Скачать fb2
Колыбельная для Варежки

Колыбельная для Варежки

Аннотация

    Такое странное слово — любовь… Ну не странно ли, что можно сказать: «Я люблю шоколад… Я люблю свитера и кроссовки… Я люблю писать гелиевой ручкой… Я люблю Тимура». Студентка-отличница Варя, вечно растрепанная смешная Варежка, размышляла… Тимур, тот терпеть не мог ее пристрастие к свитерам и кроссовкам на все случаи жизни И съеденные на улице шоколадные батончики… Первая любовь, боль и счастье, падения и взлеты — может ли она определить всю дальнейшую жизнь современной женщины?


Евгения КАЙДАЛОВА КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ ВАРЕЖКИ

    I want to be where the sun warms the sky
    When it's time for siesta you can watch them go by
    Beautiful faces, no cares in this world
    Where a girl loves a boy and a boy loves a girl
    Я хочу быть там, где солнце согревает небо
    Когда наступает время сиесты, то можно наблюдать
    Проплывающие мимо прекрасные лица, и нет никаких забот
    В том мире, где девушка любит юношу, а юноша — девушку
Песня Мадонны

* * *

    …Не то, не то, заупокойная какая-то…
    «Любимая, меня вы не любили…»
    …Еще лучше: открытым текстом — прямо в лоб…
    «Сочинил же какой-то бездельник, что бывает любовь на земле!»
    …Да что они, сговорились, что ли, эти поэты?! Жизнь прекрасна, за окном — апрель, мне хочется знать, что я любима, и слышать об этом какие-нибудь красивые слова, а кругом — одни причитания! Что они, за столько веков ничего радостного написать не могли?..
    «Ибо крепка, как смерть, любовь…»
    …Вот оно! Наконец-то правильные ноты…
    «Большим рекам не залить любви и большим водам не потушить ее…»
    …Как просто сказано, и точно про меня!..
    «Если бы кто давал все богатства дома своего за любовь, он был бы отвергнут с презрением…»
    …И надо же было закончить такой чудесный отрывок такой дурацкой азбучной истиной! Ну нет на свете гармонии!..
    Да и само это слово «любовь» какое-то странное — тщетная попытка языка объять необъятное. Как странно, что можно сказать:
    Я люблю шоколад.
    Я люблю свитера и кроссовки.
    Я люблю писать гелиевой ручкой.
    Я люблю Тимура.
    Этот ряд получился настолько несуразным, что Варя по-мышиному пискнула от смеха.
    Лектор прервал свою речь на полуслове, и однокурсники повернулись в Барину сторону, чтобы узнать, что же такого смешного в теории предикации.
    Варя пригнулась к листам конспекта, сожалея, что не может по-страусиному спрятать голову в песок. Пару секунд ей пришлось провести в тишине с горящими щеками, но замечания не последовало. Лектор лишь вздохнул и обиженно забубнил, уткнувшись в свои бумаги. Варя, не поднимая глаз от стыда, принялась суетливо записывать, сама не понимая, что и зачем. Ряд смешных «люблю» в ее голове вдруг повалился, как костяшки домино, и поднялся уже совсем другим:
    Я люблю жить в городской квартире вместо общежития.
    Я люблю домашний уют и уход.
    Я люблю вставать по утрам, не думая, где и на что я буду завтракать.
    Я люблю Варю.
    Новый ряд выстроился быстрее и слаженнее, чем предыдущий, но последняя костяшка оказалась явно не к месту. Варя перестала писать и начала поковыривать кожу вокруг ногтей. Тимур терпеть не мог эту ее привычку, равно как и любовь к свитерам и кроссовкам на все случаи жизни. А после съеденного на улице шоколадного батончика он всегда брезгливо протягивал ей носовой платок.
    — Варечка, ты на английский идешь? — Варина одногруппница Наиля Абдуллаева уже укладывала ручку и тетрадь в изящную кожаную сумку.
    Варя поняла, что лекция закончилась, быстро вскочила, чтобы не задерживать соседей на пути к дверям, и впопыхах побросала свои вещи в рюкзак.
    Путь до лифта она отмерила широким пружинящим шагом — ей было удобно нести свой несколько избыточный вес в мягких кроссовках. Наиля неустойчиво семенила рядом на тонких каблучках и без конца заискивающе выспрашивала, как же все-таки переводятся «взаиморасчеты», «выполнение обязательств» и этот, как его, шайтана, «процент по кредиту»? Варя отвечала спокойно и четко, сама удивляясь тому, как уверенно работает ее язык, пока мысли крутятся по столь далекой от перевода орбите.
    — «Процент по кредиту» — это «interest».
    — Варя, ты что? — удивленно застыла на месте Найдя. — «Interest» — это «интерес».
    — В одном смысле «интерес», в другом — «процент».
    — А как такое может быть? — Найдя широко открыла многократно воспетые поэтами миндалевидные восточные глаза. В широко открытом виде они становились еще прекраснее.
    Варя начала раздражаться. Конечно, не оттого, что Наиля была хороша, как южная ночь, и стройна, как чинара (или что там растет у них на Кавказе?). Не оттого, что она такая изящная и хрупкая и так непрочно и прекрасно замирает на своих каблучках в ожидании Вариного ответа. И разумеется, не оттого, что сама она не успела сегодня утром как следует причесаться и привычный «конский хвост» на голове выглядел хуже, чем у последней клячи…
    "" — Почему ты думаешь, что все английские слова должны переводиться на русский буквально?!
    — Ну, Варечка, милая, не сердись, я вообще ничего не думаю!
    Наиля погладила Варю по руке и засмеялась, как малыш в песочнице.
    Варя даже не улыбнулась, потому что Наиля говорила чистую правду. Сама Варя для поступления в МГУ занималась с репетиторами, сдавала экзамены и набирала проходной балл; а у Наили был папа — не последний человек в своей солнечной республике. Он очень хотел, чтобы дочь поучилась на филологическом факультете (общеизвестном как «факультет невест»), прежде чем выйдет замуж. Конечно, Наиля не первая и не последняя блатная студентка, но.., почему она даже английскую транскрипцию пишет своими национальными буквами?!
    В лифт набилась уйма народу, и Варю с Наилей прижали к задней стенке. По мнению Наили, ничего страшного в этом не было — кабинет английского ждал их на предпоследнем, десятом этаже; филологи еще успеют остаться в одиночестве. Варя же нервно следила за утопленными на панели кнопками, вылетающими на каждом этаже, как пробки от шампанского. Как только лифт остановился на седьмом, она стала решительно пробиваться к выходу.
    — Ты куда?! Нам еще рано! — забеспокоилась Наиля из заднего ряда.
    — В буфет, — пропыхтела Варя.
    — Буфет же на восьмом!
    — Знаю… — Варя решительно вскинула сумку на плечо и шагнула вперед.
    Тонкий стан и округлившиеся в изумлении глаза Найди уплыли наверх.
    Остановившись, Варя чувствовала, что хвост на голове вконец измочален давкой в лифте, а сама она часто дышит и неотвратимо краснеет.
    Но если сейчас заняться волосами, то перемена кончится, и тогда…
    Она не успела ничего, даже подумать. Он проходил мимо и на секунду показался на стыке коридора и лифтового холла — как в окне.
    Или — как в кино.
    — Тимур, привет!
    Он обернулся. Варя извиняющимся жестом пригладила волосы.
    — Ого, какие гости! — Тимур улыбнулся так широко и празднично, что распахнул перед ней целый мир.
    Эта его улыбка всегда действовала на Варю гипнотически. Она рывком подалась к нему, чтобы обнять и прижаться, но он перехватил на лету ее вскинутые руки, нежно пожал их и аккуратно поцеловал Варю в щечку. Она заметила сзади двух поджидавших Тимура однокурсников, на глазах у которых не стоило совершать никаких глупостей.
    — Какими судьбами?
    — Да просто.., к тебе.
    — Если ко мне, то пошли со мной — у меня семинар через пять минут.
    — А мне туда можно?
    — Со мной везде можно.
    Варя это знала и благодарно взяла его за руку. С ним действительно можно везде — на любые тусовки и в любые поездки, в театры, на выставки, на дискотеку, в лес на лыжах и даже в яхт-клуб на Истринском водохранилище, куда надо идти от электрички по проселочной дороге. Словом, везде, где грустно, смешно или страшно появляться одной или с подругами.
    Тимур покровительственно и твердо взял Варю за руку и повел за собой. Он возобновил разговор с однокурсниками, но Варю с ними не познакомил, к ней не обращался и вообще вел себя так, будто она рядом и не присутствовала.
    Однокурсники пару раз с интересом оглянулись на то, что семенило возле Тимурова плеча; Варя почувствовала это и уткнулась взглядом себе под ноги, надеясь, что после этого ее перестанут замечать. Что она такое, чтобы на нее обращали внимание? Только то, что хочет быть рядом с Тимуром.
    Семинар был посвящен римскому праву (Тимур учился на юридическом факультете).
    Варя думала, что заодно узнает что-то интересное, но почти ничего не понимала, как если бы вокруг нее говорили на другом языке. Сперва она даже ничего не слышала, вспотев и оглохнув от страха и ожидая, что вот-вот прогремит: «Девушка, вы не ошиблись аудиторией?» Минут через двадцать Варя начала поднимать глаза, уверившись, что преподавателю и студентам не до нее (лишь изредка до них с Тимуром долетали любопытные взгляды). Подняв глаза, она прежде всего оценила занимающийся вместе с ее возлюбленным контингент: оказалось, парней и девчонок поровну, не то что на их факультете, где одна мужская фамилия на группу — уже событие. Девушки есть очень даже интересные: слева — загадочные глаза в густых лиловых тенях, справа — пурпурные пухлые губы, чуть впереди — фарфоровая белизна щеки и точеный римский нос — прямо статуя! А рядом с Тимуром, тем не менее, сидит она — самое странное из того, на что мог пасть его выбор. От неуверенного счастья у Вари глухо загрохотало сердце, а руки начали немилосердно теребить друг друга.
    В это время Тимур поднялся, отвечая на какой-то вопрос. Варя взирала на него снизу вверх, и сердце готово было взвиться ввысь, как воздушный шарик. Он стоял, такой стройный, по-актерски непринужденно отставивший ногу, говорил так живо, что все улыбались, и так правильно, что преподаватель одобрительно кивал. Варя буквально загляделась на Тимура, любуясь его ясными, умными и мужественными глазами, восхищаясь достоинством, ощутимом в каждом его слове и движении, четкостью и порядком в мыслях и такой уверенностью в избранном пути — стать человеком, знающим закон.
    Тимур сел. Варя продолжала смотреть на него с отрешенной улыбкой, как человек, находящийся во власти гипнотизера и не имеющий сил самостоятельно отвести глаза. Он холодно глянул на нее вполоборота:
    — Девушка, вы в кино?
    Варя вздрогнула и отвернулась. Будь он попроще, мог бы сказать: «Ну что ты вылупилась?» или «Ты что глаза таращишь?», но Тимур донельзя тактичен, а ей, разумеется, надлежит следить за собой: мало того, что притащилась на чужой факультет и семинар, так еще и поставила его в неловкое положение своими взираниями. Остаток семинара она провела как во сне, не услышала, даже звонка, машинально вскочила, лишь когда все начали складывать вещи.
    Они вышли в коридор. Было время большой перемены, и студенты резво двинулись к буфетам. Тимур даже не спросил Варю, куда она сейчас идет, просто взял за руку и в быстром темпе повел на, восьмой этаж. Варя полубежала, счастливая от того, что он не бросил ее после дурацкого поведения на семинаре, а снова взял с собой.
    Они вошли в буфет одними из первых, и Тимур быстро распорядился ситуацией:
    — Займи нам столик, а я встану в очередь.
    Потом подходи, но смотри не на меня, а за сумками! У тебя мелочь есть, а то у меня одни десятки?
    — Есть.
    — Вот и угостишь меня.
    Он галантно предоставил Варе право заказывать первой. Варя любила шоколад и все с ним связанное, поэтому выбор сделала быстро:
    — Пожалуйста, кремовый рулет за три пятьдесят и чай с лимоном.
    — Нет-нет! — весело возразил Тимур за ее спиной. — Никаких рулетов пятидесятому размеру одежды! Девушка, — обратился он к продавщице, — помогите нам не нарушать диету!
    Очередь смеялась — ведь все было сказано так живо и артистично! Буфетчица тоже засмеялась, хотя уже держала щипцами заказанный рулет и теперь не знала, что с ним делать. Варя схватила поставленный на стойку чай, сунула Тимуру свой кошелек и бросилась за столик.
    Тимур подошел через пару минут. Злополучный рулет вкупе с бисквитным пирожным красовался на его тарелке. Варе он принес бутерброд с обветренной колбасой.
    Варя всхлипнула, пользуясь тем, что сидит спиной к людям и лицом к стене. Тимур сел напротив нее и утомленно вздохнул:
    — У нас сезон тропических дождей?
    — Зачем ты так? При всех…
    — А кто еще должен следить за твоей фигурой, если ты сама этого не делаешь?
    Фигурой Варя пошла в маму. Но та воспринимала свое несоответствие стандартам абсолютно спокойно: бывают леденцы на палочке, а бывают пирожки с повидлом — на каждый товар найдется купец. Мама растила дочь, ворочала серьезными делами на работе, везла на себе хозяйство, и ей было в буквальном смысле слова наплевать, какого размера ее одежда. И кстати, глядя на маму, Варя всегда думала, что широкие блузоны со струящимися складками ничуть не менее красивы, чем вещи в обтяжку. Но.., у мамы была крупная конституция, а у нее самой — лишь любовь к обжорству и нежелание заниматься спортом. Тимур был единственным близким человеком, кто честно сказал ей об этом; прочие Варины друзья считали, что хорошего человека должно быть много. Пытаясь ограничивать себя в еде, Варя становилась нервной и дерганой, и внутренний конфликт усугублялся многими внешними. «Учитесь властвовать собой!» — внушал вслед за этим неизменно сдержанный Тимур, а она преисполнялась благодарностью и раскаянием. Потому, изнемогая сейчас от обиды, одновременно сознавала, что так же не имеет права на слезы, как преступник, услышавший справедливый приговор суда.
    На последнем всхлипе Варя взяла бутерброд и стала безропотно его жевать. Тимур невозмутимо отламывал корявой чайной ложкой кусочки рулета. Наверное, Рафаэль с таким же непринужденным изяществом наносил мазки на полотно. Варя невольно загляделась на руки Тимура, его ровные и сильные пальцы с продолговатыми аккуратными ногтями. Кисти рук тоже были красивы, в отличие от ее собственных с вечно теребящими друг друга пальцами.
    Таким рукам можно смело доверить скальпель хирурга и чью-то жизнь. Человек с такими прекрасными, надежными руками не может причинить ей никакого вреда.
    Варя робко потянулась и коснулась запястья Тимура. Он перестал есть, великодушно улыбнулся и накрыл ее холодные пальцы своей теплой ладонью.
    — Если грозы отгремели, сейчас мы устроим маленькую радугу.
    Тимур открыл «дипломат» и чуть помедлил. Затем что-то взял из внутреннего кармашка, вынул, сжимая в кулаке, и раскрыл ладонь перед самым Вариным носом, так что у нее сложилось ощущение распустившегося цветка.
    На ладони лежали серьги из желтого металла — два тоненьких кольца. Металл, разумеется, не был золотом (это с первого взгляда поняла даже неискушенная Варя), а сами серьги выглядели просто никакими — творческая мысль обошла их стороной. Будь кольца крупными — «цыганскими», — в них присутствовал бы некий разудалый шарм. Будь они удлиненными в форме овала — пожалуй, подошли бы к Вариному круглому лицу. Будь совсем маленькими, плотно обнимающими ухо, с крошечными горящими камушками, то ничего лучшего нельзя было бы и желать — Варя любила изящные тонкие вещи. Но два небольших желтых колечка, лежащих на ладони Тимура, были в полном смысле этого слова ничем, включая их форму, содержание и цену. (Хотя последнее, конечно, не имело никакого значения.) — Нравятся?
    — Очень…
    — А что же, девушка, вы молчите?
    — Не знаю, что и сказать…
    — Интересно, кто из нас двоих филолог?
    — Это не важно. Зато я знаю, кто из нас двоих самый замечательный человек…
    Тимур не сумел скрыть довольной улыбки.
    Он быстро поднялся, решительно взял осчастливленную Варю за руку.
    — Ну-ка, пошли!
    Держась за руки, они вбежали в лифтовый холл, где не было ни души. Тимур собственноручно вынул из Вариных ушей маленькие кораллы в серебряной оправе (их когда-то вручила ей мама к окончанию школы) и вдел свой подарок. От его прикосновений Варина кожа чутко вздрагивала каждым нервом. Ей стало так хорошо, что она закрыла глаза. Немного погодя она почувствовала, что Тимур вынимает из ее волос заколку, распускает спутанный хвост, проводит по нему своей расческой и рассыпает легкие пряди по плечам. По телу Вари бежали мурашки, как рябь по воде от ветра, и какие-то мгновения она жила только одним ощущением — прикосновениями любимого человека. Потом почувствовала легкие поцелуи — на лбу, на висках, на закрытых веках, вслепую протянула к Тимуру руки и поняла, что если что-то в мире и можно назвать любовью, то она переживает это именно сейчас.
* * *
    На лекцию Варя опоздала. Было неприятно тихо просачиваться в дверь под тяжелым взглядом профессора и конечно же стыдно проявлять к нему такое неуважение. Но если в минуту звонка приходится выбирать между мертвым старославянским языком и живым обнимающим тебя человеком…
    Варя подсела к Наиле, которая усердно водила ручкой по бумаге. Конспекты были единственным, что у нее оставалось после посещения лекций; знания каким-то таинственным образом обходили Наилю стороной. Но ради Вари Наиля оторвалась даже от конспекта:
    — Варечка! Ты куда сбежала?
    — Да, знаешь, в последний момент я вспомнила.., что мне нужно зайти.., по работе.
    Варя действительно подрабатывала переводчиком в одной из многочисленных общественных организаций при их родном университете, об этом знала и этому завидовала вся ее группа. Поэтому Наиля произнесла: «Мм» — и поверила. Оставался неясным момент с буфетом, но в последнее время Варя постоянно совершала какие-то странности.
