость создать видимость хоть какой-нибудь деятельности по раскрытию убийства, произошедшего у него на участке. Майор занимался им уже пятый день и чувствовал, как постепенно начинает ненавидеть всех, кто был к нему хоть как-то причастен. Но больше всего майору доставалось от семейки, обнаружившей труп. Все они несли полную околесицу и вдобавок изводили просьбами приставить охрану к их дочери, внучке и племяннице. Делать этого майору не хотелось по двум причинам: во-первых, он не верил ни в каких киллеров у себя на подведомственной территории; а во-вторых, в отличие от своих коллег, был убежден, что это чисто бытовое убийство. Однако бытовые преступления расследуются легче всего, когда имеется много действующих лиц. Кто-нибудь обязательно проговорится, но в этот раз майору не повезло, он наткнулся на глухую стену непонимания. Да, убитую все дружно ненавидели, но убивать ее тем не менее, по словам очевидцев, в ближайшие годы никто не собирался.
    – Руки марать о такую противно, – выразила общее мнение бойкая старушка, доводившая майора до умоисступления своими бесконечными просьбами обеспечить охрану внучке.
    К тому же единственная свидетельница, с которой бедный майор мог общаться без нервного колотья в боку и резей в желудке, заявила, что она вынуждена выехать на неопределенное время из города, якобы по служебной командировке. Майор, понятное дело, навел справки. В институте, где работала главная свидетельница, подтвердили ее слова, но она там была вторым человеком после директора, попробовали бы они не подтвердить, живо бы с работы вылетели.
    В конце концов майор решил, что ее поездка – очень даже полезна для следствия. Вдруг эта дамочка, доктор наук, на самом деле никакой не доктор наук, а маньячка. Может, именно теперь, по весне, она и начнет приканчивать всех направо и налево? Ведь всем известно, что в весенне-осенний период родственникам психически больных людей следует остерегаться ухудшения их состояния. Конечно, ученая дамочка не производила впечатления больного человека, наоборот, она выглядела самой нормальной в семье, но именно это и настораживало майора. Поэтому он позвонил в Пензу и попросил тамошнего своего знакомого сообщить ему незамедлительно, если тот обнаружит какие-то загадочные события в своем городе за то время, что там будет пребывать эта командированная дама.
    Отъезд дамы положил начало повальному бегству свидетелей. И если первая хотя бы сочла нужным объявить о своем отъезде, то остальные старались слинять незаметно и, что хуже всего, в неизвестном направлении. Второй исчезла племянница отбывшей в Пензу ученой дамы. На все попытки выяснить, куда именно она отправилась и когда ее можно ждать обратно, родственники отвечали обвинениями: мол, майор, ничего не сделал для охраны их сокровища; и еще намекали, что неплохо было бы оплатить расходы за установку новой двери и замка. Последнее расстраивало больше всего: платить за чужие двери, которые к тому же он не ломал, майор не любил. К счастью, расстрелянная дверь случилась не в его дежурство, и он мог злорадно потирать руки, в душе только завидуя, что там обошлось без трупов, а стало быть, и особо крупного расследования по поводу двери проводить никто не собирался.
    Третьим исчез сын убитой.
    – Просто не представляю, что на него нашло! – горестно восклицал муж убитой и отец сбежавшего. – Он мне ничего не говорил.
    Это выглядело тем более странно, что у сына – они с отцом жили душа в душу – были на носу экзамены в институте, от которых он избавился, взяв «академку», и похороны матери, от которых он уж никак не мог избавиться. Поэтому на кладбище его еще видели, а потом он исчез, не сказав даже родному отцу, куда отправляется и где его искать. Оставил только объяснительную записку, адресованную невесте; причем объяснения были настолько туманными, что материалиста майора они никак не могли удовлетворить. Жирков прочитал записку несколько раз, но ничего не понял. Разве что убедился в том, что в этом деле чокнутых гораздо больше, чем преступников.
    – А вам ваша жена в день убийства не говорила, куда она собирается пойти вечером? – спросил майор у мужа убитой, и это был весьма резонный вопрос.
    – Почему же не говорила? Говорила! – воодушевился муж. – Сказала, что пойдет на деловой ужин, что провожать ее не надо, она возьмет машину. Только никакой машины она не брала, я потом заглянул в гараж, Верина машина стояла на месте.
    – А с кем у нее был ужин?
    – Как с кем? У Веры были обширные знакомства по бизнесу, вот с кем-нибудь из них она и встречалась, – ответил супруг, наливая себе пятую (только за время разговора с майором) стопку янтарного коньяка.
    В итоге майор остался наедине с многочисленными деловыми знакомыми убитой и смог вплотную заняться их проработкой. Для всякого другого они представляли бы богатый урожай, почти за каждым наверняка числилось какое-нибудь правонарушение, но – увы! – майор не занимался уклонением от налогов и прочими экономическими преступлениями. И все же копать среди них, стараясь найти привязку к пистолету или киллеру, стали бы многие, но только не майор. Он не славился среди своих коллег прытью, зато когда требовалось чутье, то ему не было равных.
    И это самое сыщицкое чутье твердило майору: убийство совершено не профессионалом, а дилетантом, которому просто чудовищно повезло, поэтому искать среди деловых людей почти бесполезно, они с дилетантами не знаются. То есть кое-что накопать можно, но сил на это уйдет многовато, а силы свои майор понапрасну тратить не любил.
    В итоге Жирков сосредоточился на сыне убитой и ее муже. По отзывам знакомых, которые в личной жизни убитой разбирались немногим хуже, чем в своей собственной, муж у нее был полным тюфяком, сын – тоже, так что вертела ими она, как хотела. И майор воодушевился, он по опыту знал, как легко затюканные сыновья попадают под влияние своих волевых подруг и как быстро происходит эта замена. Требовалось одно: чтобы нашлась девушка с сильным характером и чтобы эта девушка захотела заняться маменькиным сынком. В итоге майор откопал среди Лешиных сокурсников девушку, которую звали Светлана и которая отвечала всем требованиям за исключением одного: она отказывалась признать, что у нее имеется хоть капля интереса к Леше. Тем не менее все сокурсники утверждали, что частенько видели их вместе.
    Светлана не была красавицей – подбородок у нее для девушки был тяжеловат, а нос слишком длинный, зато имелись длинные густые локоны, которые роскошной пелериной рассыпались по ее плечам. Холодные же серые глаза Светланы внимательно изучали собеседника, пока он пытался наладить с ней контакт.
    – Как же так? – пытался урезонить майор строптивую девушку. – Все уверяют, что вы с Лешей постоянно вместе, а вы говорите совсем другое...
    – Не нужен он мне, – проронила девушка. – Вы больше слушайте наших сплетников, они и декана с первокурсницей поженят, если увидят, как она его ждет возле деканата. И напрасно бедняжка будет объяснять, что зашла за ведомостью. А с Лешей иногда было интересно поговорить, в том смысле, что он умел слушать. Мама, должно быть, приучила.
    – А вы и с мамой его знакомы? – с невинным видом поинтересовался майор.
    Но девушка взглянула на него так, словно удивлялась: как это некоторые умудряются дожить почти до сорока лет и дослужиться до майора, а ловушки ставят так неуклюже?
    – Маму я его видела несколько раз. Она неожиданно появлялась рядом с нами, когда мы сидели в институтском скверике. Всякий раз она при этом страшно удивлялась неожиданной встрече, а мне казалось, что она за нами долго подглядывала, прежде чем появиться. Но я сразу поняла, что Леша у нее полностью под каблуком, мне его даже жалко становилось – таким он делался при ней маленьким и тихим, но маму очень любил. Думаю, что ему пришлось бы тяжело, если бы он решился жениться, мама точно бы начала искать ему невесту по своему вкусу.
    – А у вас, стало быть, никогда не возникало желания выйти замуж за Лешу? – поинтересовался майор.
    Светлана подозрительно покосилась на него, пожала плечами и неожиданно засмеялась:
    – Да вы что! Меня его мама возненавидела с первой же минуты. Она ничего не говорила, но, знаете, женщины такое чувствуют. У меня даже мелькнула мысль позлить ее и закрутить с Лешкой настоящий роман, но потом подумала, что пострадает в первую очередь он, а его мне обижать не хотелось.
    – Вы ответьте, – настаивал майор, – если бы у Леши не было такой мамы, то вы бы согласились за него выйти?
    – Неловко как-то об этом говорить с милицией, но у нас с Лешей ничего не было. Я подозреваю, что он вообще с девушками до меня наедине не общался. Он даже за руку меня подержать стеснялся, а уж о том, чтобы предложить мне свою собственную руку и сердце в придачу, да еще без одобрения мамы, – о таком и помыслить смешно. И если начистоту, то я не хотела бы выйти за него замуж, потому что это автоматически заставило бы меня общаться с его мамой.
    "Умна, – подумал майор. – И не подкопаешься. Полная откровенность. Если это она убила, то доказать будет трудненько. Надо искать Лешу, может, он окажется послабей и расскажет нам что-нибудь интересное про то, как проводит его подруга свое свободное время. Хотя вряд ли она посвятила бы его в свой замысел, так как трудно ожидать, что сын с горячностью одобрит убийство матери.
    – Да и если бы Леша серьезно ко мне относился, – продолжала тем временем Светлана, – то он бы мне обязательно сообщил, куда отправился, и позвал бы с собой. А так вы видите? Мы просто общались, как общаются люди, которые вынуждены много времени проводить вместе. Так что наш роман существовал только в головах наших сокурсников.
    Майор все-таки поинтересовался, что Светлана делала в вечер убийства, и услышал:
    – Ничего не делала. Сидела дома и готовилась к экзаменам. Родители тоже были дома, и еще соседка двадцать раз забегала, у нее что-то с трубой случилось, и она почему-то считала, что это мы виноваты. Знаете, бывают такие склочные люди, когда им скучно, начинают травлю окружающих.
    Майор на всякий случай пообщался с соседкой, которая действительно оказалась пренеприятнейшей особой. Узнав, что Жирков из милиции, она завалила его перечнем соседских правонарушений.
    – Я тут с шестьдесят третьего года живу, так что всех знаю, – с гордостью сообщила склочная тетка. – Спрашивайте про любого, расскажу вам все, как есть. Сплошные пьяницы и наркоманы здесь живут.
    – Да, – вежливо согласился майор, – с соседями вам не повезло. Но неужели нет ни одного нормального семейства. Я тут разговаривал с вашими соседями сверху, так они мне показались вполне достойными людьми. Девочка у них очень славная, за учебниками сидела, должно быть, учится.
    – Учится, – весьма неохотно признала бабка; чувствовалось, что говорить добрые слова об окружающих у нее с непривычки плохо получается. – Дома сидит постоянно. И чего сидит. Девица молодая, пошла бы погуляла. Так нет же. Тут у меня трубу прорвало, эти соседи сверху кран перекрыли, а потом воду дали, так ее и прорвало. Я и «аварийку» вызывала, они велели узнать, дома ли соседи сверху. Так я к ним три раза бегала, пока «аварийка» ехала. Тоже мне – «аварийка», утонуть можно, пока они приедут.
    Тут соседка переключилась на службы срочной помощи. Досталось и пожарным, и «Скорой», и милиции. Майор молча слушал, но не потому, что ему нравилось слушать, а просто не видел возможности заткнуть рот противной бабе. Наконец в ее монологе проглянула брешь, и майор тут же попытался вернуть беседу в интересующее его русло.
    – Так и что же оказалось с трубой? И в самом деле соседи виноваты?
    – «Аварийка» сказала, что у них все в порядке, – неохотно признала бабка. – Но они наверняка все привели в порядок, пока я к ним несколько раз бегала. То-то мне все время мать открывала, а дочка головы даже от учебника не поднимала, как будто ее это и не касается вовсе. Притворялась, понятное дело, а папаша их в это время следы в ванной ликвидировал. Я потом к ним еще раз зашла, уже «аварийка» уехала, папаша смог наконец из ванной выйти, а дочка так и сидела над уроками. Вот ведь бывает же, что вся усидчивость досталась девчонке, а парень из соседней квартиры – полный оболтус. Связался с наркоманами и целыми днями музыку слушает.
    Тут майор почувствовал, что если еще хоть ненадолго задержится возле сварливой бабки, то ему придется расследовать еще одной убийство, которое к тому же совершит он сам. Но бабка, несмотря на свою склочность и способность во всем видеть лишь скверную сторону, похоже, обладала цепкой памятью, и ей можно было довериться в том, что касалось алиби Светланы. Родители Светланы были типичными русичами, с русыми волосами и светлой кожей. Они казались весьма уравновешенными людьми. Отец Светланы был инженером и, похоже, очень тихим и скромным человеком. В общем, он не походил на отца, способного пришить особу, противившуюся счастью дочери. Нельзя было в этом заподозрить и мать Светланы, маленькую и такую же тихую, как и ее муж.
    Разочарованный майор попытался пошуровать вокруг мужа убитой, но и там все было глухо: такого верного мужа и преданного отца – еще поискать. Вся его жизнь была посвящена семье, и теперь, потеряв ее, бедняга ушел в глубокий запой. Но пил дома. И один. Никакого женского пола вокруг него не наблюдалось, а речи он вел исключительно драматического содержания – о том, что жить ему теперь нет смысла, ведь рядом нет той, ради которой он и жил. Да еще и сын исчез в неизвестном направлении. Где его искать теперь? При этом чувствовалось: любящий отец не очень волнуется за сынка, что несколько удивляло. И майор заподозрил, что папаша в курсе того, куда направился сынок. Но так как извлечь информацию из проспиртованного папаши не представлялось возможным, то было решено: папашу оставить в покое до тех пор, пока он не выйдет из своего состояния. Ни о какой любовнице речи не было, Лешкин папаша все свободное время проводил дома один. Майор специально подсылал к нему в самые неподходящие часы своих людей, но те не обнаруживали в квартире никакого постороннего женского пола, если не считать жуткого вида домработницу. Но так как эта особа сильно смахивала на гренадера и к тому же обладала целой коллекцией бородавок, то майор исключил ее кандидатуру.
    – А что с пулями, которые извлекли из двери той ненормальной, что изводила нас требованиями защитить ее от маньяка? – поинтересовался Жирков, вернувшись к себе после беседы с родителями Светланы.
    – Похоже, что не такой уж он и мифический, – сообщил лейтенант Другарев, который, в отличие от своего шефа, был молод, подвижен и сухопар; поэтому майор его, конечно же, недолюбливал. – Пули, которые извлекли из двери, выпущены из того же оружия, из какого стреляли в детском садике. И из которого была убита пострадавшая. Так что убийца – тот парень, которого нам описала свидетельница.
    Майор поморщился, он не терпел таких скоропалительных выводов, да еще от своего же подчиненного.
    – Экий ты торопливый, – сказал он. – А как же быть с тем, что парень не смог попасть в девчонку, но с первого же выстрела прикончил другую? Что, пристрелялся он за час? И к тому же какой нормальный человек останется на месте преступления, если знает, что туда вот-вот может нагрянуть милиция? Девчонка же его честно предупредила, что она милицию вызовет.
    – Так что же делать? – растерянно спросил лейтенант. – Узкоглазого не искать?
    – Конечно, искать. Объявить в розыск, разослать его портреты по всем отделениям, он что-то должен знать в любом случае. А убийца ли он? Это мы сможем понять, когда поговорим с ним по душам.
* * *
    Пока майор разбирался с целым скопищем личностей, подозреваемых в убийстве, мы с Инкой жили в монастыре уже третий день. И, честно сказать, с каждым днем мне все больше хотелось на турбазу. И уж, во всяком случае, не хотелось слушать Инку. Мне казалось, мы делаем что-то не то... Первое подозрение зародилось у меня в тот момент, когда мы вылезли из автобуса и остались стоять прямо перед идеально ровными, словно выверенными по веревочке, грядками с ранними посадками. Они выглядели как на картинке – так в жизни ни одна нормальная грядка выглядеть не может. Хотя мы выехали ночью, а сейчас было раннее утро, на грядках уже копошились женские фигуры в черных платьях. Но нас так быстро повлекли прочь, что я не успела в полной мере осмыслить увиденное.
    Нашу экскурсию встретила пожилая и вроде бы добродушная монахиня, которая сразу же провела нас на службу, которая длилась без малого два часа. После службы нас обвели вокруг всего монастыря и потащили к священному источнику, который, по молитвам какого-то святого или целой группы святых, обладал чудодейственной силой. Хочу заметить: при каждом монастыре обязательно должен быть такой источник, а если нет источника, то тогда в дело пойдут мощи святых или людей, которые настолько прославились, что их вполне можно к таковым причислить. Если у монастыря нет ни того, ни другого, то участь его жалка и незавидна. Народ туда не поедет и денег не повезет, народу молитвы без интереса, ему чудеса подавай. Поэтому в источнике разрешали купаться и брать с собой воду. Мы с Инкой прихватили по скромной пластмассовой бутылке, а остальные тащили воду канистрами и даже бочками. Должно быть, на продажу.
    Очередь выстроилась огромная, экскурсий за день прибывало несколько десятков. Ждать в очереди, пока нам удастся подставить свои бутылочки под струйку воды, было скучно и жарко. Майское солнышко припекало совсем по-летнему, и я с тоской смотрела на водоем, в котором так славно было бы выкупаться.
    – Тебе не кажется, – обратилась я к Инке, – что несколько глотков воды не помогут? Давай искупаемся. Тебя, с твоей забинтованной головой, не осудят, а я с тобой за компанию.
    Купаться было очень даже ничего. Правда, всю одежду мы с себя снимать не стали, решив пожертвовать футболками и нижними юбками в угоду общественному мнению. Когда мы вылезли на берег, выяснилось, что нашей группы уже и след простыл. Самое время было претворять наш план в жизнь. До вечера мы болтались по округе, а вечером пристроились к последней группе туристов и, не обращая внимания на их удивленные взгляды, отправились с ними к автобусу. К сожалению, шофер и экскурсовод проявили возмутительную халатность, и наше появление не вызвало комментариев. Нас могли бы увезти куда-нибудь в Эстонию или Латвию. Пришлось проявить инициативу.
    – А куда это мы попали? – с удивлением спросила Инка. – Где наши соседи?
    Услышав русскую речь, люди в автобусе заволновались. Стало ясно: одной фразой мы добились того, чего, собственно, и добивались. С торжеством посмотрели мы вслед укатившему автобусу. Затем постучали в ворота монастыря.
    – Что вам? – спросила нас довольно миловидная девушка в черном платке и черном же платье.
    Вообще-то в монастыре симпатичных женщин я не видела, должно быть, они что-то с собой делали, чтобы таковыми не казаться, или просто прятались. Но эта была вполне ничего. Мы ей изложили суть дела, которое сводилось к тому, что автобус наш ушел без нас, денег у нас нет, еды нет, пустите переночевать, а лучше пожить.
    – Это к матери-настоятельнице, – решила девушка и провела нас назад, в храм.
    Поселили нас в комнатке вдвоем. И почему-то эту комнатку упорно именовали кельей. На ужин мы с Инкой опоздали и ночь провели жуткую. Телевизора не было, книг тоже, одни иконки над изголовьем, и свечки при них.
    – Зато нас здесь никто не найдет, – утешала меня Инка. – И общество приятное, все приветливые и в душу не лезут. Ходят все в себе.
    – В себе или не в себе, а тоска тут жуткая, – сообщила я подруге, зарываясь в сырую постель.
    Утром по случаю того, что поста не было (это вообще редкий случай в православии) и день был не постный, нам дали по стакану молока и две тарелки каши. Инка – она предпочитает на завтрак кукурузные хлопья с йогуртом – заскучала и поинтересовалась, что на обед. Ей сказали, что будут щи и каша с грибной подливкой. Тут уж заскучали мы обе. Я капусту не перевариваю ни в каком виде, а Инка просто не любит супов и каш. После этого нас отправили на огород. К середине дня, когда мы не посадили и половины из выданной нам рассады чего-то неудобоваримого, Инка начала поговаривать, что, пожалуй, нас уже в городе и не очень ищут. Вчера поискали, а сегодня уже не так.
    – Как же, размечталась, – злорадно ответила я, заталкивая в землю кустик вверх ногами. – Сегодня они еще и не прочухали, что нас нет. Вот завтра начнут поиски. Сначала по знакомым, потом просто по городу, а потом возьмут твою квартиру (мою-то уже взяли) под наблюдение и будут ждать хоть до осени.
    Инка с ужасом обвела глазами монастырские посадки, которые тянулись за горизонт. Заметила пасущихся коров, за которыми также надо будет кому-то ухаживать, и застонала.
    – Уехать мы не можем, – добила я ее. – Куда мы поедем без паспортов? А паспорта остались у настоятельницы. Так она их нам и отдаст. Да и некуда нам ехать.
    На следующий день настоятельница спохватилась, что нам до сих пор не выдали униформы, и нас обрядили в миленькие черненькие платьица. Туристы теперь могли быть довольны. Мы с Инкой не ожидали, что туристов тут будет так много, и сейчас мы все время опасались, что появится кто-нибудь знакомый, узнает нас, а потом растрезвонит о том, что видел, в городе.
    – Все бы ничего, если бы не их мерзкая привычка вставать ни свет ни заря и тащиться в холодную церковь, – сокрушалась Инка. – Ты понимаешь хоть слово из того, что они говорят в церкви? Они нарочно так коверкают слова, чтобы «он» не разобрал, о чем они его просят?
    – Они же дали тебе подстрочник, – заявила я, имея в виду молитвослов, – Кое-что понять можно.
    – А как же «он»? – не успокаивалась Инка.
    – Ты что – думаешь, что «он» только по-русски понимает, – не выдержала сестра, стоящая рядом и с интересом прислушивавшаяся к нашему разговору. – Он читает в сердцах.
    – Зачем же тогда тратить столько времени на бесполезные разговоры? – удивилась Инка. – Вместо этого можно было бы заняться чем-нибудь повеселей.
    Сестра раскрыла рот, подержала его немного открытым, потом вспомнила, где живет, и посоветовала нам после трапезы найти священника и обо всем с ним поговорить. Найти священника оказалось делом затруднительным, мы потратили на него целых пять дней. Священник был существом эфемерным, то он был в отъезде, то где-то на складе, то в храме, то в свинарнике, то в швейных мастерских. Мы побывали во всех этих местах и нигде не обнаружили даже следа его пребывания, но везде нам давали поручения и требовали их немедленного выполнения. Просто удивительно, сколько эти женщины взваливали на себя работы. По моим меркам, они за день переделывали столько, что хватило бы на целую неделю. И мало того, что сами работали, они и нас заставляли. Вот что было хуже всего.
    – Я так думаю: если мы не погибли от вражеской пули, то нам суждено загнуться тут от непосильной работы и тоски, – заявила Инка, которую почему-то не развлекали душеспасительные беседы с обитательницами монастыря и чтение «правила» на ночь глядя. Она после него спала плохо, и ее мучили кошмары.
    Глядеть, как она страдает, было невыносимо. И, должно быть, на небесах над ней сжалились и послали отца Серафима нам на выручку. Точнее, ни о чем таком он и не думал, а просто приехал в гости к местному священнику. Но Инка углядела в его приезде знак свыше и потребовала, чтобы он выслушал ее исповедь. Не знаю, что она ему там наплела, но на следующий день настоятельница сообщила нам, что отец Серафим берет нас к себе в монастырь, потому как он специализируется на бывших наркоманках.
    Я потеряла дар речи, а когда снова обрела, уже некому было сообщить, что у моей подруги после удара об асфальт бывают необъяснимые помутнения рассудка, во время которых она полностью утрачивает связь с действительностью и воображает себя то жертвой преступной разборки, то больной неизлечимой болезнью, которой остались считанные денечки на этой земле, то выдающейся авантюристкой.
    – Какой кошмар! – простонала я. – Где хоть его монастырь?
    – Ты будешь довольна, – заявила мне Инка (и с чего она это взяла?). – Монастырь в такой глухомани, что туда не только туристы, а даже истовые паломники редко заглядывают. Где-то в лесах Комаровской области.
    Я ужаснулась, название говорило само за себя. Я уже представила болота, населенные полчищами кровососущих насекомых, и нас с Инкой среди них.
    – Одно утешает: теперь мы отправимся в мужской монастырь, – сказала я и посмотрела на Инку, которая при моих словах как-то подозрительно замялась.
    – Ты знаешь, я не хотела тебе сразу говорить, – робко начала она. – Но монастырь женский. Только не понимаю: почему тебе так хочется попасть в мужской? Ты же никогда не отличалась особой любовью к мужикам. Вечно их ругала и издевалась над ними.
    – При чем тут моя сексуальная жизнь?! – возмутилась я. – Если кто-нибудь проболтается о том, куда мы направились, то мой киллер и твои бандиты будут искать нас прежде всего в женских монастырях. Им и в голову не придет сунуться за нами в мужской. Ясно тебе? В лучшем случае, они заглянут на Валаам, там и в самом деле полно бабья, но это исключение из правил.
    – Теперь понимаю... – протянула восхищенная Инка. – Но как же нам быть? Кто же нас пустит в мужской монастырь?
    Но судьба неожиданно еще раз обратилась к нам своей светлой стороной, причем проделала это весьма странно, отправив нашего отца Серафима погостить к своему дяде. Нас он повез с собой. Сказав, что дядя прекрасный человек с широкой душой и широкими взглядами. Не знаю, что он имел в виду, но так как нам с Инкой поручили подрубить целую гору простыней или чего-то очень на них похожего, то мы согласны были ехать куда угодно и к какому угодно дяде, лишь бы это помогло избавиться от сидения в душной комнатке, когда за окном уже наступило самое настоящее лето.
    Утром к воротам подали, микроавтобус, и мы в него загрузились вместе с отцом Серафимом и многочисленными коробками и свертками. Ехать нам пришлось долго, и мы с Инкой сами не заметили, как задремали. Перед этим Инка успела шепнуть мне на ухо с плохо скрытым торжеством:
    – Теперь-то нас точно не найдут, даже если они припрутся за нами в Пюхтицы! Потому что настоятельница получила от нашего Серафима указание: никому, кроме наших родителей, не раскрывать, где мы будем. Они ведь думают, что за нами по пятам могут пожаловать продавцы наркотиков, жаждущие вернуть себе двух таких перспективных клиенток, поэтому будут молчать, словно рыбы. Вряд ли твой киллер за это время войдет в доверие к твоей мамочке, а у меня родственников вообще нет. Про Наташку же я настоятельницу предупредила. Если мои бандиты решат использовать ее для того, чтобы выманить нас с тобой, то настоятельница обещала взять девочку под свое крыло. Хотела бы я посмотреть, как они будут штурмовать монастырские стены! – с откровенным злорадством закончила Инка, еще явно не успевшая проникнуться духом всепрощения.
    Когда я проснулась, мы уже стояли на берегу заливчика. Надо сказать, весьма грязного заливчика, берега которого были украшены грязненькими домиками и сарайчиками. Вдали просматривались катера и парусные лодки, стоявшие почему-то у противоположного берега. А у нашего берега было пришвартовано такое громадное и дырявое корыто, что у меня просто глаза на лоб полезли. Выглядело оно так, будто потерпело крушение черт знает сколько лет назад и за это время успело основательно проржаветь. Лично я на таком судне даже по лиману бы не согласилась проплыть, даже если бы меня обвешали индивидуальными спасательными средствами и пообещали бы солидную компенсацию моим близким в том случае, если я все-таки пойду ко дну. К тому же судно основательно вросло в землю и вообще не выглядело способным плыть.
    – Миленький катерок, – пробурчала Инка.
    – Да уж, катерок, – усмехнулась я. – Это же целый пароход!
    – Ты что?! – удивилась Инка. – Да на него едва человек сорок поместятся.
    Я обернулась и выяснила, что смотрит она в противоположную сторону, где и в самом деле стоял катер, возле которого бурлила жизнь, чего нельзя было сказать про мой ржавый лайнер.
    – На нем и поплывем, – заявила мне осведомленная Инка.
    – Куда это? – подозрительно спросила я у нее, вылезая из микроавтобуса.
    – Не знаю, – честно ответила подруга, вылезая следом за мной.
    По пирсу, на который ступить было страшно – такой он был прогнивший, деловито сновали фигуры в черных рясах. Фигуры был мужские, так как ни одна женская фигура по доброй воле не взвалит на себя такого размера мешки, которые они таскали, лихо перепрыгивая через дыры в пирсе и не обращая внимания на развевающиеся полы своих ряс. Что приятно радовало глаз после недели сплошных черных юбок, платков по самые уши и чинных бесед.
    – Какое разнообразие! – в упоении шепнула мне Инка.
    Я от души понадеялась, что она имеет в виду отнюдь не разнообразие выбора представителей мужского пола, которых тут и вправду набралось изрядное количество. Хлопот с ней потом не оберешься. Слабый пол был представлен дамами сильно «за» и с детьми, а также студентками, но без оных. Ни одной хорошенькой я не углядела, хотя и старалась. Что-то тут было не в порядке, обычно симпатичных теток на любой улице пруд пруди, и просто не знаешь, куда от них деваться, чтобы глаза не мозолили. А то посмотришь на иную, и такая зависть берет, что просто не знаешь, как живой остаться. Но здесь мне мучительная смерть от лютой зависти явно не грозила, видимо, монастырский воздух оказывает какое-то негативное влияние на женщин; а всего вероятнее – отсутствие косметики. Придя к такому выводу, я грустно вздохнула, так как вспомнила, что моя собственная косметика осталась дома, а стало быть, нечего на нее и рассчитывать.
    – Никого знакомого не видишь? – с тревогой осведомилась Инка.
    Я в это время глазела на подъехавший джип, из которого выгружали бесчисленные коробки, удочки, чемоданы и саквояжи, так что высматривать знакомых времени у меня не было. Я ломала голову: кому может понадобиться тащиться в монастырь с собственным телевизором, музыкальным центром, целым гардеробом и вдобавок с велосипедом? Ведь всеми этими вещами можно прекрасно пользоваться где-нибудь в доме отдыха, брать их там напрокат и не обременять себя транспортировкой. Когда следом за вещами показались их владельцы, все сразу стало ясно.
    – Иностранцы! – облегченно вздохнула я и направилась к катеру.
    Где-то на середине пирса нас догнал отец Серафим, у которого от ужаса временно даже глаза перестали смотреть в разные стороны. Каким-то чудом он их сфокусировал на нас и с возмущением прошептал:
    – Вы забыли взять благословение у отца настоятеля!
    Так как благословение выглядело своеобразным рукопожатием, во время которого полагалось сделать вид, что целуешь руку священника, но ни в коем случае на самом деле ее не целовать (кому приятно, когда целый день руку мусолят), то мы и в самом деле упустили эту мелочь из виду. Отец-настоятель оказался симпатичным округлым дядечкой с черной бородой и веселыми карими глазами. Руки он нам не подал, видимо, решил, что мы еще сделаем что-нибудь не так, но на острове пожить разрешил.
    Таким образом мы с Инкой узнали, что монастырь стоит на острове. Покрутившись же немного в толпе, выяснили, что остров – на Ладожском озере. А о том, что монастырь мужской, мы и сами догадались, чай, не дурочки.
    Когда за кормой запенилась вода, мы с Инкой вздохнули с облегчением. Теперь, отделенные от остального мира водной гладью, мы чувствовали себя заново родившимися и очень этим обстоятельством довольными. Увы, радость наша была недолгой. Правда, мы еще успели порадоваться тому, что нам выдали постельное белье, выделили отдельную «келью» в деревянном бараке, который тут назывался гостиницей, и сообщили, что три дня нас работой нагружать не будут и у нас есть возможность осмотреться, погулять по острову, позагорать и покупаться, но только, разумеется, где-нибудь подальше от монастыря. После такого внушения мы послушно отправились прогуляться.
    Сначала мы направились в лес, но там на нас набросились местные комары, они тут явно выполняли роль сторожевых собак при грибах и ягодах, которых, правда, еще не было, но комары все равно тренировались. Поэтому мы очень быстро сбежали на берег озера, благо погода стояла прекрасная, и забрели там на пирс. Под ним кто-то плескался. Это было несколько необычно для данного времени года и климатического пояса. Погода погодой, но вода в Ладоге вряд ли успела толком прогреться за несколько солнечных дней. Из любопытства я заглянула в щели между досками, и с тех пор я твердо уверена: любопытство – никакая не добродетель и от него сплошное беспокойство. Потому что возле пирса плавал и нырял некто подозрительно одетый. Казалось бы, ну и что с того, что одетый? Но я этим фактом заинтересовалась и принялась терпеливо ждать, когда этот некто обратит на нас внимание, чтобы расспросить его о причинах столь странного поведения. Но Инка все испортила, вместо того чтобы дождаться, она завопила:
    – Вы там чего в одежде-то?! Вам помочь? Хватайтесь за руку!
    Благодарный купальщик прохлюпал к ней и вцепился в доски пирса, по которым стал карабкаться наверх.
    – Вы меня спасли, – заявил он Инке, все еще оставаясь невидим. – Я упал с пирса, когда провожал катер. Очки с меня слетели, и если бы не вы, то я вполне мог бы направиться прочь от берега и потонуть.
    Все это время я молча слушала, не делая попыток остановить Инку. Лучше бы я это все-таки сделала. Потому что парень наконец взобрался наверх, его лицо показалось над досками, и я почувствовала, что у меня мурашки по спине ползут. В этот момент мне хотелось оказаться как можно дальше от этого острова, от пирса – и от моего узкоглазого киллера, который только что так славно тонул.
    – Э-э... – промычала я, отталкивая Инку.
    – В чем дело? – проворчала она, глядя куда-то в сторону. – Смотри, как красиво, за катером вода пенится.
    Я взглянула в ту сторону, куда она показывала, и ужаснулась. Вода и в самом деле пенилась, а катер, который здесь являлся единственной возможностью убраться с острова, исчезал вдали, оставляя меня наедине с моим убийцей, который весьма энергично и уже самостоятельно выбирался на пирс.
    Кошмар! Милиции на острове, я точно знала, нет, вооруженной охраны – тоже. Да и кто, спрашивается, возьмет на себя роль моего телохранителя? Прямо хоть в леса уходи и там скрывайся до следующего катера. Но ведь спохватятся, искать начнут, а кто поручится, что найдет меня какой-нибудь симпатичный монашек, а не этот любитель плавания и стрельбы в неподходящих местах? Должно быть, отчаяние придало мне сообразительности, потому что я не стала ждать, когда он окончательно встанет на ноги, а метнулась к нему и изо всех сил толкнула в грудь. Не ожидавший такого поворота, парень с диким воплем полетел обратно в воду.
    – Пойдем, пойдем отсюда, – шептала я Инке, вытесняя ее с пирса, даже не дожидаясь, когда по воде пойдут круги.
    Я была несколько крупней, к тому же Инка плохо соображала, шокированная моим поведением, поэтому мне довольно быстро удалось утащить ее подальше от пирса.
* * *
    – И что же теперь делать? – в растерянности проговорила Инка, когда я поведала ей об увиденном. – Ты твердо уверена, что не ошиблась? Этот парень – он и есть твой киллер?
    Я ее заверила, что не ошиблась, и рада была бы ошибиться, но нет.
    – Какой-то он странный, – заметила Инка. – Уверяет, что сам свалился с пирса и очки еще потерял. Растяпа, одним словом. Разве киллеры такими бывают?
    – Это чистой воды случайность, – пробормотала я. – А вот скажи мне, откуда он узнал, что мы будем тут? Разве это не свидетельство его высокого профессионализма? Приехал за нами, зная, что тут мы полностью у него в руках.
    – Куда же нам податься? – взвыла Инка. – Мы же не можем пойти к настоятелю и заявить ему, что у него на острове живет преступник, которого разыскивает почти вся городская милиция?
    – А почему, собственно, нет? – обрадовалась я. – Чем мы рискуем? Он либо поверит нам и тогда обезопасит нас от киллера, либо не поверит, но по крайней мере будет знать, с кого спрашивать, когда обнаружат наши свежие или не очень свежие трупы.
    – И как же он нас обезопасит? – ухмыльнулась Инка. – В подвал с картошкой посадит?
    – Это уж его дело, – пробубнила я, прикидывая, найдется ли на острове помещение достаточно крепкое, чтобы выдержать натиск разбушевавшегося убийцы.
    Для этой цели вполне бы подошел подземный склеп, но я что-то сомневалась, что в этой местности подобное практикуется. А если и есть, то все равно монастырь не выглядел таким уж благоустроенным. Скорее всего, все склепы давно засыпаны землей или рухлядью, освобождать от которой их никто не захочет.
    – На пароходе что-то говорили про заброшенные военные шахты, может быть, они подойдут? – снова прервала мои размышления Инка.
    – Для чего? – ужаснулась я.
    Мое воображение моментально разыгралось. Мне уже мерещились активные боевые действия, которые мы развязали по отношению к нашему убийце, сидя в заброшенном бункере. Приведены в действие пусковые установки, и ракеты нацелены. А мы с Инкой мечемся по бункеру и пытаемся навести резкость, четкость, контрастность и все остальное, чтобы вовремя нанести удар по нашему врагу, который мало того что представлен в единственном экземпляре (хотя, кто знает, может быть, у него тут целая куча сообщников), но еще и на редкость подвижен.
    – В заброшенных шахтах очень удобно держать пленников, – со знанием дела сообщила мне Инка; видимо, она тоже предполагала наличие у киллера помощников.
    Пока мы мило обсуждали, куда лучше посадить киллера, мы как-то упустили из виду, что сначала бы неплохо поговорить с настоятелем, который тут являлся верховной властью и попросту мог не разрешить нам сажать кого-либо в застенки. А солнце уже припекало не так жарко, впору было идти к настоятелю и жаловаться на то, что он пускает к себе неизвестно кого, даже не потрудившись свериться с милицейскими сводками. Мы очень осторожно вышли обратно к монастырю, шли, глядя по сторонам и прячась при необходимости за кустами бузины и шиповника. Необходимость такая возникала часто, постоянно кто-то появлялся из-за разных углов и строений. Поэтому наша с Инкой траектория движения обладала множеством резких пике, которые мы делали, когда, завидя очередную опасную фигуру, кидались в кусты. Такое поведение вызывало некоторое удивление у аборигенов этих мест, поэтому приближаться к нам они избегали. Тем не менее нам нужно было найти «языка», так как ни одна из нас не представляла себе, в какой стороне искать настоятеля.
    – Вся наша беда в том, что издалека трудно понять, убийца перед нами или нет, – просветила меня Инка. – Мы же не видели, во что он был одет. Надо спрятаться в засаде и подождать, когда мимо нас пройдет какой-нибудь старожил, про которого твердо можно будет сказать, что он не убийца, по крайней мере, не твой убийца.
    Меня ее слова порадовали. Своя рубашка всегда ближе к телу. Поэтому в засаду я полезла без малейшего неудовольствия, даже ни разу не ругнувшись на цепкие ветки, которые норовили оставить меня без скальпа и без глаз. Сидеть пришлось неожиданно долго, народ неохотно пользовался этой тропой. Наконец нам повезло, навстречу нам шел рослый детина с густой рыжей бородой, в джинсах и рясе. Последнее меня насторожило, я не могла определить его социальный статус и, вследствие этого, как мне следует к нему обращаться.
    – Раз он в рясе, то должен знать, где нам искать настоятеля, – шепнула мне Инка, которая была человеком без комплексов, и ее с детства не волновали проблемы первого знакомства.
