Скачать fb2
Костюм Арлекина

Костюм Арлекина

Аннотация

    Время действия — конец прошлого века. Место — Санкт-Петербург. Начальник сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин расследует убийство высокопоставленного дипломата — австрийского военного агента. Неудача расследования может грозить крупным международным конфликтом. Подозрение падает на нескольких человек, в том числе на любовницу дипломата и ее обманутого мужа. В конечном итоге убийство будет раскрыто с совершенно неожиданной стороны, а послужной список Ивана Путилина пополнится новым завершенным делом. Таких дел будет еще много — впереди целая серия романов Леонида Юзефовича о знаменитом русском сыщике.


Леонид Юзефович Костюм Арлекина

ПРОЛОГ

    Легендарный начальник столичной сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин был родом из Нового Оскола, утопающего в садах уездного городка на юге Курской губернии. Прожив почти полвека в Петербурге, он сохранил мягкие манеры и выговор южанина, произносил «ахенты» вместо «агенты», любил вареники с вишнями, к старости все чаще видел во сне меловые скалы над Сеймом, после чего всякий раз просыпался в слезах, но на родину его никогда не тянуло. Природа севера была ему милее. Выйдя по болезни в отставку, весной 1893 года он оставил свою городскую квартиру сыну и обосновался в счастливо купленном когда-то старом помещичьем доме с верандой и яблоневым садом на высоком берегу Волхова. До ближайшей железнодорожной станции отсюда было четыре версты, зато с речного обрыва открывался такой вид, что от красоты и простора щемило сердце. Здесь, на сельском кладбище, лежала жена Ивана Дмитриевича, здесь он безвыездно прожил до самой смерти. Судьба отпустила ему еще пять с половиной месяцев.
    Вскоре после переезда Иван Дмитриевич писал сыну: «У меня созрела мысль разработать и издать в виде записок накопившийся в продолжение моей служебной деятельности любопытнейший материал, который мог бы составить что-то вроде уголовной хроники нашей северной столицы за последние тридцать лет. Не попытаешься ли ты заинтересовать этим проектом какого-нибудь солидного издателя?»
    Под словом «солидный» подразумевался тот, кто в состоянии хорошо заплатить. Оставшись в старости совершенно без средств, Иван Дмитриевич понимал, что для него это единственный способ заработать хоть какие-то деньги.
    Само собой, мемуары великого сыщика могли стать ходким товаром. Издатель нашелся быстро, и не один. Иван Дмитриевич выбрал самого щедрого, взял аванс и с увлечением засел за работу. Он привел в порядок свой архив, завел картотеку, составил детальный план будущих записок, придумал названия глав и подобрал к ним эпиграфы, затем дело как-то застопорилось. Все, казалось, было продумано до мелочей, но по мере того как усложнялся этот план, включая в себя новые пункты и подпункты с римскими или арабскими цифрами, все бледнее становились картины прошлого, поначалу ослепительно яркие. Однажды утром Иван Дмитриевич с грустью осознал, что чем подробнее план, тем труднее претворить его в нечто большее. Он попробовав писать совсем без плана, но и тут успеха не добился. Не помогали ни кофе, на крепкий чай. Наконец, кто-то из знакомых, кому он жаловался в письмах, рекомендовал в помощники столичного литератора Сафонова, автора двух повестей в «Русском вестнике». Заочно сошлись на том, что за свой труд он получит треть обещанного издателем гонорара, и в августе Иван Дмитриевич встретил гостя на станции в четырех верстах от дома. Это был изящный рыжеватый блондин лет под сорок, вежливый и аккуратный. Его багаж уложили на подводу, сами пошли пешком. Погода стояла райская, на небе ни облачка.
    — Красота какая! — восхитился Сафонов.
    — Да, места у нас чудесные, — с гордостью ответил Иван Дмитриевич.
    Шли полями, вдали уже видна была сверкающая на солнце река. Сафонов сосал травинку.
    — Сколько, — спросил он, деловито щурясь, — нам понадобится времени?
    — На что? — не понял Иван Дмитриевич.
    — На все про все. Как долго я у вас проживу?
    — Если ежедневно я стану рассказывать по одной истории, то, думаю, около месяца.
    — По две-то не выйдет?
    — Есть такие, что можно и по две, но немного. Так что рассчитывайте на месяц.
    — Я думал, за неделю управимся.
    — Зато отдохнете на свежем воздухе. За грибами пойдем, на рыбалку можно съездить.
    — А как вы собираетесь организовать наш рабочий день?
    — Вы спите после обеда? — в свою очередь поинтересовался Иван Дмитриевич.
    — Нет. У меня нет такой привычки.
    — У меня тоже. Значит, прямо сегодня и приступим. Я буду говорить, вы — записывать. Все очень просто. Для скорости советую пользоваться карандашом, причем не граненым, а круглым. Не то мозоль на пальце обеспечена.
    — Не все так просто, как вам кажется. Мне придется изрядно попотеть, чтобы изменить мой стиль до полной неузнаваемости.
    — Это еще зачем?
    — У меня есть свой читатель, — объяснил Сафонов, — и он сразу смекнет, чьей рукой написаны ваши мемуары.

    Обедали на веранде. Здесь же Иван Дмитриевич сам сварил на спиртовке кофе и разлил его по чашкам. Затем, вручив Сафонову план своих записок, он предложил:
    — Выбирайте, что понравится. С этого и начнем.
    Сафонов прочел заголовки первых трех глав: «Зверское убийство на Рузовской улице», «Кровавое преступление в Орловском переулке» и «Смерть на Литейном».
    — Несколько однообразно, — заметил он, проглядев список до конца.
    Дальше менялись лишь названия улиц и варьировались эпитеты: одно убийство именовалось «кошмарным», другое — «страшным», и т.д.
    — Увы! — развел руками Иван Дмитриевич.
    Сафонов пригубил кофе и, возвращаясь к началу реестра, спросил:
    — На Рузовской кого убили?
    — Прачку Григорьеву.
    — А в Орловском переулке?
    — Дворника. Фамилия — Клушин.
    — Нет ли кого-нибудь починовнее?
    — Есть, разумеется. «Смерть на Литейном», это про барона Фридерикса из Департамента государственных имуществ.
    — Его зарезали или застрелили?
    — Ни то и ни другое. Орудием убийства послужили щипцы для колки сахара.
    — Раскаленные?
    — С чего вы взяли?
    — Я так понял, что его пытали с помощью этих щипцов и он умер под пыткой.
    — Бог с вами! Стукнули сзади по темени, и готово. Старинные бронзовые щипцы, весят, наверное, фунта полтора.
    Сафонов слегка поморщился:
    — А так, чтобы кинжалом или из револьвера? Таковые имеются?
    — Да, но тут уж одно из двух: или пистолет и дворник, или барон и щипцы. Это я, — пояснил Иван Дмитриевич, — типизирую и обобщаю. Вместо барона может быть полковник, вместо щипцов — что угодно. Вот, например, — указал он в середину списка, на главу «Загадочное преступление в Миллионной улице», — есть даже один князь, которого задушили подушками.
    — Князь? — оживился Сафонов.
    — Да, князь фон Аренсберг, австрийский военный атташе в Петербурге. Точнее — военный агент, как говорили в то время.
    — В какое время?
    — В 1871 году.
    — Кто же его убил?
    — Ну, если я так сразу и скажу, вам неинтересно будет слушать. Хотя…
    Иван Дмитриевич вышел с веранды в комнату. Через минуту он вернулся, держа в руке исписанный лист бумаги.
    — Тут у меня два эпиграфа к этой главе. Они создадут определенный настрой и, возможно, кое-что вам подскажут.
    — Почему их два?
    — История такова, что одного недостаточно. Во всяком случае, я такого подобрать не сумел.
    «Здесь, — начал читать Сафонов, догадываясь, что речь идет о какой-то английской книжной лавке, — еще продаются по шесть пенсов за штуку „Золотой сонник“ и „Норвудский прорицатель“ с изображенной на обложке молодой женщиной, возлежащей на диване в столь неудобной позе, что становится понятно, почему ей одновременно снятся пожар, кораблекрушение, землетрясение, скелет, церковные врата, молния, похороны и молодой человек в ярко-синем сюртуке и панталонах канареечного цвета».
    Ниже указывался автор, из которого это было почерпнуто: Чарльз Диккенс.
    Второй эпиграф был гораздо короче и уместился всего в одну строку:
    «Пришел посол нем, принес грамоту неписану».
    — Что это? Откуда? — спросил Сафонов, не обнаружив указания на источник.
    — Древняя русская загадка, автор неизвестен.
    — А разгадка?
    — Имеется в виду голубь, принесший Ною в ковчег оливковую, кажется, веточку в клюве.
    — Полагаете, этого мне хватит, чтобы самому все понять?
    — Не знаю. Зависит от вашей проницательности.
    — Ладно, — решил Сафонов, — рассказывайте. Начнем с этого князя.
    Из стоявшего на столе стакана с карандашами он, манкируя советом Ивана Дмитриевича, вытянул граненый, очиненный как для смертоубийства, и торжественно раскрыл одну из привезенных с собой толстых тетрадей в зеленой дерматиновой обложке.

    В доме с верандой и яблоневым садом Сафонов прожил до середины сентября, потом, вернувшись в Петербург, где то и дело приходилось отвлекаться на газетную поденщину, еще несколько месяцев обрабатывал свои записи. Лишь следующей весной книга вышла в свет под названием «Сорок лет среди убийц и грабителей», но сам Иван Дмитриевич так и не успел подержать ее в руках. В октябре 1893 года он в две недели сгорел от инфлюэнцы, осложненной отеком легких. Похоронили его рядом с женой. Деньги от издателя получил Путилин-младший, он же честно выплатил Сафонову обещанную долю.
    При жизни Иван Дмитриевич был фигурой загадочной, никому из газетных репортеров ни разу не удалось взять у него интервью. Свое дело он предпочитал делать молча. О нем ходило множество легенд, где он являлся то полицейским Дон Кихотом, то русским Лекоком, то фантастически метким стрелком из пистолета, силачом, гнущим подковы, тайным раскольником, или крещеным евреем, или раскаявшимся душегубом, который носит на теле какие-то уличающие его знаки, но после того, как вышла и выдержала ряд изданий написанная Сафоновым книга, перед публикой предстал заурядный господин с пышными бакенбардами, в меру честный, в меру хитрый, в меру образованный. Постепенно легенды о нем начали забываться, печатное слово оказалось сильнее. Тайна исчезла, потух ореол, окружавший имя Ивана Дмитриевича, а отсюда оставался уже один шаг до полного забвения.
    Оно и не заставило себя долго ждать.
    Трудно судить, Сафонов тут виноват или просто время потребовало иных героев, но в именном указателе столетия фамилия Путилина не значится. Между тем ее следует внести туда хотя бы в связи с делом об убийстве князя фон Аренсберга. Сафонов, надо отдать должное его интуиции, сделал удачный выбор. Драма, разыгравшаяся на Миллионной улице в ночь на 25 апреля 1871 года, грозила России настолько серьезными дипломатическими осложнениями, что они могли изменить ход истории.

ГЛАВА 1
ГАБСБУРГСКИЙ ОРЕЛ

1

    Трехлетний Ванечка уже проснулся и возил по полу ярко раскрашенную игрушечную бабочку на длинной палке. Под брюшком у нее находилось колесико, при движении ей надлежало поднимать и опускать жестяные крылья, но поднималось и опускалось только одно. Второе висело неподвижно.
    — Починил бы, — сказала жена. — Там всего-то один гвоздик вбить.
    — Починю, починю, — заученно ответил Иван Дмитриевич.
    — Когда?
    — Вечером.
    — Вторую неделю обещаешь, а ребенку вредно играть с уродцами. Плохо влияет на нерв-ную систему, я это по себе знаю. В детстве у меня почти все куклы были с оторванной ручкой или ножкой.
    — Странно. Вы ведь вроде не бедствовали.
    — Не в том дело. Впоследствии выяснилось, что мать сама их потихоньку калечила.
    — Твоя мать?
    — Да, у нее была масса идей по части воспитания, главным образом нравственного. Она хотела, чтобы я училась любить моих кукол даже изувеченными и тем самым развивала бы в себе чувство сострадания. И что из этого вышло?
    — Что? — снова погружаясь в газету, осведомился Иван Дмитриевич.
    — Забыл, какая я была нервная, когда мы с тобой поженились? Чуть что, в слезы. Просто комок нервов.
    Как понял Иван Дмитриевич, сыну предстояло повторить ее скорбный путь, если второе крыло не будет починено.
    — Сколько тебе сахару? — спросила жена, ставя перед ним стакан с чаем. — Два куска или три?
    — Три.
    — Спрашиваю еще раз: три или два?
    — Два.
    — Так и будешь, — взорвалась она, — как попугай, повторять мое последнее слово? С тобой невозможно разговаривать! Убери ты эту чертову газету! У тебя больной желудок, утром опять изо рта пахло. Хочешь окончательно испортить себе пищеварение?
    Иван Дмитриевич отложил газету и посмотрел на часы. У него еще было в запасе минут пятнадцать.
    Не притрагиваясь к чаю, он прошел в чулан, принес оттуда молоток и жестянку с гвоздями, взял у сына бабочку.
    — Ты что, Ваня? — заволновалась жена. — Не собираешься пить мой чай?
    То, что находилось в стакане, называлось у нее то ласково «мой чай», то с ноткой педагогической стали в голосе — «твой чай», но на самом деле это был сотворенный по рецепту какой-то соседки травяной отвар с небольшой долей настоящего черного чая, под который жена тоже вела подкоп, чтобы заменить его полезным для желудка зеленым.
    — Время останется, выпью, — сказал Иван Дмитриевич, выбирая подходящий гвоздь. — Не останется, обойдусь без твоего чая.
    — Убери молоток, — велела жена. — Нам с Ванечкой не нужны от тебя такие жертвы. Правда, сынок? Скажи папеньке, пусть он отдаст тебе бабочку и выпьет чай.
    — Нет! — топнул ножкой Ванечка.
    В этот момент позвонили у дверей.
    Выходя в переднюю, Иван Дмитриевич думал увидеть там кого-нибудь из своих доверенных агентов, запросто забегавших к нему на квартиру в случае надобности, но увидел незнакомого молодого офицера в синей жандармской шинели.
    — Ротмистр Певцов, — представился он. — Я от графа Шувалова, его сиятельство просит вас немедленно прибыть в Миллионную по чрезвычайно важному делу. Экипаж к вашим услугам, ждет внизу.
    — А что случилось?
    — На месте все узнаете. Прошу вас поторопиться.
    — Он еще чаю не пил, — басом сказала жена, появляясь из-за портьеры.
    — Пожалуйста, господин Путилин, объясните вашей супруге, кто такой граф Шувалов.
    — Это, дорогая, начальник Третьего отделения собственной его величества канцелярии и шеф Корпуса жандармов, — объяснил Иван Дмитриевич, понимая, впрочем, что влияние Петра Андреевича Шувалова выходит за рамки даже этих умопомрачительных должностей.
    — Точнее, не шеф, а начальник штаба нашего корпуса, — поправил Певцов. — Поймите, мадам, речь идет о деле государственной важности.
    — Но и вы поймите, что у моего мужа больной желудок, ему необходимо перед уходом выпить чаю. Это не простой чай, как вы, наверное, думаете. В заварку я добавляю зверобой, шиповник, немного ромашки…
    — Ну хватит, хватит, — остановил ее Иван Дмитриевич и повернулся к Певцову. — Знаете, ротмистр, поезжайте-ка без меня. Я приеду сам.
    — Позвольте поинтересоваться, скоро ли?
    — Самое позднее через полчаса. Глотну чайку и отправлюсь.
    Дело, разумеется, было не в чае и даже не в жене. Причина задержки была следующая: как начальник сыскной полиции Иван Дмитриевич считал недопустимым для себя прибыть на место происшествия, не разузнав прежде, что именно там произошло.
    Выпроводив Певцова, он выпил свой чай, оделся, снял с вешалки котелок.
    — Зонтик не забудь, — напомнила жена.
    — Ты глянь в окно! Зачем он мне?
    — Еще только апрель, сейчас солнце, а к вечеру все может перемениться. Неужели тебе трудно для моего спокойствия взять с собой зонт? Если бы речь шла о твоем спокойствии, я бы…
    Это повторялось каждое утро, независимо от погоды, и сегодня Иван Дмитриевич решил проявить твердость.
    — Отстань. Не возьму, — сказал он, поцелуем смягчая резкость тона.
    Жена тут же сдалась и спросила:
    — Кучера звать?
    — Не стоит. Доберусь на извозчике.
    — Всегда так. Лошадей жалеешь, а себя не жалеешь, — сказала она, поправляя на нем галстук.
    Иван Дмитриевич еще раз поцеловал ее и спустился на улицу. Сразу же с двух сторон к нему подлетели двое извозчиков. Став начальником сыскной полиции, по утрам он всякий раз обнаруживал у подъезда кого-то из этой братии, почитавшей великим счастьем заполучить в седоки самого Путилина. Денег с него не брали. Иван Дмитриевич уважал малую экономию и без зазрения совести ездил на дармовщину, но с одним исключением: неизменно платил тем «ванькам», которые состояли у него в агентах. С ними не позволял себе ничего лишнего.
    Он был суеверен и уселся в пролетку к тому из двоих, кто догадался подкатить справа. План был таков: сначала заехать в Сыскное отделение, где наверняка обо всем доложат, а уж потом двигать в Миллионную.
    — Куда прикажете? — почтительно спросил извозчик.
    — Сам-то не знаешь? — рассердился Иван Дмитриевич. — Надо было, гляжу, к товарищу твоему садиться, он бы спрашивать не стал.
    — Я, Иван Дмитриевич, потому спросил, что, может, сегодня вам не как обычно, не на службу, — начал оправдываться извозчик. — Сыскное-то я, само собой, знаю.
    — Почему это сегодня вдруг не на службу?
    — Я думал, в Мильёнку. Там, сказывают, австрияцкого посланника зарезали.
    — Туда и вези, — распорядился Иван Дмитриевич. — Сам все знаешь, а спрашиваешь.

2

    На Миллионной, напротив Преображенских казарм, возле зеленого двухэтажного особняка густо теснились дорогие экипажи, казенные кареты, ландо с вальяжными кучерами на козлах. Здесь проживал князь Людвиг фон Аренсберг, кавалерийский генерал, военный атташе Австро-Венгерской империи; Иван Дмитриевич имел несчастье познакомиться с ним прошлой осенью, когда у него сперли с парад-ного медный дверной молоток. Князь тогда устроил такой скандал, что вся столичная полиция с ног сбилась, разыскивая это сокровище. Пару месяцев держали под наблюдением все лавки, где торгуют старьем или металлическим ломом, но так и не нашли.
    К задней стенке одной из карет прилеплен был массивный золотой орел австрийских Габсбургов, тоже о двух головах, но пером пожиже и с длинными голенастыми ногами. Это была посольская карета, Иван Дмитриевич ее хорошо знал. Она стояла дальше от подъезда, чем другие, и, значит, прибыла после них. Отсюда вытекало, что сам посол, граф Хотек, слава богу, жив, а убили хозяина особняка.
    Чтобы вернее оценить масштабы события, Иван Дмитриевич прошелся вдоль строя экипажей. За каретой Хотека стояла простая черная коляска. Кучер был знаком, возил не кого-нибудь, а великого князя Петра Георгиевича, принца Ольденбургского.
    Возле парадного дежурили двое в штатском. Они отгоняли зевак и просили прохожих перейти на другую сторону улицы, но Ивану Дмитриевичу не было сказано ни слова. Он направился к подъезду, вдруг откуда-то сбоку вынырнул его доверенный агент Константинов, засеменил рядом, шепча:
    — Я, Иван Дмитриевич, вас тут караулю, чтобы известны были, зачем званы…
    — Сгинь, — велел Иван Дмитриевич. — Уже без тебя знаю.
    Константинов сгинул.
    Крыльцо, прихожая, вестибюль, коридор — пространство без форм, без красок. Только запахи, от них никуда не денешься. Справа потянуло чем-то горелым. Ага, там кухня. Впрочем, даже такое невинное наблюдение пока было лишним. Иван Дмитриевич шел на приглушенный звук голосов, глядя прямо перед собой. Ничего не знать, по сторонам не глазеть — так надежнее. Сперва нужно выработать угол зрения, иначе подробности замутят взгляд. Главное — угол зрения. Лишь дилетант пялится на все четыре стороны, считая это своим достоинством.
    С отвратительным скрипом отворилась дверь, Иван Дмитриевич вошел в гостиную. Там было светло от эполет, пестро от мундирного шитья. У окна стоял граф Хотек, уже успевший нацепить на грудь траурную розетку. Принц Ольденбургский что-то говорил ему по-немецки, а посол кивал с таким видом, будто наперед знал все, о чем скажет великий князь. Офицеры и чиновники скромно подпирали стены, мимо них прохаживались трое: герцог Мекленбург-Стрелецкий, министр юстиции граф Пален и градоначальник Трепов. Шувалова не было.
    Иван Дмитриевич вошел бочком, осторожно, усилием воли пытаясь сделать свое грузное тело как можно более невесомым. Никто не обратил на него внимания. Он достал из кармана гребешок, причесался, привычно расчесал бакенбарды. К сорока годам они заметно поседели, седые волосы утратили преж-нюю мягкость и торчали в стороны, нару-шая общий контур. Баки требовали постоянного ухода, но сбрить их Иван Дмитриевич уже не мог. Толстые голые щеки потребовали бы иной мимики и, следовательно, иного тона отношений с начальством и подчиненными.
    Причесываясь, он слышал, как граф Пален вполголоса говорит своим собеседникам:
    — И что, спрашивается, они нам вечно в глаза тычут: Третий Рим, Третий Рим! Сами давно ли перестали называться Священной Римской империей? Ста лет не прошло! Мне историк Соловьев рассказывал, что двуглавого орла Иван Третий у греков для того и позаимствовал, чтобы не отстать от Габсбургов. Те просто раньше поспели. Теперь же стоит нам обратиться в сторону Балкан, как вся венская пресса начинает вопить, что, если мы взяли герб у Византии, то, значит, претендуем на византийское наследие.
    В этот момент от группы жандармских офицеров, стоявших у противоположной стены, отделился Певцов. Сейчас Иван Дмитриевич разглядел его получше: высокий, гибкий, матово-смуглый, с глазами того неуловимого не то зеленого, не то серого, не то желтоватого оттенка, который странно меняется в зависимости от времени суток, освещения и цвета обоев на стенах.
    — Ну как? — спросил он. — Знаете, зачем вас сюда пригласили?
    В самом вопросе было спокойное сознание превосходства жандарма над полицейским чином, поэтому Иван Дмитриевич ответил соответственно:
    — Вы, ротмистр, наивный человек.
    — Почему?
    — Вы решили утаить от меня то, о чем уже судачат извозчики.
    Выражение скорбной деловитости, с каким Певцов готовился объявить о случившемся, легко съехало с его лица, он прошел в спальню, через минуту выглянул оттуда и пальцем поманил к себе Ивана Дмитриевича.
    Слабое жужжание гостиной передвинулось за спину, сделалось почти неслышно. Прежде чем войти в спальню, он позволил себе удовольствие оглянуться. Пять минут назад до него никому здесь не было дела, зато теперь все смотрели только на него. Лишь принц Ольденбургский и герцог Мекленбург-Стрелецкий уже вдвоем втолковывали что-то Хотеку, у которого был такой вид, словно он давно знал, что военный атташе его императора будет убит в Петербурге, и даже предупреждал об этом, но ему не поверили.

3

    Князь Людвиг фон Аренсберг лежал на кровати лицом в потолок. На потемневшем, с выкаченными глазами лице, на кадыкастой шее видны синеватые пятна, показывающие, что курносая со своей косой посетила его уже несколько часов назад. Черная, с благородной проседью эспаньолка взлохмачена, редкие волосы на темени слиплись от высохшего пота. Жутко торчат скрюченные в последнем напряжении, окостеневшие пальцы рук. Сами руки сложены на груди и связаны в запястьях витым шнуром от оконной портьеры. Правая, ближайшая к кровати портьера обвисла без этого шнура, стыдливо заслоняя мертвое тело от бьющего с улицы апрельского утреннего света.
    — Доктор уже был, — предупреждая вопрос Ивана Дмитриевича, шепнул Певцов.
    Стоя рядом с Шуваловым, едва кивнувшим ему при входе, Иван Дмитриевич разглядывал убитого. Ночная рубашка измята, испещрена кровавыми пятнышками. Один рукав оторван: им связаны ноги у щиколоток. Выше колен ноги князю стянули свернутой жгутом простыней, но и в таком положении он, похоже, продолжал сопротивляться. Это видно было по свисающей на пол перине, изжеванному углу одеяльного конверта, которым, видимо, ему заткнули рот.
    — Господин Путилин, сколько вам понадобится времени, чтобы все тут осмотреть? — поинтересовался Шувалов.
    — Двух часов хватит, ваше сиятельство.
    — Слишком долго.
    — Могу уложиться в полтора.
    — Тоже долго. Принц Ольденбургский, герцог Мекленбург-Стрелецкий и граф Хотек пожелали увидеть место преступления. Не могу же я заставить их дожидаться за дверью еще полтора часа.
    — Если не будут ничего трогать, пускай войдут, — предложил Иван Дмитриевич. — Я не возражаю.
    — Он не возражает! Скажите на милость! — возмутился Певцов. — Неужели вы не понимаете, что Хотеку нельзя показывать покойного в таком виде?
    — Ни в коем случае, — поддержал его Шувалов.
    — Тогда сколько же времени вы отводите в мое распоряжение? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Полчаса и ни минутой больше. Осмотр будете производить вместе с ротмистром Певцовым. Ему поручено вести расследование по линии Корпуса жандармов, так что вам придется работать вместе. И прошу вас, господа, помните: вы занимаетесь делом колоссальной важности! Сам государь повелел мне ежечасно докладывать ему новости по этому делу. Начинайте, сейчас я пришлю к вам камердинера, который обнаружил князя мертвым. По ходу осмотра он вам все расскажет.
    Едва Шувалов ушел, Певцов с облегчением плюхнулся в кресло.
    — Для начала, — сказал он, — давайте распределим обязанности. Чтобы сократить путь, попробуем пройти его одновременно с двух противоположных концов.
    — Как это?
    — Вы от очевидных фактов двинетесь к вероятной причине убийства, а я пойду в обратном направлении, от вероятной причины — к фактам.
    — И какова, по-вашему, причина?
    — Не сомневаюсь, что убийство фон Аренсберга носит политический характер. Скажем, ситуация на Балканах может иметь к нему касательство.
    Иван Дмитриевич опустился на четвереньки и заглянул под кровать. Пол был залит керосином из разбитой настольной лампы. Вообще кругом царил невообразимый хаос: туалетный столик опрокинут, одеяла и подушки раскиданы по спальне. Одна подушка вспорота, все в пуху, битое стекло хрустит под ногами. Князь отчаянно боролся за свою жизнь.
    — Времени у нас с вами немного, — продолжал Певцов, — в ближайшие часы Хотек телеграфирует в Вену, через пару дней тамошние газеты раструбят на всю Европу, что в России иностранных дипломатов режут как курей.
    — Уж по крайней мере этого они писать не будут, — раздраженно ответил Иван Дмитриевич, развязывая узел на простыне, чтобы освободить ноги мертвеца.
    — Плохо вы знаете этих писак, — усмехнулся Певцов. — Еще как будут!
    — Про то, что у нас дипломатов режут, писать никто не станет. Можете не беспокоиться.
    — Почему вы так уверены?
    — Потому что князя не зарезали, а задушили.
    Иван Дмитриевич осторожно перевалил тело со спины на живот и показал Певцову.
    — Убедились? На нем ни царапины. Одни синяки.
    — Откуда же кровь на рубашке?
    — Это не его кровь. Он, видимо, укусил за руку одного из убийц.
    — Думаете, их было много?
    — Двое, не меньше. Князь — мужчина жилистый, видите, какие ручищи! В одиночку такого по рукам и ногам не свяжешь. Разве что…
    Иван Дмитриевич умолк.
    — Что? Говорите, — подбодрил его Певцов.
    — Разве что в какой-то момент он внезапно узнал своего убийцу и лишился воли к сопротивлению.
    — От страха?
    — Не обязательно. Может быть, вспомнил свою вину перед этим человеком.
    — Давайте без достоевщины, — ввернул Певцов недавно услышанное от одной курсистки модное словечко, значение которого Иван Дмитриевич не понял, но спрашивать не стал, дабы не показывать свою необразованность. — Не забывайте, покойный был все-таки немец, а не буддист и не русский интеллигент. К тому же на чем основано ваше допущение? Почему сначала он своего убийцу не узнал и стал сопротивляться, а потом вдруг узнал?
    — Потому что в спальне было темно, лампа не горела. Если бы она упала и разбилась при горящем фитиле, вспыхнул бы разлитый керосин…
    Договорить Иван Дмитриевич не успел, явился присланный Шуваловым княжеский камердинер. Это был толстомордый рыжий парень с рыбьими глазами без ресниц.
    — Ты первый обнаружил князя мертвым? — обратился к нему Певцов.
    — Так точно, ваше благородие, я. Они, значит, когда ложились, утром наказали разбудить себя в половине девятого…
    Камердинер приготовился к обстоятельному рассказу, но Иван Дмитриевич прервал его:
    — Потом доскажешь. Ну-ка взгляни хозяйским глазом, не пропало ли тут что-нибудь?
    После совместного тщательного обыска он вписал в блокнот перечень исчезнувших ценностей: «Револьвер (система не изв.), портсигар серебряный, монеты золотые французские (9 — 10 шт.)».
    — Такие? — шепотом спросил Иван Дмитриевич, показывая камердинеру найденный под кроватью и утаенный от Певцова золотой кругляш с козлиным профилем Наполеона III, императора французов.
    Попутно он вспомнил, что этот император был злейшим врагом Виктора Гюго, любимого писателя жены. Недавно она купила Ванечке плюшевую козу, которую назвала Эсмеральдой.
    — Ага, — кивнул камердинер. — Если сбоку смотреть, они так друг на друга похожи, не отличишь.
    — Кто на кого?
    — Он, — повел глазами камердинер в сторону покойника, — и этот, на целковике.
    — Наполеондор называется, — сказал Иван Дмитриевич.
    — Что вы там шепчетесь? — заволновался Певцов. — Какие у вас от меня секреты?
    — Ничего-ничего, пустяки.
    Иван Дмитриевич вернулся к туалетному столику, и пока он проверял содержимое ящичков, Певцов пенял камердинеру:
    — Что же это у тебя, братец, в доме все двери скрипят? Здесь еще туда-сюда, а в гостиной прямо по-волчьи воют. Ленишься? Не смазываешь?
    — Я то делаю, что велят, — оправдался камердинер. — Насчет петель никакого недовольства не было.
    — Иди, после потолкуем, — сказал ему Иван Дмитриевич и, дождавшись, когда он выйдет, повернулся к Певцову. — Между прочим, ротмистр, знавал я одного ростовщика, так этот сын иудейский строго-настрого запрещал слугам смазывать дверные петли.
    — Воров боялся?
    — Такие люди боятся не только воров.
    Аналогия подействовала. Певцов сцепил руки у подбородка, задумался, а Иван Дмитриевич подлил масла в огонь:
    — Помните, камердинер говорил, что князь держал револьвер в ящике туалетного столика возле кровати. Зачем? Военная привычка? Или все же кого-то он боялся?
    — Да-да, — покивал Певцов, — я сам об этом подумал.
    — С другой стороны, — улыбнулся Иван Дмитриевич, играя им как кошка мышью, — похищен серебряный портсигар. Как вы намерены увязать пропажу с ситуацией на Балканах?
    — Надо бы произвести обыск у этого Фигаро. Подозрительный малый…
    — Господа, ваше время истекло, — заглядывая в спальню, объявил Шувалов. — Прошло тридцать пять минут!
    Прежде чем выйти, Иван Дмитриевич еще раз окинул взглядом последнее ложе князя фон Аренсберга и опять отметил одно странное обстоятельство: убитый почему-то лежал на кровати ногами к изголовью.

    Спальней завладел камердинер с двумя рядовыми жандармами, выделенными ему в помощники. Покойному подложили под голову подушку, предварительно развернув его на сто восемьдесят градусов, накрыли одеялом, опустили веки. Уже из гостиной Иван Дмитриевич услышал, как звякнула дужка ведра, шлепнулась на пол мокрая тряпка. Шувалов лично распоряжался уборкой. Это был особенный, чисто российский демократизм, уравнивающий чины и сословия: всяк норовил заняться не своим делом.
    Одно из окон гостиной располагалось в неглубокой полукруглой нише. Тут стояли граф Хотек с принцем Ольденбургским. Распространяя вокруг себя острый дух керосина, Иван Дмитриевич подошел к этому окну, отдернул штору. На подоконнике за ней обнаружилась пустая косушка и оплывший кусок масла на газете. Он взял капельку на палец, лизнул: чухонское.
    — Что это? — по-русски изумленно спросил Хотек.
    — Ваше сиятельство, — с поклоном ответил Иван Дмитриевич, — это данные, с которыми мне предстоит начать расследование.
    Двое жандармов и камердинер с ведром пересекли гостиную в обратном направлении, после чего Шувалов радушным жестом хозяина, приглашающего гостей к накрытому столу, предложил собравшимся пройти в спальню. Принц Ольденбургский, герцог Мекленбург-Стрелецкий, Пален, Хотек и генерал-адъютант Трепов чинно приблизились к постели. Прочий мундирный люд столпился в дверях. Иван Дмитриевич подумал, что если Шувалов решил сохранить в секрете это убийство, опрометчиво было скликать сюда столько народу. Хотя, наверное, все это были люди надежные, умеющие держать язык за зубами.
    — Какой ужас! — громко сказал принц Ольденбургский.
    Все закивали, хотя истинный ужас неизвестности и ожидания остался в гостиной, а здесь, в прибранной и затененной комнате, глядя в лицо покойного, на котором камердинер успел припудрить синеватые пятна, все должны были испытать мгновенное облегчение. Смерть, слава богу, выглядела пристойно.

4

    — Было бы крайне нежелательно, чтобы его величество император Франц-Иосиф, ваше Министерство иностранных дел и ваш Генеральный штаб узнали об этом преступлении раньше, чем мы найдем преступника. Уверяю вас, это вопрос нескольких часов.
    Иван Дмитриевич случайно подслушал этот разговор, когда обследовал замок на парадном.
    — Мой долг, — холодно отвечал Хотек, — немедленно телеграфировать обо всем в Вену. Подозреваю, что убийство совершил какой-нибудь фанатик из так называемого «Славянского комитета». В Москве, правда, эта публика более активна, чем в Петербурге, но и здесь ваша пресса переполнена их воплями о том, что мы якобы притесняем наших славянских подданных. Очевидно, эти господа почувствовали свою безнаказанность и решили перейти от слов к делу. Их цель — спровоцировать войну между нашими империями.
    — Вы преувеличиваете, граф.
    — Ничуть. Сегодня на мою жизнь тоже совершено покушение.
    — Боже мой! Как?
    — Утром, когда я проезжал мимо Сенного рынка, из-за забора кто-то пустил камнем в окно моей кареты. Вот такой камень, — показал Хотек. — Он пролетел буквально в дюйме от меня, возле самой головы. Есть свидетели. Боюсь, что смерть бедного Людвига — это только начало. Следующей жертвой могу стать я или кто-то из посольских секретарей. Например, барон Кобенцель.
    — Я сейчас же отдам приказ об охране посольства, — сказал Шувалов.
    — Благодарю.
    — На выезде вас будет сопровождать казачий конвой.
    — Смею надеяться, этими мерами вы не ограничитесь, — заметил Хотек.
    С помощью лакея он с трудом забрался на подножку, немного передохнул, затем сложился в три погибели и задвинул свое журавлиное, по-старчески сухое тело внутрь кареты, откуда его тащил на себя другой лакей.
    «Орел!» — подумал Иван Дмитриевич, глядя вслед отъезжающей карете.
    Одновременно мелькнула мысль, что при успешном завершении дела можно получить не только русский, но и австрийский орден. Хорошо бы! Жена будет счастлива хвалиться перед соседками.
    С этой приятной мыслью он продолжил осмотр княжеского особняка. Дом был двухэтажный, весь нижний этаж занимал князь, верхний пустовал. От прихожей и вестибюля начинались два коридора: один вел налево, в господские покои, второй — направо, в людскую половину и кухню. На ночь в доме оставался один лишь камердинер, имевший отдельную каморку. Остальные комнаты людской половины были заперты, кучер и кухонный мужик жили на дворе, при конюшне, а берейтор и повар нанимали квартиры в городе. Все мужчины. Князь был старый холостяк и женской прислуги не держал.
    При допросе, на который всех этих людей по одному звали в гостиную, Иван Дмитриевич убедился в их невиновности. Они не юлили, на вопросы отвечали спокойно и толково, подозрительно сильного горя никто не изображал, да и чутье подсказывало, что эта публика тут ни при чем. Певцов молча сидел на диване, слушал, не вмешиваясь. Видимо, начало пути он решил пройти вместе с напарником, а уж потом забежать в конец и двинуться ему навстречу.
    Та половина жизни князя фон Аренсберга, вернее, треть или даже четверть жизни, которую он проводил дома, очертилась быстро. Князь был человек светский, семейными обязанностями не обремененный, как, впрочем, и служебными. Время от времени он посещал парады и стрельбы на Волковом поле, изредка бывал на маневрах, предпочитая кавалерийские, вот и все его дела. Днем ездил с визитами, вечером часок-другой отдыхал у себя, а ночь проводил в гостях или в Яхт-клубе, за игрой. Возвращался обычно под утро. Иногда привозил женщин.
    Накануне князь появился дома около восьми часов вечера, до десяти спал, затем отправился в Яхт-клуб. В таких случаях уезжал он всегда на своих лошадях, но без берейтора, а на обратную дорогу нанимал извозчика. Кучера сразу же отпускал. Вчера тот вернулся в начале двенадцатого, распряг лошадей и лег спать. Кухонный мужик, его сожитель, к тому времени уже спал, берейтор и повар еще с вечера ушли к семьям. В доме находился один лишь камердинер.
    Из Яхт-клуба князь возвратился в пятом часу утра, как обычно. Швейцара он не держал, ключ от парадного носил при себе. Камердинер помог ему раздеться, проверил, заперто ли парадное (было заперто), и лег в своей каморке. Ночью ни шума, ни криков не слыхал.
    — Пьяный был? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Господь с вами! В рот не брал.
    — Да не ты. Барин.
    — Чуток попахивало.
    Оставшись наедине с Певцовым, Иван Дмитриевич изложил ему свои сомнения. С верхнего этажа на нижний попасть никак нельзя, это проверено. Замок на парадном не взломан, черный ход закрыт изнутри, в окнах все стекла целы, и рамы тоже изнутри заперты на задвижки. Каким же образом убийцы проникли в дом?
    — Как-нибудь ночью подкрались к парадной двери, натолкали в замочную скважину воску и по слепку сработали ключ. Все просто, — пожал плечами Певцов. — Черный ход запирается на внутренний засов, а парадное — нет. Обратили внимание?
    — Обратил.
    — Они все предусмотрели заранее. Пошлите ваших людей по слесарням, кто-то из мастеров может вспомнить заказчика… Чего тебе, Рукавишников? — спросил Певцов у стремительно вошедшего в гостиную жандармского унтер-офицера с шашкой на боку.
    Тот протянул серебряный портсигар с вензелем фон Аренсберга и ткнул пальцем в стоявшего поодаль камердинера:
    — При обыске у него в каморке нашли.
    — Спер, шельма, под шумок, я же говорил! — возликовал Певцов. — Убийцы не за тем приходили.
    Камердинер пустил слезу, начал каяться, причитая:
    — Христом Богом клянусь, только его и взял! Больше ничего!
    — Молчать! Чего нюни распустил? — прикрикнул на него Иван Дмитриевич. — Отвечай, крымза, для чего князь велел разбудить себя в половине девятого?
    — Бес попутал! — рыдал камердинер. — Ничего не знаю!
    Позвали кучера. Тот клятвенно заверил, что с утра подавать лошадей у него приказа не было.
    — Выходит, князь кого-то ждал к себе, — заключил Певцов.
    Это была, пожалуй, первая его мысль, с которой Иван Дмитриевич мог согласиться.
    — Сегодня к половине девятого или к девяти он ожидал какого-то визитера, — повторил Певцов, считая, видимо, что его проницательность не вполне оценили. — Вам понятно? А сейчас, господин Путилин, я откланяюсь и начну действовать по своему плану.