    — Жалко, что тебя на английском не было, — Марина Валерьевна даже сама так сказала, представляешь?! Все, что ты мне говорила — ну, все переводы, — оказалось правильно!
    — Она вам письменную работу дала?
    — Нет, все устно было, мы так опозорились! Она чуть ли не каждого исправляла, а ты мне все-все правильно сказала! — Наиля прямо захлебывалась от радости за себя и за подругу. — Ну, понятно, у тебя же опыт, а мы просто из словаря переписываем.
    Варя посмотрела на доску, испещренную старославянскими парадигмами, и с ненавистью отгрызла у себя заусеницу. Английский язык… Ее всегдашняя страсть, ее стихия, ее неизменный звездный час! Сегодня она могла бы блеснуть, как никогда. Но лифтовый холл и волосы, распущенные по плечам… Чаши весов закачались, и одна из них никак не могла взять верх над другой.
    — Слушай, как его зовут? — прошептала Наиля.
    — Тимур, — машинально ответила Варя.
    — А отчество? Я ему записку хочу послать.
    — Петр Алексеевич, — уже осмысленно поправилась Варя, сообразив, что речь идет о седовласом лекторе.
    Наиля начала прилежно писать на вырванном из тетради листочке.
    Солгав подруге в начале лекции, Варя вовремя вспомнила о своей работе. Завтра уже можно идти за зарплатой… Только что с этой зарплатой делать? Сумма довольно ощутимая (и не только по студенческим меркам), но цены растут настолько стремительно, что откладывать не имеет смысла. Часть она, как всегда, внесет в семейный бюджет, а на оставшиеся деньги… Варя радостно задумалась о предстоящей приятной трате, и вдруг ее всколыхнула гениальнейшая мысль: купить ответный подарок Тимуру! Только к чему бы его приурочить?
    День рождения у Тимура еще далеко, а поблизости, как назло, ни одного праздника…
    — Мне тут пришла записка, — услышала она откуда-то из другого мира голос лектора и решила прерваться: как всегда, интересно, чего именно не понимает Наиля.
    Довольный ответной реакцией зала, лектор долго и важно разворачивал бумажку. Молча прочел, сдвинул брови, снова прочел, а потом таким странным голосом, как если бы он так и не понял содержания, повторил вслух:
    — "Уважаемый Тимур Петралексеевич!
    Не могли бы Вы еще раз повторить про совпадение индуцированных?"
    Аудитория, почти целиком состоящая из девушек, застонала так, как если бы все студентки одновременно испытали оргазм. Найдя испуганно повернулась к Варе и увидела, что лицо подруги пышет жаром, как вынутый из печи пирог.
    Лектор чуть помолчал, подбирая слова для экзекуции. Потом сделал глубокий вдох и занес для удара первую фразу:
    — Милая девушка! Мне довольно обидно, что почти целый семестр, посещая или не посещая мои лекции, вы так и не узнали моего имени-отчества. Но в конце концов, это простительно. До некоторой степени простительно и то, что падение редуцированных гласных вы спутали с каким-то физическим или, скорее, физиологическим процессом — весна все-таки. Но будучи студенткой филологического факультета, вы не имеете права не знать, что в русском языке нет имени «Петралексей»!
    На экзамен ко мне советую не приходить!
    Наиля смотрела на Варю. Та пыталась повернуть к потерпевшей стороне лицо и никак не могла этого сделать: ведь теперь ничего не остается, как ВСЕ РАССКАЗАТЬ!
* * *
    — И что ты собираешься делать дальше? — с грустной усмешкой поинтересовалась Наиля.
    — В каком смысле? — встревожилась Варя.
    В ее голове выросло сразу три предполагаемых толкования вопроса: 1) Не собираешься ли ты сама объяснить лектору, как он стал «Петралексеевичем», чтобы кара не пала на меня? 2) Не собираешься ли ты родить от Тимура ребенка? 3) Не собираешься ли и дальше жертвовать бесценной возможностью учиться в МГУ ради поцелуев около лифта?
    — Ну, вообще, — пояснила Наиля.
    Варя решила попробовать первый вариант:
    — А ты подписала свою записку лектору?
    — Нет.
    — Так откуда же он узнает, у кого не принимать экзамен?
    Наиля нахмурилась, не понимая, потом усмехнулась и махнула рукой:
    — Ой, да я не про то, не бери в голову! Я про вас с этим Тимуром.
    Оставалось два варианта.
    — Ну, ребенка мы пока не планируем.., до защиты диплома, по крайней мере.
    Наиля засмеялась, легко и чистосердечно.
    — Ты думаешь, он с тобой останется до защиты диплома?!
    На секунду Варя почувствовала себя парализованной.
    — А почему ты думаешь, что не останется?
    — Потому что у твоей несчастной мамы когда-нибудь лопнет терпение.
    — При чем тут, вообще, моя мама?
    — А на чьи деньги он живет?
    Вопрос был по существу.
    — Ну не совсем только на ее деньги…
    Наиля окончательно развеселилась.
    — Правильно, еще и на твои.
    — Ну, не совсем, обедает-то он здесь…
    Наиля рассмеялась от души.
    — Ты разуй глаза, милая! — Она подняла руку и начала картинно загибать свои точеные пальчики. — Завтрак, ужин — раз, жилье в Москве, в экологически чистом районе — два, стирка, уборка, глажка — три, всякое там.., сама понимаешь — четыре, да еще уроки английского — пять; сколько все это стоит?
    Варя решила противостоять:
    — Слушай, Наиля, вот если бы у тебя был муж, ты бы ему что, не готовила, не стирала, не гладила, не всякое там.., и не пустила бы жить в свою квартиру? А с английским я, между прочим, помогаю не только ему.
    Последняя фраза призвана была пристыдить Наилю, но та расхохоталась:
    — Мой муж?! Мой муж будет содержать семью. И меня, между прочим, любить.
    В порыве веселья Наиля заговорила слишком громко, и несколько проходивших мимо студентов остановились, с восторгом ее созерцая и перешептываясь. Наиля не покраснела и не опустила глаз. Она со знанием дела затянулась сигаретой и, сложив губы упругим манящим кольцом, выпустила в их сторону дым. Лишь затем опять повернулась к Варе, продолжая краем уха ловить восхищенные вздохи.
    — Вот повезет кому-то! — услышала и Варя.
    Подруги сидели на низеньких батареях-гармошках в самом большом и шумном лифтовом холле на первом этаже их учебного корпуса. На местном сленге он назывался Большой сачок — большое место для сачкования.
    Здесь много курили и говорили. Появляться в Большом сачке было так же актуально, как в прошлые века выезжать на балы и посещать салоны.
    Поддерживая традицию, Наиля курила. Тонкая смуглая рука в кованом серебряном браслете становилась еще красивее с беспечно вложенной между пальцами сигаретой. Варя вела здоровый образ жизни, но это не прибавляло ей ни капли красоты.
    — А почему вы не поженитесь?
    — Ой, да кому это надо! Штампик в паспорте…
    — У меня будет штампик в паспорте, — заверила Наиля, — а у моего мужа будут обязательства, а не просто все на блюдечке с голубой каемочкой. Но сначала мои родители еще посмотрят, насколько он обеспеченный, чтобы я ни в чем не нуждалась. И кстати, — она заговорила почти неуловимо для постороннего слуха, — могу тебе по секрету сказать, что я еще девочка, я себя берегу.
    Варя вдруг испытала странное чувство униженности, хотя в конце двадцатого века белой девственной вороной должна была бы чувствовать себя Наиля.
    — А после первой ночи, — вдохновляясь, продолжала она, — муж положит мне на подушку бриллиантовые серьги. Как папа когда-то — маме.
    — Ну, знаешь, у вас все-таки патриархальные нравы.
    — А что у вас?
    — Нельзя же лишать себя всех радостей жизни!
    — У тебя сейчас много радости?
    Варя с ужасом поняла, что Наиля гораздо проницательнее, чем ей казалось. Варины руки машинально потянулись друг к дружке суетящимися пальцами.
    — Ты для него разобьешься в коровью лепешку, — уверенно проговорила Наиля, — и знаешь, что он сделает?
    — Что?
    — А что делают с кизяком? Когда он высыхает, им печь топят.
    Варя смотрела вперед, чтобы не видеть пророчицы Наили. Впереди бурлила жизнь: потоки студентов шли в библиотеку и обратно, другие толкались у лотков с книгами и театральными билетами, а дальше — переполненный гардероб и стеклянные двери из мира науки — в большой мир. Она не представляла, как будет лавировать в нем без Тимура;
    И вдруг Варя его увидела — как по мановению волшебной палочки. Он вышел из лифта со своими давешними приятелями и направился к гардеробу. Компания прошла совсем близко, так что Варя даже услышала обрывок разговора:
    — Может, в профессорскую столовую пойдем? Это в главном здании.
    — Ты че?! Там цены — убиться можно. Пойдем в восьмую!
    — А там такая тошниловка…
    Варя вскочила, чтобы позвать Тимура, но тут он заметил ее сам. Коротко улыбнулся, прошелся глазами по Наиле и, ни на секунду не задержавшись, проследовал дальше. Варя осталась стоять навытяжку, подавшись вперед.
    — О господи, — вздохнула сзади Наиля.
* * *
    Ближе к восьми часам вечера Варя вернулась домой, успев немного прийти в себя.
    Она довольно долго сидела в библиотеке, чтобы с головой нырнуть в холодную науку и не чувствовать боли от свежих и вновь разбереженных ран. Уходя, купила на лотке сборник студенческих анекдотов и по дороге от души посмеялась. От метро до дома она шла по чудесной тихой улице. Слева открывался один из прекраснейших видов Москвы — могучий Новодевичий монастырь в окружении темных прудов и светлой рощи в зеленой дымке. Открывая дверь квартиры, Варя снова ощущала какое-то подобие хорошего настроения.
    Из-за двери доносились запахи горячей пищи. Значит, мама дома. Значит, можно чмокнуть ее в щеку, плюхнуться за стол и от души поболтать, потихоньку забывая о всех своих бедах.
    В момент появления Вари мама переворачивала на сковородке котлету. Котлета злобно шипела и не поддавалась, но мама с яростью отодрала ее вилкой от чугуна и швырнула на другой бок. Но потом она повернулась к дочери с таким лицом, что Варя не ощутила никакой разницы между собой и котлетой.
    — Он что себе позволяет?! Это что ему — постоялый двор со слугами? Почему он считает, что можно позвонить сюда и заказать мне котлеты к своему приходу? Да еще именно так, как он любит — со свиным сальцем!
    — Так надо было ему сказать…
    — Я могу сказать ему только одно: раз и навсегда отвяжись от моей дочери!
    Варя проскользнула в комнату, рухнула в кресло, бросила рюкзак на пол. Слезы потекли мгновенно, как по команде.
    Мама встала на пороге и продолжила атаку:
    — Если ты позволяешь ему так не уважать тебя, то добейся у него элементарного уважения ко мне! Хотя бы на то время, пока он здесь квартирует…
    Варя вскочила, убежала в другую комнату, плюхнулась там на кровать. Мама выросла в дверях, как заградительный отряд.
    — Я не для того развелась с одним нахлебником, чтобы посадить себе на шею другого. В доме работают все: я, ты, даже собака (собака выводила маму гулять и помогала не набирать лишние килограммы). А у него что, не хватает образования полы помыть? И вообще, объясни мне, что это такое существует в нашем доме?
    — Студент юридического факультета, будущий специалист по уголовному праву! — завопила Варя, отсырев от слез, но вырываясь наконец из окопа и переходя в контратаку. — У него такое будущее, что просто стыдно тратить время на какие-то полы. Он станет вторым Плевако!
    — Пока что он просто Слюнько. А если хочешь знать, кто он такой по отношению к тебе…
    — ОН МОЙ ЛЮБОВНИК! — выкрикнула Варя, призывая на помощь тяжелую артиллерию.
    — Любовник! — Мама усмехнулась, наведя на нее беспощадный оптический прицел. — Любовник должен любить, а не только заниматься любовью.
    Далее взорвалась атомная бомба, и мама ушла на кухню, чтобы ее не смело взрывной волной. Минут через десять Варя услышала, что мама возится в прихожей, и вышла посмотреть, почему вдруг началось отступление.
    — Я уезжаю к тете Лиде, — сообщила мама, с отчаянием самоубийцы наматывая на шею шарф. — На дачу. На все выходные. Любите друг друга до потери пульса. Мне в этом доме нечем дышать.
    Варя молчала. Такая победа была не в радость. А химическая атака даже не входила в ее планы.
    — Ну почему? — взмолилась мама, выбрасывая наконец белый флаг. — Почему он?
    — Он меня любит.
    — Во-первых, нет. А во-вторых.., как будто никто и никогда тебя раньше не любил! А я? А девочки с твоего курса? А до того тебя любили одноклассники и товарищи в кружке друзей английского языка!
    — Ты еще вспомни тетю Лиду.
    — И тетя Лида любит тебя, как родную дочь!
    Тебе этого мало?!
    Варя даже улыбнулась, потому что не видела предмета обсуждения. Материнская любовь, как воздух — без него невозможно, но его не замечаешь. Любовь друзей как хмельное вино — хорошо пригубить и в радости и в горе, но сыт им не будешь. А любовь мужчины как хлеб. Тут и объяснять нечего: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Хлеб бывает сдобным и белым, а бывает сырым и непропеченным, но, наслаждаясь или давясь, все равно будешь тянуться за новым ломтем, потому что нельзя питаться воздухом. Да и напиваться без закуски.
    Мама расценила Барину улыбку как сомнение и порывисто ее обняла.
    — Доченька, я очень тебя люблю. Если я для тебя хоть что-то значу, прислушайся к моим советам.
    Ее советы… Пока за мамой закрывалась дверь, Варя подумала, что была бы рада прислушиваться к ее советам, если бы мама советовала то, что нужно. Например, когда Варя, впервые накрасившись, пошла знакомиться с соседом по даче, мама громко советовала не позорить ее и себя. А могла бы посоветовать, как правильно наложить на веки тени, чтобы глаза не казались размалеванными…
    Варе не хотелось оставаться в большой комнате, где стены расходились слишком далеко и не могли защитить. Она отправилась в уютную маленькую, но замерла на самом пороге. Стоп!
    Теперь — это комната Тимура; она перестала быть ее собственной три с лишним месяца назад, и Тимур не любил, когда его кровать или письменный стол оказывались заняты забывшейся Варей. Только книжным шкафом и уютным креслом для чтения они пользовались сообща. Варя села в кресло, взяла в руки книгу, чтобы оправдать свое здесь пребывание, и прикрыла глаза. Если бы кто-то дал ей совет тогда, когда эта комната переставала быть ее собственной!..
* * *
    …К тому времени, как Тимуру стало невозможно жить в общежитии, они были знакомы около трех недель. Их свел Английский клуб родного МГУ (не путать с кружком друзей английского языка!). Клуб этот Варе всегда хотелось переименовать в «Деды и дети» за возрастной состав участников: совсем еще юные первокурсники и совсем пожилые профессора. Став постарше, студенты уходили из клуба в разочаровании, а преподаватели помоложе уходили сразу, чтобы позорные «дедовские» грамматика и фонетика не убивали в них уважения к старой гвардии. Но старожилы (в основном с естественных факультетов) не задавались вопросом о текучке кадров.
    На встречах с приглашенными в клуб иностранцами они доблестно произносили слово «she» как «шы», на звуке "h" хрипели, как Высоцкий, и старательно выговаривали «I shall» вместо, боже упаси, «I will». Посему иностранцы понимали их, с большим трудом, и однажды случился казус: Варя, волею судеб сидевшая ближе всех к носителю языка, вынуждена была переводить вышеупомянутый русский английский на английский английский, после чего недоуменно напрягавшийся вначале иностранец начал понимающе кивать и отвечать с чисто британским мяукающем прононсом (за который неизбежно получил бы «неуд» на экзамене в средней школе). Оказавшись вместе с англичанином в центре внимания и впервые выступив в качестве личного переводчика, Варя обрела ту особую красоту, которую обретает идущая по следу гончая собака — красоту мастера за работой. Все полтора часа, пока шла беседа. Варя провела в ореоле всеобщего уважения, и в качестве заключительного аккорда иностранец пожал ей руку и поблагодарил за перевод. Храм Вариной славы в клубе был воздвигнут и увенчан крестом.
    Потом началось чаепитие. Все задвигались, начали меняться местами, обсуждать… Иностранец ушел, а его место во главе стола неожиданно занял молодой человек, ни разу ничего не спросивший. Теперь же он задал классический вопрос: «Девушка, можно с вами познакомиться?» В конце вечера прозвучал и второй вопрос, не менее классический: «А можно вам позвонить?»
    Он позвонил на следующий же день — в субботу утром, не оставив себе даже классических суток на размышление, — и задал еще один вопрос, куда менее стандартный: что она любит из еды? А вечером того же дня Варя, слегка ошалевшая оттого, что ее жизнь вдруг стала развиваться по законам сказки, сидела за столиком кафе, и Тимур собственноручно нес ей тарелку с блинчиками под орехово-шоколадным соусом. А как только Варя их попробовала, она окончательно поняла: сказка. В сказку можно и не верить, но что поделаешь, если налицо все ее атрибуты: добрый молодец, скатерть-самобранка и ковер-самолет (то бишь скорость их знакомства). Не хватало лишь красной девицы, ибо Варя за таковую себя не считала; и возникал вопрос: неужели именно она, Варвара Калинина, призвана стать в этой сказке героиней? Может быть, лучше, пока не поздно, взять себе более естественную, хоть и не такую важную роль? Скажем, Конька-Горбунка?
    Из кафе они вышли в половине седьмого, и Варя честно сказала, что в лучшем заведении ей бывать не доводилось. Строго говоря, это кафе называлось «Блинная», а реально оно походило на трактир в неопрятно-русском стиле. Но все окрестное студенчество (обитатели консерватории и старого здания МГУ на Моховой) его обожало за вкусную дешевизну пищи. А черные футляры консерваторцев и веселые студенческие разговоры восполняли скудность интерьера.