    – Добрый вечер! – не теряя времени, радостно сообщила она рыжему здоровяку.
    Тот вздрогнул и глянул по сторонам. Обнаружив шевелящиеся кусты, он почему-то вместо того, чтобы заинтересоваться этим феноменом и подойти поближе, припустил бегом по дорожке.
    – Странный он какой-то, – поразилась Инка, которая к этому времени уже выбралась из кустов.
    – Оставайся там, – приказала я ей. – Убийца тебя не знает, значит, ты ничем не рискуешь. Спроси следующего, и все тут.
    Следующим оказался тщедушный мужичок с редкой бородкой; он долго ее жевал, прежде чем сообщить нам, что отец Назарий, скорее всего, у себя в скиту. При этом известии я пришла в уныние; скит, в моем представлении, был уединенным домиком в глухом лесу, где жили личности, которым даже монастырская жизнь казалась слишком суетной. Может, все было и не так, но скиту полагалось стоять как минимум в нескольких километрах от главного здания. Было от чего затосковать.
    – Спроси следующего, как нам туда добраться и успеем ли мы до темноты, – попросила я Инку, несущую караул на дороге.
    Почему-то поменяв вопросы местами, Инка спросила у средних лет худого мужчины в рясе, успеем ли мы вернуться до наступления ночи из скита. Немного поразмыслив, он спросил:
    – Из какого?
    Узнав, что скитов тут несколько, Инка слегка стушевалась, но быстро нашлась и заявила:
    – Из того, в котором сейчас настоятель.
    – Так он же у себя, – удивился монах. – До темноты еще больше пяти часов, вы двадцать раз обернетесь.
    – А как нам туда пройти? – спросила Инка.
    – Через скотный двор, – с некоторым раздражением ответил монах, указывая на двухэтажное каменное здание. – Это и есть скит.
    Все мои познания были растоптаны и низвергнуты. Никогда бы не подумала, что скиты могут выглядеть как дом какого-нибудь не слишком богатого, но и далеко небедного купца в маленьком российском дореволюционном городке.
    – Ну что, пойдем? – спросила Инка. Я выпуталась из кустов, оставив на них всего лишь небольшую часть своих одежд, и мы отправились к скиту, в котором отец-настоятель жил явно не один. Вряд ли высокие комиссии, которые неизбежно должны были посещать время от времени монастыри, чтобы следить за их правильной деятельностью, одобрили бы тот факт, что настоятель единолично занимает целое здание. И это при всем при том, что этих самих зданий – я имею в виду те, которые пригодны для жизни, – у монастыря не так уж и много. Например, наш барак я при всем желании не могла бы причислить к категории таковых.
    Чтобы попасть в здание, надо было подняться на каменное крыльцо, на котором сидела странная фигурка в черной рясе, явно женского пола. Правда, при ее старости это уже не имело значения. Рядом со старушкой сидела компания молодых ребят – они дружно ковыряли радиоприемник, который выглядел как бабушкин ровесник. Пожилая монашка наблюдала за молодежью, точно любящая бабушка за своими внучками. Выяснив у компании (монашка оказалась совершенно глуха), что настоятель у себя в келье, мы отправились к нему. Жил он на втором этаже, и вела туда деревянная лестница, на вид очень скрипучая. По ней как раз кто-то начал спускаться вниз, и мы воочию смогли убедиться, что она таковой не только казалась. Освещаться она не освещалась, перил у нее не было, а выглядела лестница очень крутой, поэтому, чтобы не столкнуться с тем, кто по ней спускался, и не вызвать катастрофу, мы остались стоять в уголке, возле входной двери.
    Катастрофы, впрочем, нам так и не удалось избежать. Мы с Инкой, попав почти в настоятельские покои, расслабились и разговорились. А разговорившись, забыли о том, что не мешало бы поглядывать по сторонам. В результате мы увидели моего убийцу – он как ни в чем не бывало спускался по лестнице, – только когда он оказался почти возле нас. Киллер продолжал спускаться, делая вид, что смотрит в другую сторону. Что в такой ситуации делает любая нормальная девушка? Правильно, она визжит что есть мочи. Так я и поступила. Визг разнесся по всему скиту, вылетел за его пределы и вывел моего убийцу из блаженного состояния покоя. Он вытаращился на меня в полном недоумении. Затем метнулся, но не к нам с целью меня наконец прикончить, чего я всерьез опасалась, а в противоположную сторону. На пути ему попалась деревянная балка, в которую он со всего размаха врезался головой, но, похоже, этого даже не заметил, так как был явно не в себе. Можно было бы возгордиться, если бы не ужас, написанный на лице киллера. Чего-чего, а ужаса я у мужчин обычно не вызывала. Проанализировав свои ощущения, я поняла: это даже в каком-то смысле приятно. И удвоила свои усилия.
    Моего убийцу охватила паника. Побившись головой о балку еще немного и убедившись, что выход в эту сторону закрыт, он бросился в другую сторону и вышиб какую-то дверь. Следом за этим раздался звон стекла, потом – жуткий грохот. А затем мы услышали восхищенные вопли молодежи на крыльце. Выскочив наружу, мы с Инкой смогли воочию лицезреть, как мой грозный убийца собирает себя по частям среди осколков разбитого стекла, а потом бочком, но весьма стремительно удаляется прочь, очень напоминая при этом краба.
    – Чего это он? – веселилась молодежь на крыльце. – Дверь кельи с окном перепутал? Это он вопил? У нас чуть барабанные перепонки не полопались!
    – Ну, настоятель дает! – восторгался один парень, видимо, предполагая, что Назарий вытолкнул надоевшего ему инока прямо в окно.
    – Он же с первого этажа выпал, а не со второго, – возразил парню его рассудительный товарищ. – А настоятель на втором этаже сейчас.
    Но восторженный юноша не унимался. И лишь старушка в черной рясе все так же безмятежно дремала на солнышке; гомон вокруг побеспокоил ее ничуть не больше, чем если бы мимо пролетел комар.
* * *
    К настоятелю теперь идти как-то настроения не было, но мы все-таки пошли. Иначе кто бы раскрыл ему глаза, кто бы поведал о том, кого он пригрел у себя на груди? Настоятель сидел за столом у себя в келье, окна которой глядели на лес, и потому шума во дворе настоятель не слышал или не обратил на него внимания, ибо был погружен в раздумья.
    – Хм, – сказала Инка, постаравшись, чтобы это прозвучало как можно многозначительнее.
    Настоятель слегка вздрогнул и повернулся к нам.
    – А у вас что? – спросил он.
    – На острове убийца! – заявила я. – Он уже прикончил одну женщину, хотя она и была весьма неприятной особой. И еще он несколько раз стрелял в меня. Мы его видели!
    Отец настоятель тяжело вздохнул и посмотрел в окно. Пейзаж его не порадовал, хотя странного киллера он за окном не увидел. Потом настоятель снова повернулся к нам.
    – Так это из-за вас он чуть не утонул сегодня? – спросил он, глядя на нас с укоризной. – Не очень по-христиански.
    Дело принимало неожиданный оборот: мне, спасавшей свою жизнь, еще и оправдываться приходилось. Что за дела? Решив, что настоятель просто не понял толком, в чем тут суть, я повторила:
    – Этот человек убил женщину и теперь сюда явился, чтобы убить еще одну. Мне, в общем-то, тоже было бы плевать на это, но, видите ли, дело в том, что я рискую оказаться его следующей жертвой. Я же свидетельница его преступления, а свидетелей убирают в первую очередь.
    Я еще хотела добавить, что он хоть и священник, а все равно не мешало бы ему почитать пару-тройку детективов. Тогда бы он меня не стал упрекать, а, напротив, сам бы заволновался. Но тут настоятель спросил:
    – Ты видела, как он убил?
    Вопрос надолго поставил меня в тупик, так как я и в самом деле не видела этого. Но вмешалась Инка.
    – Ну и что с того, что именно этого она и не видела? Больше некому. Там больше никого с пистолетами не бегало.
    Настоятель еще раз тяжело вздохнул и снова посмотрел в окно. На сей раз он смотрел так долго, что я поневоле начала проводить аналогию между выпавшим в окно убийцей и нами, пока еще стоящими в келье настоятеля, пока...
    – Не судите поспешно, а лучше вообще не судите. Но если не сможете, то хотя бы выслушайте вторую сторону, – несколько туманно выразил свое пожелание священник.
    – Как же ее слушать, если он говорить с нами не желает, – возмутилась Инка. – И как вы себе это представляете? У вас, должно быть, большой опыт в общении с беглыми преступниками.
    Отец-настоятель скромно потупился и предложил нам идти по своим делам и не беспокоиться, особенно из-за мелочей.
    – И он это называет мелочью! – возмущалась Инка, спускаясь по лестнице.
    – По сравнению с вечностью, с которой они тут постоянно имеют дело, наши проблемы и правда выглядят мелочью, – вступилась я за настоятеля.
    – Самое смешное, что нам теперь придется разыскивать этого твоего убийцу, – неожиданно заключила Инка.
    – Зачем?
    – Чтобы поговорить с ним.
    У меня было сильное подозрение, что одна из нас сошла с ума, а может быть, мы обе.
    – Послушай, – попыталась я вразумить подругу, – я не знаю, что он там наплел настоятелю, но я-то точно видела, как он поднимает пистолет и стреляет в меня! Понимаешь, в меня! Такое ни с чем не спутаешь. И потом, на рынке тоже был он, и в квартире у бабушки стрелял тоже он, больше некому. Кто еще на меня может иметь зуб?
    – Но сюда он приехал раньше, чем мы, – заметила Инка.
    – Ну и что с того?
    – А то, что он не мог знать, что мы тоже сюда направимся. Он даже не ожидал тебя здесь увидеть. Недаром он так перепугался. Наверное, тоже от кого-то спасается или решил грехи замолить. А тогда он не совсем конченый тип, и с ним вполне можно поговорить.
    – Спасается, конечно, – с ехидством заметила я. – От заказчика, которого подвел, не устранив меня, так как я свидетельница, или от мафии, которая в своих рядах дилетантов не терпит и к которой этот заказчик вполне мог обратиться за помощью. В таком случае парень сейчас точит нож, если ему удалось стащить его на кухне, или выламывает дубину поувесистей, чтобы опустить ее на мою голову и реабилитировать себя.
    – Но в людном месте он ведь не будет на тебя набрасываться с удавкой, – сказала Инка, хотя я про удавку не упоминала. – Поэтому ты ничем не рискуешь, если мы его немного поищем где-нибудь на монастырском подворье – каре.
    Против этого у меня не нашлось возражений. С острова сбежать не было возможности, следовательно, убийца не мог рассчитывать на то, что, прикончив меня на виду у многочисленных свидетелей, он прыгнет в отходящий транспорт – и привет. Поэтому на каре я согласилась.
* * *
    Каре представляло собой небольшой дворик, покрытый травкой и несколькими клумбами, на которых мирно паслись овечки и лошадь. В центре же стоял храм. Раньше здесь было целых два храма: на первом этаже и на втором. Не надо только воображать себе диковинную конструкцию, в которой на луковках одного храма чудом удерживается второй – поменьше. Ничего подобного, верхний храм представлял собой точную копию нижней залы, в которой сейчас шло богослужение, а в верхнем не шло. Во-первых, народу было не так чтобы и мало, но и не много, все вполне умещались в нижнем храме; а во-вторых, там полным ходом шли реставрационные работы, и мы туда не полезли. По периметру двор был окружен монастырскими стенами, в которых, по идее, и полагалось жить монахам, но так как там было сыровато, то монахи селились кто где, благо их было всего несколько десятков.
    Мы заглянули в нижний храм, а в верхний я идти отказалась – народу там не было, а вот для засады и метания тяжелых предметов в мою персону он убийце вполне подходил. Но в храме нашего знакомого не оказалось, во дворе – тоже, поэтому Инка предложила осмотреть территорию, прилегавшую к каре. Я к этому времени уже осмелела, потому и решилась на такой безумный шаг. Мы вышли на природу, щедро засаженную вековыми липами.
    – Привет! – раздалось над нашими головами. Мы вздрогнули и подняли глаза. Среди веток покачивалось рыжее существо, очень похожее на девочку. По крайней мере, оно было в юбке и в платке.
    – Вы сегодня приехали? – поинтересовался ребенок. – А я тут уже неделю живу вместе с мамой, сестрами и младшим братиком. А старший брат учится в академии, он станет священником, как и папа. А еще у нас есть Настя – она старшая, будет регентшей и сейчас поет в хоре. Мечтает уйти жить в монастырь, только еще не решила в какой. А еще у меня есть...
    – Тебя как зовут? – прервала я рыжее существо, так как чувствовалось: семья у них большая и рассказ затянется надолго.
    – Машка, – ответил ребенок, лихо спрыгивая на землю с высоты второго этажа. – Меня тут все знают, я очень приметная.
    Это было ясно и без ее слов. Такие рыжие кудряшки невозможно было не приметить, они пылали, словно маленькое солнце, и бросались в глаза издалека.
    – Маша, а ты знаешь, как зовут черноволосого парня с явно не русским лицом, со слегка раскосыми черными глазами?
    – Очень красивого, – встряла Инка.
    – Знаю, – недолго думая, сказала Машка. – Это Ян, он художник.
    – Художник? – поразились мы хором. – И что же он рисует?
    – Все, – пожала плечами девочка, приводя в порядок свое платье, изрядно пострадавшее от тесного общения со стволом дерева. – Скоро ему батюшка и иконы разрешит писать. В прошлом году он уже пробовал. Только он видит плохо, поэтому они у него очень странные получаются.
    – И долго он тут живет? – спросила я.
    – В прошлом году все лето провел, а в этом только дней десять назад приехал, – сообщила Машка и заторопилась прочь; ей надо было еще переделать массу дел до ужина, а про нас она, похоже, уже все себе уяснила.
    – Будь я милицией, то непременно бы разузнала, не случилось ли в прошлом году перед отъездом этого психа в монастырь похожего убийства. Может, он каждый раз кого-то убивает, а потом едет замаливать грехи. За лето ему они прощаются, и до следующей весны он живет и набирается новых. Может такое быть? – спросила я у Инки.
    – Что она там про ужин говорила? – в свою очередь, спросила Инка.
    – У тебя одна еда на уме, – возмутилась я.
    – Только не говори, что не хочешь есть, – парировала Инка.
    – Хочу, – призналась я.
    – Вот и я хочу. И, наверное, убийца тоже захочет, значит, на ужин он явится, не терпеть же ему до завтрака, так что в трапезной мы его и выловим. Так когда ужин?
    Как раз в этот момент раздался звон колокола – всем желающим предлагалось собраться на ужин. Желающих оказалось на удивление много, во всяком случае, значительно больше, чем желающих присутствовать на богослужении. Но убийцы – художника Яна – среди них не оказалось. Впрочем, чернорясные были вообще представлены слабо, можно сказать, в единственном лице. Этим лицом оказался кокетливый молодой человек с длинными волнистыми волосами, голубыми широко распахнутыми глазками и походкой, при которой плавно покачивались его полные бедра. Если бы не борода, можно было бы подумать...
    – Какая гадость, – прошипела мне в ухо Инка. – Если они голубых привечают, то я вообще склонна верить, что они и убийцу бы приняли, даже если бы знали, что он действительно кого-то убил.
    В это время брат кокетливо поправил шапочку у себя на голове и подмигнул глазом сидящему напротив него мужику. Тот покраснел и попытался пересесть подальше. В ответ монах чарующе улыбнулся и обратился к нам с Инкой:
    – Что это вы на меня так смотрите? Что, у меня лицо медом намазано?
    Инка раскрыла рот, и я поняла: она сейчас выскажется в том смысле, что такого колоритного педика ей еще ни разу не приходилось видеть, и нас очень быстро отправят куда-нибудь отдуваться за ее длинный язык. Поэтому я толкнула ее ногой, она зашипела от боли, и брат решил, что у нее просто не все дома, потому что таких тут было пруд пруди; в общем, он не особенно удивился. Перед обедом полагалось прочесть несколько молитв, и с ними покончили очень быстро, а потом все приступили к еде. Хлеб тут был изумительный, а в остальном – обычная монастырская пища. Какие-то финские макаронные изделия, политые овощной подливкой, пшенная каша на постном масле с небольшим количеством молока и чай с хлебом и вареньем. С ужином покончили быстро, еще быстрей покончили с благодарственной за ужин молитвой, и мы с Инкой помчались вниз, чтобы перехватить там нашего художника, так как за время ужина Инку осенило.
    – Слушай, – прошептала она мне на ухо, – я тут спросила у соседки, где ест братия, так она заявила, что едят они внизу и отдельно. Нам надо перехватить их, когда они будут выходить. Наверняка наш художник среди них, потому как здесь его нет. И еще они лопают что-нибудь получше этой каши, поэтому задержатся подольше, чем мы.
    Инка оказалась права, внизу и в самом деле еще не было ни одного человека в рясе. Мы скромненько присели на полено, которое, по удивительному стечению обстоятельств, стояло за прикрытой дверью, из-за которой нам-то было все и всех видно, а вот нас видно не было.
    – Вон он, – прошептала Инка, очевидно, опасаясь спугнуть трепетную дичь. – Пойдем за ним.
    Предложение меня, мягко говоря, не впечатлило, но я подумала, что лучше уж пойти за Инкой сейчас, чем дожидаться, когда она потащит меня среди ночи в келью к этому странному типу, явно ведущему двойную жизнь. Мы вылезли из своего закутка и последовали по пятам за нашим художником. Сразу мы к нему подходить не стали: кто его знает, может, нервы у него не в порядке, может, он на виду у всех задаст стрекача, как только мы к нему обратимся. Люди могут не правильно понять, это их излюбленное занятие. Поэтому мы дождались, когда Ян вышел из каре и направился к берегу озера. Оглядываться он не оглядывался, так что зря Инка заставляла меня двигаться перебежками от одной группы кустарников к другой. Из-за этого передвигаться приходилось согнувшись в три погибели, так что встречные граждане смотрели на нас несколько настороженно.
    – Дождемся, когда он дойдет до самой воды, тогда и подойдем, – страшным шепотом, от которого внутренности сводило, шипела мне Инка, выдираясь из очередных зарослей малины.
    Ян до воды не добрался, он приглядел себе симпатичное бревнышко и уселся на него, устремив взор на закат. С одной стороны, место меня устраивало, оно было не слишком отдалено от центральной части и находилось на виду, и в то же время было достаточно далеко, чтобы любопытным не удалось разглядеть, кто именно там сидит, а тем более подслушать наш разговор. Меня только смущал тот факт, что для бегства у Яна был богатый выбор направлений.
    – Если он нормальный, то должен понять, что не сможет все время бегать от нас и рано или поздно ему придется с нами поговорить, – подслушала мои опасения Инка.
    – Может быть, он как раз в этот момент продумывает план побега с острова. Видишь, уже и бревно себе присмотрел. Еще десяток таких бревен, и он сможет смастерить себе недурной плот. И вообще, я сильно сомневаюсь, что он нормальный.
    Я приготовилась развернуть дискуссию на тему, почему я не считаю людей, стреляющих в темноте в других людей, за нормальных, но тут Ян пошевелился, нагнулся и начал что-то рисовать на песке.
    – Вот бы подсмотреть, что он там чертит, – взмолилась чрезмерно любопытная моя подружка.
    И, не став дожидаться, когда провидение услышит и исполнит ее просьбу, она плюхнулась на песок и, извиваясь, словно змея, поползла к Яну. Тот настолько увлекся своим занятием, что не обращал никакого внимания то, что делается у него за спиной, к тому же шум волн заглушал шорох песка под Инкиными конечностями. Она почти добралась до Яна, когда тому на шею сел комар. И откуда он тут взялся? Все его сородичи держались подальше от берега, а этот, как назло, решил пролететь над берегом. Комариный укус вывел Яна из ступора, он хлопнул ладонью по шее и посмотрел по сторонам. Конечно, смотрел он по сторонам, но потом, решив, что этого мало, еще и оглянулся и обнаружил у себя за спиной Инку, которая к этому моменту подобралась совсем близко и лежала себе прямо у него за бревном.
    – Вы кто? – растерялся Ян.
    – Так, просто гуляю, – ляпнула Инка, старательно делая вид, что такой вид прогулок для нее – самое привычное дело. – А ты чего один?
    Ян отвернулся и всем своим видом показал, что разговаривать он не желает. Вернее, это мы так подумали, а на самом деле он полез в карман тренировочных штанов, которые у него были надеты под рясой. Несомненно, там было припрятано оружие. Настало мое время; выйдя из кустов практически без ущерба для своей внешности, я деловито и очень быстро зашагала по песку. Этому сильно мешали камешки и сосновые иголки, которые незамедлительно забились мне в туфли и сильно затруднили мою деловитость, но к намеченной цели я все-таки приближалась. Увидев меня, сначала гордо шагающей, а потом кокетливо прыгающей на одной ножке – стремилась извлечь особо дерзкую колючку, – Инка проявила первые признаки беспокойства. И закричала:
    – Что ты там возишься, я же с ним одна не справлюсь!
    Нервы у нашего киллера и впрямь никуда не годились – ну с чего ему так подпрыгивать на месте и ни с того ни с сего пытаться бежать? Я же ему и слова еще плохого не сказала. Однако он вскочил и сделал несколько прыжков. Но Инка была начеку и львицей набросилась на него, уцепившись за полу его рясы, которая возмущенно затрещала, а сам Ян не удержал равновесия и бухнулся на песок, причем умудрился упасть прямо на свои художества, куда за ним вскоре последовала и Инка, так что разглядеть, что же он там пытался изобразить, было уже невозможно. Инкино любопытство осталось неутоленным. К счастью, Ян оказался достаточно благоразумным, чтобы не сопротивляться – он понял, что его попытка в очередной раз уклониться от разговора не удалась, и уселся на песок. Затем скорбно взглянул на меня и достал из кармана чудом уцелевшие очки.
    Красив он был чертовски, и бывают же такие физиономии! Зачем парню такая красота? Его, будь он уродом, кто-нибудь бы пригрел. Но тут я напомнила себе, что передо мной жестокий убийца, который без всякой жалости осиротил сына и мужа, убив маму Веру, но возмущения почему-то не ощутила. Тогда я вспомнила еще, что и в меня этот тип тоже стрелял, но в итоге лишь немного возмутилась – и только. Вот что красота делает. А будь на его месте какой-нибудь коротышка с лысиной, я бы его в порошок стерла, ссыпала в банку с плотной крышкой и доставила бы в ближайшее отделение милиции, поджаривая его по пути на раздобытой по такому случаю зажигалке.
    – Поговорим? – спросила я, попытавшись придать своему голосу побольше суровости, но он предательски меня подвел, и вместо холода, от которого у преступника должны были бы поджилки затрястись, в нем прорезались кокетливые нотки.
    – Ага, – кивнул Ян, нацепив очки и подслеповато приглядываясь ко мне. – А ты кто?
    Вот еще артист!
    – Я та, в которую ты стрелял две недели назад, – довольно вежливо пояснила ему ситуацию. – Припоминаешь? Или у тебя столько заказов, что ты и не упомнишь все?
    – Что ты?! – замахал на меня руками парень. – Я тогда в первый раз на такое дело решился. – И, помолчав, добавил:
    – Ты меня прости, что я в тебя тогда стрелял.
    – Да чего там, – небрежно махнула я рукой, словно для меня привычное дело, когда в меня стреляют, даже приятно; раньше я так не думала, черт знает, что со мной делается!
    – Я вовсе не в тебя метил, – пояснил Ян, словно это вполне его оправдывало, – У меня был заказ, а ты оказалась в том месте, где я должен был ждать жертву. Фотографию мне дали скверную, к тому же предупредили, что она десятилетней давности, но одежду, в которой будет жертва, описали. Она была похожа на твою, да еще темно было, вот я и принял тебя за нее. Перепугался страшно, что дело провалил, и сбежал. Думал, дело швах. Оказалось, и самом деле швах, но не так, как я полагал. Тетку кто-то другой замочил, а вот ты на меня в милицию накапала.
    При этом в его голосе прозвучала настоящая обида, и я поневоле устыдилась того, что побежала в милицию. Что мне, в самом деле, стоило держать язык за зубами, и такой славный парнишка не пострадал бы. А теперь как ему в глаза глядеть, просто стыд какой-то.
    – После того как у милиции появились мои фотороботы, причем сделанные весьма мастерски, я, как художник, смог их оценить. Ты сама рисовала?
    – Нет, – покачала я головой. – Вот она.
    Ян заинтересованно взглянул на Инку и в задумчивости заметил:
    – Где-то я тебя уже видел, лицо у тебя больно знакомое.
    Инка в последнее время стала весьма скромной особой и предпочитала о себе помалкивать, черепные травмы иногда оказывают и благотворное действие. Поэтому она только загадочно улыбнулась и помотала головой.
    – Определенно видел, – настаивал Ян.
    – Так что там с фотороботом? – отвлекла его я.
    – Показали и спросили, как мое мнение, могут меня найти по такому портрету или нет? Я не стал отрицать очевидного и сказал, мол, могут. Тогда мне было велено исчезнуть из города на несколько месяцев, а желательно и лет. И вот из-за вас я теперь вынужден покинуть город, еще хорошо, что погода теплая и отец Назарий меня пустил.
    Мне снова стало стыдно, а вот Инка оказалась натурой черствой, и на нее жалобы Яна не подействовали.
    – Зачем же ты взялся за это дело, если знал, что стрелять не умеешь? – безжалостно проговорила она. – И видишь к тому же плохо.
    – Все из-за того, что по пьянке мой язык мелет всякую чушь. Однажды напился и начал болтать, будто бы стреляю без промаха и из десятки выбиваю все десять. И, честно говоря, не один раз такое говорил. Вот и доболтался. Ко мне обратились с просьбой и даже пистолет передали, так хотели, чтобы именно я взялся за эту работу. Уж не помню, что я в тот раз и где болтал, но, должно быть, произвел сильное впечатление, если они так загорелись со мной сотрудничать.
    – Кто они-то? – поинтересовалась я. – Твои партнеры из мафии?
    – Что ты?! – испугался Ян. – Какие партнеры? Знал несколько человек, так еще по детскому садику. Нет, заказ мне делала женщина, но говорила про себя «мы», поэтому я и подумал, что она не одна и говорит не от себя, а от группы людей.
    – Но как она выглядит, ты описать можешь? – встрепенулась Инка, хотя ей-то чего, казалось бы.
    – Я бы и нарисовал с удовольствием, – сокрушенно вздохнув, ответил Ян, – но все дело в том, что я этой тетки не видел. Пистолет и часть денег они мне оставили в уговоренном месте, указания – где и когда быть, а также фотографию и приметы жертвы тоже. Я их в глаза не видел, а звонили они из автомата, потому что на АОНе номер не высветился.
    – Врешь ты много, – внезапно возмутилась Инка. – Ты еще скажи, что на рынке тебя не было и в Дашу через дверь ты не стрелял.
    – Не стрелял, – опешив от ее натиска, покачал головой Ян. – Говорю же, я пистолет бросил прямо там, в садике, как во всех романах написано. От оружия настоящий киллер избавляется в первую очередь, только оно и может указать на него. Поэтому я его бросил в кусты перед тем, как сбежать. А когда в дверь стреляли?
    Я поспешно подсчитала, сколько дней мы уже не мылись, и назвала точную дату.
    – Ничего не выйдет, в этот день я уже жил в монастыре. Я еще на день раньше приехал. Спросите у кого хотите. Хотя бы у настоятеля, он мой паспорт себе забрал и записал, какого числа я к нему попал.
    – И на рынке тоже не ты был? – не сдавалась Инка. – На следующий день после того, как стрелял в садике, во второй половине дня, разве ты ничего не покупал на Технологическом рынке?
    Ян долго и сосредоточенно морщил лоб, что-то вспоминая, а потом радостно воскликнул:
    – Ну, конечно, как я мог забыть! Только я там ничего не покупал, потому что я вообще никогда и ничего на рынках не покупаю. А был там потому, что мне позвонила моя заказчица и сказала, чтобы я немедленно отправлялся на рынок, что вторую половину денег она передаст мне на рынке. Я даже суп не доел, помчался на рынок, боялся, если задержусь, то она узнает, что с жертвой все в порядке, и денег мне не видать. Там я должен был встать возле входа и высматривать рыжую тетку в длинном черном плаще, рядом с которой будет дамочка поменьше, но с большой красной сумкой. Вот за ними я и должен был проследовать. А когда они присядут передохнуть, то я должен был к ним подойти. Мне ее указания показались весьма странными. А когда за мной кинулась та маленькая тетка с сумкой... то вид у нее был такой, что я сразу понял: денег она мне давать не собирается и вообще... все это больше похоже на плохо спланированную засаду. В общем, дал деру...
    – Очень мило, – сказала я. – Никуда не уходи, разговор еще не закончен.
    После этого мы с Инкой отошли на несколько шагов, чтобы он не услышал нашего разговора.
    – Художник уверяет, что на рынке ему поручили следить за моей теткой и мамой. Приметы сходятся, к тому же именно мама кинулась за ним следом. Но все как-то нелепо, ты не находишь?
    – Зачем той тетке, которая ему звонила, надо было заставлять парня следить за твоими родственниками? Денег они ему вряд ли бы дали, это он прав. И как она вообще могла узнать, что вы будете там в это время дня, что вообще будете? Значит, получается, что она хорошо осведомлена о делах в твоей семье и, может быть, даже сама в ней живет.
    – Ты думай, что говоришь! – возмутилась я. – По-твоему получается, что моя родная тетка подставила меня под пули этого придурка, чтобы расквитаться с какой-то там Веркой?
    – Она же не знала, что ты попрешься через садик, – возразила мне Инка. – И, конечно, она не предполагала, что парень окажется таким дураком, чтобы не отличить пятидесятилетнюю женщину от юной девушки.
    – А в дверь тоже она стреляла? – ехидно поинтересовалась я. – Ее, между прочим, в тот день при мне экстренно вызвали в подшефное хозяйство. Она должна была идти на работу, а уехала в Миньково.
    – Вот! – торжествующе подняла палец Инка. – Дома ее не было, значит, она могла быть за дверью и палить в нее. А до Миньково ее путь никто с секундомером выверять не стал бы. По дороге могли случиться тысячи непредвиденных мелочей, которые невозможно проверить. Она действительно могла опоздать на электричку, не успеть на автобус, долго ловить попутку. А до работы ее путь выверен годами до минуты, там придумать причину для опоздания трудно.
    – А вызов она тоже сфабриковала сама? – поинтересовалась я.
    На это Инке возразить было нечего, кроме того, что моей тетке повезло, как везет всем начинающим преступникам.
    – Свинья ты, – с чувством заявила я.
    – Девочки, вы там скоро? – подал голос Ян, что заставило меня вспомнить еще про одну возможность, которую мы как-то упустили из виду.
    – А ты не думаешь, что этот парень мог просто все придумать и в его рассказе нет ни слова правды? – напустилась я на Инку. – Соображала бы, прежде чем обвинять мою бедную тетю в смертном грехе. Да с какой стати ей убивать меня?
    – Может быть, из-за наследства? У тебя богатенького дедушки нет? Дедушки, который без ума от тебя, но в том случае, если тебя не будет, смирится с тем, что наследником станет твой брат... Надо отдать ей должное, – добавила Инка, но тут же поняла, что сморозила глупость, так как не только дедушек, но и крупных денег у нас в семье уже давно не водилось. – Я ведь не настаиваю на том, что это была именно твоя тетка, – подытожила она.
    – Очень хорошо, – подобрела я. – А теперь давай здраво рассудим. Что мы имеем? Даже если бы все это дело затеяла моя тетка, она не стала бы так глупо подставляться, вызывая Яна на рынок. Ей было бы выгодно и дальше оставаться в тени. А она зачем-то дала ему приметы свои и моей мамы. Похоже, что ее кто-то ловко подставил.
    – Это верно, но ведь Ян может и врать, – заявила Инка, за что-то крепко невзлюбившая мою тетю.
    – Тут мы подходим к самому щекотливому моменту: мог ли человек, который полжизни провел в монастыре, за здорово живешь стрелять в живого человека и действовать не в порыве безумного гнева, а из чистой корысти?
    – Мы у него не спросили, сколько ему заплатили, – вспомнила Инка. – Может быть, сумма была настолько велика, что он не устоял. Ян, – обратилась она к парню, скучавшему поодаль. – Неужели ты не мог отказаться от этого заказа? Тебе денег не хватало?
    – При чем тут деньги?! – взвился Ян. – Я их тут же отдал на благотворительность. Я спасал свою сестру.
    Час от часу не легче, теперь еще и сестра какая-то всплывала.
    – А что с ней? – поинтересовалась я, – больна?
    – Почему? – испугался Ян. – Здорова. Но та женщина намекнула, что у нее скоро экзамены, а очень многие студенты на них проваливаются. И вообще, якобы у сестры в институте вводится новая форма обучения, и, вероятно, сестра в нее не вольется. Чушь какую-то несла, но я понял, что у них есть возможность насолить сестре и сделать так, что она уйдет из института, да еще с такой характеристикой, что никуда больше ее не примут.
    – Ну и что? – поразились мы. – Многие уходят.
    – Вы не знаете мою сестру, для нее институт – это самое святое, что есть в жизни. Для нее было бы драмой, если бы ее выгнали, да еще с позором. Я с самого начала решил согласиться, а потом стрелять в воздух, чтобы было видно, что я старался, но у меня не вышло. У каждого случаются промахи, сестра бы и не пострадала.
    – Но деньги ты взял!
    – Только чтобы отвести подозрение, – оправдывался Ян.
    – И потом на рынок ты пришел за второй порцией тоже для того, чтобы отвести подозрение? – ехидно спросила Инка.
    – Конечно, – с горячностью подтвердил Ян. – Они же должны были думать, что я думаю, что ту тетку я замочил.
    – По-моему, ты просто решил хапнуть вторую половину денег. А если учесть, что работу ты не сделал, то это даже очень некрасиво, – пробурчала Инка.
    Ян раскрыл рот и вылупился на нее. Должно быть, ему такая мысль в голову не приходила, или он оценивал тот случай по каким-то иным критериям.
    – А они тебя не спросили, как все прошло? Перед тем как выплатить тебе вторую часть денег, могли бы и поинтересоваться.
    – Нет, – помотал головой Ян. – Просто позвонила та женщина и приказала быстро явиться на рынок.
    – Это все очень странно, – с глубокомысленным видом заметила Инка, и я с ней согласилась.
    Вскоре стемнело, и мы все отправились по своим кельям. Электричество на острове в лучшем случае бывало с девяти утра до шести вечера, причем с перерывом на обед. А после шести часов, если уже становилось темно, все зажигали свечи, которых у нас не было. Поэтому мы крались впотьмах по своей гостинице и поминутно обо что-то стукались.
    – Хорошо еще, что у нас первый этаж, – сказала Инка.
    Этаж в гостинице вообще был один, причем весьма сырой, поэтому особого повода для радости я не видела. Лечь спать нам удалось с превеликим трудом, мы никак не могли найти свои постели просто потому, что не помнили, где они находятся.
    Утром нас никто не разбудил, будильника у нас не было, поэтому завтрак мы проспали. Как выяснилось, мы проспали еще и утреннее правило, на котором полагалось всем присутствовать, но почему-то никогда не появлялось больше пяти человек из тех двух-трех сотен якобы верующих, которые проживали на острове.
    На завтрак нам достался хлеб с киселем. Мы его вяло пожевали и так же вяло поинтересовались, когда придет катер. Выяснилось, что его не будет до четверга, а если учесть, что сегодня вторник, то мы могли не опасаться агрессии с большой земли еще два дня. Оставался, правда, еще Ян, насчет которого у нас с Инкой имелись огромные сомнения.
* * *
    Развлечений на острове было не так уж много, поэтому прибытию катера в четверг все жутко обрадовались. Мы с Инкой тоже отправились встречать прибывших на нем. Но у нас имелась особая цель, и нас бы вполне устроило, если бы на катере вообще никто не приехал, потому что в нашей ситуации каждого твердо стоящего на ногах индивидуума приходилось рассматривать в качестве потенциального убийцы.
    – Как ты думаешь, – тоскливо затянула Инка, когда мы с ней спрятались среди прибрежных камней, из-за которых открывался прекрасный вид на пирс, – неужели к нам все-таки доберутся?
    – Если они узнают, где скрывается Ян, то обязательно явятся за ним, – жестоко проговорила я.
    – А кто это «они»? – заинтересовалась Инка. Я и сама толком не знала, кого из наших врагов имела конкретно в виду. Если странную заказчицу Яна, то даже любопытно на нее будет взглянуть. Если его знакомых из мафии с какими-нибудь новостями – тоже интересно. А вот если заявится милиция? Выяснив, как мило мы проводим летние денечки бок о бок с предполагаемым убийцей – и это вместо того, чтобы сообщить о его местонахождении, – милиция неизбежно задастся вопросом: а не соучастницы ли мы? По всему выходило, что опасаться надо в первую очередь милиции, а потом уж всех остальных. Но объяснить все это Инке у меня не хватило времени, так как по трапу в этот момент спускалось кудрявое и очень подавленное существо, в котором я без труда опознала друга своего детства – Лешку.
    – А ему что здесь надо? – возмутилась я. – Родители мои его послали, что ли?
    – Кого? – заинтересовалась Инка. – Твоего братца? Где он?
    – Нет, Васька тут ни при чем. Там на пирсе стоит сынок той тетки, которую мы всем семейством обнаружили мертвой и из-за которой и разгорелся весь сыр-бор. Зачем он здесь, как ты думаешь?
    – Он же друг вашей семьи, – заметила Инка. – И очень хорошенький, – добавила она без всякой связи с предыдущим замечанием.
    Я как-то раньше не задумывалась о внешности этого недотепы, но после Инкиных слов пригляделась и признала, что действительно внешность у Лешки вполне ничего.
    – Надо к нему подойти, – вызвалась Инка.
    – Подожди, – осадила ее я. – Надо сперва решить, говорить ли ему о том, что на острове живет человек, который приложил толику своих усилий к тому, чтобы его мамочка больше не жила. И потом надо посмотреть, один ли он приехал. Может быть, за ним милиция следит. Зачем нам нарываться с первых же минут? Времени у нас вагон, катер скоро уйдет, и можно будет еще несколько дней не беспокоиться.
    – Да уж, – сказал за нашей спиной Ян, который неслышно подкрался к нам и подслушал большую часть нашего разговора. – Вам легко говорить, а мне каково? Сначала вы свалились на мою голову и принялись меня обвинять в том, чего я не делал, а теперь еще и сынок пожаловал. Как я ему докажу, что не убивал его мать? Нет, чувствую, что это мне во искупление моих грехов посылается. Если вовремя не искуплю, то со следующим катером в лучшем случае могу ждать наряда милиции, а в худшем – пулю в лоб от кого-нибудь из дружков моей телефонной клиентки.
    – И что ты собираешься делать во их искупление? – спросила Инка, так как ее давно интересовала такая практика в православии.
    – Пойду и покаюсь ему, – с грустью сказал Ян.
    – Кому «ему»? – не поняли мы. – Лешке?
    – А Лешке зачем? – искренне удивился Ян. Пока Инка переваривала эту информацию, пирс опустел. Среди прибывших на катере я усмотрела несколько подозрительных личностей, которые вполне годились по своим внешним данным на роль наемников, но Ян меня заверил, что приезжают они сюда не первый год и на острове профессиональной деятельностью не занимаются. Это своего рода табу, которое они не перешагнут. Даже карманники не воруют.