ГЛАВА 2
ПОЛЬСКИЙ ПРИНЦ, БОЛГАРСКИЙ СТУДЕНТ, ЗМЕЙ-ИСКУСИТЕЛЬ И ОТРЕЗАННАЯ ГОЛОВА

1

    Когда-то давно, при первой встрече Левицкий передал ему слова своего отца, сапожника из Лодзи: «Каждый еврей — сын короля». Одно тут не подтвердилось: Левицкий выдавал себя не за сына, разумеется, а за правнучатого племянника Станислава Понятовского, последнего короля Речи Посполитой, окончившего свои дни в Петербурге в 1798 году. На этот счет у него имелись какие-то генеалогические бумаги, настолько, видимо, неопровержимые, что открывали перед ним двери Яхт-клуба. Там он играл в карты с цветом столичной аристократии, одновременно прислушиваясь к разговорам титулованных игроков за соседними столами и в буфетной, и если случалось узнать что-либо небезынтересное для Ивана Дмитриевича, просто по дружбе сообщал ему. Тот в свою очередь тоже исключительно по дружбе подбрасывал Левицкому деньжат из секретных фондов сыскной полиции, над которыми никакая ревизия не властна.
    Плохо то, что Левицкий был шулер. Вообще-то Иван Дмитриевич шулеров преследовал беспощадно, поскольку в юности сам от них пострадал, но для Левицкого делал исключение. Бывая в Яхт-клубе, тот не мог не играть, а играя — не шулерствовать, так что приходилось на это смотреть сквозь пальцы. При этом ни малейшего намека на интимную близость Иван Дмитриевич не допускал, особенно после того, как в минуту жизни трудную Левицкий напросился к нему в агенты на жалованье.
    Тот, впрочем, частенько предпринимал попытки сократить дистанцию между собой и начальником: как бы невзначай сбивался на дружеский тон, в разговоре начинал крутить Ивану Дмитриевичу пуговицу на пиджаке или вдруг повадился заезжать к нему домой, когда его не было дома, пил чай с его женой и рассказывал ей светские новости. Словом, Левицкий надеялся из агента стать конфидентом. Всякий раз, получив от Ивана Дмитриевича щелчок по носу, он эту надежду не терял и лишь окрашивал ее в новые цвета. С его природным оптимизмом это ему было несложно.
    Тут же, в гостиной, на обороте ресторанного счета Левицкий составил реестр дам, бывших в связи с фон Аренсбергом за последние два года. Реестр вышел довольно длинен, но нельзя сказать, чтобы сильно порадовал Ивана Дмитриевича. Поскольку Левицкий основывался главным образом на случайных встречах с князем и его же мимолетных обмолвках, большинство дам он охарактеризовал таким образом, что разыскать их в огромном городе было едва ли возможно.
    Например: блондинка, вдова, любит тарталетки с гусиной печенкой.
    Или: рыжая еврейка, имеет той же масти пуделя по кличке Чука.
    Или так: пухленькая, при ходьбе подпрыгивает (видел со спины). А то и вовсе написана совершеннейшая бестолковщина: «Была девицей». И все!
    — Ты что это мне тут понаписал! — разорался Иван Дмитриевич. — За что я тебе деньги-то плачу! А?
    — А вот же, вот! — говорил Левицкий, тыча холеным ногтем в самый низ реестра.
    Действительно, под номером девятым и последним значилась некая госпожа Стрекалова, жена чиновника Межевого департамента, имевшая даже адрес. Написано было: «Кирочная улица, дом неизвестен». Левицкий сказал, что князь познакомился с ней осенью, во время гуляния на Крестовом острове. Когда они вдвоем качались на качелях, а муж дожидался внизу, покойный назначил ей первое свидание. С тех пор если у него и были другие увлечения, то мимолетные.
    — А эти? — Иван Дмитриевич прошелся пальцем по остальным номерам реестра.
    — Так вы же сами велели за два года, — сказал Левицкий.
    Иван Дмитриевич прикинул, что с осени любовь и ревность хозяйки рыжего пуделя или охотницы до тарталеток с печенкой должны были утратить убойную силу, как пуля на излете, и все-таки для очистки совести решил поинтересоваться, кто из этих дам посещал княжескую спальню.
    Левицкий резонно заметил, что князь, как дипломат и человек общества, очень пекся о своей репутации, к тому же и карьера его была далеко не закончена. То есть он мог изредка привезти к себе номер, скажем, третий, но лишь ночью и будучи в порядочном подпитии, когда забывается всякая осторожность, а вообще-то навещал своих пассий на дому.
    Пригласили княжеского кучера, и тот сказал, что да, было дело под Полтавой, возил он барина в Кирочную улицу, в дом, где внизу зеленная лавка.
    — Межевые чиновники часто отлучаются из Петербурга, — шепнул Левицкий.
    Попутно выяснилось, что княжеский камердинер прежде служил там же, в Кирочной, и лишь месяц назад занял нынешнее место.
    — До него Федор был, — сказал кучер. — Хороший лакей, беда — пить стал. Впьяне китайские чашки побил. Лучший фрак у барина во дворе развесил, чтоб ветерком продуло, и аккурат под вороньим гнездом… Да он вчера приходил, Федор-то, жалованье просил недоплаченное. Ну, барин ему тот фрак с чашками и припомнили. А как же! Нашему брату спускать нельзя…
    Все так, но Иван Дмитриевич еще утром обратил внимание, что чересчур прост княжеский камердинер. Не таковы бывают камердинеры у сиятельных особ, на портсигары не зарятся. Похоже, не случайно этот малый перекочевал с Кирочной в Миллионную. Ишь сокровище! Тут было над чем поразмыслить.
    — Вот оно что делает, вино-то! — говорил кучер, объясняя, как найти дом, где живет теперь бывший княжеский лакей Федор.
    К этому времени доверенный агент Константинов был уже впущен в дом и присутствовал при этом разговоре.
    Иван Дмитриевич посмотрел на него, затем перевел взгляд на Левицкого и приказал:
    — Сходишь, приведешь его сюда.
    Левицкий оскорбленно поджал губы при таком поручении. Пришлось его малость поучить: пускай морду-то не воротит, привыкает, а то навострился на казенные деньги с князьями в вист играть и больше никаких дел знать не хочет. Дудки-с!
    Когда он ушел, Иван Дмитриевич с Константиновым отправились в кухню, подкрепились там холодной жареной свининой, которую приготовили князю на завтрак.
    — Времени нет домой ехать, — обсасывая хрящик, сказал Иван Дмитриевич, — а то ни за какие деньги этого порося кушать бы не стал. Все равно что за покойником штаны донашивать.
    — И правда, — с набитым ртом поддакнул Константинов. — Последнее дело.
    Он был калач тертый, понимал, что для теплоты отношений полезно иногда и возразить начальству, но перед новым патроном устоять не мог — всегда соглашался.
    — И не жри тогда! — рассвирепел Иван Дмитриевич. — Чего расселся? Ты вообще кем служишь-то? Козлом при конюшне? А ну, марш отсюда!
    Константинов исчез, а Иван Дмитриевич заглянул в каморку камердинера. Тот понуро сидел на своем чемодане, со дна которого Рукавишников извлек серебряный портсигар.
    — И взял, — вслух продолжил камердинер мучившую его мысль. — За апрель-то мне кто теперь жалованье заплатит?
    — Заплатят, — пообещал Иван Дмитриевич. — Их величество Франц-Иосиф, император австрийский, он же венгерский король, этого так не оставит. Скажи лучше, ты раньше у Стрекаловых служил?
    — У их, — равнодушно кивнул камердинер.
    — Это место тебе барыня нашла? Стрекалова?
    — Она.
    — И сама часто здесь бывала?
    — Иной раз бывала.
    — А зачем?
    — Поди, без меня знаете. Покойник был мужчина видный, у нее тоже самое главное, как у всех баб, — не поперек.
    — Ладно. Ты когда сегодня утром на улицу побежал, парадное было открыто?
    — Ага.
    — А ключ?
    — Изнутри торчал.
    — Вечером, пока князь отдыхал, никого из гостей не было?
    — Никого.
    — А парадное?
    — Если барин дома, они его не запирали. Только на ночь. Ключ в коридоре клали, на столике.
    — Погоди! Положим, ты здесь, у себя, а князь — в спальне. Как он тебя позовет?
    — Там сонетка есть в изголовье. Шнурочек такой. А колоколец — вон он.
    — Сбегай-ка, — приказал Иван Дмитриевич. — Дерни.
    Через минуту стальной язычок заливисто затрепетал, ударяясь в медное нёбо. Звонок был исправен.
    — Что же это князь тебя ночью не позвал, когда его душить стали? — спросил Иван Дмитриевич, как только камердинер вернулся.
    Тот сразу смекнул, в чем его могут обвинить, и взвыл дурным голосом:
    — Не звонили они мне! Ей-богу, не звонили! Верите ли?
    — Нет. Не верю, — сказал Иван Дмитриевич, хотя наверное знал, что камердинер говорит правду. Портсигар взял, бестия, а князя не трогал. И звонка не слыхал, не мог слышать, потому что и не было его, звонка-то.
    Все это Иван Дмитриевич отлично понимал, однако еще раз повторил:
    — Не верю.
    Пускай, сукин сын, помучается, ему не вредно.
    Итак, бедного князя нарочно перевернули ногами к изголовью, чтобы он не мог дотянуться до сонетки и позвать на помощь. Отсюда следовало, что кто-то из убийц раньше бывал в княжеской спальне и знал, где расположена эта сонетка.
    Картина постепенно прояснялась.
    Убийцы вошли в дом между восемью и десятью часами вечера, когда фон Аренсберг отдыхал и наружная дверь была открыта. Сперва притаились с вестибюле — за вешалкой, может быть, а после того, как князь уехал, перебрались в гостиную. Сидели с ногами на подоконнике, за шторой. Попивали водочку. Дождались, убили, взяли со столика ключ и ушли.

2

    Какими сведениями руководствовался Певцов, чтобы из числа обучавшихся в Петербурге болгарских и сербских студентов отобрать троих, которые затем доставлены были в Миллионную, какие изучал секретные досье и картотеки, об этом Иван Дмитриевич так никогда и не узнал: жандармские тайны не имеют срока давности. Тут и доверенный агент Константинов был бессилен. А уж он-то знал все, вплоть до того, по каким дням недели начальник департамента полиции спит со своей юной супругой. Для Ивана Дмитриевича это имело сугубо практическое значение. Накануне начальник бывал добр как ангел и подписывал любые бумаги, зато на следующее утро лучше было к нему не подступаться.
    В гостиной Певцов предъявил студентов камердинеру, и тот сразу указал на худого, горбоносого, с печальным и рассеянным взглядом.
    — Вот этот приходил третьего дня.
    Остальным двоим разрешили уйти, а горбоносого задержали.
    — Ага, — сказал Певцов, Сверяясь со своим досье. — Значит, Иван Боев. Студент-медик из Болгарии. Правильно?
    Тот кивнул.
    — Так вот, господин Боев, мне все известно, — объявил Певцов таким тоном, что и ребенок бы понял: ничегошеньки-то ему не известно. — Князь ждал вас сегодня к половине девятого.
    — К девяти, — простодушно поправил Боев.
    — Почему не пришли?
    — Проспал.
    Иван Дмитриевич аж крякнул при таком ответе.
    — Ну, брат, — не удержался он, — потому вы до сих пор под турком и сидите.
    — Этими бы руками я султана задушил! — Боев растопырил свои тонкие, длинные, как у пианиста, пальцы и медленно, посапывая от напряжения, свел их в кулаки.
    — Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Певцов. — Покажите!
    Он внимательно осмотрел руки болгарина, выискивая след укуса.
    — Да, есть силенка.
    И повел его к стоявшей у подъезда карете.
    Больше не было сказано ни слова, а Иван Дмитриевич, раз на то пошло, не обмолвился ни про беседу с камердинером, ни про сундук. Между тем поговорить надо было, сундук того стоил. Не слишком большой, но прочный, с обитыми медью боками и крышкой, намертво привинченный к полу по всем четырем углам, он стоял в кабинете, князь хранил в нем свои бумаги. Осмотрев это вместилище военных и дипломатических тайн Австро-Венгерской империи, Иван Дмитриевич убедился, что сундук пытались открыть без ключа. Возможно, каминной кочергой — на ней обнаружились свежие царапины. Медь у краев крышки была помята, но ни на самом сундуке, ни поблизости пятен крови отыскать не удалось. Очевидно, его пробовали взломать еще до возвращения князя из Яхт-клуба.
    Певцов с болгарином уехали, а на смену им прибыл Шувалов. Его сопровождал секретарь австрийского посольства с двумя лакеями, которые вытащили из кареты и пронесли в спальню какой-то длинный ящик. Иван Дмитриевич не сразу сообразил, что это гроб.
    Секретарь деловито рассказывал Шувалову, что сегодня же гроб законопатят, зальют щели смолой, как в холеру, затем через особую дырочку отсосут изнутри воздух, чтобы замедлить тление, забьют дырочку пробкой и по железной дороге Петербург — Варшава — Вена отправят тело князя в родовое поместье.
    Когда гроб вынесли, Шувалов приказал Ивану Дмитриевичу:
    — Подайте чернильницу!
    Он был прикован к своим ежечасным докладам государю, как раб к веслу галеры. Взмах, еще взмах. В промежутках не оставалось времени сообразить, куда движется судно.
    Жирная клякса упала с пера на доклад и растеклась по государевой титулатуре.
    — Черт! — Шувалов нервно скомкал бумагу, смахнул ее на пол.
    Иван Дмитриевич прошел в кабинет фон Аренсберга, взял со стола другой лист и вернулся.
    — Что вы мне даете? — рассердился Шувалов. — Разве можно подавать доклад государю на такой бумаге? Она пожелтела от старости!
    — Долго на свету пролежала, ваше сиятельство.
    — Так зачем вы ее мне принесли?
    — Показать, что покойный не часто предавался письменным занятиям.
    — Не занимайтесь пустяками, господин Путилин! Я и без вас знаю, что ни стихов, ни романов князь не сочинял. Поймите, если мы до завтра не схватим убийцу, такие головы полетят, что уж вам-то на своем месте точно не усидеть. Или вы снова хотите стать смотрителем на Сенном рынке?
    Когда-то, в самом начале своей полицейской карьеры, Иван Дмитриевич служил в этой скромной должности, и сейчас угроза шефа жандармов не столько напугала, сколько щекотнула самолюбие. Лестно было, что сам всемогущий Шувалов посвящен в подробности его биографии.
    — Я хотел бы осмотреть содержимое этого сундука, — сказал Иван Дмитриевич.
    — Я тоже, — усмехнулся Шувалов. — Но нет ключа.
    — А у камердинера спрашивали?
    — Он не знает. Мы с Хотеком весь кабинет перерыли и не нашли.
    Шувалов пошел к столу, взял из середины бумажной стопки свежий, непожелтевший лист, опять обмакнул перо и опять выругался: вместе с чернильной капелькой на пере повисли останки утонувшей в чернильнице мухи. Иван Дмитриевич осторожно снял их двумя листиками, сорванными с лимонного деревца в кадке, и Шувалов начал писать: титулатура, несколько строк, в которых свободно уместились все немногочисленные новости. Иван Дмитриевич тем временем еще раз оглядел сундук. На передней стенке изображены были Адам и Ева. Еще безмятежные в своей наготе, они стояли по обе стороны древа познания Добра и Зла, между ними лежало в траве яблоко, обвитое чешуйчатым черным телом Змея-искусителя.
    Иван Дмитриевич подумал, что тяга мужчины и женщины друг к другу есть лишь частный случай закона всемирного тяготения и Ньютон никогда не открыл бы его, если бы на голову ему упало не яблоко, а, скажем, груша.
    Он перевел взгляд на чернильный прибор и ахнул: Господи, как же раньше-то не заметил! Чернильница представляла собой бронзовое яблоко, уже, видимо, надкушенное, поскольку стоявшие справа и слева от него прародители человечества, тоже отлитые из бронзы, теперь прикрывали срамные места неловко изогнутыми руками. Эпоха неведения, чья последняя роковая минута запечатлена была на сундуке, миновала, видимо, только что. Ева как-то неумело, неестественно держала чуть окисленную, позеленевшую ладошку, загораживая ею низ живота, еще не сознавая волшебной силы этого жеста, отшлифованного с тех пор миллионами купальщиц.
    Иван Дмитриевич двумя пальцами сжал чернильницу, повернул и несколькими круговыми движениями легко вывинтил ее из доски. В углублении под ней блеснул ключ с прихотливой бородкой, с массивным кольцом, вырезанным в виде змеи, кусающей себя за хвост.
    — Занятно, — сказал Шувалов.
    И опять же лишь сейчас Иван Дмитриевич понял, почему замочная скважина на сундуке помещена в центр большой алой розы с блестящими, как бы влажными лепестками. Он ввел ключ в узкую темную щель, обрамленную их бесстыдной краснотой, думая: что-то родится из этого соития? Замок щелкнул, Иван Дмитриевич откинул крышку.
    Шувалов уже стоял рядом, заглядывая через плечо. Они увидели шпагу с золотым эфесом и вделанными в гарду часами, ордена на подушечках; маленькие, в каких держат драгоценности, коробочки, футлярчики, кипу ассигнаций и десятка полтора стопок с письмами, аккуратно перевязанных шелковыми ленточками.
    «Людвиг, мой бородатый шалунишка, — успел прочитать Иван Дмитриевич, — сегодня я целый день…»
    — И все от разных женщин, ваше сиятельство, — сказал он. — Видите, ленточки разных цветов. И цвета, я думаю, не случайно подобраны. Годам к пятидесяти холостяки становятся сентиментальны, как барышни.
    — Дайте ключ, — приказал Шувалов.
    Он захлопнул крышку, закрыл сундук, положил ключ в карман и двинулся к выходу, повелительно бросив на прощанье:
    — Вечером я буду у себя, приедете с докладом.
    Стоя в эркере, Иван Дмитриевич наблюдал, как отъехала от крыльца шуваловская карета и остановилась в конце квартала, где за четверть часа перед тем телега ломового извозчика впоролась в фургон с гробом князя фон Аренсберга. Там толпились и галдели зеваки, ругались кучера, но вот подъехала карета шефа жандармов, и разом все стихло. Так усмиряются бушующие морские валы, когда с корабля выливают на них масло из бочонков. Сквозь двойные стекла закрытого окна Иван Дмитриевич ощутил на лице ледяное дуновение власти. Хозяин требует службы, начальник — повиновения, а настоящая власть, вершинная, уже ни в чем не нуждается, кроме одного: только бы помнили о ней всегда, в каждую минуту жизни. Подлинная власть похожа на любовь — забыл о ней, значит изменил.
    Смерть фон Аренсберга потому и устрашала многих, что убийцы, задушив иностранного дипломата в двух шагах от Зимнего дворца, будто начисто позабыли о существовании этой власти. В такое трудно было поверить. Не бывает такого, тем более в России. Нет, думал Шувалов, преступники ничего не забыли. Помнили, голубчики. Еще как помнили! Потому и убили.

3

    — Господин секретарь, прошу вас передать это лично графу Хотеку…
    Змея обвилась вокруг его указательного пальца, ключ от княжеского сундука на секунду повис над толпой, затем упал в ладонь секретаря. Стоявший неподалеку человек в чиновничьей шинели проследил за ним быстрым цепким взглядом.
    — Да, — вспомнил Шувалов. — Будьте любезны назвать мне ваше имя.
    — Барон Кобенцель.
    — Кобенцель?
    — Сказать по буквам, ваше сиятельство?
    — Кобенцель, Кобенцель… Вы никогда не были мне представлены?
    — Не имел чести.
    — Откуда же я знаю эту фамилию?
    — Один из моих предков приезжал послом из Регенсбурга в Москву, к Ивану Грозному. Он упоминается у Карамзина.
    Шувалов сразу потерял к собеседнику всякий интерес. Он простился и уехал, фургон с телом покойного тоже готов был двигаться дальше, но в эту минуту впервые за день из-за облаков проглянуло солнце. Блаженно зажмурившись, Кобенцель подумал, что сопровождать гроб в посольство ему вовсе не обязательно, лакеи справятся и без него. Он сказал им, чтобы продолжали путь одни, а сам не спеша пересек Дворцовую площадь и под аркой Главного штаба вышел на Невский. Опасаться кого-то среди бела дня ему и в голову не приходило. Он не замечал, что какой-то человек в чиновничьей шинели неотступно следует за ним.
    По обеим сторонам проспекта текла нарядная толпа, никто здесь не думал о смерти князя фон Аренсберга. Жизнь продолжалась, через полсотни шагов из распахнувшейся перед самым носом двери кондитерской соблазнительно повеяло ароматом жареного кофе. В окне Кобенцель увидел крошечный зальчик, обставленный в немецком курортном стиле. Он вошел. За тремя из четырех столиков сидело по паре, за четвертым — хорошо одетый мужчина средних лет с породистым витиеватым носом. Это был агент Левицкий, посчитавший ниже своего достоинства отправиться прямо туда, куда командировал его Иван Дмитриевич. Он прихлебывал горячий шоколад с таким наслаждением, что Кобенцель, сам вообще не способный испытывать сильные чувства, ему позавидовал.
    — Прошу вас, мсье. — Левицкий королевским жестом указал на стул напротив себя.
    Кобенцель сел, заказал кофе с пирожным, попросил у хозяина лист бумаги, достал карандаш и со смешанными чувствами, среди которых преобладало, пожалуй, смутное удовлетворение, начал набрасывать письмо жене, уехавшей на Пасху в Вену. Когда-то у нее был роман с Людвигом фон Аренсбергом, и теперь, ни о чем, упаси Боже, не напоминая, хотелось выразить ей соболезнования таким образом, чтобы она оценила его, Кобенцеля, великодушие.
    — Письмо, написанное карандашом, подобно разговору вполголоса, — улыбнулся Левицкий.
    — Это русская поговорка? — спросил Кобенцель.
    Левицкий рассмеялся:
    — Вы иностранец?
    — Да.
    — Но ваш русский язык превосходен.
    — Благодарю за комплимент. Дело в том, что наша семья вот уже триста лет связана с Россией. Один из моих предков был послом Священной Римской империи при дворе Ивана Грозного.
    — О-о! — заинтересовался Левицкий. — А зна-ете ли вы, отчего он умер?
    — Существует легенда, будто царь приказал гвоздями прибить ему к голове шляпу, когда он отказался снять ее перед царским троном. Но это ложь, это все поляки выдумали.
    — Поляки? Почему поляки?
    — Из политических соображений. Чтобы поссорить Москву с Веной.
    — Вот как? Любопытно… Впрочем, я спрашивал не о нем.
    — О ком же?
    — Об Иване Грозном. Вам что-нибудь извест-но о причинах его смерти?
    — Я читал Карамзина, — скромно сказал Кобенцель.
    — Карамзин все врет, — заявил Левицкий. — Вот я вам расскажу…
    Человек в чиновничьей шинели, сидевший за угловым столиком, осторожно косил в их сторону, прислушиваясь к разговору.
    — Однажды, — рассказывал Левицкий, — когда царь за обедом поел много жирного, Борис Годунов предложил ему сразиться в шахматы. Сели играть. А Борис, как брюнет, был человек хитрый, это исторический факт. Он, видите ли, завел себе такую манеру: за коня, например, возьмется, подержит, в затылке им почешет, потом передумает и пойдет слоном. Это, конечно, против правил. Ну, царю в конце концов надоело, он говорит: «За кого взялся, собачий сын, за какую фигуру, ею и ходи!» Годунов ровно и не понимает: «За кого взялся?» — «За коня!» — «Не брался, государь…» Нарочно гневит его, из себя выводит. Царь, натурально, в амбицию: «С кем споришь, холоп? Ходи конем!» Годунов не уступает: не брался, и все тут. Божится, бестия, будто даже пальцем до этого коня не дотронулся. Врет в глаза, да еще на свидетелей кивает: они, мол, подтвердят, всю правду скажут. А бояре, что за игрой смотрели, то были годуновские сообщники, вместе в заговоре. Они на коленки попадали, лбами об пол стукаются, вопят: «Не вели, государь, казнить, поблазнилось тебе! Не брался он, Бориска-то, раб твой, за коника!» Царь аж затрясся весь. Глаза выпучил, ка-ак закричит: «Ходи конем!» Тут ему в голову кровь ударила, захрипел и помер. Обычное дело в таком возрасте, к тому же после жирного.
    Кобенцель молчал. Он не знал, то ли нужно порадоваться гибели тирана, то ли осудить способ, каким заговорщики довели его до смерти.
    — Вот это я понимаю, чистая работа, — сказал Левицкий. — Не то что ночью в постели подушками душить.
    — Вы… Вы имеете в виду князя фон Аренсберга?
    — Он, правда, в шахматы не игрывал, не по его характеру. Но картишки очень даже любил. И азартен был, мир его праху! Если бы на него умного шулера подобрать, можно было до сердечного удара довести. Дали бы этому шулеру сотенок пять, он бы уж расстарался. А убийцам небось многие тысячи заплатили. Не знают люди цену деньгам, ей-богу!
    Письмо жене Кобенцель так и не написал, но уже не хотелось дольше оставаться за этим столиком. Он расплатился и вышел в вестибюль. Потоптавшись там, нерешительно приоткрыл какую-то дверь, в надежде, что за ней окажется отхожее место. Оттуда пахнуло сыростью, мрачная лестница с выщербленными каменными ступенями вела куда-то вниз, в темноту.
    Вышедший вслед за ним человек в чиновничьей шинели спросил:
    — Вам в нулик-с?
    — Да, — смущенно покивал Кобенцель.
    — Это здесь.
    — Как-то, знаете…
    — Пойдемте, я вас провожу.
    Могильным земляным холодом тянуло из подвала и ничем больше. Принюхиваясь, Кобенцель в нерешительности застыл у порога, как вдруг почувствовал, что незнакомец приблизился вплотную, со странной настойчивостью чуть ли не подталкивает его к лестнице. Стало страшно. Он отскочил в сторону, толкнул стеклянную дверь с колокольчиком и выбежал на шумный, залитый солнцем проспект.

4

    — Важнейшая, Иван Дмитриевич, улика! — сияя, сказал Сыч. — Газеточку позвольте.
    Он взял верхнюю из целой кипы только что доставленных для князя свежих газет, хотел положить ее на стол, но почему-то передумал и расстелил на крышке рояля. Затем скомандовал своему спутнику:
    — Давай!
    Полицейский развязал мешок, пристроил его устьем на газете и бережно, слегка встряхивая, поднял. На рояле осталось лежать нечто круглое, желтовато-синюшное, жуткое, в чем Иван Дмитриевич не сразу признал отрезанную человеческую голову. Он прикрыл глаза. Горло перехватило спазмом, из которого отрыгнулось жгучей рвотной кислятиной.
    — Вот она, Иван Дмитриевич! Нашли, — со сдерживаемым ликованием объявил Сыч.
    На его тощей усатой физиономии читалось радостное сознание исполненного долга.
    — Ты зачем ее сюда притащил, болван? — заорал Иван Дмитриевич, с трудом одолевая стоящую в горле дурноту.
    Сыч погрустнел:
    — Эх! Думал, порадую вас…
    — Да я тебе кто? — взвился Иван Дмитриевич. — Ирод, что ли? Чингисхан? Дракула?
    Голова покоилась на газете лицом к окну — маленькая, темная, сморщенная, с надорванным ухом, окруженная со всех сторон равнодушно-величественной гладью рояля, невыразимо жалкая в своем посмертном одиночестве, где ее лишили даже тела, и вызывала не ужас, не брезгливость, а то чувство, какое покойная теща Ивана Дмитриевича пыталась развить в его жене, когда отрывала у ее кукол ручки и ножки.
    Сыч между тем рассказывал, как сегодня в шестом часу утра полицейские, проходя Знаменской улицей, возле трактира увидели на земле эту голову, подобрали ее и отнесли в участок. Там она и пролежала без всякой пользы, пока не попалась на глаза ему, Сычу, зашедшему туда совершенно случайно.
    — Ну а сюда-то ты ее для чего приволок? — устало спросил Иван Дмитриевич.
    — Толкуют, австрийскому консулу голову отрубили. Думал, она.
    — Кто толкует?
    — Народ.
    — Где?
    — Везде. Я, к примеру, от водовоза слышал.
    Иван Дмитриевич вздохнул: да-а! Еще фонарей не зажгли, а молва уже весь австрийский дипломатический корпус под корень извела: посла, дескать, зарезали, консулу голову отрубили. Приказчик табачной лавки, куда Иван Дмитриевич выбегал купить табаку, доверительно сообщил ему, что австрияков студенты режут. Зачем? Приказчик и это знал: чтобы наш государь с ихним королем поссорились. Начнется война, государь уедет из Питера со всем войском, тогда студенты и забунтуются. Черт-те что!
    Неужели кто-то сознательно распускает такие слухи? Он покосился в сторону рояля. Вест-ницей надвигающегося хаоса казалась эта голова. Рассматривать ее не хотелось, но краешком глаза отметил все-таки, что мужская, с бородой и усами.
    — Забери ее. Вместе с газетой, — велел Иван Дмитриевич и спохватился. — Нет, обожди. Говоришь, на Знаменке возле трактира нашли?
    — Да.
    — Там их много. Возле какого?
    — «Три великана», Иван Дмитриевич.
    — Забирай и покажи половым. Если признают, сразу мне доложишь.
    — Слушаюсь.
    Полицейский, все это время не проронивший ни слова, раскрыл мешок и прижал его одним боком к роялю, а Сыч, не касаясь мертвой головы, на газете начал подтягивать ее к краю рояльной крышки, чтобы затем уронить прямо в мешок.
    Когда наконец она туда упала, Иван Дмитриевич вынул из бумажника наполеондор, найденный под княжеской кроватью, и на ладони протянул его Сычу.
    Тот расплылся в счастливой улыбке:
    — Это мне? Ох, Иван Дмитриевич, балуете вы меня!
    — Шиш тебе! Разбежался.
    — Чего тогда дразните?
    — Ты посмотри на нее хорошенько, чтобы запомнить. Это французская золотая монета, на ней император Наполеон Третий… Запомнил?
    — Ну, — скучным голосом сказал Сыч.
    — Значит, так, — распорядился Иван Дмитриевич. — Двигай на Знаменку, а как с головой разберетесь, пойдешь по церквам, поспрашиваешь, не заказывал ли кто заупокойный молебен отслужить на такую денежку.
    Потом он прошагал к двери, распахнул ее и позвал:
    — Константино-ов!
    Тот слонялся по коридору в ожидании, когда любимый начальник сменит гнев на милость, и явился мгновенно.
    — Видишь? — показал ему Иван Дмитриевич все тот же наполеондор.
    — Вижу. Не слепой.
    — Ты чего так отвечаешь? Обиделся, что ли?
    — А вы как думаете! Я вас тут с утра караулю, не жрамши, а вы меня ни за что про что из-за стола выгнали.
    — Ладно, сочтемся. Ступай сейчас по трактирам, попробуй разузнать, не расплачивался ли сегодня кто-нибудь такими деньгами. Для начала на Знаменку загляни. Помнишь, какие там трактиры?
    — «Избушка», «Старый друг», «Калач», «Отдых рыбака», «Три великана», «Лакомый кусочек», — отчеканил Константинов.
    — Вот тебе эта монетка, спрячь. Показывай ее, но в руки никому не давай. Сумеешь узнать что-то путное — будет твоя.
    Последнюю фразу Иван Дмитриевич из человеколюбия произнес уже после того, как Сыч и полицейский с мешком покинули гостиную.

    Много позднее в Петербурге, обрабатывая свои записи и добравшись до эпизода с отрезанной головой, Сафонов зацепился мыслью за слово «газета». На другой день он пошел в читальный зал Императорской Публичной библиотеки, где попросил принести ему несколько газетных подшивок двадцатилетней давности, с номерами за конец апреля и начало мая 1871 года. Для верности хотелось сопоставить то, что писала про убийство князя фон Аренсберга тогдашняя пресса, с тем, что рассказывал об этом Иван Дмитриевич, но, как с удивлением обнаружил Сафонов, ни одна из столичных газет ни 25 апреля, ни в последующие дни не сообщала о преступлении в Миллионной ровным счетом ничего.
    Между тем, излагая события тех дней, Иван Дмитриевич жаловался, что невозможно было выйти из княжеского особняка на улицу, чтобы не наткнуться на репортера, норовившего задать ему какой-нибудь дурацкий вопрос.
    Все это было по меньшей мере странно. Наскоро проглядев газеты, Сафонов начал просматривать их внимательнее в надежде обнаружить хотя бы крохотную заметочку о гибели авст-рийского военного атташе.
    Первые полосы всюду занимали обширные корреспонденции о боях под Парижем: инсургенты отбивают атаки версальских войск, форт Исси переходит из рук в руки, наполненный листовками Коммуны воздушный шар поднялся над городом, но из-за отсутствия ветра все листовки упали на пролетарское Сент-Антуанское предместье, которое и без того не нуждается в пропаганде социалистических идей. С негодованием отвергалось беспочвенное утверждение одного берлинского еженедельника, будто генерал Домбровский, едва ли не самый популярный из повстанческих генералов, по происхождению русский. Нет! Он хотя и российский подданный, но поляк.
    О чем еще писали газеты в те дни?
    В Англии предложение дать избирательное право женщинам отвергнуто парламентом: за — 151 голос, против — 220.
    В Одессе закончился трехдневный еврейский погром. Евреи призывают бойкотировать питейные заведения, где собирались погромщики. Студенты оцепили трактир «Золотой якорь», не пропускают туда посетителей. Полиция разогнала студентов.
    За истекшую неделю в Петербурге зарегистрировано 89 случаев заболевания холерой.
    Во время гуляния в Демидовском саду мадемуазель Гандон танцевала на открытой сцене канкан и привлечена к суду за нарушение приличий в публичном месте. На суде свидетель, жандармский подполковник Фок, отверг это обвинение, сказав: «Господа, о каком неприличии может идти речь, если танец исполнялся в мужском костюме? Ведь ничего же не было видно!»
    Арестован бессрочноотпускной солдат Иванов, который подделывал жетоны общественных бань для простонародья и получал по ним чужую одежду.
    Касторовые шляпы, шубки на кенгуровом меху, средства против облысения, паровые котлы, минеральные воды и т.д. Реклама.
    Погода неустойчивая, хотя Нева уже вскрылась. Северная весна, последние полосы пестрят объявлениями о сдающихся внаем дачах. Здесь же траурные каемки некрологов, но искомого имени среди них тоже не обнаружилось.
    Лишь по дороге домой Сафонов сообразил, что в 1871 году еще не был принят новый цензурный устав, каждый номер каждой газеты цензоры прочитывали до того, как он отправлялся в типографию. Естественно, все лишнее вычеркивалось. Шувалов, очевидно, отдал соответствующие распоряжения, и ни одно известие о трагедии в Миллионной так и не сумело просочиться в печать.
    При этом цензура постыдно проглядела следующий факт: «Санкт-Петербургские ведомости» уверяли своих читателей, что 25 апреля в столице было 12 градусов по Цельсию, солнечно, а «Голос» настаивал на температуре почти нулевой, с дождем и мокрым снегом.