    Взявшись за руки, они спустились вниз по улице Герцена и, подойдя к зданию Студенческого театра, пересеклись со стекавшимися на спектакль ручейками народа. Когда Тимур замешкался перед входом. Варя подумала, что он дает дорогу кому-то из зрителей, но Тимур невозмутимо доставал из кошелька два билета. Варя поняла, что окончательно ступила на сказочную тропу, и ее собственная воля уже ничего не значит: у сказки свои законы — иди себе за катящимся яблочком и жди следующего приключения.
    Тимур увел ее в темноту зрительного зала, обрушил на нее кипящее весельем музыкальное шоу, а после финальных аплодисментов произошло и вовсе невероятное — повел ее не в гардероб, а за кулисы. Оказалось, что он состоит в учебной труппе при театре, знает всех и каждого и со всеми может переброситься парой слов. В итоге Варя спустилась вместе с ним в гримерную — никогда не виданное ею подводное царство. Актеры общались с усталой развязностью, мужчины и женщины переодевались друг при друге, и Варе все время бросались в глаза чьи-то голые ноги (то гладкие, то волосатые) и снимаемые с век накладные ресницы. Потом откуда-то взялись бутылки и бутерброды, стало обсуждаться, почему в такой-то сцене не вовремя дали свет, почему такой-то и такая-то сегодня двигались как вареные селедки и когда же, наконец, будут обещанные гастроли за границей. Тимур на этом сборище был как рыба в воде, а Варя словно попала в другое измерение. Она сидела с испуганной улыбкой и, поворачивая голову то направо, то налево, растила в ней одну-единственную мысль: неужели Тимур, который запанибрата с самими АКТЕРАМИ, действительно хочет видеть рядом с собой именно ее?
    — А ты уже что-нибудь играешь? — спросила она, потрясенная всем этим днем, когда они, наконец, вернулись на улицу Герцена.
    — Пока что мы учимся, делаем актерские этюды.
    В метро он купил ей розы у последней из оставшихся торговок.
    Варя даже не задавалась вопросом, позвонит ли Тимур во второй раз. Разумеется, нет.
    Не повторяются же сны, как бы ни мечталось увидеть их снова. Но через пару дней опять случилось необъяснимое — Тимур пригласил ее в танцевальный клуб.
    В школе Варя всегда боялась дискотек. Дискотеки были созданы для стройных, подвижных, раскрепощенных девушек, ловко двигавшихся под быстрые ритмы и никогда не обделенных партнерами в медленных танцах.
    Варя никогда не видела себя в движении со стороны, но была уверена, что именно так отплясывал бы Винни-Пух, попавший одной ногой в горшочек с медом и вынужденный отгонять при этом пчел. Поэтому приглашение Тимура не могло быть адресовано ей. Жизнь опять рассказывала сказки…
    И сказка оказалась поистине волшебной:
    Варю ждал хастл — быстрый парный танец под диско-музыку. С таким она не сталкивалась никогда, но испугаться и отказаться не успела: в клубе было много новичков, двигались они не как на показательном выступлении, а как на уроке, и не было так страшно показаться неумелой. Правда, были и блестящие, лихо носящиеся по залу пары. «Блестящих» то и дело просили помочь, показать какое-то движение или пройтись в паре с новичком. Тимура отрывали от Вари чаще, чем остальных умельцев от их партнерш. Вежливо улыбаясь, он отрабатывал с другой девушкой тот или иной шаг, поддержку, прокрутку, а потом возвращался к Варе с уже иной — теплой и солнечной — улыбкой, брал ее за руки, говорил: «На счет „три“ — пошли!» — и крепко стискивал, заставляя двигаться в такт, потому что Варя норовила унестись не на шаг и не на два вперед, а сразу — на седьмое небо.
    Варя успевала отдыхать, а Тимуру приходилось танцевать без остановки — стольким девушкам хотелось научиться хастлу именно с ним. Пот у него на лбу уже собрался в капли, улыбка стала вымученной, он иногда сбивался с ритма, но Варя, глядевшая со стороны, твердо знала, что никогда в жизни она не видела ничего и никого прекраснее. В душе крутился какой-то смерч из небывалого счастья, небывалого восхищения и пронзительной боли оттого, что вот-вот пробьет двенадцать, и Золушке неминуемо придется улепетывать с бала, пока принц не увидел, что платье ее — лохмотья, а карета — тыква.
    Тимур подошел к ней с гранатово-красным лицом, дыша как после марафона.
    — Кажется, больше меня не хватит ни на одну девушку.
    Варя не могла не прыснуть от смеха, отворачивая лицо.
    — Пойдем проветримся.
    Обнявшись, они вышли под ледяные январские звезды. Варя накинула шубку, а Тимур свою куртку держал в руке.
    — Хоть поостыну немного, — радовался он налетевшему ветру со снежной крупой.
* * *
    На этот раз Тимур позвонил лишь через три дня. Варя за это время уже успела смириться с мыслью, что в ее незаслуженно прекрасной сказке поставлена жирная точка.. ТАКОМУ человеку она не может, быть нужна. И не будет.
    Звонок прогремел в будний день в половине девятого утра, и Варя, уже стоявшая одной ногой в дверях, никак не могла понять, кому же так приятно, что он застал ее дома.
    — Вы меня уже забыли, девушка?
    Бешеная радость и безумный стыд — как можно было Его не узнать?!
    — А что у тебя с голосом?
    — Да я простудился тогда после танцев.
    Третий день лежу, только сегодня смог доплестись до телефона.
    Телефона в общежитии не было. Значит, он на улице, на морозе, на ветру. И все это лишь для того, чтобы…
    — Я боялся, что ты обидишься, подумаешь, будто я исчез…
    — Что ты, что ты, я ничего такого не думала… — Варя была готова прыгнуть в телефонную трубку и увести его обратно в тепло. — Я сейчас к тебе приеду!
    — Сейчас? Я думал… Я хотел тебя попросить, чтобы ты зашла после занятий.
    — Нет-нет, я сейчас! Говори адрес!
    Вытряхнув из рюкзака все, что относилось к учебе, Варя лихорадочно собирала в него те вещи, которые могли пригодиться больному: домашние пирожки с капустой, упаковку импортного лекарства, купленного падкой на рекламу мамой, бабушкино малиновое варенье и пару лимонов — для восполнения пропавшего от высокой температуры витамина С.
    Если бы она могла собрать и отнести Тимуру весь свой дом, она сделала бы и это и задохнулась бы от счастья, взвалив на плечи такую ношу.
    Тимур действительно выглядел больным: блестящие, полусонные глаза, кашель и насморк, сам — весь какой-то разбитый, вялый; одет в тренировочный костюм не первой молодости.
    Короче, полный контраст с блестящим танцором и богемным человеком прошлых дней.
    Обстановка подкрепляла этот контраст: после театров и клубов — казенные общежитские стены. И тут у Вари впервые зародилась надежда: может быть, ТАКОМУ Тимуру действительно будет нужна такая, как она? То, что неуместно в радости, богатстве и здравии, подходит в горе, бедности и болезни…
    Она выкладывала на стол гостинцы, задавала обычные взволнованные вопросы о самочувствии, температуре и мнении врача. Тимуру нечего было ответить: жаловаться у мужчин не принято, температуру он не мерил, врача — не вызывал. Единственное, чем он поделился с Варей, — это обидой на соседей: теперь они сторонятся его, как зачумленного, и вспоминают о том, что в Японии заболевший человек ходит в марлевой повязке.
    — Мы с ними вообще не очень ладим.
    Соседей было трое: тот, что жил с Тимуром в одной комнате, и двое — через стенку, соседи по общежитскому блоку. Оказалось, что все они — недалекие люди, поступившие в МГУ совершенно случайно (экзамен же всегда — лотерея!) и живущие в Москве с одним намерением: покрутиться здесь и поймать какую-нибудь случайную удачу. К счастью, сейчас все они были на занятиях.
    — А ты, — спросила Варя, — не надеешься на удачу?
    — Я надеюсь на себя, на свой труд.
    Эти слова ее почему-то очень тронули. И так же сильно ее возмутил дальнейший рассказ о злодействах соседей: сплошные пьянки и девчонки, а у него — никакой возможности для занятий.
    — Ты не представляешь, сколько нам приходится учить! Законы меняются чуть ли не каждый день…
    «…а мне даже негде сесть и позаниматься», — мысленно продолжила Варя и представила свою комнату, свой письменный стол и книжный шкаф.
    — Давай я поставлю чайник, — предложил Тимур.
    — Лежи, лежи! Я сама.
    Он показал ей дорогу на кухню. Лучше бы ей было туда не ходить! Неухоженное место, наполовину испорченные газовые плиты, мусоропровод, забитый так, что отходы уже сыпались на пол и гнили, никем не убранные.
    Варя вернулась с твердым убеждением, что так может жить кто угодно, только не Он.
    Чай с вареньем и лимоном она подала ему в постель. Тимур сказал, что уже не помнит, что это такое: когда лежишь больной и о тебе кто-то заботится. Такое было только дома…
    Он сделал пару глотков, поставил чашку на тумбочку, взял Варю за обе руки и поцеловал сначала одну кисть, потом — другую. Затем — все пальцы по очереди. По Варе волной прокатилась радостная дрожь — он опять уводил ее в сказку.
    Тимур притянул ее к себе. Она подалась вперед с улыбкой, но не отдавая себе отчета в том, что именно происходит. Потом ее голова оказалась на подушке, а лицо Тимура поднялось над ней. И Варя подумала: наверное, так и должно быть — ведь он знает правила сказки лучше ее…
* * *
    Вечером того же дня он позвонил осведомиться, все ли с ней в порядке. Варя сказала «да», потому что не знала, как бывает «не в порядке». Именно тогда он и спросил, как ее называют дома, потому что нейтральное «Варя» ему надоело — хочется более интимного имени. Она засмеялась:
    — Дома меня называют «доченька». Можешь попробовать «Варечку» или «Варюшу».
    — Нет, у меня ты будешь «Варежка», потому что зимой с тобой тепло…
    Она была согласна на что угодно, лишь бы быть в его руках.
* * *
    Тимур вернулся в самый разгар ее воспоминаний, отперев дверь своим ключом.
    — Чую, пахнет человечиной! — произнес он загробным голосом сказочной Бабы-яги. — Или это котлеты со свиным сальцем?
    «Все они правы! Ему нужны только еда и жилье».
    — А вот и сама мастерица! — Он подошел и поцеловал Варю в макушку.
    «Нет, я нужна ему, иначе он просто пошел бы на кухню и начал есть».
    — Котлеты сделала мама.
    — А где же она сама?
    — Уехала к подруге. На все выходные.
    — Ого! Так у нас начинается медовый месяц?
    «Не смей, не смей меня дразнить такими словами!»
    Тимур прошел в свою комнату и переоделся в тренировочный костюм — в тот же самый, что был на нем во время болезни. Варя невольно усмехнулась и отправилась ставить чайник. История повторялась, но непонятно, чего в ней было больше: трагедии или фарса.
    После ужина Варя привычно стала мыть посуду, а Тимур так же привычно сел к телевизору. Он не переключал каналы, остановившись на первой попавшейся передаче, и смотрел в заэкранный мир так же бездумно и безучастно, как бабушки смотрят из окна на шумную улицу. Когда, покончив с посудой. Варя вошла в комнату, Тимур уже спал. Он классически склонился набок, притулившись к спинке кресла, и дышал глубоко, размеренно. Варя постояла, не смея шелохнуться, и против воли начала погружаться в небывало глубокую жалость и нежность. Словно увидела жеребенка, который рухнул на траву с подломившимися ногами.
    Она мельком оглядела бывшую свою комнату, обратила внимание на заваленный книгами письменный стол и узнала в нем тот тяжелый воз, что, не щадя себя, тянул ее возлюбленный.
    И вот он выбился из сил…
    Варя, как под гипнозом, подалась вперед.
    Потом протянула к нему руку и дрогнула, не решаясь коснуться его лица. Шагнула еще ближе на врастающих в землю и не желающих идти ногах. Затем быстро прижалась губами к виску рядом с краем волос — там, где особенно силен запах человеческого тела, всегда такой неотразимый для влюбленных…
    Тимур медленно, нехотя приоткрыл глаза, повернул к ней голову, и Варя резко выпрямилась. Он зевнул и спросил:
    — Да?
    Словно она без стука вошла к нему в кабинет.
    — Я просто…
    — Просто так меня будишь?
    Варя лихорадочно придумывала причину.
    — Мы сегодня никуда не пойдем?
    — А ты, случайно, не хочешь отдохнуть в пятницу вечером?
    "Мне нужно было беречь его сон. Ведь «любить» значит «беречь».
    — Или вы на своем филфаке так учитесь, что не от чего отдыхать?
    «Он не может меня любить, если все время ставит мне какие-то подножки!»
    Варя молча прошла к книжному шкафу, наобум взяла какую-то книгу и вернулась на кухню Минут пять она бесцельно переворачивала страницы, пока Тимур не позвал ее из комнаты:
    — Варежка! Хочешь, завтра в яхт-клуб поедем?
    Это был предел мечтаний, но Варя не дала себе воли обрадоваться сразу.
    — А разве сезон уже начался?
    — Не знаю. Да не важно — там всегда кто-то есть. Посидим, потусуемся…
    Яхт-клуб… Варя прикрыла глаза. Даже сесть на электричку, идущую туда, — все равно что выйти в плавание к тропическим морям…
    «Он любит меня: сам он был там сто раз, а сейчас поедет только ради меня».
    — Ну что, едем?
    — Спасибо! — крикнула Варя.
* * *
    В половине десятого запросилась на улицу собака Варя начала одеваться, краем глаза наблюдая за Тимуром. Он невозмутимо смотрел в телевизор. Гулять вечерами одной было неприятно, если не сказать страшновато, хоть и жили они в спокойном районе. Но окутанная тьмой роща, мертвецки белые стены монастыря и черные пруды всегда казались Варе прекрасной декорацией для фильма ужасов: за каждым стволом стоит маньяк, а под водой притаились монстры. Вечерами Варя и мама всегда гуляли вместе, и монстры отступали, но теперь Варя осталась с ними один на один…
    Она оделась. Тимур не изменил позы.
    — Надо бы собаку вывести, — неловко проговорила Варя.
    — Ну, выводи.
    — Темно уже.
    — Да, ночи у нас не белые.
    Варя молча взяла поводок и пошла к двери.
    «Он не любит меня: ему все равно, что меня могут изнасиловать, убить, расчленить».
    Все двадцать минут, положенные для собачьего променада. Варя смотрела на мир сквозь злые слезы. К возвращению домой обида выстилала душу твердым слоем, как накипь дно чайника.
    — В чем дело? — спросил Тимур, мельком глянув на Варю. — Тебя кто-нибудь обидел?
    — Меня сто раз могли обидеть, и защитить было некому!
    — Так надо было найти себе телохранителя!
    У тебя что, нет ни одного знакомого мужчины?
    — Слушай, ты что, издеваешься?!!
    — Я не издеваюсь. — Тимур действительно говорил без тени издевки. — Попросила бы меня, я бы с тобой пошел.
    — А без просьбы нельзя догадаться?!
    — Нет! — Тимур поднял на нее ясные и холодные, без единой капли вины глаза. — Я не телепат, чтобы мысли читать. Надо говорить русским языком! Чему тебя учат на твоем факультете?
    Варя принялась медленно снимать сапоги.
    «А действительно, чему меня учат, если мне не хватает целого языка, чтобы договориться с одним-единственным человеком?»
* * *
    Ближе к одиннадцати Тимур начал стелить постель. Варя медлила, опять маскируясь чтением книги: она не знала, где ей сегодня ложиться. Когда Тимур поселился у них в доме, мама сказала, что не желает видеть "этот разврат, хоть вы его и называете «гражданский брак». Оберегая мамино зрение, Тимур спал на Вариной постели, Варя занимала на маминой место ушедшего папы, и мама была спокойна, как человек, уехавший в тыл во время войны. Все сражения велись в ее отсутствие, и этот вечер был первым, когда Тимуру и Варе не приходилось играть в нерушимый мир.
    Варя ждала вестей с передовой и нервно листала бесполезные страницы.
    Тимур постелил постель и, ни слова не сказав, прошел мимо нее в ванную комнату. Слушая бесконечно долгое журчание душа, Варя обреченно отложила книгу и прикрыла глаза.
    Она была Робинзоном, мимо которого прошел ; последний суливший спасение корабль Прошел и не заметил ее костра. Этот корабль ничего не потеряет от того, что не взял Робинзона на борт, — пойдет себе дальше к радостным и светлым берегам с драгоценным грузом чая, пряностей или слоновой кости. И что капитану до несчастного изгоя, готового отдать ему весь свой остров за право быть на борту?
    — Варежка!
    Варя открыла глаза. Тимур стоял над ней, улыбался и протягивал руки.
* * *
    Счастливо погружаясь в сон, Варя подумала: интересно, стала бы Наиля гордиться тем, что еще ни разу в жизни не пробовала восхитительных восточных сладостей?
* * *
    — Что? — рассеянно переспросила Наиля (она изо всех сил конспектировала лекцию по диалектологии). — Да я сладкое вообще не люблю, вредно это. У меня мама — стоматолог, она меня с детства приучила: на десерт — только фрукты.
    Но Наиля ответила на вопрос лишь в понедельник утром, а до этого успели пройти еще суббота и воскресенье.
    Субботнее утро было поистине праздничным: солнце сияло с неприкрытой радостью, в воздухе словно растворилось золото, и на фоне царственно-роскошной синевы новорожденная зелень смотрелась особенно трогательно. И когда, приподнимаясь в постели, Варя глянула в окно, все в ней мгновенно полыхнуло от радости. Она вновь повалилась на подушку и счастливо прикрыла глаза. Еще немного сна — и счастье ее будет поистине безграничным…
    В соседней комнате громко заиграла музыка Тимур был жаворонком и таким образом боролся с Вариными совиными привычками.
    Она не смела возражать против этой борьбы, но сейчас уже начала сползать в сладчайший утренний сон, а музыка грубо ворвалась и встряхнула ее за шкирку. Варя со стоном разлепила веки: «Господи, зачем?..»
    И вдруг поняла, что это за песня.