    – Может быть, потому что красть нечего? – предположила бесчувственная Инка. – Чего твой Лешка стоит там один?
    – Такой уж он тормоз, – пояснила я. – В своих науках он шарит очень даже, а вот в реальной жизни – полный нуль. Пока ему не скажут, что надо делать, он так и будет стоять.
    – Бедный мальчик, – пожалела его Инка. – До чего же его довела та женщина.
    Вообще-то мама Вера, о которой говорила Инка, не прикладывала особых усилий к тому, чтобы ее сынок стал таким размазней, просто при такой маме он никак не мог быть другим. Но я не стала объяснять это все Инке.
    – Значит, мы ему не говорим, что Ян стрелял в его маму, – подытожила я. – Во всяком случае, до тех пор, пока сам не расскажет что-нибудь интересное. Но надежды на это мало, – поспешно предупредила я, заметив, что Ян снова заволновался. Кто его знает, этого горе-художника, сбежит еще, пока катер на приколе, ищи его (в смысле Яна, а не катер) потом по всей стране.
    Пока мы обсуждали, растравлять свежие Лешкины раны или нет, он так и стоял на пирсе. Если бы мы не подошли к нему, он, должно быть, так и стоял бы там до вечера.
    – О! – обрадовался Лешка при виде меня. – И ты здесь!
    – Я-то здесь, – заявила я, поглядывая на Инку и трусливо прячущегося за нашими спинами Яна. – А вот ты какими судьбами? Что-то раньше я в тебе не замечала особой религиозности.
    Всякий другой человек на месте Лешке не преминул бы мне указать на то, что последнее замечание в равной степени относится и ко мне. Любой человек, но только не Лешка. Он растерянно посмотрел на меня и пробормотал:
    – Да понимаешь ли... В последнее время на меня столько всего навалилось, что и сказать страшно. Вот я и стал задумываться о том, кто всеми нами управляет. А потом вспомнил, что от кого-то слышал про этот монастырь, вот и приехал. Хочу разобраться в себе, в своем душевном состоянии, а также понять, из-за чего погибла моя мама.
    Я подумала, что для этого он и в самом деле выбрал самое подходящее место. Нигде во всем мире ему лучше не помогут. Я обернулась и обнаружила, что Ян удаляется прочь огромными скачками. Должно быть, у него проснулась совесть, правда, Инка склонялась к мысли, что он просто неожиданно вспомнил о каком-то важном деле.
    – Странный тип, – заявил Лешка. – А лицо у него ужасно знакомое. Где-то я его видел, и не очень давно.
    Мы с Инкой напряглись, словно пара борзых, почуявших зверя, но Леша умолк, загадочно уставясь куда-то вдаль. Мы почтительно выжидали, давая посетившей его мысли время на то, чтобы оформиться. Но прошло минут шесть, а Лешка по-прежнему загадочно смотрел в никуда за нашими спинами. Инка не выдержала и потянула его за рукав.
    – Так что там со знакомым лицом? Вспомнил, где ты его видел?
    – Кого видел? – удивился Лешка.
    – Парня, который только что был здесь, – пояснила я. – Ты про него еще сказал, что у него лицо знакомое.
    – Вечно твои шуточки, – неожиданно обиделся Лешка. – У меня такое горе, а тебе все розыгрыши. Совсем меня за дурачка держишь, будто я не знаю, что, кроме вас, тут меня встречать никто не мог.
    Инка разинула рот и в полном оцепенении уставилась на Лешку. Я ее понимала. Одно дело слышать про чьи-либо странности, а другое – наблюдать эти странности воочию и к тому же впервые в жизни. Мне-то что, я уже к ним привыкла.
    – Вам Светка позвонила, чтобы вы меня встретили? – умилился Лешка, напрочь при этом проигнорировав тот факт, что ничего о том, куда он направился, своей невесте не сказал. Разумеется, мы об этом не знали. Точно так же, как не знали, кто такая Светка и почему она должна звонить на остров по несуществующему телефону. Вряд ли настоятель оставил ей номер своего личного радиотелефона, кем бы она там ни была.
    – Никто нам не звонил, – ответила я.
    – А как же вы узнали, что я приеду? – очень удивился Леша.
    Мы его дружно заверили, что вовсе и не знали, но тем не менее рады его видеть и сейчас проводим в келью.
    – Можно даже к нам! Места у нас еще на несколько человек хватит! – радостно сообщила Инка.
    Я была настолько выбита из колеи, что плохо соображала, что к чему, поэтому кивнула. Таким образом Лешка поселился у нас. Вел он себя тихо, и о том, что он живет вместе с нами, узнали только через два дня. Все были в шоке, настоятель срочно перевел Лешку в скит, где поселил в соседней со своей комнате. Мы с Инкой облегченно вздохнули, так как за эти дни Лешка так надоел нам своими стонами по поводу своей несчастной жизни, что мы и сами были готовы переселиться от него куда угодно. К тому же Ян избегал появляться у нас, когда ожидал встретить там Лешку. Инке пришлось пересмотреть свой взгляд на вещи и признать, что у Яна имеется кое-какое понятие о совести.
    Теперь мы видели Яна, только когда он торопливой рысью пробегал мимо нас, делая вид, что ужасно занят. И каждый раз Лешка устремлял на него задумчивый взгляд и надолго погружался в загадочное молчание. И каждый раз наши ожидания, что он во время этого молчания вспомнит что-нибудь существенное, не оправдывались.
    – Где-то я его видел, – бормотал Лешка, и этим дело заканчивалось.
    – Я его придушу, – призналась мне Инка. – Если еще раз он выкинет такую штуку, я его убью, честное слово. Как его невеста его выдерживает, ты не знаешь?
    – Я и про то, что у него есть невеста, узнала только что, – сказала я.
    – А не могла ли его невеста и быть той женщиной, которая заказала убийство Лешкиной матери? – встрепенулась Инка.
    В душе я порадовалась, что она переключилась с моей нежно любимой тети на неизвестную и потому оставляющую меня равнодушной Лешкину невесту.
    – В таком случае нам надо вернуться в город, потому что на острове мы ничего не высидим, – продолжала Инка. – Разве что невеста сама сюда заявится. Но у нее ведь экзамены, и ей вряд ли дадут «академку» даже по той причине, что у нее убили несостоявшуюся свекровь.
    – Правильно, – одобрила я. – И сразу же в милицию, пока никто не знает, что мы вернулись.
    – Еще чего! – возмутилась Инка. – С какой это радости мы к ним потащимся? Нам надо сначала самим посмотреть, что это за штучка – невеста Лешки. Думаю, что одно из двух: либо она так же безнадежна, как и сам Лешка, и вообще похожа на него как две капли воды, тогда версия о том, что она кого-то пришила, отпадает. Ты можешь себе представить Лешу, который убивает хотя бы курицу?
    Я подумала и признала, что не могу.
    – Либо она – его полная противоположность, – вдохновенно продолжила Инка. – И тогда она становится очень даже подозрительной.
    – А Лешку возьмем с собой? – спросила я.
    – Нет! – отрезала Инка. – Он останется здесь. Не хватало еще, чтобы он путался у нас под ногами и каждые пять минут приставал ко мне со своими идиотскими предположениями о том, что где-то видел Яна. Он меня этим нервирует, а у меня нервы и так на пределе.
    Инку и правда трясло, поэтому я не стала говорить ей о том, что Ян никуда с острова не собирается, а оставлять Лешу с художником рискованно. И к тому же Лешка упоминает про Яна, только когда его видит, и, стало быть, если Ян останется на острове, а Лешка поедет с нами в город, Инке опасаться совершенно нечего. Когда мы пришли на пирс, выяснилось: обещанный на сегодня катер не пришел, так как сломался, и теперь вообще неизвестно, как и когда выбираться на материк.
    – Очень мило, – возмущалась Инка. – Наверняка это они специально придумали. Пронюхали, что мы решили слинять с острова, и сломали катер.
    – У тебя после травмы в голове полная каша, – заявила я ей. – Они были бы рады-радехоньки, если бы мы отсюда исчезли. Они тут и так боялись, что у нас с Яном что-то выйдет, когда же нашли в нашей келье с уютом расположившегося Лешку в одних плавках, то и вообще перепугались и теперь только и мечтают, как бы от нас избавиться.
    Чтобы укрепить настоятеля в его подозрениях, мы посидели в келье у Лешки до темноты, и только после того, как к нам в третий раз заглянул отец Сергий и в третий же раз поинтересовался, чем мы тут занимается, мы удалились, чувствуя, что дело сделано и катер починят в рекордно быстрые сроки. Добравшись до своей кельи, мы обнаружили, что дверь заперта.
    – Может, это не наша дверь? – предположила я, так как свечей мы до сих пор попросить не удосужились, а звездного света все же не хватало.
    – Наша – третья от входа, – прошептала в темноте Инка!
    Я сосчитала, и так как до трех я считала хорошо с трехлетнего возраста, то пришла к выводу: дверь наша, но заперта изнутри.
    – Там кто-то есть, – заявила Инка, прижавшись ухом к стене. – Давай стучать! Мне не нравится торчать в этом коридоре, здесь как-то жутко.
    Мы постучали. Потом еще раз. За дверью царило молчание. Тогда мы постучали ногами, но и это не помогло.
    – Это уже свинство! – заявила Инка громким шепотом и навалилась на дверь всем телом. – Помогай! – сказала она мне.
    Я навалилась рядом, но с другой стороны дверь тоже кто-то поддерживал. И при этом раздавались странные звуки, словно кто-то за дверью еле слышно бормотал молитву для защиты от злых духов.
    – Слушайте, вы там! – неожиданно завопила Инка, которой, видимо, надоело шептать. – Открывайте немедленно! Мы тут живем!
    Как ни странно, но это подействовало. Дверь открылась, и мы вошли в комнату. Посреди нее возвышалась темная скорбная фигура, которой раньше тут не было. При этом фигура никак не желала комментировать свое появление, молчала вообще. В довершение всего она расположилась на моей кровати. Я человек гостеприимный, но предпочитаю лично спать на своих простынях.
    – Вы кто? – насторожилась Инка, которой с недавних пор все время мерещились засады и ловушки, расставленные на нее.
    Фигура молчала, можно было подумать, что вопрос поставил ее в тупик.
    – Вы, наверное, сегодня приехали? – проявила я чудеса догадливости, но тут же вспомнила, что катера сегодня не было. Тогда как могла эта особа вообще появиться на острове? По воде пришла, яко посуху?
    – А как вас зовут? – зашла с другой стороны Инка.
    Но на оба вопроса странная особа не сочла нужным отвечать. Мы молча таращились на нее. Наконец она открыла рот и произнесла:
    – Это неважно.
    После этого, решив, что процесс знакомства закончен, она полезла обратно в мою постель, на что я ей вежливо и указала. Вместо того чтобы от души посмеяться над недоразумением, наша гостья скорбно поджала губы и уставилась на меня с видом мученицы первых веков христианства.
    – Постель надо взять в Красной гостиной, – пояснила я ей. – Хотите, я вас провожу? Они там еще не спят.
    Напрасное сотрясение воздуха – ответа я не дождалась. Особа же пересела на свободную кровать (свою Инка предусмотрительно заняла) и осталась там в этом неудобном положении. Раздеваться и лезть в постель после того, как из нее только что вылезла эта ходячая странность, я не решилась. Так мы и сидели друг против друга в полной темноте. Лунного света хватало только на то, чтобы рассмотреть, что наша гостья одета во что-то темное, на голове у нее платок, а сама она уже не молода, но и не стара. Прочие подробности сливались в темноте в одно большое темное пятно.
    Через сорок минут стало ясно: заснуть до тех пор, пока эта особа сидит в келье, нет никакой возможности. Посидев какое-то время и решив, что уже достаточно здесь освоилась, она начала обход кельи. Келья же была рассчитана на восемь человек, и места в ней хватало. Поэтому нашей гостье было где развернуться. Она заглянула под кровати, в шкафы и даже – очевидно, в поисках врагов – не поленилась отодвинуть заслонку на печке; печка выполняла тут чисто декоративную функцию, и угля к ней не полагалось. Выяснив, что реальных врагов тут, кроме нас с Инкой, нет, она приступила к обезвреживанию недругов потусторонних. Для этого обошла комнату три раза, крестя углы, дверные и оконные проемы и что-то угрожающе бормоча при этом.
    – Как ты думаешь, она психическая? – перебравшись ко мне на кровать, прошептала Инка.
    Мне и самой хотелось бы это знать. Те есть я не сомневалась, что наша гостья не вполне в себе, но меня волновало, какого рода у нее помешательство и бывают ли у нее приступы бешенства, а если бывают, то когда и чем вызываются. Но, на удивление, наша гостья успокоилась довольно быстро. Перекрестив все углы, она оделась и отправилась по своим делам, – видимо, сочла, что мы теперь будем в полной безопасности до ее возвращения.
    – Что нам делать? – взвыла Инка. – Я спать при ней не буду. Кто ее знает, что у нее на уме. Скажи мне, куда она отправилась? Сейчас уже полночь, и мы не на Бродвее. Что она собирается делать всю ночь в лесу? И откуда она вообще тут взялась? Еще с утра ее не было.
    – Все течет, все изменяется, – пробормотала я, как мне казалось, весьма подходящее к случаю.
    Инка так не считала. Она в испуге уставилась на меня и простонала:
    – Как, и ты тоже?
    Ночь мы поделили на несколько дежурств. В противном случае Инка грозилась уйти спать к Лешке. Решив, что на острове все к нам были в общем-то, добры, уж точно не сделали ничего плохого, так что не хотелось бы оставлять после себя скверную память, я запротестовала. Тетка вернулась в мое дежурство. Инка дрыхла без задних ног, когда дверь тихонько скрипнула, и в нее просочилась тень. И тут же раздался петушиный крик. Я моментально и очень некстати (черт бы подрал мою начитанность) вспомнила, что эта птичка обладает удивительным влиянием на весь потусторонний мир. Заслышав этот крик, все призраки, привидения и прочая нечисть (вампиры к ней тоже относятся) торопится по домам. Аналогия напрашивалась неприятная. Тетка тем временем бодро направилась прямо в мою сторону.
    «Если сделает еще два шага, то я закричу так, что весь монастырь на ноги вскочит, – поклялась я про себя. – Пусть знают, как подселять к нам неведомо кого».
    Тетка тем временем подошла к вешалке, которая стояла возле моей кровати, и пристроила на нее свой плащ. После этого улеглась в постель и захрапела. Я же спать уже больше не хотела. Напротив, мне хотелось вскочить и смыться подальше. Но до утра я все-таки выдержала. Утром мы с Инкой появились на завтраке самыми первыми. Лешка, которого теперь будили сразу несколько монахов, живших в соседних кельях, тоже присутствовал.
    – Вы не представляете, как ужасно я провел ночь, – пожаловался он. – Не успели вы уйти, как ко мне подселили какого-то охотника из Карелии. Просто кошмар. Поймите меня правильно, я не хочу сказать, что все охотники так пахнут, я хочу думать, что мой являет собой редкое исключение. Но я не понимаю, почему это исключение досталось именно мне и чего ради я должен его терпеть. Я ему намекнул, что носки иногда надо стирать, а он мне в ответ засмеялся и заявил, что зверь ему дороже носков, а в чистых носках он еще ни разу не поймал ничего крупней зайца.
    – И кого он собирается ловить здесь? – удивилась Инка. – Тут же даже змеи не водятся.
    – Жуткий тип, – продолжал Лешка, полностью погруженный в свои переживания. – Совершенно не похож на... Вспомнил! – неожиданно завопил он на всю трапезную так, что у завтракающих попадали из рук ложки. Хорошо еще, их было немного по случаю раннего часа (рук, понятно, а не ложек).
    – Что ты вспомнил? – лениво поинтересовалась Инка. – И сделай милость, не ори так громко.
    – Вспомнил, где я видел вашего Яна, – послушно понизив голос до едва слышного шепота, произнес Лешка.
    – Что же ты еле шепчешь? – возмутилась Инка. – Говори громче.
    – Ну вот... – обиделся Лешка. – То не кричи, то не шепчи. На вас, девушка, не угодишь.
    И уткнулся в свою тарелку.
    – Лешенька, – заюлила я, испугавшись, что он сейчас все снова позабудет, – Лешенька, будь умницей... Где ты видел Яна?
    Лешка еще немного подулся и подул на кашу. Потом снизошел до нас, грешных, и ответил:
    – У Светки есть семейный альбом с фотографиями. Как-то раз я был у них дома, Света меня пригласила... – пояснил Леша и в смущении замолчал.
    – Ничего необычного в этом нет, – поспешно заверила я его. – Что же случилось дальше?
    – Так ничего и не случилось, – с грустью поведал Лешка. – Потому что ее родители неожиданно вернулись с дачи, и нам пришлось сделать вид, что мы рассматриваем альбом с семейными фотографиями, он тут же валялся, на диване.
    Лешка подозрительно покосился на нас, подозревая, что мы начнем сейчас читать ему мораль: мол, валяться на диванах с девушками, которых не одобряет его мама, не просто стыдно, а даже преступно – и особенно теперь, когда ее нет с нами. Но так как мы ничего подобного не сказали, то он встрепенулся и продолжил:
    – Там, собственно, были не только фотографии их семьи, там все было вперемешку. Я не очень внимательно смотрел, так как боялся, что Светины родители захотят поговорить со мной о нашем с ней будущем. Так и случилось, но, правда, не сразу. Да это неважно, так как я все равно ничем их не порадовал.
    – Если неважно, то и не рассказывай, – встряла Инка и чуть не загубила все дело.
    Леша в возмущении воззрился на ту, которая осмелилась его перебить, когда он только начал раскрывать свою душу. Потом решил, что не всем же быть такими тонкими и чувствительными натурами, как он, и продолжил:
    – Так вот, пока я ждал этого разговора, то мельком видел: в альбоме собраны и школьные фотографии Светланы, и фотографии друзей, и фотографии ее родственников, которые еще живы, и тех, которые уже умерли. В общем, полный винегрет. У нас дома такого никогда не было, – с осуждением заметил он. – Мама бы не позволила. И там, среди фотографий, я и видел вашего Яна. Поэтому он мне показался знакомым.
    Я посмотрела на Инку – и прямо-таки всей кожей почувствовала, как она разделяет Лешино негодование по поводу того, что некоторые хранят семейные фотографии вместе с фотографиями почти посторонних людей.
    – И что бы ей не разделить их по разным альбомам?! – выплеснула свое возмущение Инка, когда мы вышли из трапезной. – Мы бы сейчас не мучились.
    – Можно спросить у Яна, кем он приходится невесте сына женщины, которую пытался убить, – предложила я.
    – Да-да, спроси, – с издевкой в голосе сказала Инка. – Он сразу тебе и выложит. И к тому же я не видела его со вчерашнего вечера.
    – Но в любом случае... Раз его фотография лежит у нее в альбоме, значит, они как-то связаны.
    – Ничего это не значит, – возмутилась Инка. – Знаешь, сколько у меня фотографий людей, с которыми меня больше ничего не связывает? Если бы я их все хранила, то у меня альбомов бы не хватило.
    – Видишь, а она ее хранит, значит, он ей еще дорог, – подхватила я.
    – Нет, не значит, – снова возмутилась Инка, которая после тревожной ночи была в скверном настроении и все видела в мрачных тонах. – У меня просто круг общения очень велик, поэтому фотографий и много. А она – домашняя девочка, может быть, фотографий у нее не очень много, поэтому избавляться от старых нет никакой необходимости. Лежат себе и лежат, есть не просят.
    – Чушь ты несешь, – заявила я ей. – Тебе просто не хочется, чтобы Ян снова оказался под подозрением. Ты в него влюбилась.
    – Вот еще! – с подозрительной горячностью воскликнула Инка, но потом смутилась, замолчала. Посмотрев в сторону, со вздохом признала:
    – Ты права. Мне и в самом деле не хочется, чтобы это оказался он. Но это не значит, что я в него влюбилась, заруби себе на носу.
    – Хорошо-хорошо, – поспешно согласилась я. – Но спросить у него не мешает.
    Мы отправились разыскивать Яна, но вместо него наткнулись на отца Серафима, который с плохо скрываемой радостью заявил, что Яна накануне отправили на Подворье, которое находится неподалеку от острова, но все-таки достаточно далеко, чтобы нам туда добраться. А вернется Ян не скоро, так как работы там по росписи стен много. В общем, было понятно, что мальчика отправили подальше от нашего опасного влияния. Интересно у них получается: попытка убийства человека не пачкает, а если он тесно общается с девушкой, то уже осквернен. Зато стало ясно, каким образом на остров попала наша ночная гостья. Ее доставили на моторке, на которой потом отправили Яна.
    Теперь предстояло решить, куда нам лучше податься: в город, чтобы допросить Светлану, или разыскивать Яна. Проблему решали втроем, точнее, вдвоем, так как Лешку после получаса мучений мы от обсуждения отстранили. Сделано это было по причине полной невозможности вытащить его из состояния глубокой задумчивости, в которую он периодически погружался и откуда выныривал в состоянии полной некомпетентности, так что заново приходилось вводить его в курс дела, а времени на это уходило столько, что мы плюнули и оставили его в покое.
    В данный момент он обдумывал несправедливое, как он утверждал, обвинение в поджоге кухни. Это ему было вдвойне обидно, потому что не далее как второго дня его уже допрашивал с пристрастием лично настоятель по поводу ведра, в котором кисли какие-то уникальные бактерии, предназначенные для сыроварни. Бактерии стоили огромных денег и многолетних слезных просьб самого настоятеля. И вот когда эти драгоценные бактерии прибыли на остров, их постигла страшная участь. Они оказались в поилке у коров. Леша уверял, что там был специальный состав, который он приготовил, чтобы повысить удойность поголовья. А настоятель в ответ весьма ехидно поинтересовался: что входило в состав и можно ли ожидать, что выживет хотя бы одна скотина? Спросил также, не захочет ли Леша возместить убыток. Видимо, над этой проблемой в данный момент и размышлял Лешка, поэтому наши ему были до лампочки.
    – Если мы отправимся расспрашивать Яна, а он все-таки окажется преступником, то мы его спугнем, – поделилась я с Инкой своими соображениями. – Но, с другой стороны, если преступница Светлана, то мы ее тоже своими вопросами спугнем.
    – Да милиция уже наверняка поговорила с ней, и не один раз, – пренебрежительно отмахнулась Инка. – Так что наше появление спугнуть ее не сможет. А вот покрутиться вокруг нее и побольше узнать про тех людей, которые ее окружают, было бы очень неплохо. К тому же Леша может еще разок зайти к ней в гости и на этот раз проявить интерес к семейному альбому.
    – Если милиция заходила к Светлане, то и фоторобот Яна они ей тоже показывали, – сказала я.
    – Что ты говоришь?! – возмутилась Инка. – Поставь себя на ее место. Приходят к ней люди, показывают ей портрет близкого человека и начинают расспрашивать о нем. Ясно, что ничего хорошего он не сделал. Как бы ты поступила на месте Светланы? Выложила бы им всю правду?
    – Что ты?! – ужаснулась я. – За кого ты меня принимаешь? Я бы долго и внимательно всматривалась в портрет, а потом призналась бы, что он мне и в самом деле кого-то смутно напоминает, но никак не могу вспомнить кого. И осторожно попыталась бы выведать, в чем этого человека подозревают.
    – Вот и она поступила бы так же, – с торжеством закончила Инка. – Поэтому милиция может по-прежнему пребывать в счастливом неведении относительно связей Светланы с преступником.
    – Ну хорошо, – продолжала сомневаться я, – но ведь они могли показать портрет не только Светлане, но и ее соседям, родителям и друзьям. Почему бы тем не узнать его? Соседи обычно охотно делают такого рода гадости.
    – Так они могли его и не видеть никогда в жизни, – просветила меня Инка. – Светлана могла встречаться с Яном где-нибудь вне дома.
    – Просто конспирация какая-то получается, – восхитилась я. – Это уже не Светлана, а шпионка мирового масштаба. Очень рассеянная, правда. Оставила фотографию в альбоме, где ее может увидеть всякий, в том числе и милиция. В случае обыска в квартире.
* * *
    Мы бы так еще долго колебались, если бы не наша новая соседка по комнате. Она упорно вела ночной образ жизни, что при полном отсутствии в вечернее время электричества на острове нервировало. Мы с Инкой нарочно пришли домой попозже, надеясь, что наша соседка спит. Ничего подобного. Она читала при свече, которую при виде нас немедленно загасила. Думаете, что после этого она легла спать? Да ничего подобного. Она развила бурную деятельность, даже замочила свои чулки в тазу с водой, за которой не поленилась сходить на улицу, где был кран. Потом ходила за сильно воняющим хлоркой порошком, который стоял в коридоре. Простирав чулки и еще что-то, она, решила, что с таким трудом добытая прекрасная мыльная вода не заслуживает того, чтобы ее просто вылили, и вымыла пол в комнате. После этого выяснилось, что воды еще вполне достаточно, и она отправилась мыть пол в коридоре. Уже давно перевалило за полночь, но нашу тетку это ни капельки не смущало. Все наши намеки на позднее время и невыносимый запах она пропускала мимо ушей.
    – Это какой-то кошмар! – простонала Инка, убедившись, что все окна заделаны намертво и ночь нам придется дышать хлоркой. – По-моему, она решила нас извести.
    Вернувшись в келью, тетка взяла свой плащ и отправилась гулять, подтвердив справедливость Инкиных слов.
    – Оставила нас тут задыхаться от вони, а сама свежим воздухом пошла подышать, – подытожила итог Инка.
    – Но чем она может заниматься в такое время? – терзалась я. – Работать в темноте не удобно, читать – тоже, даже просто ходить опасно, того и гляди ногу подвернешь.
    – Может быть, она тайком копает грядки или шпаклюет стены? – предположила Инка. – А что касается того, что ночью, так, может, ей ночью прохладней.
    – А ест она что? – поинтересовалась я. – Ты ее видела днем в трапезной? Или, если на то пошло, хоть где-нибудь ты ее видела?
    – Нет, – призналась Инка. – Но я и не присматривалась.
    – А я присматривалась и хочу сказать, что за целый день я ее ни разу не видела.
    – Так надо за ней проследить! – воодушевилась Инка. – Все равно спать невозможно.
    Я с ней была согласна. Мы тут же выскользнули из своих кроватей и, крадучись, вышли на улицу. Тут было немного светлей, чем у нас в келье, и, уж конечно, значительно свежей. Тетки пока видно не было, и мы просто пошли вперед.
    – Смотри, вон она, – толкнула меня в бок Инка. – Возле стены стоит.
    Я присмотрелась и в самом деле различила темную фигуру, которая стояла возле скита, где жил настоятель и где жил Лешка.
    – И что она делает? – поинтересовалась я.
    – Стоит.
    – Это я и без тебя вижу, – рассердилась я, – но она еще и руками шевелит.
    Тетка и в самом деле махала руками, делая какие-то странные пассы.
    – Может быть, молится? – предположила Инка.
    – Не похоже, – усомнилась я. – И зачем ей молиться возле дома, могла бы и к храму пойти.
    После моих слов тетка, если только это была она (странных личностей на острове хватало и без нее), отправилась в сторону каре.
    – Видишь? – торжествовала Инка. – Я была права. Она идет к храму и будет молиться.
    К храму тетка и в самом деле подошла, но молиться не стала и задерживаться возле него тоже не стала. Она быстренько поднялась в трапезную на второй этаж.
    – Перекусить решила? – удивилась Инка. – Но они же на ночь все убирают на кухню и в погреб, чтобы не испортилось.
    – Она не за едой, – ответила я, наблюдая, как тетка отправилась в ту половину здания, где до сих пор шел ремонт и валялись куски старой штукатурки, кирпичи и прочий строительный хлам.
    Наша тетка выглянула в окно, удовлетворенно хмыкнула и начала перетаскивать к нему строительный мусор, которого тут скопилось невиданное количество. Я сама слышала, как рабочие сокрушались, мол, его слишком много, так что мешает работать. Впрочем, дальше нытья дело у них не пошло. Рабочие просто сидели на лавочке и рассуждали о том, как было бы хорошо, если бы мусор внезапно куда-нибудь бы весь подевался, а то приходится выбрасывать его в окно, а ведь потом от окна его тоже придется оттаскивать. Одно их утешало: что заниматься этим они будут не в этом году и даже не в следующем. Ремонт почему-то идет очень медленно, так что от мусора окончательно избавляться придется очень нескоро.
    – Работает, – заключила Инка с гордостью то ли за себя, что оказалась такой проницательной, то ли за тетку, которая оказалась такой скромной и работает по ночам, чтобы никого не потревожить.
    После этого мы вернулись к себе и легли спать. Если у меня и промелькнули смутные подозрения, что больно странно решила наша тетка послужить на благо монастыря, то я их словесно оформить не успела, так как заснула, благо запах хлорки благополучно выветрился в открытую дверь почти полностью. Тетка вернулась под утро, мы об этом узнали тут же, так как она принялась громко бормотать молитвы, заглядывая в свою книжку. Инка открыла глаза и сообщила тетке, что сейчас еще всего пять утра и не пристало будить Творца в столь ранний час только для того, чтобы сказать ему, как высоко его ценят здесь, на земле.
    – Представьте себе, – разглагольствовала Инка. – Вас будят ни свет ни заря, когда вы только что уснули после трудов праведных, и начинают долго и нудно повторять, что благодарны вам и никогда не забудут того, что вы для них сделали, а потом еще начнут просить дальнейшей протекции. Что бы вы посоветовали таким просителям?
    Так как тетка молчала, видимо, в ужасе обдумывая Инкины слова, Инка продолжила:
    – Для того чтобы просителю получить желаемое, ему надо выбрать такое время, когда он твердо уверен в том, что не вызовет раздражения. И это точно будет не пять часов утра.
    Тетка выслушала ее слова, забившись в угол кровати и не поднимая глаз. И тут только я поняла, что толком ее и не разглядела. Попросите меня ее описать – и я не найду слов. То есть я смогу сказать, что она женщина средних лет и вся в черном, но и только. Лица я ее не видела, оно все время скрыто черным платком, который она натягивает до глаз, а ходит опустив голову, и руки у нее тоже всегда скрыты под длинными рукавами. Кто она? Откуда? Чем занималась раньше? Я снова заволновалась и решила, что пора нам с Инкой все-таки уезжать с острова. Еще одну ночь в обществе нашей милой соседки я бы не выдержала. Особенно после того, как она выслушала все Инкины резоны и снова завела свою песню.
    На редкость упрямая баба попалась. Инка скрипнула зубами и встала.
    К настоятелю мы явились ни свет ни заря и сообщили ему, что нам пора в город, что дела, знаете ли, обязывают. Мне показалось, он не огорчился. А когда мы сказали, что Лешку тоже забираем с собой, он просто просиял. Не знаю, чем ему Лешка не угодил. Подумаешь, что с того, что он сломал единственный на острове трактор? Он ведь не нарочно. Кто же виноват, что трактор оказался совсем не той модели, о чем думал Лешка, и тормоз у него находился не там, где нужно? И неужели монастырь обеднеет из-за тех злосчастных бактерий? И вовсе не доказано, что именно Лешка устроил короткое замыкание на электростанции, он и зашел-то туда всего лишь на минуточку, чтобы выпить предложенный ему стакан компота. Тем не менее настоятель был рад-радехонек и сказал, что катер будет, мы можем даже не сомневаться. И с отцом Серафимом он тоже договорится, тот не будет в обиде из-за того, что мы не заедем к нему в гости, за это он ручается.
    – А куда вы направитесь потом? – с плохо скрытой тревогой осведомился настоятель. – Что будете делать все лето?
    Мы умилились такой заботе и заверили его, что вернемся обратно, как только дела позволят. Но сначала мы должны найти убийцу матери Леши, а после этого у мальчика будет такая душевная травма, что залечивать ее придется долго – и желательно где-нибудь в тихой обители. Возможно, мне показалось, или утренний свет был тому причиной, но настоятель при этих словах слегка побледнел.
    – У меня на примете есть одно местечко, – пробормотал он наконец. – Там вашему другу будет очень удобно. Когда закончите свои дела, загляните ко мне в Лавру. Мы с вами обязательно все обсудим, и я вас даже туда могу сам отвезти.
    У меня так и осталось подозрение, что этим тихим местечком будет для Лешки в лучшем случае какой-нибудь необитаемый остров, куда даже геологи и рыбаки избегают заглядывать. Правда, еще существовала вероятность, что Лешку отправят в какой-нибудь процветающий монастырь, на который у нашего настоятеля имелся зуб. Это вполне можно было понять: лишившийся мудрой материнской опеки, Лешка внушал опасения всякому нормальному и пекущемуся о своем хозяйстве человеку. Парень совершенно не представлял, что и в какой момент ему следует делать; действовал же он по наитию и в большинстве случаев неудачно.
    – У нас, в свою очередь, есть к вам маленькая просьба, – произнесла Инка. – Не могли бы вы проследить, чтобы Ян никуда не делся в ближайшую неделю?
    Настоятель с облегчением перевел дух и уточнил:
    – Леша точно едет с вами?
    Мы его заверили в этом дружным дуэтом, и он согласился. Он бы и не на такое согласился, если бы мы пообещали вообще больше никогда не появляться поблизости.
    – Я даже и не представляла, что дела у Леши настолько плачевны, – признала Инка, когда мы вышли из скита. – Ему нужна твердая рука и постоянные консультации.
    Ни одна из нас не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы взвалить на себя эту обязанность. Мы с Инкой, не сговариваясь, надеялись, что Светлана возьмет в руки бразды управления Лешей. Потому что, как выразилась Инка, у нее даже для себя мозгов не хватает, а на двоих тем более не хватит.
    – Решено, везем Лешу к Светлане. Заодно это будет прекрасный повод для знакомства и совместного разглядывания семейного альбома, – воодушевившись, заметила я. И тут же спохватилась:
    – Ой, мы так и не узнали у настоятеля, что за особа наша соседка. И возвращаться неудобно.
    – Далась она тебе, – отмахнулась Инка. – Мы уезжаем, и пускай она тут хоть весь монастырь на себе по камешку перетаскает, нам и дела нет до ее странностей.
    – Это верно, – сказала я, и мы отправились будить Лешу.
    Его на месте не оказалось, что было вполне понятно: коллекция охотничьих носков была заботливо вывешена их владельцем на спинку кровати и наполняла всю комнату ни с чем не сравнимым ароматом.
    – Ax! – сказала Инка, которая шагнула через порог первой – ей достался основной удар пахучести.
    Говорить она уже была не в состоянии, я же стояла за порогом и в глубь комнаты не совалась, потому у меня еще остались силы произнести несколько слов в качестве приветствия и сразу же перейти к делу.
    – А где Лешка? – спросила я у охотника, который с деловитым видом разбирал свой мешок, вытаскивая из него одну вещь за другой, даже не морщась.
    – Он ушел, – буркнул охотник. – Странный он у вас. С такими капризами ему бы дома сидеть.
    Мы не стали уточнять, что имеется в виду, потому что Инка сделалась белее мела и приготовилась падать в обморок. Охотник и на нее посмотрел неодобрительно. Затем буркнул что-то в том смысле, что женщины его народа не в пример крепче. Инка моментально пришла в себя и посоветовала ему, если он хочет, чтобы к нему заглядывали гости, запастись для них противогазом, а лучше несколькими. И вовсе не для того, чтобы давать нескольким людям, а для того, чтобы гость мог их надевать одновременно. Ее выпад цели не достиг, то есть, может быть, потом и достиг, но у нас не хватило выдержки остаться и проследить за дальнейшей реакцией охотника.
    Лешу мы нашли возле свинарника. Он сидел на скамеечке возле стены, под лучами восходящего солнышка, и уверял, что здесь очень миленькое местечко.
    – А мы сегодня уезжаем, – сообщила ему Инка, присаживаясь рядом.
    Лешка подскочил на скамеечке и воззрился на нее, словно она была голубем и принесла ему благую весть, оливковую ветвь и расписание поездов до города.
    – Когда?! – воскликнул он. – Когда вы едете? Возьмите меня с собой!
    В его голосе слышалась самая настоящая мольба, и неподдельные слезы стояли в глазах. Я уже открыла рот, чтобы сообщить ему, что он, само собой разумеется, тоже едет, но Инка меня опередила. Ароматы скотного двора не шли ни в какое сравнение с запахом в Лешкиной келье, поэтому к Инке вернулась ее обычная предприимчивость.
    – Возьмем, – заверила она Лешу. – Но ты должен нам пообещать одну вещь.
    – Все, что угодно! – воскликнул Лешка.
    – Во-первых, ты не скажешь Светлане, что видел на острове Яна, а тем более узнал его. А во-вторых, – продолжала Инка, увеличивая свою просьбу ровно в два раза, – ты узнаешь у нее, а лучше у ее родителей, кто тот парень на фотографии, после чего сопрешь ее из альбома.
    – Зачем? – изумился Лешка. – Какое это имеет отношению к вам?
    – К нам – никакого, а к убийству... – начала я, но получила ощутимый тычок от Инки и заткнулась.
    – А к убийству одного моего знакомого имеет, – соврала за меня Инка.
    – Всех убивают, – тяжко вздохнул Лешка. – Воистину конец света наступает. Но при чем тут фотография в альбоме у Светланы? Не хотите же вы сказать, что она как-то может быть связана с убийцей?
    Именно это мы и хотели сказать, но приходилось щадить Лешину психику, которая и так изрядно пострадала в последнее время. Кто ее знает, как на нее подействует наша откровенность. Поэтому мы наперебой принялись уверять его, что связи тут совершенно никакой нет, а просто нужна нам фотография, и все тут. Любопытство нас загрызло, хотим знать, кем приходится Светлане парень на фотографии. А у Инки к этому делу самый прямой интерес, она в Яна просто влюбилась, да и я от нее не далеко ушла. И потому фотография нам позарез нужна, будем на нее любоваться, очень уж нам Ян по сердцу пришелся.
    – А тебе как жениху тоже не мешало бы поинтересоваться, что за парень да откуда он в альбоме. А то твоя подруга решит, что ты ее ни капли не любишь, если преспокойно разглядываешь молодых и красивых парней, фото которых почему-то оказались у нее в альбоме, и не расспрашиваешь про них досконально. Поэтому скажешь, что мучился все это время, а теперь не выдержал и приехал специально для того, чтобы все выяснить, – наставляла я Лешу. – Вечно тебя всему учить приходится.
    – А еще может быть, что ты ошибся и на фотографии никакой не Ян, – сказала Инка, видимо, припомнив собственную ошибку. – Но мне в любом случае сгодится фотография, даже если на ней запечатлен кто-нибудь, лишь отдаленно напоминающий Яна, – поспешно добавила она, вспомнив, что должна изображать влюбленную дурочку.
    – Хорошо, – растерялся от нашего напора Лешка. – Достану я вам его фотографию. А почему бы вам самим не попросить у него фотку?
    Инка с жалостью посмотрела на Лешу и спросила:
    – Ты что, совсем глупенький, да? Как же я могу? Он же все сразу поймет. И если не влюблен в меня или в Дашку, то будет над нами потешаться. Лучше уж молча страдать, – добавила она мечтательно.