ГЛАВА 3
ВИНТОВКА ГОГЕНБРЮКА

1

    — Преображенского полка поручик…
    Фамилию Иван Дмитриевич не расслышал, но к появлению такого гостя отнесся с понятным интересом. Казармы Преображенского полка располагались прямо через улицу от дома фон Аренсберга, тамошние часовые или дежурный офицер вполне могли сообщить об убийстве князя что-то важное.
    — А вы, значит, господин Путилин?
    — Он самый.
    — Начальник сыскной полиции?
    — Пока что — да. Присаживайтесь.
    Поручик сел, настороженно всматриваясь в собеседника своими светло-серыми, ясными и одновременно чуть стеклянными глазами, какие бывают у стрелков-асов, молодых честолюбцев и застарелых пьяниц, знававших лучшие дни.
    — Вам известно, — спросил он наконец, — что наша армия вооружается винтовками нового образца?
    — Увы, — покачал головой Иван Дмитриевич. — Я человек штатский, даже охоту не люблю. Предпочитаю рыбалку.
    — Старые дульнозарядные ружья переделываются по системе австрийского барона Гогенбрюка, — объяснил поручик. — Чтобы заряжать с казенной части.
    Для наглядности он пальцем похлопал пониже спины бронзовую Еву на чернильном приборе.
    — Отсюда… Понимаете?
    — Очень интересно, — сказал Иван Дмитриевич. — Вы пришли сюда за тем, чтобы это мне сообщить?
    Поручик быстро заглянул в спальню, в кабинет и лишь потом, убедившись, что никто не подслушивает, начал рассказывать, как зимой его приставили к особой команде, проводившей испытания нового оружия. На испытаниях присутствовал сам Гогенбрюк и некто Кобенцель, тоже барон, какая-то мелкая шушера при австрийском посольстве. До обеда стреляли из гогенбрюковских винтовок, после принесли партию других, изготовленных по проектам русских оружейников, и — странное дело! — все они по меткости боя и по скорострельности дали результат гораздо худший, чем на прежних стрельбах. Никто ничего не мог понять. Изобретатели рвали на себе волосы и чуть не плакали, инспекторы сокрушенно разводили руками. В итоге принц Ольденбургский, который в тот день якобы случайно посетил испытания, рекомендовал поставить на вооружение пехоты именно винтовку Гогенбрюка. Лишь на обратном пути, когда возвращались в казарму, он, поручик, учуял, что от его солдат попахивает водкой.
    — И ведь не сами напились! — рассказывал поручик. — За обедом, оказывается, их позвали к своей карете Гогенбрюк и Кобенцель и поднесли каждому чуть ли не по стакану. На радостях будто бы, что винтовка так хорошо показала себя в их руках. Оттого-то мои молодцы после обеда медленнее заряжали и хуже целились.
    — Ай-ай, как нехорошо, — равнодушно сказал Иван Дмитриевич.
    — Слушайте дальше. На другой день я представил рапорт в Военное министерство, но ходу ему почему-то не дали. Написал донесение Шувалову — тот же результат. Ладно Гогенбрюк, он лицо частное. Так ведь и Кобенцель, этот провокатор, не только не был наказан, а еще и получил повышение, стал секретарем посольства. Причем исхлопотал ему это место покойный хозяин дома, где мы с вами, господин Путилин, сейчас находимся. Вас это не наводит на размышления?
    — Пока нет.
    — А если я вам скажу, что еще осенью фон Аренсберг ездил на охоту с принцем Ольденбургским, Кобенцелем и Гогенбрюком? И что все они были вооружены этими самыми винтовками? Весьма знаменательное совпадение.
    — Винтовка-то хоть хорошая? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Неплохая.
    — Так в чем же дело? Пускай.
    — Но есть и получше. — Поручик начал нерв-ничать. — Скажу без ложной скромности, сам предложил превосходную модель. Трудился над ней три года и довел до совершенства. Ударник прямолинейного движения! Представляете? Пружина спиральная! Дайте лист бумаги, я нарисую.
    — Не надо, — испугался Иван Дмитриевич.
    По этому предмету он знал лишь то, о чем во время унылых семейных обедов по воскресеньям распространялся тесть, отставной майор. Ружье, точнее русское ружье, он считал особым стреляющим добавлением к штыку, который, как известно, молодец, чего про пулю не скажешь. В числе главнейших достоинств, какими должно обладать это второстепенное добавление, тесть полагал два: толщину шейки приклада и вес. Чем толще шейка, тем труднее перерубить ее саблей, когда пехотинец, защищаясь от кавалерийской атаки, поднимет ружье над собой. А тяжесть оружия развивает выносливость у нижних чинов. Если оружие будет чересчур легким, солдаты избалуются.
    Поручик вскочил и начал ходить по гостиной.
    — У моей модели прицел на полторы тысячи шагов! — почти кричал он. — У Гогенбрюка всего на тысячу двести. У меня гильза выбрасывается автоматически, да! У него выдвигается вручную. Сами австрийцы его систему отвергли, а мы приняли. Почему?
    — Может быть, так дешевле обходится переделывать старые ружья?
    — Ха! На чем бы другом экономили.
    — Или фон Аренсберг получил взятку от Гогенбрюка. Как военный атташе, он был вхож в высшие сферы, мог помочь.
    — Наоборот, — сказал поручик. — Идея принадлежала князю, а Гогенбрюк был только его орудием. Как и принц Ольденбургский. Тот, впрочем, невольным орудием.
    — Ничего не понимаю, — признался Иван Дмитриевич.
    — Эх вы… Я уверен, князь имел секретное задание своего правительства содействовать ослаблению русской армии. Ситуация на Балканах такова, что рано или поздно мы будем драться там не только с султаном, но и с Веной.
    — Далась вам эта ситуация на Балканах!
    Поручик понизил голос:
    — Кто-то должен был помешать фон Аренсбергу осуществить эти планы.
    — Вы имеете в виду его убийцу?
    — Попрошу не употреблять при мне это слово!
    — То есть? — не понял Иван Дмитриевич.
    — Не убийца, нет! Мститель.
    — Но не вы же, надеюсь, отомстили ему столь зверским способом?
    — Скажу откровенно, такая мысль приходила мне в голову. И, думаю, не мне одному.
    Иван Дмитриевич насторожился:
    — Кому же еще?
    — Многим честным патриотам.
    — Вы знаете их по именам?
    — Имя им — легион! — мрачно сказал поручик. — Вам, господин Путилин, уже невозможно отказаться вести расследование. Я вас не осуждаю. Но заранее хочу предупредить: не проявляйте излишнего усердия!
    — О чем это вы? Я исполняю свой долг.
    — Ваш долг — служить России!
    — Ей и служу. Я охраняю покой моих сограждан.
    — Граждане бывают спокойны в могучем государстве, — возразил поручик, — а не в том, чья армия вооружена винтовками Гогенбрюка. Скажите, могу ли я надеяться, что мститель фон Аренсбергу схвачен не будет?
    — Нет, — твердо ответил Иван Дмитриевич. — Не можете.
    — Я вызову вас на дуэль!
    — А я, — спокойно улыбнулся Иван Дмитриевич, — не приму ваш вызов.
    — Ах так? — Внезапным кошачьим движением поручик ухватил его за нос. — Шпынок полицейский!
    Нос будто в тисках зажало, и не хватало сил освободиться, оторвать безжалостную руку. От боли и унижения слезы выступили на глазах. Иван Дмитриевич был грузнее телом, в борьбе задавил бы поручика, но с железными его клешнями совладать не мог. Он замахал кулаками, пытаясь достать обидчика, стукнуть по нахальному конопатому носу, но поручик держался на расстоянии вытянутой руки, а его рука была длиннее.
    — Попомнишь меня! Ой попомнишь! — приговаривал он, жестоко терзая пальцами носовой хрящ.
    В носу уже хлюпало.
    Тогда Иван Дмитриевич воспользовался извечным оружием слабейшего — зубами. Изловчившись, он цапнул поручика за ладонь, в то место, где основание большого пальца образует удобную для укуса выпуклость, известную в хиромантии как «бугор Венеры». Мясистость его свидетельствовала о больших талантах поручика в этой области, где покойный князь мог бы стать ему достойным соперником. Оба они, живой и мертвый, владели, видимо, волшебным ключом от сундуков, ларчиков и шкатулочек, чьи замочные скважины окружены алыми, влажными от ночной росы лепестками царицы цветов — розы.
    Таким замечательным ключом Иван Дмитриевич похвалиться не мог, но зубы у него были крепкие. Выругавшись, поручик отпустил его нос, левой рукой достал из кармана платок, зажал им кровоточащую рану и, заслышав шаги в коридоре, скользнул к выходу. В дверях он едва не столкнулся с Певцовым. Тот проводил его удивленным взглядом, затем с не меньшим удивлением увидел покрасневший нос и увлажнившиеся от боли глаза Ивана Дмитриевича.
    — Что за тип? — спросил Певцов.
    — А-а, какой-то сумасшедший.
    — Я думал, ваш агент.
    — Еще чего! Таких не держим.
    — Зачем он приходил?
    — Излить душу. Рассказывал мне, какой сволочью был князь фон Аренсберг.
    — И вы расстроились до слез?
    — Это-то? — Иван Дмитриевич промокнул глаза платочком. — Это я от смеха. Уморительный малый… Ну а что рассказал ваш болгарин? Боев, кажется?
    — Кое-что рассказал, — садясь в кресло, важно ответил Певцов. — По долгу службы вам, полагаю, известна деятельность «Славянского комитета»…
    — Разве в его деятельности есть что-то предосудительное? Насколько я знаю, эта организация создана по инициативе властей и находится под высочайшим покровительством.
    — Вы преувеличиваете. В высших сферах отношение к ней двоякое, но в данном случае это не важно. Дело вот в чем. Месяц назад «Славянский комитет» провел сбор пожертвований в пользу болгар, бежавших от турецких насилий на территорию Австро-Венгрии, а фон Аренсберг взялся переправить эти деньги по назначению.
    — Зачем он это сделал?
    — Надеялся таким способом завоевать симпатии некоторых влиятельных лиц в Петербурге, сочувствующих славянскому движению. Хотек его затею не одобрил, но втайне от него князь все-таки принял деньги и выдал расписку. Тогда-то на горизонте и появился Боев. Ему, оказывается, удалось добиться, чтобы часть собранных пожертвований передали на нужды землячества болгарских студентов в России. Третьего дня Боев приходил сюда за деньгами, но фон Аренсберг согласился выдать ему оговоренную сумму не раньше, чем «Славянский комитет» по-новому оформит все финансовые документы. Следующее их свидание назначено на сегодня, на девять часов утра, но Боев на него не пришел.
    — Почему?
    — Сам он говорит, что прибежал с опозданием, когда в дом никого не впускали. Ночью, дескать, готовился к экзамену, заснул только на рассвете и, соответственно, проспал.
    — А что нашли при обыске?
    — Ничего существенного. След укуса тоже не обнаружен.
    — Вы осмотрели ему руки до локтей?
    — До плеч. Потом заставил его раздеться до пояса и обследовал все тело.
    — И отпустили?
    — Напротив. Посадил на гауптвахту.
    — Помилуйте! На каком основании?
    Певцов улыбнулся.
    — Я, господин Путилин, излагаю вам голые факты. Выводы оставляю при себе, иначе результаты собственных разысканий вы невольно начнете подгонять под мои подозрения.
    — Вы так думаете? — оскорбился Иван Дмитриевич.
    — Да, но в этом нет никакой вашей вины. Согласитесь, между полицией и жандармами есть известная разница в положении, которую вы при всех ваших талантах и амбициях не можете не сознавать. Моя мысль имеет большую ценность, чем ваша, не потому, что я умнее, а потому, что я — это я. Не хотелось бы подавлять вас авторитетом нашего ведомства.
    Придавая значительность этой мысли, часы на стене пробили пять раз.
    — Тогда, пожалуйста, объясните мне, — попросил Иван Дмитриевич, возвращая разговор на почву голых фактов, — почему князь пригласил к себе Боева в такую, по его понятиям, рань? После бессонной ночи, проведенной в Яхт-клубе, он мог бы назначить ему свидание и попозже.
    — Князь не хотел, чтобы о его встрече с Боевым стало известно. Как правило, в девять и даже в десять часов утра он еще спал, поэтому наблюдение за домом устанавливалось где-то к полудню.
    — За ним следили? — поразился Иван Дмитриевич. — Кто?
    Но Певцов уже спохватился, что наболтал лишнего.
    — Извините, господин Путилин, вам это знать ни к чему, — отрезал он.
    — Тайна, затрагивающая государственные интересы России?
    — Именно.
    — В таком случае, — поколебавшись, все-таки решился Иван Дмитриевич, — советую обратить внимание на того преображенского поручика, с которым вы только что чуть в дверях не столкнулись. Не знаю, к сожалению, его фамилии. Зато знаю, что этот малый изобрел какую-то волшебную винтовку, отвергнутую нашими чинушами из Военного министерства.
    К тому времени как часы пробили четверть шестого, он успел рассказать о кознях барона Гогенбрюка, также не сделав никаких выводов. Факты, и ничего больше.
    — Да, любопытно. А почему вы сами не хотите заняться этим поручиком? — недоверчиво спросил Певцов. — Почему уступаете его мне?
    — Политика, ротмистр, это по вашей части. Куда нам с кувшинным-то рылом! Мы свое место знаем.
    — Издеваетесь?
    — Есть маленько, — признал Иван Дмитриевич, — но если серьезно, я и вправду считаю, что вы тут лучше справитесь. Моя профессия — ловить уголовников, а не тех джентльменов, что убивают себе подобных из самых благородных политических убеждений.
    — Хорошо, — кивнул Певцов, — спасибо за информацию. Однако вы, по-моему, намерены утаить от меня одно весьма важное обстоятельство.
    — Какое?
    — Отрезанная голова. Мои люди разговаривали с вашим агентом по фамилии Сыч, но мало чего добились. Я, собственно, для того сюда и приехал, чтобы подробнее разузнать о его визите. Что он вам сообщил?
    — Нес всякую чушь. Будто австрийскому консулу голову отрубили, а он, видите ли, ее нашел.
    — Хороши у вас агенты, — усмехнулся Певцов.
    — Он у меня один такой. Выгнал бы, да жалко, у него семеро по лавкам пищат.
    — То, что говорил ваш Сыч, дикость, конечно, тем не менее все это звенья одной цепи. У меня определенно складывается впечатление, что кто-то сеет в городе панику.
    — А чья голова? — поинтересовался Иван Дмитриевич. — Вам удалось выяснить?
    — Голова-то ничья.
    — Как ничья?
    — Из анатомического театра Медико-хирургической академии. Вчера студент Никольский поспорил с приятелями на бутылку шампанского, что незаметно вынесет эту голову, и, представьте себе, вынес. Пугал ею девиц, пьяный, потом бросил прямо на улице.
    — Вот мерзавец! — возмутился Иван Дмитриевич. — Вы его арестовали?
    — Это успеется. История не так элементарна, какой она представляется на поверхностный взгляд.
    Певцов подошел к окну, громко постучал в стекло, привлекая внимание своего кучера, и подал ему знак, что сейчас выйдет.
    — Вы куда едете? — спросил Иван Дмитриевич.
    — А вам куда надо?
    — На Кирочную.
    — Ну, до места не доставлю, но полпути провезу, если желаете.
    Через десять минут они проехали под аркой Главного штаба, повернули и покатили по Нев-скому. Вокруг раздавались крики извозчиков и кучеров, слышался неумолчный шелест литых резиновых шин, похожий на шипение оседающей в кружках пивной пены. Веселая нарядная толпа с гулом текла по обеим сторонам проспекта, как всегда бывает в первые теплые весенние вечера, когда в самом воздухе разлито обещание какой-то счастливой перемены жизни.
    — Чувствуете? — угрюмо проговорил Певцов. — Повсюду неестественное лихорадочное возбуждение.
    Иван Дмитриевич хмыкнул:
    — Весна. Щепка на щепку лезет.
    Экипаж был на рессорах, его плавное покачивание располагало к откровенности.
    — Весна, говорите? А вот мне почему-то не Лель с дудочкой на ум приходит, а знаете кто? Михаил Бакунин, как это ни странно звучит в такую погоду. Слыхали о нем?
    — Социалист?
    — Да, социалист, эмигрант, революционеры всей Европы на него молятся. Он у них вроде Папы. По его мнению, с этой братией, — указал Певцов на группу студентов около афишной тумбы, — каши не сваришь. Маменькины сынки, белоручки, крови боятся. В тайные же общества следует вербовать всякое отребье, уголовных. Он эту сволочь по-научному именует: разбойный элемент. То они просто так убивали и грабили, а теперь, понимаете ли, будут делать все то же самое, но с теорией, для того, чтобы вызвать брожение в обществе. Тогда социалистам легче будет захватить власть. Как в Париже…
    Иван Дмитриевич подумал, что подобная идея может осенить только человека, никогда не бывавшего в настоящем воровском притоне, и поверить в возможность ее осуществления способен лишь такой же человек.
    — Если вы подозреваете, — сказал он, — что фон Аренсберг пал жертвой этой теории, стоит другими глазами взглянуть на ту косушку из-под водки.
    — Какая еще косушка?
    — Помните, утром я ее в гостиной за шторой нашел, на подоконнике? Болгарин, наверное, предпочел бы вино…
    Певцов задумался. Некоторое время ехали молча, потом он приказал кучеру:
    — Стой!.. Мне здесь направо, а вам — прямо. Вылезайте. Желаю удачи.

2

    Хотя Боев и не признался в убийстве фон Аренсберга, подозрения не были с него сняты. Певцов предполагал, что ночью он забрался в княжеский особняк с целью завладеть всей собранной «Славянским комитетом» суммой, а не частью ее, и пустить эти деньги на закупку оружия для болгарских гайдуков. Основания для такого вывода имелись: по словам председателя «Славянского комитета», Боев неоднократно заявлял ему, что лучший способ помочь пострадавшим от турецких насилий беженцам — отомстить за них. Он знал, что деньги лежат в сундуке, но открыть его не сумел, князь даже под угрозой смерти не сказал, где спрятан ключ. В итоге Боеву и его сообщнику, которого, видимо, князь и укусил за руку, пришлось довольствоваться револьвером, лежавшим в туалетном столике, и десятком французских золотых монет.
    Свои выводы Певцов скрыл от Ивана Дмитриевича, чтобы, если подозрения подтвердятся, не делиться с ним лаврами, но тот сам обо всем догадался. Не бог весть какие сложные умозаключения!
    Однако Иван Дмитриевич не знал другого: студент-медик Никольский, укравший голову из анатомического театра, еще днем был арестован. Схватили его в тот момент, когда он явился на дом к уже сидевшему на гауптвахте Боеву. За этой квартирой Певцов приказал установить наблюдение, и, как оказалось, не напрасно.
    Прибыв туда, он задал Никольскому пять вопросов:
    1. Сам ли он додумался вынести голову из здания Медико-хирургической академии, а затем бросить ее на улице, или действовал по чьему-либо наущению?
    2. Может быть, кто-то из товарищей раззадорил его и подбил на такое пари?
    3. Где он провел сегодняшнюю ночь?
    4. В каких отношениях состоит с Боевым?
    5. По какому делу явился к нему на квартиру?
    «Обещаю, — сказал ему Певцов, — что если ответы будут чистосердечными, ваш проступок останется без последствий. Иначе „волчий билет“ вам гарантирован».
    Никольский принял это обещание близко к сердцу, тем не менее отвечал, что украл голову исключительно по собственной дурости, ночь провел у старшей сестры Маши, а к Боеву пошел попросить полтинник на опохмелку, потому что они приятели, вместе учатся.
    Что-то настораживающее было в самой безыскусности этих объяснений.
    Певцов приказал Никольскому снять пиджак, закатать рукава рубашки и тщательно осмотрел его белые пухлые руки. Тот стоял ни жив ни мертв. Процедура казалась тем страшнее, что постичь ее смысл он не мог, а спрашивать не решался.
    Не обнаружив следа зубов князя фон Аренсберга, Певцов отпустил мерзавца на все четыре стороны, но отправил следить за ним двоих жандармских филеров, одетых в партикулярное платье.
    Со страху Никольский окончательно протрезвел, шел быстро. Филеры двигались за ним порознь по обеим сторонам улицы. Скоро вся троица бесследно растворилась в толпе на Литейном.

ГЛАВА 4
НОВЫЕ ПЕРСОНАЖИ

1

    В дворницкой не составило труда выяснить, какую именно квартиру нанимают супруги Стрекаловы. Он поднялся на этаж, позвонил. Открыла горничная. Через минуту хозяйка вышла в переднюю, где Иван Дмитриевич ее дожидался, и, услышав его имя и должность, сказала:
    — Приходите в другой раз. Мой муж в отъезде.
    — Мне нужны вы, мадам, — ответил Иван Дмитриевич.
    Прошли в гостиную. Жестом полководца, определяющего место для бивака, она указала ему на стул, а сама присела на пузатом турецком пуфике из цветного ватина, с неровными бахромчатыми фестонами. Это, видимо, было ее рукоделье.
    На стене висела фотография — портрет унылого, щекастого, толстогубого мужчины в парадном мундире Межевого департамента. Под фотографией — две скрещенные сабли.
    — В каких кампаниях участвовал ваш супруг? — вежливо осведомился Иван Дмитриевич.
    — Ни в каких не участвовал.
    — Отчего же сабли?
    Не ответив, она сморщила нос, и эта ее гримаса, исполненная чисто женского, даже скорее девичьего презрения, была внятнее любых слов. Только сейчас Иван Дмитриевич оценил особую стать своей собеседницы. В ее мощной шее, в сильных, но пленительно вяло двигающихся руках, в прямой спине и маленькой голове с тугим пучком черных волос виделось нечто завершенно-прочное, литое. Вместе с тем ничего мужеподобного. Это была красота чугунной пушки, которая в русской грамматике недаром относится к женскому роду. Такая женщина, имеющая такого мужа, и впрямь могла полюбить князя фон Аренсберга, в прошлом лихого кавалериста, героя сражений с итальянцами и альпийских походов.
    — Я пересяду, — сказал Иван Дмитриевич, вставая со стула и усаживаясь в кресло спиной к портрету Стрекалова. — Разговор пойдет о таких вещах, что мне не хотелось бы видеть перед собой глаза вашего супруга.
    — У меня мало времени, — перебила Стрекалова. — Я жду гостей к ужину.
    — Гостей сегодня не будет, — ответил Иван Дмитриевич.
    — Что вы хотите этим сказать?
    — Мадам, поймите меня правильно…
    Он начал издалека, хотя оглушить нужно было сразу, с налету, и посмотреть… Но духу не хватало, чтобы сразу.
    — Я никогда не подвергал сомнению право женщины свободно распоряжаться своими чувствами. Особенно если это не наносит ущерба браку. Но я не одобряю русских красавиц, отдающих сердца иностранцам. Это напоминает мне беспошлинный вывоз драгоценностей за границу.
    — Я не драгоценность, а вы не таможенник. Что вам от меня нужно?
    — Видите ли…
    — А, кажется, я догадываюсь. — Стрекалова облегченно засмеялась. — Господи, да успокойтесь вы! Мой муж ни о чем не подозревает. Да если бы даже и знал! Вы только поглядите на него.
    Иван Дмитриевич мельком покосился на портрет.
    — Нет, вы хорошенько поглядите! Ну что? Разве такой человек осмелится вызвать Людвига на дуэль? Вы боитесь дипломатического скандала, так ведь? Успокойтесь, господин сыщик, скандала не будет.
    — Князь фон Аренсберг мертв, — тихо сказал Иван Дмитриевич. — Его убили сегодня ночью. В постели.
    Горничная, видимо, подслушивала за дверью, потому что вбежала тут же. Вдвоем еле подняли Стрекалову и перетащили на диван. Она не подавала признаков жизни. С этим обмороком, беззвучным и бездонным, прежняя жизнь в ней кончилась, теперь должна была народиться и окрепнуть новая.
    На вопрос, где хозяин, горничная ответила, что барин вчера и позавчера ночевал в Царском Селе, у него там дела по службе. Она, как клуша, с причитаниями металась вокруг бездыханно распростертой барыни, держа в одной руке стакан с водой, в другой — салфетку, и не решалась употребить в дело эти предметы. Иван Дмитриевич велел потереть виски и покурить под носом ароматной свечкой, если есть.
    Якобы в поисках этой свечки он открыл дверцу буфета, увидел грошовые фаянсовые чашки, толстые тарелки с щербатыми краями и пришпиленную к стенке бумажку с заговором от тараканов. Среди разнокалиберных, как приютские сироты, рюмок возвышалась ополовиненная бутылка мадеры с торчащим из нее прутиком. Зарубка на нем отмечала уровень вина, чтобы прислуга не пользовалась. Такой же прутик воткнут был в банку с вареньем, на нем Иван Дмитриевич заметил пять или шесть зарубок. Видимо, после редких валтасаровых пиршеств, когда супруги накладывали себе по целой розетке вишневого или крыжовенного, хозяин брал ножик и отмечал на мерке, сколько еще осталось. Дверцы буфета скрипели, как двери у того ростовщика, дабы и ночью слышно было, если горничная захочет украсть спрятанные там сокровища.
    Иван Дмитриевич закрыл буфет и еще раз оглядел комнату. Дешевые бумажные обои со следами кошачьих когтей, ветхий диван в клопиных пятнах, засаленное кресло времен Крымской войны, самодельный пуфик. Обстановочка рублей на пятьсот годового жалованья. И конечно, кенар у окошка. Платок с клетки откинут, поет птаха, томит душу вечной тоской по иной жизни.
    С кухни волнами наплывал отвратительный запах жаренного на жиру лука. Горничная, разумеется, еще и кухарила.
    Возобновлять разговор не имело смысла, однако Иван Дмитриевич счел возможным покинуть квартиру лишь после того, как Стрекалова вновь открыла глаза. Она молча смотрела в одну точку на давно не беленном потолке — туда, где трещины на штукатурке змеились, как плюмаж кирасирского шлема.
    «Князь раньше служил в кирасирах», — вспомнил Иван Дмитриевич.
    На улице он кликнул извозчика и поехал на Фонтанку, к Шувалову. Давно пора было доложить ему о ходе расследования. Но что докладывать? Что эта женщина любила князя и обморок настоящий? Что кенар в клетке поет о любви?
    Извозчик, узнав начальника сыскной полиции, осторожно спросил:
    — Война-то будет?
    — С кем?
    — Не знаю. Говорят, всем офицерам велено из отпусков по своим полкам ехать. Верно, нет?
    — Еще что говорят? — заинтересовался Иван Дмитриевич.
    — Разное болтают. Я, к примеру, слыхал, будто турецкому посланнику в дом живую свинью запустили. По ихнему басурманскому закону этой обиды хуже нет. Сказывают, монах какой-то в мешке ее принес и пустил через окна в комнаты. Посол сразу в Зимний, к государю, а тот ему монаха не выдал, велел спрятать в надежном месте. Знать, говорит, ничего не знаю…
    Когда остановились на углу, пропуская чью-то карету, Иван Дмитриевич услышал, как в открытых окнах первого этажа настенные часы пробили семь раз.
    Еще совсем светло было на улице — конец апреля, ночи почти белые под безоблачным небом, но распорядок жизни великого города не мог подчиняться капризной игре света в поднебесье. Пробило семь, и по сигналу с башни Городской Думы начала выступать на улицах бледная сыпь газовых фонарей.
    — Я так понимаю, — говорил извозчик, — что раз монаха не выдали, война будет с турками.
    Еще утром все эти дикие слухи текли сами по себе, а теперь они сливались в одном русле с подозрениями Певцова.

2

    — Слава богу, на сегодня это последний, — сказал Шувалов, вручая дежурному офицеру свой опус, — государь соизволил заменить ежечасные доклады на ежедневные. Следующий — завтра в полдень. Надеюсь, к тому времени нам будет что ему сообщить.
    — Почему именно в полдень? — спросил Иван Дмитриевич. — Нельзя ли попозже?
    — Нельзя. Таков распорядок, а распорядок должен висеть над нами как дамоклов меч. Без распорядка в России не может быть и порядка.
    В кабинете у Шувалова имелось трое часов: настенные, настольные и напольные. Иван Дмитриевич отметил, что все они показывают разное время.
    — Не уверен, — потягиваясь в кресле, проговорил Шувалов, — что государь многое почерпнет из моих докладов, но лично мне они сослужили хорошую службу. Я глубже вник в суть этого дела и понял, что Певцов прав, убийство было тщательно подготовлено. Нужно найти в себе мужество признать, что князь пал жертвой чьей-то хитроумной интриги.
    Выслушав рассказ о сонетке в княжеской спальне и о визите Ивана Дмитриевича на Кирочную, он начал сердиться:
    — Любовь, ревность, оскорбленное самолюбие — все эти мелкие житейские страстишки, с которыми вы, полицейские, привыкли иметь дело, здесь не в состоянии ничего объяснить. Вы расследуете преступление государственной важности, и подходить к нему нужно с другими мерками.
    — Ваше сиятельство, я всего лишь хочу сказать, что фон Аренсберга убил человек, бывавший прежде у него в спальне и знавший про сонетку, — оправдался Иван Дмитриевич. — Она и так-то почти незаметна, тем более в темноте. Тому, кто попал в спальню впервые, просто в голову бы не пришло переворачивать князя ногами к изголовью.
    — Допускаю, хотя все могло произойти случайно, в пылу борьбы. Но что вы прицепились к этой Стрекаловой? Не сама же она связала своего любовника по рукам и ногам к задушила подушками? Зачем?
    — А муж? — напомнил Иван Дмитриевич.
    — Что — муж?
    — Он мог убить из ревности.
    — Но ему-то откуда было известно про сонетку? Или, по-вашему, он сам приводил собственную жену в спальню к любовнику?
    — Он мог разузнать как-нибудь иначе.
    — Как?
    — Еще не знаю.
    — Тьфу ты! — чертыхнулся Шувалов. — Что за испанские страсти бушуют в вашем воображении? Мы не в Севилье.
    — Недавно я читал статью в медицинском журнале, — сказал Иван Дмитриевич. — Автор доказывает, что в Петербурге девочки созревают раньше, чем в Берлине и в Лондоне. Примерно в одном возрасте с итальянками.
    — Это вы к чему?
    — К вопросу о темпераменте русского человека.
    — Вы думаете, — примирительно сказал Шувалов, — мне не хочется верить, что князя придушил муж-рогоносец, ревнивая любовница или его же собственный лакей, польстившийся на серебряный портсигар? Очень хочется. Но не могу я в это поверить, поймите! Так запросто не убивают иностранных дипломатов, в России — тем более.
    — Виноват, ваше сиятельство, кого же подозреваете вы?
    — В чем и штука, что никого конкретно. Разве что агентов какого-нибудь подпольного польского Жонда, если таковой существует.
    — Поляки-то тут при чем?
    — Перед тем как отправиться в Ломбардию, на войну с Виктором-Эммануилом и Наполеоном Третьим, кавалерийская дивизия, которой командовал фон Аренсберг, была расквартирована в Кракове. Возможно, он чем-нибудь насолил полякам, а они люди мстительные. Краков принадлежит австрийцам, и, между прочим, там же, в Галиции, начинал когда-то службу граф Хотек.
    — По фамилии судя, он — чех, — заметил Иван Дмитриевич.
    — Не важно, слуги империи не имеют национальности. А на мысль о поляках меня навел тот факт, что на Хотека сегодня тоже было совершено покушение. Он едва не погиб.
    — Ну, это вряд ли. Трудно так зашвырнуть камень в окно кареты, чтобы убить человека.
    — Откуда вы знаете? — удивился Шувалов. — Кто вам об этом рассказал?
    — Никто. Слух прошел, — уклончиво ответил Иван Дмитриевич.
    — Поразительно! Все знают всё и даже больше того, что есть на самом деле. Хотеку, например, какой-то провокатор сообщил, будто убийцу к фон Аренсбергу подослали мы.
    — Кто — мы? Вы?
    — Да, мы. Жандармы. Представляете?
    — А причина?
    — Князь якобы связан был с австрийскими и французскими журналистами, снабжал их всякого рода измышлениями о тайных замыслах нашего правительства. Клеветническими, разумеется.
    — Действительно снабжал и был связан?
    — Не исключаю, но сейчас меня больше заботит другое. Кто-то, похоже, любыми путями стремится подорвать доверие государя к Корпусу жандармов и ко мне лично.
    Иван Дмитриевич слушал, а на языке вертелся один вопрос: кто следил за домом фон Аренсберга? Спросить или не стоит? Нет, лучше не спрашивать. Певцов об этом говорить отказался, сославшись на государственную тайну, и невольно возникало чувство, что он, Иван Дмитриевич, сел за стол с игроками, которые заранее распределили между собой выигрыш и проигрыш. В такой ситуации самое разумное — играть по маленькой, не высовываться, если уж нельзя вовсе бросить карты на стол и выйти вон.
    — Хотек ведет себя вызывающе, — говорил Шувалов. — Мне он не доверяет, угрожает поставить вопрос о том, чтобы к расследованию были допущены представители австрийской жандармерии. Я вынужден был довольно резко заявить ему, что этого не позволяет честь России.
    — Правильно, ваше сиятельство! — горячо одобрил Иван Дмитриевич, вдруг осознав, что честь России, которая никогда не была предметом его насущных забот, зависит от того, насколько быстро сумеет он найти убийцу фон Аренсберга.
    — И это еще не все, — пожаловался Шувалов. — Хотек предъявил нам требование поставить вне закона деятельность «Славянского комитета» и намекал, что при отказе возможны серьезные дипломатические осложнения между нашими державами.
    — Чем это грозит? Войной? — встревожился Иван Дмитриевич.
    — Ну, пока что маловероятно, хотя в более отдаленной перспективе все может быть. В Вене есть влиятельные околоправительственные круги, готовые использовать инцидент в Миллионной для раздувания антирусской истерии. Во что она выльется, одному Богу известно.
    Как всегда в минуты волнения, Иван Дмитриевич начал заплетать в косичку правую бакенбарду. Жена тщетно пыталась отучить его от этой безобразной, по ее мнению, привычки. Он ничего не понимал, однако мысль о сонетке немного успокаивала. Стоило потянуть за нее, и весь этот чудовищный бред расползался, как костюм Арлекина.
    Такой костюм Иван Дмитриевич давным-давно видел в ярмарочном балагане на Каменном острове. Он тогда должен был выследить, арестовать и выпроводить из Петербурга могилевского еврея по фамилии Лазерштейн, площадного актеришку, который креститься не хотел, но лицедействовать хотел не в Могилеве, а в столице, чтобы, видите ли, зарабатывать побольше. Давали итальянский фарс, Лазерштейн играл Арлекина. По ходу спектакля он царил на сцене, потешал публику, помыкал беднягой Пьеро, пока тот, доведенный до отчаяния, не отыскал в костюме своего мучителя неприметную нитку и не дернул за нее. Тут же весь костюм Арлекина, виртуозно сметанный из лоскутов одной-единственной ниткой, развалился на куски; под хохот зрителей среди вороха разноцветного тряпья остался стоять тощий как скелет голый Лазерштейн со своим едва прикрытым обрезанным срамом.
    Шувалов встал и прошелся по кабинету из угла в угол.
    — Возможно, я слишком устал сегодня, но у меня возникает странное ощущение…
    Он страдальчески потер пальцами виски.
    — Мне кажется…
    И опять пауза.
    — Что, ваше сиятельство? — напрягся Иван Дмитриевич, кожей чувствуя, что сейчас будет сказано самое главное.
    — Мне кажется, — выговорил наконец Шувалов, — что слухи о смерти фон Аренсберга начали распространяться еще до того, как он был убит.

3

    — Рюмку водки и грибочков соленых, — коротко распорядился Иван Дмитриевич, разглядывая изображенную на стене Цереру с рогом изобилия.
    Она веером рассыпала перед собой какие-то фантастические южные плоды, которые никогда не водились в этом третьеразрядном трактире, где величайшим деликатесом почитался моченый горошек. Церера зазывно улыбалась посетителям, каждая грудь у нее была, наверное, фунтов по шести.
    На стоявшем в углу бильярде игроки и двух шаров разыграть не успели, как заказ уже был доставлен.
    — Что, Иван Дмитриевич, притомились? — участливо спросил трактирщик, сгружая на столик соленые грибочки, из уважения к гостю положенные в фарфоровую сахарницу. — Ну да Бог милостив. Сыщете злодеев — так австрийский император вас орденом пожалует.
    — И ты знаешь? — печально поглядел на него Иван Дмитриевич,
    — Мы не хуже других. Как все, так и мы.
    — И про свинью слыхал?
    — То уж сегодня. А что князя ухлопали, это я еще вчера знал.
    — Что-о? — поразился Иван Дмитриевич.
    — У нас место бойкое, я все новости первый узнаю, — похвалился трактирщик. — Ну, после вас, конечно.
    — Ты чего мелешь? Как так вчера? Сегодня ночью его убили.
    — Я политику понимаю, — согласился трактирщик. — Пущай народ думает, что сегодня. А то языки чесать станут: полиция, мол, спит, мышей не гоняет…
    — Погоди. Кто тебе сказал, что вчера?
    — Вечером сидели двое, промеж себя толковали. Вон там, в углу. Я и подслушал. Каюк, говорят, князю Анцбурху.
    — Вчера вечером? — беспомощно переспросил Иван Дмитриевич.
    — От меня, Иван Дмитрич, ни одна душа не узнает. Молчок! Я политику понимаю! Но уж вы когда орден получите, на банкет милости прошу к нам. Во всю залу столы накрою. У меня стерлядки камские, вина прямо из Франции, в бутылках выписываем, — вдохновенно врал трактирщик.
    Иван Дмитриевич опрокинул стопку, задумчиво подцепил вилкой грибочек.
    Шувалов сказал, что слухи о смерти князя поползли раньше самой смерти. Теперь это предположение вовсе не казалось бредовым, но в итоге наплывал совсем уж невыносимый бред. Что же получается? Князь играл в карты и пил вино в Яхт-клубе, ехал на извозчике, ложился спать, а сам уже был мертв, и многие в городе об этом знали.
    Еще днем Константинов разыскал того извозчика, который ночью отвозил князя домой. Выяснилось, что от клуба отъехали в три часа утра, а в Миллионную прибыли чуть не к четырем, потому что лошадь была сама не своя, упрямилась, ржала, будто пугалась чего-то, вот и добирались целый час. Выходит, и лошадь догадывалась, что везет мертвеца?
    Тем не менее в заговорщиков по-прежнему не верилось. Раб опыта, Иван Дмитриевич слишком хорошо знал, что самые коварные заговорщики — это случайность и страсть.
    — Нет, — ответил он на вопрос трактирщика, налить ли еще, и опустил наконец замершую в воздухе руку с пустой рюмкой. — Сколько с меня?
    — Нисколь. Вот когда вас орденом наградят, пожалуйте к нам. Отпразднуем, и к тому, что ваши гости съедят и выпьют, я заодно эту рюмочку причту.
    — Нисколь так нисколь, — не стал спорить Иван Дмитриевич. — А хороши у тебя груздочки! — похвалил он, цепляя вилкой еще грибок.
    — Обождите, я вам их сейчас в скляночку наложу! — обрадовался трактирщик. — Возьмете с собой.
    — Не надо.
    — Почему? Домой придете, покушаете.
    — Ладно. Только чуть-чуть! — предостерег его Иван Дмитриевич.
    В ожидании обещанной скляночки он подошел к стоявшему в углу бильярду и, слегка осовев от водки, уставился на зеленое поле. Один из игроков ткнул кием, пущенный им каменный шар, перескочив через борт, с грохотом рухнул на пол. Иван Дмитриевич поднял его и положил обратно на зеленую лужайку. Шар покатился важно, медленно. Он словно бы вернулся сюда из другой жизни. Ему, переступившему роковую черту, побывавшему за краем вселенной, вся тутошняя стукотня казалась теперь суетным и бессмысленным делом. Этот шар помог Ивану Дмитриевичу представить, как Стрекалова, обретя после обморока новое сознание, с недоумением озирает обстановку своего бытия: пуфик, скрещенные сабли под мужниным портретом, кенар в клетке, прутик в банке с вареньем. Кто обмирает, тот заживо на небесах бывает, отныне это все не для них. Зачем ей быть здесь? Вот она одевается, выходит из дому. Подзывает извозчика, едет. Куда? В Миллионную, конечно. Камердинер там — свой человек, неужто не впустит бывшую хозяйку?
    Прибежал трактирщик со скляночкой. Проверив, плотно ли закрыта, Иван Дмитриевич сунул ее в карман и вышел на пустеющую вечернюю улицу.

    Тем временем Шувалову доставили затребованную им еще утром в архиве Министерства иностранных дел справку о том, когда, при каких обстоятельствах и кому именно из иностранных дипломатов ранее случалось погибать в России насильственной смертью.
    Оказалось, за всю тысячелетнюю историю Российского государства насчитывается лишь несколько таких случаев. Последний из них имел место при великом князе Василий Ивановиче, отце Ивана Грозного: тогда, в 1532 году, был убит крымский гонец Янболдуй-мурза. С тех пор и до 25 апреля 1871 года все обходилось более или менее благополучно.
    Обстоятельства гибели Янболдуй-мурзы были следующие.
    Хан Сахиб-Гирей отправил его в Москву с грамотой, где угрожал «всесть на конь» и «довести саблю свою на московские украины», если дань, которую в Москве предпочитали именовать «любительными поминками», будет поступать в Бахчисарай «с убавкою». Проехав через Дикое поле, Янболдуй-мурза со свитой прибыл в пограничный Боровск, там его встретил сын боярский Василий Чихачев, прискакавший из Москвы в качестве посольского пристава. Он подарил гонцу шубу и пригласил его к себе на подворье. Сели обедать, тут-то все и произошло. Выпив «меду вишневого и обарного», чванный мурза «государевых имян стоя слушать не захотел», т.е. отказался встать, когда Чихачев поднял чашу за здоровье «великого государя, великого князя Василия Ивановича» и взялся перечислять его титулы. Для начала Чихачев просто указал непонятливому гонцу, что «против государских имян ему, собаке, сидети непригоже», но тот продолжал упорствовать. Уговоры ни к чему не привели, тогда пристав, успевший, видимо, хлебнуть того же меду, потерял терпение и стал действовать «невежливо». Что скрывала за собой эта лаконичная формулировка тогдашнего официального документа, в справке не разъяснялось, но догадаться было нетрудно. В общем, как доносили в Москву свидетели, между Чихачевым и Янболдуй-мурзой «учинилося лихо», в результате которого крымского гонца «в животе не стало».
    Дальнейшая судьба Чихачева составителям справки осталась неизвестна, зато они знали, что когда год спустя в Крым прибыл русский посол Федор Бегичев, Сахиб-Гирей его «соромотил, нос и уши зашивал и, обнажа, по базару водил».
    Убирая эту справку в ящик стола, Шувалов подумал, что, слава богу, российскому военному атташе в Вене подобное возмездие не грозит.

4

    С тех пор как он стал начальником столичной сыскной полиции, Иван Дмитриевич сам не участвовал ни в облавах, ни в погонях, но изменил этому правилу дней за десять до преступления в Миллионной. В тот день, вернее, в ту ночь он вместе с Сычом и Константиновым сидел в засаде возле одного из портовых амбаров. Где-то там, в гавани, как темно доносили анонимные доброжелатели, прятал награбленное добро неуловимый Ванька Пупырь, беглый каторжник, бандит и убийца. Поймать его было для Ивана Дмитриевича делом чести, а на помощников он не надеялся: жидковаты против этого дьявола.
    Пупырь был грозой Петербурга. Сорванные с прохожих шубы, шапки, часы и кольца исчислялись уже сотнями, но мало того, на его ночных путях найдены были три трупа, и все три с проломленными головами. Пупырь орудовал гирькой на цепочке. Уцелевшие жертвы божились, что гирька эта не чугунная и не медная, а золотая, чему Иван Дмитриевич, естественно, не верил. Но он знал: при блеске этой гирьки сами слетают с голов собольи шапки, а перстни, десятилетиями не сходившие с пальцев, слезают легко, как по мылу.
    Пупырь был жесток, хитер и осторожен. На свой промысел он всегда выходил один, сообщников не имел, поэтому изловить его было трудно. Многие полагали, что невозможно, ибо он знал в лицо всех агентов сыскного отделения. Одетые в роскошные бобровые шубы, но с револьверами в карманах, они в течение нескольких недель из ночи в ночь по одному бродили в темных переулках, нарочно шатаясь и горланя песни, как пьяные, или даже ложились на землю, будто упали и уснули, не дойдя до дому, однако Пупырь ни разу не клюнул на приманку. Бедный Сыч, два часа пролежав на снегу, застудил себе что-то в паху, обессилел, и его жена стала погуливать с соседом-сапожником, но Иван Дмитриевич не оставил своего агента в беде. Под каким-то предлогом он засадил этого сапожника в кутузку и держал там до тех пор, пока опасность не миновала.
    В ту ночь, когда они сидели в засаде, Сыч очень боялся простыть вновь. Он канючил, говорил, что пора уходить, вон уже и небо на востоке посветлело. Ан не зря мерзли: под утро мелькнула вдали знакомая фигура. Хотя Иван Дмитриевич никогда прежде Пупыря не видел и представлял только по рассказам, он сразу же узнал этот коротконогий и длиннорукий силуэт, являвшийся ему во снах.
    «Стой!» — закричал Иван Дмитриевич, выскакивая из засады и делая вид, будто вскидывает револьвер, которого сроду не имел.
    Пупырь побежал, петляя, ожидая выстрела в спину.
    У Константинова и Сыча оружие было, но Иван Дмитриевич стрелять не велел, он хотел взять этого ирода живым. Все трое бросились в погоню и через полчаса прижали Пупыря к кирпичной стене пакгауза в районе верфи.
    Иван Дмитриевич и Константинов подходили к нему с флангов, справа и слева вдоль стены, а Сыч, зловеще поигрывая револьвером, приближался к Пупырю с фронта. Тот затравленно озирался, но по воровской привычке все еще кутал лицо в шейный платок.
    Прямо перед ним, поднятая на лебедке, довольно высоко от земли днищем вверх висела большая восьмивесельная шлюпка. Ее, видимо, днем смолили и конопатили, а потом подтянули на талях, чтобы не мешала проезжать к пакгаузам.
    Из всех троих Сыч был особенно зол на Пупыря за свои семейные разочарования. В азарте он шагнул вперед и оказался под шлюпкой раньше, чем Иван Дмитриевич успел издать предупреждающий крик. В этот момент Пупырь ногой выбил стопор лебедки. Рухнувшая шлюпка с грохотом погребла под собой Сыча.
    Пупырь кинулся прочь, вырвался из западни, однако Иван Дмитриевич и сам не побежал за ним, и Константинова не пустил. Под шлюпкой, надрывая душу, нечеловеческим голосом вопил раздавленный Сыч. Вдвоем еле-еле перевернули тяжелую шлюпку, Сыч выполз на четвереньках зеленый от страха, но живой и невредимый. Убедившись, что он цел, Иван Дмитриевич в сердцах отвесил ему подзатыльник и выругался. Ловить Пупыря уже не имело смысла.
    К тому времени совсем рассвело. Иван Дмитриевич хмуро шагал по берегу рядом с Константиновым, а за ними, на всякий случай держась в отдалении, покаянно сопя, семенил Сыч. Тогда-то и увидели они возле одного из причалов итальянскую паровую шхуну «Триумф Венеры». За день перед тем она пришла сюда из Генуи с грузом апельсинов и лимонов.
    Красно-бело-зеленый флаг Сардинского королевства полоскался на мачте, в те же цвета раскрашена была дымовая труба. На причале, под ручку с сомнительного вида девицами, стояли трое или четверо подвыпивших студентов, зарулившие, видимо, в гавань прямо с ночной пирушки. Они орали во всю глотку: «Вива Гарибальди!» Матросик, похожий на обезьянку, в ответ бросал им с палубы оранжевые благоуханные плоды. Студенты смеялись и угощали апельсинами своих подружек. Константинов тоже поймал пару штук, для себя и для Ивана Дмитриевича. Сычу, само собой, не отломилось ни дольки.