    Last night I dreamt of San Pedro
    It all seems like yesterday not far away

    Мадонна. «Spanish lullaby» — «Испанская колыбельная». Тогда в общежитии Тимур успел придать происходящему немного романтики: дотянулся до магнитофона, щелкнул нужной кнопкой, и Варино окончательное погружение в сказку произошло именно под эту мелодию.
    Тимур вошел в комнату с мокрой после душа головой. С улыбкой подсел к Варе на кровать.
    — Узнаешь?
    И, несмотря на отчаянное желание спать, Варя не могла не почувствовать себя отчаянно счастливой. Она обняла его за шею, уткнулась в его плечо и вновь обмякла — сон никак не проходил.
    — А перевести можешь? О чем тут поется?
    — «Снился мне ночью Сан-Педро… — начала Варя, удивительным образом с ходу попадая в такт. — И все, как вчера еще, со мною вновь…»
    — А дальше?
    Дальше Варя просто не помнила.
    — Ну, хоть общий смысл какой?
    Варя не прислушивалась к смыслу ни в первый, ни во второй раз.
    — И за что тебе по английскому пятерки ставят? — искренне удивился Тимур.
    Варя села прямо и сняла руки с его шеи.
    Сон прошел.
    Минут через сорок, наскоро перекусив, они уже ехали в яхт-клуб.
* * *
    Варе казалось, что еще никогда в ее жизни не было такого чудного дня. Сначала она сидела у своего любимого на коленях в электричке: мест не было, и Тимур, не любивший проявления чувств на публике, пошел на этот крайний шаг. Затем они, разбрызгивая грязь, гонялись друг за другом по раскисшей дороге в переполненном жизнью весеннем лесу.
    Потом Тимур, предусмотрительно надевший сапоги, перенес ее через ручей. И кульминацией стал выход на простор водохранилища на единственной отремонтированной после зимы яхте (ни Варя, ни Тимур не были членами яхт-клуба, но у Тимура везде были добрые знакомые, и он легко договорился о том, чтобы их «покатали»). Стоя на палубе, он прижимал Варю к себе и закрывал полой своей куртки (Варя оделась слишком легко, забыв о том, что на воде всегда ветер). Она то открывала, то в блаженстве закрывала глаза, и берега превращались в бесконечный зеленый калейдоскоп. Потом они отогревались в теплой компании старых морских волков, пили чай с коньяком и хохотали, слушая соленые морские байки.
    — ..Вышли как-то на одной яхте доцент с аспирантом. Вместе — в первый раз. Доцент, он матерый уже был, а аспирант — салага. А доцент картавил. Ну, начало штормить — доцент кричит: «Тгави шкоты!» Аспирант не врубается. Доцент опять: «Тгави шкоты!» А волна уже совсем разыгралась. Аспирант кричит: «Что делать-то надо?!» Тут — волна им в бок, они уже переворачиваются, а доцент кричит: «Бгосай веевочку!» И до аспиранта, наконец, дошло. Когда они уже болтались килем кверху и мы их на спасательном катере подбирали, он все твердил, как попугай:
    «Надо было бросать веревочку!»
    Варе казалось, что от смеха звенят стаканы на столе. А Тимур уже рассказывал ответные истории — из жизни альпинистов.
    — Ты что, по горам ходил? — полюбопытствовал пожилой яхтсмен, мышцы которого казались сухими и перекрученными, как канаты.
    — Было дело — в Приэльбрусье.
    — А я всегда мечтала стать спелеологом! — неожиданно для самой себя разговорилась Варя. — Мне кажется — это такая сказка: спускаешься куда-то в темноту, а там — огромные своды, самоцветы, Хозяйка Медной горы… И Данила-мастер вытачивает каменный цветок.
    Смеялись дружно.
    — Знаешь, за что спелеологи ненавидят альпинистов? — спросил у Вари один из морских волков. — За то, что альпинисты одеваются во все красивое и яркое и лезут наверх у всех на виду. А спелеологи надевают все самое грязное и замызганное и ползут в непроглядную темень и сырость. И только чуть-чуть вокруг себя фонариком подсвечивают.
    — Это все — девичьи грезы, — пояснил Тимур, заставляя посмеиваться всех, кроме Вари. — Мечтать не вредно.
    — А когда же помечтать, как не в юности? — резонно заметил все тот же пожилой яхтсмен. — Пока вы молодые, надо успеть обо всем помечтать и все перепробовать, а то закончите институт и начнется замкнутый круг: с работы — к семье, от семьи — на работу.
    — А я не собираюсь заводить семью, пока немного не устану от жизни, — со всей серьезностью заявил Тимур. — Вот лет в тридцать — тридцать пять, когда добьюсь уже каких-то успехов и карьера поднадоест, можно будет передохнуть и заняться женой, детьми.
    Варе показалось, что в нее попала бомба и выжгла все изнутри, как она это видела в фильмах про войну: фасад еще стоит, но все, что называлось домом, полыхает ярким пламенем. Варя застыла в какой-то неловкой позе, боясь, что этот фасад рухнет, если она шелохнется.
    — Вот как? — немного растерянно спросил яхтсмен, глядя то на Тимура, то на нее. — А я думал, что вы…
    — Нет, — неожиданно звучно и четко сказала Варя, — я замужем. А Тимура я просто попросила меня сюда проводить.
    — А кто твой муж?
    — Он уже закончил институт, — лихорадочно, словно стараясь поверить самой себе, проговорила Варя, — работает программистом на совместном предприятии. Он пытался заниматься наукой, но сами знаете, какие сейчас у ученых зарплаты, — пришлось уйти в бизнес.
    — Бизнес, конечно, полезнее для семейного бюджета.
    — Конечно. Но бизнес — это не навсегда.
    Мужа приглашают работать в Канаду — там очень ценят наших программистов. Ему обещают, что он сможет защитить диссертацию.
    — И как его зовут, твоего мужа?
    Этот вопрос задал Тимур, сохраняя на удивление бесстрастное лицо.
    — Валентин, — выпалила Варя. Ей самой было непонятно, откуда взялось это редкое имя.
    — Красиво, — отозвался Тимур. — Только женственно немного. — И он спокойно пригубил чай с коньяком.
* * *
    Домой они возвращались на разных электричках. Потом пришло воскресенье.
* * *
    — Ты все не так поняла и понесла такую чушь, что стыдно было слушать.
    — А как еще я должна была это понять?
    — К твоему сведению, я юрист и выражаюсь точными терминами. Когда люди спят по разным комнатам и боятся друг друга обнять, чтобы не смутить мамины чувства, — это не семья.
    — То есть я у тебя — на время, до появления настоящей семьи?
    — Я этого не говорил. Я просто хочу, чтобы ты поняла: с точки зрения закона семья — это совместная собственность и равные обязанности в отношении детей. И кстати, официально заключенный брак.
    — А что же у нас?
    — Ну, придумай этому название — ты же у нас филолог.
    Варя стиснула голову руками, чтобы лезущие отовсюду отчаянные мысли остались хоть в каких-то рамках.
    — Я знаю, как все это называется на твоем любимом языке закона — сожительство!
    — А Ромео и Джульетта, по-твоему, тоже были сожителями?
    — Ромео и Джульетта были мужем и женой! Их обвенчал отец Лоренцо — тот, который потом дал Джульетте снадобье. Что у тебя в школе было по литературе?! — выкрикнула Варя, срываясь в хохот, страшный хохот, от которого она начала раскачиваться на стуле взад и вперед, словно колотясь лбом в невидимую стену. В голове, как засохшее ядрышко в ореховой скорлупке, без конца перекатывалось одно-единственное слово — «любовь».
* * *
    В понедельник после семинара по английскому языку Варю попросила задержаться преподавательница. Варя писала у нее курсовую работу, и сейчас Марина Валерьевна хотела, чтобы ее студентка зашла вместе с ней на кафедру — взять там материалы по выбранной теме. По дороге Марина Валерьевна спокойным и даже веселым тоном интересовалась, как идут дела.
    — Дела идут! — нервно пошутила Варя.
    Марина Валерьевна невозмутимо улыбнулась:
    — Примем такую версию.
    Варе стало не по себе. Но еще более ей стало не по себе, когда на кафедре они присели за стол и Марина Валерьевна стала раскрывать перед Варей нужные книги, показывать, на каких именно главах следует остановиться. Варя реагировала на все бесконечными «да», «я поняла», «обязательно посмотрю», с ужасом сознавая, что она не только не понимает адресованных ей слов, но даже и не видит текста.
    Слово «любовь» за ночь из засохшего зернышка превратилось в опухоль, которая заполнила собой всю голову, не оставив места ни одной другой мысли.
    К ним за стол неожиданно подсел сам заведующий кафедрой, и Варя, к своему удивлению, его не только заметила, но и поздоровалась. Однако после этого опухоль вновь заняла прежние позиции. Варе даже не было любопытно, почему завкафедрой вдруг проявил к ним интерес.
    — Варвара Калинина — самая способная моя студентка, — с улыбкой отрекомендовала Варю Марина Валерьевна. — Знаете, как называется наша тема? «Проблемы перевода сложных падежных конструкций русского языка на английский».
    — Я как раз хотел спросить, какие такие формулы открыла в языке наша милая девушка.
    — Очень простые и оттого гениальные, — похвасталась Марина Валерьевна. — Вот, например, фразу «вопросы использования отходов химической промышленности» мы легко можем перевести, пронумеровав существительные: «вопросы» — 1, «использования» — 2, «отходов» — 3, «промышленности» — 4. Согласно формуле, при буквальном переводе на английский слова должны располагаться в таком порядке: 1, 4, 3, 2. Отсюда мы получаем: «the problems of chemical industry waste products usage». Но, учитывая, что русский — это язык, где смысл выстраивается благодаря падежной флексии, а английский оперирует порядком слов и старается избегать отглагольных существительных, в каждом конкретном случае нужно пересматривать позицию номера "2" и по возможности заменять существительное глагольным оборотом, ставя его после номера "1". В результате получается вполне идиоматическая фраза: «the problems of how to use chemical industry waste products».
    — Да, действительно, при таком подходе получается настоящий British English вместо классического Russian English, столь любимого нашими техническими переводчиками. Кстати, я вижу дополнительную прелесть этой формулы в том, что при нагромождении родительных падежей нет соответствующего нагромождения предлогов «of». А этим наши переводчики тоже часто грешат…
    Варя слушала дискуссию и чувствовала себя состарившимся Львом Толстым, которому читали вслух отрывки из «Войны и мира», а он восторгался и спрашивал, кто же автор.
    Интересно, где и когда ее осеняли эти светлые мысли? «Мы жили тогда на планете другой…» Но если на этой планете не было Тимура, то была ли там жизнь? «Любовь, что движет солнце и светила…»
    — Владимир Николаевич считает, что эта курсовая работа вполне может стать одной из глав диплома, — сообщила Марина Валерьевна.
    Оказалось, что перемена заканчивается, и они уже стоят в коридоре.
    — Я постараюсь, — безучастно отреагировала Варя.
    Марина Валерьевна посмотрела на свою студентку отнюдь не преподавательским, а материнским сочувственным взглядом.
    — Варюша, я прошу вас подумать еще над одной проблемой: любовь не должна уводить вас из жизни. Если так случится, вы потом сами себе этого никогда не простите — ведь у вас прекрасные способности! Вопрос об аспирантуре я считала почти уже решенным…
    Варя слушала, пока не прозвенел звонок, и в заключение сказала:
    — Хорошо, к следующему разу я обязательно все проработаю.
    Марине Валерьевне пора было идти на семинар, но она продолжала с грустной сердечностью смотреть на Варю.
    — Как же у вас все-таки обстоят дела?
    — Со вчерашнего дня мы не разговариваем, — призналась Варя. Лгать любимой преподавательнице она не могла.
    — Я имела в виду курсовую работу, — пояснила Марина Валерьевна, поворачиваясь и уходя в полумрак коридора. Ее ссутулившуюся спину тут же заслонили табуны спешащих на семинар студентов.
    Направляясь к лифтам, чтобы ехать вниз — в поточную аудиторию, Варя чувствовала себя килограммов на двадцать тяжелее, а когда ступила в подъехавшую кабину, ей показалось, что тросы должны оборваться под тяжестью того, что у нее на душе.
    Лишний вес тяжелых раздумий Варя надеялась сбросить на лекции; точнее, выбить клин клином: языкознание — и без того нелегкий предмет, здесь не до разборок с самой собой. К тому же рядом с ней не будет Наили, способной задать какой-нибудь личный вопрос (бедняжка настолько ничего не понимала на этих лекциях, что даже на них не ходила, рассчитывая в нужное время просто вызубрить учебник). Выйдя из лифта, Варя тупо повернула в нужном направлении и вдруг так же тупо застыла на месте…
    «Миллион, миллион, миллион алых роз…» — пела Пугачева на протяжении всего Вариного детства. Песня была о любви, причем о такой сказочной, какой не бывает на свете.
    Лет в тринадцать Варя стала с грустью это сознавать и считать Пугачеву идеалисткой.
    Но вот он был прямо перед ней, этот миллион алых роз — необъятная пылающая любовью охапка. А к ней, словно бабочки на огонь, летели взгляды абсолютно всех находящихся в поле зрения людей, даже вечно усталых гардеробщиц и сонных вахтеров. Громадный букет плыл по воздуху в руках замечательного молодого человека — высокого светловолосого парня с внешностью Ивана-царевича, который сам буквально светился оттого, что нес весь свой сердечный жар в подарок любимой. Несколько девушек (и Варя к ним тут же присоединилась) следовали за Иваном-царевичем будто на поводке, желая непременно увидеть ЕЕ и обсудить, что же он в ней нашел.
    Букет проследовал в библиотеку, и девушка на контроле была настолько поражена, что даже не потребовала предъявить читательский билет, только открыла рот и заморгала. Букет поднялся по лестнице — к прозрачным, застекленным от пола до потолка читальным залам; свита неотступно следовала за ним. Букет вошел в читальный зал и огляделся. И тут же от книг поднялись абсолютно все головы, кроме одной…
    Наиля, как всегда, что-то усердно конспектировала, и Варе стало искренне жаль, что ее подруга не увидит волшебной сцены — подношения роз счастливице. Но долго жалеть Наилю не пришлось: Иван-царевич подошел именно к ней и встал навытяжку, ожидая, когда ОНА соизволит взглянуть.
    Наиля взглянула. Подняла брови. Ласково улыбнулась. Сказала, что выбран ее любимый цвет. Приняла целомудренный, но нежный поцелуй в щечку. И помахала рукой на прощание. Иван-царевич тоже махал рукой и уходил от нее, пятясь, как если бы Найдя была царственной особой.
    — Кто это?! — Варя не выдержала и бросилась расспрашивать Наилю, не успел ее поклонник даже окончательно выйти за дверь.
    — Да так… — Наиля мило и неопределенно пожала плечами. — С физического факультета. Мы пару месяцев уже встречаемся.
    — А розы в честь чего?
    — А это вместо бриллиантовых серег — я ему рассказала про наши обычаи.
    Варя села на стул неестественно прямо, стараясь выровнять вставшие на дыбы мысли: мир не то чтобы рушился, а нагло кривился, словно в зеркалах комнаты смеха.
    — Но ты же еще в пятницу говорила…
    — Так ведь после пятницы были суббота и воскресенье! — рассудительно заметила Найдя. Она вздохнула, как умудренный жизнью человек, и добавила:
    — Пока не выйдешь замуж и не встанешь к плите, надо брать от жизни все.
    Варя задала решающий вопрос, о который, как ей казалось, невозмутимость Наили должна была разбиться вдребезги:
    — А ты ему не рассказала про ваш обычай выходить замуж девушкой?
    Наиля отмахнулась:
    — Ой, я тебя умоляю! До свадьбы заживет.
    Ну, не смотри на меня, как на сумасшедшую: есть же специальная операция, а папа мне достаточно денег присылает…
    Но Варя перестала поражаться происходящему почти с самого начала. Она ясно чувствовала, что, несмотря на разительную перемену курса, в паруса Наили продолжает дуть один и тот же попутный ветер. И потому она смотрела не в тревожное будущее Наили, а в свое собственное недалекое прошлое…
* * *
    …Варя вышла с семинара по древнерусской литературе в удивительно приподнятом и возвышенном настроении. В ее голове сказочным серебром переливались строки из «Жития святых Бориса и Глеба», где говорится, что мечи у князей-мучеников блестели «аки вода». Люди едут на смерть, хотя и не ведают о ней, но их мечи заранее оплакивают хозяев…
    — Варежка!
    Тимур стоял у противоположной стены коридора и как-то беспомощно держал в руках только что захлопнутую книгу. Варя пошла к нему навстречу, дрогнув от радости и тревоги: что-то случилось, и она ему нужна.
    Однако Тимур держался мужественно и долго не рассказывал, в чем дело. Они пошли перекусить, и он напряженно веселым голосом потешал ее какими-то анекдотами из жизни театральной труппы. Потом они вместе поехали к ней домой (Варя чувствовала, что Тимур не хочет оставаться один, и ей это было невыносимо приятно). На эскалаторе она встала на ступеньку выше его и обняла, а он по-детски прижался к ней головой и как будто слегка успокоился. В вагоне метро Тимур крепко держал ее за руку, а когда они шли по направлению к ее дому, Варя наконец услышала Историю Его Бедствий.
    Тимур провалил английский. Причем провалил раз и навсегда, хотя до экзамена оставался еще чуть ли не целый семестр. Сразу после зимней сессии их старенькая и ко всем снисходительная преподавательница, кротко журившая студентов, но неизменно ставившая им зачет, вдруг неожиданно слегла в больницу, а им дали новую — свежеиспеченную и лютую к любой студенческой погрешности аспирантку. Тощую, безвкусно крашенную под лису и способную прийти на семинар в мужском пиджаке, кожаной мини-юбке и кроссовках с высокими шерстяными носками. Видимо, у Тимура (большого эстета) было на лице написано отвращение к этой безвкусице, потому что Тощая Лиса начала к нему придираться с самого начала, а пару дней назад громко и при всех объявила, что у него деревенское произношение. В ответ Тимур заметил, что у него, по крайней мере, не деревенский стиль одежды (в момент оскорбления человек взял в Тимуре верх над дипломатичным юристом). Сегодня же он получил свою последнюю контрольную работу, буквально исполосованную красной преподавательской ручкой, и понял, что война объявлена и что преимущество не на его стороне.
    Самокритичный Тимур признавал, что английский его не идеален и что единственный способ устроить Лисе Ватерлоо — это заговорить с ней на таком безупречном языке, чтобы она скрипела зубами от злости, выводя в зачетке «отл.». Проблема была одна: учитель английского. Заниматься нужно будет много, но лишних денег нет вообще. А соседи по комнате усердствуют в своем разгуле, сводя на нет любые попытки открыть учебник. А чем грозит так и не полученный зачет…
    Варя не могла себе этого толком представить — у нее самой никогда не было разборок с учебной частью.
    — Ты не знаешь жизни, — заверил ее Тимур.
    Вечером они вместе пошли выводить собаку. Та, засидевшись, от души резвилась, прыгая по сугробам за брошенной палкой, и возбужденно лаяла, припадая на передние лапы.
    То Варя, то Тимур поминутно бросались к собаке, вступая с ней игру и таким образом вырываясь из поля возникшего между ними напряженного ожидания. Но как только они занимали место друг подле друга, им снова становилось не по себе. Варя понимала, что сейчас она должна сказать что-то решающее, но никак не могла начать и ожесточенно взрывала носком сапога смерзшийся снег на дороге.
    «Знаешь, я тут подумала.., а что, если тебе переехать ко мне? Сможешь спокойно заниматься, да и с английским я всегда помогу…»
    Нет, примитивно.
    «А что, если нам объединить усилия в борьбе с Лисой? Скажем, на моей жилплощади…»
    Слишком жеманно.
    «Нет худа без добра. По-моему, у нас появился повод начать совместную жизнь — как говорится, и в радости, и в горе…»
    Чересчур по-командирски.
    — Варежка, — немного не своим от смущения голосом обратился к ней Тимур, — ты не могла бы со мной позаниматься?
    — Знаешь, я тут подумала… — не раздумывая, выпалила Варя.
* * *
    После того как Тимур ответил «да» на ее предложение, они некоторое время шли молча. Тимур был ошеломлен неожиданной удачей, но Варя не замечала этого — сердце ее заходилось от радости. Вновь обретя душевное равновесие, Тимур спросил:
    — Не пора ли нам произнести какие-нибудь слова?
    У Вари похолодело в груди, словно душа взлетела на качелях.
    — Я, конечно, филолог, но не всегда могу найти нужные слова…
    — Поскольку я юрист, я обязан находить нужные слова даже тогда, когда не могу. Как тебе нравится такая формулировка: «С этой минуты и до самого конца вся моя жизнь без остатка принадлежит тебе, и только тебе»?
    Варя на одном дыхании, как пионер, повторила торжественное обещание; его вычурность казалась донельзя уместной: именно так и должны объясняться все влюбленные во все времена. Двадцатый век в одночасье переплетался с дворянскими усадьбами, рыцарскими турнирами, величавой античностью и с «Песнью Песней». Ведь на чем, как не на любви, стоит этот мир от начала времен?
    Когда она договорила, Тимур поцеловал ей руку и крепко сжал ее. После этого было так странно (и даже смешно!), но, увы, необходимо обсуждать детали предстоящего переезда.
    Варя, отрешенная и счастливая, на все тезисы Тимура отвечала «да». Тут опять, заигрывая, подлетела собака и с притворным рычанием стала хватать хозяйку за рукав. Варя вприпрыжку бросилась за ней, почему-то хлопая в ладоши. Ей казалось, что и Тимур сейчас рванется за ними вдогонку, но он продолжал спокойно идти по дороге и встретил обернувшуюся к нему Варю вежливой, чуть снисходительной улыбкой.
* * *
    На трех китах? Кто мог так ошибиться!
    Ведь этот постамент ничтожно мал!
    Мир держится на кончике мизинца
    Того, кому ты руки целовал…