    Лешка совсем растерялся, почесал в затылке и пошел собирать вещи. Чувствовалось, что ему и в самом деле не терпится смотать удочки, так как он даже не стал дожидаться, когда выйдет его сосед.
    Вернулся он очень быстро, с вещами, но вид имел весьма бледный, мы другого и не ожидали.
    – Наверное, половину забыл, но это не важно. Когда отплываем?
    – После обеда, – буркнула я. – А зачем ты вещи с собой прихватил, так и будешь с ними таскаться?
    – Я в свою келью больше не пойду, – простонал Лешка. – Поставлю вещи у вас, и дело с концом. Вам-то хорошо, вы одни живете.
    – Какое одни?! – возмутилась Инка. – Мы тебе уже который раз жалуемся на нашу соседку. Ты что, все мимо ушей пропускаешь?
    – У вас появилась соседка? – удивился Лешка. – Я и не знал. И вы мне про нее говорили, и не раз? Просто удивительно!
    – Ну как его одного оставить? – прошептала Инка мне на ухо. – Он же все на свете перепутает. Надо нам с ним к Светлане ехать, а то он забудет все, что должен сделать через пять минут после того, как мы расстанемся в городе. И к тому же мне эта его невеста очень подозрительна. Что ей мешало, скажем, поручить Яну пристрелить мать обалдуя Лешки, а потом, когда он уже уедет на остров, стрелять в тебя, чтобы обеспечить ему тем самым алиби? Она вполне могла провернуть все это, и не надо забывать про то, что ей в награду достанется богатый и добросердечный лопух, а не тот же самый лопух, но без копейки в кармане. Куш слишком велик, можно и рискнуть, к тому же всю грязную работу должен был сделать Ян. И если мы теперь отправим Лешку к ней, она может ему голову так задурить, что мы ничего и не узнаем.
    – Тебя послушать, так мы все это время провели бок о бок с убийцей, – рассердилась я. – А не ты ли убеждала меня, что волноваться совершенно не о чем? Ян говорит правду, твердила ты, разве не так?
    – Я же знала, что он не осмелится прикончить тебя на острове, – возразила Инка. – Но ты могла не согласиться с моими доводами, вот и пришлось сделать вид, что я верю в то, что он не виноват.
    – Полагаю, ты не была бы так легковерна, если бы убить собирались тебя, – злобно заметила я и отправилась к нам в келью.
    Вещи мы занесли сами, чтобы лишний раз не волновать нашу соседку. Могли бы и не беспокоиться, дома ее не было.
    – И когда она спит? – проворчала Инка с таким видом, словно наша соседка своим бодрствованием наносила ей, Инке, кровное оскорбление.
    – Главное, где она спит, – поправила я ее, так как мне все еще продолжали мерещиться укромные норы под корнями деревьев, где в уютном гробике отсыпается днем наша соседка.
    – Но нас это уже больше не должно волновать, – заметила Инка. – Мы уезжаем, и пусть живет, как хочет.
* * *
    Катер пришел во второй половине дня. Узнав про это, мы примчались к себе в келью, схватили свои и Лешкины вещи и помчались на пристань. По пути прихватили Лешку, который, как только попал на катер, сразу же забился в самый дальний угол. Вид у него был при этом такой, что я лично (хоть мы и дружили с младенчества) не отважилась бы предложить ему покинуть убежище. Он вознамерился сделать все от него зависящее, чтобы уехать с острова, а так как катер был для него единственной возможностью, то он отказывался сойти с него даже для того, чтобы попрощаться.
    Лешка вылез из своего угла лишь после того, как остров превратился в полоску земли где-то на линии горизонта.
    – Я чувствую себя заново родившимся, – с гордостью поведал нам Лешка, словно в этом была его личная заслуга. – У меня руки так и чешутся что-нибудь сделать полезное для этого корыта, которое увозит меня с острова. Почему бы мне, например, не подкрасить немного его борта, как раз бы управился до бухты.
    – И не мечтай, – набросились мы на него. – Ты тут ничего не тронешь. Если нам для этого придется сесть тебе на голову или затолкать в пустую бочку, то мы это сделаем. Нам тоже надо в город, и мы не собираемся добираться до него вплавь.
    – Злые вы, – пожаловался Лешка. Мы с Инкой расположились на носу и с удовольствием наблюдали за приближающейся к нам с каждой минутой Большой Землей. Наконец катер уткнулся в знакомый нам дырявый пирс, и тут мы спохватились – Лешка куда-то исчез. К счастью, он появился почти сразу же, как только трап спустили на берег. Свои вещи он вознамерился погрузить на нас, но тут уж мы возмутились и нагрузили его так, что у него живо пропала всякая охота прыгать и веселиться. Зато у нас настроение существенно улучшилось. До города мы добрались только глубокой ночью. Это означало, что визит к Светлане откладывается до следующего дня. Но так как Лешка нуждался в постоянном присмотре, то мы с Инкой отправились не к себе по домам, а к нему. Этому было еще одно оправдание.
    – У Лешки нас искать никому в голову не придет, – шепнула мне Инка. – Тот человек, который пытался тебя убить, и мои бандюганы не допрут, что мы там. Стоит опасаться только милиции, но, с другой стороны, чего нам ее опасаться? Разве что они начнут ставить нам палки в колеса и мешать поискам настоящего убийцы.
    Дома у Лешки была тишь да благодать. Его папа мирно похрапывал на диване, а возле него выстроился стройный ряд разнокалиберных бутылок из-под спиртного. Причем все они были абсолютно пусты. Бутылки стояли и дальше, до самой стены. Осторожно передвигаясь мимо них, мы прошли на кухню. Тут дело обстояло еще круче: пустые бутылки из-под водки, коньяка, сухих и полусухих вин занимали практически всю площадь. Оставшиеся участки оккупировали пивные бутылки. Примерно такую же картину мы обнаружили в гостиной. Даже в туалете стояли коньячные и пивные бутылки, а в роскошной ванне, в которой еще осталось немного пены, плавали бутылочки из-под настойки овса и боярышника.
    – Ну надо же! – поразилась Инка. – Он, похоже, у тебя не просыхает с самого твоего отъезда в монастырь.
    Я занялась арифметикой и подсчитала количество бутылок. Затем, исходя из средних возможностей человеческого организма, вычислила: Лешкин папаша ушел в запой еще во время поминок, но в таком разе непонятно, кто убрал остатки поминальной трапезы, перемыл всю посуду и убрал ее в буфет. Папаше такое явно было не под силу; даже если бы он взялся за сей труд, то перебил бы все хрупкие предметы или хотя бы их большую часть. А так как подобного не произошло, то становится ясно: тут похозяйничала женская рука и случилось это сравнительно недавно. Дней пять или шесть назад. Это мы установили по степени заплесневелости мясного рагу, приготовленного явно не мужской рукой.
    – У твоего папы, оказывается, есть любовница! – радостно воскликнула Инка. – Что же ты нам не говорил?!
    Леша широко раскрыл глаза и свирепо уставился на Инку.
    – Никакой любовницы у моего папы нет и быть не может, – заявил он. – Он все вечера проводил дома и выходные тоже.
    – Ну и что? – возразила Инка. – Вот у меня был приятель, который появлялся исключительно в полдень. Я сначала не понимала, в чем дело, а потом выяснилось: он женат, изображает из себя примерного мужа и потому позволяет себе шалости на стороне исключительно в обеденный перерыв. Я с ним, понятное дело, порвала, но он мне особенно и не нравился. А вот если бы я была в него влюблена, то тогда бедной жене не поздоровилось бы.
    – Мой папа в обеденный перерыв всегда обедал с мамой, – с гордостью заявил Леша. – А когда она уезжала куда-нибудь, то он обедал у себя на работе.
    Можно было подумать, что на работе у папы женщины не водились.
    – А кто тогда убрал в квартире? – допытывалась Инка. – Это явно сделала женщина. А какая женщина пойдет убираться к постороннему мужчине, если у нее нет в этом личного интереса? Или ты думаешь, что женщины такие фанатки домашней работы, что их хлебом не корми, дай убрать за кем-нибудь грязь и мусор?
    – Может быть, домработница, – предположила я и была уничтожена гневным Инкиным взглядом.
    О том, что это могла быть домработница, она не подумала. Леша, наоборот, обрадовался и закивал головой.
    – Мама приглашала иногда одну женщину помочь по хозяйству. Только вряд ли папа на нее клюнул бы, даже находясь в том состоянии, в каком он сейчас. Ей, видишь ли, давно перевалило за шестьдесят, и страшна она была, как смертный грех. Она носила обувь как минимум сорок четвертого размера, а кофточки – пятидесятого, и это при том, что сама была на два размера больше. И еще у нее несколько десятков жирных бородавок, обильно поросших волосами, а под носом щетинились усы, которые она брила, но не очень успешно. Думаешь, папа мог на нее польститься? – с ехидной улыбкой обратился Лешка к Инне.
    – Не знаю, – буркнула раздосадованная Инка. – Твой папа, ты и думай.
    Леша в ответ возразил, что она выдумала всю эту нелепицу про папину любовницу, ей и думать. Инка не нашла ничего лучшего, чем сказать: человек с чистой совестью не уходит в такой запой. Леша взвизгнул и протянул к Инке руку, причем дружелюбия в этом его жесте было маловато.
    – Можно ей позвонить и спросить у нее, приходила она или нет, – робко предложила я, вклиниваясь между спорщиками, готовыми разорвать друг друга на части.
    Они замолчали и уставились на меня.
    – Это идея, – одобрила Инка. – Где телефон? – обратилась я к Лешке. В ответ он протянул мне трубку домашнего радиотелефона и вопросительно посмотрел на меня.
    – Телефон домработницы, – пояснила я.
    – Он был только у мамы, – поставил меня в известность Лешка.
    – В таком случае, где ее записная книжка? – почти зверея, спросила я у этого остолопа.
    Леша послушно отправился на розыски записной книжки, а мы с Инкой начали складывать бутылки в полиэтиленовые мешки, чтобы отнести их на помойку. Мы как раз заканчивали со спальней когда вернулся Лешка и заявил, что записной книжки он не нашел и вообще звонить уже поздно, а завтра с утра надо будет спросить у папы, и он все объяснит. Мы тяжело вздохнули и поняли, что Леша безнадежен, если не способен самостоятельно дойти до простой мысли: его папа, раз уж он скрывает что-то в пьяном состоянии, в трезвом тем более не проговорится. Но мы так устали, что решили плюнуть на Лешку и лечь спать.
* * *
    Пока мы с Инкой скрывались от суровой действительности по монастырям, моя тетя Зоя работала в Пензе, где проводилось крупное совещание, на котором рассматривались не менее крупные агрофизические проблемы. Тетка сделала уже несколько докладов и чувствовала себя прекрасно. К удачной профессиональной деятельности прибавилось сознание того, как необычайно ловко она избавилась от наблюдения со стороны милиции. Такое ее состояние свидетельствовало лишь о том, что она не знала, что за человек майор Жирков. На самом деле за тетей следили, и весьма пристально. В течение трех дней за ней следовал молодой стажер, которому его задание представлялось в высшей степени нелепым, так как тетка ходила от гостиницы до своего института, где проводилось совещание. И иногда по магазинам, но не часто, и никогда не выходила из гостиницы ночью. На четвертый день терпение стажера истощилось, и он решил, что никуда тетка не денется из своего института, откуда она всегда уходила не раньше шести вечера. Поэтому стажер поехал к своей подружке и весело провел с ней несколько часов. Увы, когда бедняга вернулся на свой пост, среди выходивших ученых он не увидел своей подопечной. А примчавшись к вахтеру, выяснил, что интересующая его особа ушла еще днем и возвращаться не собиралась, так как у нее на сегодня билет домой.
    – Она еще сказала, что хватит с нее науки, надо и личной жизни немного времени уделить, – поделился вахтер с бледным стажером, который уже видел себя отчисленным и опозоренным навеки.
    Все еще надеясь на чудо, парень помчался в гостиницу, по пути с дрожью представляя себе, что может понимать под личной жизнью маньяк, пусть даже он и женщина. Но в гостинице его подопечной не оказалось. Тогда он вспомнил про те магазины, которые вызывали у тети повышенный интерес, и пробежался по ним. Так как в понятие «личная жизнь» нормальной женщины – а стажеру очень хотелось, чтобы ему досталась все-таки нормальная женщина, – отлично укладывалась прогулка по магазинам в поисках милых пустячков для себя и подарочков для близких. В магазинах его тоже разочаровали. Продавщицы, подвергшиеся воздействию весеннего воздуха, не видели ничего и утопали в мечтах о сказочных принцах. Поэтому курносый и конопатый стажер, который к тому же был маленького роста, вызывал у них только легкое раздражение своей настойчивостью.
    А тетя тем временем приятно провела время, весна оказала свое воздействие не только на продавщиц в магазинах женского белья, но и на крупных ученых. Тетя в задумчивости бродила по улицам и размышляла на тему: как хорошо, что не надо спешить домой, готовить обед и ублажать своих мужиков. Неожиданно перед тетей оказался городской парк, уже совсем зеленый и с ранними цветами на многочисленных клумбах. Тетя зашла в ворота и нос к носу столкнулась со знакомым профессором, который в свое время написал чуть ли не хвалебную оду на тетину диссертацию. Кроме того, у профессора была еще масса достоинств. Когда-то он был хорош собой, а остроумным он оставался и сейчас. И к тому же у него почти не было старческого маразма, который не скроешь, и геморроя, который очень даже скроешь, но все равно настроение портит. Профессор ей страшно обрадовался.
    – Милая! – с чувством воскликнул он. – Как я рад случайно встретиться с вами. Я уж приготовился проскучать все время до отправления моего поезда, а тут такой подарок – вы. Пойдемте скорее, я тут видел одно прелестное местечко за углом, там сидели такие славные парочки... Но я был один, и мне было неловко, а теперь тут появились вы, и, надеюсь, не откажете старику в невинном удовольствии.
    Тетя была, в сущности, доброй женщиной и с удовольствием отправилась в кафе с профессором, который веселился, словно ребенок. Обещанное кафе действительно оказалось очень даже славным: некоторые столики стояли на узкой улочке, под зонтиками, и подавали тут исключительно мороженое, разнообразные фруктовые десерты и пирожные.
    – Мы чудесно проведем с вами время, – продолжал совсем по-детски радоваться профессор.
    Тетю уже стала немного утомлять оживленность коллеги, и к тому же она обнаружила полное отсутствие мясных закусок в кафе, поэтому осторожно поинтересовалась, когда же его поезд.
    – Через три часа, – вздохнул профессор и опечалился; а тетя, наоборот, почувствовала прилив добрых чувств ко всему миру и к профессору в том числе, так как до этого опасалась, что наслаждаться обществом профессора придется значительно дольше.
    Три часа промелькнули незаметно. Тетя проводила профессора до поезда и подумала, что пора зайти к знакомой, которая слезно умоляла тетю захватить с собой в Питер маленький сувенир для племянницы. Сувенир оказался огромной банкой с прошлогодним клубничным вареньем, без которого, по мысли тети, племянница вполне бы могла жить и дальше. Но знакомая попалась на редкость настойчивая и без банки выпустить тетю из своей квартиры наотрез отказывалась.
    – Умоляю вас, – чуть не на коленях завывала эта особа, – берегите баночку. Моя племянница просто без ума от моего варенья, но я вечно забывала ей послать, а тут полезла в шкаф и случайно наткнулась на чудом сохранившуюся банку. И вы приехали так кстати, не надо будет идти на почту. А то они всегда так небрежны с посылками, никогда не знаешь, дойдет ли твоя посылка до адресата. Вам же я доверяю, вы женщина осторожная и довезете банку.
    Пришлось тете взять банку и пообещать самой себе: в следующий раз, прежде чем браться за доставку сувениров, она будет интересоваться, что это, собственно, за сувениры. Когда тетя, отягощенная банкой с засахарившимся вареньем, вышла на улицу, там уже стемнело, а фонари почему-то еще не горели. Сделав буквально несколько шагов, тетя почувствовала, как ее левая нога уходит куда-то вниз. Чтобы восстановить равновесие, тетя взмахнула руками, совершенно забыв, что в одной из них у нее сумка с проклятой банкой. В следующий же момент произошло следующее: раздался характерный звон разбитого стекла, а тетя грохнулась на бок. Полежав немного и осознав, что вроде бы жива, она начала шевелить конечностями. Все шевелилось нормально. Воодушевившись, тетя медленно подняла себя с земли и вытащила из кармана зажигалку. В ее свете выяснилось: во-первых, тетина нога провалилась в приоткрытую крышку люка, а во-вторых, банка разбилась о железный прут, на котором висела совершенно бесполезная в темноте табличка с предупреждением о том, что люк приоткрыт.
    Как ни странно, но происшествие подняло тетино настроение на несколько градусов. Провидение избавило ее от необходимости тащить с собой проклятую банку за тридевять земель, разыскивать там таинственную племянницу и выдерживать ее недоумевающие взгляды, когда тетя торжественно будет вручать ей старое варенье. Было от чего прийти в хорошее расположение духа. Тетя скинула в люк то, что осталось от «сувенира», и, счастливая, отправилась дальше. Теперь у нее не было никакой необходимости спешить в гостиницу – могла погулять по ночному городу и, возможно, пройтись по магазинам. Чем дольше тетя раздумывала, тем больше ей нравилась идея пройтись по магазинам; а так как она не подозревала о том, что за ней все эти дни велась слежка и сейчас бедный стажер, глотая скупые мужские слезы, поджидает ее в холле гостиницы, то она и угрызений совести не испытала от принятого решения.
    По прошествии шести часов с того момента, как тетя исчезла из виду, стажера осенило: пора бы посоветоваться с начальством. Он тут же позвонил в отделение, где ему суровым голосом приказали продолжать наблюдение и ждать подкрепления. Обливаясь холодным потом, стажер принялся придумывать: что могла совершить его подопечная, пока в одиночестве болталась по городу? Судя по голосу начальства и по тому, что должны были приехать сразу двое сотрудников, она натворила что-то ужасное, и теперь будет проводиться ее задержание, во время которого ученая дама наверняка станет отстреливаться.
    – Вот это личная жизнь у некоторых! – в восхищении бормотал себе под нос стажер, вышагивая по холлу гостиницы и чрезвычайно нервируя этим администратора.
    Наконец в дверях показались несколько человек, среди которых стажер узнал двоих своих наставников по сыщицкому делу. Выражение лиц обоих лейтенантов ничего хорошего не предвещало. Оба были мрачнее тучи, и стажер снова основательно пропотел.
    – Влип ты, брат, в историю, – подошел к нему младший лейтенант Коломягин. – Тетка твоя оказалась не простой штучкой. Около трех часов назад совершено покушение на одного предпринимателя, так наш начальник чуть с ума не сошел. Твердит, что твоя тетка уже была замешана в подобном деле, причем совсем недавно. Ему специально звонили из самого Питера, чтобы он имел это в виду.
    – Но я же не знал, – пролепетал стажер. – Она сбежала.
    – Не знаю, как ты ее упустил, а только лучше бы ты ее не упускал. Для тебя самого в первую очередь лучше, – любезно сообщил ему Коломягин. – Свидетелей-то покушения нет, сама жертва никого среди кустов не видела, поэтому, кого искать, непонятно. Единственная надежда была на тебя, что ты проследишь за этой бабой и что убийцей окажется именно она. А теперь она уже сто раз могла избавиться от оружия, но брать мы ее все равно будем. Следы от выстрела должны остаться на ее одежде и на руках тоже. Конечно, это будет только косвенная улика, но все-таки что-то реальное. Тогда и в Питере под нее начнут глубже копать.
    Говоря все это своему ученику, Коломягин вышагивал по холлу, вынуждая своих собеседников следовать за ним.
    – Как же ты ее упустил? – сочувственно спросил лейтенант Воронец. – Все шло гладко, ты каждый день докладывал, что проблем со слежкой у тебя не возникает. Объект ведет себя спокойно.
    – А сегодня она как с цепи сорвалась, – принялся вдохновенно сочинять стажер, понимая, что проверить его слова немыслимо. – Вроде бы ехала привычным маршрутом, но вела себя как-то нервно. А из института вообще непонятно каким образом ускользнула. Я глаз с парадного входа не спускал, и вахтер тоже с ней разговаривал, а потом она словно растворилась. Должно быть, через служебный ускользнула.
    Вахтер уже сообщил стажеру, что не видел, как дама выходила через главный вход, и потому горе-сыщик разоблачения не боялся.
    – Должно быть, давно продумывала отход, – подвел итог Воронец. – Хитрая бестия! И виду не подала, что обнаружила слежку, до последнего дня держалась так словно ни в чем не замешана, но ее бегство через служебный вход о многом говорит.
    Стажер потупился и почувствовал себя последней свиньей, потому что именно в этот момент в холл входила та самая дама, которая, по его словам, коварно ускользнула нынче днем от слежки.
    – Вот она, – шепнул он Воронцу. Тот насупил густые брови и шагнул прямиком к тете Зое, которая ужасно устала от походов по магазинам и к тому же ничего не купила, так как в последний момент, чаще всего у кассы, ее осеняло, что подобная вещь уже имеется в ее гардеробе.
    – Извините, вы Петрова? – вежливо поинтересовался Воронец и, не дожидаясь ответа, сунул тетке под нос удостоверение. – Потрудитесь проехать с нами.
    – Куда это проехать? – взвилась тетка, обрадовавшись возможности сорвать на ком-то накопившееся в душе. – У меня поезд через сорок минут!
    – Поедете на следующем, – успокоил ее Воронец, но тетка успокаиваться не желала, а желала ехать на том самом поезде, на который у нее куплен билет, или хотя бы получить объяснения насчет того, почему ее арестовывают.
    – Вас задерживают для выяснения того, как вы провели сегодняшний день, – заявил Воронец.
    – С каких это пор милиция интересуется такими вещами? – спросила тетка. – Вы что, теперь по совместительству еще и полиция нравов? В таком случае я польщена тем, что еще произвожу впечатление девочки по вызову.
    Воронец еще больше насупился и посоветовал тете не выступать и не тратить свое красноречие понапрасну, потому как он человек маленький, что ему приказано, то он и сделает, как бы она его ни оскорбляла.
    – Очень хорошо, – величественно пожала плечами Зоя и прошла к выходу.
    – Вещи возьмите с собой, – предупредил задержанную Воронец.
    В отделении ее уже ждали с нетерпением. Симпатичный, но почему-то жутко несчастный начальник поинтересовался, что тетка делала с двух часов дня и до девяти. У Зои было доброе сердце, и ей стало жаль этого печального начальника, просившего так мало. К тому же у нее еще оставалась надежда успеть на поезд, если быстро все этому начальнику рассказать. Она сообразила, что до поезда вовсе не сорок минут, а час и сорок минут. Поэтому быстро описала все свои похождения, опустив лишь эпизод с разбитой банкой. Зоя не хотела рисковать, опасаясь, что среди сыщиков, возможно, находится кто-нибудь из знакомых ее знакомой, то есть эпизод со злосчастной банкой мог стать достоянием гласности.
    – А где же банка с вареньем? – тотчас же спросил начальник и даже лицом просветлел. – Ее с вами не было, когда вы вошли в гостиницу.
    Зоя тяжело вздохнула и подумала, что делать Добрые дела – очень уж хлопотно.
    – Она разбилась.
    – Ах, разбилась?! – почему-то обрадовался начальник. – И где, вы не помните?
    – Почему не помню? – удивилась Зоя. – Там во дворе и разбилась.
    – Сразу разбилась? – пожелал уточнить Воронец, который тоже присутствовал в комнате.
    – Сразу, – подтвердила тетя.
    – Не могли бы вы назвать адрес вашей знакомой? – вежливо, но с торжеством в голосе спросил начальник.
    – Зачем? Вы что, у нее мои слова проверять будете?
    – Будем, – подтвердил ее подозрения Воронец.
    – Адреса не дам, – отрезала тетя. – Она женщина вздорная, может мне потом гадостей из-за этой чертовой банки наделать. А уж то, что она будет на каждом углу твердить, что я специально провалилась в тот люк, – это уж как дважды два.
    Начальник на время лишился дара речи, а брови Воронца уползли куда-то под челку. Тетя же хранила гордое молчание. Первым пришел в себя Коломягин, который предложил:
    – А если мы ей не скажем насчет банки, а только попросим подтвердить время вашего визита, тогда вы согласитесь?
    Зоя минуту поколебалась, но согласилась. Прочитав на бумажке «улица Металлургическая, дом 5 кв. 15», начальник тяжело вздохнул: покушение произошло совсем в другой части города, и если задержанная действительно оставалась до темноты у знакомой, проживающей по этому адресу, то вовремя успеть к месту преступления у нее бы, скорее всего, не получилось. Однако он все-таки отправил Зоину верхнюю одежду на экспертизу. Эксперта пришлось срочно вызывать из дома; оторванный от горячего борща с пирожками, тот был не в лучшем настроении, и Зоя с трепетом ожидала результата экспертизы. Тревоги своей она не скрывала и тем самым лишний раз убеждала ментов в своей виновности. Откуда же им было знать, что волнуется она вовсе не из-за того, что они обнаружат на ее одежде какие-то там улики, а из-за того, что в поисках улик могут насажать ей пятен, которые потом ничем не выведешь.
    К тому времени, как знакомая подтвердила Зоино алиби, а эксперт закончил свою работу, Зоя уже безнадежно опоздала на поезд.
    – Должен перед вами извиниться, – с некоторым недоумением произнес начальник, ознакомившись с результатами работы своих людей. – Но к нам поступил сигнал, что вы совсем недавно уже были замешаны в подобном преступлении, поэтому мы сочли своим долгом проверить вас в первую очередь.
    До того, как начальника потянуло излить душу, Зоя воспринимала все происходящее как подтверждение своей фатальной неудачливости. Теперь же дело принимало совершенно иной оборот: обычная Зоина невезуха на сей раз не досаждала ей – налицо были чьи-то подлые происки. Порывшись в памяти, Зоя без труда выудила из нее толстого майора, который так подозрительно что-то вынюхивал возле нее. Не иначе как ее задержание – его рук дело.
    – Вам звонили из Питера? – лишь с небольшой долей сомнения спросила Зоя. – Вам звонил... этот жирный майор?
    При этом ей удалось не выдать одолевавшего ее возмущения.
    – Да, – признался начальник. – Еще раз хочу перед вами извиниться.
    Плевать Зоя хотела на его извинения. Поезд ушел без нее, а его, между прочим, завтра будут встречать муж и сын. И как она им объяснит свое отсутствие на этом поезде? И что ей говорить в кассах, когда там поинтересуются причиной ее опоздания на поезд? Потихоньку Зоя закипала, но ее ярость была направлена не на пензенских милиционеров, а на того толстого майора, который не желал оставить ее в покое. И даже то, что Воронец отвез Зою на вокзал и сам лично пошел объясняться в кассы, не смягчило ее гнева.
    «Ну раз ты так, – думала Зоя, пока Воронец доказывал, что билеты есть, а кассир уверял, что все билеты на ближайший поезд проданы, – я тоже не останусь в долгу. Сам, голубчик, виноват. Теперь я просто обязана раскрыть это преступление, чтобы тебе, негодяй, стыдно было за свою профессиональную непригодность».
    На поезд Зоя села, но настроение у нее не улучшилось. Так она и сошла в Питере, пылая жаждой мести, и сразу же помчалась к себе на работу, где в ее отсутствие творилось черт знает что: сотрудники исчезали в несанкционированных отпусках, а оставшиеся запарывали графики сдачи работ. Однако Зоя все-таки улучила минутку и позвонила Леше, но там никто не снимал трубку, и она решила отложить разговор с ним до более благоприятного момента. А наступить этот момент должен был после того, как она покончит разбираться с тем, что наворотили ее сотрудники. Это была прямая Зоина обязанность.
* * *
    У майора Жиркова тоже имелись свои заботы, в том числе неприятный разговор по межгороду с Пензой. Жиркова обвинили в том, что он подтасовывает улики, но все же майор был доволен. Тот факт, что пензенским коллегам не удалось обнаружить причастность ученой дамы к совершенному покушению, его не слишком волновал. Ведь во время ее пребывания в Пензе там было совершено нечто подобное, пусть даже подозреваемую и не схватили за руку и ей каким-то образом удалось ускользнуть. Майор вновь утвердился в своем мнении: виновного искать надо не среди деловых знакомых убитой, а среди ее ближайшего окружения. И мотивом убийства, скорее всего, являются личные чувства, которые у кого-то приобрели настолько негативный характер, что подвигли на убийство. Поэтому майор решил еще раз проверить всех, кто так или иначе общался с покойной вне ее работы, а также копнуть поглубже в окружении этих людей. Чутье ему подсказывало, что тут могут обнаружиться интересные совпадения, которые приведут его в конце концов к убийце.
* * *
    Примерно так же рассуждали и мы с Инкой. Меня тревожила судьба моей тетки, в которую наша родная милиция почему-то сочла нужным вцепиться, Лешкиного папаши, который из запоя упрямо не желал выходить, и моя собственная судьба, которая приобретала весьма призрачные очертания из-за того, что убийца по-прежнему разгуливал на свободе.
    – Сегодня, – сказала Инка за завтраком, который по времени больше напоминал поздний обед, – мы отправляемся к Светке.
    Леша подавился яичницей и возмущенно замахал на нее руками. При этом в Инку полетел кусок жареной колбасы, обильно сдобренной кетчупом, а в меня – остальное содержимое бутерброда.
    – Вы с ума сошли! – постановил Леша, хотя если судить по его поведению, то подобный диагноз больше бы подошел именно ему. – Как я могу вас тащить к Светлане? Что я ей скажу? Кто вы такие?
    – Неужели ты ей ничего не рассказывал про подругу своего детства? – обиделась я. – Ни про то, как мы катались в колясочке, ни про то, как играли в песочнице и охотились на пауков? Ничего этого ты ей не рассказывал?
    Глядя на Лешино лицо, можно было с полной уверенностью заключить, что он ничего такого не рассказывал и впредь рассказывать не собирается.
    – Она меня не поймет, – взвыл он. – Решит, что я специально от нее сбежал. А теперь набрался наглости и приперся со своими новыми подружками.
    – Да она прекрасно знает, что ты не в состоянии и одной-то девушки удержать, где уж тебе найти сразу двоих, – не удержалась от колкости Инка. – Ты бы думал, что говоришь.
    – Влюбленная женщина не слушает доводов разума, – с важным видом заявил Леша. Вероятно, эту фразу он где-нибудь вычитал – не могла же подобная мудрость зародиться самостоятельно в его котелке. – Я пойду к своей невесте один, а вы приводите папу в чувство.
    – Твой папа, ты и разбирайся, – надулась Инка, но я ткнула ее в бок, чтобы она замолчала – не хватало еще, чтобы Леша вообще решил отложить свой визит к невесте до более спокойных времен.
    Итак, мы остались с Лешиным папой. Пока мы завтракали, он успел извлечь из-под себя непочатую бутылку водки, которую мы накануне не заметили, и прикончить ее.
    – И что нам теперь с ним делать? осведомилась я, как только углядела возле папаши новую пустую поллитровку, которой вчера там не было. – У нас времени не так уж много, я лично не собираюсь караулить его. А вдруг у него в диване целый водочный склад? Что нам – так и ждать, пока он ее всю прикончит?
    – Может быть, его переложить?
    Мы с Инкой уставились на Лешкиного папашу и дружно отказались от этой мысли. Он был человеком высоким и весьма упитанным. Нам вдвоем его было даже не поднять, а уж о том, чтобы перенести, и речи не шло.
    – Можно его просто скинуть на пол и осмотреть диван, – предложила Инка.
    На это я была согласна, и на пол мы Лешкиного папашу скинули почти без проблем, он даже храпеть не перестал. А вот водки в диване не обнаружилось.
    – Где же он ее прячет? – удивилась я. – Всю квартиру обыскивать?
    – Что ты?! – ужаснулась Инка. – Ты оглядись по сторонам.
    В Лешкиной квартире и впрямь было тесновато. То есть комнаты сами по себе были огромными, но в них помещалось столько различной мебели и предметов декора, что найти среди них в обозримом будущем несколько бутылок водки представлялось делом безнадежным.
    – Тогда надо вызывать помощь, – погрустнела я. – Но только не с моей работы. Не хочу, чтобы они знали, что я вовсе не у двоюродной бабки в Тюмени.
    – А что там в Тюмени?
    – Грустная история, – уклончиво ответила я. Грустно же мне главным образом было от того, что за всякую помощь приходится платить, а за Лешкиного папу мне платить совершенно не хотелось.
    – Подумаешь, – легкомысленно махнула рукой Инка. – Отдадим им в качестве уплаты какую-нибудь безделушку из серванта. – Вот хотя бы того нефритового слоника.
    Слоника я ей не дала, потому что весьма смутно, но все-таки припоминала, как тетка Вера в свое время хвасталась моей тетке, что приобретает коллекцию изделий из нефрита, каждый предмет которой стоит больше, чем вся их квартира. Кто его знает, этого слоника, вдруг он из той коллекции? Поэтому мы сошлись на огромной хрустальной вазе. А если бы ваза нашим спасителям не приглянулась, то имелась еще шеренга разнообразных лоханок для салатов.
    Врач-нарколог прибыл очень быстро. Еще бы, он же не знал, в каком виде ему будет предоставлена оплата его труда.
    – Что, опять? – спросил он прямо с порога. – Опять, говорю, начал? – повторил он, глядя на наши изумленные лица.
    – Спит, – пожаловалась Инка, пока я размышляла, чем же сможет помочь нам этот маленький доктор, который отнюдь не производил впечатление силача.
    – Это пустяки, – заверил ее врач и шагнул в сторону.
    Следом за ним в квартиру вошли два таких лба, что я начала всерьез жалеть о том, что не согласилась на нефритового слоника. Услуги таких монстров следовало оплачивать по самой высокой таксе, если не хочешь неприятностей.
    – Вам его как? – отвлек меня врач от тягостных раздумий. – На сколько времени? Можно и навсегда, но это дороже.
    – Нам только поговорить несколько минут, – поспешно ответила я.
    – На несколько минут не получится, можно на сутки, – разочаровал меня врач.
    – Странный он какой-то, – подозрительно прошептала мне на ухо Инка. – Как он может гарантировать?
    Двое типов тем временем подняли Лешкиного папу и потащили его к дверям.
    – Стойте, – опомнилась я. – Вы его куда тащите? Он нам тут нужен.
    – Что же вы молчали?! – возмутился врач. – Только время из-за вас потратили. Мы шарлатанством не занимаемся. У нас солидная контора. Держим пьяниц у себя ровно столько, сколько нужно их родным, чтобы провернули свои дела.
    – Но вы могли бы поставить его под холодный душ? – просительно улыбнулась Инка. – Вам же не хлопотно. И капельницу ему тоже было бы хорошо. Или, на худой конец, рвотных порошков.
    – Под душ? – удивился врач. – Но он же тогда протрезвеет.
    – Так это нам и нужно, – воодушевилась Инка.
    – Что же вы молчали? – снова возмутился врач. – Мы с этим клиентом не первый раз дело имеем, и всегда он у нас жил по несколько дней, потихоньку приходя в себя. У жены дел вечно целая куча, вот она его нашим заботам и вверяла.
    – Ее убили, – сообщила Инка. – Теперь мы за нее.
    Врач окинул нас заинтересованным взглядом и пробормотал, что ему, в общем-то, безразлично, кто тут за кого, лишь бы клиент был доволен. Затем Лешиного папу перетащили в душ, и оттуда послышались звуки, свидетельствующие о том, что блаженный сон этого гражданина грубо прерван и гражданин отнюдь не в восторге.
    – Не знаю, – терзался врач, стоя рядом с нами, – правильно ли я поступаю...
    – Совершенно правильно, – заверила его Инка, вручая ему самую большую из имеющихся у нас салатных лоханок.
    Опешивший доктор так и остался стоять, тупо глядя на сей предмет и, видимо, пытаясь сообразить самостоятельно, что ему с ним делать. Наконец, осознав, что задача ему не под силу, пробормотал:
    – А зачем...
    И тут раздался грохот низвергающегося водопада, и из ванной вывалился Лешин папа, с двух сторон бережно поддерживаемый дюжими санитарами.
    – Куда его? – осведомились они.
    – Вот сюда, – метнулась Инка к дивану, который мы осматривали в поисках водочных запасов.
    – Дайте ему крепкого чаю и сухариками, и пусть полежит несколько минут, – проконсультировал нас санитар.
    – А деньги за клиента еще за полгода вперед заплачены, – пришел в себя врач, устремляясь следом за своими санитарами.
    Лоханку он почему-то унес с собой. Мы подсели к Лешиному папе и принялись ждать, когда он откроет глаза и сможет ответить на все наши вопросы. Глаза папаша открыл практически сразу же, как только за санитарами захлопнулась дверь. Но вот первого осмысленного взгляда нам с Инкой пришлось дожидаться очень долго. За это время мы успели сварить ему крепкого чая в количестве пяти стаканов и приготовить сухариков в неисчислимом количестве. Сухарики мы сами же и умяли.
    – Деточка, – неожиданно произнес Лешкин папа, сфокусировавшись на мне, – ты тут никого не видела?
    – Тут была ваша подруга, – влезла Инка, которую никто об этом не просил.
    Лешин папа с усилием перевел взгляд на нее и спросил теперь уже у нее:
    – Какая подруга?
    Инка с торжеством посмотрела на меня. В ее взоре отчетливо читалось: «А что я сынку его твердила? У папаши даже не одна, а целый взвод подружек имеется. И все они тут были, раз он спрашивает, какая из них нас интересует». Вместо того чтобы разделить Инкин триумф, я осторожно спросила:
    – А у вас их много имеется?
    – Ни одной, – последовал ответ, после чего папаша гордо выпятил грудь и посмотрел на нас орлом. – Я муж и отец, мне на подружек размениваться некогда. Я так считаю: раз у человека есть жена, так он с этой женой и должен жить.
    – А если с ней что-то случается? – поинтересовалась бестактная Инка.
    Я испугалась, что Лешкин папаша вспомнит о своем горе и снова ударится после ее слов в запой, поэтому приготовилась зорко следить за ним, но папаша как ни в чем не бывало продолжал:
    – А тогда женись второй раз и головы остальным не мути.
    Жизненное кредо Лешкиного папаши отлично укладывалось в картину преступления. К сожалению, как он ни старался, не смог назвать женщину, проявлявшую к нему повышенный интерес и рассчитывавшую женить на себе, как только сгустится мрак забвения над его первой женой. Пришлось, правда, сделать скидку на его самочувствие, но все равно получалось странно: женщина решилась из-за него на преступление, а он о ее существовании даже толком и не помнил. А с другой стороны, Лешкин папашка сознательно мог скрывать существование данной особы по причинам, о которых мне даже и думать не хотелось.
    – Думаешь, он врет? – спросила у меня Инка, отводя в соседнюю комнату.
    – Ты, похоже, считаешь меня ясновидящей, – проворчала я. – Откуда мне знать? И чего ты постоянно терзаешь меня этим вопросом?
    – Я в первый раз, – испугалась Инка.
    – Как же первый, сначала про Яна, теперь про Лешкиного папашу, потом, чего доброго, доберешься до моей тетки Зои.
    – Надо посмотреть в записной книжке, – предложила Инка, не обращая на меня внимания.
    – Так он и будет держать записи о своих любовных похождениях у своей жены на виду. Она за сыном всю жизнь следила, так и за мужем тоже могла.