    — Что-то груз не по сезону, — засомневался Сафонов, отложив карандаш и разминая затекшие пальцы.
    — Не знаю, не знаю, — надулся Иван Дмитриевич. — Как было, так и рассказываю. Не надо ловить меня на слове.
    Но Сафонова уже понесло.
    — Кроме того, — сказал он, — в последнем эпизоде вашего рассказа я отметил одну явно неправдоподобную деталь и один анахронизм. Позволите указать на них?
    — Валяйте. Указывайте.
    — Почему шлюпка, под которую угодил Сыч, висела на талях днищем вверх? Обычно шлюпки для ремонта подвешивают в противоположной позиции, вниз днищем.
    — Вы моряк? — саркастически спросил Иван Дмитриевич.
    — Нет, но я много читал писателей-маринистов. Например, Станюковича.
    — А те, кто подвесил там эту шлюпку, Станюковича, к счастью, не читали и повесили ее неправильно. Не то от Сыча только мокрое место осталось бы. Вы этого хотите?
    — Упаси боже! Я думаю, он нам еще пригодится.
    — Совершенно верно. А что там насчет анахронизма? В чем вы его усмотрели?
    — В названии шхуны, оно кажется мне чересчур декадентским. «Триумф Венеры», так ведь? Не спорю, это имя могли бы дать кораблю в наши дни. Двадцать с лишним лет назад — вряд ли.
    — Дорогой мой, — снисходительно улыбнулся Иван Дмитриевич, — вы рассуждаете как русский человек, а шхуна-то итальянская, не забывайте. Двадцать с лишним лет — как раз тот срок, на который мы отстаем от Европы.
    Затем он закончил:
    — В общем, 25 апреля 1871 года эта шхуна еще стояла в порту под разгрузкой.
    — И все? — разочарованно спросил Сафонов, не дождавшись продолжения.
    — Пока все.
    — Я что-то не пойму, какое отношение имела она к убийству фон Аренсберга.
    — В свое время поймете, — пообещал Иван Дмитриевич.
    Лишь спустя несколько дней, анализируя композицию его устных рассказов, Сафонов сумел постичь их своеобразную эстетику. Иван Дмитриевич работал как художник, который на глазах у недоумевающей публики в кажущемся беспорядке разбрасывает по холсту мазки, пятна, точки, линии, чтобы позднее неуловимым движением кисти внезапно объединить их в одно целое и ослепить зрителей мгновенным проявлением замысла, до поры скрытого в хаосе.

ГЛАВА 5
ДВЕ ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ ИВАНА ДМИТРИЕВИЧА, РАССКАЗАННЫЕ ИМ САМИМ

1

    — Хватит, сделайте перерыв. Хотите еще кофе?
    — Лучше чаю.
    — Чай так чай.
    Пока Сафонов, живописуя на ходу, вставляя выражения типа «сырой петербургский туман» или «затравленно озираясь», по памяти дописывал сцену погони за Пупырем, самовар вскипел.
    — Пейте, — ставя перед ним чашку и придвигая плетеную сухарницу, предложил Иван Дмитриевич, — а я покуда расскажу вам одну историю.
    — Она имеет отношение к убийству князя фон Аренсберга?
    — Косвенное. Речь в ней тоже пойдет о преступлении, жертвой которого стал иностранный дипломат в России. Но вы это не записывайте, кушайте спокойно свой чай. Сухарик берите.
    — Отчего же не записать хотя бы вкратце?
    — История такова, что не хотелось бы включать ее в книгу. У читателей может сложиться превратное представление о полиции вообще и обо мне в частности. Впрочем, в то время я был еще очень молод, дело происходило при государе Николае Павловиче. Я ведь, кажется, упоминал, что начинал свою службу смотрителем на Сенном рынке?
    — Да, — кивнул Сафонов.
    — А незадолго до Крымской войны меня с Сенного рынка перевели на Апраксин, причем с повышением, помощником частного пристава. На Апраксином рынке приставом тогда был Шерстобитов. Слыхали о таком?
    — Нет.
    — Теперь уж о нем позабыли, а в те годы человек был известнейший, ума необыкновенного. Квартиру имел тут же, при рынке. Целыми днями сидит, бывало, в штофном халате, на гитаре романсы играет, но где что происходит, знал досконально и со свету мог сжить запросто. А меня любил! Как-то раз призывает к себе и говорит: «Ну, Иван Дмитриевич, — он меня всегда по отчеству величал, хотя я ему в сыновья годился, — нам с тобою, должно быть, Сибири не миновать!» — «Зачем, — говорю, — Сибирь?» — «А затем, — говорит, — что у французского посла, герцога Монтебелло, сервиз серебряный пропал, и государь император Николай Павлович приказал обер-полицмейстеру Галахову, чтобы этот сервиз всенепременно был бы найден. А Галахов мне да тебе велел его найти, а не то, говорит, обоих вас упеку, куда Макар телят не гонял». — «Что ж, — говорю, — Макаром загодя стращать. Попробуем. Может, и найдем». Стали искать. Перебрали всех питерских воров — нет, никто не крал. Они уж сами не рады, свой собственный сыск произвели, получше нашего, пришли и докладывают: «Вот образ со стены готовы снять — не крали мы этого сервиза!» Что делать? Побились мы с Шерстобитовым, побились, собрали денег да и заказали новый сервиз у Сазикова.
    — Откуда вы знали, каков старый-то был?
    — У французов рисунки остались, Галахов их нам отдал, чтобы мы знали, что искать. В общем, уломали Сазикова сделать срочно, а как новый сервиз нам выдали, мы его в пожарную команду снесли. Пожарные его там зубами слегка ободрали, будто был в употреблении, представили мы этот сервиз французам и ждем себе награды. Только вдруг призывает меня Шерстобитов. Сидит скучный, гитара на стенке висит. «Эх, — говорит, — Иван Дмитриевич, придется все-таки в Сибирь». — «Как? — спрашиваю. — За что?» — «А за то, что звал меня сегодня Галахов, и ногами топал, и скверными словами ругался. Вы, кричит, с Путилиным плуты, подвели меня под монастырь!»
    — А-а, — сообразил Сафонов, — не похож получился?
    — Нет, не то. Оказывается, на балу во дворце государь увидел Монтебелло и спрашивает: «Довольны ли вы моей полицией?» Тот отвечает: «Очень, ваше величество, доволен, полиция это беспримерная. Утром она доставила украденный у меня сервиз, а накануне поздно вечером камердинер мой сознался, что этот же самый сервиз заложил одному иностранцу. Он и расписку мне представил, так что теперь у меня будет два сервиза». Все это Галахов рассказал Шерстобитову, Шерстобитов — мне. Говорит: «Вот тебе, Иван Дмитриевич, и Сибирь». — «Сибирь не Сибирь, — отвечаю, — а дело скверное».
    — В каком это было году? — спросил Сафонов.
    — В том самом, дорогой мой, когда Николай Павлович с тем Наполеоном, который на монетке, за ключи от Вифлеемского храма тягались. Вначале они у нас были, потом султан их французам передал, наш государь обратно потребовал, султан уперся, мы тоже не уступаем. В Париже на нас всех собак вешают, дело пахнет войной, а тут еще этот сервиз. Словом, решили мы с Шерстобитовым действовать. Послали потихоньку узнать, что делает посол. Оказалось, уезжает с австрийским послом на охоту. Ага! Мы тотчас к купцу знакомому, который ливреи шил на французское посольство и всю тамошнюю челядь знал. Спрашиваем его: «Ты когда именинник?» — «Через полгода». — «А можешь ты именины справить через два дня и всю прислугу из французского посольства пригласить? Все угощенье будет от нас». Заведение у этого купца на Апраксином было, куда ему от Шерстобитова? Ясное дело, согласился, и такой мы у него бал закатили, что небу жарко. Французы все перепились, пришлось их утром по домам развозить, а пока они там праздновали, явился к Шерстобитову на квартиру Яша-вор. Вот человек-то был! Душа! — умиленно вспомнил Иван Дмитриевич. — Сердце золотое, незлобивый, услужливый, а что насчет ловкости, я другого такого в жизни больше не встречал. Царство ему небесное! Часа в три ночи пришел, значит, и мешок принес. «Извольте, — говорит, — сосчитать. Кажись, все». Стали мы считать, две ложки с вензелями лишних. «Это, — говорим, — зачем же, Яша? Зачем ты лишнее взял?» — «Не утерпел», — говорит. Ну а наутро поехал Шерстобитов к Галахову, возмущается: «Помилуйте, ваше высокопревосходительство, никаких двух сервизов и не бывало. Как был один, так и есть, а французы ведь народ легкомысленный, им верить никак невозможно». На следующий день посол с охоты вернулся, видит — сервиз один, а прислуга вся с перепою зеленая и вместо дверей головами в косяки тычется. Он махнул рукой да об этом деле и замолк.
    — История давняя, времена почти баснословные, — отсмеявшись, сказал Сафонов. — Советую все-таки включить ее в книгу. Она сделает ваш образ как-то живее.
    — Думаете, т а к о е можно печатать?
    — Не такое печатают, и ничего. Свет не перевернулся.
    — Что полиция с ворами якшается, тоже, по-вашему, ничего?
    — Кто ж этого не знает!
    — Действительно, — заколебался Иван Дмитриевич, — может, имеет смысл включить эту историю, но только после главы о преступлении в Миллионной. Чем ближе к концу книги, тем лучше.
    — Почему?
    — Читатель должен сначала сжиться со мной как с человеком серьезным, ответственным, пекущимся о благе общества, а уж потом можно вспомнить грехи молодости. Вы ведь знаете, как важно первое впечатление.
    — А как же хронологический принцип расположения глав, на котором вы настаиваете?
    — Ах да! В таком случае не будем включать, ну ее к черту! — решил Иван Дмитриевич. — Развлеклись, и за дело.

2

    Тоже на Апраксином рынке было, с некоторых пор начал его преследовать странный проситель: то на службу к нему заявится, то возле дома подстережет и прямо посреди улицы на коленки падает, за сапоги обнимает. Иван Дмитриевич гонял его от себя без всякой жалости, потому что просьба у этого мужика была совершенно несусветная. Оброчный крестьянин откуда-то из-под Новой Ладоги, он, видите ли, вбил себе в голову, будто Бог указал ему стать палачом.
    Поначалу Иван Дмитриевич с ним даже говорить не хотел, но однажды все-таки разобрало любопытство: как? Почему? Поднял его с колен, повел в трактир, и там выяснилось вот что: год назад у мужика этого разбойники жену зарезали. Они, впрочем, скоро были пойманы, уличены и принародно биты кнутом, но то ли палач неопытный попался, то ли подкупили его, а только убийцы из-под кнута на своих ногах пошли. «В тот же день, — рассказывал мужик, — молился я за покойницу-жену, и было мне знамение, чтобы стать палачом и всех душегубов карать в полную силу, как положено». В общем, изготовил он кнут, целый год учился, в баню не ходил, волос не стриг, но такого достиг страшного искусства, что с пяти ударов мог раскрошить кнутом кирпич в каменной стенке. Тогда он заколотил избу, пришел в Петербург и отправился в полицию предлагать свои услуги. Добрые люди ему на Ивана Дмитриевича указали.
    Тогда же, в трактире, Иван Дмитриевич ему сказал: «По глазам вижу, не выдержишь ты этого дела!»
    Тот опять на колени, в слезы, покойницей-женой заклинает, в итоге Иван Дмитриевич сдался и походатайствовал за него перед Галаховым. И что же? После первой экзекуции преступника свезли прямиком на кладбище, а палача — в сумасшедший дом. Там он, горемычный, через год и помер, но пока был жив, Иван Дмитриевич его иногда навещал, причем всякий раз привозил с собой детский игрушечный кнутик, и во время совместной прогулки по больничному саду громко объявлял приговор какому-нибудь тополю или березе. «Берегись, ожгу!» — как заправский кнутобойца, ужасным голосом кричал сумасшедший, вразвалочку подступая к дереву, и начинал стегать по нему кнутиком до тех пор, пока не валился без чувств. Зато потом долгое время бывал тих и покладист.
    — Я чувствовал свою вину перед этим несчастным и по мере сил пытался искупить ее, облегчить его страдания, — подытожил Иван Дмитриевич.
    Затем он вернулся к преступлению в Миллионной, сказав:
    — Здесь моя ошибка грозила бедствиями иного масштаба. Позднее наш бывший посол при дворе императора Франца-Иосифа рассказывал мне, что когда вагон с гробом фон Аренсберга прибыл в Вену, на вокзале была устроена шумная манифестация. Тон задавали сослуживцы князя, ветераны Итальянской кампании. Они на руках пронесли гроб по улицам австрийской столицы. Оркестр играл «Марш Радецкого», толпа разбила стекло в подъезде российского посольства, но полиция никого не арестовала. В армейских кругах упорно циркулировали слухи, будто князь пал от руки убийцы, тайно подосланного жандармами.

ГЛАВА 6
СЛЕД УКУСА НАЙДЕН

1

    — Боже мой, Ваня, как я по тебе соскучилась! — порывисто прижимаясь к нему прямо в прихожей, сказала жена. — А ты по мне соскучился?
    — Соскучился, соскучился.
    — Тогда поцелуй меня.
    Расслабившись и забыв про осторожность, Иван Дмитриевич поцеловал ее в губы. Она тут же отпрянула:
    — Ты пил?
    — Честное слово, всего одну рюмку!
    — Только, пожалуйста, сделай одолжение, не уверяй меня, что ты не сопьешься, что тебя не выгонят за пьянство со службы и ты не умрешь под забором. Я отлично знаю, что тебе это не грозит, но сейчас весна, весной обостряются все хронические болезни. Именно сейчас ты должен быть особенно внимателен к своему желудку. Неужели трудно выдержать диету хотя бы до конца мая?
    Покорно слушая, Иван Дмитриевич сообразил, что соленые грибы — продукт для него запрещенный, безопаснее будет скляночку из кармана не выкладывать. Крику не оберешься.
    — Зачем, спрашивается, — скорбным голосом продолжала жена, — я, как дура, стараюсь, готовлю тебе все диетическое, завариваю зверобой, шиповник?
    — Одна, — показал ей Иван Дмитриевич поднятый вверх палец. — Одна рюмка.
    — Достаточно для того, чтобы все мои труды пошли псу под хвост.
    Вот уж чего ей говорить не стоило! После этой фразы, которая повторялась почти ежедневно, Иван Дмитриевич начинал чувствовать себя свободным от моральных обязательств.
    — Хватит! — отрубил он, раздеваясь и проходя в умывальную комнату.
    Жена побежала за ним, причитая:
    — Ты уже не мальчик, пора всерьез подумать о своем желудке! Заболеешь, на что мы будем жить? Женился, сына родил, будь добр думать о своем желудке. Это твой долг передо мной и Ванечкой…
    Пришлось обнять ее и поцеловать по-настоящему, тогда наконец она успокоилась.
    Через четверть часа, с наслаждением похлебав горячей ухи, Иван Дмитриевич сел с сыном на пол строить дом из кубиков, но не достроил и встал.
    — Так нельзя, — осудила его жена. — Ты учишь ребенка, что не обязательно доводить начатое дело до конца.
    Проповедь эта успеха не имела, Иван Дмитриевич уже был в прихожей.
    — Снова уходишь? — встревожилась жена.
    — Да. Ты ведь слышала, наверное, что убили австрийского военного атташе.
    — Откуда? Мы с Ванечкой целый день дома просидели.
    — Ну вот я тебе сообщаю: его убили, расследование поручено мне, я должен идти.
    — На ночь-то глядя?
    — Ничего не попишешь. Служба, — произнес Иван Дмитриевич волшебное слово, чья магия в последнее время на жену как-то перестала действовать.
    — А когда придешь?
    — Часика через два. Если задернусь, ты меня не жди. Ложись спать.
    — И лягу, — с угрозой оказала жена. — Придешь позднее, чем через два часа, ко мне не лезь, я тебе на всякий случай постелю в гостиной, на кушетке. Когда я просыпаюсь посреди ночи, у меня потом весь день болит голова.
    Голова у нее болит! Это было что-то новенькое, но разбираться не хотелось. Иван Дмитриевич взял котелок, вышел на улицу и сел в пролетку к извозчику, которому велено было дожидаться у подъезда.

2

    Башенка на крыше напомнила ему часы с кукушкой. Вот-вот, казалось, распахнутся ставенки и высунет головку железная птица, подобная той, что на стене детской в его собственной квартире криком указывала Ванечке на еще не страшный для него бег времени, отмечала распорядок трапез, неумолимый срок отхода ко сну.
    Он взошел на крыльцо и позвонил. Открыл камердинер, при виде Ивана Дмитриевича взмолившийся прямо с порога:
    — Бога ради, про портсигар ей ничего не говорите!
    Это означало, что его бывшая хозяйка уже здесь.
    Иван Дмитриевич двинулся по коридору в сторону гостиной.
    — Вы уж сделайте милость, про портсигар ей не сказывайте, — идя следом, ныл камердинер. — У нее рука тяжелая. Прибьет…
    Из гостиной, сквозь открытую дверь спальни виднелись очертания женской фигуры. Стрекалова неподвижно стояла над аккуратно прибранной постелью князя, ложем любви и смерти. Черные волосы, черное платье. Ватное пальто-дульет небрежно переброшено через подлокотники кресел, но полушалок, ослепительно белый на траурном фоне, остался на плечах. Одной рукой Стрекалова стягивала его концы на груди, словно хотела защититься от бьющего снизу гибельного сквозняка.
    Иван Дмитриевич безотчетно жалел женщин, когда они так вот кутаются в платок или шаль. Веяло от этой позы беззащитностью и вечной женской тревогой — болезнью ребенка, поздним возвращением мужа, вечерним одиночеством. Жена знала за ним такую слабость и пользовалась ею не без успеха.
    Давно, еще в те времена, когда предложенная в качестве взятки скляночка с солеными грибами показалась бы оскорблением, которое можно смыть только кровью, Иван Дмитриевич нередко задумывался о собственных похоронах. В первые годы после свадьбы он очень боялся, что за его гробом жена пойдет неряшливо одетая, заплаканная, растрепанная, с торчащими из-под шляпки шпильками. Он ей объяснял тогда, что настоящая женщина и перед мертвым возлюбленным должна заботиться о своей внешности. Чем сильнее горе, тем больше внимания туфлям, платью, прическе. В этом проявляется истинная любовь, а не в слезах, не в заламывании рук.
    Судя по тому, как выглядела Стрекалова, она была настоящей женщиной и любовь ее не подлежала сомнению. Но слишком уж ладно сидело на ней траурное платье. Где она его взяла? Может быть, заранее сшила?
    Входя в гостиную, Иван Дмитриевич невольно отметил, что дверь опять по-волчьи взвыла несмазанными петлями, однако Стрекалова даже не обернулась. Этот звук был ничто по сравнению с тем беззвучным воплем, который жил в ее груди.
    «Кто обмирает, тот заживо на небесах бывает», — опять вспомнил Иван Дмитриевич. Во время обморока ее душа слетала туда, пала ниц перед престолом Всевышнего, умоляя за возлюбленного, и теперь душа князя фон Аренсберга, худосочная душа вояки, игрока и бабника, карабкалась вверх по уступам Чистилища, спасенная предстательством этой женщины.
    Иван Дмитриевич несколько раз кашлянул у нее за спиной, лишь тогда она обратила да него внимание:
    — А, это вы…
    — Я понимаю, вам хотелось бы побыть в одиночестве, но не в моих силах предоставить вам такую возможность. Я человек казенный…
    Она перебила его:
    — Нашли убийцу?
    — Пока нет.
    — И не найдете.
    — Вы так думаете? — уязвился Иван Дмитриевич.
    — Уверена. А если найдете, то не арестуете.
    — Почему?
    — Побоитесь.
    — Я начальник сыскной полиции. Чего мне бояться?
    — Невелика фигура. Побоитесь, побоитесь.
    Начало беседы было многообещающим, но Иван Дмитриевич решил не гнать лошадей.
    — Хорошо, — кивнул он, — оставим пока этот разговор. Но скажите, у князя были враги?
    Стрекалова иронически сощурилась.
    — Посмотрите на меня внимательно, — велела она тем же тоном, каким два часа назад приказывала Ивану Дмитриевичу смотреть на портрет ее мужа. — Ну? Разве я похожа на женщину, способную полюбить человека, у которого нет врагов?
    — Виноват, — кокетливо сказал Иван Дмитриевич. — Позвольте ручку в знак прощения.
    Он приложился губами к милостиво протянутым ледяным пальцам и снова, уже без приказа, внимательно поглядел в лицо Стрекаловой:
    — Матушка учила меня остерегаться мужчин с холодными руками и женщин — с горячими.
    Стрекалова прижала свою ладонь к щеке, проверяя ее температуру.
    — Что вы хотите этим сказать?
    — Я испытываю доверие к вам и рассчитываю на ответное чувство.
    Вместе с тем следовало дать понять этой женщине, что он не мальчик. Толика бесцеремонности не помешает, напротив, будет способствовать взаимопониманию. Иван Дмитриевич с нарочитой сановной вальяжностью расстегнул пиджак, нахально скинул пальто-дульет на кровать и развалился в кресле. Но, усаживаясь, нечаянно задел Стрекалову отлетевшей полой пиджака. Лежавшая в кармане скляночка стукнула ее по бедру.
    — Что у вас там? — подозрительно спросила она.
    Иван Дмитриевич решил, что говорить правду не стоит. Человек, таскающий при себе склянку с солеными грибами, вряд ли способен поймать убийцу.
    — Это? — Он с невозмутимым видом похлопал себя по карману. — Это револьвер.
    — Заряженный?
    Иван Дмитриевич пожал плечами — глупый, дескать, вопрос. Стрекалова впервые посмотрела на него с уважением, но тут же безнадежно махнула рукой:
    — Он вам не поможет. Все равно побоитесь.
    — Да говорите же прямо! — не выдержал Иван Дмитриевич. — Кто убийца? Вы знаете?
    — Побоитесь, побоитесь, — как заведенная, повторяла Стрекалова. — Как пить дать побоитесь.
    — Недавно мы взяли под стражу столоначальника из Министерства государственных имуществ. Я уличил его в отравлении горничной, которая от него забеременела.
    — Может быть, — равнодушно сказала Стрекалова, — но уж тут-то вы побоитесь. А если даже и нет, никто не позволит вам обвинить убийцу Людвига. Тем более арестовать его.
    Как всегда в минуты волнения, рука Ивана Дмитриевича дернулась к правой бакенбарде, чтобы заплести ее в косичку. Господи, неужели Хотек прав?
    Иван Дмитриевич покосился на Стрекалову, которая словно бы ждала от него возражений, надеялась на них. Он должен был сказать ей: нет, я не испугаюсь, я сделаю все, что в моих силах! Неужели и в самом деле к убийству причастны жандармы? Дыма без огня не бывает, это их же логика. Трое часов, показывающих разное время, предстали знаком тройственной сущности графа Шувалова: он был един в трех лицах. Каждое из них делало свое дело, не докладываясь двум другим, и жило в своем времени.
    — Кажется, я догадываюсь, кого вы имеете в виду, — сказал Иван Дмитриевич. — Ответьте мне только на один вопрос: это его подчиненные следили за домом князя?
    — Так вам все известно? — поразилась Стрекалова.
    — Все.
    — Тогда будем говорить прямо. Да, граф приставил своих людей к Людвигу, потому что боялся и ненавидел его.
    «Ну, голубушка, — с жалостью подумал Иван Дмитриевич, — ежели ты, милая, замахнулась на самого Шувалова, союзники не сыщутся. Что толку в твоих статях!»
    — Значит, из-за него…
    Иван Дмитриевич замолчал, не в силах произнести вслух фамилию шефа жандармов.
    — Из-за него, — продолжил он, — вы должны были покидать этот дом еще затемно?
    Стрекалова ответила не сразу, не зная, видимо, то ли радоваться осведомленности собеседника, то ли ненавидеть его за такое мелочное многознание, унизительное для ее женской гордости.
    — Да, — признала она после паузы, — я уходила отсюда рано утром, крадучись, как горничная от барчука, но не стыжусь этого. Слышите? Не стыжусь! Я любила Людвига, и он любил меня. Да, любил! Слышите?
    — Слышу, слышу. Не кричите.
    — Дело в том, что Людвиг был дипломат, ему приходилось заботиться о своей репутации. Иначе он бы никогда не стал послом. Людвиг даже вынужден был уволить своего швейцара, тот доносил о нем…
    — И камердинера, — добавил Иван Дмитриевич.
    — Нет, прежний лакей сильно пил, и я предложила взамен своего собственного. А он все проспал, свинья!
    Сидя на кровати, Стрекалова ладонью утюжила покрывало, на котором и без того не было ни морщинки. Потом она подняла глаза на Ивана Дмитриевича:
    — Ну что, возьметесь уличить убийцу?
    Он молчал.
    — Струсите, не возьметесь. Этот негодяй…
    — Только не называйте имен! — быстро перебил ее Иван Дмитриевич.
    Он услышал, как невдалеке одинокий волк скорбно позвал застреленную охотниками подругу — это с воем отворилась дверь из коридора в гостиную. Затем оттуда раздался голос Певцова.
    Иван Дмитриевич вышел из спальни, прикрыв за собой дверь, и увидел, что Певцов явился не один, с ним был преображенский поручик. Оказывается, тот как раз принял дежурство по батальону и вести его было недалеко, всего через улицу.
    — Вот такая у нас служба, ротмистр! Спать не дает, — посетовал Иван Дмитриевич, даже не взглянув на своего обидчика.
    Затем он вернулся в спальню, а Певцов с поручиком остались беседовать в гостиной.
    Разговор шел одновременно в обеих комнатах.

    П е в ц о в. По-вашему, князя фон Аренсберга мог убить любой, кому дорого могущество России?
    П о р у ч и к. Имя им — легион.
    И в а н Д м и т р и е в и ч. Прошу говорить потише.
    С т р е к а л о в а. Вы уже боитесь…
    И в а н Д м и т р и е в и ч. Вернемся к тому лицу, о котором мы говорили.
    С т р е к а л о в а. Он хотел опорочить Людвига перед государем. Выставить его развратником, игроком, пропойцей.
    И в а н Д м и т р и е в и ч. А это не так?
    С т р е к а л о в а. Вам, наверное, кажется странным, что я полюбила этого иностранца. Но клянусь, его деньги меня не интересовали! Он был настоящий мужчина, истинный рыцарь, каких я не видела вокруг себя. Воевал в Италии, падал с конем в пропасть. Восемь раз дрался на дуэли. Все будочники отдают ему честь, а мой муж, когда возвращается из гостей навеселе, сам норовит снять шляпу перед каждым полицейским. Он боится начальства, боится быстрой езды, гусей, простуды, моих слишком ярких туалетов, снов с четверга на пятницу, холеры и войны с англичанами: вдруг британские корабли с моря будут обстреливать нашу Кирочную улицу.
    П е в ц о в. Где вы провели сегодняшнюю ночь?
    П о р у ч и к. У дамы.
    П е в ц о в. Ее имя?
    П о р у ч и к. Как вы смеете? На такие вопросы я не отвечаю.
    П е в ц о в. Хорошо. Почему у вас перевязана рука?
    П о р у ч и к. Шомполом оцарапал.
    П е в ц о в. Будьте любезны снять повязку… Так-так. По-моему, это след укуса.
    П о р у ч и к. Совсем забыл! Я же на другой руке шомполом. А тут меня собачка цапнула.
    П е в ц о в. Собачка?
    П о р у ч и к. Такой рыжий пуделек. Зовут Чука. Зубастая, стерва!
    П е в ц о в. Интересная собачка. Похоже, у нее человеческие зубы.
    С т р е к а л о в а. Когда мой муж хотел ублажить меня, то приносил домой полфунта урюка. А ночью, желая склонить к ласке, нежно шептал на ухо, что я, только я одна сумела открыть ему глаза на целительные свойства черничного киселя. Людвиг же говорил, что из-за меня начинает понимать и любить Россию. А ведь он был дипломат! Любовь этого человека могла иметь далеко идущие последствия, его карьера не была закончена. Ему прочили место посла, и, скажу честно, иногда мне казалось, что, обнимая его, я сама делаюсь причастна к большой политике. У меня даже была мечта обратить Людвига в православие.
    И в а н Д м и т р и е в и ч. Муж вас ревновал?
    С т р е к а л о в а. Он ни о чем не догадывался. Надеюсь, вас не интересуют предлоги, которыми я пользовалась, чтобы иногда не ночевать дома?
    И в а н Д м и т р и е в и ч. А вы ревновали князя к другим женщинам?
    С т р е к а л о в а. Теперь это уже не важно.
    И в а н Д м и т р и е в и ч. Мне нужно кое о чем спросить камердинера. Пожалуйста, позовите его.
    С т р е к а л о в а (вставая и направляясь к двери). Сейчас.
    И в а н Д м и т р и е в и ч. Зачем ходить? Он у себя в каморке.
    С т р е к а л о в а. Не кричать же! Да он и не услышит.
    И в а н Д м и т р и е в и ч. И кричать не надо. Есть звонок.
    С т р е к а л о в а. Где?
    П е в ц о в. Скажите честно, кто вас укусил?
    П о р у ч и к. Да не все ли вам равно! Может быть, это след любовной страсти!
    П е в ц о в. А может быть, вы пытались кому-то зажать рот? Чтобы нельзя было позвать на помощь…

3

    Желтый, под цвет обоев, шнурок-сонетка проходил по стене за этой картиной. Снизу торчал лишь самый кончик. Он терялся в багетовых завитках рамы и со стороны был почти не заметен. Стрекалова растерянно оглядывала спальню, но найти его не могла.
    Иван Дмитриевич еще раньше понял, что камердинер ни в чем не виноват. Ему-то зачем оттаскивать князя от изголовья? Пускай бы звонил сколько влезет.
    Теперь можно было снять подозрение и со Стрекаловой. «Бедная!» — подумал Иван Дмитриевич.
    Эту женщину выставляли отсюда рано утром, как гулящую девку, даже без завтрака, ведь если бы подавался завтрак в постель, она знала бы про этот шнурок. Князь нехотя вставал и в одном белье, позевывая, провожал любовницу не далее чем до дверей гостиной. Затем, напившись кофе, нежился в постели, разглядывая голых итальянок, сличал их прелести с теми, которые только что были под рукой: тут бы немного убрать, тут выгнуть покруче, а она одиноко шла по улице, дрожа от утреннего морозца, и ее же собственный бывший лакей с гнусной ухмылкой на роже смотрел из окна вслед.
    — Знаете, — сказала Стрекалова, — Людвигу еще в юности было предсказано умереть в собственной постели. Цыганка ему нагадала. Убийцы никогда бы с ним не справились, если бы не это предсказание. Он вспомнил о нем, и оно лишило его сил.
    — Возможно, гроб еще не отправили на железную дорогу. Поезжайте в посольство, проститесь, — предложил Иван Дмитриевич.
    — В посольство? Никогда!
    — Я вам в утешение одну историю расскажу… Прошлой весной у меня маменька из саней выпала, головой об лед. Не чаяли, что жива будет. Нет, поправилась. Тот свет повидала и назад пришла. Ну, я ее спрашиваю: «Как, маменька, страшно помирать?» А она мне: «Уж так сладко!» Будто, говорит, каждую мою жилочку в бархат оборачивали… Может, и у князя было вроде того?
    Иван Дмитриевич вообще жалел женщин. Просто так, без всяких причин, лишь за то, что они — женщины, хотя обычно хотелось пожалеть маленьких, воздушных, не таких, как Стрекалова. Но сейчас это могучее литое тело казалось беспомощным и слабым. Угораздило же ее!
    — У вас есть улики против убийцы князя? — спросил он.
    Она покачала головой:
    — Увы!
    — Ну-у, — протянул Иван Дмитриевич, — тогда о чем разговор?
    — Но ведь вы сыщик! — Она смотрела на него с каким-то вымученным кокетством, и в голосе ее звучали капризные нотки, словно речь шла о пустячном одолжении. — Уличите его!
    — И что дальше?
    — С этими уликами я дойду до государя. И обещаю не упоминать вашего имени.
    Уличить шефа жандармов? Безумная затея.
    — Я вам нравлюсь? — вдруг спросила Стрекалова, игриво-жалким движением поправляя прическу. — Помогите мне отомстить.
    — И что тогда?
    — Я буду вашей.
    — У меня жена есть, — хрипло сказал Иван Дмитриевич.
    В этот момент истошный вопль донесся из-за двери.
    — Так ведь он же меня цапнул! — орал поручик. — Он! Приятель ваш! Путилин!
    Иван Дмитриевич выскочил в гостиную.
    — Признавайтесь! — бросился к нему поручик. — Это же вы меня укусили! Что молчите? Вы или не вы?
    — Или, может быть, князь фон Аренсберг? — сказал Певцов.
    — Вот вам! Видали? — Поручик показал ему кукиш. — Хотите русского офицера козлом отпущения сделать? Перед австрияками выслуживаетесь?
    — Послушайте, поручик, — примирительно проговорил Певцов. — Скрыться от нас вы все равно не сумеете. Ступайте-ка в батальон, успокойтесь, обдумайте свое положение. Я подожду здесь.
    — Черта с два дождетесь меня!
    — В таком случае я приду за вами сам.
    — С лестницы спущу! — пообещал поручик.
    — Я приду не один… Рукавишников!
    Жандармский унтер с шашкой на боку вырос у порога.
    — А я, — распалился поручик, — подниму взвод моих молодцов!
    — Не советую, — сказал Иван Дмитриевич.
    — Ага! — обернулся к нему поручик, потрясая прокушенной ладонью. — Так вы нарочно оставили мне эту метину? Подлец!
    Он с лязгом обнажил шашку и двумя ударами крест-накрест рубанул перед собой спертый воздух. Затем снес верхушку лимонного деревца в кадке.
    Иван Дмитриевич спокойно наблюдал эти воинственные экзерсисы.
    — Защищайтесь! — крикнул ему поручик, угрожающе воздевая клинок.
    Иван Дмитриевич развел руками:
    — Чем?
    Он чувствовал себя надежно защищенным собственной безоружностью.
    Обогнув стол, за которым сидел потерявший дар речи Певцов, поручик с разбегу притиснул к стене Рукавишникова, издавшего при этом слабый писк, левой рукой вырвал у него из ножен шашку и через всю гостиную метнул противнику. Но Иван Дмитриевич даже и не подумал ее ловить. Он вбежал в спальню, захлопнул за собой дверь и встретил укоризненный взгляд Стрекаловой.
    — У вас же револьвер есть, — напомнила она.
    Поручик уже держал в каждой руке по шашке. Одну из них он хотел насильно всучить своему врагу, чтобы иметь законное право шарахнуть его другой. Он пнул дверь, а когда отскочил назад, намереваясь ударить в нее грудью, Иван Дмитриевич предупредил:
    — Осторожнее! У меня револьвер.
    Опомнившись, Певцов мигнул Рукавишникову, они вдвоем сзади навалились на поручика, отняли шашки, заломили ему руки за спину.
    Как только опасность миновала, Иван Дмитриевич вышел из осады.
    — Что, брат? — подмигнул он поручику. — Видишь, каково за носы хвататься!
    — Подлец! — Тот зычно харкнул, собирая слюну, но Рукавишников успел пригнуть ему голову, и плевок попал не в лицо Ивану Дмитриевичу, а на носок сапога.
    — Можно его в чулане запереть, — посоветовал прибежавший на шум камердинер. — Там окон нет.
    Втроем (Иван Дмитриевич в этом не участвовал) они поволокли поручика по коридору, но запихать его в чулан оказалось не так-то просто.
    — Иуды! — орал он, надсаживаясь, цепляясь пальцами за дверные косяки. — Куда вы меня?
    Певцов сопел и не отвечал, понимая, что дальнейший разговор пока не имеет смысла. Нужно было набраться терпения.
    Тем временем Иван Дмитриевич вернулся в спальню, где Стрекалова встретила его, как родного.
    — Не огорчайтесь. — Она ласково погладила его по плечу. — Потом пошлете ему вызов на поединок. Вы что, подозреваете этого офицера?
    — Нет. У нас свои счеты.
    Иван Дмитриевич испытывал некоторую неловкость, но не перед поручиком, нет, тот сам виноват, а потому что время для сведения личных счетов было не самое подходящее.
    — Я прилягу. — Стрекалова откинулась на подушки, ничуть не стесняясь его присутствия, словно то, что она посулила ему, уже между ними произошло. — Потом пошлете ему вызов, — сказала она. — Мне вас жаль. Я видела, каких трудов стоило вам удержаться и не вступить в поединок.
    — Да, — пробормотал Иван Дмитриевич.
    — Значит, жизнь нужна вам, чтобы уличить убийцу? Или я не права? Дайте мне вашу руку… У Людвига тоже были короткие пальцы. Это пальцы настоящего мужчины. А у графа они тонкие, длинные и желтые, как лапша… Я хочу остаться здесь одна. Вы идите, идите.
    Она с нежностью перекрестила его и отвернулась к стене.
    Стемнело. В гостиной Иван Дмитриевич подкрутил фитиль лампы, пламя вспыхнуло ярче, завоняло керосином, влажно заблестели вокруг замочной скважины на сундуке лепестки розы. Тень от качнувшегося абажура пробежала по бронзовой Еве, по фарфоровым наядам на каминной полке. Показалось, будто все они разом сделали книксен, приветствуя вошедшего Певцова.
    — Дайте вашу руку, — весело насвистывая, сказал он. — Дело кончено!
    — Вы так считаете?
    — Кончено, кончено! Ишь, за простаков нас держал, купить хотел своей откровенностью. Весь, дескать, на виду, ешьте меня с маслом… Гогенбрюк! Гогенбрюк! — передразнил поручика Певцов. — Настоящий фанатик! И похоже, немного умом тронутый. В чем решил вас обвинить! А?
    — А вдруг я его и укусил?
    — Вы? — Певцов захохотал. — Теперь можно шутки шутить. Кто, кстати, эта особа в спальне?
    — Она любила князя…
    — Весомая женщина! И как он ладил с такой в постели?
    — Прекратите, ротмистр! — вскинулся Иван Дмитриевич.
    — Да будет вам! Давайте лучше условимся о доле каждого из нас в этом деле. Подозрения ваши, улики мои. Согласны?
    — Скорее уж наоборот.
    — Пускай так. — Певцов легкомысленно отнесся к этому уточнению, не вникая в суть. — Надо бы отметить удачу. У хозяина найдется, я полагаю, что-нибудь горячительное. Он и по этой части был не промах.
    Певцов сходил в кухню, по дороге выглянув на улицу и отправив одного из жандармов с докладом к Шувалову, принес початую бутылку хереса и две рюмки.
    — Прошу к столу, господин Путилин!
    Утром Иван Дмитриевич сам без зазрения совести ел княжеского поросенка, но сейчас чувствовал себя не вправе пить хозяйский херес.
    — Не стесняйтесь, — пригласил Певцов. — Покойник счастлив был бы угостить нас по такому случаю.
    Увидев, что компаньон медлит, он выпил вино один, лихо чокнувшись с собственным отражением в зеркале и сказав при этом:
    — По-гусарски!
    Иван Дмитриевич вспомнил, что жандармские офицеры получают самое высокое в армии жалованье — не то по гусарскому, не то по кирасирскому окладу, и чертыхнулся про себя: было бы за что! Дармоеды.
    — Пейте, — засмеялся Певцов, наливая себе вторую рюмку. — Или вы думаете, что ваш гвардеец не признается? Что так и будет говорить на следствии, будто вы его укусили? Не волнуйтесь, это я беру на себя. Таким людям главное, чтобы их подвиг оценили. Они же все в мученики норовят. Скажешь им: я лично ваш порыв уважаю, но закон… И готово дело. Падки, черти, на понимание. Только нужно дать ему перебеситься. Слышите?
    Из чулана долетали глухие удары.
    — Фанатики, они всегда признаются, — заключил Певцов с профессиональной уверенностью ловца душ. — Боев, например, уже признался.
    Рука Ивана Дмитриевича вновь потянулась к бакенбарде.
    — Как? Этот болгарин?
    — Он самый.
    — Не может быть!
    — Признался как миленький, — подтвердил Певцов.