    Варя часто начинала писать стихи, но у нее никогда не получалось дописать до конца. Таких начатых, но не законченных шедевров в ее письменном столе накопился не один десяток. Однако это «начало без конца» казалось ей на порядок сильнее всех остальных.
    Она сочинила его тогда, когда Тимур впервые лежал в ее комнате, устроив голову на ее коленях, и не собирался никуда уходить. Ни до, ни после этого Варя не испытывала большего счастья, чем в тот вечер, когда гладила его по волосам.
* * *
    — А какую лепту он собирается вносить в семейный бюджет? — спросила мама.
    Вопрос был некстати, — Ну, он принес из общежития все свой продукты: крупы, консервы, макароны…
    — Макароны! — усмехнулась мама. — Это существенно.
* * *
    В ночь после того, как были сказаны СЛОВА, Варе приснилась свадьба. Она увидела себя с Тимуром в церкви. Там было темно .(ни единой свечи) и безмолвно. О том, что они находятся в храме, говорил лишь недостижимо высокий купол. Из оконных прорезей в купольной ротонде росли и рассеивались внизу мощные столпы белого света.
    Один из них падал на их с Тимуром головы (Варя видела происходящее со стороны). Она услышала какие-то неразборчивые слова и поняла, что сейчас начнется венчание. Вдруг что-то заставило ее посмотреть себе под ноги, и она увидела, что стоит на полу босиком, в одних черных чулках. При этом они оказались такими рваными, что стрелки от спущенных петель поднимались вверх по всей их длине. Внезапно стало заметно и то, что на ней нет платья, а нижнее белье неприглядное и какое-то заношенное. Ужас пронзил Варю раскаленной иглой, и в этот момент к ней повернулся Тимур. «Вы готовы, девушка?» — спросил он с улыбкой. «Я не могу, — прошептала она, отстраняясь от него и начиная отступать назад, — у меня нет приданого. У меня больше вообще ничего не осталось…»
* * *
    На семинаре по фольклору (он был последним в тот день) Наиля предложила Варе пройтись по магазинам. Ее теперешний статус Бывшей Девственницы, Ныне Познавшей Плотские Утехи, обязывал серьезно обновить интимный гардероб. Варя вспомнила о том, что с последней зарплаты хотела купить подарок Тимуру, и кивнула. Воодушевленная Наиля еще что-то радостно шептала ей в самое ухо, и Варя не переставала кивать, не воспринимая ни слова из того, что она говорит, словно простое человеческое счастье лежало где-то в другом, недоступном ей измерении.
    Преподаватель, ведущая семинар по фольклору (ее можно было взять на эту должность за одну только внешность ядреной деревенской бабы), тем временем поднялась и сложила руки перед собой, как оперная примадонна. Никто не удивился: Анна Егоровна часто иллюстрировала народные тексты собственным их исполнением. Но Варя вздрогнула, когда с неожиданной силой, словно не из уст человечьих, а из самого сердца, потянулась горькая песня:

    …Что дороженька к другу милому,
    То не езжена да не хожена,
    Поросла частым ельником да осинником…

    «Интересно, чем порастет наша с Тимуром дорога? — думала она, спускаясь в метро. — Должно быть, сорняками и лебедой». И ей стало не по себе от своего ледяного спокойствия. Словно, читая сказку, она не удержалась от соблазна долистать книгу до конца, а потом вновь вернулась к покинутой странице, чтобы, зная развязку, все же насладиться повествованием.
* * *
    — Кстати, почему у вас принято давать за девушкой приданое? — спросила Наиля, растягивая для просмотра кружевные трусики. — По-моему, это унизительно.
    — Что унизительно, так это ваш калым — покупают девушку, как вещь.
    — Но зато мы знаем себе цену, — возразила Наиля.
    Варе было нечего ответить, и она пошла вдоль прилавка, обдумывая, каким должен быть подарок. Рубашка — слишком избито.
    Одеколон или лосьон — бессмысленно: похоже, ими пользуются только мужчины в рекламе. Все, что связано с курением, к Тимуру не относится — он ведет подчеркнуто здоровый образ жизни. Сувениры Варя не признавала за подарки. Если ориентироваться на хобби, это не поможет: что можно подарить мужчине, увлекающемуся театром? Набор косметики для грима? А если ориентироваться на профессию?.. Что может быть нужно адвокату, кроме собственных мозгов?
    Варя подняла глаза и поняла, что только ЭТО и может быть нужно адвокату. Папка для бумаг на «молнии» со множеством полезных отделений, кожаной отделкой и ремнем, чтобы носить ее через плечо. От радости, что нашелся такой замечательный подарок, Варя, расплатившись, прижала папку к себе и потерлась о нее щекой.
    — Не забудь туда вложить свою фотографию, — язвительно посоветовала Наиля, — чтобы помнил, от кого.
    Но у Вари было настолько хорошее настроение, что в ответ она могла лишь просиять счастливой улыбкой.
    Они вышли на улицу, обсуждая покупки, и Наиля захотела позвонить по телефону. Пока Варя ждала ее у автомата, она увидела весело идущую по весенней улице молодую семью.
    Мама и папа шли энергичным бодрым шагом, куда-то торопясь, а между ними вприпрыжку бежал ребенок, которого родители, подняв за руки, переносили через каждую лужу. У всех троих в глазах блестел задор, а лица в тот момент, когда они поворачивались друг к другу, теплели от любви. Варя попробовала подставить себя на место женщины, а Тимура — на место мужчины, но картина разом распалась, ни на секунду не удержавшись.
    — Все мечтаешь? — спросила Наиля, выходя из телефонной будки.
* * *
    — А что сегодня за праздник? — спросил удивленный Тимур, рассматривая подарок.
    — День космонавтики! — счастливо ответила Варя, успевшая свериться с календарем.
    — О господи! — вздохнул Тимур. — Ну, спасибо…
* * *
    Через пару недель они сидели вечером на кухне. Мама с Тимуром вели неспешную беседу, а Варя просматривала учебник, по которому она занималась с Тимуром английским.
    В преддверии сессии они увеличили количество занятий с двух до трех в неделю. К разговору она не прислушивалась, но ее неожиданно зацепило мелькнувшее в беседе слово «лето». Действительно, они еще совсем не задумывались о лете, а пора бы уже было сходить в профком и похлопотать о путевках в один из студенческих лагерей…
    — После летней сессии я собираюсь домой, — сообщил Тимур.
    — На все два месяца?
    — Да, а куда спешить?
    Мама перевела глаза на Варю. Варя сидела, окаменев в той позе, в которой ее застали слова Тимура. Она не то чтобы была удивлена развязкой, просто не ждала ее так скоро.
    — А что вы планируете на майские праздники? — помолчав, поинтересовалась мама.
    — Меня ребята из группы приглашали в поход на пару дней. Кстати, Варежка, хочешь с нами?
    — Да, — неживым голосом откликнулась Варя.
    — На майские праздники — в лес? Да вы с ума сошли! А если заморозки? Вы же знаете, какая погода в это время неустойчивая…
    Варя отложила книгу и посмотрела в стену.
    Наверняка она знала только одно: если право дойти рука об руку с Тимуром до конца их сказки должно быть куплено ценой такого унижения, то ей придется заплатить. Ведь, кроме остатков гордости, у нее не осталось ничего, что можно было бы отдать за любовь.
    Варя ошибалась.
* * *
    Можно хоть сотню раз сходить с друзьями в поход, но сто первый будет не менее прекрасен, чем первый. Бодрящее оживление утреннего вокзала и радость от встречи у пригородных касс, перезвон смеха и гитарных струн в электричке, светлая красота высокого леса и, наконец, тот фантастический момент, когда стоишь над обрывом у реки, глядя на устланные цветами поляны, и чувствуешь, что мир прекрасен благодаря тебе и ты прекрасен благодаря всему окружающему. Все в этот день было настолько хорошо, что, когда Варя сосредоточенно размешивала в котелке тушенку с макаронами для позднего завтрака, Тимур подошел и обнял ее с искренней радостью. Варя замерла, держа половник на весу, а Тимур притянул ее к себе и стал целовать в блаженно закрывшиеся глаза, в кончик носа, краешки губ мелкими и быстрыми, как дождь, поцелуями. От радости Варя не смела открывать глаз, она лишь почувствовала, что Тимур взял половник из ее руки и положил в котелок, а саму ее поднял на руки. Она вслепую прижалась к нему, обнимая за шею, и под ногами Тимура захрустели сухие ветки, а шум их маленького лагеря стал удаляться.
    Они вернулись к окончанию завтрака и съели его с удвоенным аппетитом. Весь оставшийся день Тимур был в ударе: он сыпал анекдотами и байками «из жизни», раздевшись до пояса, с гиканьем колол дрова, пытался искупаться в ледяной речке, с одной спички развел случайно залитый костер и по просьбе девушек сделал пару цирковых сальто в память о посещавшейся в детстве акробатической школе. Против обыкновения Тимур постоянно обнимал и прижимал к себе Варю, без чего образ «парня хоть куда» мог бы оказаться неполным. Вечером он взял в руки гитару. Варя несколько раз слышала, как Тимур играет в компаниях, но дома у него как-то не доходили до этого руки. А сейчас левая рука Тимура по-хозяйски уверенно держала гриф, правая обнимала круто выгнутый корпус. Сначала он молча и сосредоточенно, словно готовясь к серьезному разговору, перебирал струны. Потом мелодия ритмично заплясала, и из Вариной памяти стали всплывать слова:

    I fell in love with San Pedro.
    Warm wind carried on the sea, he called to me
    «Те dijo te amo…»

    Так я влюбилась в Сан-Педро.
    Теплый ветер летел над морем, и я услышала голос:
    «Он сказал, что любит тебя» (англ.).

    «Так я влюбилась в Сан-Педро…» Варя не знала, что Тимур успел подобрать их «свадебную» песню на гитаре, но вот она мчится со струн — колыбельная, от которой легко засыпать с ножом в сердце. Ласковый мотив, который хорошо напевать цепенеющими губами и слушать, зажимая уши. О чем в ней говорится, в этой песне? За три месяца Варя так и не успела разобрать слова. Наверное, о любви. Да, о чем же еще может быть песня, если не о ней…
    «Ибо крепка, как смерть, любовь… Большим рекам не залить любви… Если бы кто давал все богатства дома своего за любовь…»
    — Варежка! Не спи, замерзнешь! Народ спрашивает, как название переводится.
    — «Spanish lullaby»? «Испанская колыбельная», — машинально ответила Варя.
    — Нет, официальное название «La Isia Bonita», — возразил один из юристов.
    — Не знаю. Это, видимо, по-испански, а у меня второй язык — немецкий.
    — Вот, полюбуйтесь, кого на филфак принимают, — заметил Тимур, перебирая струны, — название перевести и то не можем!
* * *
    Ночью Варя проснулась от холода, — должно быть, грянули обещанные мамой заморозки.
    Она натянула на себя запасную пару тренировочных штанов, второй свитер и так проспала до утра. А утром проснулась от боли. Боль гнездилась глубоко, сбоку, внизу живота, и была настолько сильной, что, стоило пошевелиться — и на глаза наворачивались слезы. До станции Варя дошла, как больной, вставший с операционного стола, проглотив за полчаса три таблетки анальгина. Еще две таблетки она выпила за час пути в электричке, слушая за спиной доброжелательные комментарии: «Наркоманов развелось…», «Краше в гроб кладут», «А одета вроде прилично…». Развеять сомнения попутчиков было некому: Тимур проводил ее до электрички и вернулся к друзьям, успокоенный Вариными заверениями в том, что «уже все проходит» и «ничего, как-нибудь доеду».
    Каким-то образом она действительно доехала до дому. Каким-то чудом самостоятельно села в машину «Скорой помощи» и вошла в приемный покой больницы, чтобы там, подвывая, скорчиться на стуле.
    Какое-то время Варя была способна лишь на то, чтобы выдерживать боль. Когда же от уколов наступило облегчение, она смогла уди-. виться тому, как отчаянно плачет мама. Словно дело не в какой-то дурацкой простуде… И через пару дней, когда Варя уже начала подниматься с постели и радоваться тому, что все позади, мама продолжала плакать и с заломленными руками пытать о чем-то врача. Варя невольно запоминала медицинские термины:
    «воспаление придатков», «спайки», «непроходимость маточных труб», «возможна потеря репродуктивной функции». В суть она не вникала: да, где-то у нее что-то воспалилось, но ведь все уже проходит! А какая функция может быть потеряна, если и руки, и ноги двигаются как положено? Вечно эти врачи мудрят…
    Мама приходила каждый день, и каждый день при виде дочери глаза ее застилали слезы. Почти каждый день она приносила записки от Тимура — тот готовился к зачетной сессии и не мог выкроить для визита в больницу ни единого часа из жесткого графика занятий.
    На третий день Вариного больничного заточения приехала Наиля. Она скорбно поцеловала подругу и с трудом водрузила на тумбочку огромный пакет с благоухающими, готовыми растаять во рту абрикосами, — видимо, папа недавно приезжал с гостинцами из солнечной республики.
    — Ну, как ты? — спросила подруга, гладя Барину руку.
    — Да замечательно! А выписывать не хотят — может, сбежать отсюда?
    — Что ты! — в испуге зашептала Наиля, наклоняясь к Вариному уху. — Долечиться обязательно надо! А вдруг теперь у тебя не будет детей?
    — Не будет детей?..
    Должно быть, от этого плакала мама. От этого с такой болью глядит на нее и Наиля.
    Но сама Варя еще не понимала, отчего ей надо сокрушаться. Примерно с тем же успехом ее могли бы запугивать словами: «А вдруг теперь ты никогда не полетишь на Марс?»
    Не будет детей… Пока что у нее нет Тимура. После ухода Найди Варя перечитала его последнюю записку и стиснула ее в руке, прикрыв глаза.

    "Мое ненаглядное солнышко!
    Мне мучительно грустно и тяжело без тебя.
    Я счастлив, что дела у тебя пошли на поправку и мы снова будем вместе! Я считаю дни до твоего возвращения. Не забывай меня и помни, что я люблю тебя даже тогда, когда меня нет рядом. В душе я переживаю все твои беды вместе с тобой. Возвращайся ко мне скорее!
    Тимур".