    – А может, у нее времени не было, – возразила Инка и полезла в пиджак, который висел тут же и который оказался Лешкиным.
    Тут же, словно джинн из лампы, пожаловал и сам Лешка. Он ворвался в дверь с таким видом, как будто земля горела у него под ногами. У Лешки и в обычном состоянии видок был далекий от нормального, а в том, в котором он находился сейчас, Лешка выглядел законченным психом. Волосы у него на голове встали дыбом, на лице – тоже; на острове Лешка не брился из-за отсутствия то воды, то электричества, так что зрелище получилось устрашающее. Глаза же у него сошлись в кучку и мало что видели, поэтому на Инку, в упоении роющуюся в его пиджаке, он внимания не обратил. Одежда на нем выглядела тоже как-то странно: она вроде бы вся была на месте, но в то же время казалась как бы вывернутой наизнанку. Ни одна пуговица его куртки не приходилась на ту петлю, для которой была предназначена. Рожа у Лешки покраснела, а губы кривились в немом крике. В общем, зрелище не для слабонервных и не для выходящих из многодневного запоя.
    Лешкин папаша как раз в это время снизошел-таки до чая с сухариками; он очень мило сидел среди чистых простынок, потихоньку прихлебывая чаек, и вдруг увидел своего сынка, ворвавшегося в комнату после долгого отсутствия. Излишне говорить, что Лешка сразу же перевернул стул, опрокинул журнальный столик и опрокинулся сам. Папа же выронил стакан с чаем прямо себе на грудь и с меланхоличным видом уставился на свое чадо.
    – Лешка, – сказал он, не вполне еще доверяя своим глазам. – Ты, что ли?
    Леша только сейчас увидел своего папку, но этот факт прошел мимо его сознания. Он плюхнулся в кресло, зацепившись по пути за ковер и перевернув еще парочку столиков, среди которых был и сервировочный, на котором мы выставили самую красивую чайную посуду, какую только смогли найти, чтобы порадовать Лешкиного папу. Лучше бы мы его не радовали. Потому что теперь часть прекрасного сервиза превратилась в осколки, а папина пижама украсилась подтеками апельсинового сока.
    – Что случилось? – первой сориентировалась Инка, оторвавшись наконец от изучения Лешкиного пиджака.
    – Ее арестовали, – проговорил Лешка. – А тот парень – убийца.
    Полагая, что сообщил более чем достаточно, он погрузился в задумчивость, для извлечения из которой неадекватного Леши пришлось пожертвовать еще одним предметом прекрасного чайного сервиза. Как выразилась Инка, ему все равно уже не быть полным.
    – А! – встрепенулся Леша, когда перед его носом с фугасным грохотом взорвался заварочный чайник. – У Светланы полно милиции. Они меня как увидели, сразу вцепились и начали совать мне под нос ту самую фотографию, про которую вы мне все уши прожужжали. Фотографию Яна.
    – И что? – закричали мы с Инкой, так как Леша снова ушел в свой мир.
    Пожертвовав двумя чашками и одним блюдцем, мы узнали, что на фотографии точно запечатлен Ян, и он является родным Светкиным братом, теперь милиция уверена: именно Светлана разработала дьявольский план убийства матери своего жениха и подговорила своего братца.
    – А где она взяла пистолет? – спросила черствая Инка.
    Лешка как-то странно на нее взглянул, и я подумала, что не мешало бы занять позицию между этой парочкой – может, удастся предотвратить кровопролитие.
    – Она его и не брала, – со страдальческой гримасой пояснил Лешка. – Она ни в чем не виновата.
    Инка хмыкнула, изображая сомнение, но промолчала. Лешка же немного успокоился, попил заварки из чудом уцелевшего молочника и приступил к рассказу.
    – Позвонил я в дверь, – начал он с присущей ему в нормальном состоянии обстоятельностью. – Позвонил и стал ждать. Открыла мне не Светлана и не ее родители. Но я подумал, что у них гости, потому и вошел. Захожу, а в квартире полно людей в форме и без, и все роются в шкафах и прочем. Я сразу понял: что-то случилось.
    Тут он сделал паузу, дабы мы оценили должным образом его проницательность.
    – А ты не подумал, что просто попал к соседям? – поинтересовалась Инка.
    Леша не счел нужным отвечать ей и продолжил:
    – Меня сразу же провели в комнату, где уже сидел тот толстяк, который меня уже допрашивал по поводу того, что я делал в тот вечер, когда убили маму. Светлана сидела тоже там, а перед ней лежала фотография Яна. Тогда и выяснилось, что он ее брат.
    – Они же ни капли не похожи, – удивилась я. – Ну ничего общего!
    – У них отцы разные, – пояснил Лешка. – Мать Светланы была первый раз замужем за индонезийцем, а уже после его смерти вышла замуж за Светкиного папу. А Яна растили Светкины бабушка и дедушка, так как Светкина мать не сказала своему новому мужу о том, что у нее есть еще один ребенок. И потом так и не смогла сказать, потому что папа Светланы все время повторял, как он счастлив, что он у своей жены первый, и как хорошо, что у нее нет других детей. И к тому же оказался жутким расистом, все время твердил, что не понимает женщин, которые выходят замуж за иностранных граждан с Востока или из Африки. При таком раскладе Светкиной маме оставалось только молчать. Однако дочери, когда та выросла, сказала, что у нее есть родной брат, только умоляла не встречаться с ним у них на квартире, чтобы папа не узнал. Светке приходилось для встреч с Яном выбирать укромные уголки, но фотографию она в альбом все-таки положила. Папе сказала, что это ее сокурсник. Так было лучше, чем если бы он нашел фотографию среди ее вещей. А так он немного поволновался, а потом, видя, что дочь замуж за иноплеменника не собирается и вообще не собирается, а целыми днями просиживает за своими книжками, успокоился.
    – Какая печальная история, – неожиданно прослезился Лешкин папа. – Бедный мальчик, такая тяжелая судьба.
    – Этот мальчик убил нашу маму! – в ярости завопил Лешка.
    – Ты же только что говорил, что Светлана ни при чем, – возразила я.
    – Светлана ни при чем, а братец мог постараться и сам. К тому же он водился с подозрительными личностями, которые сами говорили, будто он им рассказывал, что стреляет без промаха и чуть ли не снайпером работает. Он и решил сделать подарок своей сестренке.
    – Чушь, – сказала Инка. – Потом было еще несколько выстрелов из того же пистолета, а Ян в это время уже находился на острове. И к тому же он не такой человек, чтобы убить.
    – Светкина мама тоже говорила, что ее мальчик не мог никого убить, потому что у него с детства плохое зрение. Но ей никто не поверил, она же мать, что еще она могла сказать? Майор там зверствовал и совал ей под нос фоторобот, на котором тоже был изображен Ян. Вы мне не говорили, что у милиции он имеется. – Лешка с укором взглянул на нас с Инкой. – Майору не терпелось поговорить со мной, а так как я не знал, что мне говорить, то сбежал.
    – Что?! – в один голос воскликнули мы с Инкой.
    – Когда он стал меня спрашивать, чем я занимался все последнее время, где и с кем был, я испугался, что подведу Светку, если скажу, что был вместе с ее братом, и сбежал, – пояснил Леша.
    – Сейчас здесь будет милиция, – возвестил Лешин папа. – А я в таком виде, – добавил он, смутившись.
    Но он недолго сожалел по поводу своего внешнего вида. В следующее мгновение в дверь позвонили.
    – Какая неожиданная встреча! – расплылся в улыбке майор, увидев меня у порога. – Очень кстати. У нас для вас хорошие новости.
    Новости я его знала и без него, и ничего хорошего в них не было. Поэтому я особо любезничать не стала, но в квартиру пустила. Попробовала бы не пустить! Возбужденный майор тотчас же приступил к делу. Увидев Лешкиного папу, он обрадовался еще больше; напрасно тот переживал из-за залитой различными напитками пижамы. Майор на такие пустяки внимания не обращал.
    – С вами я поговорю позже, – порадовал он Лешкиного папу и устремился ко мне. – Узнаете? – И он сунул мне под нос фотографию Яна.
    – Нет, – пожала я плечами.
    Такого поворота событий майор не ожидал. Впрочем, надо отдать мне должное, не он один. Лешка смотрел на меня, вытаращив глаза. Инка – полузакрыв, один Лешкин папа не проявил интереса ни к фотографии, ни к моим словам; чувствовалось, что он раздумывает, где бы добыть допинг перед грядущим разговором с майором,
    – Как это не узнаете? – немного придя в себя, проговорил майор. – Это же ваш убийца.
    – Я, как вы видите, жива, – с достоинством сообщила я ему очевидный факт. – А стало быть, это не мой убийца.
    Майор потрясал у меня перед носом фотографией Яна, должно быть, полагал, что я плохо разглядела.
    – Посмотрите повнимательней, – потребовал он. – Я точно знаю, что это он. Другого просто быть не может.
    Я внимательно уставилась на фотографию – только для того, чтобы сделать приятное майору. Но убийцу не признала, даже после того, как было предложено сверить фотографию с фотороботом (черт бы побрал Инкины художества!). Майор с каждой минутой смотрел на меня все более и более подозрительно и все время пытался выяснить, где же я провела последние дни и не ездила ли я случайно в Пензу. При чем тут Пенза, я понимать отказывалась, так как о теткиной командировке знать ничего до этого времени не знала. В общем, после того, как я отказалась узнать Яна на фотографии, майор повторно занес меня в список подозреваемых; причем на этот раз я у него числилась в первой десятке. Конкурировать со мной могли только Ян, моя тетка и Лешкин папа, за которого майор взялся сразу после меня.
    – Меня интересуют все женщины, с которыми вы в последнее время общались, – сообщил он ошалевшему папаше.
    Тот побледнел и приготовился повторить свою тираду относительно своей супружеской верности. Майор тираду выслушал и решил зайти с другой стороны.
    – А не было ли у вашей жены тайного воздыхателя или даже воздыхателей? – спросил он.
    Лешкин папа раздулся от возмущения настолько, что стал чуть ли не вдвое толще.
    – Вы не знали мою жену! – выпалил он. – Вера была святая! Она все свое время посвящала семье и сыну.
    – А чем она могла заниматься, когда вы лежали в санаториях? – вылезла очень не к месту Инка. – Зачем она заплатила врачам за полгода вперед, чтобы они держали вас у себя всякий раз, как вы заквасите? И не говорите мне, что вы там не лежали. Мне прекрасно известно, что вы там почти каждый месяц почти по неделе проводили.
    Лешкин папа, страдальчески поморщившись, посмотрел на Инку. Такого предательского удара в спину он не ожидал. Майор, наоборот, очень воодушевился и попросил рассказать поподробнее. Инка себя долго упрашивать не заставила. И скоро все присутствующие были в курсе дела. Леша явно о характере отлучек своего папы слышал впервые, и то, что он слышал, очень ему не понравилось.
    – А что ей было делать? – не сдавался Лешкин папа. – Она, бедная, на работе уставала страшно, возвращалась, бывало, за полночь, где уж ей было еще со мной возиться. А у меня такой характер, что если рюмку выпью, то потом уж сам остановиться не в состоянии.
    – Значит, вы довольно часто отсутствовали дома? И сказать точно, что ваша супруга в это время делала, вы не можете? – настаивал майор.
    Лешкин папа промямлил что-то в том духе, что сказать точно не может, но сомневаться в своей дражайшей половине – никогда не сомневался.
    – Это ваше личное дело, – буркнул майор. – Меня интересуют факты.
    После этого он выделил Лешкиному папаше лист бумаги и отправил его в другую комнату – составлять список всех женщин, которые могли иметь на него виды. Разобравшись с папой, он повернулся к сыну и пожелал узнать, где это сынок провел столько времени и почему перед исчезновением не оставил, записки.
    – Я оставил, – возмутился Лешка. – Написал записку и сунул папке в карман.
    – Но вы не указали конкретного места, – настаивал майор.
    – Я ему на словах сказал, что еду в монастырь, и сказал – какой.
    – И откуда же вы узнали про этот монастырь? – спросил коварный майор, и простодушный Леша, разумеется, немедленно попался.
    – От Светланы, – выложил Леша. Инка впилась мне в руку, словно я могла сейчас что-то сделать. Знать бы заранее, язык бы этому придурку узлом завязали бы.
    – А она откуда знала? – гнул свое майор. Тут уж до Леши дошло, что выдавать братца своей возлюбленной без ее на то согласия не стоит. И он замолчал. Но майор все же был доволен.
    – Хочу предупредить всех присутствующих: за дачу ложных показаний свидетели несут уголовную ответственность, – заявил майор, почему-то не сводя с меня глаз. – На сегодня достаточно, но предупреждаю вас всех: с этого момента вы не должны покидать город.
    В этот момент на пороге комнаты возник Лешкин папа с белым листом бумаги, на котором в самом верху было нацарапано несколько имен, так что слова майора относились и к нему тоже.
    Слегка дрожащей рукой папаша передал листок майору и неверным шагом удалился в сторону кухни. Лешка пошел закрывать за майором дверь, а Инка кинулась в комнату, где Лешин папа строчил свой список. Я устремилась за ней.
    – Что ты делаешь? – поинтересовалась я, так как Инка в это время сосредоточенно водила карандашом по бумаге, что-то внимательно высматривая на нем. – Нашла время для рисования.
    – Смотри! – воскликнула Инка и сунула мне под нос исчирканный лист, на котором под карандашной ретушью выступали какие-то буквы. – Это копия списка, – сжалившись надо мной, пояснила Инка.
    – А-а... – уважительно протянула я. – А почему нельзя было попросить Лешкиного папу просто составить еще один?
    – Я думаю, что он уже не в том виде, – сказала Инка, переписывая на новый листок полученные сведения. – Что-то больно быстро на кухню ускакал. У него там наверняка заначка была, которую мы не нашли и про которую он только что вспомнил.
    Я помчалась на кухню и вынуждена была признать, что Инка права на все сто. Лешкиного папашку на старые дрожжи развезло в пять минут. Он лежал, навалившись на стол, и ему явно было не до нас. Лешка сидел возле него и горестно смотрел в окно.
    – Думаю, не выброситься ли мне, – сообщил он мне, когда я вошла. – Столько всего узнать в один день о своих близких. Такое не всякий выдержит.
    – Подумаешь, – легкомысленно отмахнулась я. – Ничего особенного. У многих отцы пьют.
    – А у многих матери специально запирают своих мужей в клиниках, чтобы развлекаться с любовниками? – заплакал Леша. – А невесты оказываются родными сестрами наемного убийцы? Думаешь, я совсем дурак и не понял из слов майора, что Ян и есть тот парень, что стрелял в тебя? И это правда. Ты просто не хотела его выдавать из-за того, что Светка – моя невеста и мне было бы больно узнать, что она замешана.
    – Совсем не обязательно ей быть замешанной, – возразила я. – Если бы она была замешана, то милиция ее бы живо арестовала.
    Лешка отвернулся от окна и сказал, что передумал и прыгать не будет, а пойдет вскрывать себе вены и просит его не отвлекать. Он и в самом деле пошел в ванную, а я осталась соображать, видела ли я у них в ванной хотя бы одно бритвенное лезвие. Вроде бы у всей семьи были электрические бритвы «Браун». Тетка Вера принципиально не покупала «Жилет», мотивируя это тем, что она стойкая противница всей той рекламы, которую видит чаще двух раз за день. Поэтому я с некоторым злорадством стала представлять себе, как Лешка пытается вскрыть себе вены своей жужжалкой, и даже поспорила сама с собой, насколько быстро он осознает тщетность своих попыток.
    Хорошо, что спорила я сама с собой, потому что проиграла. Инка уже успела вернуться, и мы перетащили дядю Сашу на кровать. Лешка же все брился.
    – Что он там так долго? – проворчала Инка. Но ответить я не успела, потому что раздался телефонный звонок.
    – Света звонит! – крикнула мне из коридора Инка. – Что там с Лешей, спрашивает.
    – Скажи, что ушел в ванную вены себе вскрывать. Уже четверть часа мучается! – прокричала я в ответ, искренне полагая, что все в мире в курсе того, что семья тети Веры пользуется только электрическими бритвами.
    Но вместо ехидного хихиканья я услышала грохот, а потом – топот Инкиных ног.
    – Что же ты сидишь?! – завопила она, пытаясь голыми ногами взломать дверь ванной. – Он же умрет!
    – Не умрет, – хладнокровно заявила я. – У него там только три электрических бритвы, а с ними он далеко не уедет.
    – А.... – облегченно выдохнула Инка и плюхнулась рядом со мной.
    Но долго нам так сидеть не пришлось. Только мы налили себе по чашке кофе и сдобрили его остатками коньяка, который не смог одолеть дядя Саша, как в дверь зазвонили.
    – Иди открывай, – сказала Инка. – Я к телефону ходила.
    Так как звонок надрывался, то я решила, что лучше не спорить, и пошла открывать. В дверь ворвалась растрепанная девушка с красными глазами и бледным лицом.
    – Где?! – завопила она с порога.
    – Что? – не поняла я.
    – Леша!
    – В ванной, – пожала я плечами.
    Странная девушка взвыла и рванула прямиком к ванной. Хотя я ей и не объяснила, где она находится. Мне это показалось подозрительным, квартирка у Лешиных родителей была не маленькая, и я лично с первого раза затруднилась бы сказать, где тут может быть ванная. Я размышляла о причинах такой догадливости, а девушка ломилась в закрытую дверь ванной комнаты, оглашая квартиру жалобными стонами.
    – Вы Светлана? – спросила я.
    Инка тоже не осталась равнодушной; она выползла из кухни, чтобы полюбоваться захватывающим зрелищем. Наконец Лешка закрыл воду и услышал, что в квартире что-то происходит. Распахнув дверь, он увидел свою невесту, бьющуюся в истерике и проклинающую всех на свете братьев, а старших – в особенности. Мы бы с удовольствием еще послушали про братьев, но девушка подняла глаза, увидела живого и чисто выбритого Лешу и переключилась на женихов и всех тех, кто таковыми может считаться. Про Лешины недостатки мы и так были наслышаны, поэтому решили потихоньку слинять. Уже уходя, мы услышали:
    – И пусть его милиция арестовывает, мне все равно. Я им так и сказала, и еще сказала, где он скрывается. Они сразу же поехали за ним. Лешенька, милый, ты простишь меня, если окажется, что это он? Я ни о чем не знала, ты мне веришь?
    Леша бубнил что-то невразумительное о том, что она, Света, – почти богиня, что он ничто по сравнению с ней, что у него и в мыслях не было подозревать ее в убийстве своей мамочки.
    – Кретинизм у них в роду, – сообщила мне Инка, надевая кроссовки. – Пошли отсюда, а то я совсем рехнусь. Ничего не скажешь, веселенькая семейка.
    – Куда пойдем? – поинтересовалась я, когда мы вышли на улицу.
    – А чего там майор про Пензу у тебя спрашивал? – вспомнила Инка (ну и память у человека, я лично про Пензу через несколько минут напрочь забыла).
    – Не знаю, тетка моя иногда туда на конференции ездит.
    – Так надо идти к тете, – возликовала Инка. – Она что-нибудь нам расскажет, и, может быть, это что-нибудь окажется полезным или хотя бы просто интересным для нас.
    – Она на работе, – сообщила я. – Дома будет только вечером, если вообще в городе. Может, она тоже решила отпуск взять, да и смоталась куда-нибудь на юга.
    – Сомневаюсь, – сказала Инка с такой уверенностью, словно это была ее тетя.
    Честно говоря, я тоже сомневалась в том, что моя тетя окажется где-нибудь еще, кроме своей работы. Поэтому, поломавшись для виду, я согласилась идти к тетке Зое в институт; к тому же к этому времени я сообразила: если Инка не пойдет к себе домой, то, скорее всего, пойдет ко мне, а когда уйдет, – неизвестно. Мои подружки почему-то любили задерживаться у меня в гостях подолгу, зачастую по несколько дней, хотя я вовсе не уговариваю их остаться.
    Тетка, против всякого ожидания, обрадовалась мне, хотя не исключено, что просто сделала вид, что рада мне. Но не суть, главное, что нас не выгнали в первые же минуты нашего визита, а выгнали значительно позднее, когда мы и сами уже думали уходить.
    – Как монастырская жизнь? – сразу же поинтересовалась тетка. – Мать плешь мне проела, все беспокоится, что монашки затянут тебя в свои сети.
    – Мы были в мужском монастыре, – пробурчала я. – Монашка там была только одна и от старости уже была неспособна кого-либо затягивать в свои сети. Все остальные там мужики.
    – И вы вернулись из этого райского местечка? – изумилась тетка. – Я бы там навсегда осталась. Такой случай дважды в жизни не выпадает.
    – Комаров очень много, и по ночам сыро, – пожаловалась я.
    – Я всегда говорила, что мать тебя слишком балует, – заявила тетка. – Подумаешь, комары. Совсем ты не соображаешь, что важнее.
    – А еще мы там наткнулись на Лешку, – поставила я ее в известность в надежде увидеть, как она падает на стул. Но тетка моих надежд не оправдала и колбу с кофе из рук не выпустила.
    – Мне Саша говорил, что у Лешки тоже крыша поехала от всего этого и он поехал в монастырь. Коневский, если не ошибаюсь? На острове в Ладожском озере находится? Ехать надо до Сосново, а оттуда – до Владимирской бухты. Правильно я излагаю?
    – Неужели тебе это все Лешкин папаша рассказал? – удивилась я.
    – Не только, – ответила тетка, разливая дымящийся кофе по чашкам. – Он рассказывал про монастырь, а как добраться – кто-то еще говорил.
    Затем Зоя вплотную занялась сервировкой стола и перестала обращать на нас внимание.
    – Прямо не монастырь, а постоялый двор, – прошептала мне Инка на ухо. – Кто угодно знает, как туда добраться и где он находится.
    – Ну знаешь, как бывает... Один съездит, а потом всем знакомым расскажет, а те, в свою очередь, своим знакомым. Так по кругу и идет. А другие люди, которые к тому кругу не причастны, ни сном ни духом.
    – Я как из командировки вернулась, так мне сразу куча сюрпризов подвалила. И все, как на подбор, неприятные, – пожаловалась тетка. – Во-первых, дверь, которую поставили взамен простреленной... Ужасно скрипит и заедает, даже Слава ничего с ней поделать не может. Во-вторых, пропала сотрудница. Да ты ее знаешь, это тетя Люба. Работа не сделана, а ее самой нет, и хоть бы записку оставила или заявление об отпуске за свой счет накатала, так нет же, ничего. А в-третьих, майор подложил мне жуткую свинью, наболтал про меня бог весть чего, так когда в Пензе кого-то пристрелили, то меня первую арестовали. Счастье, что у меня алиби нашлось, а то бы сидеть мне в тамошней тюрьме, и даже на передачи рассчитывать не могла бы.
    – Так вот почему он интересовался, не в Пензе ли я была все это время, – догадалась я. – Неужели он думает, что я сама в себя и стреляла?
    – Не знаю, что он там думает, – пренебрежительно махнула рукой тетка, – но он совсем спятил.
    – А что с тетей Любой? – вернулась я к прежней теме, которая меня заставляла нервничать все-таки значительно меньше, чем разговоры о толстом майоре. – Ее мама не знает, где она?
    – Господь с тобой, мама у нее уже лет пять как умерла, а Люба живет теперь одна, и с психикой у нее тоже не ладно. Мы с ней перестали плотно общаться из-за того, что она возомнила, будто я отбила у нее Славу, хотя он в ее сторону и не смотрел ни до нашей свадьбы, ни после. Я не ревнивая, но скандалов не люблю, а она обожала звонить мне часов в шесть утра и рыдать в трубку, мол, я предательница и скотина. Странная она, и вся семья у них странная, – в задумчивости проговорила тетка и замолчала, уставившись в свою чашку.
    – А Слава чего? – спросила я; тема меня неожиданно заинтересовала, такие вещи узнаешь о своих близких, что волосы шевелятся.
    – А? – встрепенулась тетка, словно я оторвала ее от каких-то важных раздумий. – Слава от нее бегал, потому что Любка его преследовала. Он бы так, может, и не против был бы с ней... но она ему просто прохода не давала. Он поэтому к телефону не подходил, мне велел говорить, что его нет дома, а из дома выходил только после того, как я предварительно сбегаю на разведку. Но потом Любка неожиданно перестала Славой интересоваться. Мы тогда решили, что она нашла себе новый объект для преследования, и были этому очень рады. Кстати, она мне недавно звонила.
    – И что?
    – Меня дома не было, бабушка подходила, но Люба ей ничего не сказала. Это было в день, когда убили Веру. Вот я и думаю, может, Люба хотела меня предупредить, что надолго куда-то уезжает?
    – А через бабушку передать не могла? – удивилась я.
    – Любу надо знать, чтобы понять: ничего передавать она не станет, – ответила мне Зоя и неожиданно добавила:
    – Нет, ничего она мне передавать не собиралась, она на следующий день была в институте, я прекрасно помню. И на похоронах была тоже. А исчезла уже после того, как я уехала в командировку, только не знаю точно, когда именно.
    – А почему у тебя такие трудности с определением точной даты ее исчезновения? – полюбопытствовала я. – Разве в институте нет вахтера, а у него нет журнала, в который бы заносилось все, что касается прихода и ухода сотрудников?
    – Какой вахтер? – усмехнулась тетка. – У нас денег даже на гардеробщика нет, а сам гардероб мы давно сдали в аренду под склад какому-то малому предприятию. Люба сидела в комнате одна, должность ей это позволяла, а ключ всегда уносила с собой. Совещания в последние дни не проводились, поэтому точно никто не может сказать, когда она исчезла. Но дома ее нет, мы ей звонили из разных мест и даже попросили ее сестру посмотреть, все ли там в порядке. Ну, знаешь, она уже не молоденькая, мало ли что могло случиться. Сердце или инсульт. По больницам мы тоже звонили, там ее нет.
    – А в морги? – с большим знанием дела выступила до сих пор молчавшая Инка.
    – И в морги мы звонили тоже, и в справочное «Скорой помощи». У них похожей женщины в наличии на данное время нет. Но обещали позвонить, если что-нибудь наклюнется.
    – Как же, будут они звонить, – поморщилась Инка.
    – Я тоже думаю, что не будут, поэтому через день звоню сама. Но пока ничего нового. Вся беда в том, что я не знаю, что ей ставить. Если она на больничном, то это одно, а если взяла отпуск, то другое. Местком меня уже истерзал всю, желают знать, где сотрудник. И к тому же ей пришла путевка, которую она заказывала еще в прошлом году, так они теперь тоже не знают, что с ней делать.
    – И сколько лет ваша подруга вам домой не звонила? – неожиданно спросила Инка.
    Тетя Зоя молча уставилась на Инку. Затем, что-то подсчитав, ответила:
    – Примерно лет шестнадцать. Еще после рождения Васи несколько раз звонила, а потом перестала.
    – И через шестнадцать лет она вам звонит, и в тот же день убивают вашу вторую подругу. Вам не кажется, что это подозрительно? – спросила Инка.
    – А почему мне должно это казаться подозрительным? – очень удивилась Зоя. – Я только жалею, что со всеми хлопотами забыла у нее спросить, чего же она хотела. А так – ничего подозрительного. В одном же институте работаем, у нее могли возникнуть какие-то проблемы.
    – А я давно хотела тебя спросить... – вспомнила я о том, что мучило меня с того самого момента, когда мы поняли, что умирающая женщина – это тетка Вера. – Когда ты сидела возле тетки Веры в садике, она еще была в сознании? Она ничего перед смертью не говорила?
    – Она бредила. Мне врач потом все объяснил. Я даже в милиции не стала говорить, потому что сначала забыла об этом, а потом уже мы с майором поцапались, и у меня тем более не было никакого настроения идти к нему.
    – И что она сказала? – насторожилась Инка. – Только дословно.
    – Вера прошептала: «Она сказала, что встретимся у тебя».
    – У кого «у тебя»? – заволновалась я. – Она тебя узнала?
    – Как она могла меня узнать в таком состоянии? – возмутилась Зоя. – У нее голова была прострелена, и все лицо в крови. Она ничего не видела. Говорю же, предсмертный бред.
    – Я думала, что бред бывает только при высокой температуре, – заявила Инка. – А ведь в садике было холодно, вы сами говорили.
    У тетки Зои сделалось каменное лицо, какое у нее всегда бывало, когда кто-то при ней говорил или делал глупость.
    – Жаль, что она вас по имени не назвала, – продолжала развивать свою мысль Инка. – Тогда все было бы ясно.
    – И еще чтобы убийцу тоже назвала по имени и фамилии и дала бы полный перечень его примет, тогда тоже было бы все ясно, – съехидничала тетка.
    – А убийца был с нами на острове, – неожиданно заявила Инка.
    Тетка вздрогнула и выронила свою чашку.
    – Правда, был, – подтвердила я. – Только он, клянется, что не убивал. Ты прости, я забыла тебе сразу об этом рассказать, но я уже привыкла считать, что он ни при чем.
    – Теперь я точно вижу, что ты – в бабушкину породу. Все вы безголовые, – рассвирепела Зоя. – Надо же такое скрыть! Мы тут от страха трясемся, не знаем, как тебя от убийцы уберечь, а ты с ним все последние дни провела и даже не потрудилась сообщить об этом. Да к тому же делаешь вид, что в этом нет ничего особенного. Ты матери-то небось еще ничего не рассказала? – догадалась Зоя.
    – Мы с ней еще не разговаривали, – пояснила я, потупившись.
    – Это какой-то кошмар, – констатировала тетка. – Немедленно звони ей. Она места себе уже третий день не находит. Почему ты ей не звонишь? Ведь она уже могла поехать в тот монастырь. И почему она говорила про женский монастырь? Ты ведь ей говорила про какой-то, который на границе с Эстонией. Ты что, ее обманула? Ты там не была?
    – Была, – сказала я, набирая мамин рабочий номер. – Но не задержалась. А она и в самом деле думала туда поехать? Как неудобно получится.
    – Неудобно – не то слово, – заявила тетка. Увы, наши опасения подтвердились: на работе мамы не оказалось; там сказали, что она уехала искать дочь, то есть меня. Надежды, что мама отправится на поиски с завтрашнего утра, а сегодняшний день посвятит сборам, не оправдались. Бабушка сразу же разбила мои робкие надежды.
    – А мама уехала еще с утра к тебе! – воскликнула бабушка, как только поняла, с кем говорит. – Ты ее дождись.
    – Хорошо, – пообещала я бабушке, чтобы зря ее не волновать. – А куда она поехала?
    – Говорю же, к тебе, в Эстонию.
    – Я скоро приеду, – сообщила я бабушке, порадовав ее этим; если бы она знала, насколько скоро, то так бы не радовалась.
    – Мама уехала за мной, – сказала я. – Причем поехала не на остров.
    – И очень хорошо! – утешила меня Инка. – А то бы она там столкнулась с майором. А так – приятно проведет время и вернется.
    – Ты не знаешь мою маму, – заявила я. – Когда мама узнает, что нас в монастыре нет, она отправится на остров, а когда выяснит, что нас и там нет, то точно решит, что нас умыкнул какой-нибудь монашествующий орден и держит где-нибудь в мрачных подземельях. Как же, получить такое сокровище, даже целых два сокровища. Вот самое безобидное, что она себе вообразит! А немного подумав, переключится на что-нибудь более приземленное, например, вообразит, что нас держат в надежде получить выкуп, может, решит, что мы утонули в Ладоге, когда пошли купаться, а монахи скрывают. Или подумает, что мы чем-то провинились в монастыре и нас отправили искупать свою вину куда-нибудь на Соловки или в Иерусалим.
    Зоя утвердительно кивала головой, пока я перечисляла все ужасы, которые может вообразить моя мамочка. Когда касается меня, воображение у нее разыгрывается не на шутку. Инка хихикала, на мой взгляд, – очень глупо.
    – А когда она увидит на острове майора и Яна, то наверняка решит, что он до меня все-таки добрался и прикончил, а тебя, Инна, тоже прикончил, просто за компанию. Хорошо еще, если майор вмешается и удержит ее, а то она бедного мальчика задушит, пользуясь тем, что он к тому времени будет уже в наручниках.
* * *
    В полном упадке моральных сил я отправилась к бабушке. Очень не хотелось тащиться домой, где к тому же никого не было.
    – Бабушка, – прорыдала я, когда она открыла дверь. – Я вернулась!
    – А мама? – спросила бабушка.
    – Она в монастыре, – пояснила за меня Инка, так как моих сил хватило только на то, чтобы доползти до дивана и предаться на нем самобичеванию.
    Терзалась я страшно представляя все те жуткие вещи, которые мама, должно быть, уже вообразила себе или вообразит в ближайшее время. Я готова была убить себя за то, что не выкроила минутки, чтобы позвонить маме сегодня с утра или вчера вечером. Черт бы побрал эту зловредную Веркину семейку, одни неприятности от них! Инка тем временем взяла инициативу в свои руки и быстро поладила с бабушкой.
    – Как это ужасно, когда родные не понимают друг друга, – грустила она специально для моей бабушки. – Вот как моя мама и я.
    После этого последовала длинная и полная душераздирающих подробностей повесть, которая несколько развлекла меня и очень увлекла бабушку – она обожала слушать повести, исполненные в миноре.
    – И наши отношения были так плохи, что хуже и не придумать, а теперь я понимаю, что во многом была не права, но ничего уже не изменить. И это самое страшное, что может быть, – закончила Инка и коварно добавила фразу, из-за которой, ручаюсь, и завела всю эту бодягу:
    – По сравнению с этим даже ссоры близких друзей, которые порой длятся годами, выглядят пустяком. К тому же бывшим друзьям легче помириться и забыть обиды, так как они могут сделать это только для вида.
    – Совершенно верно! – вдохновенно воскликнула бабушка. – Я тоже всегда считала, что худой мир лучше доброй ссоры. И всегда настраивала Зою на то, чтобы она помирилась с Верой. Но она и слышать не хотела.
    – Но она ведь поссорилась не только с Верой, но и еще с одной своей подругой, кажется, Любой. Я не ошибаюсь, с Любой?
    «У, ехидна! – подумала я. – Еще бы ты ошибалась. Только об этой зловредной Любе и мечтала поговорить с моей бедной и ничего не подозревающей бабулей».
    – Да, была и Люба, – подтвердила бабушка. – Только Зоя с ней не ссорилась. Просто, знаете, бывает так, что людям приходит время расстаться. Вот и у них получилось так же. Появился Слава, потом родился Вася, и у Зои изменились интересы, а Люба так и осталась в старых девах и к тому же Славу не одобряла. Считала, что Зоя должна была найти себе кого-нибудь получше. Я ее вполне понимаю. Люба мне всегда нравилась, поэтому я ее и пригласила к нам в гости, когда она звонила. Мечтала, что все будет по-прежнему, придут Зоины подруги, и за общей беседой забудутся былые разногласия. Поэтому я Любу и Веру пригласила, хотя знала, что Зоя рада не будет. Но это же мой праздник, в конце концов! – воинственно закончила бабушка и посмотрела на нас, готовясь отразить наши доводы против; но мы и не думали ни о чем подобном.
    – Так это ты пригласила тетку Веру?! – воскликнула я, но это только называется, что воскликнула, на самом деле я заорала так, что люстра закачалась. – Вот почему она оказалась в садике! А чего же ты молчала?
    – А разве никто не знал? – удивилась бабушка. – Она мне сказала, что слышала, будто мы отмечаем мое рождение, и будет рада меня поздравить лично. Так сказала, словно ее уже пригласили. Я решила, что ее позвала Таня или даже Слава, он тоже знал про размолвку и считал, что не дело, так долго откладывать разговор. Он считал, что Вера должна выплатить Зое хотя бы половину из того гонорара, который она получила за статью, опубликованную в иностранном журнале. Таня тоже так считала. Вот я и подумала, что они ее пригласили, удивилась только: почему меня не спросили? Но потом решила, что мне, должно быть, говорили, только я со своим склерозом позабыла.
    Я заверила бабушку, что никому и в голову не приходило приглашать тетку Веру и что об этом можно было бы догадаться по тому, когда мы нашли ее в садике. Но бабушка сказала, что мы вполне могли притворяться – специально для милиции; кому же захочется, чтобы тебя заподозрили в том, что ты пригласил гостью, а гостью убили возле самого дома, да еще к тому же ты ее сам и нашел.
    – А мне вы побоялись сказать, зная, что голова у меня дырявая, могу и ляпнуть чего не к месту, – закончила бабушка.
    Мне оставалось только мысленно простонать и снова мысленно вернуться к своей маме, которая, должно быть, уже подъезжала к Пюхтице.
* * *
    Мама и в самом деле уже стучалась в дверь настоятельницы.
    – Хочу видеть свою дочь, – весьма грозно довела она до сведения настоятельницы цель своего визита.
    – Милости просим, а кто вы? И почему вы уверены, что ваша дочь у нас?
    Мамины опасения начали оправдываться.
    – Дочь сказала, что едет сюда. И не одна, а с подругой. Они приехали из Питера, специально чтобы пожить у вас. Так где же им быть еще?
    – А! – вспомнила настоятельница. – Только их у нас нет. Они уехали.
    Мама почувствовала себя так, словно наяву сбывались самые страшные ее кошмары. Разумеется, эта особа, корчившая из себя праведницу, уже давно продала обеих девочек каким-нибудь мрачным южанам или мафии, занимающейся подпольной поставкой молоденьких девушек в публичные дома Турции. Что делать? Бежать в милицию? Тут у хитрой бабищи наверняка все схвачено и за все заплачено, только время потеряешь. Нет, надо вызывать подмогу из Питера. Пока мама прокручивала в голове план, в который входил захват в плен самой настоятельницы и всего ее ближайшего окружения, настоятельница, которая не догадывалась о своей ужасной участи, доброжелательно продолжала:
    – Они поехали с отцом Серафимом. Не беспокойтесь, они уже давно должны были добраться до места. Хотите, мы им позвоним?
    Мама нерешительно кивнула, не веря в такой счастливый исход дела. Настоятельница, набрав несколько цифр на своем телефоне, уже через несколько минут разговаривала с отцом Серафимом. Разговор был весьма приятным для них обоих – до тех пор, пока не выяснилось: обе девочки остались в Коневском монастыре, а с ним, отцом Серафимом, ехать отказались, чем очень его огорчили.
    – Видите, ваши девочки в надежном месте, – ободряюще улыбнулась маме настоятельница, которую от немедленной расправы спасло только то, что она предложила позвонить на остров и поговорить с настоятелем.
    Отец Назарий к телефону не подошел, но бабка, которая печатала что-то на компьютере у него в келье, сказала, что он и не нужен.
    – Я прекрасно помню обеих, – заявила бабка, очень гордая своей осведомленностью. – Они тут живут, а с ними еще один кудрявый мальчик, на редкость не от мира сего. Руки у него не из того места растут. Такой интеллигентный, но полных лопух. Зовут Леша, вы такого знаете?
    Мама такого отлично знала, и тот факт, что Леша тоже на острове, убедил ее лучше всяких клятв: тетка на другом конце провода не врет и ее дорогая девочка и в самом деле находится на острове. Однако поехать и проверить лично не помешало бы.
    – Я поеду на остров, – решительно заявила мама. – И вы меня не отговаривайте. Я у вас все равно не останусь.