4

    Хотек собрался быстро, оба графа выехали одновременно.
    На карете посла висел фонарь желтого цвета, у Шувалова фонарное стекло было с синеватым отливом. Кареты катили по городу, два огонька, золотой и синий, неуклонно приближались один к другому, чтобы в конце концов встретиться возле двухэтажного дома в Миллионной.
    Посла сопровождал казачий конвой, без которого Хотек теперь никуда не выезжал. Один казак скакал впереди кареты, двое — сзади, есаул — сбоку, у дверцы.
    К великому князю Петру Георгиевичу, принцу Ольденбургскому, Шувалов тоже направил нарочного и лишь с окончательным докладом государю решил повременить до утра.
    На повороте его карета едва не сшибла с ног одинокого прохожего. Это был сыскной агент Сыч. Раньше он служил истопником в Воскресенской церкви на Волковом кладбище и знал духовное обхождение, поэтому Иван Дмитриевич именно его послал искать наполеондор по церквам, а Константинова — по трактирам.
    Иван Дмитриевич предполагал, что вряд ли убийца осмелится пойти в большой собор вроде Исаакиевского или Князь-Владимирского. Сычу велено было туда не соваться, зато обязательно заходить в храмы поменьше и победнее. Он так и поступал, но, увы, все без толку. К тому же дело подвигалось медленно, поскольку от церкви к церкви Сыч ходил пешком, а казенные деньги, выданные ему на извозчика, еще днем отдал жене, когда завернул домой пообедать.

ГЛАВА 7
ЯВЛЕНИЕ КЕРИМ-БЕКА

1

    Прошло еще две недели. Однажды молодой министерский чиновник из того самого департамента, директор которого потерял эти документы, поздно вечером прогуливал по набережной своего шпица, как вдруг заметил впереди незнакомца с похищенной папкой. Он сразу же узнал ее по застежке. Она ярко блеснула в лунном свете, но некого было позвать на помощь на пустынной набережной. Подкравшись к незнакомцу сзади, чиновник ловко выхватил у него папку, но задержать его не сумел, шпион скрылся, оставив на месте схватки упавший с головы цилиндр. Тогда-то и решено было прибегнуть к услугам сыскной полиции.
    С директором департамента потолковали у него в служебном кабинете. Тот сказал: «Естественно, господин Путилин, теперь я подозреваю этого чиновника. Он, видимо, таким образом хочет выслужиться передо мной, и я должен буду его наградить, потому что никаких улик против него у меня нет. Если вы их найдете, я ваш должник».
    Прошли в комнату, где сидели его подчиненные. Героя, вернувшего украденные бумаги, Иван Дмитриевич просил не называть, сказав, что определит его сам, и это ему удалось: через минуту он уверенно указал на чиновника лет тридцати с рано полысевшим теменем.
    Тут как раз принесли оброненный шпионом цилиндр с трещиноватым верхом и дырявой подкладкой. Иван Дмитриевич повертел его в руках, затем внезапным движением насадил на голову этому чиновнику и, убедившись, что цилиндр пришелся ему точно по размеру, сказал: «Следствие закончено».
    Бедняга зарыдал и во всем покаялся, остальные чиновники бросились вырывать цилиндр друг у друга и осматривать его изнутри. Они думали, что на подкладке осталась фамилия владельца, которую тот написал там когда-то, а стереть позабыл, но ничего не обнаружили. Кроме того, никто не мог понять, почему так легко было добыто признание. Ведь размер цилиндра еще не та решающая улика, под тяжестью которой никнет повинная голова. Иван Дмитриевич так никому и не объяснил, что обнаружить и уличить преступника ему помогли перья.
    На столе у этого чиновника он увидел деревянный стакан, откуда они и торчали, обыкновенные гусиные перья, но все с голым стеблем, лишь на кончиках периных дудок оставлены выстриженные из опушки маленькие сердечки. В точности такие же Иван Дмитриевич видел на столе у директора департамента. Прочие чиновники махавку не обрезали или обрезали как-нибудь иначе. Два человека во всем департаменте одинаково подстригали свои перья, и нетрудно было догадаться, кто из них на кого мечтает быть похожим.
    Признание же добыто было следующим образом: когда цилиндр уже красовался на голове этого чиновника, Иван Дмитриевич вытянул из стакана одно такое перо и сердечком вверх воткнул его в трещину между тульей и донцем. Сколько оно там весило, это перо? Какие жалкие унции? Однако под его тяжестью виновный уронил голову на стол и заплакал. В зеркале он увидел свое отражение и ужаснулся. Старый цилиндр, увенчанный гусиным пером с дурацким сердечком на конце, был символом его души, столь же убогой в своем тщеславии, как это шутовское подобие гусарского кивера.
    Он плакал, значит, душа в нем была жива. Иван Дмитриевич снял с него цилиндр и участливо провел ладонью по плешивой макушке. Лысеющий мужчина острее ощущает грозный бег времени, в свой срок Иван Дмитриевич сам испытал подобные чувства, особенно опасные на исходе юности, но нашел в себе мужество им не поддаться. Оттого, может быть, и волосы выпадать перестали.

    Сейчас он вспомнил эту историю, глядя на Певцова. Тот стоял перед зеркалом и старательно укладывал у себя на плешине три волоска, растрепавшиеся в то время, пока поручика волокли в чулан. Один эполет у него был полуоторван, одна пуговица вырвана с мясом. Поручик дорого продал свою свободу.
    — Что касается нашего болгарина, — говорил Певцов, — я все-таки заставил его признаться в убийстве фон Аренсберга. Впрочем, теперь это уже не имеет значения.
    — То есть как? — растерялся Иван Дмитриевич.
    Певцов мотнул головой в сторону чулана, где продолжал буйствовать пленный поручик:
    — Преступник схвачен, и я могу раскрыть вам мой метод. Зная общую политическую ситуацию в Европе и на Балканах, я тем самым обретаю способность предвидеть отдельные част-ные события, в которых эта ситуация проявляет себя…
    На улице было почти совсем темно. Газовый фонарь у подъезда потух, лишь крошечный синий мотылек бессильно трепетал крылышками над горелкой. Погасли окна преображенской казармы, гвардейцы легли спать без дежурного.
    — С Боевым я был абсолютно честен, — рассказывал Певцов. — Я вел себя как джентльмен. Я сказал: «Может быть, вы и не виноваты. Вполне допускаю…» Я объяснил ему, что России нельзя ссориться с Веной сейчас, когда скоро наверняка придется воевать с турками. Трения между нашими державами на руку султану, тогда нам труднее будет протянуть руку помощи болгарским единоверцам. Да, я был с ним откровеннее, чем граф Шувалов с государем. Я сказал: «Хотек уже отправил депешу императору Францу-Иосифу, мы задержали ее на телеграфе, но увы — только до завтрашнего утра. Убийца должен быть найден сегодня, завтра будет поздно. Депеша уйдет в Вену, последствия ее непредсказуемы…» Я искренне выразил сомнение в том, что князя убил действительно он. Я просто сказал ему: «Если вы, мой друг, и вправду любите свою многострадальную родину, в любом случае долг патриота призывает вас взять вину на себя. Агнцы одесную, — так я ему сказал, — а козлища ошую!»
    Иван Дмитриевич грудью навалился на стол, херес переплеснулся через край рюмки.
    — И что Боев?
    Он знал ответ, но хотел услышать его из уст человека, который скляночку с грибами отвергнет, конечно, а живую душу возьмет и не поморщится.
    — Согласился при одном условии.
    — Каком?
    — Что мы выдадим его за турка.
    — Господи! — вырвалось у Ивана Дмитриевича.
    — А чему вы, собственно, удивляетесь? Я сам хотел предложить ему такой вариант. Если он виновен, это для него лучший способ сохранить симпатии русской публики к болгарским эмигрантам. Если нет, он получает прекрасную возможность лишний раз убедить общественное мнение в коварстве Стамбула.
    — Вы-то сами как думаете, виновен или не виновен?
    — Вообще-то я отметил некоторые странности в его поведении. Вот вам пример. Когда мы уже обо всем условились, я ему говорю: «Давайте пришлю вам в камеру вина, чтобы не скучно было. Вы какое предпочитаете, белое или красное?» Он как-то искоса взглянул на меня, говорит: «У нас в Болгарии есть тысяча песен о красном вине. А о белом — только одна. Знаете, как она начинается?» — «Откуда же мне знать!» — отвечаю. Он опять посмотрел на меня и говорит: «О белое вино, почему ты не красное?..» Но теперь, после того, как мы схватили этого поручика, я готов снять подозрения с Боева. Теперь его жертва нам не нужна.
    — И хватило бы совести принять ее?
    Певцов поморщился:
    — Совестливый человек может оказаться бессовестным гражданином. Но это дело прошлое, потому и рассказал. Слава богу, не понадобится. Забудем.
    Иван Дмитриевич молчал.
    Певцов перелил так и не выпитый им херес обратно в бутылку, затем вместе с рюмками убрал ее в книжный шкаф.
    — Вы правы, господин Путилин, праздновать победу рано. Мы ведь еще не знаем, кто стоял за спиной убийцы. Да и обстановка в городе такова, что в ближайшие дни нужно быть готовыми ко всему. Вам известно, кстати, что с сегодняшнего вечера офицеры обоих жандармских дивизионов будут ночевать в казармах?
    Месяц назад, в этот же час, только тогда раньше смеркалось, Иван Дмитриевич видел волка, бежавшего по Невскому проспекту. Уже пустынно было, он возвращался со службы домой и увидел. Однако и жена усомнилась, когда Иван Дмитриевич ей рассказал, и на службе ни один человек не поверил, хотя кивали, поддакивали, охали. По глазам видать было, что не верят. Действительно, откуда взяться волку на главном проспекте столицы? Но вот был же! Занесла нелегкая. И настоящий волк, не собака — хвост волчий, и шкура, и лапы, и желтые просверки в глазах. Он неторопливо трусил по ночному вымершему проспекту, как по лесу, облезлый и для оборотня сильно уж грязный, натуральный волчище. Страшнее всего было видеть, что морда у него веселая, словно не поживы ищет, а забавы.
    Может быть, и волка нарочно пустили бегать по городу? Запугать обывателей, посеять панику, подорвать доверие к властям? Бред, бред!
    По приказу Певцова камердинер смахнул пыль с рояля и теперь влажной тряпкой протирал листья лимонного деревца, обезглавленного бешеным поручиком. Странный уют царил в этом доме.

    Ивану Дмитриевичу, чьи нервы напряжены были до предела и откликались на всякую мелочь, показалось, что его путь через гостиную длится бесконечно долго. Между тем он сделал всего четыре шага и вошел в спальню.
    Стрекалова лежала лицом к стене. Спит? Или вспоминает? Неважно. Подозрения и месть оставлены были на потом, она примостилась на краешке кровати, как, наверное, лежала с князем, боясь потревожить его своим большим телом, и даже не шевельнулась, когда Иван Дмитриевич укрыл ей ноги дульетом. Вдруг захотелось поцеловать эту женщину — в щеку или в затылок, невинно, как целуют спящее дитя. От жалости к ней, замахнувшейся на всесильного графа Шувалова, щемило сердце. Он всегда влюблялся в несчастных женщин, для него любовь начиналась не с поклонения, а с жалости. Но чем ей помочь? Где улики? Пускай жандармы следили за домом князя, это еще ничего не доказывает. Мало ли за чьим домом они следят!
    Опять, в который уже раз, Иван Дмитриевич взглянул на сонетку. Вот он, позолоченный хвостик. Конечно, посторонний человек не мог его углядеть, тем более в темноте. Углядел бы — так перерезал заранее, и дело с концом. Нет, убийца знал про звонок… Внезапно кольнуло предчувствие, что когда преступник будет наконец пойман, благодарности от Стрекаловой не дождаться. Обычной человеческой признательности, а не той, которая была обещана и которой не примет порядочный мужчина. Она еще и возненавидит его, Ивана Дмитриевича, больше, может быть, чем самого убийцу, потому что считает своего возлюбленного великим мужем, ответственным за судьбы Европы, в смерти его видит следствие этих судеб. А он был прост, князь, за письменный стол редко садился, чаще — за ломберный, и дело это просто.
    Они думают, что стоят на берегу моря, а перед ними — пруд. Им мерещится на воде след ветра, предвещающий бурю, а это водомерка, прочертив дорожку, скользнула вдоль берега. На пруду не бывает бурь, но если всем скопом лезть за этой водомеркой, если тащить за собой Бакунина, турецкого султана, анархистов, панславистов, польских заговорщиков, офицеров обоих жандармских дивизионов и бог весть кого еще, то и в этой тинистой луже может подняться такая волна, что смоет все вокруг.
    — Вы куда? — лениво поинтересовался Певцов.
    Не ответив, Иван Дмитриевич быстро прошел к чулану, откинул щеколду засова и распахнул дверь. Пленник вылез, неуверенно протянул руку к его лицу. Со стороны это выглядело так, словно он провел в заточении долгие годы, ослеп от темноты и теперь пытается на ощупь узнать черты своего освободителя. На самом деле поручик опять хотел ухватить его за нос, но передумал, когда Иван Дмитриевич позвал пройти в гостиную.
    — Ну что? — спросил Певцов. — Вспомнили, кто вас укусил?
    — По правде сказать, это я его хватанул, — ответил Иван Дмитриевич.
    Поручик прыгнул к дивану, схватил свою шашку. Угрожающе подняв ее, но держа не лезвием вперед, а полосой, он, видимо, размышлял, не влепить ли кому-нибудь из этих двоих плашмя по затылку.
    Певцов проворно отскочил к двери кабинета, чтобы иметь возможность укрыться там в любую минуту, но Иван Дмитриевич остался стоять на месте.
    — Мерзавец! — крикнул ему Певцов. — Сколько вам посулили за лжесвидетельство?
    — Да нет же, ротмистр! Правда! Но он первый оскорбил меня насилием. Как прикажете быть? Я человек штатский, на дуэлях драться не приучен.
    Иван Дмитриевич начал рассказывать, как было дело.
    — Идиот! — уразумев наконец, что произошло, взорвался Певцов. — Нашли время сводить счеты! Вы знаете, в чем Хотек подозревает наш корпус? Завтра его депеша уйдет в Вену, и сам он, возможно, сейчас будет здесь вместе с Шуваловым. Что мы им скажем?
    — Правду. Не агнцев невинных резать надо, а убийцу искать.
    — Не найдете, — предрек поручик. — Из народа он вышел, в народ ушел. Народ его покроет.
    — И ты туда же, голова садовая, — огорчился Иван Дмитриевич. — Ступай, без тебя разберемся.
    Поручик опять задумался, решая, обижаться ему или спустить (после сидения в чулане он стал какой-то вареный), и склонился к мысли, что ни к чему дальше соваться в эту историю.
    — Будет война, — зловеще посулил он, вкладывая шашку в ножны, — тогда меня вспомните.
    Он еще топал по коридору, а Певцов, стоя над диваном, где спокойно развалился Иван Дмитриевич, нависая над ним, как девятый вал, пророчил яростным шепотом:
    — Ты у меня в коленях будешь валяться, шут гороховый!

2

    В казарме, в ружейных пирамидах торчали ублюдочные отродья барона Гогенбрюка. Свежая смазка жирно блестит на затворах, дула аккуратно забиты деревянными пробками. Поручик с ненавистью взглянул на эти костыли. Когда-нибудь их место займет другая винтовка, та, единственный экземпляр которой он у себя дома ставил между двумя зеркалами, чтобы насладиться зрелищем ее бесчисленных подобий, шеренгой, как на смотру, уходящих вдаль.
    Поручик отомкнул батальонную часовню, зажег свечу и, опустившись на колени, стал молиться. Да, он убил князя фон Аренсберга в мыслях своих. Он убивал его каждую ночь, но сейчас просил прощения не за этот греховный помысел, а за то, что по слабости души не взял вину на себя: ведь на суде можно сказать речь, она попадет в газеты.
    Часовня располагалась на втором этаже, половицы были теплые от проходившей под ними калориферной трубы.
    Усилием воли он вызвал в себе смутный образ неизвестного мстителя и начал молиться за избавление его от преследователей. Детская загадка всплывала в памяти: замок водян, ключ деревян, заяц утече, ловец потопе. Смысл был тот, что Моисей ударил посохом по морю, и оно расступилось, евреи спаслись, а фараон утонул. Поручик никогда не видал этого человека, не знал по имени, но молился за спасение его души, чью ангельскую чистоту лишь оттенял грех мщения. Стоя на коленях в пустой и гулкой батальонной часовне, он видел эту душу: белым зайцем, петляя, она неслась к морю. Фараоны настигали, стучали сапогами.
    — Господи, помоги ему, — шептал поручик.
    На внезапном сквозняке пламя свечи заметалось и погасло.
    Истолковать это знамение можно было по-разному, но поручик сразу решил, что его заступничество небесам неугодно. Он права не имел на такое заступничество, потому что струсил, отрекся, хотя сама судьба указала ему пострадать за правду и могущество России.
    Вновь зажигать свечку поручик не стал. Он покинул часовню, подошел к окну и увидел: от княжеского особняка отъехала карета, фонарь на передке мелькнул и пропал.
    В карете один, как барин, сидел унтер Рукавишников, Певцов послал его на Новоадмиралтейскую гауптвахту. Там томился несчастный Боев, уже придумавший себе новое имя. Теперь он был Керим-бек, тайный агент султана, который зарезал болгарского студента-медика Ивана Боева и завладел его документами. Керим-бек прибыл в Петербург с секретным поручением султана: убийством австрийского посла, консула или, на худой конец, военного атташе попытаться ухудшить отношения между Австро-Венгрией и Россией, ибо согласие между ними грозило целостности Османской империи. Трусливый Керим-бек выбрал самый легкий вариант и прикончил князя фон Аренсберга.
    — Керим-бек, — повторял Боев, стараясь придать своему мягкому и рассеянному взгляду выражение азиатской жестокости.
    Так звали турецкого офицера, квартировавшего в их доме двадцать лет назад. Жирный и веселый, этот турок ходил по деревне и ятаганом задирал юбки у встречных женщин. Любимым его развлечением было стрелять дробью по собачьим свадьбам.
    Возле гауптвахты карета остановилась, Рукавишников побежал к начальнику караула. В это время Боев через зарешеченное окошко расспрашивал часового-татарина о подробностях мусульманского вероучения. Часовой шепотом отвечал:
    — Нельзя свинью кушать…
    В кордегардии, куда вбежал Рукавишников, на мраморных колоннах кругами висели отобранные у арестованных офицеров сабли, шпаги и кортики. Мимо них начальник караула вывел Рукавишникова в коридор. Офицеры в камерах спали на постелях, которые им приносили из дому, но для Боева некому было принести постель. Выяснив про свиней, он лег на голый, грязный, испятнанный, как гиена, тюфяк и стал вспоминать родную деревню. Горы, виноградники, девушки с кувшинами, идущие от родника. В лучшем случае туда можно было попасть лишь через каторгу и Сибирь. Он думал о родной деревне, и, как ни странно, даже тот жирный Керим-бек, вызывавший смертельную ненависть в детстве и потом, теперь вспоминался чуть ли не с нежностью: и он, и он был частью той жизни, с которой нужно проститься навсегда. Всеми забытый, сгинувший под чужим именем, Боев неподвижно лежал на вонючем тюфяке, чувствуя, как крепко это имя сдавливает душу. Оно с болью выжимало из нее мелочное тщеславие, суету, грязь, но оставляло воспоминания детства, любовь к родине.
    На железном кольце зазвенели ключи, лязгнул замок. Вместе с начальником караула в камеру вошел жандармский унтер-офицер.
    — Вы Керим-бек? — спросил он. — По распоряжению ротмистра Певцова следуйте за мной!
    Вышли, сели в карету, кучер нахлестнул лошадей.
    А там, куда они ехали, под освещенными окнами дома в Миллионной топтался на тротуаре человек в шинели с петличками Межевого департамента, щекастый и толстогубый. Наконец, набравшись храбрости, он поднялся на крыльцо и позвонил.

3

    Камердинер, опередив их, открыл дверь. Человек в мундире Межевого департамента ошарашено заморгал:
    — Сенька? Ты, сукин сын?
    — Я, барин.
    — Вот у кого нынче служишь! Ах ты!
    Вошедший щелкнул камердинера по носу и тут только заметил в отдалении эполеты Певцова и скромный серый пиджак Ивана Дмитриевича.
    — Что угодно? — грубо спросил Певцов.
    — Покорнейше прошу извинить. — Гость расшаркался. — Имею безотлагательную, так сказать, нужду в их светлости.
    — Входите, — пригласил Иван Дмитриевич. — Господин Стрекалов, если не ошибаюсь?
    — Откуда вы меня знаете?
    — Я — Путилин. Начальник сыскной полиции.
    Иван Дмитриевич провел онемевшего Стрекалова в кабинет князя, поскольку из гостиной его голос могла услышать жена. Тот подчинился безропотно. Войдя в кабинет, Иван Дмитриевич спустил «собачку» замка и ловко захлопнул дверь перед носом у Певцова.
    — Имею, так сказать, совершенно приватный разговор к их светлости, — испуганно забормотал Стрекалов.
    — Князь фон Аренсберг мертв, — сказал Иван Дмитриевич. — Убит сегодня ночью неизвестными лицами.
    Стрекалов зажал рот ладонью.
    — Это не я, — просипел он сквозь пальцы. — Господин Путалин, это не я!
    — Зачем вы сюда пришли?
    — Сугубо частного свойства имею… Имел разговор…
    — Отвечайте! Не то прикажу арестовать вас.
    Стрекалов держал руку в кармане, оттуда доносился осторожный шорох сминаемой бумаги.
    — Что там у вас? Дайте сюда! — приказал Иван Дмитриевич. — Ну!
    Смятый в комок, надорванный по краям листочек — еще минута, и Стрекалов растер бы его в труху. Письмо. Смысл таков: супругу вашу, господин Стрекалов, коварно соблазнил князь фон Аренсберг, австрийский военный атташе, и вы, господин Стрекалов, если дорожите своей честью, должны отомстить совратителю. Пусть рогоносец ударит ему в грудь своими рогами, и они отпадут… Подписи не было.
    — Это не я, — заныл Стрекалов, — я не ударял…
    По его словам, почтальон принес письмо третьего дня, и с тех пор оно лежало у горничной. Лишь час назад, вернувшись из Царского Села, Стрекалов прочитал это письмо и немедленно помчался в Миллионную — для того якобы, чтобы вызвать князя на дуэль, а заодно проверить, нет ли тут Кати.
    «Значит, Катя, — отметил Иван Дмитриевич. — Екатерина…»
    Он оглядел рогоносца: на разъяренного быка не похож. Какой из него дуэлянт! Представил себя на его месте. Как бы поступил? Ну, первым делом жену прогнать, это ясно. Потом поручиковой методой можно воспользоваться: за нос его, подлеца, за нос! Принародно! И князя со службы долой. Негоже дипломату с мятым носом ходить.
    Но и на такой поступок Стрекалов едва ли способен. Зачем он пришел? И вдруг осенило…
    — Сколько вы хотели взять с князя отступного? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Я?
    — Чтобы не поднимать скандала… Тысяч десять?
    — Бог с вами! — ужаснулся Стрекалов.
    Казалось, он с гневом отрицает не саму эту мысль, а лишь сумму запроса.
    Распахнулась дверь. Это Певцов, добыв у камердинера ключ от кабинета, снаружи отомкнул замок и шагнул к Ивану Дмитриевичу:
    — Такого, милостивый государь, я не потерплю!
    Не отвечая, Иван Дмитриевич грозно смотрел на Стрекалова, держа письмо за уголок двумя пальцами, как мертвую птицу за крыло.
    — И вы поверили этому пасквилю? Этой клевете?
    Он с презрением отшвырнул письмо в сторону, заметив, однако, место, куда упал листок.
    — Ваша супруга ни в чем не виновна. Бегите домой и становитесь перед ней на колени. На коленях умоляйте простить вас за то, что оскорбили ее подозрением!
    — Я не оскорблял. Ее дома не было.
    — А дама в спальне у князя? — вмешался Певцов. — Такая крепкая брюнетка. Это не она?
    — Катя! Она здесь? — воскликнул Стрекалов, порываясь выбежать из кабинета вслед за Певцовым.
    Тот бросился в вестибюль, ибо у подъезда уже грохотали колеса и копыта.
    — Катерина! — робко позвал Стрекалов.
    Иван Дмитриевич удержал его за рукав:
    — Ее здесь нет и не было! Ротмистр смеется над вами. Идите в кухню, а когда их сиятельство пройдет сюда, тихонько отправитесь домой. Живо!
    Получив для пущей скорости тычок в спину, Стрекалов послушно дунул по коридору.
    Иван Дмитриевич успел проверить, плотно ли закрыта дверь спальни, когда в гостиную вошел Шувалов, с ним — Певцов, объяснявший, что преступника доставят с минуты на минуту, а чуть позади — адъютант шефа жандармов.
    — Поздравляю, поздравляю, — перебивая Певцова, говорил Шувалов. — Завтра к моему последнему, слава богу, докладу я приложу представление на ваше производство. Будете подполковником. Сколько вам лет?
    — Тридцать четыре, ваше сиятельство.
    — А что, ротмистр? Неплохо стать подполковником в тридцать четыре года? Думаю, Хотек со своей стороны исхлопочет вам австрийский орден.
    — Я не приму награду от человека, оскорбившего наш корпус.
    — Рад слышать. Тогда мы отдадим этот крестишко господину Путилину… Вы-то небось примете?
    — Приму, — пожал плечами Иван Дмитриевич. — Если дадут.
    — А теперь рассказывайте по порядку, — велел Шувалов.
    — Видите ли, — залопотал Певцов, — произошли некоторые изменения. Нам необходимо поговорить наедине. Пройдемте в кабинет, ваше сиятельство…
    Когда через пять минут они возвратились, от философско-игривого настроения шефа жандармов не осталось и следа. Ивану Дмитриевичу он сказал одно:
    — Сенной рынок!
    А в гостиную уже входил Хотек. Лысый, длиннолицый, сухопарый — нечто среднее между палубным шезлонгом и гигантским кузнечиком, он кивнул Шувалову, а прочих оглядел с выражением гадливого всезнания на припудренном старческом лице. Казалось, о каждом ему известна какая-то грязная тайна. Великая держава, раскинувшаяся от Альп и до Карпат, имеющая, как и Россия, двуглавого орла в гербе — символ власти над Востоком и Западом, родина вальсов и национального вопроса, по любому поводу обнажающая свой ржавый меч с воинственным легкомыслием престарелых империй, — эта держава в лице графа Хотека вошла и села на диван, обдав Ивана Дмитриевича таким холодом, что он счел за лучшее отойти подальше.
    — Должен заявить следующее, — проговорил Хотек с той высокомерной вельможной медлительностью, которая всегда раздражала Ивана Дмитриевича в публичных выступлениях начальствующих лиц.
    Эта медлительность призвана была показать, что внимания и уважения заслуживает не только смысл произносимых слов, но и сам факт их произнесения.
    — Разумеется, граф, я вам доверяю, — после паузы продолжал Хотек, — но доверие посла имеет границей честь его монарха. Эту границу я не переступлю ни на дюйм. Мне нужно самому услышать признание из уст убийцы.
    — И услышите, — заверил Шувалов.
    От конского топота заныло треснутое стекло в окне, заржали осаживаемые у крыльца лошади: это Рукавишников привез Боева. Держа у плеча обнаженную шашку, он ввел арестанта в гостиную. Стало тихо. Боев по-восточному приложил к груди обе руки и молча приветствовал собравшихся по всем правилам этикета, принятого, как подумал Иван Дмитриевич, где-нибудь на бухарском базаре.
    Певцов приосанился, с восхищением взирая на творение рук своих. Налюбовавшись, он схватил один из стульев, поставил в стороне:
    — Прошу!
    Ни на кого не глядя, величественно и равнодушно, как приготовленное к закланию жерт-венное животное, опоенное зельем, чтобы не брыкалось, не портило праздник, Боев пересек гостиную и сел на стул. Рукавишников, не опуская шашки, встал у него за спиной.
    Уже сидя на своем стуле, Боев припомнил наконец то приветствие, которое следовало произнести при входе, и тихо сказал:
    — Салям алейкум.
    Никто ему не ответил.
    Хотек бесстрастно внимал Певцову, тот соловьем разливался, рассказывая, кто таков убийца и для чего совершил преступление: агент султана, зарезавший болгарского студента, и прочая. Слушая эту дичь, Иван Дмитриевич успокаивал себя мыслью, что Боев нужен как временное средство. Потом его отпустят и, может быть, наградят за службу.
    Болгарин уже отвечал на вопросы Певцова — по-русски, но с акцентом, вполне могущим сойти за турецкий: да, все так, и он, Керим-бек, готов подтвердить это под присягой.
    — На суде присягнете, — торопливо сказал Певцов.
    Он как-то не предусмотрел, что может понадобиться такая вещь, как Коран.
    — Нет, пускай сейчас, — велел Хотек.
    — Ваше сиятельство! — обратился к Шувалову его адъютант. — У меня дома дворник — татарин. Позвольте, мигом слетаю!
    Согласие было дано, адъютант выбежал на улицу, прыгнул в карету и помчался за дворницким Кораном.
    Певцов продолжил допрос. После нескольких фехтовальных выпадов, напомнивших Ивану Дмитриевичу упражнения с чучелом, послед-ний удар, смертельный:
    — Итак, вы признаете себя виновным в убийстве князя Людвига фон Аренсберга?
    — Признаю… Я убил.
    — Ну что, граф? Слышали? — угрюмо спросил Шувалов.
    Опершись на трость, Хотек поднялся, подошел к Боеву и немигающим взглядом уперся ему в переносицу:
    — Это ты бросил в меня камень?
    — Фанатик! — сказал Певцов.
    Ободренный этой репликой, Боев послушно кивнул. В тот же момент Хотек, выставив правую ногу вперед, умело и жестоко ткнул его тростью в живот, как рапирой.
    Шувалов привстал:
    — Стыдитесь, граф!
    — Это вы стыдитесь, — все с той же царственной оттяжкой после каждого слова отвечал Хотек, будто и не он только что поддал человеку палкой под дых. — Где были ваши жандармы? И я мог быть мертв и лежать в гробу, как Людвиг.
    Скрючившись, Боев силился и никак не мог вздохнуть. Иван Дмитриевич почувствовал, что ему тоже не хватает воздуха. От удушья и ненависти звенело в ушах. Сквозь этот звон издалека доносился разговор Шувалова и Хотека: они нудно препирались, перед чьим судом должен предстать Керим-бек, русским или австрийским.
    — Мой государь решительно будет настаивать… — напирал Хотек.
    — А мой государь, — отвечал Шувалов, — в свою очередь потребует…
    Иван Дмитриевич достал из книжного шкафа бутылку, налил Боеву немного хереса, но тот молча отвел его руку с рюмкой: правоверные не пьют вина.
    — О белое вино, почему ты не красное? — шепотом процитировал Иван Дмитриевич.

ГЛАВА 8
ПОГОДА ПОРТИТСЯ

1

    Часы на башне Городской Думы пробили одиннадцать раз, и Константинов, сосчитав удары, зло сплюнул себе под ноги. Он измучился, как собака, обойдя уже множество заведений всех рангов — от шикарных ресторанов с цыганскими хорами до скромных и опрятных немецких портерных, от знаменитых трактиров, где отмечают юбилеи писатели и университетские профессора, до жалких питейных домов, не имеющих даже названий. Под взглядами лакеев, швейцаров и половых, в сиянии хрустальных люстр, в свете керосиновых ламп, свечей, масляных плошек, воняющих ворванью, вспыхивал золотой профиль Наполеона III и вновь погружался на дно кармана.
    Тем временем собственные доверенные агенты Константинова, прикормленные им оборванцы Пашка и Минька шныряли по ночлежкам и рыночным притонам. Распоряжений об этом Иван Дмитриевич не давал, но в расчете на обещанную награду Константинов решил проявить инициативу. За пазухой у Миньки хранился листок бумаги с изображением все того же французского целковика. Не умея рисовать, Константинов просто покрыл монету листом бумаги и сквозь бумагу водил по ней карандашом до тех пор, пока на листе не проступил оттиск, похожий на печать. «Наполеондор!» — вручая это произведение своим агентам, важно сказал Константинов.
    Увы, никому из них троих удача так и не улыбнулась. К вечеру загулявшие питухи расплачивались чем угодно, вплоть до дырявых сапог и клятвенных обещаний, только не золотыми наполеондорами. В одном секретном подвальчике, где собирались воры, кто-то опознал в Константинове агента сыскной полиции, пришлось уносить ноги. В другом месте загулявший железнодорожный подрядчик склонял его за двадцать пять рублей голым танцевать со свиньей, в третьем какая-то девица, которую Константинов видел впервые в жизни, вдруг стала кричать, что он обещал подарить ей шелковые чулки и обманул, сволочь. Еле отвязавшись от нее, Константинов хотел было плюнуть на все и идти домой спать. Многие заведения уже закрывались на ночь, но в окнах трактира «Америка» горел свет, слышались голоса. Из чувства долга он решил сделать последнюю попытку: вошел, предъявил половому свое сокровище, затем, получив привычный ответ, не по службе сел за столик, чтобы передохнуть и принять рюмочку на сон грядущий.
    Половой обходил залу, собирая деньги с посетителей. Внезапно он с заговорщицким видом шмыгнул к Константинову и щелчком выложил на клеенку золотой кругляш со знакомым козлиным профилем.
    — Откуда? — ахнул Константинов.
    — Вон тот дал, — страшным шепотом доложил половой, указывая в угол.
    Там одиноко попивал винцо и доедал бараньи мозги с горошком светлобородый малый лет двадцати. На нем был странного покроя кургузый пиджачок, из-под ворота вылезали хвосты красного шейного платка.
    Константинов поднялся и осенил себя крест-ным знамением. Пальцы тряслись. Пришлось, как учил Минька, умевший молитвой прогонять похмельную дрожь, призвать на помощь архангела Михаила, избавителя от трясовицы. Для того чтобы совершить задуманное, нужна была твердая рука.
    — Я со спины зайду, — тихо сказал он половому, — а как схвачу, ты вот сюда его бей, в шею. Понял?
    — Ага.
    — Сразу обмякнет.
    Для наглядности Константинов легонько потыкал себя кулаком в кадык, в напрягшееся от волнения адамово яблоко, и начал маневрировать по зале, делая вид, будто интересуется развешенными на стенах литографиями. На одной из них изображена была оседлавшая черепаху дикая баба с копьем, в юбочке из пальмовых листьев — Америка. Груди у нее торчали в стороны, острые, как у ведьмы.
    Светлобородый допил вино, собрался встать, но Константинов не дал. Он смело облапил его сзади, упираясь подбородком ему в плечо, усаживая обратно на стул, а половой подскочил, ударил, куда было велено, и попал Константинову в глаз. Светлобородый вырвался, еще добавил — уже по уху, и, опрокидывая стулья, сиганул к выходу. Константинов за ним.
    Он был совершенно уверен, что половой тоже бросится в погоню, а то и кликнет с собой всю трактирную команду, но спустя пару минут, оглянувшись на бегу, обнаружил, что преследует преступника один. На улице было безлюдно, фонари горели через три на четвертый.
    — Стой! — без особой надежды крикнул Константинов и с удивлением заметил, что светлобородый внял призыву, остановился.
    Да мало того, что остановился, еще и пошел навстречу — сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Вокруг по-прежнему не было ни души. Светлобородый приближался, размахивая кулачищами. «Убьет!» — подумал Константинов и что есть духу рванул в обратном направлении.
    Теперь уже он спасался бегством, а его догоняли. В таком порядке пробежали квартал, Константинов хотел юркнуть в трактир «Америка», но дверь успели запереть, на крик о помощи никто не вышел, и он, задыхаясь, повернул направо, где находилась полицейская будка, которая почему-то оказалась пуста. Заманить преследователя в западню не удалось. Пробежали мимо. Светлобородый настигал, все ближе и громче стучали его башмаки. Он ни разу не подал голоса, не обругал, не чертыхнулся, и от этого делалось еще страшнее. Собрав последние силы, Константинов наддал ходу, но светлобородый был уже в двух шагах. Он резко выбросил вперед руку и ладонью припечатал Константинова промеж лопаток.
    Это известный прием, используемый, чтобы остановить бегущего. Надо не хватать его сзади, не удерживать, а напротив — еще и подтолкнуть в спину: тогда ноги не поспевают за внезапно рванувшимся вперед телом, человек утратит равновесие движения и упадет.
    С Константиновым так и случилось. Он буквально по воздуху пролетел несколько шагов, затем проехался на пузе, скрежеща пуговицами по камням, и ткнулся носом в край тротуара. Кровь потекла по губе, а светлобородый, даже не пнув поверженного врага, чего, сжавшись от ужаса, ожидал Константинов, поправил свой шейный платок, повернулся и не спеша, вразвалочку двинулся прочь. Послышался удаляющийся свист, нежный неаполитанский мотивчик порхнул, как бабочка, между каменными громадинами и был сметен ветром.