    Странное это слово «любовь». И странным языком написана эта записка — таким не говорят в двадцать первом веке. И в двадцатом так уже не говорили. И в девятнадцатом. И в античности. И даже тогда, когда создавалась «Песнь Песней». И автор мог бы подписаться не словом «Тимур», а каким угодно именем. Слова без времени и без лица. Слова, которых нет, потому что никто никогда в жизни их не произносил и не произнесет, лишь бумага и стерпела…
    И любовь обернулась тем, чего нет в жизни.
    Ты любишь — и перестаешь существовать. Ты любишь — и лежишь в объятиях Вечности, покуда она не хлопнет дверью и не выставит тебя в сердцах за порог — доживать. «Ибо жизнь без любви есть подобие смерти…» — так, кажется, писал кто-то из апостолов. Сколько же ей осталось доживать? Лет пятьдесят — шестьдесят?
    Защитить диплом и доживать? Написать диссертацию и доживать? Стать специалистом, выйти замуж, завести (вопреки диагнозам) детей, но все равно доживать, доживать без любви все положенные годы. И спросить себя однажды, ложась вечером в постель: зачем же я проснулась тогда, когда Вечность убаюкала меня колыбельной песней?! И стоит ли мне просыпаться следующим утром?
* * *
    Однажды Варя заснула на лекции (было жарко, душно и скучно). Когда она проснулась, аудитория была пуста, а перед ней стоял Тимур.
    — А я подумал, мне придется выносить тебя на руках, чтоб не разбудить.
    — Считай, что я еще сплю.
    Она закрыла глаза, и поцелуи, как мотыльки, садились и вспархивали на ее лбу и висках.
    — А куда ты меня понесешь?
    — Ты когда-нибудь была в главном здании — в башне?
    Варя покачала головой и протянула к Тимуру руки.
* * *
    Она никогда не видела снегопада, который бы шел снизу вверх. Но на высоте двадцать третьего этажа (а именно туда занесло башни главного здания МГУ) воздушные потоки заставляли снег вертеться волчком и уноситься ввысь к самому шпилю. Снег, летящий на небеса, подсвечивали прожекторы, и одного только взгляда в окно было достаточно, чтобы поверить в сказочность этого вечера.
    Сказочным было и то, что в башни главного здания (позволявшие взирать на Москву с высоты птичьего полета) расселяли не профессоров и не членов Академии наук, а обычных студентов-третьекурсников с естественных факультетов. У одного из них — доброго приятеля Тимура — сегодня был день рождения. Сказочный аромат шел от поставленной на стол сковородки: жареная картошка с тушенкой, чесноком и укропом. «Oh, girl!..» — сладко стонал в магнитоле голос Джона Леннона, в тысячный раз рассказывая слушателям печальную сказку о его девушке.
    Поедали картошку вшестером: именинник, двое его гостей и трое их подруг. Сначала разлили по бокалам шампанское, затем мужчинам — водку, а девушкам — амаретто. Чокались. Чего-то от души желали. Пары сидели в обнимку, и девушки укладывали захмелевшие головы на плечи своих спутников. Когда сковородка уже опустела, а чайник только поставили на огонь, именинник взял в руки гитару и заговорил печальным речитативом:

    Он слышал ее имя, он ждал повторения,
    Он бросил в огонь все, чего было не жаль…

    «А ведь все настоящие мастера, взять хоть Леннона, хоть Гребенщикова, сложили о любви только грустные песни, — подумала Варя. — Неужели никому еще это чувство не принесло радости? Лишь на время уносило из жизни…»
    Тимур поднял запотевшую рюмку:
    — Ну, давайте за все хорошее! Пусть дядюшка кайф никогда на покидает твой флэт!
    — А я тебе желаю, — подруга именинника потянулась к нему бокалом и влажными, малиновыми, сладко растянутыми губами, — много-много любви!
    Варю вдруг передернуло. Она машинально чокнулась с остальными, но едва пригубила вино. Амаретто было слишком приторным, чтобы пить его без конца.
    — Варежка, ты чего? — шепнул Тимур.
    — Да так…
    — Пойдем, проветримся!
    Они вышли прямо на лестницу, коридоров в башне нет. Варе казалось, что она в средневековом замке, — того и гляди, загромыхают кованые сапоги и забряцают доспехи. А снизу — с замкового двора — заржут кони. Главное здание МГУ изнутри вообще мрачное, каковым и должно быть здание, построенное заключенными. И, как паутина, его опутывали легенды. Самая знаменитая рассказывала о том, как один из зэков на фанерных крыльях пытался улететь с Воробьевых гор. Наверное, этот человек хотел жить. Но он любил. Любил свободу. И был свободен в те мгновения, что делал шаг с башни, навстречу земле. В эти секунды он вручил себя Вечности, а потом жизнь забрала себе расплющенное тело.
    Они встали на две соседние ступени, и Тимур притянул ее к себе. Варя как будто погрузилась в него, чувствуя, что если она сейчас и существует, то лишь под его поцелуями, в его руках, вместе с его разгоряченным и все убыстряющимся дыханием.
    Из-за дверей комнаты до них долетел хохот. Варя вдруг испугалась, что дверь сейчас откроется, и, чтобы этого не заметить, закрыла глаза, с суматошной быстротой целуя Тимура в висок, шею, ямку между ключицами в вырезе рубашки. Тимур прижал ее голову к своей груди, вдыхая запах ее волос.
    Их не прервали. Дверь не открылась. Жизнь отступила и затаилась, как если бы кто-то сейчас летел на фанерных крыльях.
* * *
    На четвертый день в больнице Варя попросила у соседки по палате пару листков из блокнота и ручку. До этого она ничего не писала, в том числе и ответные записки Тимуру, не понимая, на что она должна отвечать. На неживые, выспренние слова, непонятно зачем брошенные на бумагу? Сейчас Варя принялась за новое стихотворение, точнее, за новое стихотворное начало:

    Мне хочется виски смочить духами,
    Отведать чаю, пахнущего мятой,
    Заговорить слезами и стихами
    О чем-то дорогом и непонятном.

    Мне хочется считать, что и в помине
    Нет затворенной двери между нами,
    И лепестками белого жасмина
    Сорить, как спьяну, нежными словами…

    Тут Варя остановилась, не видя у стихотворения никакого логического конца. Ей действительно хотелось вернуться к чему-то прекрасному и нежному — в первые дни их знакомства, когда любовь лишь пыталась разгореться на промерзшей зимней земле. Вернуться и поверить, что их с Тимуром костер уже нашел свои дрова, а потухнет лишь оттого, что в него попытаются бросить что-то лишнее. Что она может сказать стихами теперь, когда пламя затушено? «Если бы кто давал все богатства дома своего за любовь…» Нет, это надо было слушать раньше, теперь остается лишь быть отвергнутой. Варе хотелось уже поскорее вернуться домой, чтобы увидеть, как именно это произойдет.
    Выписали ее в будний день, и, приехав домой, Варя не застала там никого, кроме собаки. Дождавшись, пока та перестанет скакать вокруг вновь обретенной хозяйки и заливаться сумасшедшим счастливым лаем, Варя прилегла на диван и велела дворняге с громким именем Тарзан лечь рядом с собой. Она вцепилась в рыжеватую дворняжью шкуру руками, чтобы обрести хоть какую-то опору, зарылась в густую собачью шерсть лицом, но мысли не могли найти убежища и метались в черепной коробке, как сухие листья, взбаламученные осенним вихрем.
    …Теперь всю оставшуюся жизнь ей придется бороться со своим организмом. Бороться за право иметь детей — за право быть полноценным человеком. Теперь внутри нее, в глубине, под надежной защитой тазовых костей заложены две мины замедленного действия, готовые воспалиться в любой момент.
    По словам врачей, ей нельзя поднимать тяжести, переохлаждаться и, самое главное, нервничать. Нельзя нервничать! Варя перевернулась на спину и захохотала, зло растирая по лицу моментально хлынувшие слезы.
    Испуганный Тарзан вскочил с дивана.
    — Варежка, ты уже дома?
    В приступе хохота Варя не услышала, как открывалась входная дверь. Тимур подбежал к ней, упал на колени возле дивана и обнял так, словно старался вобрать ее всю в себя.
    Варя обхватила его за шею, прижимая изо всех сил. И ей показалось, что они, как две упавшие рядом капли ртути, рывком слились в одно целое.
    …Значит, у сказки все еще нет конца. Пусть она дорого за это заплатила, но выкупила у жизни две-три секунды Вечности, несколько мгновений полета. Вот они длятся, эти мгновения, и она согласна платить еще…
* * *
    На следующий день они вместе ехали на занятия. Варя волновалась: ей предстояло сдавать зачеты без всякой передышки после больницы и при полном упадке сил.
    — А у меня сегодня экзамен по английскому, — с какой-то странной усмешкой сообщил Тимур.
    — Экзамен? Так рано?
    — Я договорился досрочно.
    — Договорился с Лисой?
    — Нет, с другой преподавательницей. У нее сегодня будет много досрочников из разных групп; она их даже всех и не знает, не будет предвзято относиться. А Лисе потом ничего не останется, как увидеть ведомость.
    — Хорошо, если в этой ведомости будет стоять что-то приличное.
    — Ну уж ниже четверки тебе ничего поставить не могут! — Тимур напряженно улыбнулся.
    — Мне?
    — Неужели ты за меня не сдашь английский? Для тебя это раз плюнуть.
    Варя молчала, покачиваясь вместе с вагоном.
    — Но ведь преподавательница меня не знает.
    — Она не знает никого из нашей группы.
    — Она откроет зачетку и увидит твою фотографию.
    — А зачетку я случайно потерял.
    Варя в изумлении вскинула на Тимура глаза. С такой же интонацией обычно заявляют, что в кустах случайно находится рояль.
    — Вот, посмотри, что мне выдали взамен.
    Взамен «потерянной» зачетки Тимуру выдали листок с печатью — официальный допуск к экзаменам. Фотографии на нем не было. После фамилии «Слюнько» стояли только инициалы: «Т. С.». Варя с ужасом осознала, что этот документ дает ей полное право на время стать Тимуром.
    — А если я все-таки попадусь?
    Тимур посмотрел в вагонное окно, хотя не мог увидеть там ничего, кроме черноты туннеля.
* * *
    — Слюнько? Из какой вы группы? Ага, ведомость здесь. Ну, проходите, давайте зачетку… Что это у вас? Да, бережнее надо к документам относиться! Как же вы ее ухитрились потерять?
    — Собака разорвала, — полушепотом сказала Варя. Голос у нее никак не мог окрепнуть.
    — Собака? Ну, это знакомо! У меня собака чуть партбилет один раз не съела. А по тем временам это знаете что было… Ну, не будем отвлекаться: вот вам текст — прочесть, пересказать, потом ответите на мои вопросы.
    По мерками филологического факультета текст был почти элементарный. Юридическая лексика Варю тоже не смутила — она в свое время зачитывалась Гришемом, и словосочетание «Miranda warning» [1] не наводило ее на мысль о девушке по имени Миранда. Когда же Варя спокойно отложила текст в сторону и пересказала его своими словами, не подглядывая в бумажку и не спотыкаясь на каждом термине, преподавательница, ни о чем больше не спрашивая и не сводя с Вари умиленного взгляда, вывела в ведомости «отл.». Варя поднялась, сама еще не веря в то, что ей удалось провернуть такую аферу. Обычно у нее не получалось даже незаметно списать в школе на уроке. Наверное, это и есть перевоплощение…
    — Я обязательно похвалю вас, когда встречу Тамару Петровну! — пообещал ей за спиной восторженный голос экзаменаторши.
    Видимо, Тамара Петровна и была Лисой…
    Варя вдруг поняла, как должен был чувствовать себя Штирлиц, узнав, что отпечатки его пальцев остались на чемоданчике русской радистки.
    — I beg you not to do it! [2] — прошептала она, теряя дар речи на родном языке.
    — Почему? — удивилась экзаменаторша, для которой иностранный язык был явно в тягость.
    — Because modesty is the best policy [3], — сдавленным голосом тайного агента пояснила Варя и вылетела за дверь.
    За дверью она молча продемонстрировала Тимуру отличную оценку в его документе и приложила руку к груди, прерывисто дыша и покачивая головой. Она пыталась улыбаться.
    — Я же говорил, что получится, — довольным голосом заявил Тимур. Он сложил документ пополам и опустил в нагрудный карман. — Слава богу, что у меня такая нейтральная фамилия.
    Варя молча дышала, глядя в стену. Действительно, фамилия у него была бесполая. Видимо, только за фамилию Тимур и мог благодарить судьбу.
    — Трудно было?
    — Страшно!
    — Да, это вы, девушки, любите — повизжать от страха.
    — Я не визжала! — возразила Варя, чувствуя, как возмущение рвется изнутри, словно магма из вулкана. — Я говорила по-английски вместо тебя и сдала за тебя экзамен.
    — Тебя похвалить надо? Ну, молодец, молодец. Я бы в первом классе тоже мог сдать какой-нибудь экзамен.
    Варя круто развернулась и пошла к лифту.
    Тимур ее не удерживал.
* * *
    Однако и это был еще не конец. Конец наступил на следующий день. Тимур целый день где-то пропадал, а у Вари целый день просидела Наиля. Подруги разложили перед собой список вопросов по зарубежной литературе и обменивались сведениями о прочитанном (осилить всю программу в одиночку было не под силу).
    Варя уже без раздражения, а с некой лирической грустью отметила, что Наиля не читала даже «Гамлета». Только слышала, что он любил бродить по кладбищам, любоваться черепами и задаваться при этом банальным вопросом: «Быть или не быть?»
    — Так он умер в конце?
    — Умер, умер. Лаэрт заколол его отравленной шпагой.
    — А сам Лаэрт, значит, жив остался?
    — Нет, Лаэрт тоже умер — Гамлет заколол его перед смертью. И короля, кстати, тоже.
    — А-а-а… А потом что? Родители ходят к Гамлету на могилу?
    — Это в «Отцах и детях» они ходят на могилу. А здесь отца Гамлета убивают еще до начала пьесы, а мать в самом конце выпивает отравленное вино.
    — А невеста?
    — Невеста топится в середине. После смерти своего отца.
    — Что же они мрут-то как мухи? — вздохнула Наиля.
    Варя думала о другом: ей тоже хотелось бы сейчас умереть подобно шекспировским героям — пройдя через высокое страдание и исчерпав в душе до дна и любовь и ненависть. Но предстояло оставаться на земле и даже куда-то стремиться, как стремятся куда-то русла пересохших рек.
    Они просидели еще с полчаса, обсуждая превратности судьбы, постигшие Ромео и Джульетту, Отелло и Дездемону, Антония и Клеопатру. И каждый раз всему виной была любовь.
    Варя еще не привыкла думать об этом чувстве с горькой усмешкой; едва на языке рождалось звонкое, но быстро затухающее слово, сердце брали в тиски и жарили на медленном огне.
    Тимур пришел тогда, когда Наиля собралась уходить. Знакомя их, Варя обратила внимание, как заинтересованно они оглядели друг Друга.
    — «Наиля» — очень красивое имя, — сказал Тимур.
    — Оно означает «подарок».
    — Подарок? Да, действительно, подарок…
    Варежка, чайник поставь!
    Варя отправилась ставить чайник, а Тимур остался в комнате с Наилей, присев с ней на диван и о чем-то расспрашивая, а чтобы Наиле стало с ним веселее, включил магнитолу.
    Варя не думала, что история повторяется в третий раз, но это случилось. Нарезая к чаю рулет с повидлом, она услышала бесконечно прекрасное и несбыточное «Last night I dreamt of San Pedro» и, дрогнув, полоснула себя ножом по пальцу. Варя вошла в комнату, глядя, как стремительно краснеет рана, и расплескала чай, неловко расставляя чашки, — она боялась испачкать их кровью.
    — Девушка, сколько килограммов вам нужно сбросить, чтобы в вас появилась хоть какая-то грация?
    Тимур вздыхал и вытирал пролитый чай.
    Наиля неловко смотрела в сторону. Варя отправилась на кухню за рулетом и вернулась к снова зажурчавшему разговору.
    — Наиля, а какие языки вам положено учить?
    — Мы сами выбираем. У Вари — английский и немецкий, а у меня — английский и испанский.
    — Испанский? Тогда вы, наверное, переведете название этой песни — «La Isia Bonita».
    — «La Isia Bonita»? М-м… Э-э… «Bonita» — это что-то красивое… А «Isia» — кажется, «остров».
    — «Прекрасный остров», — произнес Тимур нараспев. — Варежка мне три месяца не могла перевести, а вы — с ходу. Вот что значит профессионал!
    Варя вновь ушла на кухню, а вернулась с полиэтиленовым пакетом, в котором лежали принесенные Тимуром три месяца назад консервы и макароны.
    — Это что такое? — удивился Тимур слегка раздосадованно.
    — Это тебе, — ровным голосом сообщила Варя, — чтобы первое время ты не умер от голода в общежитии.
    Она вышла на балкон, чтобы не видеть, как он собирает вещи. Все двадцать минут, пока не хлопнула входная дверь, Варя не оборачивалась, отсасывая из раны не унимавшуюся кровь. Затем шагнула назад в пустую комнату.
* * *
    — Доченька, нет худа без добра! — проговорила безмерно счастливая мама. — Горький опыт — он тоже опыт. А у тебя еще вся жизнь впереди…
    Варя не возражала. Теперь ей оставалось только жить. Но чтобы не сойти с ума от воспоминаний в пустой комнате, она часами гуляла с собакой все положенные на подготовку к экзаменам дни. Однако сессию сдала легко. Входя в экзаменационную аудиторию. Варя даже не испытывала положенного страха, словно с уходом Тимура у нее оказались перерублены нервы. Она первая приходила на экзамен, первая отвечала, первая уходила, чтобы не встретиться с Наилей, и вновь до полного изнеможения бродила с собакой по парку возле стен монастыря.
    Через три дня Варя впервые смогла сесть за покинутый Тимуром письменный стол. Через девять дней разложила перед собой все нужные книги и материалы и, не разгибаясь несколько суток, закончила курсовую работу.
    Марина Валерьевна восторженно сказала, что курсовая читается запоем, как научно-популярная статья, но Варя не улыбнулась, приняв это как должное.
    На сороковой день она написала новое стихотворение без конца:

    Я уберу из комнаты твой стол —
    Он не послужит больше никому;
    Сама же, день за днем лежа пластом,
    В квартире место мебели займу.

    Проветривая дом по вечерам,
    Я запах твой из комнат изгоню —
    Нет смысла снова пытку начинать,
    Я, милый мой, не враг себе, отнюдь!

    И я твой дух из дома уведу —
    Жизнь, догорев, рождается уже,
    Так дай же мне одну свечу задуть,
    Чтобы другую с трепетом зажечь!