    У настоятельницы и в мыслях не было задерживать беспокойную мамашу у себя, наоборот, она прикидывала, как бы половчей и побыстрей от нее избавиться.
    – В таком случае вам очень повезло, – заявила она. – У нас как раз сегодня группа из Приозерска, они вас доставят почти до места. Там вам надо будет только с божьей помощью найти катер, на котором вы поплывете на остров.
    В итоге во Владимирскую бухту мама попала одновременно с майором Жирковым, который вознамерился лично руководить задержанием опасного преступника, скрывающегося, по сведениям майора, на острове. Подъехали они к бухте с разных сторон и друг о друге не подозревая. Майор предвкушал сладкий миг триумфа, а мама тоже предвкушала. Тем неприятней им обоим было столкнуться нос к носу возле утлой яхточки, хозяину которой было ровным счетом плевать, куда плыть, лишь бы платили. Мама собиралась арендовать яхту для своих нужд, но милицейский катер, стоявший на приколе рядом с яхточкой, выглядел значительно солидней. Разумеется, мама передумала плыть под парусом и отправилась вместе с майором. Правда, тот пытался протестовать, но мама живо напомнила ему, что из-за его неверия ее дочка вынуждена ютиться по монастырям, спасая свою жизнь, на которую родной милиции наплевать. Так как говорила она об этом очень громко, то майор решил, что лучше уж взять ее с собой, чем объясняться потом всю жизнь с коллегами, которые и так смотрели на него неодобрительно.
    – Только я вас умоляю, не устраивайте сцен, – сказал майор, когда катер уже отплыл на солидное расстояние от берега. – Мне предстоит задержание, и если вы хотите при этом присутствовать, то сделайте милость, но только молча. Не хватало еще стрельбы.
    – Мне дела нет до ваших бандитов, – заявила мама. – Я еду к дочери.
    Майор почувствовал себя совсем скверно. Если и вторая дочка этой бабы обладает такой же способностью портить жизнь окружающим, то он пропал.
    – А сколько у вас всего дочерей? – спросил он осторожно, спросил, чтобы иметь представление о своем ближайшем будущем.
    – Одна... – удивилась мама. – Вы же ее знаете.
    Майор задумался... Почему эта женщина скрывает, что у нее целых две дочери, да еще к тому же близняшки? Так и не найдя ответа на этот вопрос, он спросил:
    – Так вы не знаете, что ваша дочь уже в Питере? Она уже вернулась. И с ней еще одна юная и весьма наглая особа, а также кудрявый недотепа – сын вашей убитой знакомой. А мы едем задерживать того парня, который в нее стрелял. Он тоже жил на острове, только ваша дочь почему-то это отрицает. То есть отрицает не то, что он на острове жил, а то, что стрелял в нее. Вы уж на нее повлияйте, а то он, чего доброго, еще кого-нибудь прикончит, пока она играет в благородство. Вы уж проконтролируйте, а то с детьми вечно так.
    Подавленная свалившейся на нее информацией, мама пообещала майору повлиять и проконтролировать. Она и пообещала бы все на свете, так как в этот момент могла думать только об одном: ее дорогая доченька провела более недели в полной изоляции от общества, в обществе типа, который трижды покушался на ее жизнь. Маму немного утешали лишь слова майора о том, что ее дочка каким-то образом доехала до города и теперь в безопасности, поскольку убийца находится на острове, где его скоро арестует этот прекрасный и великодушный человек, каким теперь казался маме майор.
* * *
    Пока мама по воле судьбы участвовала в задержании убийцы, все остальные участники этой истории сидели в городе и страдали по самым разным причинам. Светлана мучилась из-за брата, а также из-за того, что Леша ей до конца жизни не простит того, что она оказалась невольной виновницей смерти его матери. Леша переживал из-за терзаний своей невесты и папиного пьянства. Бабушка с Зоей беспокоились за маму, а Лешкин папа страдал от того, что был недостаточно хорошим мужем своей жене, а теперь уже ничего не исправить. Вася же со Славой, а также мой папа терзались по более прозаической причине: бедняги поняли, что кормить их обедами никто не собирается, потому что у женщин пропал аппетит и вообще руки опустились. Одна лишь тетка Вера спокойненько лежала себе на кладбище и ни о чем не беспокоилась.
    – Так больше продолжаться не может, – почти проплакал в трубку Леша на следующий день. – Я с ними долго не выдержу. Светка ходит мрачная словно призрак, а я никак не могу понять, должен я ее винить в том, что ее брат из самых лучших побуждений застрелил мою маму, или нет.
    – Леша, еще ничего не ясно, – сказала я. – Я бы на твоем месте так поспешно не судила.
    – Вот! – обрадовался он. – Ты всегда на меня благотворно влияешь. Я просто чувствую, как успокаиваюсь. А с этой парочкой я просто с ума сойду. Папа лежит пластом, а Света стирку затеяла. Говорит, что ее успокаивает. Можно я к вам приеду?
    Так как у бабушки помимо нас с Инкой по случаю субботы были Зоя, Вася, Слава и вот-вот должен был подъехать мой папа, которому стало скучно дома одному, то я не видела большого вреда в том, если приедет еще и Леша.
    – Валяй, – согласилась я и пошла докладывать тетке, что к обеду у нас будет еще один гость.
    – Все равно в доме шаром покати, – заметила тетка, глядя на себя в зеркало. – Придется идти в магазин. Возьму с собой Славу в качестве тяжелой артиллерии, и пойдем. Обедайте тут без нас.
    Леша появился не к обеду, а буквально через четверть часа, но приехал не один, а со Светланой. Впрочем, все было настолько скверно, что я только рукой махнула. Леша снова выглядел, мягко говоря, взволнованным. Волосы у него так со вчерашнего дня и не улеглись, глаза на место не встали, и вообще полежать бы ему немного в тихой больничной атмосфере.
    – Кто из вас засунул мне эту записку? – спросил Леша прямо с порога и полез в карман своей куртки. – Черт, где же она?
    Стоя в дверях, он принялся выгружать из своих карманов разнообразные бумажки и квитанции, наверняка просроченные.
    – Может быть, вы пройдете, – предложила бабушка. – Раз уж приехали.
    Особого радушия в ее голосе не слышалось: бабушка предчувствовала, что от Леши, а особенно от таинственных записок в его карманах, добра ждать нечего.
    – Вот она! – обрадовался он, когда Светлана достала записку из своей сумки и отдала ее нам. – Хорошо, что Светочка догадалась спрятать ее к себе, а то бы я ее снова потерял.
    – А когда ты ее уже терял? – удивилась Инка. – Ты же говоришь, что только что ее нашел.
    – Да, – согласился Леша. – Но я ее должен был прочесть еще вчера вечером, потому что сегодня из дома еще не выходил. Как Света ее нашла, так мы сразу к вам. Что это значит, а?
    Мы все как-то сразу и без лишних расспросов догадались: он имеет в виду содержание записки, а не свой внезапный визит к нам. Записка гласила: «Будь сегодня в три часа пополуночи возле столовой. Я могу рассказать, кто убил твою мать».
    – Очень интригующе, – заметила моя бабушка. – Прямо как в романе. И почерк какой-то знакомый.
    Почерк и в самом деле был знакомый. На мой взгляд, да и на взгляд всех моих родственников, даже слишком знакомый – тетки Зоин почерк. Думать об этом почему-то не хотелось, и мы, не сговариваясь, решили не думать.
    – Ты же без очков ничего не видишь, – сказал Вася бабушке.
    Бабушка не потерпела бы подобного от кого угодно, а уж от своего внука и подавно не стерпела.
    – Что ты суешься? – возмутилась она. – От горшка два вершка, а туда же. Я, если хочешь знать, вдаль все прекрасно вижу. Мне чем дальше предмет, тем лучше. Почерк этот я уже где-то видела, только не помню где.
    Но тут на бабушку все дружно налетели и потребовали, чтобы она сначала вспомнила, а потом уж говорила.
    – Не вводите нас в заблуждение, – заявил мой папа, который к этому времени уже приехал.
    Папу бабушка тоже не любила, – конечно, не так, как Славу, все-таки мой папа надоедал ей не каждый день, а только по выходным. Но все равно бабушка обиделась. Правда, читать папе нотацию она не стала – просто удалилась к себе в комнату, поджав губы, чтобы всем стало ясно, какого она мнения о мужьях своих дочерей.
    – Где вы ее нашли? – приступила к допросу Инка. – И главное – когда?
    – Говорю же... – стал объяснять Леша. – Светлана начала стирку, чтобы успокоиться. Странное средство, никогда бы не подумал, что оно может помочь, но ей действительно стало лучше. Она даже предложила постирать те вещи, которые были со мной в монастыре. И вот в кармане моей куртки нашла эту записку, я сразу позвонил вам, и мы приехали.
    – Значит, сегодня ты никуда не выходил из дома, и к вам тоже никто не приходил? – уточнила я.
    – Никто, – подтвердил Лешка.
    – В таком случае записку тебе могли подложить вчера. Вы вечером гулять ходили?
    – Ходили, – с виноватым видом ответила Светлана. – Но мы же не думали...
    – Это неважно, – перебила ее Инка. – А что за столовая, о которой идет речь? Возле твоего дома, Леша, есть что-нибудь подходящее?
    – Есть, – немного подумав, ответил Лешка. – На ней и в самом деле написано «столовая». Осталась еще от застойных времен, только она сейчас, по-моему, не работает, а если и работает, то в три часа ночи уже точно закрыта. Это же не ночной клуб, а простая столовка для работяг и граждан, которым некогда зайти домой перекусить.
    – Я бы не пошел, – вмешался мой папа. – Еще неизвестно, что и кто Лешу там ждет. И вообще, подозрительное время выбрал ваш доброжелатель. Если бы я хотел раскрыть тайну, то не стал бы действовать ночью и тайком. Пришел бы и все рассказал, что знаю.
    – Не все же такие открытые, папочка, – заметила я. – Может быть, у человека есть свои резоны быть скрытным. Может, он опасается, что убийца его выследит.
    – А почему вы решили, что записку подложили именно вчера? – спросил молчавший дотоле Вася. – Ее могли подложить еще на острове.
    Мы в изумлении уставились на Ваську. Вот что значит свежий взгляд! Действительно, зная Лешкину рассеянность, можно было предположить, что записку ему подложили еще на острове и даже еще раньше, а он все это время протаскал ее с собой.
    – Светочка, это случайно не похоже на почерк твоего брата? – с усмешкой спросила Инка.
    – Ян тут ни при чем, – неожиданно заявил Лешка прежде, чем Светка успела придумать достойный ответ. – Я прекрасно помню, что утром в день отъезда искал свой паспорт. Я вывернул все карманы и пересмотрел все бумажки. Если бы эта записка была в куртке, я бы ее заметил. Но ее не было, и Яна, между прочим, уже тоже не было.
    – Паспорт твой был у настоятеля, – напомнила я. – И ты про него забыл. Мы с Инкой его забрали и положили к тебе же в сумку, а ты за всю дорогу так и не поинтересовался, где он. Мы даже специально поспорили, вспомнишь ты или нет. Я выиграла.
    – Совершенное безумие верить словам человека, который не помнит даже, где находится его паспорт, – заметила Инка. – Поэтому грош цена твоим утверждениям, что Ян тут ни при чем.
    – Почему вы мне не верите? – обиделся Лешка. – Я точно говорю. Бабушка Леля, почему они мне не верят?
    – Не обижайте мальчика, – приказала нам бабушка, которая уже давно вышла из своей комнаты и внимательно прислушивалась к нашему спору. – Если Леша говорит, так оно и есть.
    – Бабушка!.. – взвыла я. – Этот Леша – ходячее недоразумение. Зачем ты его защищаешь? Ему предоставилась возможность разом разрешить все проблемы, а он ее умудрился прошляпить.
    – Может, и к лучшему, – заметила мудрая бабушка. – Ему ведь могли правды не сказать, а еще и голову задурить.
    – Да, для этого много не надо, – согласилась Инка, и все разом закивали.
    Леша вконец разобиделся и ушел обижаться на кухню. Но так как обеда на плите не было, то он очень быстро сменил гнев на милость и вернулся к нам в комнату, где мы разглядывали бумажку, на которой была нацарапана записка.
    – Смотрите, на другой стороне какой-то значок и буковка, – первой смекнула перевернуть бумажку другой стороной бабушка. – Что бы это могло значить?
    Бабушке, как человеку неверующему и потому далекому от всех церковных дел было невдомек, что перед ней самая обычная поминальная записка – такие в изобилии разбросаны на столах в церквях, чтобы все желающие могли написать имена тех своих близких, которых хотели бы видеть в раю. Потом записка попадает священнику, и он во время молитвы перечисляет все имена, в ней указанные. Говорят, что здорово помогает.
    На нашей бумажке имен не было; ее могли взять прямо в храме на острове, но с равным успехом ее могли одолжить и в любом другом храме.
    – Кто из наших общих знакомых настолько религиозен, что ходит в церковь в городе? – спросила я у Леши и, не дождавшись ответа, продолжила:
    – Могу сказать про себя. Если бы мне потребовалось написать тебе или кому другому записку, то я бы нашла обрывок газеты, обертку от шоколада, старую проездную карточку или использованный билет в театр. То есть что угодно, но только не бумажку из церкви, потому что жуткая морока: сначала искать церковь, потом заходить в нее, а потом еще разыскивать там подходящую бумажку.
    – Точно, – подхватила Инка. – А вот в монастыре – дело другое. Там бумаги днем с огнем не найдешь. Если с собой не позаботишься прихватить, то приходится писать вот на таких бумажках. Или еще бывают бумажки «о здравии».
    – Говорю вам, что бумажка оказалась у меня в кармане уже после отъезда Яна, – взвился Леша.
    – Не хочешь ли ты сказать, что это мы с Инкой решили тебя разыграть? – сердито спросила у него я. – Бабушка, что ты там говорила про то, что узнаешь почерк? Это не мой случайно?
    – Твой после проверки всех твоих домашних работ по русскому языку мне не забыть до конца дней, – заверила бабушка. – Очень похож на Зоин, но все-таки – не ее.
    – Я уже ничему не удивлюсь, – сказал Вася. – Даже если выяснится, что мама вместо Пензы пробралась в монастырь и подложила эту записку Лешке, я и тогда глазом не моргну.
    – Не смей мать оговаривать! – возмутилась бабушка. – Молод еще. Нос не дорос, а туда же. Говорю вам всем, что почерк только похож на Зоин. Я и ее упражнения по грамматике проверяла долгие годы, так что уверена: это не ее почерк. С первого взгляда, может, и похож, но не он.
    – Ничего, – сказал Вася, – экспертиза разберется.
    Бабушка онемела от возмущения, а мы все – от восхищения. И в самом деле, чего мы гадаем? Отнесем записку в милицию, пусть там разбираются. Теперь, когда они наконец вплотную занялись нашим делом, самое время подсунуть им эту записку. Но уйти в милицию мы не успели. Пришли из магазина Зоя со Славой, что, во-первых, означало скорое появление обеда, а во-вторых, надо было показать записку Зое.
    – Надо же! – удивилась она. – Совсем мой почерк. Но только, Леша, я этой записки не писала. Если бы я чего знала, то сразу бы рассказала тебе, зачем мне такую таинственность наводить?
    – А кому надо? – расстроился Лешка. Тетка бросила на него выразительный взгляд, говоривший: «Ну, совсем дурачок у Верки сын». И пошла готовить обед. Мы с Инкой и бабушкой отправились ей помочь, а Слава утащил записку в свою комнату, бормоча себе под нос что-то про нынешних жен, которые даже в магазин сами сходить не могут, на что у них, интересно, время уходит? Может быть, на любовников?
    Обед состоял из пирога с капустой, куриного бульона к этому пирогу и самой курицы. Во время обеда Слава сидел мрачнее тучи, и даже любимый пирог его не утешил. Мой папа, напротив, веселился от души, активно ухаживая за Светланой и доводя этим меня и Лешку до белого каления. Бабушка что-то сосредоточенно обдумывала, а это был дурной признак, могло случиться несчастье. Инка тихо злилась на Ваську, который брякнул, что она выглядит значительно более взрослой, чем его сестра, то есть я, а я с удвоенной силой тревожилась из-за своей мамы. Одна Зоя курсировала между комнатой и кухней и была слишком занята, чтобы думать о какой-то записке, отсутствии сестры, дурном настроении мужа и пропавших сослуживцах.
    После обеда все с облегчением выскочили из-за стола и выразили готовность немедленно идти в милицию. Идти хотели все, так как люди подобрались смекалистые и сообразили, что поход в милицию предпочтительнее уборки со стола и последующего перемывания посуды.
    – Идти надо мне, – решительно заявила Зоя. – Наверное, придется давать образец моего почерка для экспертизы. А я предпочитаю, чтобы это было сделано тихо и в узком кругу, то есть без привлечения широких институтских масс. И так мой авторитет стремительно падает из-за той истории. Не могу понять, в чем дело. Если сотрудники думают, что это я убила Верку, то должны, наоборот, начать трепетать передо мной, а они почему-то не трепещут, а только перешептываются.
    – Я тоже пойду, – сказал Лешка. – Все-таки записка адресована мне. И Светлана пойдет, ведь это она ее нашла.
    – Тогда уж пойдем и мы с Дашей, – сказала Инка. – Ведь мы тоже были на острове, когда тебе эту записку подсунули.
    Трое оставшихся мужчин сильно помрачнели. Гора посуды на кухне выглядела внушительно, а предлог, чтобы пойти с нами в милицию, у них никак не находился. И тут в дверь ворвалась мама. Никогда не видела, чтобы трое наших мужчин так ей радовались! Даже на Восьмое марта они вели себя значительно сдержаннее. А тут у них на лицах нарисовалось такое счастье. Словно им подарили по золотому самородку величиной с кулак. Каждому!
    – Мама!
    – Дорогая?
    – Татьяна!
    – Доченька!
    – Тетя Таня!
    Все эти приветственные возгласы слились в один, и мама в испуге попятилась к двери.
    – Что вы кричите? – удивилась она – Конечно, это я. А кого вы ждали?
    Тут она увидела меня – и разом позабыла про остальных.
    – Дашка! Я так сердцем и чувствовала, что ты здесь!
    – А про меня ты ничего не чувствовала? – расстроился папа из-за такого явного пренебрежения к своей персоне. – Я ведь тоже здесь.
    – И про тебя чувствовала, – не моргнув глазом соврала мама, но папа все равно обиделся и ушел в знак протеста на кухню, но отчего-то очень быстро вернулся обратно.
    – Рассказывай, – потребовали мы у мамы. – Ты где была?
    – Где я только не была... – мечтательно протянула мама. – И в женском монастыре была, и в мужском была, и майор оказался совсем не таким противным, как мы думали. Довез меня почти до самого дома и всю дорогу рассказывал про то, как он нам благодарен за то, что мы сообщили ему приметы убийцы.
    – Значит, Яна арестовали? – прервала я поток маминых восторгов.
    – Да, какого-то парнишку арестовали. Не знаю, как его зовут, но это за ним я гналась на рынке.
    Светлана слышала про эту историю впервые и потому с некоторой опаской посмотрела на мою маму, видимо, решила, что ее ненаглядный братец в свободное от заказных убийств время подрабатывал на жизнь карманными кражами, промышляя этим на рынках.
    – И где он? – спросил мой папа.
    – В отделении, конечно, – сказала мама. – Его прямо туда повезли для допроса. И тебе, Даша, тоже велели явиться для опознания, но только чуть позднее.
    Я начала бормотать что-то невнятное, но меня перебил возглас мамы.
    – Да! – воскликнула она так, словно вспомнила шутку. – Знаете, кого я видела на острове?
    Мы не знали, то есть мы с Инкой знали, кто там мог быть, но не понимали, почему это вызвало у мамы такой восторг. Люди, конечно, самобытные, но не настолько же.
    – Я там видела Любку Короткову! Стоит себе на причале в черном платочке и кофточке и делает вид, что у нее не все дома. Даже со мной здороваться не стала, повернулась и заковыляла прочь, словно старуха, которая меня в жизни не видела. Зоя, что ты молчишь? Это же твоя подруга, правда, вы с ней разошлись еще до рождения Васи, но она до недавнего времени продолжала работать у вас в институте. И ты мне не говорила, что она ударилась в религию и ушла в монастырь. Я так удивилась, когда ее увидела, что побежала за ней, но не догнала, она куда-то подевалась. А чего это вы все такие странные?
    Мы все молчали, как громом пораженные.
    – Зоя, – первой опомнилась бабушка, – зачем ты скрывала, что она ушла в монастырь? Я бы тогда ее тем более пригласила к себе на день рождения, а так она, должно быть, решила, что мы не очень-то хотим ее видеть, вот и не пришла. Надо же, Люба, и вдруг монашка!
    – Она не монашка, – возразила Зоя. – Она старший научный сотрудник и еще в начале месяца работала в институте. Вот она, оказывается, куда подалась. Что же ей там понадобилось?
    Похожий вопрос терзал и нас с Инкой.
    – Если она исчезла из института после того, как вы уехали в Пензу, то, значит, она появилась на острове уже после того, как приехал Лешка, – подала голос Инка. – Может быть, она его выследила?
    – И записку тоже она написала! – воскликнула я. – Только кто же это может быть? Мама, а как она выглядела, можно поподробней?
    – Вся в черном и в платке, который до глаз натягивает, – начала перечислять приметы мама. – Потом у нее есть коричневый плащ, а на ногах разношенные бахилы. Я бы такие и в лес не надела. И к тому же она все время молчит. Да чего я перед вами распинаюсь, вы же с ней прожили несколько дней – неужели не помните!
    Мы с Инкой, ошеломленные, молчали, осмысливая свои ощущения от услышанного. Ощущения же были не из приятных. Мало того, что наша соседка была с приветом, так она еще и на остров прибыла не просто помолиться да потрудиться, как все остальные, кроме нас с Инкой и Лешей, разумеется. Впрочем, Ян на остров тоже не от хорошей жизни подался.
    – Недаром она возле трапезной две ночи подряд околачивалась, – наконец проговорила я. – Должно быть, подходящее местечко для свидания выбирала. В таком случае записка – точно ее рук дело.
    Но тут я вспомнила, чем занималась та особа ночью возле столовой, и мне стало не по себе.
    – Странно она себя вела, – поддержала мои подозрения Инка. – Такое впечатление, что она тебе там могилу готовила, Леша. – Лешка побледнел и присел на краешек дивана.
    – Что я ей сделал? – проблеял он.
    – Ты же знаешь, что грехи отцов передается по наследству вместе с машинами и квартирами. Или ты Библию не читал? – накинулась на него Инка. – Это ты нам сказать должен, чем твои родители умудрились так насолить этой бабе, что она решила тебя прикончить.
    – Может быть, вы ошибаетесь? – робко предположила Светлана. – Ведь ничего же не произошло.
    – Я тебе удивляюсь, Светлана, – заявила Инка. – Тебе бы радоваться, что нашлась еще одна кандидатура на роль убийцы. А эту роль, хочу тебе заметить, пока играет твой брат.
    – Но какой смысл той женщине убивать Лешу? – стояла на своем Светлана.
    – Это нам и предстоит выяснить, – с глубокомысленным видом заявила Инка, а мне на ухо прошептала:
    – Ты смотри, как заливается. Тетку ей ту жалко, видите ли! Делает вид, что она такая правильная. Верный признак, что сама замешана. И к тому же записку она нашла, так я думаю, что вполне могла сама и написать ее, и подложить тоже могла сама. Возможностей у нее для этого больше, чем у кого-либо другого.
    – Но тогда зачем ей выгораживать ту тетку, которая на острове, – тоже шепотом ответила я Инке. – Наоборот, она должна была поддерживать нас и всячески поливать ту тетку грязью.
    – В этом и скрыто ее коварство, – пояснила Инка. – Она же на самом деле не говорит ничего, что могло бы помочь той тетке выглядеть невинной. Светка всего лишь говорит очевидные нам всем вещи, о которых мы и без нее знаем, и она знает, что мы знаем. Надо ехать на остров и Светку с собой прихватить.
    Тут у меня голова пошла кругом от Инкиного шепота мне в ухо – казалось, что он проникает прямо в мозг. Я только одно себе уяснила: не успели мы обезопасить себя от Яна, как ему на смену появились сразу две кандидатуры, которые к тому же в скором времени обе будут находиться в самом тесном контакте с нами.
    – А как вы добирались до острова? – обратилась я к маме. – Катер ходил?
    – Ой, нет! – воскликнула мама. – Мы ехали на милицейской моторке, а с катером что-то случилось. Я тоже сначала на него сунулась, так мне сказали, что он как три дня назад приплыл в бухту, так больше и не заводился. На острове по этому поводу траур, и почему-то винят Лешу. Как узнали, что я твоя мама, Даша, сразу попросили передать Леше, чтобы он шел учиться по гуманитарной части, мол, к технике ему лучше и не приближаться.
    – Я ничего не делал! – воскликнул Лешка. – Я только поправил вентиль – он болтался там на соплях и ничего не перекрывал. Я его затянул как следует, вот и все. Вы их, тетя Таня, не слушайте, они там ничего в технике не смыслят, а на меня бочку катят.
    – Угу, – сказала мама, которая имела по поводу Леши свою точку зрения, которая особенно укрепилась после того, как он вызвался починить у нас телевизионный кабель и весь дом на неделю был лишен своего любимого развлечения.
    – В кои-то веки польза от Лешкиного вредительства, – заметила я. – Так хоть можно быть уверенными в том, что не зря смотаемся на остров. Если катер сломан, то твоя тетя Люба наверняка еще там, не вплавь же ей до берега добираться. Кстати, как получилось, что я никогда ее не видела? Она же твоя хоть и бывшая, но подруга. Вот тетю Веру я видела у тебя на фотографиях, а Любу нет.
    – Видела ты ее, – возмутилась Зоя. – Просто тем фотографиям уже двадцать лет, а за это время она сильно изменилась, да и прическа, и одежда не те. Верку же ты видела хотя бы несколько раз в год, а Любу никогда не видела, вот и не узнала.
    – А она меня могла узнать, как ты думаешь? Ты ей показывала мои фотографии?
    Тетка посмотрела на меня как на малость помешанную и сказала, что она еще не докатилась до того, чтобы таскать на работу фотографии своих родственников, потому что у нее на работе есть дела поважней.
    – И вообще, Даша, не пора ли нам прогуляться к майору? – спросила у меня Зоя, заметив, что Леша направился к холодильнику, но не с целью заглянуть в него в поисках съестного (это тетка еще бы стерпела), а с целью добиться того, чтобы в нем загорался свет каждый раз, как открывается дверь.
    Холодильник у тетки был новый, но уже переживший свой гарантийный срок, и я прекрасно понимала Зоины опасения. Лешкин ремонт мог влететь в копеечку и к тому же отнял бы у нас массу драгоценного времени.
    – Конечно, пора, – покладисто согласилась я, надо же было как-то отблагодарить тетку за гостеприимство.
    Оттащив Лешу от холодильника, когда он уже набросился на него с отверткой, мы всемером отправились в милицию. Кроме Зои, пошли Леша со Светланой, мы с Инкой, так как она уверяла, что со Светланы нельзя глаз спускать, а то она подаст, еще чего доброго, какой-нибудь условленный сигнал Яну. Я лично затруднялась сказать, что он сможет предпринять после того, как этот сигнал получит, но у Инки было свое мнение по этому вопросу, хотя делиться им она пока не торопилась. Также с нами отправилась моя мама, потому что опасалась отпускать меня одну, то есть без своей защиты, и бабушка, которой было любопытно взглянуть на старости лет на настоящего убийцу. Она так и не согласилась считать Яна всего лишь задержанным по подозрению.
    К майору нас сначала не хотели пускать, несли какую-то чушь и намекали, что кабинет у него не достаточно просторный для того, чтобы можно было вместить всех нас и при этом соблюсти правила безопасности при допросе преступника. Но тут появился сам майор, и все проблемы мигом уладились, так как никто не возражал против того, чтобы побеседовать с ним в коридоре. Никто, кроме бабушки, которой не терпелось посмотреть на преступника и идти домой, чтобы вздремнуть после обеда.
    – Мы вам принесли записку, – сказал Леша, забыв поздороваться.
    Майор сначала не слишком обрадовался, но Леша все-таки всучил ему клочок бумажки, попутно изложив историю ее появления.
    – И почему вы туда не пошли? – поинтересовался майор.
    Леша начал снова все рассказывать с самого начала, потом ему надоело, и он перешел к сути, но затем ему показалось, что майор не поймет, поэтому и он вернулся к середине, запутался и замолчал.
    – Значит, записку вы обнаружили уже после того, как прошло время, назначенное вам для свидания? – проявил удивительную сообразительность майор. – Мне все ясно. Можете не продолжать. В любом случае мы сверим ее с почерком подозреваемого и с почерками всех остальных тоже.
    При этом майор внимательно посмотрел на всех на нас, ожидая увидеть на лицах смятение. Но мы сохраняли потрясающую выдержку и своего волнения не выдали.
    – А что будет с моим братом? – спросила Светлана, когда мы закончили писать разный бред на предложенных нам листках бумаги.
    – Побудет пока у нас, – с невозмутимым видом ответил майор. – Сами понимаете, улик против него слишком много. У нас есть его фоторобот, а у него нет алиби на то время, когда произошло убийство.
    – Но у него же зрение ни к черту, – заявила Инка. – Он нам сам говорил.
    – Мы, в отличие от непрофессионалов, возомнивших себя сыщиками, никому на слово не верим, – с издевкой сказал майор. – Пока не будет результата медицинского обследования и заключения, что он в сумерках и в самом деле не видит ничего мельче слона, он побудет у нас.
    – А потом вы его выпустите? – с надеждой в голосе спросила Светлана.
    Майор почему-то замялся и ответил не сразу и весьма уклончиво.
    – Там видно будет, – сказал он.
    – Там видно будет! – усмехнулась Инка, когда мы вышли из отделения. – Тоже мне милиция. Я всегда говорила, что стоит попасться ей в руки, без потерь уже не выйдешь. Потом они скажут, что хоть он и не видел, во что стрелял, но все равно стрелял же и мог попасть в эту тетку Верку чисто случайно.
    – И что тогда? – очень натурально вздрогнула Светлана.
    – Тогда ему не выкрутиться. Скажут, что он собирался убить и убил, а то, что он физически не мог этого сделать, опустят. Или, в лучшем случае, скажут, что произошло непредумышленное убийство с отягощающими обстоятельствами. И дадут лет десять. А если докажут, что у него был соучастник, который стрелял в дверь Дашиной бабушки уже после того, как Ян уехал, на остров, то дадут еще больше.
    – А если соучастника не найдут? – спросила Светлана.
    – Смотри, как заволновалась, – прошептала мне Инка. – Точно тебе говорю, она и есть соучастник. – И громко добавила:
    – А если не найдут, то это дела не меняет, все равно скажут, что соучастник был, и влепят Яну еще несколько лет за то, что он его не выдает. Впрочем, что десять, что, например, двенадцать – без разницы.
    – Без разницы? – пробормотала Светлана, бледнея. – Я этого не переживу, – сказала она и тут же перешла к делу. – Когда мы едем на остров? Надо выяснить у той тетки, что ей известно про убийство.
    – Как она разволновалась! – с торжеством в голосе сказала мне Инка, когда Леша со Светланой отправились собираться в дорогу. – И сотрудница эта загадочная, которая на острове, сразу ей подозрительной показалась. А ведь раньше все пела, что та ни при чем...
    – Любой бы на месте Светланы разволновался, – попыталась защитить я девушку. – Все-таки брат в тюрьме.
    – Да плевать она на него хотела, они и знакомы-то всего ничего, – возмутилась моей недогадливостью Инка. – Они и росли не вместе, и отцы у них разные, и воспитание – тоже. Поэтому сестринскую любовь смело можно исключить, а тогда остается что? То-то и оно, что остается соучастие.
    – Нельзя всех по своей мерке судить, – тихо сказала я. – Не всем же родственников подставлять в качестве приманки для убийцы.
    – Ты это про меня? – всполошилась Инка. – Но ничего ведь не произошло. Наоборот, папочка мне благодарен и, наверное, весь телефон оборвал в надежде завалить меня подарками и цветами, пока я тут с тобой по сырым кельям кручусь.
    – Светлана – девушка непростая, – заметила тетка Зоя, которая уже давно прислушивалась к нашему разговору. – Но сразу обвинять ее в попытке убийства я бы не стала.
    – И не надо, – сказала Инка, давая понять, что это давно уже сделано ею и дополнительных обвинений не требуется. – Но у нее имеются причины для убийства, а у вашей Любы их нет. Или есть? И не могла ли ваша Люба действовать по чьей-либо подсказке?
    «Отлично, – подумала я. – Теперь она снова подозревает мою тетку. Хорошо еще, что на этот раз только в соучастии».
    – Ты это дело брось, – шепотом посоветовала я Инке. – Думаешь, я не вижу, как ты прокручиваешь версию о том, что Зоя подговорила слегка чокнутую Любу прикончить бедную тетю Веру.
    – Но согласись: подозрительно, что записка написана Зоиной рукой, – тоже шепотом возразила мне Инка.
    – А не гонись ты за двумя зайцами, – посоветовала я подруге. – Выбери себе какую-нибудь одну жертву и терзай ее, а остальных не трогай. А то я вижу, что тебе бы хотелось всех нас в тюрьму засадить. Я вот только что подумала, что, может быть, ты и убила тетку Веру. Просто так, чтобы немного поразвлечься.
    – Ты с ума сошла. – Инка покрутила пальцем у виска.
    – А что? – не сдавалась я. – Ты что-то очень вовремя появилась. Несколько месяцев не звонила, а тут объявилась. Не подозрительно ли это?
    – Ладно-ладно, – примирительно сказала Инка. – Не буду. Но все-таки ты мне скажи: с какой стати той Любе, что на острове, вредить Леше? Она ведь с его матерью не ссорилась, и в списке Лешкиного папы никакой Любы и в помине нет. Так что версию о том, что она хотела занять место тетки Веры, придется отбросить.
    Произнесено это было с откровенным сожалением. Еще бы! Сразу двое подозреваемых исключались, и оставалась одна Светлана, да еще Леша, которого я лично отказывалась рассматривать в качестве подозреваемого по причине его полной непригодности к четко организованному действию. Даже если бы Светке удалось бы его заморочить настолько, что он согласился бы стрелять в свою мать, то все равно бы все перепутал и испортил. Я это изложила Инке, и она неожиданно заявила:
    – А ведь так и произошло. Тут чувствуется Лешкина рука. А Яна они отправили в качестве подставного лица, даже толком ему не объяснив, в кого стрелять. Светлана могла все это организовать.
    – Ты теперь еще скажи, что она и Любу подговорила, чтобы та позвонила Яну и заказала убийство тетки Веры, – хотела съехидничать я, но не получилось; у Инки был такой вид, словно эта мысль ей в голову уже приходила и она в ней ничего странного не видела. – Лучше уж ты займись своими делами, – посоветовала я ей. – У тебя же еще два неоплаченных долга висит. С одной стороны – бандиты, которые уверены, что это ты подставила их кривоногого киллера, и, между прочим, не так уж они далеки от истины. А с другой стороны – твой знакомый, которому ты должна отдать кругленькую сумму в настоящих баксах в обмен на его фальшивые. Ты что-то не очень торопишься эти проблемы разрешить.
    – В моей ситуации лучше всего будет потянуть время, – пояснила Инка. – Время идет, и ситуация меняется. Может быть, через недельку бандитов уберут другие бандиты, а фальшивомонетчика посадят. Так мне тогда и волноваться будет не о чем.
* * *
    Тем временем майор беседовал с Яном. Вернее, то что они делали, только весьма отдаленно напоминало беседу. Так как говорил в основном майор, а Ян слушал, не проявляя своей реакции на услышанное. Беседовать таким образом, да еще в течение долгого времени, дело весьма затруднительное. Для любого, но не для майора.
    – Так был ты в тот вечер в детском садике? – в шестой раз спрашивал майор у Яна, а тот по-прежнему притворялся полным идиотом, который даже такого простого вопроса уразуметь не в состоянии.
    При этом Ян старался придать своему лицу выражение самого дружеского расположения к майору, но тот усилий подозреваемого не ценил, а, напротив, раздражался все больше и больше. Наконец Ян почувствовал: если он в ближайшее время не скажет хоть что-нибудь, то для него все может закончиться мордобоем.
    – В детский садик меня водила мама, – выдавил он с трудом.
    Майор перевел дыхание и приступил к дальнейшей проработке вопроса.
    – Не в тот садик, который в детстве, а в тот, где ты стрелял в женщину.
    – С женщинами я не воюю, – заявил Ян, стыдливо краснея. – Хотя батюшка говорит, что почти все зло в мире от них. Но я лично думаю, что женщины не могут никому навредить, что мужчины сами виноваты, если их обманывают.
    – Тебя тоже обманули? – почему-то очень заинтересовался майор.
    – И не раз! – воскликнул Ян, почувствовав, что тема эта – благодатная и надо ее развить.
    И он развивал ее в продолжение получаса, по истечении которого майор почувствовал, что парень ему почти нравится. Идиот, конечно, но добродушный.
    – И тем не менее тебя в том садике видели, – проговорил майор.
    Ян, который к этому времени уже успел забыть, почему он оказался перед майором, снова приуныл. Однако решил рассказать все именно сейчас, пока у сыщика еще не до конца выветрилось сочувствие к нему.
    – Значит, тебе позвонила женщина? – спросил майор. – И какого возраста она была?
    – Я же ее не видел, – удивился Ян.
    – Но все-таки примерно ты можешь определить ее возраст, – настаивал майор, хотя прекрасно знал: возраст некоторых дам невозможно определить даже при визуальном контакте, даже держа при этом в руке их документы.
    – Она была среднего возраста, – подумав, ответил Ян.
    «Завтра же вызвать к себе тех сумасшедших баб, которые обнаружили тело, – постановил майор. – По одиночке, а то группой они меня с ума сведут».
    – И плохо выговаривала твердую букву "Л", – добавил Ян.
    Это майору не понравилось, речь ни одной из сестер такой порок не портил.
    – А в тот вечер ты никого не видел в детском садике? – поинтересовался майор. – Неужели, пока ты сидел в засаде, никто не появлялся?
    – Проходили несколько человек. Была компания школьников, потом старушка, совсем скрюченная от старости.
    – А женщины средних лет не было? – с надеждой спросил майор.
    – Не видел, – признался Ян. – Только та, в которую я стрелял, но она оказалась вовсе не женщиной, а молодой девушкой. Но я уже говорил, что вижу плохо, а временами и вовсе теряюсь. Целые куски пространства выпадают. Мне и машину водить не разрешили, и в армию не взяли.
    Майор неодобрительно посмотрел на подозреваемого и подумал, что парень действительно никуда не годится даже в качестве свидетеля. А уж притянуть его к ответу за убийство, если он ничего не видит, а свидетельница вдруг начинает путать следствие и говорить, что в садике видела совсем другого, будет и вовсе сложно. Однако никого другого у майора на роль убийцы на примете пока не было, а начальство уже несколько раз интересовалось, как идет следствие. Поэтому майор решил оставить парня у себя. К тому же он делал ставку на то, что Ян, возможно, нагло врет и никакой заказчицы не было, а была его сестренка, которая заставила его выстрелить. Правда, тогда непонятно: зачем Яну твердить, что деньги он получил? Не могла же сестричка со своей жалкой стипендии накопить такую внушительную сумму. И зачем ей в таком случае обращаться за помощью к братцу? Ведь могла нанять настоящего убийцу, если деньги все же имелись. А в том, что деньги были, майор не сомневался. Настоятель лично его в этом заверил и даже обещал предоставить бумаги, в которых указано, на какие нужды они истрачены.