2

    — Это естественно, — со скрипучей иронией ответил Хотек. — Стоит ли менять распорядок дня из-за такой малости, как убийство иностранного военного атташе!
    Шувалов промолчал, тишина была нарушена вкрадчивым голосом Певцова. Обращаясь то к одному графу, то к другому, он начал говорить, что сейчас, когда добрым отношениям между Зимним дворцом и Хофбургом ничто больше не угрожает, пора условиться о дальнейших действиях. Турецкая провокация несомненна, да, тем не менее было бы неразумно раструбить о ней на всю Европу и, значит, бросить открытый вызов Стамбулу. Ввиду нынешней ситуации на Балканах такой политический шаг будет преждевременным, поэтому лучше не предавать Керим-бека публичному суду, а просто заключить его в крепость.
    Иван Дмитриевич понял, что Певцов не до конца уверен в своем ставленнике и побаивается то ли огласки, то ли адвокатских штучек.
    — Пожалуй, вы правы, ротмистр, — сказал Шувалов и вопросительно взглянул на Хотека.
    — У нас в Вене это было бы невозможно, — ответил тот, — но в России все привыкли молчать, и предложение имеет смысл.
    — Можно заточить его в какой-нибудь монастырь, — вставил Певцов.
    — Нет, — покачал головой Хотек. — Убийцу вы должны передать нам.
    — Вам? — удивился Шувалов.
    — Разумеется, не мне лично. Мы посадим его в замок Цилль.
    Иван Дмитриевич слушал и не верил собственным ушам. А если не удастся найти настоящего преступника? Что тогда? Пропал бедный тезка. Из монастырских подземелий, может, со временем бы и выпустили, но уж из замка Цилль — черта с два. Сгниет заживо.
    — Но закон… — начал было Шувалов.
    — Перестаньте, граф, — прервал его Хотек. — Кто-то из ваших умных людей заметил, что в России строгость законов искупается необязательностью их исполнения.
    Иван Дмитриевич посмотрел на Боева, который уже разогнулся после удара тростью, но рук от живота не отнимал. На его бледном лице отчетливее проступила отросшая за день щетина.
    — Ваше сиятельство, — сказал Иван Дмитриевич, хитро глядя как раз посередине между обоими графами, так что непонятно было, к кому из них двоих он обращается, — позвольте мне задать преступнику несколько вопросов?
    Расчет оправдался. Пока Шувалов раздумывал, Хотек ответил утвердительно.
    Почуяв неладное, Певцов попытался протестовать, но без успеха. Австрийский посол принадлежал к тем людям, кто никогда не меняет однажды принятого решения.
    — Пускай спрашивает, — милостиво улыбнулся он. — Узнаю полицию. Петербургская, венская, парижская, она везде одинакова. Эти бездельники находят мертвого дракона, отрезают ему язык и предъявляют как доказательство, что чудовище побеждено ими.
    Иван Дмитриевич тоже улыбнулся — виновато, как бы признавая правоту этих слов, затем подошел к Боеву.
    — Господин Керим-бек, не будете ли вы так любезны сказать, каким образом вам удалось проникнуть прошлой ночью в этот дом?
    Боев растерянно посмотрел на Певцова.
    Еще днем жандармский офицер, обходивший слесарни с найденным в скважине входной двери ключом, доложил, что один слесарь признал свое изделие и вспомнил заказчика — им оказался сам князь фон Аренсберг, но Певцов об этом говорить не стал. Он поспешил объяснить про восковой слепок, а Боев согласился:
    — Так…
    Иван Дмитриевич продолжил допрос. Он спрашивал, Певцов отвечал, Боев прилежно повторял его ответы. В конце концов, как Иван Дмитриевич и предполагал, Хотек что-то заподозрил.
    — Кого допрашивают, ротмистр? Вас или его? — рассердился он. — Я попрошу вас выйти в коридор.
    — Ваше сиятельство, имеете ли вы право мне приказывать? — почтительно спросил Певцов.
    — Граф, — сказал Хотек, оборачиваясь к Шувалову, — прикажите ему выйти вон.
    — Выйдите, — процедил Шувалов.
    Певцов, хорохорясь, вышел, и только тогда Иван Дмитриевич задал свой главный вопрос:
    — В какое место вы поразили князя?
    Хотек сидел спиной к двери, которую Певцов закрыл неплотно, чтобы подсматривать в щелочку и подсказывать хотя бы на пальцах. Он схватил себя за горло, но в коридоре было темно, и Боев неправильно истолковал этот жест, ответив:
    — Я заколол его в грудь… Кинжалом.
    Лицо Хотека потемнело, бело-розовые чешуйки пудры обозначились на лбу и на щеках. Вот-вот закричит, брызгая слюной, затопает ногами, шарахнет вбежавшего Певцова тростью по голове. Но нет! С кроткой улыбкой всепонимания он шагнул к Рукавишникову, похлопал его по плечу:
    — Опусти саблю, дурак.
    — Не опускай! — быстро проговорил Боев. — Я убил! Я, Керим-бек… Аллахом клянусь!
    — А на Евангелии присягнешь? — спросил Хотек. — Крест поцелуешь? — И опять, перехватив трость, угрожающе приподнял кончик.
    Но и Шувалов, надо отдать ему должное, нашелся быстро. С криком и выпучиванием глаз пообещав Певцову посадить его под арест, разжаловать в рядовые за этот обман, он взял Хотека под руку: глубочайшие извинения, для самого полнейшая неожиданность…
    Холодно отстранившись, тот кивнул Ивану Дмитриевичу:
    — Весьма вам признателен.
    — И я! — с готовностью поддержал его Шувалов. — От всей души благодарю за службу. — Он дружески приобнял Ивана Дмитриевича, подводя его к выходу. — Спокойной ночи, господин Путилин! Вы честно ее заслужили.
    Церемонное рукопожатие, ненавидящие глаза Шувалова. Шепот:
    — Сенной рынок!
    И еще один такой же испепеляющий, изничтожающий взгляд — Боева, устремленный не на Хотека и не на Певцова с Шуваловым, а на него, Ивана Дмитриевича.
    Дверь захлопнулась, он остался в коридоре.
    Из гостиной долетал скрипучий голос Хотека:
    — Извините, граф, но я все более убеждаюсь, что вы и ваши люди причастны к убийству Людвига. Что за жалкая комедия с этим Керим-беком? Понимаете, кого вы хотели обмануть в моем лице? Я, однако, не злопамятен и готов сохранить все происшедшее в секрете. Вот мои условия. Первое: «Славянский комитет» должен быть распущен, его руководители высланы из Москвы и Петербурга в трехдневный срок. Второе: почетный эскорт из роты Преображенского полка будет сопровождать гроб с телом Людвига до самой Вены. Третье…
    Иван Дмитриевич слушал холодея. Может быть, Хотек нарочно предъявляет заведомо невыполнимые требования, чтобы иметь повод для разрыва дипломатических отношений?
    Задавая Боеву тот, последний вопрос, Иван Дмитриевич не надеялся обмануть Шувалова и сам не обманывался, знал, что его ждет. Да, Сенной рынок. И был готов. Если так, будет гонять пьяниц, разнимать драчунов, следить, чтобы холодными ночами не жгли костры в неположенных местах и не курили бы где попало трубок, — словом, займется простым и честным делом, без которого не обойтись великому городу. Здесь будет его схима, его пустыня. Его маленькая нива в самом центре Санкт-Петербурга — огород отшельника. Ни страха, ни орденов. Чистая совесть, семейные радости. Он хотел всего лишь спасти этого болгарина, а вышло черт-те что.
    В угрюмом строю преображенцев, под градом яблочных огрызков идущих по улицам Вены за гробом князя, Иван Дмитриевич представил знакомого поручика. Вот вылетело из толпы тухлое яйцо, разбилось об орден на его груди. Бледнея, он выхватывает саблю, командует своим молодцам: «Зa мной, ребята!» И что дальше?
    Может быть, тот волк, месяц назад бежавший по ночной столице, это знамение? Потому он так спокойно и трусил по Невскому проспекту, что на самом-то деле никакого проспекта в этом месте уже не было. Город лежал в руинах, разрушенный вражеской артиллерией, пустынный, как в ночь холеры. Так же выглядели Вена, Москва и Прага. Волк ничего не боялся, ибо некому было его шугануть. Он охотился на кошек и одичавших мопсов. Его промысловая делянка простиралась от здания Городской Думы, где разорван был в клочья рыжий пудель Чука, и до Николаевского вокзала. Границы обозначены струйками мочи. Волки поделили между собой весь Петербург, и кое-где новое административное деление совпадало с прежними рубежами полицейских частей.
    Само собой, не так-то просто начинаются войны между великими державами. Видения были невсамделишными, почти смешными, но от них осталось тоскливое ощущение двойственности бытия: его, Ивана Дмитриевича, можно вышвырнуть за дверь, как кутенка, и в то же время от него, оказывается, зависят судьбы Европы.
    Слушая, как Шувалов сбивчиво объясняет Хотеку, что это невозможно, немыслимо, Иван Дмитриевич опять размотал нить своих рассуждений. Ясное дело, князя убил кто-то из близких ему людей, а связали его, чтобы выпытать, где ключ от сундука. Тот, с кольцом-змейкой. Тем не менее князь им этого не сказал, потому что видел перед собой своего человека и до самого конца не верил, что свой может убить.
    — Пятое, — непреклонно отметая все возражения, диктовал свои условия Хотек (третье и четвертое Иван Дмитриевич прослушал). — Расследование этого дела я требую поручить австрийской тайной полиции…
    От волнения прошиб насморк, но Иван Дмитриевич боялся громко сморкаться, чтобы не обнаружили и не выставили на улицу. Он тихонечко дул носом в платок, как кухаркин сын, приглашенный на елку к господским детям. В коридорном оконце виднелась луна, то и дело пропадающая за низкими рваными тучами. Погода испортилась, дул ветер. Иван Дмитриевич пожалел, что не послушал жену и не захватил с собой зонт. То-то она сейчас переживает!
    Заскрипела дверь. Он прижался к стене, полоса света вытекла из гостиной, но его не задела. Вышел Боев и уныло побрел в сторону вестибюля. Иван Дмитриевич не стал его окликать.

    За неделю перед тем были с женой в театре, на русской опере «Наполеон III под Седаном».
    Заиграла музыка, раздвинулся занавес. Император, простившись со своей Андромахой, поехал на войну, потом действие перенеслось в прусский лагерь. Немцы выкатили на сцену громадную пушку, причем зарядили ее не чугунным ядром, а отлитым из чистого золота, и хором стали взывать к небесам, чтобы ядро это, пущенное наугад, с Божьей помощью нашло бы и сразило императора французов.
    Оркестр сотрясал люстры, но Иван Дмитриевич слышал, как за спиной у него недовольно сопят четверо лучших агентов, награжденных за службу бесплатными билетами в театр. Они рассчитывали на другую премию, но не прийти побоялись.
    Бабахнула немецкая пушка. «Стреляй, значит, в куст, а виноватого Бог сыщет», — прошептал Константинов.
    Немцы простерли руки вслед улетевшему ядру, свет погас и снова вспыхнул, озарив уже французский стан, куда рухнул картонный шар, оклеенный золотой фольгой. Зуавы в красных штанах подняли его и принесли Наполеону III.
    «Не солнце ли упало на землю?» — удивился тот.
    «Не-ет, не-ет, не-ет», — пели в ответ зуавы, объясняя, что к чему.
    Тогда, поставив ногу на ядро, император завел печальную арию.
    «Почему? — вопрошал он. — Почему Всевышний отвел от меня смерть? Почему не принял золотой жертвы? Или там, в вечно-струящемся эфире, знают о моем сердце, снедаемом жаждой правды и добра?»
    «А о моем, — глядя на затянувшие луну дымные края туч, думал Иван Дмитриевич, — знают ли? Там, в вечно-струящемся эфире…»

3

    Потолковали о жизни вообще, о том, в частности, на какой срок выдают полицейскому от казны сапоги и мундир.
    — А сукно-то! — хвалился Сыч. — Прочное, хоть бильярды им обтягивай. Офицеры завидуют. Я к тебе завтра в мундире приду, пощупаешь.
    — Казенно — не свое, — отвечал Савосин. — Казна, она ведь на одном уступит, так на другом возьмет. При мундире будешь, а от сапог при таком-то сроке одни голенища останутся.
    — Да ты смотри, какие сапоги! — оскорбился Сыч. — Им сносу нет.
    Он стал выворачивать ногу так и этак, демонстрируя каблук, подметку и рисунок вытачки.
    Савосин тем временем взялся пересчитывать дневную выручку. Он сортировал монеты, медные и серебряные столбики разной толщины и высоты начали расти на столе. Тут наконец Сыч вспомнил, зачем пришел, и спросил про французский целковик.
    Порывшись в ящичке, Савосин достал золотую монету с профилем Наполеона III.
    — Она?
    — Точно, она! — возликовал Сыч. — Давай сюда!
    В ответ Савосин крепко зажал монету в кулаке, сказав:
    — Залог оставь.
    — Очумел? Какой тебе залог? Я же из полиции.
    — Без залога не дам. Знаем мы вас.
    Сыч хотел отобрать монету силой, но, покосившись на сидевшего в углу савосинского отпрыска, здоровенного детину с нахальной рожей, передумал и спросил:
    — Сколько?
    — Двадцать пять рублей.
    — Да она того не стоит!
    — Ладно, двадцать, — сжалился Савосин.
    После долгих торгов сошлись на пятнадцати рублях ассигнациями, но у Сыча имелась при себе всего полтина.
    — Хочешь, — в отчаянии предложил он, — я тебе часы мои оставлю? Хорошие часы.
    Савосин осмотрел их и покачал головой:
    — Плохие. Еще что-нибудь оставь.
    — Ну, ирод! Пиджак, что ли, прикажешь сымать? Фуражку?
    — Все сымай, так уж и быть. Сапоги тоже, — велел Савосин, извлекая из-под стола старые валенки и какую-то замызганную бабью кацавейку.
    Ругаясь последними словами, Сыч разделся, натянул валенки, но от кацавейки отказался, взял монету и помчался в Миллионную. Он знал, что в трудных случаях Иван Дмитриевич остается на месте преступления до глубокой ночи.
    К счастью, за оградой кладбища сразу попался извозчик. Сыч вспомнил о заветной полтине и заорал:
    — Э-эй, ванька!
    Тот не остановился, лишь слегка придержал лошадей, с опаской оглядывая выбежавшего из кладбищенских ворот странного малого в одной рубахе, но в валенках.
    — В Миллионную. Даю полтинник, — в азарте пообещал Сыч, не торгуясь, хотя при желании даже по ночному времени можно было бы сторговаться за двугривенный, много — за тридцать копеек.
    — А он у тебя есть, полтинник-то?
    — Есть, есть. Не сомневайся.
    — Покажи.
    Сыч показал.
    — Деньги вперед, — сказал извозчик, продолжая ехать шагом.
    Левой рукой он принял протянутый ему полтинник, а правой в то же мгновение нахлест-нул своих залетных, пролетка понеслась и пропала за углом. Сыч рванулся было вдогонку, но вскоре отстал.
    К ночи похолодало, ледяной ветер задувал с островов. Дымящиеся края туч затягивали луну. Сыч в одной рубахе быстро шагал по улице, с затаенной сладостью думая о том, как простынет, захворает, а Иван Дмитриевич придет к нему домой, присядет на постель и скажет: «Ты, Сыч, себя не пощадил, своего здоровья, поэтому я тебе Пупыря прощаю. Я тебя доверенным агентом сделаю вместо Константинова…»
    В воздухе стоял запах близкого снега.

4

    Оставив позади шумные улицы, студент Никольский топал по немощеному грязному проулку, вдоль почернелых заборов и деревянных домов. Сперва они были с мезонинами, с флигелями, крыты железом, оштукатурены под камень, затем пошли поскромнее, обшитые тесом в руст и в елочку, наконец потянулись просто бревенчатые, похожие на избы, кое-где даже с красноватым лучинным светом в оконцах. Здесь труднее стало следить за Никольским. Певцовские филеры, чтобы не маячить в одном и том же виде, дважды вывертывали наизнанку свои пальто. Это были особые пальто, их носили на обе стороны: правая — черного цвета, левая — мышиного.
    Недавно, уступая настоятельным просьбам подчиненных, Шувалов разрешил чинам жандармского корпуса по долгу службы появляться на людях в партикулярном платье, но лишь в обычном. Всякие иные костюмы, в которых удобнее затеряться в базарной, скажем, толпе, строжайше запретил. Такой маскарад он считал недопустимым и вредным, Певцов напрасно пытался его переубедить.
    Стемнело, когда Никольский вошел в низенький, крытый драньем домик. Зажглась в окне свечка, и сквозь неплотно задернутые ситцевые занавески филеры увидели убогую жилецкую комнатешку: лежанка с лоскутным одеялом без простыней, драные обои, раскиданные по полу книжки. Никольский поднял одну, полистал и бросил в угол. Его силуэт обозначился в соседнем окне. Там горела керосиновая лампа, лысый старик в безрукавке выделывал лежавшую перед ним на столе собачью шкуру.
    Никаких фонарей поблизости не имелось, черные пальто сливались в темноте с черными бревнами. Из круглого отверстия в стене, куда продевается штырь ставни, старший филер ножичком подцепил и вытащил гнилую тряпку-затычку, затем припал ухом к дыре.
    Постепенно из беспорядочного разговора о керосине и недоданных в прошлом месяце деньгах за комнату начала вытягиваться история, по словам старика, поучительная для будущих лекарей вроде Никольского. Старик рассказывал про какую-то деревню Евтята Новоладожского уезда Новгородской губернии, где жил богатый мужик Потапыч с женой и тещей. От преклонных лет теща совсем ослепла, ни домовничать, ни хозяйничать не могла, но лопала по-прежнему в два горла, и Потапыч, этим сильно скучая, решил спровадить ее на тот свет. Набрал в лесу мухоморов, сварил и дал. Та ест, нахваливает. Слепая же! Съела, и ничего. На другой день Потапыч ее опять мухоморами накормил, и опять ничего. Уплела за милую душу. А на третий день, когда стал в чугун сыпать, она подошла да как закричит: «Ты что мне варишь, сучий сын?» Прозрела баба.
    — И что же, что я на доктора учусь? — сердито спросил Никольский. — К чему это рассказал? Какой вывод?
    — Вывод такой, — объяснил старик. — Мухоморы-те, они целебные!
    Потрясенный этим выводом, Никольский вернулся к себе в жилецкую, лег и закрыл глаза.
    — Спит, — оценивающе прошептал один из филеров.
    — Не пожрамши-то? — возразил другой.
    И точно, через пять минут Никольский вдруг вскочил, накинул шинель, вышел на улицу и быстрым шагом двинулся обратно к центру города.

5

    Иван Дмитриевич по-прежнему стоял в коридоре, и в темноте на него налетел унтер Рукавишников, отправленный в кухню за глотком холодной воды для Шувалова.
    На шум высунулся из гостиной Певцов.
    — Придержи-ка его, — приказал он.
    Рукавишников уже узнал человека, с которым столкнулся, но повиновался беспрекословно. Он у Певцова был верным человеком, а Константинов у Ивана Дмитриевича — доверенным, это большая разница.
    Певцов длинными подточенными ногтями впился в запястье.
    — На Сенной рынок? — шипел он. — Смотрителем? Как же! Только навоз выскребать…
    Вдвоем с Рукавишниковым повели к выходу, вывели на крыльцо. Здесь Певцов сильно толкнул в спину, Иван Дмитриевич слетел со ступеней и, споткнувшись, упал на четвереньки.
    Последний раз его таким образом выпроваживали из гостей лет двадцать назад, когда он, желторотый птенец-правдолюбец, явился выяснять отношения с одним генералом, который, потрясая перед продавцами каким-то императорским манифестом, бесплатно угнал с рынка несколько возов прессованного сена.
    — Никто ничего не видел, — издевательски сказал Певцов.
    Это была правда. Графские кучера сидели на козлах к ним спиной, конвойные казаки укрылись от ветра за углом. Нарастающий ветер, заглушая все звуки, гудел в Миллионной, как в трубе. Видением пронеслось перед Иваном Дмитриевичем: жена, плача, закладывает обручальное кольцо, сын Ванечка просит купить игрушечный паровозик, а денег нет. И совсем уж ослепительно: полицейский кучер Трофим, уводящий со двора казенных лошадей — Забаву и Грифона.
    Все рушилось, тонуло в этом ветре, никому ни до чего не было дела. Певцов с Рукавишниковым исчезли, Иван Дмитриевич нащупал в воздухе сонетку звонка, ухватился за нее и встал на ноги. Он вытер ладони о брюки и ладонями же отряхнул штаны, затем поднялся по ступеням, заглянул в вестибюль, где на вешалке сама собой пошевеливалась княжеская шинель, словно дух покойного решил примерить бывшую одежду. Ну и что? Если князь, накануне еще живой, на самом-то деле уже вчера был мертв, то, мертвый, он вполне мог быть жив. Бред, бред!
    Иван Дмитриевич не знал, что под шинелью спрятался Стрекалов, домой не ушедший, и потряс головой, отгоняя наваждение. Шинель замерла. Из кухни спешил Рукавишников с глотком холодной воды для Шувалова. Стараясь не стучать подковками сапог по кафельным плиткам, Иван Дмитриевич шагнул обратно на крыльцо и увидел преображенского поручика. Тот щелкнул каблуками:
    — Господин Путилин, арестуйте мстителя. Он перед вами!
    Пускать его в гостиную нельзя было ни в коем случае. «Шиш вам!» — подумал Иван Дмитриевич, имея в виду Певцова с Шуваловым. Он присел на ступеньку, похлопал ладонью рядом с собой:
    — Садись-ка, потолкуем.
    Из гостиной, приглушенная стеклами, лилась нежная мелодия вальса, клавиши рассказывали о прекрасном голубом Дунае. Это Хотек, предъявив Шувалову ультиматум, подсел к роялю.
    Поручик послушал и опечалился: не дай бог, придется форсировать Дунай с винтовками Гогенбрюка. Он вынул из-под шинели косушку:
    — Хлебнем, что ли, напоследок?
    Выпили прямо из горлышка, как те супостаты в оконной нише, но закусили не чухонским маслом, а солеными грибами — пальцами вытащили по грибку, потом Иван Дмитриевич закупорил скляночку и сунул обратно в карман. Кто знает, как жизнь сложится, какая будет закуска?
    — Тебе за меня орден дадут, а ты грибочков жалеешь, — укорил поручик.
    Иван Дмитриевич отвечал, что не возьмет орден.
    — Истинный крест, не возьмешь?
    — Не возьму. Грудь прожжет.
    — Тогда слушай, — растрогался поручик. — Сходи завтра ко мне на квартиру, — он назвал адрес, — денщик тебе мою винтовку отдаст. Красавицу мою! На охоту поедешь, самое милое дело. А на суде всем расскажешь, каково бьет.
    Иван Дмитриевич тоже умилился:
    — Дай поцелую тебя, голова садовая!
    Они расцеловались, и поручик поклялся, что когда по смерти окажется в раю, а Иван Дмитриевич — в аду, то он, поручик, — слово офицера! — будет просить за него у Бога, и если не сможет умолить, то сам бросит райские кущи и пойдет в ад, чтобы хоть там, но неразлучно им быть вместе.
    — Пора! — Он встал. — Всем объявим.
    Иван Дмитриевич тоже встал, заступая ему дорогу, когда странный образ явился в конце улицы.
    — Глянь! Что это там?
    Поручик вгляделся: по направлению к ним быстро и, главное, совершенно бесшумно, как призрак, примерно в аршине от земли, колеблясь, непонятное туманно-белое пятно плыло в ночном воздухе.
    Через полминуты оно приблизилось, Иван Дмитриевич различил вверху голову, а внизу, под пятном, ноги. Агент Сыч, оправдывая свою фамилию, беззвучно летел по улице в одной рубахе, и в следующий момент стало ясно, почему не слыхать стука шагов по булыжнику — он был в валенках.
    — Кто раздел? — деловито спросил Иван Дмитриевич. — Не Пупырь? А сапоги где?
    — Все в залог оставил, — тяжело дыша, выговорил Сыч. — В Воскресенской церкви. — Он протянул вперед кулак, разжал его и сладко, блаженно причмокнул. — За нее вот!
    Еще не веря в эту фантастическую удачу, Иван Дмитриевич первым делом попробовал монету на зуб. Золотая! Обнял Сыча, облобызал в обе щеки:
    — Молодец! Богатырь… Кто дал-то?
    — Дьячок Савосин.
    — А ему кто?
    Поручик слушал с интересом, но помалкивал, не понимал, слава богу, о чем речь, а то с него сталось бы заявить, что он сам и накупил на этот золотой свечек в Воскресенской церкви.
    — Кто-то, видать, дал, — протяжно отвечал Сыч, с ужасом осознавая свой промах: золото его ослепило. — Кто-то не пожалел, видать…
    — Дурак! — сатанея, заорал Иван Дмитриевич. — Дуй назад! Спроси, кто дал. Из себя каков… Чего стоишь?
    — Монетку пожалуйте или пятнадцать рублей залогу, — чуть не плача, сказал Сыч.
    Иван Дмитриевич окончательно рассвирепел:
    — Ишь! Пятнадцать рублей ему! Ты узнай сперва.
    — Туда-сюда нагишом бегать… Небось простыну.
    — Дурака ноги греют. Ну!
    Сыч фыркнул, нахохлился и нарочито медленно, подволакивая валенки, побрел исполнять приказание. Он ссутулился, на спине, под рубахой, обиженно выперли костлявые лопатки.
    — Бегом! — скомандовал Иван Дмитриевич.
    Сыч дернулся было, но все-таки не ускорил шаг и тем более не побежал, для чего потребовалось все его мужество.
    Тогда Иван Дмитриевич, вспомнив уездное, крапивное, подзаборное свое детство, заложил в рот три пальца. Дикий разбойничий свист прокатился по Миллионной. Шарахнулись и заржали посольские, жандармские, даже казачьи, ко всему привычные лошади, отшатнулся поручик, выскочили из-за угла казаки, а сам Сыч высоко подпрыгнул и стремглав полетел к Волкову кладбищу.
    В этот момент рояль в гостиной умолк, не доиграв такта. Пронзительный женский вопль пробил двойные стекла, вырвался на улицу. Иван Дмитриевич узнал голос Стрекаловой.
    — Убийца! — кричала она. — Убийца!
    Значит, проснулась, вышла из спальни и увидела Шувалова. Иван Дмитриевич ужаснулся: ведь сам же разбудил ее, идиот! Зачем свистал? Что теперь ждет эту женщину, посмевшую назвать убийцей шефа жандармов? Тюрьма? Монастырь? Сумасшедший дом? Но не время было размышлять. Иван Дмитриевич бросился ей на выручку, поручик — за ним.

ГЛАВА 9
В ДЕЛО ВМЕШИВАЮТСЯ ИТАЛЬЯНЦЫ И ТУРКИ

1

    Он ощупал в кармане золотые монеты, с облегчением удостоверившись, что обе на месте. К первой, найденной Иваном Дмитриевичем в княжеской спальне, прибавилась еще одна такая же. Возвращать ее половому Константинов не собирался, это будет штраф за причиненный телесный ущерб. Наполеондоры утешающе звякнули друг о друга.
    Небо затянуло тучами, дул северный ветер со снегом. Невозможно было представить, что совсем недавно солнышко пригревало почти по-летнему. Константинов собрал с бровки тротуара немного снежку и приложил к переносице. Кровь окончательно унялась. Он хотел поискать на мостовой оторвавшуюся от пальто пуговицу, но вовремя опомнился. Нужно было спешить, его обидчик удалялся, насвистывая веселый неаполитанский мотивчик, и грозил совсем исчезнуть из виду.
    Константинов, как суслик, побежал на свист.
    Мокрые и непрочные весенние хлопья таяли на лбу, на щеках, но снегу все подсыпало, ветер превратился в самый настоящий буран. Светлобородый спокойно шагал впереди, его широкая спина то пропадала в метели, то опять выныривала. Константинов не отставал. Он крался под стенами домов, прятался за водосточными трубами, нырял в подворотни, стараясь не нарушать преподанных ему Иваном Дмитриевичем правил наружного наблюдения. Время от времени он на ходу прижимал к подбитому глазу один из наполеондоров, но уже возникало предчувствие, что не поможет. Рука у полового была тяжелая.
    Улицы, каналы, мосты. Разгулявшаяся Нева шумит в темноте, катит белые барашки, расшатывает сваи у набережных. Константинов сообразил, что идут в сторону порта. Скоро миновали шлагбаум, потянулись мимо амбары, магазины, пакгаузы, изредка освещенные полумертвыми фонарями. «Где-то здесь гонялись недавно за Ванькой Пупырем», — вспомнил Константинов.
    Вдоль гигантских куч угля, за штабелями бревен, грудами кулей, пустых ящиков и каких-то замысловатых клеток из проволоки, в которых черт знает что перевозят, двинулись к причалам. Светлобородый пружинисто взбежал по сходням на небольшое стройное судно с длинной и тонкой, похожей на самоварную, трубой и сгинул среди палубных надстроек. С трудом Константинов разобрал на борту залепленные снегом латинские буквы: «Триумф Венеры».
    Еще через час он был на квартире Ивана Дмитриевича, говорил с его женой.
    — Что ты у меня спрашиваешь, где он? — сердилась она. — Это я у тебя должна спрашивать!
    — Нет так нет. Пойду.
    — И куда же ты собрался? К жене под бок?
    — Зачем к жене? Пойду его искать.
    — Пойдешь или поедешь?
    — На ком? — тоже разозлился Константинов. — На сером волке? На службе лошадей не допросишься, вечно они то в разгоне, то не кормлены, то не кованы, а на те копейки, что нашему брату от казны на извозчиков выдают, много не наездишь.
    — В таком случае ступай во двор, подними кучера. Знаешь, где наш кучер живет?
    — Знаю.
    — Скажешь ему, пусть запрягает и привезет Ивана Дмитриевича домой, если вы его найдете. Мой муж лошадей жалеет, а себя не жалеет.
    — Нет уж, я лучше на своих двоих, — сказал Константинов.
    Как ни хотелось проехаться в экипаже, он знал, что за такую наглость свободно и по уху схлопотать от любимого начальника.
    — Тогда хотя бы поесть ему захвати…
    На это Константинов согласился, взял полотняный мешочек с бутербродами и поспешил в Миллионную, надеясь еще застать там Ивана Дмитриевича. Если дома нет, больше ему негде быть в такую ночь.

2

    После ужина барон Кобенцель, нанимавший скромный кирпичный домик на Васильевском острове, спустился к себе в полуподвал, где у него был устроен тир. Он повесил свежую мишень, отрегулировал освещение, затем выбрал один из дюжины лежавших в специальном шкафу полированных ящичков, достал, осмотрел и зарядил пистолет, попутно думая о том, какому наказанию себя подвергнуть, если точность стрельбы не достигнет установленного предела. Впрочем, такое с ним случалось редко. Он легко гасил пулей свечу, мог попасть в целлулоидный шарик, пляшущий в струе фонтана, и при наличии публики охотно проделывал другие штуки в том же роде. Владел он и совершенно фантастическим трюком — умел, точно выбрав угол прицела, заставить пулю (круглую, конечно) рикошетировать от воды, но этот фокус, требующий филигранного мастерства, на зрителей почему-то сильного эффекта не производил. Кобенцель стал стрелком для стрелков, как бывают поэты для поэтов. Во всем Петербурге оценить его искусство могли несколько офицеров да еще барон Гогенбрюк, знаменитый оружейник, сам неспособный с десяти шагов поразить даже арбуз.
    В стрельбе из пистолета Кобенцель начал упражняться с одиннадцати лет, когда погиб на дуэли отец. Но вызвать на поединок убийцу и застрелить его так и не удалось. Очень скоро он обнаружил, что не в состоянии стрелять по живым мишеням: тут же начинали слезиться глаза, сбивалось дыхание и дрожали руки. Позд-нее Кобенцель усмотрел здесь Божий промысл. Всевышний, наградив его чудесным даром владения оружием, позаботился о том, чтобы дар этот не мог быть употреблен во зло.
    Бах! Пуля, как ей и полагалось, надорвала бумагу в самом центре черного квадрата. Сегодня день был необычный, тем не менее Кобенцель собирался выполнить свою ежевечернюю норму: семь выстрелов.
    Сделав последний, он взял пятак и накрыл им пробоины на мишени. На этот раз две из них не уместились под медным кружочком. Не зная, то ли огорчаться, то ли посчитать естественным, что смерть Людвига вывела его из равновесия, Кобенцель чистил пистолет, когда явился курьер от Хотека. Он сообщил, что убийца пойман жандармами, сам граф отправился в Миллионную, а Кобенцелю велел ехать в посольство и ждать его там, чтобы по возвращении вместе составить подробный доклад.
    В посольстве горели все окна, полоски света сочились между опущенными траурными шторами. У подъезда стоял часовой, русский солдат с ружьем, еще не переделанным по системе барона Гогенбрюка. Кобенцель спрыгнул на тротуар и заметил, что рядом остановился другой экипаж, откуда вышел толстый усатый человек в красной феске.
    — Мсье Кобенцель, — сказал он по-французски, — как хорошо, что я вас встретил!
    Это был секретарь турецкого посольства Юсуф-паша. Год назад они были представлены друг другу на каком-то дипломатическом рауте, но с тех пор не обменялись и десятком слов.
    — Мсье Кобенцель, вы не могли бы уделить мне полчаса?
    Вместе поднялись по ступеням, прошли через залу, где в колеблющемся свечном пламени виден был на столе покрытый черным гроб Людвига. У изголовья стоял посольский капеллан с требником. Кобенцель провел гостя в свой рабочий кабинет и закрыл дверь.
    — Вам не показалось, что у этого часового перед подъездом подозрительно породистое лицо? — спросил Юсуф-паша. — По-моему, это не солдат, а переодетый офицер.
    — Тем надежнее будет охрана, — сказал Кобенцель.
    — А вдруг это жандарм, приставленный следить за вами?
    — Нам от графа Шувалова скрывать нечего. Если ему не жаль своих людей, пускай мерзнут.
    — Да, ужасная погода, — согласился Юсуф-паша. — Я недавно был в Стамбуле и возвращался морем, через Италию. Там уже апельсиновые деревья цветут. Чудесная страна, грустно, что ваш император ее потерял. В Генуе я пересел на итальянский пароход «Триумф Венеры». Можно ли вообразить русское или немецкое судно с таким именем? Это было бы смешно.
    Под налетевшим к вечеру северным ветром вздрагивали стекла в рамах, колыхались тяжелые шторы. Где-то в глубине посольства со стуком распахнулось окно. Бумаги, тронутые сквозняком, зашевелились на столе.
    В своем кабинете, который он мечтал занять давно, а занял всего полгода назад, Кобенцель неузнаваемо преображался, и сам это чувствовал. Из зеркала на него смотрело чужое лицо, иное, чем в домашних зеркалах. Порой возникало ощущение, что здесь он мог бы выстрелить и по живой мишени.
    — Мы с вами в одном ранге, — сказал Юсуф-паша, — и я позволю себе перейти к делу без дальнейших условностей…
    Кобенцель молча поигрывал пальцами, показывая, что не намерен и шага сделать навстречу коллеге.
    — Мсье Кобенцель, известно ли вам, что по Петербургу распространяются весьма странные, я бы даже выразился откровеннее — чудовищные слухи о якобы имевшей место провокации против нашего посольства? Будто бы некий монах подкрался к окну посольских апартаментов и запустил вовнутрь живую свинью.
    — Свинью?
    — Вы, конечно же, знаете, что для мусульман это животное…
    — Удивительно! — перебил Кобенцель. — Триста лет назад про Ивана Грозного рассказывали очень похожую историю. Вкратце она такова: царь послал в дар султану парчовый мешок, расшитый золотом и украшенный драгоценными камнями, а когда его вскрыли, чтобы извлечь оттуда остальные подарки, оказалось, что мешок набит засохшим свиным навозом.
    — Это правда? — заинтересованно спросил Юсуф-паша.
    — Разумеется, нет. Об Иване Грозном ходило множество легенд. А свинью действительно запустили?
    — Тоже нет.
    — Тогда, простите, что вас волнует?
    — В народе говорят, что этот монах был спрятан по распоряжению русских властей.
    — Мало ли что говорят.
    — Но сам по себе такой дикий слух родиться не может! Кто-то, несомненно, позаботился о том, чтобы распространить его по столице.
    — С какой же целью?
    — Неужели не понимаете?
    — Нет.
    — Следствие усиленно подталкивают к мысли, будто князь фон Аренсберг убит нашими агентами, дабы поссорить императора Александра с императором Францем-Иосифом. Этот слух выгоден лишь тем, кто организовал убийство князя.
    — И вы кого-то подозреваете?
    — Да, — твердым шепотом ответил Юсуф-паша. — Слух о свинье распущен для того, чтобы заглушить другой, истинный. А он таков: покойный имел связи с русскими революционерами за границей. Поймите меня правильно, мсье Кобенцель, но поговаривают, что князь по поручению вашего правительства, которое стремится ослабить Россию, снабжал деньгами заговорщиков и в самом Петербурге. А теперь сами судите, кому нужна была его смерть.
    — Забудьте и про свинью, и про все остальное, — успокоил гостя Кобенцель. — Убийца уже схвачен жандармами.
    — Так скоро? — Юсуф-паша не сумел скрыть своего разочарования.
    — Вас это не радует?
    — Что вы!.. И кто же он?
    — Еще не знаю. Господин посол вернется и все расскажет.
    — Очень, очень приятная новость, — кисло сказал турок.
    — Даже если граф Шувалов приставил к нам переодетого жандарма, — Кобенцель кивнул за окно, в ту сторону, где прохаживался перед подъездом часовой, — я готов простить ему эти маленькие хитрости. Он имеет на них право, раз его люди поймали преступника в тот же день.
    Юсуф-паша поднялся:
    — В таком случае и вы забудьте о нашем разговоре.
    — Не могу вам обещать, но постараюсь.
    Кобенцель тоже встал и, как предписывалось протоколом, проводил коллегу до срединной ступени парадного крыльца. Здесь он и остался, а Юсуф-паша, сойдя по нижним трем ступенькам, направился к своему экипажу.
    — Кстати, — сказал он, забравшись на сиденье, — я знаю, мсье Кобенцель, что вы превосходный стрелок. Мне рассказывал о вас барон Гогенбрюк. Он ведь, кажется, ваш добрый знакомый?
    — Да, мы приятели.
    — На днях наши эксперты будут производить испытания его винтовки. Если позволите, я пришлю приглашение. Надеюсь, вы не откажете нам в удовольствии полюбоваться вашим искусством, о котором рассказывают чудеса.
    Юсуф-паша поклонился на прощанье и ткнул возницу в спину. Экипаж тронулся, но Кобенцель, забыв о протоколе, стремительно сбежал вниз, пошел рядом.
    — Вы приобрели у Гогенбрюка патент на его винтовку? Для турецкой армии?
    — Во всяком случае, он предложил нам это сделать.
    — Но каким образом? Его систему закупили русские, он не имеет ни малейшего права!
    — Барон Гогенбрюк ввел в нее такие усовершенствования, что это уже другая система. — Юсуф-паша еще раз поклонился, и через минуту его красная феска пропала за углом.
    Постояв немного на остужающем лоб ветру, Кобенцель вернулся в посольство. Опять, вспугнутое сквозняком, заметалось пламя свечей возле гроба. В коридоре шквальным порывом было выбито стекло в одном из окон. Там шумели деревья, голые ветви с заунывным свистом рассекали воздух.
    Кобенцель прошел к себе в кабинет, чувствуя, как его охватывает внезапное успокоение. Если бы он стрелял сейчас, то пятак покрыл бы все семь пробоин. Да, Людвиг должен был умереть, это судьба. Иначе какими глазами он смотрел бы теперь на принца Ольденбургского, на генералов из Военного министерства? Людвиг был подвержен самым разнообразным порокам, но отсутствие чести не входило в их число. Он употребил все свое влияние, чтобы помочь Гогенбрюку пристроить его модель в России, а приятель решил нажиться еще и на тех, с кем русские в ближайшее время будут воевать, — на турках.
    Из залы слышалось мерное певучее бормотание: капеллан читал требы.
    — Это судьба, — глядя в зеркало, сам себе сказал Кобенцель.