    Дальше она не могла продолжать, потому что так и не решила для себя вопрос, что же такое любовь — единственно возможный способ существования или сказочное отсутствие жизни. Когда снег летит в небеса, а сам ты бродишь заколдованными тропами, швыряя себе под ноги и топча все свои достижения; когда отрекаешься от самого себя, чтобы за это тебя отвергли с презрением, ты не живешь. Не живешь, но уходишь в то, что стоит над жизнью, — в Вечность.
    Написав эти три четверостишия, Варя начала приходить в себя. Мама нашла каких-то то ли родственников, то ли друзей, то ли родственников друзей в Крыму, и Варя провела оставшееся до начала занятий время лежа на гальке, глядя прямо в безупречно синее небо и встречая подбегающие волны пальцами ног.
    Она была уже не в состоянии о чем-либо думать, а могла исключительно существовать, как растение, горшок с которым перенесли на пару тысяч километров ближе к югу. Вокруг нее были вода, солнце и воздух, и этого оказалось вполне достаточно для существования.
    Вернувшись в Москву и встав перед зеркалом, Варя бесстрастно отметила, что ей к лицу загар. Тем более при ее светлых волосах.
    Только уж больно выгорели брови и ресницы.
    Правда, они всегда были белесыми, и это не давало лицу четких контуров… Варя сходила в косметический кабинет и вернулась с выразительными темными дугами на лице. Через знакомых она нашла хорошего парикмахера и вернулась от него с другим лицом — соблазнительно округлым вместо прежнего просто круглого. Она записалась в секцию аэробики, и, хотя радикально похудеть не удалось (Варя сбросила от силы килограмм), мышцы стали приятно подтянутыми, а тело уверенным и ловким. Она выбирала себе новую одежду на рынке и ловко вставала на каблуки. Теперь, когда уже нечего было отдавать Тимуру, Варя была готова брать от жизни все.
    Ее преображение удивило кого угодно, только не ее саму: Варя слишком часто видела в кино и читала истории о гадких утятах и знала, что рано или поздно они становятся лебедями.
    Удивительным было лишь то, что жизнь начала как-то уж больно угодливо стелиться под ноги…
    В один осенний вечер нового учебного года Варя, гуляя с Тарзаном, заметила новое лицо среди уже примелькавшихся друг другу собачников. Собака нового лица была едва ли не точной копией ее собственной (как будто оба дворняжьих щенка были подобраны на одной помойке), и это дало хозяевам повод для знакомства. Гулять вечерами вдвоем оказалось удобно, разговаривать с новым знакомым — легко; так легко бывает двигаться, если прочно стоишь на ногах и умеешь рассчитывать силы.
    В первый день знакомства оба говорили о своих собаках и обходились местоимением «вы». На второй день в разговоре появились их имена.
    — Валентин, — представился мужчина и попросил называть его полным именем, потому что «Валя» звучит уж очень по-женски.
    Когда на следующий день Варя узнала, что он работает программистом на совместном предприятии, она приняла это как само собой разумеющееся.
    Через пару недель после первой встречи Валентин пригласил ее в театр. Это был один из старейших московских театров, ставивший классическую (и ничуть не осовремененную) пьесу Островского. Действие пьесы разворачивалось неспешно, по всем законам жанра, и концовка была на удивление справедливой.
    Варя даже поняла, почему эту вещь не попытались сыграть в другой аранжировке: неизменный успех пьесы в ее устоявшейся форме был проверен годами. После спектакля Варя и Валентин пошли не за кулисы, а к ближайшему метро.
    Ровно через неделю после театра, в один из выходных. Варя была приглашена в ресторан. В настоящий ресторан, где столы были чисты, вместо гомона голосов звучала музыка, консерваторские студенты с их черными футлярами отсутствовали как класс, и никто (даже официант) не мог с улыбкой поставить перед тобой блинчики под ореховым соусом, потому что таковых в меню солидного заведения не было.
    Еще через неделю Валентин взял билеты на чемпионат по бальным танцам. (Сам он не танцевал, но соглашался с тем, что это очень красиво.) Сидя на месте в то время, как пары, словно яркие лоскутки, подхваченные вихрем, носились по сцене, Варя вдруг осознала, что наблюдает за жизнью со стороны, вместо того чтобы отчаянно в ней барахтаться. Она прикрыла глаза и услышала: «На счет „три“ — пошли!» И сцепила пальцы в замок, чтобы не тянуться ими к недостижимому.
    Месяца через четыре (за такой же срок она успела встретиться и расстаться с Тимуром) Валентин заговорил на прогулке о том, что сей час он учится на системного администратора и будет обслуживать компьютерные сети, а такие специалисты очень востребованы за рубежом.
    Иностранная сторона той фирмы, где он сейчас работал, уже предложила ему года через два поехать по контракту в Канаду. «Это мне подходит, — без тени эмоции подумала Варя, — как раз успею защитить диплом». Затем Валентин почему-то стал уверять Варю, что хорошо зарабатывает и будет зарабатывать еще лучше, и несмело предложил зайти сегодня вечером к нему — посмотреть, какой ремонт он сделал после переезда в свою теперешнюю квартиру.
    Варя подумала о том, что белье на ней сейчас вполне приличное, на колготках под брюками нет стрелок, а значит, нет никаких причин отказываться от приглашения.
    Барина мама приняла Валентина сразу и безоговорочно: в нем не было ни капли живого артистизма, который так импонировал в Тимуре, к своему двадцативосьмилетию он подходил с хорошей материальной базой, квартира у него была, а родителей в ней не было. Даже наличие за плечами развода не могло сыграть ему в минус, потому что обошлось без ребенка. Мама только спросила, любит ли Валентин ходить в походы, и после твердого «нет» со спокойной душой благословила Варю на гражданский брак: «Бог с вами, я не ханжа, весь Запад так живет». Но в перспективе мама все же видела свадьбу.
    Время свадьбы тоже пришло — по окончании Варей третьего курса, в мае. Ровно через год после расставания с Тимуром. Варя не помнила точной даты, но была уверена, что регистрация пришлась именно на нее. За день до ТОРЖЕСТВА Варя переехала обратно к маме, потому что жениху и невесте, оказывается, не полагалось видеться в день свадьбы до самого ее начала. (Так единодушно заявили приехавшие из провинции свекор и свекровь.) Она лежала на своей кровати, в которой год назад лежал Тимур, и ледяной корсет, не дававший ей сломаться все это время, неотвратимо таял, словно истекал срок анестезии, сделанной на время операции. Она исходила слезами так, как истекают кровью оставленные в беспомощности люди. Лежа на спине, она смотрела в потолок и видела, как Тимур танцует хастл.
    Она поворачивалась на бок, упираясь глазами в стену, и видела, как он разливает шампанское в кругу актеров. Она вжималась лицом в подушку, но все равно видела Его. Он стоял, отвечая на семинаре, и в глазах светилось такое вдохновение, словно его устами сейчас говорил сам Закон.
    Ближе к двум часам ночи, когда стало ясно, что заснуть не удастся, Варя села за стол и в первый и последний раз в жизни написала законченное стихотворение:

    К чему исходит" сердце криком?
    Всех слез не выплачешь о ней.
    Не воскрешайте Эвридику —
    Ей место в царствии теней.

    Что смаковать свою утрату,
    Рыдать, мол, свет тебе не мил?
    Любовь не сам ли ты когда-то
    В ладью Харона положил?

    Пусть горький хлеб свой в мире этом —
    Недолгой радости часы —
    Она запьет водой из Леты,
    Навеки память погасив.

    Не верь, что вверх пойдешь из бездны
    С любимой тенью за спиной;
    Лишь оглянись — она исчезнет,
    Был жребий брошен в мир иной.

    И после этого она неожиданно смогла уснуть.
* * *
    По дороге в ЗАГС Варя думала: а вдруг перед самым входом, выбравшись из этой дурацкой машины в лентах и кольцах, она увидит Его? Случаются же в жизни невероятные совпадения, перед которыми меркнет знаменитая встреча Болконского с Курагиным на соседних операционных столах. Но встречи не произошло, и Варя вошла в роковые двери, внушая себе, что это идет не она. Она злилась, будучи не в состоянии совладать одновременно с длинным, волочащимся по полу шлейфом, свадебным букетом, бестолково занимающим руки, и падавшей на глаза фатой. Варя предпочла бы простое летнее платье, босоножки и нормальную прическу, удобную для застолья и танцев. Но Валентин оказался ужасным традиционалистом и умолил ее появиться в традиционной невестиной униформе с обязательным кружевным символом утраченной невинности. Под фатой громоздились какие-то парикмахерские навороты с модно падавшими на глаза (а также в тарелку) прядками, которые в порыве отчаяния хотелось выдрать с корнем. Пятки ей подпирали нечеловеческой высоты «шпильки», стоя на которых было вдвойне невыносимо выслушивать теплые напутствия от официальных лиц. Варя с облегчением расписалась там, где нужно, и поспешила сесть в машину. Однако по дороге в ресторан ей пришлось выбираться наружу еще целых два раза: чтобы выпустить в воздух белых голубей на смотровой площадке и сфотографироваться возле фонтанов Поклонной горы. Каждый раз, совершив необходимое действо, она с надеждой думала: «Все?» И, сев за стол в банкетном зале, наконец-то вздохнула: «Все!»
    Нагулявшие аппетит свадебные гости занимали места под руководством тамады.
    Больше всего Варе хотелось бы, чтобы на месте свидетельницы сидела Наиля. Но Наиля исчезла из ее жизни в один день с Тимуром. Они не встретились во время летней сессии, а осенью Варя узнала, что Наиля отчислена по собственному желанию. Она достигла того, зачем приезжала в Москву учиться, — вышла замуж. Одна из однокурсниц, случайно встретившая ее в учебной части (та забирала свои документы), выяснила, что молодые будут жить в солнечной республике, где папа Наили уже обеспечил им квартиру.
    О муже бывшей подруги было известно лишь то, что у него какое-то восточное имя (однокурсница не могла припомнить какое) и такая же фамилия, что и у жены (на вопрос, не поменяла ли она фамилию, Наиля ответила: «Нет, мы оба — Абдуллаевы»). На этом месте Варя дрогнула: имя «Тимур» пришло в Россию с Востока, а звукосочетание «Слюнько»
    Тимур всегда мечтал поменять на что-либо более респектабельное. Но может быть, мужем Наили просто стал ее дальний родственник — какой-нибудь Нугзар или Карим из большого клана Абдуллаевых.
    Нового телефона и адреса Наиля никому не оставила, и это было для Вари мучительнее всего: она сознавала, что раны от расставания с Тимуром могли бы когда-нибудь зарубцеваться, но несправедливая обида, нанесенная при этом Наиле, заставит их гноиться без конца.
    Время от времени суетливый тамада вырывал Варю из ее воспоминаний, и она безучастно выполняла все положенные ритуалы: целовалась под бесконечное развязное «Горько!», вальсировала с женихом и стоя выслушивала тосты родных и близких. Им желали одного и того же: дома — полной чаши и такого невероятного количества детей, словно все приглашенные были китайцами.
    После каждого тоста гости возвращались к еде, а Варя — к своим мыслям. Она предпочла бы снять автобус, нарезать бутербродов и вывезти всю свадебную компанию на природу, чтобы поплясать босиком на траве, но Валентин ужаснулся и сказал, что гостям нужен СТОЛ. В результате стол в виде буквы "Т" развел гостей на невообразимое расстояние друг от друга; молодежь, чувствуя себя на официальном мероприятии, не знала, как веселиться, а старшее же поколение вздыхало, до чего скучная пошла молодежь. Варя все сильнее проникалась ощущением того, что с выходом замуж от нее уходят одновременно любовь, дружба, молодость и поэзия. (Она действительно не написала больше ни одного стихотворения, даже стихотворного начала.) Единственным живым моментом за весь вечер было, когда скромно молчавшая во время тостов свекровь отозвала Варю в сторону, обняла и прошептала: "Только люби его, доченька!
    Только люби!" Несмотря на дрожь в губах, Варя сумела выговорить: «Конечно!», зная, что, как бы ни старалась, не сможет сдержать этого обещания. Потому что всегда, против воли, будет сдерживать другое: «…вся моя жизнь без остатка принадлежит тебе, и только тебе».
    Все последующие годы Варя пыталась нарушить слово, данное Тимуру, и не могла. О своей прошедшей любви она обычно вспоминала под вечер, когда отступала дневная суета и наступало время для отдыха и раздумий.
    Обычно она прокручивала в голове всю историю их взаимоотношений от начала и до конца и пыталась понять, где именно оступилась и почему не удержалась, падая вниз.
    …Когда он заболел, не стоило ли ей на время сыграть роль сиделки и красиво уйти, чтобы он мог и дальше к ней тянуться?
    …Когда начались проблемы с Лисой, не стоило ли просто давать ему уроки, вызывая все большее уважение к своим знаниям?
    …Когда она решила ему отдаться, не стоило ли сделать это так, чтобы он понял: она всегда может взять себя назад?
    Теперь она понимала: стоило. Мужчины любят азарт, и ей, конечно, надо было играть с ним и обыгрывать, вызывая вечную страсть к себе, как это делают колода карт и рулетка. Она же шла нетвердым шагом и, оступившись, упала в любовь (недаром так говорят об этом мудрые англичане) [4]. Но ведь если бы она лишь играла с ним и выигрывала, то никогда не прожила бы те фантастические, вырванные из прошлого и будущего секунды, когда летишь, раскинув руки, и сердце распахнуто всем ветрам: любви, ненависти, надежде, отчаянию.
    Она продолжала надеяться на их случайную встречу, страстно желая, чтобы Тимур увидел ее такой, какой она стала: самоуверенной, привлекательной, бесстрастной. Они могли бы неожиданно столкнуться в тысяче мест: в метро, на улице, в театре или ресторане.., но не столкнулись. Даже в аэропорту перед вылетом в Канаду Варя продолжала оглядываться по сторонам: вдруг сейчас? И наконец, безучастно сникнув, начала смотреть на горы облаков в иллюминаторе.
* * *
    В Канаде, где «так похоже на Россию», Варя обрела второе дыхание. Ледяной корсет окреп и затвердел, Варя расправила плечи и подняла голову. Все обстоятельства своей настоящей и дальнейшей жизни она расставила, как фигуры на шахматной доске, и каждую фигуру — хоть пешку, хоть ферзя — заставила работать на свою победу. Обстоятельства же были следующими:
    1) В Торонто им с мужем предстояло провести два года (на такой срок был подписан контракт).
    2) Но Валентин обязательно хотел вернуться («Здесь мы всегда будем людьми второго сорта»).
    3) Валентин был очень занят (весь день — работа, а вечера и выходные он часто проводил в Университете Торонто, где работал над диссертацией).
    4) Зарабатывал он неплохо, а бытовые функции взяла на себя автоматика.
    5) Отношения с мужем были лучше некуда (тишь да гладь).
    И Варя превратила эти обстоятельства в такие фигуры:
    1) Пешка — не надо мучиться в поисках достойной работы — все равно уезжать.
    2) Конь — свободного времени у нее в избытке.
    3) Ладья — муж не требует завести ребенка.
    4) Слон — она хорошо знает язык.
    5) Ферзь — она знает, кем хочет видеть себя в будущем, и в условиях ограниченного времени будет работать на перспективу.
    И Варя устроилась на работу продавцом в книжный магазин. Сперва — волонтером (без зарплаты). Потом хозяин оценил ее любовь к делу и стал платить. Но Варе от работы требовалось одно: отшлифовать свой английский так, чтобы на родине она могла запросить за него цену ограненного бриллианта.
    Работалось легко: будучи филологом, Варя не могла не любить книги. Будучи общительной, она не могла не вступать в долгие дискуссии с покупателями, советуя, возражая, убеждая. Покупатели ее полюбили, зачастую приходили просто поговорить, и вскоре по предложению Вари хозяин открыл в магазине дискуссионный клуб, где раз в неделю с жаром обсуждались новинки. О клубе и о Варе узнали эмигранты и тоже стали приходить, чтобы поделиться своей ностальгией.
    Варя предложила хозяину поставлять в магазин русские книги и периодику, и через Интернет они вышли на книготорговую фирму в Москве, готовую заняться экспортом. Обороты росли, и рейтинг Вари рос в глазах хозяина. Кстати, хозяин по имени Рой был симпатичным худощавым пареньком, Вариным ровесником, и тоже с университетским образованием, так что у них нашлось много общих тем для разговора. Рой был симпатичен во всех отношениях: он искренне любил свое дело, активно занимался спортом и горячо обсуждал злободневные для страны вопросы (злободневным для Канады вопросом был авитаминоз у белых медведей на полярных территориях). Ближе к Вариному отъезду он начал заговаривать о том, что давно искал себе такого помощника, как она, что в будущем он мог бы предложить ей партнерство и расширить дело, что семейный бизнес — мечта каждого предпринимателя и что русские жены весьма ценятся во всем мире.
    Наконец, он напрямую спросил, не запрещены ли в России разводы. Варя посмотрела на свое обручальное кольцо: оно было великовато и легко могло соскользнуть с пальца в любой момент. Но выскальзывать из брака имело смысл только затем, чтобы снова с головой провалиться в любовь. А любовная бездна не чернела на ее пути.
    Однако она была признательна Рою за хорошо проведенное в Канаде время, и, кроме того, в будущем связи за рубежом могли быть ей полезны. Как-то они вдвоем наводили порядок в магазине после бурного дискуссионного вечера (обсуждался роман о бедном художнике-гомосексуалисте, который не продал ни одной картины, но заработал СПИД и был отвергнут обществом). Рой полушутя спросил ее, как в России относятся к такого рода людям. Варя ответила, что по-разному, но сама она предпочитает гетеросексуальные контакты с людьми не слишком богемных профессий. И улыбнулась Рою так, что тому не пришлось переспрашивать.
    Рой пришел провожать ее с мужем к самолету и, улучив момент, спросил, не напишет ли она ему письмо. Варя кивнула и сдержала слово. (К слову сказать, это письмо заканчивалось так: «Дорогой Рой, если тебя заинтересовало предложение нашей фирмы, сообщи нам, пожалуйста, предполагаемые объемы годовых продаж…»)* * *
    Когда самолет приземлился в Москве, Варя не чувствовала себя ни обрадованной, ни огорченной. Но уже по дороге из Шереметьева воспоминания стали бросаться ей навстречу, как рекламные щиты, и ледяной корсет, не выдержав, треснул. Он долго не мог снова затвердеть: сперва трещинам не давала срастись мама, весь день по приезде продержавшая Варю возле себя, не зная, как выплакать свое счастье. А потом Варя отправилась к «матери-кормилице», как называли ее средневековые школяры, в университет — в alma mater.
    Войдя, она ощутила, что сердце перестало работать как автомат, а стало по-настоящему биться, не находя себе места в груди.
    Ее гардероб, ее Большой сачок, ее библиотека, ее лифты, ее коридоры, аудитории, кафедры, буфеты, книжные развалы — и все это ей уже не принадлежит, как если бы она пришла к себе на могилу. Где-то здесь покоится и дружба с Наилей… Варя провела рукой по разложенным на лотке книгам, словно гладя их и стараясь успокоить, а затем поднялась наверх — на кафедру английского языка.
    Марина Валерьевна обняла ее совсем по-матерински, спросила: «How are you, darling?» [5], восхитилась Вариным произношением и сразу заговорила о перспективах: поступление в аспирантуру, кандидатский минимум, одновременно с корпением над диссертацией Варя будет работать на кафедре… Варя неопределенно кивала, с болью отмечая, как обносилась любимая преподавательница за годы плодотворной научной работы. Все та же кофточка из ангоры, которую Варя помнила со своего первого курса, но уже без намека на пушистость, с неумолимо скатавшейся в комочки шерстью. Простейшая черная юбка вечного, не имеющего отношения к моде фасона (и, возможно, собственного пошива). Только туфли были новыми и нарядными, но наверняка потому, что старые уже не выдержали испытания временем. Сама Марина Валерьевна, несмотря на радость, выглядела весьма устало и измотанно.
    Все свои силы и все потенциальные деньги, что она могла бы заработать в коммерческих структурах, Марина Валерьевна отдала за любовь к науке. Варю такая участь уже не манила: «Если бы кто давал все богатства дома своего за любовь…»
    И она перевела разговор на другие рельсы: рассказала про Канаду, обсудила особенности канадского английского, сообщила, что два транскрипционных знака изображаются в словарях издательства «Longman» уже не так, как учат русских студентов. Марина Валерьевна вздохнула:
    — Вам легче угнаться за новыми веяниями в языке. Вы имеете возможность ездить по всему миру, покупать любые книги… Но обидно, что все ваши однокурсники используют в работе не филологическое образование, а только язык, да и то не на слишком высоком уровне.
    Варя рассмеялась: «не на слишком высоком уровне» — это мягко сказано! Где только не работали ее однокурсники, чтобы не работать за гроши в самом престижном учебном заведении страны. Одна закончила курсы стюардесс и была безмерно счастлива, когда ее взяли в «Аэрофлот». Другая закончила бухгалтерские курсы и пошла в банк операционисткой (правда, она занималась валютными операциями и должна была понимать иностранные слова в платежках). Единственный молодой человек на всю Барину группу пошел в налоговую полицию и, вероятно, пользовался в работе фразой «Hands up!» [6]. А Наиля…
    — Вот уж кого я не могу понять, так это вашу Наилю! У нее нет даже незаконченного высшего образования! Она же могла хотя бы перевестись в местный университет. Училась бы там вместе с мужем — он ведь тоже студент.
    — Он учился в местном университете?
    — Да, Наиля что-то такое говорила, когда я ей ставила зачет по английскому.
    — А на каком факультете?
    — Не помню.
    Варя снова дрогнула: ради перспективного брака с Наилей Тимур вполне мог перевестись на юридический факультет местного университета. В солнечных республиках (ах да, уже суверенных государствах!) человек с дипломом юриста — царь и бог, не важно, где ему был выдан этот диплом. Но опять-таки ничего не было известно наверняка…
    Варя тепло попрощалась с Мариной Валерьевной, а та попрощалась со своей бывшей дипломницей грустно, понимая, что они расстаются навсегда, и вместо узкого и тернистого научного пути перед Варей маячит светлый, устланный серо-зелеными купюрами путь в мир капитала.
* * *
    Варя действительно созвонилась с фирмой, поставлявшей им книги в Канаду, и отправилась туда потолковать о перспективах. Перед уходом домой она написала заявление о приеме на работу на должность менеджера по экспорту (эта должность была введена с ее приходом).
    Работать в этой фирме оказалось труднее, но и интереснее, чем в Канаде. Поле деятельности было неисхоженным, однако Варе нравилось идти в наступление, а в бизнесе это ценится. Каждый вход в Интернет был для нее увлекательной разведкой боем или бодрящей короткой перестрелкой: «…так, Рой говорил, что в этом университете изучают русский язык, — проверим, предложим… А почему не отвечают физики, просившие наши научные журналы?.. Книжный магазин в Болгарии тоже должен был уже прислать заказ…» Вскоре на Варину энергию и напористость стали как бусинки нанизываться клиенты, а через год работы ее ожерелье стало для фирмы драгоценным. За рубеж удавалось продавать литературные новинки и маститых классиков, курсы русского языка и переведенные на английский естественно-научные издания. Крошечные, разбросанные по всему миру, но все же существующие островки интереса к русскому языку сгрудились в виртуальной реальности вокруг Варвары Калининой и ее фирмы. И Варя, как и шесть лет назад во время чаепития в Английском клубе, с радостью чувствовала, что все внимание и интерес присутствующих адресованы ей. Она опять вернулась к той точке, с которой могла бы упасть в любовь и Вечность, но на сей раз крепко стояла на ногах.
    Два раза в год, в октябре и апреле, Варя с шефом ездили на Международные книжные ярмарки — во Франкфурт-на-Майне и в Лондон. Вечерами они сидели в Вариной комнате, пили сваренный кипятильником чай и обсуждали, что принес им прошедший день. Потом ложились спать в одну постель.
    Связь с шефом была так естественна, что Варя даже не отдавала себе отчета, почему она вообще началась. Видимо занимаясь бизнесом по-настоящему, нужно это делать на всех уровнях. Николай был немногим старше Вари, с первых же дней работы они перешли на «ты» и с первых же дней почувствовали себя двумя лошадьми в одной упряжке. И в постели, закончив чисто телесное общение, продолжали говорить о проблемах и перспективах фирмы, как родители, обсуждающие дела своего ребенка. Однажды Николай пожаловался, что у его жены завелся редкий вирус в рабочем компьютере, и спросил, не сможет ли Варин муж вылечить заболевшую машину. Варя пообещала предоставить мужа и восприняла эту просьбу как переход к полной семейственности.
    При этом собственная семья в лице Валентина не была ей в тягость и, в отличие от работы, не отнимала никаких душевных сил. А уж физических — тем более. По возвращении из Канады они выкупили у хозяев ту квартиру, которую снимали до отъезда. Варя завела в ней стиральную и посудомоечную машины, микроволновую печь, моющий пылесос и множество полуфабрикатов в холодильнике.
    Мало-помалу заводилась и новая мебель.
    Однажды, переставляя свои старые книги в новый шкаф, Варя наткнулась на томик Франсуа Вийона и не смогла не перелистать его. Этот поэт полюбился ей со студенческой скамьи за редкую живость и жизненность каждой написанной им строки. Казалось, не было на свете того, чего бы он не познал и чему бы не знал цену. В его стихах гостили все: от монахов до проституток, к которым эти монахи захаживали. Варя как раз наткнулась на отрывок о девушках, избравших древнейшее ремесло:

    …И та, что быть с одним робела,
    Теперь ложится спать с любым…

    Она закрыла книгу с неприятным ощущением: словно это сказано про нее. Но потом подумала: да, формально она отдавалась. Но реально — брала от жизни свое. Все, что когда-то отдала Тимуру за любовь: успех в избранном деле, уважение к себе и право быть собой. Валентин давал ей социальный статус и спокойствие за каждый новый день, Рой позволил ей поверить, что она желанна, и дал ей путевку в мир бизнеса, а Николай помогал без остановки шагать вперед.
    Иногда она все же останавливалась — когда они с мужем весенними вечерами прогуливались по смотровой площадке на Воробьевых горах. Варя поворачивалась лицом к родному университету, где торжественно горел на закате вознесенный в небо шпиль, и закрывала глаза, чтобы слезы оставались при ней.
    И каждый раз, поднимая мокрые веки, она не могла не восхищаться великолепием этого напоминающего замок здания. И каждый раз думала: а для чего она сама берет высоту за высотой, если все равно уже не сможет увидеть снег, летящий вверх; для чего возводит свой замок, если не сможет больше шагнуть с него хоть в несколько секунд бездонного счастья?
    Кто был окончательно и бесповоротно счастлив, так это мама — ей предстояло стать бабушкой. Через семь лет и неполных семь месяцев после памятной Вариной ночевки в лесу. Бабушка носилась по магазинам и скупала все развивающие игры для детей в возрасте от года до выпускного вечера в школе.
    Варя чувствовала, что мама так безумно радуется не только предстоящему рождению внука; ей, должно быть, казалось, что с появлением ребенка Тимур наконец-то останется в прошлом, а дочь раз и навсегда перевернет столь изорванную страницу своей биографии.
    Варя не мешала ей так считать. Но вечерами она садилась на диван и слушала перед сном одну и ту же песню — «La Isia Bonita» — свою испанскую колыбельную. То ли она хотела привить будущему ребенку иммунитет от любви, то ли показать, как бесконечно прекрасен мир с высоты этого чувства.
    Валентин отнесся к известию о ребенке чересчур серьезно, как и любой немолодой отец.
    Он сказал, что Варе немедленно нужно бросить работу с компьютером и срочно набраться положительных эмоций. Он купил недельный тур в Париж, и Варя была вынуждена взять недельный отпуск.
    Уезжать ей не хотелось (она сидела за компьютером чуть ли не до последней минуты, с которой могло начаться опоздание на поезд). Варя как раз предложила шефу организовать собственную издательскую программу и сейчас возилась с ней, как с новорожденным. Первой их книгой должен был стать принципиально новый учебник русского языка, сделанный на западный манер: увлекательным, ярким, наглядным, без конца вызывающим у студента желание поговорить. Варя сама нашла авторов, сама вела переговоры с типографией и, как могла, заинтересовывала всех своих клиентов новинкой. И тут ее беспощадно стаскивали с самого гребня волны и отправляли на берег якобы передохнуть!
    Уж скорее у нее были все шансы умереть со скуки.
    Поэтому Париж не понравился Варе с самого начала. Первое, что она в нем увидела, — это собачью какашку на вокзале du Nord; первое, что услышала, — это полное нежелание французов понимать английский язык. Да и французов надо было еще поискать! У подножия Монмартра кишмя кишели нахальные арабы, возле «Моны Лизы» без конца фотографировались японцы. Впрочем, знаменитый портрет поразил Варю настолько, что уже со второго дня поездки, после похода в Лувр, ее отношение к Парижу изменилось в корне. «Джоконда» была абсолютно не такой, какой ее изображают все репродукции: ничего таинственного, лукавого, змеиного в улыбке. Никакой невероятной загадки во взгляде. Женщина по имени Мона Лиза была еще очень молода — не больше двадцати двух — двадцати трех лет, у нее было округлое нежное лицо и несколько пухлые губы. Улыбалась она радостно, может быть, чуть застенчиво, гордясь тем, что позирует художнику. Она наверняка была любима, потому что глаза у Моны Лизы светились теплым счастьем. Варя даже увидела в ее лице некое сходство со своим, — своим прежним лицом времен любви к Тимуру.
    С этого момента Париж открылся для нее во всей своей прелести. Они с Валентином бродили по Латинскому кварталу и старинным переулкам близ улицы Муфтар, любуясь каждой прилепленной к средневековым зданиям башенкой. Возле Сорбонны Варя пыталась найти так знакомый ей по книгам луг Святой Женевьевы, где бродили ватаги школяров во главе с Франсуа Вийоном, но он, конечно, был давным-давно застроен. На месте прежнего монастыря Святой Женевьевы стояла удивительно красивая церковь. Варю поразило в ней то, что у самого алтаря разбита клумба с растущими во мху лилиями, которые священник бережно опрыскивал водой. Должно быть, эти лилии воплощали суть божественной любви. Или же просто любви.
    Был декабрь, до Рождества оставалась пара недель, и тысячи туристов еще не успели заполонить Париж. Они, конечно, были, но лишь вкраплением в ряды парижан, а не буйной силой, ураганом проносящейся по каждой достопримечательности. Даже Нотр-Дам был относительно безлюден, и в нем давали органные концерты. Не запруженный людьми собор был величествен, как истинный храм духа, а колоссальные красно-фиолетовые цветки витражей казались разбитым на осколки закатным небом.
    Варя с Валентином поднялись по темной внутренней лестнице к самому небу — на крышу собора. Нотр-Дам не слишком высок, но когда стоишь наверху и видишь, как рядом с тобой идут едва ли не по воздуху апостолы с бронзовыми лицами, то чувствуешь себя небожителем.
    Валентин задержался возле апостолов, чтобы сделать пару снимков, а Варя двинулась по узкой каменной галерее вдоль карниза, рассматривая знаменитых химер. Химеры были совсем не страшными и совершенно живыми.
    Одна из них, с выпирающим хребтом и худыми лопатками, сидела на задних лапах, как настоящая собака, до боли напоминая Варе ее покойного Тарзана. Тарзан был третьим после Тимура и Наили, кто оставил Варю навсегда, — он умер вскоре после того, как она переехала к Валентину, выполнив свою историческую роль и дожив свой собачий век.
    Смешно подумать, но, если бы не сходство ее собаки с собакой Валентина, она не связала бы с ним свою жизнь. А если бы они с Наилей не засиделись так долго, обсуждая любовь и смерть шекспировских героев, Наиля разминулась бы с Тимуром…
    С кем бы в итоге ни связала свое будущее Наиля, Варя была почему-то уверена, что та вполне довольна судьбой. Жизнь в общем-то благосклонна к тем, кто играет в нее по правилам и не пытается выйти за рамки. А уж в извечном сценарии «Мужчина и женщина — кто кого?» роли и вовсе расписаны до мелочей. Мужчина: «Я хочу добиться тебя, а там посмотрим». Женщина: «Я хочу завлечь тебя как можно дальше, продлить погоню как можно дольше, набросить на тебя невидимые путы и привязать к себе как можно крепче (желательно — на всю жизнь). Но перед главным судьбоносным броском я должна как следует поразмяться, набрасывая аркан на каждого, кто позволяет это сделать». Надо признать, что Наиля, писавшая английскую транскрипцию буквами родного алфавита, в жизни разыграла свою партию как по нотам.
    И получила достойное вознаграждение. Она не пыталась шагнуть за пределы реальности, отдав за это саму себя…
    С головой уйдя в раздумья, Варя неожиданно вновь увидела себя на поверхности жизни.
    Она стояла на крыше Нотр-Дама лицом к лицу с перистыми облаками над Сеной, в то время как ручейки туристов суетливо струились за ее спиной. Сперва она не могла понять, что вдруг выдернуло ее на поверхность, а потом услышала свое имя. Она уже так давно не слышала это смешливо-уменьшительное сочетание звуков, что даже не поняла, произнесли ли их в действительности, или к ней снова долетел голос прошлого:
    — Варежка!
    «Нет, — твердо сказала себе Варя, — такого не бывает!» И с ужасом поверила, что это правда. Даже в самых слезливых романах и самом наивном кино режиссеры не сводят героев в таких местах; это ничтоже сумняшеся делает жизнь.
    — Даже не обернешься? На что ты так засмотрелась?
    Голос раздавался сзади и был настолько близок, что Варе показалось, будто она ощущает на затылке дыхание говорящего.
    "Я вижу тебя, куда бы я ни смотрела, нужно ли поворачивать для этого голову? Я вижу сразу все: хастл, театр, яхт-клуб, блинную на улице Герцена, записки на лекциях и споры с Наилей на Большом сачке. Я вижу поцелуи в лифтовом холле, поцелуи на лестнице в башне, поцелуи с половником в руке.
    Я вижу лекции и семинары, зачеты и экзамены — все, что прошло в моей жизни под знаком тебя. Вижу и понимаю, что я не могу к этому всему вернуться!"
    Варя ждала, оцепенев от напряжения. Сейчас, по всем законам жанра, петух должен был пропеть в третий раз. Только тогда она найдет в себе силы окончательно лишиться Тимура.
    Он тронул ее за плечо. Варя как-то разом обмякла и начала медленно поворачиваться.
    Сейчас она встретится со своей любовью и юностью лицом к лицу. Сейчас она поднимет к нему руки и позволит себя обнять.
    Потому что перед ней будет Тимур, а Тимур когда-то полюбил ее. Вновь они встанут на самом краю Вечности и без оглядки шагнут ей навстречу. Пусть жизнь идет своим чередом; они приотстанут; что толку гнаться за бренным каждую секунду? К чему они прошли, эти семь ненужных лет? И сколько нужно пропустить еще до сладкого полета в иной мир, в лучший мир, в мир по ту сторону жизни?
    Сейчас она обнимет его так, чтоб никогда уже не отпустить. На них будут смотреть окаменевшие туристы и каменные химеры, даже каменная роза на фасаде Нотр-Дама — на то, как они с Тимуром падают в любовь.
    Они полетят, то замирая, чтобы прислушаться к своей испанской колыбельной, то взмывая к небу с хлопьями снега, но продолжая падать и падать в прекраснейшую бездну.
    Падать бесконечно, даже если кому-то и покажется, что они уже лежат на заляпанной кровью брусчатке, а подошедшие санитары безнадежно машут руками. И вокруг будет музыка, музыка! Одна-единственная «Песнь Песней» на все времена…

    В рощах пальмы шелестят,
    Дикий и свободный сад,
    Жить бы здесь века подряд,
    Остров прекрасный…

    И, прижавшись к нему всем телом сразу — от губ до кончиков туфель, — она ощутила удивительные слабость и покой. Несмотря на отрывистый танцевальный ритм, эта вновь зазвучавшая мелодия навевала такую полную безмятежность, что Варе казалось, будто кто-то отнес ее на руках обратно в прошлое, прямо в ничем не замутненный и не отравленный миг их первой встречи. Все еще настолько чисто, настолько сказочно… С того обрыва, на краю которого они взволнованно замерли, видны разлохмаченные верхушки пальм, уходящие в море желтые отмели и круто выгнутые спины взлетающих между волн дельфинов. А упругий теплый ветер так и зовет довериться ему и не бояться потерять под ногами землю. Лишь один дерзкий шаг вопреки остановившемуся от страха сердцу — и они легко соскользнут по тугим и гладким струям тропического бриза прямо на мягкую зеленую подушку далеко внизу…

    Закатный солнца шар,
    Гитары звонкой трель,
    Звеня в ушах, слепя глаза,
    Качают колыбель…

    Варя вслепую нащупала его руку и поднесла к своей щеке. Он гладил ее с такой нежностью, которой она не могла припомнить в их прошлой жизни. Словно райский сад, куда они оба сейчас попадут, не принимал в их душах ничего жесткого, озлобленного, сиюминутного, оставляя одно бесконечное ласковое снисхождение к любимому человеку.
    И верная любви мелодия не отступала — круто вздымалась и с шумом обрушивалась, словно бесконечный морской прибой.

    Солнцем обласканы там небеса…

    Валентин высвободился из рук жены с сожалением, недоумением и некоторым страхом. Ее порыв был настолько же волнующим, насколько неожиданным, но они едва не потеряли равновесие, качнувшись в сторону земли, а это было опасно при низкой балюстраде. Он отступил и пристально вгляделся в ее лицо, словно не веря, что увидит ту же самую женщину. Черты оставались прежними. Однако лицо изменилось так, как если бы на одном и том же пейзаже вместо весело сверкающего льда он вдруг увидел взметнувшиеся волны. А в глазах, когда они открылись, и вовсе стояла дымка, та, что отрывается от воды с началом рассвета. Чуть погодя глаза стали ясными, но в них появилось такое странное выражение, что Валентин не знал, как на него ответить. И не ответить на случившееся он не мог — ведь там, где только что гуляли волны, вдруг открылось морское дно, каким оно бывает во время отлива, когда вся жизнь уходит вместе с водой, а забытая стихией рыба задыхается и жадно открывает рот, еще не зная, что ей не хватит всего воздуха на свете.
    Варя избавила его от необходимости отвечать — она опустила глаза. Губы медленно превращались в странно искажающую лицо, похожую на шрам усмешку.
    Валентин тоже отвел взгляд. Не зная, куда приткнуть его, он посмотрел на счетчик кадров в фотоаппарате.
    — Кажется, пленка закончилась, — сказал он глухо. — Пойдем?

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

Top.Mail.Ru