    – Еще я видел в садике двоих мужчин, а потом еще одного мужчину, – говорил тем временем Ян.
    – То есть троих мужчин, – сосчитал за него майор.
    – Нет, – уперся Ян. – Двух и одного. Двое были вполне обычными, прошли себе, и все. А третий долго шнырял по садику, словно чего-то вынюхивая, а потом пропал.
    – Куда пропал? – не понял майор.
    – Ушел за угол и больше не появлялся, – пояснил Ян. – Я тогда еще подумал, чего ему столько времени шнырять по садику, а потом убегать? Ведь за ним никто не гнался... Правда, странно?
    Майор наслушался за это время столько всего странного, что такой пустяк его уже не мог всерьез озадачить.
    – Домой, наверное, торопился, – рассеянно отмахнулся он.
    У Яна было другое мнение на этот счет, но он решил его не высказывать, чтобы не портить налаживающихся отношений с майором. Но для себя решил: если бы тот мужичок торопился домой, он не стал бы битых двадцать минут бегать по садику, и вообще ни один нормальный человек делать что-либо без причины не будет, так что стоит поразмыслить об этом.
* * *
    Инка же тем временем разрабатывала план нашей поездки на остров. Нам предстояло разоблачить истинного убийцу тетки Веры.
    – Если эта особа еще на острове, то, считай, дело в шляпе, – говорила Инка, сидя у нас дома, так как к себе нас Зоя почему-то не пустила. – И если это она писала записку, то, конечно, сразу же кинется на Лешку. Тут нам надо не зевать и проследить за ним. Потому что если это он прикокнул свою мамашу, то может и эту Любу грохнуть. И еще эта Светлана, которая все время болтается под ногами. Может, Люба видела, как она стреляет, тогда Любе самой грозит опасность. То-то Светка так заторопилась на остров, как узнала, кто на самом деле написал записку.
    – Слушай, – не выдержала я. – То ты говоришь, что записку написала Светка, то выясняется, что это Люба, то ты наговариваешь на мою тетку. У меня от тебя голова пухнет. И неужели ты думаешь, что милиция первым делом не проверила алиби Светланы на час убийства? Словом, давай спать. Нам предстоит дальний путь.
    – Тебе бабушка сегодня гадала на картах? – спросила Инка. – Что тебе выпало? Дорога там была?
    – Дороги не было, был казенный дом, – с мрачным видом ответила я. – Три раза вылез.
    – Может, карты врут, – успокоила меня Инка. Но карты не врали, с раннего утра нам позвонил майор и велел моей маме, а заодно и мне зайти к нему в участок, так как за ночь он все обдумал и теперь хотел бы видеть у себя странную даму с острова. Так деликатно он выразился про Любу.
    – Ваши знакомые тоже скоро будут, – заявил он нам. – А за вашей общей знакомой, которая сидит на острове, я послал своих людей. Меня интересует, почему она не пришла в гости на день рождения к вашей бабушке, хотя обещала.
    Мы переглянулись, и Зоя, которая к этому времени уже тоже находилась у майора, сказала:
    – Надо знать Любу, чтобы не удивиться такому ее поведению. С нее сталось бы и на свадьбу не прийти, даже если бы она была свидетельницей. Между прочим, она со мной так и поступила. Поэтому мы даже не удивились, просто отметили, что за столько лет она ни капельки не изменилась, и все.
    – Но она отказалась от приглашения сестры, – поставил нас в известность майор. – Сказала, что у нее на вечер есть другие дела, и не пошла к той. Хотя сестре в этот вечер удалось заманить к себе одного человека, с которым Люба давно мечтала познакомиться, и сестра пошла на великие жертвы, лишь бы заполучить его к себе. А в итоге они просидели весь вечер, вдвоем, и Люба так и не появилась. Что вы на это скажете?
    Сказать нам было нечего, мы только плечами пожали. Майора это не удовлетворило, но он продолжил:
    – И еще сестра сообщила мне, что у Любы имелся мужчина, с которым у нее был долгий и давний роман и за которого она собиралась замуж. Но есть одно «но». Мужчина несвободен, у него жена – жуткая мегера, которая вынуждает его пить и совершенно не уделяет ему времени. И еще имеется сын, который полностью под каблуком у матери и с отцом общается мало. Вам это ничего не напоминает?
    – Если вы намекаете на Веркину семью, то там все так и было. Но только Саша никогда бы не посмотрел на Любу, – решительно заявила моя мама. – Верка при всей ее стервозности была красавицей и прекрасно умела готовить, а Люба всегда выглядела так, словно только что выбралась из норки, и к тому же умела только варить пельмени.
    – И самое главное, – подхватила Зоя, – у Любы имелся список требований к ее будущему мужу. Я не помню точно, сколько их имелось, но не меньше тридцати. Так вот, из них из всех Саша не соответствовал ни одному. А список этот существовал реально – он был отпечатан на машинке и висел у нее над столом.
    Майор поправил галстук и спросил:
    – И какие же требования она предъявляла?
    – Во-первых, он должен быть выше метра восьмидесяти и атлетического телосложения. Во-вторых, брюнет, в-третьих, должен быть ее коллегой или хотя бы заниматься той же наукой, что и она. В-четвертых – отдельная квартира, и он должен быть сиротой. Потом там имелись пункты про ум, эрудицию и чувство юмора, но это я опускаю, потому что кто же захочет замуж за дурака и зануду. Десятым пунктом шло знание пяти языков, один из которых – обязательно древнегреческий.
    Мне стало страшно, что Зоя столько лет проработала бок о бок с совершенно чокнутой особой и ни разу не заводила с ней разговора о том, чтобы той немного подлечиться в какой-нибудь тихой психушке. Тут Зою, к счастью, перебил телефонный звонок, и я смогла немного перевести дух. Майор вытер пот со лба и взял трубку. Новости, судя по красноте, которая тут же залила его лысину, были не самые лучшие.
    – Ваша Люба сбежала с острова еще вчера, – сообщил он нам.
    – Неужто катер починили? – ахнули мы с мамой, так как были уверены, что после Лешиных стараний улучшить монастырское плавсредство оно не сможет плавать еще около месяца.
    – Приплыли какие-то рыбаки, у них пропадал улов за целый день, что-то там случилось в рыбсовхозе. И рыбу у них не принимали, вот они и решили завернуть на остров и сделать доброе дело. Все равно выбрасывать. А ваша Люба напросилась с ними, – сказал майор, и чувствовалось, что поведение Зоиной сотрудницы его чрезвычайно задело. – Улов рыбаки оставили монастырю, а Любу забрали с собой. Настоятелю она ничего про то, куда отправится дальше, не сказала, поэтому он моим людям ничего вразумительного тоже сказать не мог.
    Я хотела вслух порадоваться, что мы не успели поехать на остров и, стало быть, не разминулись с Любой, но потом вспомнила, что майор запретил нам всем покидать город. Следовательно, знать ему о намечавшейся поездке не надо, решила я, потому и промолчала.
    – Она могла податься еще куда-нибудь, кроме как к себе домой? – спросил у Зои майор.
    – Может, к сестре? – предположила Зоя, и майор нахмурился, он, должно быть, ожидал, что Зоя ему сейчас выдаст номера конспиративных квартир своей сотрудницы, пароли и явки.
    – Про сестру мы и так знаем, – заметил он. – К ней мой человек прибудет уже через десять минут.
    – Еще она могла направиться к себе домой, – предположила моя мама.
    У майора глаза выкатились на лоб, и он поспешил нас всех заверить, что эта мысль его тоже посетила, а потому все меры на случай, если таинственная Люба появится у себя дома, уже приняты. Остается только надеяться, что она не поедет еще в какой-нибудь монастырь или вовсе не пострижется где-нибудь в Новом Афоне. Расстались мы с майором весьма недовольные друг другом, так как обе стороны явно ожидали от беседы большего.
    – Надо Лешке сообщить, что мы никуда не едем, – спохватилась мама, когда мы вышли из милиции. – И заодно успокоить невесту, сказать, что с ее братом все в порядке, он жив и здоров, майор сам так сказал.
    – Еще неизвестно, что бы её больше устроило: чтобы он был жив – или мертв, – проворчала Инка, продолжавшая настаивать на виновности Светланы.
    Впрочем, я старалась внимания на ее инсинуации не обращать, предполагала, что Инка и меня держит на подозрении, а в таком случае лучше, чтобы она все время занималась кем-то другим.
    – Навестим Лешку и посмотрим, как Светка отреагирует на то, что чудная тетка с острова сбежала. Может быть, они сообщницы, – сказала я с целью подкинуть Инке еще одну версию, но она категорически ее отвергла.
* * *
    – И где, по-твоему, они могли познакомиться? – спросила она, всем своим видом показывая, что такой глупости от меня не ожидала.
    Лично я ничего особенно глупого в своем предположении не усматривала, особенно если учесть, сколько фантастических версий мне за последнее время пришлось выслушать от самой Инки. Словом, чья бы корова мычала. Но вместо этого я сказала:
    – В любом случае съездить надо.
    – Девочки, подъезжайте одни! – просительно воскликнула мама. – А то у меня после трех минут общения с Лешей делаются нервные судороги. Мы с Зоей вас дома подождем, а заодно обзвоним тех наших знакомых, которые одновременно еще и Любины знакомые. Авось она где-нибудь у них объявится.
    Таким образом, к Леше мы отправились вдвоем с Инкой. Вася сказал, что у него скоро сессия и ему некогда мотаться по разным психам, а папу со Славой мы даже не стали пытаться вытащить, у них в тот день по телевизору была решающая игра наших с Аргентиной. Правда, игру должны были транслировать только в пять вечера, но папа занял пост возле телевизора заблаговременно, то есть с двенадцати дня, чтобы уж точно ничего не пропустить.
    Светланы дома у Леши не оказалось, вот и строй после этого планы по выведению этой особы на чистую воду. Она даже не пожелала присутствовать при том, как мы красочно описывали нашу беседу с майором.
    – А мне целое утро звонят, – с грустью проговорил Лешка, когда мы выдохлись.
    – Ну и что тут такого? – удивилась я. – Хорошо, что люди тебя не забывают.
    – Очень странно они свое внимание проявляют, – проворчал Лешка. – Звонят, молчат и слушают, как я ору в трубку: «Алле! Алле!» По-вашему, это забавно?
    – А может, у них не соединяется, – предположила Инка.
    Леше такая мысль в голову раньше не приходила, и теперь он вплотную занялся ее обдумыванием.
    – Вообще-то верно, – заявил он после десятиминутного молчания. – Никаких посторонних шумов в трубке слышно не было. Ну знаете, магнитофоны или чей-нибудь глупый смех.
    – Или тяжелое дыхание, – подхватила я.
    – Вот-вот! – обрадовался Лешка, но в этот момент зазвонил телефон, и мы не успели толком обсудить, какие еще бывают шумы, когда молчат в трубку.
    – В этот раз точно соединилось, – возмущался Лешка. – Но разве это можно назвать разговором? Какая-то женщина спросила: «Ты один?» Я сказал «да», и она тут же повесила трубку.
    – А зачем ты ее обманул? – удивились мы с Инкой.
    Лешка немного помялся, но потом признался:
    – Ну, я подумал, что так она будет чувствовать себя более раскованной,
    – Тоже мне, знаток женской души, – фыркнула Инка. – В следующий раз говори правду.
    Пообещать этого Леша не успел, потому что в дверь позвонили.
    – Светланка вернулась! – радостно завопил Леша и помчался открывать, а мы остались в комнате и принялись прислушиваться к звукам из прихожей.
    К нашему удивлению, никаких чмокающих звуков и слюнявых заверений в том, что они оба смертельно скучали и просто не выжили бы, если бы провели без любимого (любимой) хоть одну лишнюю минутку, не последовало. Вместо этого послышалось Лешино ворчание. Квартира была слишком велика для того, чтобы мы могли разобрать, что он говорит. Но было совершенно очевидно, что он разговаривал не со Светланой.
    – Кто это пожаловал? – удивилась я.
    – Сейчас узнаем, – сказала Инка, проворно опускаясь на пол и заползая под диван. – Давай сюда! – сказала она мне. – Здесь почти не пыльно.
    Я попалась на эту удочку и заползла к Инке. Но тут же горько пожалела о своей поспешности, наши с Инкой понятия о том, пыльно или не пыльно, явно сильно расходились. На мой взгляд, под диваном не мешало бы сделать основательную влажную уборку перед тем, как туда забираться.
    – Что за шутки? – рассвирепела я и сделала попытку выбраться, но Инка вцепилась в меня, как клещ.
    – Стой! – зашипела она. – Совсем сдурела, куда ты собралась? Мозги у тебя отказали, что ли? Мы же тут никому не помешаем, пусть себе разговаривают. Мы их своим видом стеснять не будем, они и разоткровенничаются.
    – Кто тут будет разговаривать? – спросила я, продолжая делать безуспешные попытки выбраться из-под дивана. – С чего ты взяла, что в дверь звонил кто-то чужой, а не Лешкин папаша пожаловал? А звонил, может, потому, что ключи дома забыл.
    – Ну, если он разговаривает со своим сыном женским голосом, то я извинюсь и вылезу из-под дивана первой. А потом уведу их обоих из комнаты, чтобы ты смогла без всяких помех тоже выбраться, – успокоила меня Инка.
    – Даже если у Лешки гости, то почему он поведет их именно в эту комнату? – оставив всякие попытки спастись, поинтересовалась я. – И неужели он не удивится, не найдя нас в комнате?
    – Да он забыл о нашем существовании через три секунды после того, как вышел из комнаты, – прошипела Инка. – И заткнись ты, ради бога, со своими вопросами, они уже сюда идут.
    Инка оказалась права, никогда бы не подумала, что у нее такой острый слух. Сама я приближающиеся шаги не расслышала, так увлеклась спором с Инкой. В комнату вошли четыре ноги. Две из них принадлежали Лешке, а две другие были обуты в чудовищно стоптанные черные ботинки, которые тем не менее были обуты на женские ноги и которые так поразили мою маму, когда она увидала их на Любе.
    – Мне необходимо поговорить с тобой, Леша, – сказал женский голос, наверное, не в первый раз, потому что Лешка выразил некоторое нетерпение. – Это мой долг перед твоей матерью... она была бы мне благодарна.
    Лешка тем временем угнездился в кресле, и в поле моего зрения оказались не только его кроссовки, но и джинсы почти до колена. Тетка же сесть не пожелала, а продолжала расхаживать по комнате взад и вперед. Делом этим она всерьез увлеклась, останавливаться не собиралась, а время шло.
    – Это вы написали мне записку? – неожиданно спросил Лешка, видимо, пытаясь подтолкнуть странную гостью к разговору.
    – Ах, ну да, записку, – спохватилась странная тетка и тут же спросила у самой себя:
    – При чем тут записка? – Судя по голосу, она при этом выразительно пожала плечами. Затем продолжила:
    – Я хотела поговорить с тобой о твоей невесте. Точнее, о той девушке, которую ты считаешь своей невестой.
    – Давайте лучше поговорим о том, кто убил мою мать, – предложил Леша. – Вы ведь за этим сюда пришли?
    – Об этом человеке мы и будем говорить, – заверила тетка. – Дело в том, что мы с твоей матерью договорились прийти в гости к Зое вместе. Не стану тебе объяснять, почему мы так решили, но нам обеим показалось, что лучше появиться там вместе.
    – Ясно, вдвоем не так страшно, – заявил бестактный Лешка.
    Тетка прошептала что-то невразумительное и заметила, что это к делу не относится.
    – Обычно твоя мать была образцом пунктуальности, а я вечно опаздывала, – продолжала Люба. – Но в тот раз я приехала раньше условленного часа и пошла проветриться немного. Так как из садика была прекрасно видна дорожка перед домом, которую Верка никак не могла бы миновать, то я пошла в садик. Люблю побродить немного среди деревьев, они меня как-то успокаивают. И к тому же тополя обладают свойством забирать отрицательную энергию, потому к ним всегда надо подходить в первую очередь, а потом уж идти на поклон к березе или сосне. Но в этот раз ощутить благотворное воздействие деревьев мне толком не удалось. Только я начала настраиваться на их волну, как вдруг раздался выстрел. От ужаса я онемела и закричать не смогла. К тому же в этот момент я увидела Верку, вернее, как она падает. Но стояла, прижавшись к тополю, и молчала, поэтому убийца меня не заметил. Он подошел к Вере, сделал еще один выстрел и бросился бежать. Мне пришлось оторваться от дерева и помчаться за ним. Вере я помочь уже ничем не могла, поэтому мне казалось, что сейчас самое главное – не дать убийце скрыться. Лицо мне разглядеть не удавалось, только спину. К тому же на нем была вязаная шапочка, которую он натянул на уши. Мне было ужасно страшно, ведь я видела, как он засунул пистолет, из которого застрелил Веру, себе в карман. Я не сомневалась: если он обернется и увидит меня, то сразу поймет, что я все видела, и убьет меня тоже. Убийца удалялся очень быстро, и я все время боялась упустить из вида его серую куртку.
    Неожиданно я кашлянула и тут же получила от Инки тычок в бок. Действительно, следовало проявлять осторожность, если мы хотели услышать продолжение. Но тетка Люба так увлеклась, что не обратила никакого внимания на возню под диваном, которую она к тому же заглушала своим шаганием по комнате.
    – К счастью, у меня хорошее зрение, – похвасталась тетка Люба. – А то бы я наверняка упустила парня. Он сел на маршрутку, и мне пришлось, помолившись в душе, сесть туда же. Именно тогда я дала обет: если останусь жива, то обязательно отправлюсь поблагодарить господа за то, что он сохранил мне жизнь. Там я его и разглядела хорошенько, он был азиатом, причем ярко выраженным. Мне показалось, что он родом откуда-нибудь из Малой Азии или Индонезии. Совсем нетипичное для России лицо. Жгучий брюнет, я еще подумала, что ему бы больше пошла черная, а не серая куртка. Высокий и очень красивый парень. Мы доехали до метро «Новочеркасская», и я уже приготовилась спускаться вниз, как убийца неожиданно подошел к телефону-автомату и кому-то позвонил. Потом направился во дворы. Я уж решила, что он вычислил меня и теперь заманивает, но он очень торопился и шел, не оглядываясь. Поэтому я снова помолилась и пошла за ним. Он вошел в подъезд, я – тоже. Он поднялся на четвертый этаж, где его уже ждала девушка. Парень назвал ее «Светкой», отдал ей пистолет и сказал, что дело сделано, теперь он сматывается, а ее дело – отвести от него подозрение.
    И тут уже Инка кашлянула, и пришел мой черед толкать ее в бок. Леша, судя по тому, что он не издавал ни звука, давно выпал в осадок от Любиного рассказа. Вот уж воистину: меньше знаешь, слаще спишь.
    – Я вам не верю, – пробормотал наконец Леша. – Вы это все придумали. Светлана не могла так со мной поступить.
    – Разве не она живет в шестиэтажном каменном доме возле самой станции метро? – спросила Люба. – Дело твое, можешь мне не верить, но какой смысл мне тебя обманывать? Я видела смерть твоей матери и должна была предупредить тебя. Особенно после того, как узнала от твоего отца, что твою девушку тоже зовут Светой. Потому, узнав от твоего отца, что ты уехал в монастырь, я поехала за тобой. Я написала тебе записку и две ночи подряд ждала тебя, а ты вместо того, чтобы явиться и все узнать, отправился обратно в город, да еще по пути сломал катер, так что я смогла поехать за тобой только два дня спустя, уже после того, как арестовали того парня и меня засекла Татьяна.
    – Как она могла? – шептал Лешка. – Я этого не выдержу.
    – Было бы страшней, если бы ты этого так и не узнал, – заявила тетка Люба. – Ты бы женился на ней, и матерью твоих детей могла стать убийца.
    – Убийца, – прошептал Лешка. – Она это сделала ради денег. Она и со мной встречалась только ради того, чтобы добраться до тех денег, что оставят мне мои родители. Нет, я не верю, она и в самом деле любила меня.
    – Всякое может быть, – сказала Люба. – Но у неё был план, и в этот план моя бедная подруга не вписывалась. Поэтому твоя невеста решила от нее избавиться. Возможно, она искренне полагала, что и тебе будет лучше, если она избавит тебя от материнской опеки.
    – Я этого не выдержу, – простонал Лешка. – Оставьте меня одного.
    – Только не вздумай прыгать из окна или вешаться, – предупредила Люба. – Это великий грех, а ты еще молод и встретишь хорошую девушку. А про эту не стоит и думать. И убиваться из-за нее не стоит, она этого не заслужила. Я оставляю тебе пузырек с успокоительным. Только будь с ним осторожней, это очень сильное средство, и больше двух капсул за раз принимать не следует. Учти, если ты примешь пять или больше, то тебя уже никто не сумеет откачать. Ты уснешь навсегда без лишних мук и страданий.
    Затем Люба удалилась, оставив Лешу в гордом одиночестве, наедине со смертоносным пузырьком. Но Лешка недолго оставался на своем месте. Тяжело вздохнув, он прошел в соседнюю комнату.
    – Как ты думаешь, она сознавала, что делает? – спросила у меня Инка. – Она же фактически намылила ему веревку. Неужели можно быть настолько черствой, чтобы оставить человека в таком горе?
    – Думаю, что нам пора вылезать, – заявила я, и мы стали выбираться.
    Леши в комнате не оказалось, пузырька – тоже. Этот факт заставил нас насторожиться и поспешить. Лешку мы застали в спальне, где он лежал на кровати своих родителей и глотал таблетки из пузырька.
    – Какую глотаешь? – поинтересовалась я. Лешка подавился капсулой и закашлялся.
    – Воды бы хоть взял, – посоветовала ему Инка. – Так много не проглотишь. Надо обязательно водой запивать, а то они комком в горле застревают, и потом их никак не проглотить.
    – Все тебя, Леша, учить приходится, – посетовала я, наливая из графина стакан воды и протягивая его страдальцу.
    – Издеваетесь, – догадался он, – Ну и пожалуйста, мне теперь уже все равно.
    – Так сколько ты в себя запихал? – спросила я.
    – Уже две, – ответил Лешка.
    – Ну и хватит с тебя, – решили мы с Ин кой. – Запей их и начинай успокаиваться.
    После недолгой борьбы пузырек оказался у нас, а Лешка заплакал.
    – Вы не понимаете, – всхлипывал он. – Я все равно не смогу жить без нее. Она для меня была всем, я молился на нее, а она разрушила все.
    – Не сотвори себе идола, – нравоучительно проговорила Инка. – Видишь, к чему это приводит. А если бы нас тут не оказалось, ты бы сожрал все эти таблетки – и что дальше?
    – Я все равно не буду жить, – продолжал рыдать Лешка. – Вы меня не остановите.
    – Спорим, что остановим? – предложила я. – Буквально три слова, и ты снова захочешь жить.
    Лешка поднял голову и заинтересованно уставился на меня. Мужчины как дети, стоит им увидеть что-нибудь занятное, как они забывают обо всех ошибках и готовы совершать новые.
    – Какие три слова? – спросил он.
    – Люба все врет, – уверенно заявила я. Как и следовало предположить, Лешка мне не поверил. Вот ведь человек! Ему говорят, что его невеста была организатором убийства его драгоценной мамочки, – он не верит. Говоришь ему, что все это чушь и никого его невеста не организовывала, а это ее просто оклеветали, – снова не верит. Как с таким общаться? Форменный Фома.
    – Почему ту так думаешь? – спросила у меня Инка, сохранившая, в отличие от Леши, полное хладнокровие. – У тебя есть доказательства?
    – Конечно, есть, – обиделась я. – Разве стала бы я очернять человека, если бы не имела доказательств? Она сказала, что убийца был в серой куртке и вязаной шапочке, а на самом деле он был в черной куртке и вместо шапочки – с косынкой на голове. Я сама виновата, в милиции я сказала про серую куртку. Что вы хотите, у меня был шок, и я плохо соображала, что говорю. А потом уж я не стала менять показания, потому что майор мне и так не верил, а если бы я еще и в показаниях стала путаться, он бы меня вообще послал куда подальше.
    – А сейчас ты не путаешь? – недоверчиво уставились на меня Леша с Инкой.
    Лешу я еще могла понять, у него решался вопрос жизни и смерти, причем его собственных. А чего Инка-то забеспокоилась?
    – Не путаю, – торжественно заверила я их обоих. – Люба, должно быть, услышала от моей тетки описание преступника, который палил по мне. А я уж не стала в милиции одни приметы называть, а своим родственникам только из-за того, что они – мои родственники, говорить другое. К тому же я тогда подумала, что куртка – такой пустяк, что не стоит и возвращаться к нему. В любом случае ни один нормальный убийца не останется в той же одежде, в которой его засекли, а при первой же возможности переоденется. Хотя бы для собственного успокоения. Поэтому когда Люба начала говорить про серую куртку, то я поняла: она Яна в тот вечер в глаза не видела, а всю эту историю придумала специально для тебя, Леша. Только хотела бы я знать, зачем ей это понадобилось?
    – Да, зачем? – жалобно прогнусавил Лешка.
    – А затем, что она против тебя что-то имеет, – разъяснили мы ему, дурачку непонятливому. – Вспоминай, может быть, ты ей нахамил или еще как-нибудь настроение испортил?
    – Я ее в жизни не видел, как я мог ее обидеть? – возразил Леша.
    – Резонно, – заметила Инка. – А что твоя мама?
    – Она про то, что у нее есть такая подруга или врагиня, что у вас, женщин, практически одно и то же, никогда не упоминала, – ответил Лешка, перестав всхлипывать. – Я про эту Любу впервые услышал только от твоей тети Зои.
    Мы с Инкой обдумали его ответ, и Инка спросила:
    – И к чему мы пришли? – Не дождавшись от нас ответа, она продолжила:
    – У нас по-прежнему уйма подозреваемых, но у тех, у кого нет алиби на момент убийства, у них нет и веского мотива, а у кого есть мотив, у тех алиби в порядке. Как же нам быть? Версию о том, что одновременно были наняты сразу два киллера, я предлагаю отбросить, потому что люди замешаны все среднего достатка и даже странно, что хоть на одного-то они сумели собрать.
    – Ты предполагаешь, что они действовали в складчину? – ужаснулась я, представив, как мои бабушка, мама и тетя наскребают из своих скромных заработков огромную сумму в долларах, которую затем передают такому недотепе, каким оказался Ян.
    Трудно представить, что мои родственницы проявили бы такую расточительность и злопамятность. Я еще понимаю, если бы они подсыпали какого-нибудь не обязательно смертельно ядовитого порошочка в суп вредной Верке – такое было бы вполне в их духе. Но мысль о том, что они поручили расправу с Веркой совершенно постороннему человеку, а сами в это время веселились как ни в чем не бывало за праздничным столом, да еще забыли предупредить меня, чтобы я не совалась в садик, потому как там сидит нанятый ими киллер, – подобное у меня в голове никак не желало укладываться.
    – Ничего такого я не предполагаю, – поспешила успокоить меня Инка, но я не очень-то ей поверила; она уже не раз демонстрировала, как много разных идей у нее возникает. – Просто я подумала, что надо бы предупредить майора, что Лешку навещала его новая подозреваемая.
    Мы с радостью согласились переложить тяжесть выбора преступника на майора, и Инка тут же ему позвонила и рассказала про визит Любы, не забыв похвастать, что если бы не мы, то по явился бы еще один труп.
    – Судя по тому, как майор выспрашивал про тебя и интересовался, почему ты соврала про куртку, он теперь тебя снова сильно подозревает, – сообщила мне Инка, повесив трубку. – И еще он спрашивал, где твой папа, Леша. Он с ним хочет поговорить, потому что, как он сказал, у него появились интересные сведения о том, кто работал в той клинике, где постоянно лечился твой папа.
    – И кто? – хором воскликнули мы.
    – Этого он мне, разумеется, не сказал, – с досадой ответила Инка. – Но я так поняла, что это женщина и у твоего папы с ней роман.
    – Он бы мне сказал, – возразил Лешка. – То есть не сказал, а проболтался бы, он же совершенно не умеет держать язык за зубами. Он и маме всякий раз пробалтывался, если делал что-нибудь, что она ему запрещала. Несколько дней он крепился, а потом все равно забывал и выкладывал нам все за ужином. Даже если бы у него была женщина, он бы маме про нее рассказал. Все это знали, и никто не доверял ему своих секретов, он по рассеянности мог выдать любой секрет в самую неподходящую минуту.
    – Однако он сумел скрыть от милиции не только то, что ты поехал в монастырь, но даже то, в какой именно монастырь ты поехал, – возразила я, правда, не очень уверенно.
* * *
    Дело в том, что я помнила одну историю. Будучи еще маленькой девочкой, я, доверчивая, рассказала добродушному Лешкиному папе о том, что выливаю ненавистные мне бабушкины щи в раковину, а отварную капусту из тарелки аккуратно перекладываю за пенал. Меня беспокоило: правильно ли я поступаю. Лешкин папа тогда нашел, что это весьма забавно, но уже буквально через неделю мои родственники вдруг затеяли незапланированную и совершенно неожиданную перестановку на кухне, о которой дотоле и речи не было, и, разумеется, нашли за пеналом кучу заплесневевших к тому времени овощей. Так как Лешкин папа был единственный, с кем я поделилась своей тайной, то даже в пятилетнем возрасте я сумела сообразить: не иначе как он поделился ею еще с кем-нибудь, и не иначе как с моей теткой или с бабушкой.
    – Папа и не скрывал, – объяснил мне Лешка. – Он просто не помнил. Нам с мамой врачи сказали, что у папы, когда он в течение долгого времени находится под градусом, происходит раздвоение личности. И та личность, которая трезвая, не помнит о том, что делала та личность, которая пьяная.
    – Очень распространенное явление, – кивнула я, вспомнив про Маришкиного жениха, который в таком состоянии умудрился смотаться в другой город и запрятать ценностей (причем не своих) на сумму, поставившую на уши всех. – И долго он может так раздваиваться?
    – Сколько пьет, столько и раздваивается, – заявил Лешка. – Пьяный не помнит о том, что делал трезвый, и наоборот. Поэтому когда папа разговаривал с майором, он ничего ему не мог сказать про меня, ведь разговаривал он с ним в относительно нормальном состоянии. А я с папой прощался, когда он был здорово под градусом.
    – Жаль, что раздваивается он не физически, – вздохнула Инка. – А так мы имели бы дивного подозреваемого. Одно тело создает себе алиби, а другое в это время убивает свою жену и ничего при этом не помнит.
    – Уймись ты, – посоветовала я подруге.
    – Да я что?! – Инка развела руками. – Алиби у Лешкиного папы твердое, это даже сам майор признал, так что не обращайте внимания на мои фантазии.
    – А что майор тебе еще сказал про ту женщину, с которой у моего папы якобы роман? – неожиданно спросил у Инки Лешка.
    – Вроде бы больше ничего. – Она пожала плечами. – Может быть, твой папа нам сможет побольше рассказать?
    – Я с той его личностью, которая постоянно под градусом, плохо знаком, – нерешительно заметил Лешка. – Маме как-то удавалось скрывать ее от меня. Поэтому очень может быть, что та личность и не захочет делиться с нами ни своими, ни чужими тайнами, а тем более амурными похождениями, даже если они и были.
    – Все равно надо попробовать, – настаивала Инка. – К тому же сделать это проще простого. Нам для этого что требуется?
    – Немного спиртного? – робко предположил Лешка.
    Инка смерила его уничтожающим взглядом и заявила, что немного тут не подойдет и нечего экономить на родном отце.
    – От этого твое личное счастье зависит, пойми, – втолковывала она Лешке, когда они шли в винный магазин покупать спиртное.
    Я осталась дома и взяла на себя приготовление закуски. К счастью, холодильник в лоджии был забит всевозможными соленьями и маринадами, поэтому соорудить из них нечто, напоминающее легкую закуску, не составило почти никакого труда. Только некоторые банки плохо открывались, а в остальном все было в порядке. Там же стоял мешок с картошкой, которую я почистила и поставила варить. Лешка, когда они вернулись из магазина с тремя бутылками «Смирновки», был поражен.
    – Как тебе это удалось? – выдавил он из себя, таращась на стол, уставленный салатницами с маринованными огурчиками, помидорчиками, грибочками и овощными салатиками; среди всего этого совершенно терялись две тарелки с магазинной нарезкой.
    – Пришлось изрядно потрудиться, чтобы их открыть, – с невозмутимым видом ответила я, показывая на батарею пустых банок.
    – Да, – согласился Лешка. – Но откуда ты их взяла?
    – Как откуда? Из холодильника. Разве это не твоя мама готовила?
    – Моя мама в жизни не прикоснулась ни к одному огурцу с целью замариновать его. А к грибам она вообще испытывала стойкое подозрение, поэтому у нас дома их сроду не водилось, – с достоинством ответил Лешка.
    Тут уж пришел мой черед удивляться. Я отвела Лешу в лоджию и продемонстрировала ему по-прежнему полный, несмотря на мои усилия опустошить его, холодильник.
    – Ничего не понимаю, – почесал в затылке Лешка. – Сколько себя помню, он стоял пустой и включался только в том случае, если у нас намечался большой прием и продукты в кухонный холодильник просто не помещались. Картошка мешками тоже не покупалась, мама предпочитала уже очищенную, порезанную, расфасованную, в полиэтиленовых пакетиках и замороженную. В мешках картошка тоже появлялась только к банкетам, когда звали кого-нибудь помочь ее почистить. Но так было всего-то несколько раз. А на поминках народу было много, но не настолько, чтобы смолотить все эти заготовки. Да и не было на столе их, и картошки тоже не было.
    – Значит, кто-то решил сделать вам подарок, – пришла я к выводу, но тут же сообразила:подарок слишком велик, скорее уж, кто-то собирался переехать сюда жить и, питая стойкое пристрастие ко всяким домашним маринадам, натащил их в Лешкину квартиру, чтобы не страдать от их отсутствия.
    – А как к ним относится твой папа? – спросила я у Лешки, продолжавшего чесать в затылке.
    – Понятия не имею, я никогда не видел, чтобы он их ел.
    – Естественно, раз у вас их в доме не водилось, так он их и не ел. А в гостях?
    Лешка замялся и начал бубнить, что его папа в гостях главным образом был увлечен подсчетом бутылок на столе и тем, чтобы их количество неуклонно и стремительно сокращалось; а за тем, чтобы он закусывал, следила мама, и его тарелку наполняла тоже она, руководствуясь собственным вкусом, потому что добиться от папы чего-нибудь внятного по этому вопросу было трудно.
    – Вот сейчас и проверим, – воодушевилась я. – Когда он придет?
    – Вообще-то уже должен был бы прийти, – посмотрев на часы, сказал Леша. – Он поехал на работу, но обещал там не задерживаться.
    Не успел Лешка это сказать, как в прихожей послышался шум, словно там что-то упало. Мы поспешно кинулись к двери и обнаружили Лешкиного папашу, который растянулся прямо под вешалкой и теперь делал робкие попытки подняться; при этом он очень напоминал ошалевшего после зимней спячки жука. Мы кинулись ему на выручку и совместными усилиями поставили его на ноги.
    – Сынок, – слабым голосом произнес дядя Саша, – у нас есть что-нибудь перекусить? А то я на ногах не держусь уже.
    Мы с торжеством переглянулись и провели Лешкиного папу прямо к накрытому столу.
    – Вот это да! – воскликнул он, сразу же наливаясь энергией, вырываясь из наших заботливых рук и бросаясь к тарелкам. – Откуда все эти вкусности? А картошечка отварная к ним есть?
    При этом он напрочь проигнорировал все магазинные деликатесы, а с жадностью накинулся на грибочки, огурчики и прочее, столь презираемое его бывшей женой.
    – Просто чувствую себя новым человеком, – признался Лешкин папа; мы же с разинутыми ртами наблюдали, как он расправляется с овощными маринадами. – Присаживайтесь.
    Мы послушно присели, и Инка нерешительно предложила выпить за помин души тетки Веры. Мы с волнением уставились на Лешкиного папашу, не зная, как отреагирует «новый человек» на такое предложение. Но, к счастью, новый дядя Саша поступил в точности, как поступил бы его «предшественник», и очень быстро дошел до требуемой кондиции, прикончив две бутылки, пока мы втроем возились с оставшейся. Но даже за это недолгое время он умудрился почти в одиночку опустошить все салатницы и миску с горячей картошкой. Так что вопрос о гастрономических пристрастиях дяди Саши можно было с повестки дня снимать. Домашние заготовки он любил, и кто-то решил сделать ему приятное, притащив их сюда в количестве, которого хватило бы до нового урожая. Этот факт несколько настораживал: возможно, даритель и сам собирался переехать сюда следом за своими банками.
    – Никогда не видел, чтобы ты ел маринованные грибы, – заметил Лешка, когда его папа спросил, остались ли еще грибки.
    – Одна чудесная женщина рассказала мне, как это вкусно, – повергнув Лешку в транс своей откровенностью, поведал дядя Саша.
    – И давно она тебе рассказала? – приходя в себя от наших щипков, спросил Лешка.
    – Да уж несколько лет. И даже угощала меня много раз, – признался дядя Саша, как будто в этом не было ничего особенного. – Очень милая женщина, у нее дом в деревне, и она каждое лето проводит там несколько месяцев. А ее сестра так и вообще живет в деревне постоянно. Там у них великолепный дремучий лес, в котором все эти грибочки и растут, огород и прочее хозяйство. Она мне все уши прожужжала, как в хозяйстве нужны мужские руки. Я даже стал подумывать, не намекает ли она на что-нибудь, и поспешил ей сообщить, что женат.
    – Так и сказал: «Знаете, а я ведь женат!» – удивился Лешка. – Она на тебя не обиделась?
    – Она прекрасная женщина, очень понимающая, – вздохнул дядя Саша. – И она бы, конечно, не обиделась, но я не был так груб. Я просто начал рассказывать про нашу маму. Что она много работает, редко бывает дома, потому что очень занята. Настолько, что часто забывает про наши совместные юбилеи, и, уж конечно, ей не до домашних заготовок, которые я, признаться, так люблю.
    Мы пожертвовали оставшейся половиной «Смирновки», и дядя Саша признался, что эта женщина работала консультантом в той же клинике, где он лежал не реже одного раза в месяц.
    – Мы с ней очень подружились, я даже ей в шутку не раз говорил, что если бы не был женат, то о лучшей жене, чем она, и не мечтал бы.
    – А она что? – спросили мы в один голос.
    – Любой женщине приятно услышать такие слова, – наставительно заметил Лешкин папа. – Она вся расцветала и начинала закармливать меня своими бесподобными салатиками. Кстати говоря, эти, которые мы сегодня ели, очень похожи на те, которые я ел в клинике. Кто их приготовил?
    На этот вопрос мы отвечать не стали, и дядя Саша снова уткнулся в тарелку. Лешка же с трепетом готовился задать папе решающий вопрос, и мы Леше очень сочувствовали.
    – И как зовут ту женщину, с которой ты так подружился в клинике? – спросил он наконец.