ГЛАВА 10
НОЧЬ ОТКРОВЕНИЙ

1

    Князь редко оставлял Стрекалову ночевать у себя, но когда такое все же случалось, просил ее утром уйти пораньше. Сам он засыпал сразу после объятий, а она обычно не спала, лежала рядом с ним тихо, как мышь, и любовалась спящим возлюбленным. Если задремывала, то ненадолго, с мыслью, что вдруг он проснется среди ночи, зажжет лампу и увидит ее с некрасиво раскрытым во сне ртом, со стекающей на подушку сонной струйкой слюны. К тому же муж всегда ставил ей в вину, что она храпит.
    Однако в тот вечер все эти опасения отпали, да и обморок еще давал о себе знать. От слабости она уснула так крепко, что проспала приезд Шувалова и Хотека, визит собственного супруга, допрос Боева, изгнание Ивана Дмитриевича. Напрасно он угрызался, думая, будто разбудил ее своим разбойничьим свистом. Любой подобный звук, будь то свист, крик или вой несмазанных дверных петель, гармонично вплетался в наполненные кошмарами сновидения, но стоило Хотеку присесть к роялю и заиграть Штрауса, как нежная мелодия ворвалась в ее сон пугающим диссонансом.
    Иван Дмитриевич мог бы вспомнить, как недавно за воскресным семейным обедом тесть рассказывал, что во время обороны Севастополя, привыкнув к артиллерийской канонаде, он уже не просыпался от грохота французских пушек. Можно было прямо в землянке из ружья выстрелить, никакого эффекта — спит, не шелохнется. Денщик знал лишь один способ при необходимости быстро разбудить барина: тихонько спеть ему на ухо колыбельную.
    Примерно то же самое произошло со Стрекаловой, нежные звуки вальса заставили ее открыть глаза. Она полежала немного, приходя в себя, затем встала, осторожно приотворила дверь, поглядела в щелочку и увидела своего врага.
    Когда Иван Дмитриевич с поручиком влетели в гостиную, Стрекалова, стоя в дверях спальни, уже не кричала, а говорила с жалкой размеренностью механической куклы, у которой иссякает завод, все тише и тише:
    — Убийца, как вы посмели прийти сюда? Негодяй, как вы посмели…
    Певцов отдирал от косяка пальцы ее левой руки, правая была вытянута вперед, но указывала, дрожа, не на Шувалова, а на другого графа — Хотека.
    Щеку Стрекаловой, как каторжное клеймо, уродовала красная печать — след смятой наволочки.
    Иван Дмитриевич замер у порога. Еще сегодня утром между безумием и здравым смыслом пролегала граница с полосатыми столбами, таможенниками, пограничной стражей, а теперь ничего этого не существовало.
    — Вы снова здесь? — заорал Шувалов, увидев Ивана Дмитриевича. — Вон!
    Певцов пытался затолкнуть Стрекалову обратно в спальню, но не мог с ней совладать.
    — Ротмистр, — не выдержал Шувалов, — куда вы ее тащите?
    — Туда. — Показал Певцов.
    — Зачем? Выкиньте прочь эту сумасшедшую бабу! Что она мелет?
    — Постойте, — властно вмешался Хотек. — Я должен знать, кто она.
    — Эта женщина любила князя, — сказал Иван Дмитриевич.
    Шувалов закатил глаза:
    — О Господи! Только этого не хватало!
    — Граф, — обратился к нему Хотек, — надеюсь, вы отдаете себе отчет, кого она оскорбляет в моем лице?
    — Убийца! — с новой энергией крикнула Стрекалова.
    — Вот видите… Неужели вы не в состоянии оградить меня от оскорблений?
    — Вы что, ротмистр, не можете справиться с женщиной? — угрожающе спросил Шувалов.
    Певцов обхватил Стрекалову за талию, чтобы отцепить ее от косяка, но она сама легко отпихнула его, шагнула к Хотеку и сорвала у него с груди траурную розетку:
    — Как только совести достало надеть!
    Тут же ее пальцы бессильно разжались, черный бархатный цветок упал на пол. Выскочившая из-под дивана кошка бросилась к нему, обнюхала и отошла, презрительно подергивая усами. Все молчали.
    — Поднимите! — рявкнул наконец Шувалов.
    Стрекалова затрясла головой, крупные слезы брызнули из-под мгновенно набухших век.
    Певцов подобрал розетку и с поклоном вручил ее Хотеку. Тот небрежно сунул цветочек в карман, сказав:
    — Вынужден требовать ареста этой дамы. Я лично буду присутствовать на допросе.
    Певцов убежал в коридор и через минуту вернулся вместе с Рукавишниковым.
    — Увезите ее! — приказал им Шувалов.
    — Слушаюсь, ваше сиятельство… А куда везти?
    — В крепость.
    — Нет. — Иван Дмитриевич заслонил Стрекалову.
    — Что-о? — срываясь на хрип, выдохнул Шувалов.
    — Я не позволю…
    Певцов и Рукавишников, переглянувшись, устремились к Ивану Дмитриевичу, но рядом с ним встал его новый друг, преображенский поручик. Ему нечего было терять. Он выхватил из ножен шашку, со свирепым хаканьем отмахнул ею перед собой — уих-въих! — и повернулся к Шувалову:
    — Ваше превосходительство, это я отомстил князю фон Аренсбергу.
    — Берегитесь! — предупредил Певцов, не решаясь подойти ближе.
    Шувалов отшатнулся, а поручик, сделав шаг вперед, припал губами к лезвию и протянул ему шашку:
    — Вот орудие моей священной мести…
    От его дыхания туманное пятно растеклось по клинку. Когда оно съежилось, растаяло и лишь след поцелуя остался на металле, Шувалов опасливо принял шашку, не зная, что с ней делать дальше.
    — Довольно ломать комедию! — взорвался Хотек. — Ваши актеры хороши, но почему вы не удосужились объяснить им, что Людвига задушили подушками?
    — Поверьте, граф…
    Стрекалова бросила умоляющий взгляд на Ивана Дмитриевича:
    — Вы же обещали мне?
    — Что?
    — Уличить убийцу.
    Ответить он не успел. Раздался дикий вопль:
    — Катя, Катя!
    Коротко провыв, со стуком распахнулась дверь, в гостиную влетел Стрекалов, который домой, как ему было велено, не ушел и все это время подслушивал в коридоре.
    Он пронесся мимо шефа жандармов, как мимо столба, схватил жену за руку:
    — Это я его убил! Я!
    Убийца был многоглав, как гидра. Одну голову — Боева, Иван Дмитриевич отсек, другая, поручикова, сама отпала, но теперь выросла третья — круглая, с пухлыми щеками и курчавыми жирными волосами. Среди них вполне могли затеряться маленькие рожки, единственное оружие обманутого супруга.
    «Ударьте своими рогами в грудь обидчику, и они отпадут», — вспомнил Иван Дмитриевич. Письмо лежало в кармане, уже расправленное, разглаженное.
    — Вы кто такой? — воззвал Шувалов.
    — Я, Катя… Я! — не обращая на него ни малейшего внимания, повторял Стрекалов, крепко держа за руки жену.
    — Не верьте ему! — воскликнула она. — Это мой муж, он не способен… Дурак! Иди домой.
    Стрекалов отпустил ее запястье:
    — Ох, не знаешь ты меня, Катя… Ты хорошо смотри, способен, нет? В глаза мне смотри! Может, в последний раз на меня смотришь.
    Она попятилась:
    — Нет, не верю… Нет…
    — Хорошо смотри! Из-за тебя в Сибирь-то пойду.
    Охнув, Стрекалова сдавила мужу ладонями виски.
    — Ты? — Она возвышалась над ним почти на целую голову.
    — Я, — сказал Стрекалов. — Ведь жена ты мне. Из-за тебя грех на душу принял.
    Могучие руки оттолкнули его, он отлетел в сторону, влип в Ивана Дмитриевича, но сразу с неожиданной ловкостью развернул свое вялое тело раскормленного мальчика, крутанулся на каблуках, попытавшись даже щелкнуть ими друг о друга, совсем как поручик десять минут назад.
    — Арестуйте меня, господин Путилин. Я готов!
    Лицо спокойно, толстые губы поджаты.
    Стрекалова рванулась к нему, порывисто прижала к груди его курчавую макушку.
    — О-ой! — завыла она. — Баба я глупая! Прости меня!
    Все молчали. Стрекалов затих и все смелее начал поглаживать жену по спине, потом ниже спины, словно вокруг никого не было, кроме них двоих.
    — Не плачь, Катя, — говорил он. — Не плачь, милая. Каторгу-то не присудят мне, только поселение…
    — Вы, граф, услышали то, чего хотели, — без особой уверенности сказал Шувалов, обращаясь к Хотеку.
    — А ты в Сибирь за мной поезжай, — советовал Стрекалов. — Ни разу не попрекну, ей-богу! Заведем с тобой коз, станешь пуховые платки вязать. Пропади все пропадом! Лишь ты да я… Слышишь, Катя?
    — Бедный мой! — рыдала она. — Оба вы мои бедные… Что творю-у!..
    Ее душе было тесно в теле, телу — в платье. Шов на спине разошелся, Иван Дмитриевич видел рассекавшую черный шелк белую стрелку, беззащитную жалостную полоску. Хотелось ласково провести по ней пальцем, но при взгляде на Стрекалова сразу вспомнился прутик в банке с вареньем. Или он действительно ничего не понимает? Какая Сибирь, какие козы? Какие, черт побери, пуховые платки? Замок Цилль, вот что его ждет. И что делать? Если горничная сказала правду и он в самом деле провел вчерашнюю ночь в Царском Селе, можно найти свидетелей. А если нет? Одновременно не давала покоя мысль о том человеке, что отнес в Воскресенскую церковь взятый у князя наполеондор.
    Стрекалова теребила волосы мужа. Пальцы ее свободно проходили сквозь упругие завитки: рогов не было.
    Чтобы отвлечься, успокоиться глазом на чем-нибудь постороннем, Иван Дмитриевич посмотрел на кошку. Пушистая, с щегольскими панталончиками на задних лапках, она медленно шла вдоль стены с тем особенным выражением на морде, которое всегда вызывает уважение к этому зверю: кажется, в любую минуту жизни он точно знает, куда направляется и зачем.
    Мяукнув, кошка двинулась к Стрекаловой, пролезла под подол ее платья и зашебуршилась там, внутри, в горячих сумерках. Стало тихо. Иван Дмитриевич отметил, что все, даже Хотек, смотрят, как колышется, чуть елозит по полу оттопыренный кошачьим хвостом край траурной юбки, с такими лицами смотрят, словно это колыхание было итогом и венцом дня, словно ради этого они тут и собрались.
    — Ваше превосходительство, — обиженно и уже без прежнего напора напомнил поручик, — я ведь первый признался!
    — Ты-то уж хоть помолчи, — велел ему Иван Дмитриевич.
    Он подошел к Стрекаловой, тронул ее за плечо:
    — Екатерина… Не знаю, как по батюшке…
    — Федоровна, — строго сказал Стрекалов.
    — Екатерина Федоровна, вы в смерти князя вовсе не виноваты. Ваш супруг лжет.
    — Ты врешь? — Она с надеждой взглянула да мужа.
    — Не-ет, Катя, не надейся…
    — Он обманывает. Но такая ложь требует от человека гораздо больше мужества, чем нужно для того, чтобы совершить убийство.
    Иван Дмитриевич сказал то, что должен был сказать. Жертвующий собой да получит в награду женскую любовь, а мудрый пусть утешится сознанием исполненного долга. Так уж Бог положил, что за отвагу сердца воздается полнее, чем за силу разума, и это правильно, иначе бы мир перестал существовать.
    — Обманывает? — переспросил Хотек. — У вас есть доказательства?
    Сам тон вопроса окончательно убедил Ивана Дмитриевича, что этот человек отнюдь не заинтересован в скорейшей поимке преступника. Лишь в такой двусмысленной ситуации он мог диктовать Шувалову свою волю.
    — Клянусь! Я убил! — опомнившись, выкрикнул Стрекалов.
    — Это неправда, — адресуясь Хотеку, сказал Иван Дмитриевич. — Прошлую ночь господин Стрекалов провел в Царском Селе. Его алиби безупречно. Есть свидетели…
    Поручик решил воспользоваться наступившей паузой.
    — Смотрите! — Он ткнул под нос Хотеку ладонь со следами зубов Ивана Дмитриевича. — Князь укусил меня, когда я зажимал ему рот.
    Там, на вершине жертвенного алтаря, и он, и Стрекалов, может быть, впервые в жизни испытали чувство судьбы и свободы, спускаться оттуда вниз они не хотели. Невидимый, к ним подошел Боев и встал рядом. Три человека, добровольно принесшие себя в жертву во имя любви — к Родине и к женщине, плечом к плечу стояли в центре гостиной, Иван Дмитриевич поглядывал на них с восхищением, но без умиления. Умиление расслабляет, а ему сейчас нужно было иметь твердое сердце.
    — Сумасшедший дом, — обреченно сказал Шувалов. — Давайте, граф, на всякий случай арестуем их обоих.
    — Это ничего не изменит, мой ультиматум остается в силе, — ответил Хотек.
    — Неужели ваш государь одобрит подобные действия? По-моему, вы рискуете…
    — Не беспокойтесь, мне лучше известны мысли моего государя.
    Хотек отошел к сундуку, достал из кармана бумажник с вытисненным на коже золотым габсбургским орлом, из бумажника — ключик-змейку.
    — Вам передал его господин Кобенцель? — спросил Шувалов, чтобы ненавязчиво напомнить, что он мог бы подробно изучить содержание княжеского сундука, однако не сделал этого.
    Кивнув, Хотек вставил ключ в скважину между лепестками розы, но повернуть его не сумел.
    — Наоборот, — простодушно подсказал Иван Дмитриевич. — Бородкой вверх.
    — Ах так? — обернулся к нему Хотек и тут же перевел взгляд на Шувалова. — Значит, вы открывали его без меня?
    — Поверьте…
    — Даже если это простая бестактность, а не политический шпионаж, как я подозреваю, такое любопытство обойдется вам не дешево. Я доложу о нем господину канцлеру Горчакову.
    — Мы лишь хотели попробовать, подходит ли ключ, — опять высунулся Иван Дмитриевич.
    — Марш отсюда! — сдавленным шепотом произнес Шувалов. — Ротмистр, выведите его немедленно! Завтра я с ним разберусь.
    — Вот вы себя и выдали, граф, — усмехнулся Хотек. — Теперь я вижу, что единственный честный человек в вашей компании — этот полицейский.
    — А кого вы оскорбляете в моем лице, вам понятно? — спросил Шувалов.
    — Сравнение неуместно. Я олицетворяю здесь моего государя, а вы своему только служите.
    Певцов опять подступился было к Ивану Дмитриевичу, но поручик, беря с подоконника брошенную туда Шуваловым шашку, многозначительно покачал матово блеснувшим лезвием.
    — Убийца на свободе, — говорил Хотек, — моя собственная жизнь в опасности, и тем больше у меня оснований заявить следующее: если завтра до полудня предъявленные мною требования выполнены не будут, я начинаю готовиться к отъезду из Петербурга.
    Так и не открыв сундук, он положил ключ обратно в бумажник, пересек гостиную и взялся за дверную ручку.
    — Умоляю вас, подождите еще сутки! — попросил Шувалов.
    Так униженно прозвучала эта просьба, что Иван Дмитриевич забыл о своих обидах. Казалось, всемогущий шеф жандармов готов рухнуть на колени перед австрийским послом.
    — Завтра до полудня, — надменно повторил Хотек.
    Багровея, Шувалов рванул на себе ворот мундира. Отлетевший крючок щелкнул, как градинка, по оконному стеклу.
    Хотек решил, что пора уходить, и без того слишком долго наблюдал он этот безобразный спектакль. «Если у беспорядка, — подумал он, — может быть единый центр, как у порядка, то срединная точка должна располагаться здесь, в Миллионной. Дальше, расходящимися кругами — Петербург, Россия. Вот он, вечный российский хаос, о котором покойный Людвиг, бывало, говорил, что такая-де стихия жизни при всех ее неудобствах приближает русских к праосновам бытия, к тем временам, когда дух и материя, свет и тьма, добро и зло существовали нераздельно. Отвратительный хаос, чье движение на запад нужно остановить во что бы то ни стало…»
    Хотек взялся за дверную ручку, но рядом с его длинными, тонкими, желтоватыми пальцами легли короткие и пухлые, как оладьи, пальцы Ивана Дмитриевича.
    — Минуточку, граф.
    Левой рукой придерживая дверь, чтобы не дать послу уйти, правой он выхватил полученное Стрекаловым письмо, развернул и с вызывающей бесцеремонностью поднес к самому лицу Хотека:
    — Узнаете?
    — Что это значит?
    — Мадам была права, — сказал Иван Дмитриевич. — Убийца — вы!
    Он ожидал всего и готов был продолжить, если Хотек в ответ просто пожмет плечами, но у посла, видимо, сдали нервы. Иван Дмитриевич едва успел отдернуть руку с письмом, когда Хотек попытался им завладеть.
    Тихий ангел пролетел над гостиной.
    Внезапно громыхнули по коридору торопливые шаги, вошел шуваловский адъютант. Под мышкой у него была священная книга пророка Магомета.
    — Привез, ваше сиятельство! Можно присягнуть, — громогласно отрапортовал он, с недоумением оглядывая гостиную, где появились новые лица, и не находя среди них Керим-бека.
    Но Шувалов давно забыл о дворнике-татарине.
    — Что вы мне суете?
    — Коран… Для присяги турки возлагают на него сверху две обнаженные сабли.
    — Вы сведете меня с ума! — взвыл Шувалов.
    Он отпихнул растерянно моргавшего адъютанта и шагнул к Хотеку:
    — Ради бога, простите, граф! Сейчас этого мерзавца увезут в больницу для умалишенных.
    Попытавшись ухватить письмо, Хотек тем самым выдал себя, о чем и хотел сказать Иван Дмитриевич, но не сумел даже рта раскрыть — Стрекалова с налету прижала его к стене. Дурманяще пахнуло горячим женским потом, духами. Поцеловать хочет? Увы! Ее рука шарила по пиджаку, нащупывая карман, оттянутый скляночкой с грибами. «Револьвер ищет, — сообразил Иван Дмитриевич. — Хотека застрелить…» Все произошло так стремительно, что никто ничего не понял, не успел понять да и не мог. Выдернув скляночку, Стрекалова потрясенно уставилась на свой трофей, будто кто-то посторонний показывал ей этот предмет, а она не могла догадаться о его назначении. Пальцы железной хваткой стискивали стеклянные бока, и лишь указательный бестолково скребся по крышке — одинокий, беспомощный, упорно пытался нащупать спусковой крючок. Когда он успокоился, Стрекалова с протяжным полувздохом-полувоплем вскинула руку и с силой шарахнула скляночку себе под ноги. Дробью сыпанули осколки, брызги рассола, марая мебель и обои, рассеялись по стенам, на полу растеклась коричневая лужица с битым стеклом и жалкой горкой осклизлых черно-рыжих комочков.

2

    — Эх, милая, ну почему было с самого начала не рассказать мне все толком, по порядку?
    В памяти звучали ее слова, сказанные уже несколько часов назад: «Людвигу прочили место посла… Граф приставил своих людей к Людвигу, потому что боялся и ненавидел его… Граф хотел опорочить Людвига, выставить его развратником, игроком, пьяницей…»
    — Я ведь, голубушка, — говорил Иван Дмитриевич, — не сразу понял, какого именно графа вы имеете в виду. Сначала думал, что…
    Он благоразумно не стал произносить вслух фамилию Шувалова, но повернулся к нему, когда тот спросил:
    — Господин Путилин, нам всем хотелось бы знать, на чем основано ваше обвинение.
    — Логика, ваше сиятельство, самая элементарная. В основу ее я положил то обстоятельство, что за домом фон Аренсберга была установлена слежка.
    — Откуда вам известно? — удивился Шувалов.
    — От ротмистра Певцова. Он, правда, отказался объяснить мне, чьи люди следили за покойным князем, но я сумел самостоятельно проникнуть в эту тайну. Это были люди графа Хотека, не так ли?
    Шувалов нахмурился.
    — А это кто вам сообщил?
    — Госпожа Стрекалова. Проанализировав кое-что из сказанного ею, я пришел к выводу, что в Вене, в тамошнем Министерстве иностранных дел, фон Аренсберга прочили на место посла в России, то есть на место Хотека. Тот, однако, уходить в отставку не хотел, и чтобы опорочить конкурента, собирал компрометирующее досье по фактам его частной жизни. Набор банальный, но беспроигрышный: карты, вино, женщины. Хотек подкупил княжеского швейцара, требуя от него письменных доносов на хозяина, посылал верного человека шпионить за домом, где мы сейчас находимся, — завершил Иван Дмитриевич первую часть своих рассуждений.
    Теперь-то он понимал, что жандармы тут ни при чем, хотя они знали об этом соперничестве и докладывали, видимо, канцлеру Горчакову, чтобы тот решил, кого ему приятнее будет видеть в роли австрийского посла в России — Хотека или фон Аренсберга. В зависимости от того, кому будет отдано предпочтение, Шувалов, надо полагать, и должен был помочь одному из этих двоих свалить другого. Вот она, государственная тайна, которую пытался скрыть Певцов!
    — Не так давно, — продолжал Иван Дмитриевич, обращаясь уже не к Шувалову, а к Хотеку, — вы, граф, узнали о существовании госпожи Стрекаловой, и вам пришла мысль использовать ее в своей интриге. Вы отправили анонимное письмо господину Стрекалову, чтобы спровоцировать скандал и дуэль между обманутым мужем и вашим конкурентом. «Тогда уж, — рассуждали вы, — фон Аренсбергу послом точно не быть!» Итак, отправили вы это письмо, подождали, но, увы, никакого эффекта. Вы подумали, что господин Стрекалов просто струсил, и, наконец, решились на крайнее средство: сегодня ночью ваши люди задушили бедного князя, имевшего несчастье составить вам конкуренцию на дипломатическом поприще.
    Разумеется, во время этого монолога Хотек тоже не оставался безгласен. Поначалу, впрочем, недооценив опасность, он лишь криво усмехался и напоминал Шувалову про психиатрическую лечебницу, куда следует поместить этого сыщика, затем угрожающим тоном стал спрашивать, достаточно ли ясно присутствующие осознают, на кого всей своей чудовищной тяжестью ложатся оскорбления, нанесенные полномочному представителю императора Франца-Иосифа. Ответом было молчание. В ярости Хотек вскочил и предпринял отчаянную попытку прорваться к выходу. Это ему не удалось, тогда он принялся кричать, замахнулся на Ивана Дмитриевича тростью, но после того, как трость у него отобрали, весь как-то съежился, присмирел и затих в уголке дивана.
    — Ключ от парадного, — обращаясь к нему, говорил Иван Дмитриевич, — вы давным-давно взяли на время у подкупленного вами княжеского швейцара и по образцу заказали такой же. Да и слухи о том, что убийство носит политический характер, тоже ваших рук дело. Вы же их и распускали, граф.
    — Каким образом? — хрипло выдавил из себя Хотек.
    — Вчера вечером, когда князь был еще жив, ваши люди ходили по трактирам и рассказывали о его смерти. Одновременно вы пустили слух о том, будто бы на вас тоже совершено покушение. Что же касается косушки из-под водки, которую я обнаружил на подоконнике, ваши люди оставили ее там с прямо противоположной целью внушить следствию, будто в доме побывали бродяги, уголовные. Они-то, мол, и наполеондоры украли.
    — Для чего и то и другое? — засомневался Шувалов. — По-моему, или политика, или уголовщина. Зачем же и то и это?
    — Расчет был, — пояснил Иван Дмитриевич, — что политическим убийством будут заниматься жандармы, уголовным — полиция, и при нашей, что греха таить, взаимной антипатии мы начнем ставить палки в колеса друг другу.
    Он вновь перевел взгляд на Хотека.
    — А чтобы не так мучила совесть, вы решили обратить свое преступление на пользу отечеству и добиться запрета на деятельность «Славянского комитета». Прочие ваши требования выставлены были для того, чтобы снять их, если будет удовлетворено главное.
    Иван Дмитриевич сделал паузу и закончил:
    — Осмелюсь предположить, что вы оправдывали себя известным латинским изречением: «Благо всех — вот высшая справедливость». Избавляясь от соперника, вы, может быть, воображали, будто тем самым работаете на благо империи. Должен вас огорчить, граф. Это изречение истинно лишь в том случае, когда человек, преступным путем добивающийся общего блага, сам не входит в число тех, кому его поступок пойдет на пользу.
    Слушая последние пункты обвинения, Хотек с жалкой иронией еще пытался кривить непослушные губы, но взгляд его постепенно стекленел, бессмысленно выкаченные глаза неотрывно смотрели в одну точку на пустой стене.
    — Признайтесь, ведь это ваш почерк, — сказал Иван Дмитриевич, показывая ему полученное Стрекаловым письмо.
    Хотек дернулся и предпринял вторую попытку завладеть письмом. Она оказалась безуспешной, как и предыдущая, зато окончательно доказала, что эта бумага написана его рукой.
    Пудра слиплась чешуйками на влажном от холодного пота лице австрийского посла. Как у золотушного младенца, шелушились лоб, щеки, подбородок. Не сумев схватить письмо, он пошатнулся и рухнул обратно на диван. Язык ему не повиновался, шепелявое бульканье вырывалось изо рта.
    — Ваше сиятельство, вам понадобится моя помощь при составлении итогового доклада государю? — спросил Иван Дмитриевич у Шувалова.
    — А? — очнулся тот.
    — Он писал это письмо! Он! — торжествовал Певцов. — Я его депешу на телеграфе видел. Один почерк, ваше сиятельство!
    Иван Дмитриевич почувствовал, как Шувалов из последних сил пытается ввести в рамки приличий переполняющее его непристойное ликование. Бездна, зиявшая перед ним совсем недавно, вдруг выворотилась наизнанку, вздулась горой. Он стоял на ее вершине, победно глядя на оставшегося далеко внизу, маленького и уже нестрашного Хотека.
    — В Европе-то узнают. А? — негромко сказал Шувалов и первый, отбросив условности, расхохотался.
    Тут же всех словно прорвало. Шуваловский адъютант запрокинул голову, в горле у него плескалась серебряная водичка. Поручик от возбуждения приплясывал на месте. Певцов, смеясь, игриво подталкивал Ивана Дмитриевича плечиком, подмигивал: дескать, чего в нашем деле не бывает! Забудем, дружище… Стрекалов, и тот хихикнул, чтобы не отстать от других, только его жена не присоединилась к общему веселью, а сам Иван Дмитриевич отчужденно помалкивал. Если верно, что о достоинствах мужчины нужно судить по женщине, которая его любит, в данном случае — по Стрекаловой, то не настолько плох был покойный князь, чтобы устраивать этот дикий карнавал над его гробом.
    Очевидно, Шувалову тоже сделалось неловко. Он поднял руку:
    — Прошу внимания!
    — Внимание, господа! Внимание! — подхватил Певцов.
    — Обращаюсь ко всем присутствующим без исключения, — объявил Шувалов, обводя взглядом гостиную. — Всем вам настоятельно советую молчать о том, что вы здесь узнали. Это тайна, затрагивающая интересы России. Разгласившие ее будут арестованы по обвинению в государственной измене.
    «Ага, — прикинул Иван Дмитриевич, — недурно получается! Можно ведь шантажировать не только Хотека, но и австрийское правительство, и, глядишь, самого Франца-Иосифа. Посол-убийца! Позор на всю Европу, скандал…»
    — А я всем расскажу! — со слезами в голосе заявила Стрекалова. — С какой стати я должна скрывать правду? Пусть все знают, кто убийца!
    Шувалов многозначительно посмотрел на нее, но она, топая ногой, продолжала выкрикивать:
    — Расскажу! Расскажу! Делайте со мной, что хотите, я не боюсь!
    — И я, и я! — поддержал ее Стрекалов. — Слышишь, Катя?
    — Вы меня поняли, господа, — не обращая на них внимания, не повышая голоса, подытожил Шувалов, — повторять не собираюсь. Кому не понятно, с тем будем разговаривать в другом месте. Ротмистр! — обернулся он к Певцову. — Эту публику гнать отсюда.
    — Слушаюсь, ваше сиятельство!
    — Как это, — изумился поручик, — гнать?
    — В шею, — сказал Шувалов.
    Поручик, все еще сжимавший в руке обнаженную шашку, решил наконец ввести ее в ножны, но пальцы дрожали, он никак не мог попасть клинком в щель, пока Стрекалов не пришел ему на помощь.
    — Айда, брат, — приобняв его, вздохнул поручик. — Не нужны мы им.
    — Катя, где твое пальто? — заботливо, но вместе с тем строго, как положено главе семьи, спросил Стрекалов.
    Не дождавшись ответа, он прошагал в спальню, взял с кресла дульет жены, вернулся к ней и за руку потянул ее к выходу. Она повиновалась неохотно, как ребенок, который хочет остаться там, откуда уводят. Осколки разбитой скляночки захрустели под ее башмаками, чавкнуло грибное месиво. В последний раз плеснул у порога траурный подол, унеслась во тьму белая стрелка — разлезшийся шов на спине.
    На Ивана Дмитриевича она даже не оглянулась, и Стрекалов, когда закрывал за собой дверь гостиной, вполне равнодушно скользнул по нему взглядом. Обломив свои рога о собственную грудь, он гордо нес полегчавшую голову, вел жену за руку, и она не отнимала руки. Да и поручик, хотя недавно готов был ради Ивана Дмитриевича из рая в ад перебежать, на прощанье не сказал ему ни слова.

ГЛАВА 11
ВСЕ РАЗОЧАРОВАНЫ

1

    Кобенцель вернулся к себе в кабинет, растолкав по дороге задремавшего швейцара. Дневная суета улеглась. Лакеи спали кто где, советники разъехались по домам. Тихо, голос капеллана тоже умолк. В тишине, в пустоте слышнее делалось, как при особенно сильных порывах ветра скребутся по стеклам голые ветви деревьев. Чтобы не клонило в сон, Кобенцель решил выпить чашечку кофе, но не нашел никого, способного исполнить это его желание. С трудом удалось разыскать дежурного курьера, прикорнувшего на диванчике рядом с гробом Людвига. Кобенцель приказал ему отправиться на квартиру к Хотеку, узнать, не поехал ли тот из Миллионной прямо домой. Через полчаса курьер возвратился и доложил, что нет, не приезжал, жена уже беспокоится. Кобенцель еще покружил по зале, стараясь держаться подальше от гроба, наконец понял, что дольше он просто не выдержит этой неизвестности. Почему, собственно, ему нельзя отправиться в Миллионную? В конце концов, как друг покойного, он имеет право знать все обстоятельства его смерти. Так и сказать Шувалову с Хотеком, если те будут недовольны визитом. Субординация? Черт с ней! Какая может быть субординация во втором часу пополуночи! Разве не естественно, что он встревожен? Хотека до сих пор нет, хотя обещал скоро быть в посольстве. Да, с ним казачий конвой, но в эту сумасшедшую ночь всякое может приключиться.
    Кобенцель пошел сказать кучеру, чтобы подавал экипаж, однако найти его не смог. Он хотел позвать на помощь курьера, который только что ездил на квартиру к Хотеку, но тот уже предусмотрительно перебрался куда-то с диванчика, где его однажды застали, и лег в другом месте. Где, неизвестно.
    Одеваясь, Кобенцель прикинул расстояние до дома Людвига. Не так уж далеко, и нет опасности разминуться с Хотеком — дорога одна. Он открыл ящик стола, положил в карман миниатюрный французский пистолет — на тот случай, если нападет Ванька Пупырь. Подвиги этого бандита вызывали в Петербурге столько слухов, что обсуждать их не считалось зазорным и в светских гостиных. Авось при встрече с ним палец не откажется взвести и спустить курок. Пальнуть хотя бы в воздух… Мертвая тишина царила вокруг. Как по заколдованному замку, чья хозяйка уколола себе палец веретеном, Кобенцель прошел из кабинета к парад-ному, спустился по ступеням и бодро зашагал в сторону Миллионной.

2

    Иван Дмитриевич охотился за ним с Рождества, но вблизи видел только однажды, когда тот спустил шлюпку на растяпу Сыча. Это был приземистый малый, необычайно широкий в груди, с длинными руками, короткими ногами и совершенно без шеи. Выходя на промысел, он обычно повязывал голову платком, и в тот раз поверх него удалось рассмотреть лишь глаза — маленькие, гнусно-синие, свиные. На волка он походил меньше всего. Человек, способный обернуться серым братом, должен быть поджарым, желтоглазым, хищным во взгляде и в повадках. Иван Дмитриевич подозревал, что Пупырь нарочно распускает про себя такие слухи, дабы его не узнавали на улицах. Как рассказывали те, кто от него пострадал, они боялись оборотня с бесшумной походкой, а Пупырь приближался к ним, громко топая. Этакая колода с ручищами ниже колен.
    Лет пять назад он был арестован за убийство солдата у казенных винных магазинов, сидел в остроге, бежал и зимой объявился в столице. Но ни Иван Дмитриевич, ни его агенты не знали, что Пупырь, поднакопив деньжат, собирался переехать на постоянное жительство в город Ригу и открыть там трактир с русской кухней. Откуда-то ему было известно, что таким трактирам покровительствует рижский полицмейстер, считавший, будто подобные заведения служат государственной пользе, способствуют единству империи. Денег для осуществления этого плана требовалось много — и на трактир, и на то, чтобы подкупить писарей и получить паспорт, но ограбить чей-нибудь дом или лавку Пупырь не решался: в одиночку трудно, а связываться с кем-то он не хотел, промышлял на улицах. Однако сорванные с прохожих шубы и шапки сбывать становилось все хлопотнее. То ли дело золото, камешки. Любой ювелир купит и не спросит, где взял.
    Последние дни, зная, что Иван Дмитриевич оставил все дела и охотится только за ним, Пупырь на промысел не выходил, почти безотлучно сидел у своей сожительницы, тощенькой, безгрудой и безответной прачки Глаши. У нее он хранил награбленное добро, здесь отсыпался после бессонных ночей.
    Глаша жила в дровяном подвале, за рубль в месяц снимала угол с вентиляционным окошком, отгороженный от поленниц дощатой переборкой. Пупыря она приветила, ничего о нем не зная, в декабре, в лютые морозы, когда тот, ободранный и синий, с ушами в коросте, попросился переночевать в прачечной, у котлов. Привела к себе, накормила, обогрела из жалости. Думала, бедолага какой. А оказалось вон что: душегуб. Какая с душегубом любовь? Сережки серебряные подарил, так Глаша их в сортире утопила. И ворованных платков у него не брала. Даже спать ложилась на полу, отдельно. Пупырь вселял ужас. Собаки и те, завидя его, поджимали хвосты. «У меня волчий запах», — говорил он. Волос он не имел ни на лице, ни на теле, но шкура у него была такая толстая, что клопы не прокусывали. По ночам, лежа без сна, Глаша плакала и молилась, чтобы этот дьявол не вернулся. Душегуб окаянный! Страшно было с ним жить, но выгнать — еще страшнее. Убьет! А при одной мысли, что можно донести в полицию, отнимался язык: убежит с каторги и опять же убьет. Даже подругам в прачечной ничего не рассказывала, боялась.
    Иногда, поев, он ей что-то говорил про город Ригу, где живут немцы и чухна, тоже аккуратный народец, а какие русские там есть, все чисто живут, не как Глаша, полы метут каждый день, у всех половики войлочные, и трясут их в особых местах, не где попало. Он вообще любил чистоту и Глашу попрекал, что грязно живет. На веревке у него всегда сохли три тряпочки: одна для рук, другая для чашек, третья еще для чего-то, и не дай Бог перепутать. От этих тряпочек совсем уж накатывала безысходная тоска, самой хотелось завыть по-волчьи.
    Все последние ночи Пупырь никуда не ходил, лежал на койке с открытыми глазами, выспавшись за день, и время от времени принимался петь про какого-то батальонного командира, который был «ой начальник, командир» и «не спал, не дремал, батальон свой обучал». Иногда вставал и докрасна калил железную печурку, после чего снимал рубаху, сидел голый. За полночь возвращаясь домой, Глаша слышала его запах, от которого кисло и мерзко делалось во рту. Одно хорошо, что любовь у них кончилась. Пупырю не шибко-то нужна была бабья любовь.
    — Тебя, Аглая, — говорил он, когда Глаша приходила из прачечной, — не в гробу схоронят, а в корыте. А заместо креста валек воткнут.
    При этом ей всякий раз становилось не по себе: глядишь, и впрямь креста на могилу не сколотят за то, что приютила этого сатану.
    Несколько дней Глаша не была у себя в подвале, ночевала в прачечной, на гладильном столе, и как-то под утро, вдруг проснувшись, решила: будь что будет, пойду в полицию.
    Она знала, к кому идти.
    Недели три назад Пупырь, потаскав Глашу за волосы, чтобы не упрямилась, напялил на нее чью-то беличью шубу, самую первую его добычу, которую так и не удалось продать, заставил повязать сорванный с какой-то купчихи пуховый платок и силком выволок на Нев-ский — гулять, как все люди гуляют. Глаша шла с ним под ручку, ног не чуя под собой от стыда и страха. В каждой встречной барыне мерещилась хозяйка шубы или платка. Пупырь важно вышагивал рядом в своем лаковом раздвижном цилиндре, в шинели с меховым воротником и орлеными пуговицами — настоящий барин. Время от времени он кланялся кому-нибудь из прохожих. Некоторые смотрели на него удивленно, а некоторые, думая, что не признали знакомого, и стыдясь этого, с преувеличенной вежливостью отвечали на поклон, брали под козырек, приподнимали шляпы. Шли чинно, Пупырь опять молол что-то про город Ригу, про то, будто он государю человек полезный, шубы ворует не просто так, а для будущей государственной пользы. Гуляючи, встретили человека с длинными бакенбардами, видными даже со спины. «Над сыщиками начальник, — сказал Пупырь. — Меня ловит, крымза. Да хрен поймает!»
    Рано утром, от собственного плача проснувшись на гладильном столе, Глаша твердо решила сегодня же идти в полицию, искать этого, с бакенбардами. Будь что будет… Но день миновал, и никуда-то она не пошла. Оправдывалась перед собой, что вот приведет полицейских, а Пупыря нет: ушел, не дождавшись ее, и все свое добро унес. Как тогда докажешь им, что не обманула? Ее же и схватят, поведут в тюрьму. Глаша так ясно представляла эту картину, столько раз в облаках горячего пара повторяла, разговаривая сама с собой, что нет его, сбежал, ирод, что к вечеру поверила: так оно и есть. Домой летела как на крыльях. Спустилась в подвал, и точно: избушка на клюшке. С бьющимся сердцем она пошарила под рогожкой, куда клали ключ, отщелкнула замок. Пусто! Бросилась к полкам и завыла от бессилия, от напрасной надежды, которая, как пузырь у рыбы, мгновенно раздулась в груди, отрывая сердце от тела, тело — от земли, и лопнула. Все рубахи Пупыря, ею стиранные, все подштанники, все шейные и носовые платки аккуратными стопками лежали на досках. Сунулась в тайник среди поленниц — оттуда пахнуло траченым мехом. Вся добыча здесь, значит, еще придет.
    Глаша зачерпнула из ведра воды, попила, лязгая зубами о край ковша и тоненько подвывая от безнадежности. Холод прошел по горлу, и стало спокойнее. Она заглянула в то место, где Пупырь хранил свою гирьку на цепочке. Тетрадь с кулинарными рецептами для будущего трактира лежала там, но гирьки не было. Глаша почувствовала, как у нее слабеют ноги. Если он сегодня еще кого-нибудь загубит, это ей не простится. Нет, не простится! Не отмолишь греха…
    Она выбежала на улицу, и ее захлестнуло снежным неводком. В домах гасли огни, лишь окна подъездов желтыми переборчатыми колодцами стояли в темноте.

3

    Кучер князя фон Аренсберга объяснил подробно и даже нарисовал на салфетке: за трактиром свернуть в подворотню, там будет флигель в два этажа, подняться наверх… Но Левицкий, которому поручено было привести в Миллионную бывшего княжеского лакея Федора, дома его не застал. С полчаса он побродил около, плюнул и поехал к приятелю, где на фанты играл с девицами в карты, лишь изредка, в силу привычки, передергивая. Напоследок он пару раз нарочно проиграл. Вначале его приговорили к сидению на бутылке из-под шампанского, потом велели изобразить греческого оратора Демосфена, то есть произнести похвальную речь хозяйке дома, предварительно положив в рот горсть подсолнухов. Левицкий справился с тем и с другим и в начале одиннадцатого часа вновь поехал за Федором. Но конура по-прежнему была пуста, дверь на замке.
    Пощелкивая подсолнухи, которые он, произнеся речь, выплюнул себе в карман, Левицкий вышел во двор. Становилось холодно, ветер пронизывал до костей. Махнув рукой, он решительно дошагал до подворотни, постоял там, хотел уже кликнуть проезжавшего мимо извозчика, однако в последний момент все-таки не дал себе воли. Уходить, не исполнив поручения, было опасно. Иван Дмитриевич мог и не спустить, перед ним так просто не оправдаешься.
    Левицкий знал, что его тайный начальник беспощаден к шулерам. Один вид карты с незаметным, иголочкой нанесенным крапом приводил Ивана Дмитриевича в бешенство, но для Левицкого делалось исключение, поскольку такими картами он игрывал и в Яхт-клубе, с аристократами, видевшими в нем потомка польских королей. Иван Дмитриевич считал, что понесенные его титулованными партнерами убытки для них даже полезны, как кровопускание в лечебных целях, и смотрел сквозь пальцы. Впрочем, в любой момент он мог и совсем отнять руку от лица, так что гневить его Левицкий остерегался. Нужно было терпеть и ждать, ничего не поделаешь.
    Поглядывая по сторонам, не идет ли этот чертов лакей, чьи приметы тоже были описаны кучером, Левицкий решил подождать до одиннадцати и тогда уж уходить. В одиннадцать он назначил себе срок до четверти двенадцатого, потом — до половины, потом — до трех четвертей, по за двадцать минут до полуночи не выдержал и отправился в Яхт-клуб.
    Там жарко пылали люстры, за столами шла игра. Продрогнув, Левицкий выпил в буфете подогретого вина, и здесь к нему подошел приятель фон Аренсберга, австрийский барон Гогенбрюк, вместе с которым князь частенько ездил стрелять уток.
    На самом деле он был такой же барон, как Левицкий — польский принц. Оба они друг про друга это знали, но помалкивали.
    — Послушайте, — затягиваясь сигаркой, спросил Гогенбрюк, — не вы ли вчера провожали князя домой?
    — Я только вывел его на улицу и посадил на извозчика, — ответил Левицкий.
    — И вернулись обратно?
    — Нет, поехал на другом извозчике.
    — Что сказал вам князь на прощанье?
    — Не помню. Ничего особенного.
    — Прошу вас, вспомните. Возможно, это были его последние слова.
    Левицкий задумался:
    — Он сказал… Кажется, он сказал, что нужно было на первый абцуг положить червовую десятку.
    Грузный офицер в синем жандармском мундире неслышно выплыл откуда-то из-за спины — подполковник Фок, так он представился. Втроем прошли к свободному столу под зеленым сукном, где к ним присоединился еще один голубой офицер, помоложе. Фок велел принести шампанского и две колоды карт, но приступать к игре не торопился. С этими господами нужно было держать ухо востро, Левицкий счел за лучшее сегодня казенных колод не подменять. Разговор вязался вокруг смерти фон Аренсберга в связи с нынешней политической ситуацией в Европе. Как и Шувалов, Фок подозревал в убийстве князя польских заговорщиков.
    — Я вспоминаю, — сказал Гогенбрюк, — слова, сказанные Фридрихом Великим об одном шляхтиче. За точность не ручаюсь, но смысл тот, что этот шляхтич способен на любую подлость, чтобы получить десять червонцев, которые он затем выкинет за окно.
    — Полякам выгодно поссорить нашего государя с Францем-Иосифом, — говорил Фок. — Если начнется война, под шумок они надеются возродить Речь Посполиту.
    Другой офицер молча тасовал карты, но сдавать почему-то не спешил.
    — Да, — согласился Левицкий, — в польском обществе есть такие безответственные элементы, хотя в огромном большинстве…
    — И все же, — перебил его Фок, — давайте на минуту вообразим, что Польша вновь обрела независимость.
    — Это невозможно, — сказал Левицкий.
    — Но если бы так… Есть у вас шансы занять польский престол?
    — Ну, — польщенно улыбнулся Левицкий, — не знаю. Трудно предугадать.
    — Но хоть малейшее?
    — Пожалуй.
    Левицкий отобрал у офицера колоду и с непринужденным величием, подобающим претенденту на престол, сдал карты, взял свои, по привычке развернул их узким шулерским веером:
    — Ну-с, господа…
    Никто из его партнеров к картам, однако, не притронулся.