    – У нее чудесное имя, – сообщил нам дядя Саша. – Очень ей подходит. Я даже подумал, ну не странно ли, что жена у меня Вера, а эта женщина...
    Тут он увидел соленые огурцы, умело мной замаскированные смородиновыми листьями, и на время был вынужден прервать свой рассказ. Трудно говорить, когда у тебя во рту сразу целый огурец, а на тарелке – еще несколько.
    – А эта женщина – Надежда, – справившись с последним огурцом – я их уже тихо ненавидела, – закончил Лешкин папа, и мы все издали вздох разочарования.
    – Ты точно знаешь, что она Надежда? – спросил Леша на всякий случай.
    – Ну конечно! – удивился папа. – Ее все врачи называли Надеждой Семеновной – как же мне не знать? Я по сто раз в день слышал ее имя. Или ты думаешь, что у твоего папки с головой плохо?
    Лешка ответил, что ничего подобного не думал, а если бы даже и думал, то все равно не признался бы. У него-то, слава богу, с головой все в порядке. На этой ничем не оправданной оптимистичной ноте разговор между отцом и сыном завершился.
    – Вот тебе и тетя Люба с острова, – насмешливо бросил Инке Лешка после того, как мы уложили дядю Сашу в постель. – А мы еще ее подозревали, что она положила глаз на моего папку. А они даже толком и не знакомы.
    – Может быть, он нам не про всех своих женщин рассказал, – защищалась Инка, но даже мне показалось, что она перебарщивает. А Лешка и вовсе возмутился ее предположением и закричал:
    – Ты уж моего отца совсем за донжуана держишь, а он, между прочим, не признался, что у него что-то было даже с той Надеждой из клиники.
    – Ну конечно, – усмехнулась Инка. – А все эти банки с собственноручно приготовленными яствами она просто по широте души ему притащила. И чего ей так суетиться из-за того, что у её случайного знакомого умерла жена? Нет уж, ты меня не убедишь, что у твоего папы не было с ней романа. Очень удобно устроено: лежит человек себе в больнице, а у него дама сердца под рукой. И никто не в обиде, и бежать ему, сердечному, никуда не надо.
    – Ладно вам, – сказала я. – Хватит спорить. Надо поговорить с этой Надеждой. Только почему майор сам с ней не побеседовал? И зачем ему все-таки требуется Люба, если на самом деле ему нужна Надежда?
    – Стоит ему позвонить и рассказать про то, какие залежи продуктов мы нашли в запасном холодильнике, – поддержала меня Инка. – Ручаюсь, ему это тоже покажется подозрительным.
    Майору мы позвонили, и мне показалось, что он обрадовался нашему звонку. Мне его даже жалко стало, беднягу. Если он даже нам радовался – то с кем же ему приходится общаться?! В общем, поблагодарил он нас за бдительность, а Инка, решив, что надо ковать железо, спросила:
    – А что слышно про Надежду Семеновну? Вы ее уже вызвали?
    На другом конце трубки установилось продолжительное молчание. Наконец майор тихим и каким-то полузадушенным голосом проговорил:
    – А вам откуда про нее известно?
    – Вы же своих источников никогда не открываете! – возмутилась Инка. – Почему же от нас требуете?
    Майор подумал и сказал, что его источники – это его личное дело, а наш источник пусть нам и расскажет, что данная особа взяла отпуск на неделю и исчезла из поля зрения сослуживцев. В общем, картина складывалась какая-то очень уж подозрительно знакомая.
    – Что там твой папа говорил про домик в деревне? – спросила я у Лешки после того, как мы попрощались с майором, клятвенно его заверив, что никуда из города ни на шаг.
    Лешка проявил неожиданную живость мысли и твердо заявил, что ни в какую деревню не поедет, пускай милиция этим занимается. Ему неохота перебегать ей дорогу. Для человека, который еще недавно прощался с жизнью, его позиция была просто возмутительна. Мы ему так и заявили, но он почему-то не устыдился.
    – И все равно мы сейчас от моего папки ничего внятного не добьемся, – твердил Лешка. – А тем более – точного адреса его знакомой. Он вполне может послать нас куда-нибудь в противоположную сторону. Вы хоть это поймите.
    Мы подумали и сказали, что Леша прав.
    – Остается надеяться, что у майора есть адрес этой тетки, – вздохнула Инка и предложила:
    – А что, если нам немного перекусить?
    – Точно! – оживился Лешка. – И можно позвать Светлану.
    Инка пробормотала, что вряд ли она на свободе до сих пор, но Лешка ее уже не слушал.
* * *
    Майор же свое время проводил не столь приятно. Про домик в деревне он тоже был наслышан, и его источник мог с точностью до нескольких десятков метров указать его месторасположение. Чем дольше слушал майор свой источник, тем больше убеждался в том, что интуиция его не подвела и что съездить в деревню очень даже стоит.
    – Сестра там обычно все летние месяцы жила, – рассказывала Любовь Семеновна, которую майор нашел на квартире ее сестры – Надежды Семеновны, работавшей в той самой клинике, где столь долго и счастливо лечился Лешкин папа. – Так было до прошлого года. В прошлом году Надя по секрету рассказала мне, что познакомилась с одним прекрасным человеком, и поэтому времени у нее на деревню оставалось мало. Она бы и вовсе ее забросила, но ее кавалер оказался большим гурманом, и сестра предполагала, что и к ней он потянулся из-за ее домашних разносолов. Речь о том, чтобы вовсе не ездить в деревню, не шла, просто она поставила дело так, что мне пришлось свой отпуск проводить в деревне и следить за ее проклятыми огурцами и помидорами. Представляете, как мне это было приятно, особенно если учесть, что я их ем только в свежем виде, а все эти засолки и маринады терпеть не могу. Но сестра есть сестра. Видя, как она из сил выбивается ради своего красавца, я сочла своим долгом помочь ей хоть немного. Но дело этим не кончилось, напрасно я надеялась, что ее хахаль уже осенью на ней женится. Ничего подобного, у него нарисовалась какая-то там жена. Надька о ней отзывалась очень плохо, но я-то знала, что нельзя ожидать от влюбленной женщины, чтобы она хорошо отзывалась о сопернице, да к тому же еще удачливой. И я решила посмотреть сама, что это за особа. Каково же мне было, когда я узнала, что это Верка.
    – И что вы решили предпринять? – поинтересовался майор.
    – До сих пор кляну себя за то, что ввязалась в это дело. И даже не столько за то, что ввязалась, а за то, что не умею держать язык за зубами, – проговорила Любовь Семеновна. – Что мне стоило промолчать? Так нет же! Как полная идиотка, помчалась к своей ненаглядной сестрице, чтобы порадовать ее, сообщить, что соперница – моя однокашница, мы с ней вместе учились в университете. Я-то думала, мою сестру это как-то образумит. К тому же я знала, что с мужем у моей подруги все в порядке, живут они дружно, растят сына-недотепу, но ни о каком разводе у них и речи нет. Я все это сестрице и выложила, а она вместо того, чтобы согласиться с моими доводами и оставить несчастного мужика в покое, стала еще активнее его домогаться. Нехорошо так говорить, но она совсем спятила.
    Майор был того же мнения. Ему хватило нескольких минут общения с доставленной из деревни Надеждой Семеновной, чтобы предположить, что она нуждается в усиленной медицинской помощи, желательно – за металлическими решетками. Начать с того, что она во всем обвинила Лешку, намекнув, что орудие убийства и одежда, в которой он его совершил, спрятаны у него дома. Майор вежливо указал ей на тот факт, что оружие и одежда и в самом деле были спрятаны, только не у Лешки, а у нее дома. Она же, не переводя дыхания, обвинила во всем свою сестру и даже уверяла, что именно по ее просьбе приобрела целых два пистолета Макарова, оба с глушителями. Один почему-то остался у нее, а второй неизвестным образом оказался у Яна, который им так толком и не воспользовался. На вопрос, чем же могла руководствоваться ее сестра, когда стреляла в свою старую подругу, Надежда ответила, что сестра хотела помочь и избавить ее от соперницы. О том, что майор потрудится и проверит ее алиби, она не думала и очень обиделась на него, когда он ей об этом сообщил.
    – Почему вы мне не верите? – истерично вопила Надежда. – Тот тип врет, он у меня весь вечер провел. Почему вы верите ему, а не мне?
    – Дело в том, что того человека не было в городе в это время, он ездил с любовницей к морю. А чтобы добраться до того моря, ему пришлось пересечь границу, что и было зафиксировано соответствующими службами.
    Надежда Семеновна выразилась в том смысле, что это чушь, которую майор выдумал специально для того, чтобы ее подловить, а человек тот находился в городе.
    – Это вы так считали, потому что он всем рассказал, что заболел какой-то кожной дрянью, которая не опасна, но не очень-то привлекательно выглядит. Ему приходилось скрывать свою связь по причинам личного характера, поэтому он всем и врал, чтобы его не беспокоили, – пояснил майор. – Можете мне не верить, но имеются документы, а они врать не станут.
    Ознакомившись с документами, Надежда Семеновна несколько изменила свои показания, заявила, что сестра договорилась пойти в гости, где должна была появиться и Вера, и предложила ей, Надежде Семеновне, пойти вместо нее, чтобы посмотреть, что из себя представляет соперница.
    Надежда Семеновна согласилась, а сама проболталась по городу и ни в какие гости не пошла.
    – Я же отлично понимала, что не смогу разыграть из себя человека незаинтересованного. Та женщина, если увидит меня, мигом смекнет, что дело не чисто. И потом: не хотела я с ней встречаться. А когда узнала, что в тот вечер она был убита, то сразу же заподозрила свою сестру, которая думала, что у меня есть алиби, и поэтому та спокойно действовала. Пришлось срочно выдумывать себе другое алиби, чтобы не подводить сестру.
    Майор все это выслушал и продемонстрировал Надежде Семеновне ее собственный дневник, котором она шаг за шагом описывала свои приготовления к убийству и ни словом не обмолвилась о том, что ее к этому кто-то вынуждал.
    – Это не мой дневник, – заявила Надежд Семеновна.
    Но тут уж терпение майора лопнуло.
    – Экспертам видней, – сказал он подследственной. – А по их мнению, записи в дневнике сделаны одним почерком, и принадлежит он вам.
    Но дама продолжала уверять, что ни в чем не виновата. Тогда майор решил побеседовать со второй сестрой и показал ей протокол допроса. Сделал он это в надежде на то, что праведное негодование, а также забота о собственной шкуре заглушат родственные чувства и она расколется Так и случилось. Женщина, ознакомившись с показаниями своей сестрицы, схватилась за сердце, а потом начала шарить в сумочке в поисках валидола. Положив под язык сразу десяток валидолин, она немного пришла в себя и смогла говорить. Майор не сомневался: поддайся он жалости и вызови ее на следующий день – так она за ночь придумает для своей сестры десяток смягчающих обстоятельств. А сейчас гнев заставил ее разоткровенничаться.
    У этой женщины имелся свой взгляд на произошедшее, и он несколько отличался от показаний ее сестры.
    – Я в своей жизни стреляла всего два раза, и то в ранней юности, в тире. А настоящего оружия отродясь не видала и даже не знаю, как его заряжать, – говорила она, тяжело дыша. – И как Надежда могла говорить обо мне такие ужасные вещи, если сама вынудила меня напроситься в гости к Зое, вернее, на день рождения ее мамы, и вынудила пригласить туда же Верку. Она еще сама ей позвонила и сказала, что я иду к Зое, а Зоя зовет ее, Верку, прийти вместе со мной. Это чтобы у меня уже не было выхода. Пришлось идти. Но мне даже в голову не мог прийти тот ужас, который она задумала. Поняла же я, что дело плохо, только после того, как на подходе к Зоиному дому я увидела тщедушного мужичка, который зашел в садик. Так как идти через садик было значительно ближе, я и пошла. А мужичок этот замер на месте, вытянул руку – и сразу же раздались два хлопка, и так мне в эту минуту стало тяжело, что даже сердце болело. У меня такое ощущение уже бывало, и это всегда означало, что случилась беда. Только я никак не ожидала, что наткнусь в садике на собственную сестру – она переоделась мужчиной и размахивала пистолетом. И ладно бы только размахивала, так она же еще и палила из него. А после выстрелов помчалась так, словно за ней черти гнались, и при этом ничего вокруг себя не видела. Я ее даже сразу и не узнала, она меня – подавно. Я ей просто на перехват должна была кидаться, чтобы она меня увидела. После этого она разрыдалась и принялась умолять не выдавать ее. Твердила, что, мол, просто хотела напугать Верку, а что из этого вышло – не знает. Сказала, что там бегал еще какой-то парень, тоже с пистолетом, вот он Верку и убил. Я ей не поверила и побежала проверить, что же случилось на самом деле. Верка была еще жива и даже меня узнала, но сказать ничего не сказала, потому что тут же снова потеряла сознание, а я в это время услышала чьи-то шаги и поспешила спрятаться в кустах. Сама не знаю почему. И увидела я из кустов Зоиного мальчика, я даже сначала подумала, что это про него моя сестрица и твердила. Но он чуть не наступил на Верку и сразу же побежал к Зоиному дому, бормоча при этом: «Милицию или сначала „Скорую“?» Тогда я поняла, убийца не он и что для Верки он сделает все, что нужно. Поэтому помчалась за своей сестрой. Она меня ждать не стала. Пока я осматривала Верку, она исчезла. И тут у меня сердце прихватило, и я остановилась, не зная, что делать дальше.
    – А на остров зачем поехали? – спросил Майор.
    – Как зачем? – удивилась Любовь Семеновна. – Я должна была проследить за Вериным мальчиком. С моей сестрицей явно творилось что-то неладное. Вдруг бы она и мальчика пристрелила.
    – Так вы его поехали охранять? – догадался майор. – Очень благородно. А что, ваша сестра собиралась сама на остров?
    – Собиралась, – призналась Любовь Семеновна. – Это уж моя вина, потому что я была на поминках и слышала, как Лешка говорил своему отцу, куда он поедет. А я случайно проговорилась Надежде, и она тут же решила, что поедет следом за ним. Она об этом не сказала, но я все поняла и так, особенно после того, как она начала собираться якобы на дачу, но не взяла с собой даже пленку для парника. Тогда-то я и поняла, что дело плохо.
    – Как же вам удалось ее отговорить? – поинтересовался майор, который после недолгой беседы с Надеждой Семеновной заключил, что убедить последнюю в чем-либо – дело почти невозможное.
    – Шантажом, – откровенно заявила его собеседница. – Я ей сказала, что если она не оставит Лешку в покое, то я пойду в милицию и все там расскажу. И признаюсь вам, мне стало не по себе, как она на меня посмотрела. Жутко мне стало. Смешно сказать, собственной сестры испугалась. Но я, честно говоря, не столько за Лешкой смотреть поехала, сколько себя саму от сестрицы подальше спрятать. На острове-то она нас достать не могла. А тут пускай бы делала, что хотела, авось одумалась бы после того, как Сашка на ней не женился. Может быть, она и его прикончила бы, но я полагала, что вряд ли это произойдет так скоро.
    – То, что записка ваша, это я уже понял, – сказал майор. – Но почему вы обманули Лешу, сказав, что его мать убил Ян? Да еще приплели сюда его сестру, когда на самом деле вы ничего не видели...
    – Да как вам сказать... – замялась Любовь Семеновна, пряча глаза, что совсем не понравилось майору; но выяснилось, что делает она это не из-за угрызений совести, а из-за того, что стыдилась своей доверчивости. – Дело в том, – продолжала Любовь Семеновна, – что сестра показала мне дом и сказала: тут живет сестра убийцы и она, так сказать, по совместительству невеста нашего Леши. Я ей, конечно, не поверила и специально на поминках выяснила, есть ли у Леши девушка. Он сказал, что есть. Тогда я спросила, где она живет, и он мне сказал. Девушку мне сестра описала во всех подробностях, и ее описание в точности совпало с описанием самого Лешки. В общем, я сестре почти поверила. А когда с острова забрали того хорошенького мальчика и еще сказали, что его подозревают в убийстве, потому что сестра его – невеста Леши, я всерьез перепугалась. Вряд ли, подумала я, у Леши может оказаться сразу две невесты. При такой матери – чудо, что у него и одна-то нашлась. А значит, та невеста и есть сообщница, про которую мне твердила моя сестрица. Я от страха за Лешку даже позабыла, какой вруньей сестра стала в последнее время, зато почему-то вспомнила, какой славной девочкой она была. Славной и, главное, честной. Поэтому, как только смогла, я сразу же помчалась к Лешке, чтобы предупредить его, чтобы он не особенно доверял своей девушке. Но так как признаться ему в том, что моя сестра была там же и тоже стреляла в его мать, у меня язык не повернулся, то я наплела ему, будто бы сама видела парня, который стрелял в Веру, и подслушала его разговор со Светланой. Описание убийцы я узнала от Зои, а та, в свою очередь – от своей племянницы, которая, как я понимаю, и видела того мальчика с пистолетом.
    – А вы хоть отдаленно представляете себе, что мог почувствовать человек, которому говорят, что его невеста чуть ли не собственноручно прикончила его мать? – полюбопытствовал майор.
    – Вполне, – не задумываясь, ответила Любовь Семеновна. – Сначала он расстроится, потом порвет со своей подругой, а потом еще будет благодарен тому, кто раскрыл ему глаза.
    – И насколько он может расстроиться? – настаивал майор. – Мог он, по-вашему, попытаться покончить с собой из-за того, что узнал?
    – С какой стати? – совершенно искренне изумилась Любовь Семеновна, и для майора стало очевидно: старой деве ни разу в жизни не случалось влюбиться настолько, чтобы подумывать о суициде, поэтому такая мысль в голову ей просто не приходила. – Я же оставила ему успокоительное, – добавила Любовь Семеновна с торжеством. – Очень сильное средство, мне знакомая дала. Оно у нее оставалось после какой-то семейной драмы. Она его пила и прекрасно себя чувствовала. Про мысли о самоубийстве она не упоминала. Напротив, говорила, что в те моменты, когда не спала, ей было даже весело от того, что она могла так глупо попасться на удочку недостойного человека. Поэтому я подумала, что для Леши это самое то.
* * *
    Обо всем этом мы узнали на следующий день, причем не от самого майора, а от Яна, которого выпустили сразу же после того, как Надежда Семеновна перестала отпираться от своего дневника и переодевания в мужскую одежду, в которой разгуливала в вечер убийства. После этого она признала, что и в самом деле стреляла в Верку. Впрочем, тот факт, что она в нее попала, Надежда по-прежнему отрицала и сваливала все на Яна. Но, к счастью для последнего, пули, извлеченные из двери бабушкиной квартиры, ничем не отличались от пуль, найденных в теле тети Веры, а значит, были выпущены из одного пистолета. И к тому же сотрудники детской комнаты милиции проявили редкую бдительность и не поленились выслушать рассказ какой-то возмущенной мамаши о том, что дружок ее сыночка нашел в детском садике пистолет, подозрительно похожий на настоящий. И так ребенку этот пистолет пришелся по вкусу, что он ни за что не хотел отдавать свою игрушку. Даже поиграть не давал другим детям. Этот момент больше всего возмущал мамашу, она, должно быть, устала слушать жалобы своего сынка и решила обратиться в милицию.
    Майор послал своих людей к маленькому жадине, и тому под давлением грубой силы пришлось расстаться с пистолетом Макарова, который в свое время принадлежал Яну и который он выкинул, когда в панике сматывался из садика.
    В пистолете не было ни одного заряда, а где их достать – нашедший пистолет мальчишка не знал. Только это и спасло майора от серии кровавых преступлений у него на участке. После экспертизы оказалось, что пистолет вовсе не тот, из которого застрелили Веру, и потому к делу его приобщить нельзя. Зато дома у Надежды Семеновны обнаружился маленький тайничок в проеме между чуланом и коридором. Там и хранилась среди прочего железного хлама небольшая металлическая коробка из-под конфет, в которой лежал тщательно смазанный искомый пистолет.
    – Представляете, до чего гнусная баба! – возмущался Ян, рассказывая нам свою историю. – Она даже не поленилась проследить за Светкой. Зачем ей было это нужно, непонятно. Но во время слежки она увидела рядом со Светкой меня. А потом под видом агента Госстраха втерлась в доверие к нашим полоумным соседкам, которые ей и выболтали все про меня. Ее узнали по той фотокарточке, которую соседкам показали сотрудники милиции. Оказывается, соседки про меня очень много чего знали и даже сообщили ей о своих подозрениях: мол, я сбился с пути из-за отсутствия в моем воспитании твердой мужской руки.
    – А почему именно Госстраха? – совсем не к месту спросила Инка.
    – Соседки у меня старенькие, не признают никаких новшеств. А Госстрах был всегда, они к нему привыкли и доверяют, – пояснил Ян. – Но главное не это! Она и телефон мой у них выведала! Представляете, как ловко меня подставила! Она ведь вовсе не добивалась того, чтобы ее заказ был выполнен. Ей требовалось только, чтобы я оказался на месте преступления; а потом уже можно было подтасовать улики – так, чтобы обвинить во всем меня. Она не учла лишь того, что ее сестра договорится с Верой встретиться перед тем, как идти в гости, а потому окажется возле Зоиного дома в то же время, что и она. Не учла и того, что меня на месте не окажется.
    – А почему именно возле Зоиного дома? – заинтересовалась я. – Хотела, чтобы и у Зои были неприятности?
    – Точно, – кивнул Ян. – Только, кроме этого, она еще и бабушку вашу потом собиралась прикончить, потому что та знала, что звонила ей вовсе не Люба, а Любина сестра.
    – Это она ошиблась, – хихикнула Инка. – Дашкина бабушка ни о чем таком не думала. Она была совершенно уверена, что звонила Любовь Семеновна.
    – Ну, а сестра ее об этом не знала, – возразил Ян. – Она переоделась в мужской костюм, который у нее лежал с незапамятных времен, и проследила за Верой от ее дома до Зоиного. А когда та зашла в садик, то предполагалось, что я начну стрелять и во время моей стрельбы Надежда тоже сделает свой выстрел. Она-то стреляла гораздо лучше, и ей ничего не стоило прикончить Лешкину маму, а потом и меня. Мне предстояло лежать рядом с Верой. Потом милиция, естественно, должна была заподозрить Светку, начать копать и обнаружить ее связь со мной. А для Леши у убийцы тоже было кое-что припасено. После того как арестовали бы Светлану у него на квартире, милиция нашла бы одежду со следами пороха, письмо, в котором его предупреждают о том, что его матери грозит беда, и второй пистолет, который побывал у меня. После того как я сделал из него несколько выстрелов и ни в кого не попал, она бы убила меня, мне бы вложила тот пистолет, из которого убила Лешину маму, а из моего сделала бы по мне еще несколько выстрелов и забрала с собой, чтобы подложить его Лешке.
    – А алиби? – спросил Лешка. – Ведь я мог оказаться в большой компании, и все бы подтвердили. Или сидел бы дома и болтал по телефону с кем-нибудь, кто тоже смог бы подтвердить, что я находился дома.
    – А ты не помнишь, что я вам рассказывал про то, как меня заставили взяться за мокрое дело? – с грустным видом спросил Ян. – Она ведь твердила мне, что в ее силах сделать так, чтобы Светка вылетела из института. У нее и в самом деле могло бы получиться ей навредить, потому что один ваш преподаватель чем-то ей обязан и сделал бы ради нее и не такую подлость. А уж задать вам на вечер такое задание, чтобы ни ты, ни Светка головы оторвать от учебников не смогли бы, тот преподаватель мог без проблем.
    – Точно! Придрался бы к нашим курсовым и велел их переделать, – вспомнил Леша. – И телефон еще к тому же не работал. Я это обнаружил, когда к ночи разобрался со своей курсовой и решил похвастаться Светке. А пока трудился, я еще радовался, что меня никто не отрывает от работы. И папа появился от знакомых только в первом часу.
    – Ему-то алиби она обеспечить не забыла, – заверил Лешку Ян. – Ведь если бы подозрение пало на твоего папу, то все, ради чего она затеяла эту интригу, рассыпалось бы, как карточный домик. Она и тянула так долго, чтобы дождаться такого дня, когда твоего папы дома точно не окажется. А в тот вечер у него была встреча, от которой он никак не мог отвертеться. Они каждый год в этот день встречались всей своей институтской группой, и это стало у них крепкой традицией. Приходили все и ни за что на свете не пропустили бы этот день.
    – А на следующий день папа всегда отправлялся в командировку, – вспомнил Лешка. – То есть теперь-то я понимаю, что никуда он не ездил, а просто лежал в своей клинике и, не торопясь, выходил из запоя. И убийца прекрасно об этом знала. Ведь она работала там, и не первый год.
    – Значит, если бы я смоталась к Лешке, то план убийцы мог и не сработать? – спросила у брата Светлана.
    – Ничего подобного. Ты просто подставила бы себя, ведь твое алиби смог бы в таком случае подтвердить только Лешка, а кто ему поверит? – усмехнулся Ян.
    – Но могли же меня видеть соседи. Или в транспорте я бы встретилась со знакомыми, которые потом про это вспомнили, – не сдавалась Светлана и вдруг воскликнула:. – Так меня никуда из дома и не отпустили бы! Папе в тот день позвонили и предупредили: от того, как я сдам эту работу, зависит моя стажировка за границей. Он из меня всю душу вынул, требуя, чтобы я написала ее на «отлично». Я и расстаралась. Хотя в деканате потом мне ничего внятного по этому поводу сказать не смогли. У них никакой стажировки ни для кого на курсе не предусмотрено.
    – Видишь, она и то, что ты будешь сидеть дома, как приклеенная, предвидела, – сказал Ян. Только с сестрой у нее промашка вышла. Хоть она и в мужскую одежду нарядилась. Специально для того, чтобы знакомые, если она случайно с ними встретится, ее не узнали. Но сестра ее все равно узнала. Меня в садике уже не оказалось, вот и не удался ей план целиком. Но она не сдавалась, у нее еще оставалась возможность подкинуть свой пистолет Лешке и указать на него.
    – Так почему же она это не сделала? – удивился Леша. – У нее же была прекрасная возможность, пока я торчал на острове. Она же закармливала моего папку своими соленьями и имела почти свободный доступ во все комнаты у нас дома. Вряд ли папа в том состоянии, в каком он находился, стал бы ходить за ней по пятам и следить, что она там делает.
    – А кто сказал, что она этого не сделала? – хихикнула Инка. – Но могли же найтись добрые люди, которые восстановили справедливость. Тебе в голову не, приходило, что Любовь Семеновна не только ради того, чтобы испортить тебе личную жизнь, к тебе заявлялась?
    – Думаешь, она забрала пистолет и вещи, которые оставила ее сестра? – поразился Лешка.
    – Уверена. Потому что сама видела, как она выходила с каким-то тюком из твоей комнаты. Я тогда подумала, что это ее вещи. Потом вспомнила: когда она пришла, вещей у нее не было. И тогда я начала подозревать ее в том, что она мародерством занялась. Только теперь до меня дошло: это просто был сверток с одеждой и пистолетом, который еще раньше притащила к вам в дом ее сестра. Об этом Любовь Семеновна то ли догадалась, то ли сумела вызнать у сестры. Вот она и прибежала тебя спасать, потому что, найди милиция у тебя эти вещи, тебе трудненько было бы отвертеться от обвинения в том, что ты стрелял в родную мать.
    – То-то она так удивилась, когда майор заявил ей, что пистолет найден у нее дома, – подал голос Ян. – Майор сказал, что она прямо в лице изменилась, когда он ей это сказал. И она ему долго не верила, пока сама лично не прочитала протокол изъятия. Но она и потом уверяла, что убивала не она, а Лешка. Хорошо, хоть Любовь Семеновна опровергла ее слова. Да и одежда, по правде говоря, оказалась на три размера меньше той, что носит Лешка, и в те брюки ему никак не влезть. К тому же не было никаких следов того, что он к ним прикасался. Зато майор не поленился и нашел среди бывших знакомых Надежды человека, который припомнил, что у нее и в самом деле был маскарадный костюм, в котором она выступала в студенческой постановке. И костюм этот он опознал. У него сохранились фотографии тех лет – на них Надежда Семеновна в этом самом костюме.
    Тут Ян умолк. Инка поняла, что он выдохся, и спросила:
    – Ты говорил, что наше присутствие в городе майору еще требуется?
    – Да, он просил зайти Дашу, потому что хочет уточнить время второго покушения.
    – Это когда попали вместо меня в дверь? – поинтересовалась я. – Могу и сходить. Хоть и странно, что он только сейчас этим заинтересовался.
* * *
    Майор и в самом деле повел себя странно. Он потребовал, чтобы я вспомнила, в какое время стреляли в бабушкину дверь. Чтобы вспомнила с точностью до минуты. И даже интересовался, не спешат ли у нас часы.
    – Что, все разом? – съехидничала я. – И у нас дома, и у бабушки тоже, и все на одно и то же время? И тетка перед уходом сказала, что, судя по ее наручным часам, она опаздывает на автобус. Так потом и оказалось. Так что, и ее часы тоже спешат?
    – Очень странно, – прогудел майор. – Дело в том, что тогда я вынужден снять с моей подследственной обвинение в порче вашей двери. Она как раз в этот день вызывала к себе участкового врача, который и явился в то время, когда она должна была палить по двери. Я узнавал в поликлинике. Там мне сказали, что вызов был дополнительным и у них сохранилась о нем запись.
    – Что вы хотите сказать? – внутренне покрываясь инеем, спросила я. – Что тот человек, который стрелял в дверь, по-прежнему на свободе?
    – Я просто прошу вас передать вашей бабушке мою рекомендацию: пусть посидит пока дома, – сказал майор и туманно добавил:
    – Мало ли...
    Мне от его слов стало по-настоящему плохо. Маловато мне треволнений, так, извольте радоваться, новые подваливают!
    – Ничего удивительного, – сказала Инка. – Если пистолет тот же самый, то либо стреляла эта неуравновешенная Любовь Семеновна, либо таинственный третий, кто был замешан в эту историю и решил под шумок свести счеты с твоей бабушкой.
    – Если Любовь Семеновна, то дело плохо, – промямлила я. – Наша гостеприимная бабушка снова решила собрать гостей. Догадываешься, кого она пригласила?
    – Меня? – предположила Инка.
    Я смерила ее уничтожающим взглядом и сказала, что ее, само собой разумеется, пригласили, но дело-то не в ней.
    – Тетку Любу позвала моя бабушка! – с надрывом проговорила я. – Хочет поблагодарить ее за то, что она помогла следствию. Лешка моим уже растрепал о том, как она ему да и всем нам помогла.
    – С нее нельзя глаз спускать, – решительно заявила Инка, и я поняла, что этим займется она лично. – Она в любой момент может подсыпать какой-нибудь гадости в тарелку с супом или даже в салат.
    Инка как в воду глядела. На вечер были приглашены все участники этой истории. Мы даже позвали майора, но он почему-то отказался. Зато пришли мои родители, Инка и Лешка с отцом, невестой и братом невесты. Мы их встречали всем семейством за исключением Славы. Сразу же по приходе Лешка извлек из сумки огромную жестяную коробку с чаем, расписанную яркими цветами, и торжественно передал ее бабушке со словами:
    – Вот, исполнил вашу просьбу. Очень удачно получилось, потому что у нас, кроме мамы, никто чай не пил, а эту коробку ей подарили за месяц до трагедии, и она еще не успела к ней притронуться. У нее вечно полно запасов было, нам с папой хватит их на многие годы, а вам я хочу отдать эту коробку. Думаю, что вы будете довольны. Именно то, что вы заказывали.
    Мы все уставились на бабушку, но она ничем не выдала своего удивления, поблагодарила и отнесла коробку в кухню. Инка умчалась за ней следом, а вернувшись, прямо задыхалась от восторга.
    – Видишь, – в возбуждении шептала она мне. – Началось!
    Я лично в факте передачи коробки с чаем не усматривала ничего трагического.
    – Как ты не понимаешь? – возмущалась Инка. – Она же подсыпала в чай какой-нибудь яд, а потом позвонила Лешке и представилась, что она твоя бабушка, и попросила принести определенный сорт чая. Причем сделала это в последнюю минуту, чтобы у него уже не было времени мотаться по магазинам и выискивать данный сорт.
    – У нас никто, кроме бабушки и Зои, чай не пьет. Но зато они пьют его в устрашающих количествах, – сообщила я Инке. – Поэтому неудивительно, что чая дома не оказалось, а бабушка попросила Лешу принести его.
    – А что ты скажешь, если твоя бабушка уверяет, что не помнит, как просила о чем-либо подобном Лешку? – торжественно произнесла Инка.
    – Только то, что она и в самом деле не помнит, – прошипела я в ответ. – Бабушка такие мелочи в голове не держит. У нее и так там за долгую жизнь столько всего накопилось, что для подобных мелочей места в мозгах решительно нет. И как Любовь Семеновна умудрилась заблаговременно угадать, что отравленный, по твоим словам, чай попадет именно к Зое? Когда она туда яду успела насыпать?
    – Посмотрим, как ты заговоришь после того, как у тебя на глазах твои ближайшие родственницы начнут корчиться в жесточайших муках, – с мрачным видом заявила обиженная моим скепсисом Инка. – Сама-то ты кофе пьешь.
    Я, впрочем, в этом факте ничего преступного не усмотрела.
    Люба пришла последней, если не считать Славу, который опять задерживался на работе и должен был подойти только час спустя. Но это вовсе не значило, что он там задерживался допоздна и вообще перерабатывал. Просто Зоя согласилась на гостей только после того, как добилась от всех согласия убраться еще засветло. Так как наступали белые ночи, все с легким сердцем пообещали не задерживаться, но все-таки пришли пораньше. Мы все уселись за стол и отдали должное угощению. В дополнение к пирогам с мясом, колбасам и салатам Люба притащила оставшиеся после сестры заготовки в количестве пяти банок. Мы с Инкой посмотрели на банки с большим подозрением. Остальные же, внутренне поеживаясь и проклиная в душе бесчувственную тетку Любу, угощение отведали.
    Слава появился к тому времени, как мы приступили к горячему. Он уселся на свое законное место, которое оказалось рядом с теткой Любой; она же в этот вечер была сама любезность и, вероятно, хватанула лишнего, потому что я услышала, как Люба вполголоса говорила Славе:
    – Вы, должно быть, Славин брат? Я помню, что он мне рассказывал про него. У вас ведь есть сын и жена, как они поживают?
    И я сделала вывод, что Славу она попросту не узнала. Но так как Слава был сильно занят ужином, то расслышал только ту часть вопроса, которая относилась к какому-то сыну и чьей-то жене. Справедливо предположив, что в данный момент за столом нет других жен и их сыновей, кроме его собственных, он и ответил:
    – А что им сделается? Вон сидят.
    При этом он кивнул на Зою с Васей. Тетка Люба взглянула на Зою, потом снова на Славу.
    Она явно ничего не поняла, но предположила, что ее просто не так поняли. Люба уже раскрыла рот, чтобы повторить свой вопрос, но в этот момент Зоя сказала:
    – Слава, как думаешь, чай подавать?
    Тетка Люба еще шире открыла рот, хотя спрашивать вроде бы уже ничего не собиралась. Затем, извинившись, она вышла из комнаты. Не успели мы с Инкой придумать какой-нибудь благовидный предлог, чтобы пойти и проследить за ней, как она вернулась обратно. Горячее было уничтожено, и все пришли в благодушное настроение, так как на десерт ожидались знаменитые бабушкины пирожные. Более того, все настолько воодушевились, что начали проворно собирать грязные тарелки со стола, стремясь приблизить миг, когда можно будет вонзить зубы в нежную мякоть теста. Суета поднялась страшная, каждый тащил на кухню, что мог, и торопливо мчался обратно. Все испортила бабушка, которая появилась в дверях гостиной с возгласом отчаяния:
    – Зоя, а чая-то у нас нет. Ты же так и не купила!
    – Как это нет? – удивилась Зоя. – А Лешкин подарок не в счет? Или ты жалеешь ту банку?
    – Какой подарок? Какую банку? – возмутилась бабушка, которая не далее как два часа назад унесла ее на кухню. – В пенале пусто!
    Зоя отправилась на кухню выяснять, в чем дело, а я отвела Инку в сторону и прошипела:
    – Ну, знаешь, это уже слишком! Верни немедленно банку!
    – Я ее не трогала! – выпучив от возмущения глаза, шепотом возопила Инка. – Да ты вспомни, я вообще из-за стола не выходила.
    Так как я отвалилась от стола тоже только после горячего и к тому же вместе со мной поднялась Инка, то пришлось согласиться, что она не могла незаметно от меня учинить там что-то с подозрительной коробкой. К пирожным пришлось подать кофе, который не любили ни Зоя, ни бабушка. Последняя продолжала убиваться из-за того, что по вине своей доченьки лишена любимого напитка в полной мере. Заварки, которую на днях Зоя засыпала в чайник, не хватило для сегодняшнего чаепития.
    Вечер прошел очень мирно, вопреки Инкиным прогнозам никто не умер и не отравился. И если Слава опасался, что тетка Люба примется за старое и начнет донимать его своими ухаживаниями, то он ошибался. Она смотрела на него с каким-то ужасом и попыток привлечь к себе его внимание не делала. Разошлись все поздно, но на следующий день меня разбудил телефонный звонок.
    – Ты что, детство решила вспомнить? – поинтересовалась возмущенная тетка Зоя. – Ты зачем засунула Лешкину коробку под ванну?
    Спросонок я толком и не поняла, в чем дело, но она продолжила:
    – И куда ты дела сам чай? За пеналом я уже смотрела.
    – Ты что, нашла пустую коробку под ванной? – сообразила я. – А кто ее туда поставил?
    – Вот и я хотела бы знать, – сурово ответила тетка и повесила трубку.
    Я немедленно перезвонила Инке и потребовала объяснить мне, как ей удалось, не выходя из-за стола, спрятать под ванну злосчастную коробку.
    – Мне бы твои проблемы, – простонала Инка, когда я ей все выложила. – Подумаешь, коробка со стрихнином. А я к телефону подойти боюсь, так как все время жду звонка от тех двух отморозков или от своего фальшивомонетчика. А насчет чая ты успокойся, я его не трогала. Любовь Семеновна передумала травить твою тетку, вот и спустила всю отравленную заварку в унитаз. А банку спрятала под ванну, чтобы сразу не нашли. Я вот себе отсыпала немного, думаю, может быть, попытаться напоить всех троих чайком. Как думаешь, получится? Или, может быть, лучше взяться за твоего соседа? Помнишь того, который наркотиками промышляет. У наркодельцов всегда полно баксов. Мне бы они пригодились, меня бы даже не волновало, что они грязные, запачканные кровью и все такое. Все равно же отдавать.
    Тут уж я сама не выдержала и бросила трубку. Не хватало мне еще одного Инкиного расследования. И почему у меня все подруги чокнутые? Что их, ко мне магнитом тянет? Мои сетования прервал майор, который желал знать, откуда у меня образец чая, переданный ему вчера вечером на экспертизу.
    – Я вам ничего не передавала, – с чистой совестью и тоской в голосе проговорила я.
    – Дело в том, – сказал майор, – что в нем обнаружена сулема плюс краситель, который придал ей темно-коричневый цвет. Такая доза смогла бы всерьез повредить взрослому человеку, особенно если учесть, что он выпьет не один стакан этого чайку, а будет попивать в течение мес