4

    Однажды во время гулянья на Крестовом острове (неподалеку, кстати, от Яхт-клуба), в ярмарочном балагане, куда Иван Дмитриевич зашел с сыном Ванечкой, он видел женщину-гидру о трех головах. Делалось это просто. В полумраке натягивалась на помосте черная материя, перед ней лицом к публике стояла грудастая мамзель в позолоченном трико, а над ее плечами, справа и слева, сквозь прорези в ткани две другие девицы выставляли свои мордашки. Получалась гидра.
    В те часы, что Иван Дмитриевич провел в доме фон Аренсберга, нет-нет да и вспоминалось это балаганное чудище. На невидимом теле убийцы весь день отрастали фальшивые головы. Они шевелились, корчили рожи, подмигивали, но настоящая вместе с телом терялась во мраке. Правда, принесенный Сычом золотой наполеондор отбрасывал на нее тоненький, хрупкий лучик света. Кое-что можно было уже разглядеть.
    Иван Дмитриевич с учтивым поклоном вернул Хотеку трость. Тот вцепился в нее, но замахнуться не хватило сил, и язык по-прежнему не слушался. Яростно мыча, посол двигал из стороны в сторону плотно сжатыми бескровными старческими губами. Казалось, он старательно высасывает из пересохшего рта остатки слюны, чтобы выплюнуть их в лицо Ивану Дмитриевичу.
    — Как себя чувствуете, граф? — участливо осведомился Шувалов. — Не позвать ли врача?
    Хотек с силой стукнул концом трости в пол — раз, другой. Половица, в которую он бил, проходила под ножками рояля, глухое гудение рояльных струн наполнило гостиную.
    Иван Дмитриевич смотрел на него с тревогой: неужели удар хватил?
    — Ничего, — спокойно продолжал Шувалов. — Сейчас поедете домой. Ляжете в постель, успокоитесь. Очень рекомендую горячую ножную ванну. А завтра поговорим. Если будете здоровы, завтра до полудня жду вас у себя.
    Хотек опять замычал что-то нечленораздельное, но уже не яростно, а уныло и жутко, как теленок у ворот бойни, учуявший запах крови своих собратьев.
    — Встретимся, как вы и предполагали, — сказал Шувалов. — Завтра до полудня. Только теперь уж вы, граф, ко мне пожалуете.
    И повторил с наслаждением:
    — Завтра до полудня.
    — По-моему, — вмешался Певцов, — казачий конвой ему совершенно не нужен.
    Все это время он крутился возле Хотека, как шакал возле мертвого льва, склонялся над ним, разглядывал сложенные на верху трости желтые сухие руки. «След укуса ищет», — сообразил Иван Дмитриевич.
    — Вы правы, ротмистр, — весело согласился Шувалов. — Бояться некого. Разве что призрак покойного решит отомстить своему убийце. Но тут уж и казаки не помогут.
    — Я скажу есаулу, — вызвался Певцов.
    — Да, пусть остаются здесь.
    По знаку Шувалова его адъютант с Рукавишниковым цепко, хотя и почтительно взяли Хотека под мышки, подняли с дивана и повели на улицу. Посол упирался больше из приличия. В карету он сел охотно. Дверца захлопнулась, кучер взмахнул кнутом. Стоя у окна, Иван Дмитриевич не без удовольствия проследил, как двуглавый габсбургский орел, украшавший посольскую карету, покосился, выпрямился и, переваливаясь по-утиному с крыла на крыло, подбито заковылял вдоль по Миллионной. Блеснули золотые перья, короны на головах, и пропали в темноте.
    — Ну-с, господин Путилин, — улыбнулся Шувалов, — австрийского ордена вам теперь не видать. Если имеете Анну, я буду ходатайствовать о Святом Владимире.
    — У меня нет Анны.
    — Не огорчайтесь, будет. И Владимир тоже будет, дайте срок. Ведь с вашей сдачи мы получили на руки козырного туза. Посол-убийца! Надо же, а? Каков гусь! Вы, я думаю, не вполне понимаете, что это нам сулит. Удача колоссальная! Предвкушаю, с какими чувствами государь завтра утром прочтет мой доклад. Руки чешутся написать поскорее…
    Несколькими штрихами Шувалов обрисовал такую перспективу: Францу-Иосифу обещано будет покрыть все дело забвением, не позорить его дипломатов, и России обеспечена поддержка Вены по всем направлениям внешней политики, даже на Балканах.
    Дослушав, Иван Дмитриевич спросил:
    — Выходит, убийство князя нам на пользу?
    — Конечно, конечно, — подтвердил Шувалов. — В чем вся и штука.
    — А допустим, ваше сиятельство, что вы заранее узнали о замыслах убийцы. Помешали бы ему?
    — Как вы смеете задавать его сиятельству такие вопросы? — возмутился Певцов.
    — Не горячитесь, ротмистр, — миролюбиво сказал Шувалов. — Мой адъютант еще не вернулся, мы здесь втроем, а сегодня такая ночь, что на десять минут можно и без чинов. Я, господин Путилин, отвечу честно: не знаю. Этот ваш вопрос, он ведь — из роковых. Не правда ли? Теоретически отвечать на подобные вопросы вообще не имеет смысла. В теории человек думает, что должен поступить так-то, а доходит до дела, и он поступает наоборот. Тут уж кому как Бог в сердце вложит…
    — Но, во всяком случае, теперь вы намерены утаить от публики имя убийцы?
    Шувалов поморщился:
    — Я же объяснил вам ваш план. Вы не поняли?
    — Превосходный план, — согласился Иван Дмитриевич, — но убийство иностранного военного атташе не может остаться нераскрытым. Кого вы думаете назначить на место преступника?
    Шувалов расстроился, как ребенок, у которого отняли новую игрушку:
    — Да-а, я как-то упустил из виду…
    — Кого-нибудь найдем, — сказал Певцов. — Вон трое уже сами напрашивались.
    — Верно, — приободрился Шувалов. — Кого-нибудь непременно найдем.
    — Я найду, — пообещал Певцов.
    — И будете подполковник. Я, ротмистр, не отказываюсь от своих слов.
    «Счастливчик!» — с завистью подумал Иван Дмитриевич. Почему-то государственная польза в любой ситуации неизменно совпадала с его, Певцова, личной выгодой. Поднимаясь к подполковничьему чину, он уверенно вел за собой Россию к вершинам славы и могущества. У Боева, у поручика, у самого Ивана Дмитриевича все получалось как раз наоборот.
    — Но нам ни к чему свидетели, — напомнил Певцов. — Этого сумасшедшего поручика надо бы из гвардии убрать, отправить в какой-нибудь отдаленный гарнизон. А Стрекаловых так припугнем, что пикнуть не посмеют.
    Он оценивающим взглядом смерил Ивана Дмитриевича, как бы прикидывая, что с ним-то делать, но не высказал на этот счет никаких соображений.
    Шувалов молчал. Видимо, его мучили сомнения.
    Вдруг Певцова осенило:
    — Ваше сиятельство, зачем лишние сложности? Подставной убийца уже есть!
    — Кто именно?
    — Да этот Фигаро! Княжеский камердинер… Украл портсигар, вот и улика. Он у нас не отвертится!
    — Но если будет судебный процесс, Вена сможет на него сослаться, — резонно возразил Шувалов. — Там тоже не дураки сидят. Скажут нам: о чем речь, господа, если убийца найден и осужден? От них мы тогда ничего не добьемся.
    — С процессом не следует спешить. Вначале докажем вину Хотека и предложим австрийцам подписать все необходимые соглашения в обмен на сохранение тайны, потом вынесем дело на суд.
    — Хотите засудить невинного? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Воровать тоже нехорошо, — сказал Шувалов. — Посидит немного, мы его подведем под амнистию. Дадим денег, пускай землю пашет где-нибудь в Сибири! Вон морда-то какая! Разъелся тут…
    — Да! — спохватился Певцов. — Отдайте-ка то письмо.
    — Какое? — Иван Дмитриевич притворился, будто не понимает.
    — Которое Хотек послал Стрекалову.
    — Ах это… Зачем оно вам?
    — Снимем копию и пошлем Францу-Иосифу, — объяснил Шувалов. — Пусть почитает.
    — Ваше сиятельство, суть в том… Видите ли… Короче, я еще не вполне убежден, что именно Хотек задушил князя.
    — То есть как? — опешил Шувалов.
    — Это предположение. Догадка… Есть и контрдоводы.
    — Не важно, — вмешался Певцов. — С такой уликой мы докажем что угодно. Давайте его сюда, это письмо.
    Иван Дмитриевич отступил ближе к двери. Дело принимало неожиданный оборот. Что они задумали? Всю Европу одурачить? Не выйдет. Вверх-то соколом, а вниз — осиновым колом, как Хотек. Да и рыжего Фигаро тоже было жаль. Малый, поди, сохи в глаза не видывал. Пропадет в Сибири…
    — Где письмо? — напирал Певцов.
    — Послушайте меня, ваше сиятельство! Признаюсь, я обвинил Хотека, чтобы он взял назад свой ультиматум. Ведь что-то же надо было делать! Честь России…
    — Отдавайте письмо! — заорал Певцов.
    — Умоляю, выслушайте меня! — быстро заговорил Иван Дмитриевич, прижимая рукой карман, где лежало злополучное письмо. — Я уже напал на след настоящего убийцы, но чтобы схватить его, нужно время. День, может быть, или два, а Хотек дал вам сроку завтра до полудня. Что оставалось делать? Я же не о себе думал!
    — Не о себе? — взвился Певцов. — А сколько ты хочешь содрать с Хотека за это письмо? Тысяч десять?
    — Господи! — чуть не плача, сказал Иван Дмитриевич. — Да я его хоть сейчас порву. На ваших глазах.
    — Только попробуйте! — пригрозил Шувалов.
    — Опомнитесь, ваше сиятельство! Что вы делаете? Не берите пример с Хотека, вы видели, чем это кончается. Клянусь, я найду убийцу!
    — Вы будете молчать, — медленно проговорил Шувалов. — И получите Анну. С бантом. Ваш убийца нам ни к чему. Нам нужен Хотек. Поняли? И отдайте письмо.
    Иван Дмитриевич оглянулся: в гостиную входили Рукавишников с адъютантом, за ними — незнакомый жандармский подполковник.
    — Фок? — удивился Шувалов. — Что случилось?
    Тот подошел к нему, о чем-то зашептал. Иван Дмитриевич расслышал: «Похоже, вы были правы…»
    — И где он? — спросил Шувалов.
    — У подъезда в карете, — ответил Фок. — С ним капитан Лундин.
    — Рукавишников! Не выпускать! — приказал Певцов, заметив, что Иван Дмитриевич осторожно пятится к выходу.
    Путь на улицу был отрезан, синие мундиры окружали со всех сторон: генерал, унтер-офицер и три офицера. Певцов приближался. Иван Дмитриевич сделал то, что пытался сделать Стрекалов, — как бы невзначай, рассеянным жестом опустил руку в карман и, не двигая ни плечом, ни локтем, не меняясь в лице, одними пальцами начал уничтожать проклятую цидульку, рвать, растирать в порошок. Шиш им!
    Дверь в спальню была открыта, в голубоватом свете угасающего фонаря голые итальянки на картине совсем посинели. Фок с интересом рассматривал их озябшие прелести.
    Певцов подступил вплотную:
    — Письмо!
    Иван Дмитриевич вытащил горсть бумажной трухи, кинул ему под ноги.
    В наступившей тишине все вдруг заметили, что княжеские часы молчат. Маятник висел неподвижно, стрелки показывали четверть первого и стояли уже два с половиной часа.
    Певцов ползал по полу, собирал обрывки, негодующе взывал к Шувалову, но тот не отвечал, с изумлением взирая на Ивана Дмитриевича. Изумление было так велико, что напрочь перешибало гнев, досаду, разочарование, все чувства. Чего он хочет? На что рассчитывает? Он был порождением хаоса, этот сыщик с нечесаными бакенбардами, понять его невозможно, и невозможно, казалось, от него избавиться, как нельзя пулей уложить пыльный смерч.
    А Иван Дмитриевич, сам до смерти перепугавшись, в ужасе закусил кулак, и мелькнула безумная мысль, что стоит лишь чуть посильнее сжать челюсти и с такой метиной его тоже могут обвинить в убийстве князя.

ГЛАВА 12
АНГЕЛ МЩЕНИЯ

1

    — Может быть, ляжем спать, а завтра закончим? — предложил Иван Дмитриевич. — Вы, наверное, устали.
    — Ничего-ничего, я привык работать по ночам, — ответил Сафонов. — Сварите еще кофейку и досказывайте. Убийца уже уличен, значит, скоро конец. Я понимаю, что по законам композиции после бурного апофеоза должно следовать лирическое диминуэндо, но, надеюсь, оно не будет слишком долгим.
    Опять вспыхнула спиртовка. Через пять минут, в очередной раз наполняя чашку с кофейной гущей на донце, оставшейся от предыдущей порции, Иван Дмитриевич сказал:
    — Бросьте карандаш, пейте спокойно свой кофе, а я покуда расскажу вам одну историю.
    — Она как-то связана с убийством фон Аренсберга? — забеспокоился Сазонов.
    — Честно говоря, не очень.
    — Тогда лучше как-нибудь потом.
    — Нет, лучше сейчас, — твердо сказал Иван Дмитриевич. — История грустная, но она вас настроит на определенный лад и поможет правильно воспринять все дальнейшее.

    Став начальником сыскной полиции, Иван Дмитриевич переехал в другой дом, и там в одном с ним подъезде нанимал квартиру некий Росщупкин, бездетный вдовец лет шестидесяти, добродушный выпивоха и лошадник, владелец каких-то порядочных десятин в Тульской губернии. Каждую осень Иван Дмитриевич бывал зван к нему в поместье на охоту и всякий раз отказывался, а однажды, повздорив с женой, взял и поехал. Приглашенных набралось человек пятнадцать: трое росщупкинских племянников, бывшие товарищи по полку, соседи по имению, прихлебатели. Пока вся компания травила зайцев, Иван Дмитриевич собирал грибы, а вечером, когда сели ужинать, Росщупкин за столом рассказал такую историю.
    Лет тридцать назад он служил в Царстве Польском и вывез оттуда замечательное охотничье ружье марки «барелла» (поскольку Иван Дмитриевич едва знал, где нажимать, чтобы стреляло, то и не запомнил, чем именно было оно так уж хорошо). Росщупкин купил его в Варшаве, случайно. Ружье прельстило еще и тем, что под курками припаяна была медная пластина с выгравированными на ней инициалами прежнего владельца: «IPR», которые до буковки совпадали с его собственными — Яков Петрович Росщупкип. В доказательство он предъявил гостям оставшийся от ружья футляр, на нем имелась точно такая пластина… А само ружье тогда же и потерялось, года не прослужило. То ли забыл в придорожном кабаке, то ли обронил, пьяный, в поле, то ли украли. Он долго искал потерю, сулил находчику большие деньги и в конце концов пошел к цыганке. Та, раскинув карты, нагадала, что ружье непременно к нему вернется. Росщупкин обрадовался, дал ей десять рублей, а она не берет: на пять рублей согласна, а красненькую не берет. Он удивился: почему? Цыганка и говорит: «Потому, голубок, что ружье к тебе вернется в день твоей смерти…»
    «А ведь возьми она, стерва, эти десять рублей, — сказал Росщупкин, завершая рассказ, — ни за что бы ей не поверил!»
    Через год после той охоты он умер.
    Иван Дмитриевич с женой были на его поминках, и старый слуга по-соседски сообщил вот что: хозяин оружейной лавки, у которого Росщупкин числился стариннейшим и выгоднейшим клиентом, с приказчиком прислал ему на дом несколько ружей на выбор. Росщупкин брал их одно за другим, примеривался, прикладывал к плечу и внезапно — бряк! — уронил ружье на пол, зашатался и побледнел. В ту же ночь он и умер, хотя ничем не болел, утром еще был здоров и весел.
    Пили водку, ели кутью.
    Иван Дмитриевич спросил у слуги, не отосланы ли ружья обратно в лавку, и, узнав, что нет, не отосланы, дома лежат, пошел их смотреть. Все были новые, а одно старое, с истертым прикладом. Иван Дмитриевич взял его и увидел под курками пластину с тремя латинскими буквами: «IPR».
    Вернувшись за стол, он выпил полстакана водки, потом, пересев подальше от жены, хватил целый и стал думать о судьбе, от которой не уйдешь. Какая разница, что и на чем пишет она своим огненным перстом — «Мэне, Тэкел, Фарес» на стене, перед царем Валтасаром, или «IPR» на ружье, перед Яковом Петровичем Росщупкиным.
    Тем временем гости понемногу начинали забывать о том, ради чего они сюда собрались: кто-то тренькал на хозяйской гитаре, кто-то хотел немедленно играть в карты, кто-то храпел мордой в стол, а росщупкинские племянники, захмелев, звали всех собравшихся на охоту в тульское поместье дяди, ставшее теперь ихним.
    Иван Дмитриевич смотрел на них терпеливо и снисходительно, как на малых детей. Пускай! Им лучше было не знать страшной правды. Не всякий способен ее вынести и не сойти с ума.
    Он опять пошел в ту комнату, где лежали ружья. К каждому ниточкой привязана была бумажка с ценой. «Барелла», вестница смерти с ложем орехового дерева, стоила двадцать пять рублей. Иван Дмитриевич отдал одному из племянников четвертную, унес ружье к себе домой и повесил над кроватью, как вечное «мементо мори».
    Утром, продрав опухшие глаза, он долго пялился на это ружье, не понимая, откуда оно взялось. Наконец вспомнил. Горькая похмельная слюна стояла во рту, и жаль было двадцати пяти рублей. Чертыхаясь, Иван Дмитриевич совсем собрался уже нести ружье назад, когда сквозь головную боль начали выплывать эпизоды вчерашних поминок, какие-то слова, взгляды; что-то в них настораживало, саднило память, словно осталась царапина от мелькнувшей и забытой полудогадки.
    «Барелла» была снята со стены, тщательно обследована, и на левом стволе, внизу, обнаружился неприметный фабричный штемпель с датой изготовления: «11. 1868».
    В ясном утреннем свете Иван Дмитриевич увидел новенький, но старательно истертый приклад со следами свежей скоблежки, чересчур густую и яркую, ненатуральную зелень на медной пластине с инициалами и вспомнил старшего из росщупкинских племянников, гримасу мгновенного трезвого страха на его пьяной физиономии — он провожал взглядом Ивана Дмитриевича, идущего через столовую с ружьем в руке.
    Был суд. На суде Иван Дмитриевич выступил свидетелем, произнес речь, после которой присяжные в один голос сказали: да, виновны. Верховодил старший, но племянники действовали сообща, попросили ничего не подозревавшего хозяина оружейной лавки в числе прочих ружей отправить любимому дяде эту «бареллу». Племянников приговорили всего лишь к высылке из Петербурга: трудно оказалось подвести их преступление под статью закона. Тульское наследство отобрали в казну.
    Несчастный Яков Петрович был отомщен, разговоры утихли, но Иван Дмитриевич на всю жизнь запомнил то утро, когда он сидел на кровати, держа в руках ружье. Вечером, на поминках, страшно было, что судьба есть, а утром еще страшнее сделалось оттого, что ее нет. Ведь если существует судьба, значит, кто-то думает о тебе и ты уже не одинок на свете.
    Увы, одинок!

2

    Князь фон Аренсберг, в прошлом лихой кавалерист и рубака, всегда гонял по Петербургу сломя голову на взмыленных лошадях, и это доставляло ему наслаждение, но Хотек, не любивший быстрой езды, считал ее тяжкой обязанностью посла великой державы. Жители столицы должны видеть его вечно спешащим и тревожиться, спрашивать друг друга: что случилось? Лишь на прием во дворец он следовал неторопливо, степенно, опасаясь чрезмерной спешкой уронить достоинство своего императора.
    Сейчас вокруг было пусто, глазеть и тревожиться некому, но кучер, одолев дремоту, по привычке пустил лошадей вскачь. На отвратительной мостовой карету швыряло вверх, вниз, опять вверх и вбок. Безлюдный, запорошенный снегом — в апреле-то! — ночной город каменным кошмаром проносился мимо. Хотек глядел в окошко. Потом, вспомнив про камень, влетевший в карету возле Сенного рынка, глубже откинулся на сиденье.
    Через несколько минут он успокоился, мысли обрели ясность. Карету болтало, ногам приходилось упираться в пол, левой руке — держаться за край подушки, правой — за свисавшую с потолка ременную петлю, и напряжение тела постепенно выводило душу из оцепенения.
    Да, письмо Стрекалову написал он, однако подписи там нет, печати тоже, а почерк — это еще не доказательство. Всю ночь он провел дома, прислуга подтвердит. Его, как мальчика, взяли на испуг, и постыднее всего был внезапный приступ немоты, яростного безъязычия, в чем Шувалов мог усмотреть признание вины, отчаяние бессловесное и тем более очевидное. Но этот интриган жестоко поплатится за то, что видел графа Хотека мычащим, как корова. Завтра до полудня? Извольте. Величественная осанка, улыбка на губах, полнейшая невозмутимость. Мелодичное звяканье ложечки о фарфор, вопрос: где же преступник? Ах, не знаете? В лондонском «Панче» карикатура: «Русские жмурки. Шеф российской жандармерии ловит убийцу австрийского военного атташе в Петербурге». На ней Шувалов с завязанными глазами пытается схватить разбегающихся в разные стороны перепуганных иностранных послов — британского, французского, испанского, турецкого. Их пребывание в России становится небезопасным. Завтра же они будут предупреждены об этом. То есть уже сегодня.
    Но неужели Шувалов действительно поверил в его виновность? Нет, вряд ли. Хитрит, выгадывает время.
    Ёкали у коней селезенки, Хотек собрался крикнуть кучеру, чтобы ехал потише, но передумал: так безопаснее. Мало ли что? Конвоя с ним не было.
    Разумеется, он ненавидел и презирал Людвига. Как? Этот развратник, игрок, пьяница и — посол? Разве можно такому человеку доверить судьбы империи на Востоке? Ничтожество, бездельник, пускай хоть мертвый послужит императору! Плох тот дипломат, который не воспользовался бы его смертью.
    По порядку, один за другим, Хотек припомнил пункты своего ультиматума, легонько прищелкнул пальцами, выделяя главный. Впрочем, теперь главных было два — запрещение «Славянского комитета», подстрекающего чехов, словаков, хорватов и русинов к мятежу против Вены, и примерное наказание этого негодяя сыщика. Судить, пожалуй, его не стоит, чтобы не привлекать внимания, но выгнать со службы, запретить проживание в столицах. Скотина! А эта мерзкая бабища, эта колонна из потного мяса с грудями-рострами! Разве мужчина, способный завести роман с такой женщиной, имеет право быть послом? Ни вкуса, ни чувства меры… Хотек сжал кулаки. Почему он не догадался ее саму обвинить в убийстве Людвига? Тот перед ней — кузнечик, она без труда могла бы придушить его в постели. Да что придушить! Просто раздавить своим чудовищным телом, как нерадивая мать во сне подминает спящего рядом младенца. А Шувалову надо было намекнуть, что эта женщина состоит у него на жалованье. Решили на крови австрийского дипломата строить свою политику? Не выйдет! Завтра он им покажет, мерзавцам! Недолго им ходить павлинами… Но все-таки не по себе делалось при воспоминании о припудренных синеватых пятнах на шее Людвига. Хотелось поскорее очутиться дома. Горячая ножная ванна? Тоже неплохо, тут Шувалов прав.
    Сквозь грохот копыт прорезался короткий сдавленный вопль. Что-то тяжелое и мягкое, как мешок с песком, ударило по передку кареты и шлепнулось оземь. Хотек втянул голову в плечи, зажмурился.
    Кричал кучер.
    От мощного удара — будто саблей рубанули поперек груди — его снесло с козел, шмякнуло о передок, выбросило на мостовую. Он кубарем покатился по щербатой брусчатке и замер, стукнувшись о поребрик тротуара. Лошади шарахнулись, левые колеса въехали на тротуар, зацепили тумбу. Затрещала ось. Карета накренилась, Хотека швырнуло вперед и вправо. Он плечом вышиб дверцу, вывалился на землю, но как раз в этот момент лошади встали, и все обошлось более или менее благополучно.
    Хотек полежал немного на мокрой мостовой, приходя в себя. Мелькнула мысль, что эта авария станет еще одним козырем в его руках при разговоре с Шуваловым. Он приподнялся на локтях. Улица, кое-где покрытая пятнами раскисающего снега, была безлюдна. Дома безжизненно темнели погашенными окнами.
    — Сюда! Помогите! — позвал Хотек.
    Никто не поспешил на помощь, нужно было управляться самому. Он подтянул колени к животу, сел. Пошевелил руками, потряс головой. Все цело.
    Внезапно единственный из трех ближайших газовый фонарь, слабо, но ровно горевший за спиной, потух. Умер томившийся в лужице синий блик. В ту же секунду осыпалось на камни битое стекло. Хотек повернулся, и горло перехватило ужасом: кто-то жуткий, с черным пятном вместо лица, набегал сзади.
    В нескольких шагах неподвижно лежал кучер, больше не было ни души. Хотек собрал все свое мужество и хотел встать, чтобы встретить смерть стоя, как подобает послу великой державы. Только вот ноги почему-то не слушались.
    Бегущий приблизился. Снизу он казался огромным. Во что одет, Хотек рассмотреть не успел, взгляд застлало слезами. Лица словно бы и нет, лишь глаза и голова, вкруг которой, быстро разгораясь, вырастал желтый ободок, мерцающий золотой нимб, какие рисуют святым на русских иконах. Он видел над собой трепещущее ангельское сияние, и страх уходил, странное тепло разливалось по телу. Хотек с облегчением понял, что самое страшное позади: он уже мертв, уже очами своей души видит скособоченную карету, отлетевшее колесо, лошадей, луну. Душа стремилась туда, где ждал ее Божий вестник, очерченный золотым кругом, неслась к нему среди струящихся рядом облаков и снежных вихрей — легкая, покинувшая узилище плоти, но, почти достигнув цели, затрепетала в отчаянии. Так грозны были глаза этого ангела — две темные ямины с холодом на дне, так мерно и заунывно свистел возле него питающий пламя воздух, словно струился с горних высот, обвевая безжалостный лик небесного посланца, что Хотек догадался: перед ним Ангел Мщения.
    Он вскрикнул и потерял сознание.

3

    Студент Никольский вошел в подъезд, поднялся по грязной, овеянной кошачьим духом лестнице и позвонил в квартиру на третьем этаже. Здесь проживал Павел Авраамович Кунгурцев, корреспондент либеральной газеты «Голос», о чем певцовские филеры узнали, разбудив дворника, после чего сочли свою миссию исполненной и разбрелись по домам. Ввиду позднего часа они решили, что результаты наблюдения могут быть доложены Певцову и завтра утром.
    Томимый дурными предчувствиями, Никольский пришел к Кунгурцеву просить родственного совета — тот был женат гражданским браком на его двоюродной сестре Маше. Человек широких взглядов, одно из честнейших, как утверждала влюбленная в него сестричка, и талантливейших перьев столицы, он внимательно выслушал историю об украденной из анатомички голове и сказал:
    — Свинья ты! Какой из тебя медик? Если мертвую плоть не уважать, живую не вылечить.
    — Пьяный был, — оправдывался Николь-ский.
    — И где теперь эта голова?
    — А черт ее знает… Жандармы прибрали.
    Ясноглазая худенькая Маша неутомимо разливала чай, резала колбасу и жалела брата, что его выгонят из Медико-хирургической академии. Она советовала найти голову и похоронить по-человечески.
    — Туловища-то нет, — обречено сказал Никольский.
    Маша стала говорить, что завтра же его нужно выкупить из анатомического театра и похоронить вместе с головой. Если нет денег, она готова пожертвовать шестьдесят рублей, отложенных на новую шубу.
    — Знаешь, милая, — недовольно покривился Кунгурцев, — я закоснел в материализме и считаю, что шуба тебе нужнее, чем ему — саван.
    Никольский виновато сопел. Он чувствовал себя последним негодяем.
    — Балбес! — Маша хлопнула брата по лбу горячей чайной ложечкой и всхлипнула, глядя на мужа. — Да не нужна мне эта шуба!
    Кунгурцев пожал плечами. Рассуждая вслух, он пытался найти хоть какое-то разумное объяснение тому странному факту, что жандарм-ский офицер, причем офицер в немалом чине, ротмистр, взялся расследовать покражу неведомо чьей мертвой головы из банки с формалином. Что за чертовщина? Ведь и голова-то, наверное, какого-нибудь бродяги без роду и племени, давным-давно спьяну замерзшего на улице или угодившего под колеса.
    — Тем более надо похоронить по-человечески, — сердито сказала Маша.
    — А раны на голове не было? Череп цел? — спросил Кунгурцев.
    — Не заметил. А что?
    — Пришла одна мысль. Подумал, не Пупырь ли его своей гирькой? Может, они Пупыря ищут, раз полиция поймать не в состоянии?
    — Да нет, целехонька, — сказал Никольский, шумно прихлебывая чай.
    — Следующую зиму я могу и в старой проходить, — опять вмешалась Маша.
    — Погоди! — Осененный внезапной догадкой, Кунгурцев отнял у Никольского стакан с чаем. — Тебя, говоришь, взяли на квартире у этого болгарина, твоего приятеля? Так-так! А его сегодня днем привозили в Миллионную. Под стражей привозили, я сам видел. Значит, Мария, твой братец подозревается в убийстве австрийского военного атташе.
    — Господи! — ужаснулась та. — Час от часу не легче!
    — Для чего же они спрашивали про голову? — засомневался Никольский.
    — Ты ее украл? По трактирам с ней ходил? На улице бросил?
    — Пьяный был…
    — Не имеет значения. Следовательно, и живого человека убить способен. Логика тут есть, не спорю.
    Объяснение было найдено, и Кунгурцев успокоился. Дальнейшая судьба непутевого родственничка его не занимала. Он начал рассказывать, как днем, в Миллионной, пробовал взять интервью у начальника сыскной полиции Путилина:
    — Звоню, открывает лакей. Такая рыжая бестия. Говорит: «Никого пускать не велено!» Ну, я дал ему рубль и без всяких помех прошел в гостиную. Смотрю, сидит этот наш знаменитый сыщик совершенно один, с глубокомысленным видом крутит косички из своих приказчичьих бакенбард…
    — Что же теперь с ним будет? — перебила Маша, обнимая брата за плечи.
    Кунгурцев пренебрежительно махнул рукой: чепуха, мол, разберутся. На всякий случай он незаметно задвинул подальше за книги шкатулку с отложенными шестьюдесятью рублями.
    — До чего мы наивны! — продолжал он. — В этом сыщике нам хочется видеть не иначе как русского Лекока. Нам Лекока подавай! А у Лекока-то физиономия топором рублена, и тупым топором. Чего он дался нашему брату? Ишь, нашли загадочную фигуру. Не понимаю, что вообще можно о нем написать. Вот недавно совершил геркулесов подвиг, изловил какого-то отставного солдата, который подделывал жетоны простонародных бань и получал по ним чужие подштанники. Разве это сюжет? Ну, видать, ходил по баням, терся, голый, между мужиками. Ну изловил. А мы уж и кричим: Лекок, Лекок! В Европе бы померли со смеху. Тут, мне кажется, дело в чем…
    Маша принесла из чулана свою старую шубку — показать, что она еще вполне хороша. Кунгурцев, не переставая говорить, поскреб ногтем протертые до кожи обшлага, сунул палец в одну дыру, в другую.
    — Дело вот в чем, — говорил он. — Русские грабители и убийцы — это люди безнадежно заурядные, и чтобы ловить их, нужен точно такой же человек. Подобное излечивается подобным, клин клином вышибают. Вот где, милые мои, собака зарыта. Путилин — воплощение посредственности, в этом-то и секрет его успехов. Да и успехи, надо прямо сказать, весьма относительные. Вот убили князя фон Аренсберга, и что? Тебе, Маша, мои политические убеждения известны, знаешь, как я отношусь к жандармам, но в расследовании этого дела я уж скорее на них поставлю. Путилину такие дела не по зубам. Тут требуется воображение, развитой ум. Образованность, на худой конец…
    — Если будешь в газету писать про убийство, — сказала Маша, — нашего Петеньку помяни, что он хорошей нравственности и товарищи его уважают.
    — Как же, напишешь! — усмехнулся Кунгурцев. — Уже подполковник Фок все редакции объехал, приказал, чтоб ни слова. Тьфу! Народ на всех углах языки чешет, а писать нельзя. Ни-ни! Ей-богу, невольно начинаешь думать, что все это сами жандармы и подстроили, а теперь не знают, как расхлебаться. Удостоился я как-то чести побывать у графа Шувалова в кабинете. Не поверишь, Машенька! Трое часов, и все показывают разное время…
    Представ перед Путилиным, рассказывал Кунгурцев, он с ходу оглушил его вопросами: не замешаны ли в убийстве революционеры, итальянские карбонарии, панслависты, женевские эмигранты, агенты польского Жонда? Или, может быть, недавние маневры, строительство новых броненосцев, перевооружение армии? Предполагает ли господин Путилин возможность политической провокации со стороны Стамбула? А самоубийство? Полностью ли исключен такой вариант?
    — Другие корреспонденты смаковали бы подробности преступления, — говорил Кунгурцев. — Хлебом не корми, дай расписать окровавленные простыни. Но я всегда пытаюсь понять подоплеку событий.
    — А при чем здесь карбонарии? — спросил Никольский.
    — При том, что несколько лет назад фон Аренсберг воевал в Италии. Говорят, он там не лучшим образом вел себя с пленными, а у итальянских тайных обществ длинные руки… Но этот Лекок меня и слушать не стал. Я спрашиваю: «Вы, господин Путилин, осведомлены, что секретарь турецкого посольства Юсуф-паша недавно вернулся из Стамбула? Что ехал он почему-то не через Одессу, как обычно, а приплыл морем из Италии, на генуэзском пароходе?» И знаете, как отреагировал наш сыщик? Ни в жизнь не догадаетесь! Спросил, сколько денег я дал лакею у входа. Я сказал, что десять рублей.
    — Десять рублей? — ахнула Маша. — А сам сперва говорил — рубль.
    — Да рубль, рубль, — успокоил ее Кунгурцев. — Я нарочно ему так сказал. Глядите, мол, на какие расходы иду, чтобы с вами побеседовать. А он мне: «Врете. Рубль вы ему дали, не больше, а могли бы и двугривенным обойтись…» И весь разговор! Вот его какие проблемы занимают. Лекок!
    — Что это? — прислушиваясь, подала голос Маша. — Будто крикнули на улице.
    — Это я пальцем по стеклу, — сказал Никольский. — Одно слово пишу.
    — Какое еще слово?
    — Тайное. Боев научил. Гайдуки его на деревьях вырезают.
    — Ты у нас гайдук, — ухмыльнулся Кунгурцев. — Связался с этим болгарином. Из академии попрут, куда денешься? Я тебе денег не дам, не рассчитывай.
    — Слепых буду лечить, — сказал Никольский. — Мухоморами.
    — Опять кричат. He слышите, что ли?
    Маша подошла к окну, но широкий карниз мешал рассмотреть, что происходит на улице.
    — Ой! Фонарь разбили!
    — Ничего удивительного, — заметил Кунгурцев. — Помните, что было, когда осенью начали будки с пожарными извещателями на улицах ставить? Через неделю ни одного стекла целого не осталось. Что ни ночь — ложные тревоги. Брандмейстер прямо стоном стонал. Про фонари я уж и не говорю. У нас они всякому пьяному поперек дороги. Злейшие враги!
    — Скоро белые ночи, — сказал Никольский.
    Маша встала коленями на подоконник, прижалась к стеклу и чуть не упала, отшатнувшись: на улице хлопнул выстрел, эхо гулко ударилось в окна.
    — Не трогай! — прикрикнул на жену Кунгурцев, видя, что она пытается распечатать заклеенную на зиму форточку.
    Пока он оттаскивал ее от окна, Никольский ринулся в прихожую, выскочил на площадку и застучал сапогами по лестнице. Вспугнутые коты прыскали из углов, бесшумными прыжками уносились вверх, на чердак.
    — Петя! Куда? Вернись! — кричала вдогонку сестра.
    Он не отвечал. Да, он надругался над мертвой головой, зато теперь спасет живую.
    Грудью толкнул дверь подъезда, выбежал на улицу. В проясневшем небе стояла белая луна, ветер утих. Справа, шагах в двадцати, Никольский увидел накрененную карету с тускло-золотым австрийским орлом. Рядом лежал на земле человек, над ним склонился другой. Услышав шаги, он выпрямился.
    — Я секретарь австрийского посольства барон Кобенцель. Вы здесь живете? Это наш посол, граф Хотек. Нужно занести его в дом…

ГЛАВА 13
СРЕДИ ПРИЗРАКОВ

1

    Подполковник Фок, распространяя вокруг себя сладкий дух шампанского, начал излагать Шувалову новую версию: претенденту на польский престол выгодна война между Россией и Австро-Венгрией, это приведет к ослаблению обеих держав, поделивших между собой Речь Посполиту, и тогда… Иван Дмитриевич слушал, не в силах вымолвить ни слова. Бред затягивал, как водоворот. Вдруг вынырнула, поплавком закачалась на поверхности его собственная фамилия: Путилин. Чуть погодя опять: Путилин, Путилин. Это капитан Лундин докладывал Шувалову, что сегодня днем Левицкий зачем-то приходил сюда, в Миллионную, здесь у него было назначено свидание с начальником сыскной полиции Путилиным.
    — Зачем они встречались в такой день, и не где-нибудь, а на месте преступления? Что у них за секретные дела? — высказывал свои сомнения Лундин.
    Что касается Фока, он, как подполковник, смотрел на вещи шире и глубже.
    — Мы все, ваше сиятельство, — говорил он, — упустили из виду, что скоро поляки будут отмечать грустный для них юбилей…
    — Какой? — перебил Шувалов.
    — На будущий год исполняется сто лет со дня первого раздела Польши между Россией, Австрией и Пруссией. Наверняка есть горячие головы, готовые залить жертвенной кровью алтарь этого юбилея…
    Левицкий, не слушая, встревал, рвался сообщить что-то про шулеров, которых он якобы всегда самолично бил канделябрами — да, канделябрами их, по мордасам, по мордасам! Фок зловеще ухмылялся. Вот-вот, казалось, из этого бреда поднимется и махровым цветом расцветет блестящая догадка: он, Иван Дмитриевич, в сговоре с Левицким задушил фон Аренсберга, чтобы спровоцировать войну с Веной, возродить Речь Посполиту в границах 1772 года, а в итоге самому сделать блестящую карьеру и стать шефом тайной полиции при польском короле. А что? Между прочим, вполне в певцовском стиле.
    — Так ведь вот же он, Путилин! — удивился Фок, словно только что заметил Ивана Дмитриевича. — Вот мы у него и спросим…
    У Шувалова задергалось левое веко.
    — Вот сейчас мы его спросим, — ласково говорил Фок, — о чем это они здесь тет-а-тет совещались, голубчики. А?
    — Да вы что? — взревел вдруг Шувалов, грохая кулаком по столу. — Вы пьяны, подполковник? Или головой ушиблись? Какие еще претенденты! Что вы мелете? Вон отсюда!
    — Ваше сиятельство, — начал оправдываться Фок, — вы же сами, ваше сиятельство, говорили про польских заговорщиков…
    — Вон! — неистовствовал Шувалов, зажимая ладонью непослушное веко.
    Фока и Лундина как ветром вымело из гостиной, лишь ножны брякнули о косяк. Вслед за ними юркнул в дверь Левицкий, за Левицким — Иван Дмитриевич, решив воспользоваться моментом и тоже дать деру. Обалдевший Рукавишников его не задержал. И слава богу! Толкаясь в парадном, все четверо вывалились на крыльцо, где казаки конвоя по-прежнему покуривали свои носогрейки, и лишь здесь, опомнившись, Лундин и Фок степенно направились к коляске. Левицкий стреканул в одну сторону, Иван Дмитриевич — в другую, опасаясь погони, ведь Шувалов с Певцовым, конечно, не простят ему порванного письма. С разгону хотел было перелезть через ограду и уйти дворами, уже взялся рукой за холодное чугунное копьецо, как вспомнил про Левицкого. Где он, сволочь? Куда делся? Поговорить же не успели!
    Никто вроде не преследовал. Тишина. Иван Дмитриевич вернулся к углу дома и, укрывшись за водосточной трубой, осторожно оглядел улицу. Она была пуста. Претендент на польский престол исчез, растворился во мраке. Даже шагов не слыхать. Черный клеенчатый верх шуваловской кареты, мокрый от растаявшего снега, блестел под луной, как рояль. Подполковник Фок и капитан Лундин тоже исчезли, словно и не бывали, словно соткались из воздуха, из гнилого питерского тумана, — призраки, нежить, которой, как в детстве учила матушка, на все вопросы нужно твердить одно: «Приходи вчера!»
    Скорее прочь от этого дома! А то самому можно свихнуться, на них глядючи.
    Поежившись, Иван Дмитриевич поставил торчком ворот сюртука. Пора хватать настоящего убийцу. Пускай он никому не нужен, этот убийца, — ни Шувалову с Певцовым, ни Хотеку, ни Стрекаловой, ловить-то все равно надо, иначе собственная жизнь теряла всякий смысл.
    Слышно было, как бушует в гостиной Шувалов. Казаки пересмеивались, есаул раздраженно щипал усы. Ему надоело слоняться без дела под окнами, но никаких распоряжений не поступало.
    Иван Дмитриевич немного послушал и пошел вдоль Миллионной по уже намеченному и обдуманному маршруту, однако через полсотни шагов навстречу вылетел запыхавшийся Константинов. Буквально в следующую минуту на них вынесло и Сыча, который был уже в сапогах, пальто и фуражке. Обидевшись на любимого начальника, он не шибко торопился, забежал домой одеться и хлебнуть кипяточку.
    Константинов, отдышавшись, подробно рассказал о своих приключениях, перечислил приметы гонителя: высокий, здоровый, борода мочального цвета.
    Сыч сообщил, что свечи у дьячка Савосина покупал некто прямо противоположного обличья: маленький, тощий и бритый.
    Внимательно слушая обоих, Иван Дмитриевич посматривал на окна, где сквозил за шторами силуэт Певцова. Как он давеча в спину-то поддал, сволочь! И видел, главное, что Иван Дмитриевич упал на карачки. В ладонях и коленях оживало воспоминание о мокрой мостовой. И за что? Нет, такое не прощается.
    — А это вам, Иван Дмитрич, супруга прислала, — сказал Константинов, вынимая из-за пазухи полотняный мешочек с бутербродами.
    Иван Дмитриевич понюхал его:
    — Опять с курятиной?
    — Не знаю.
    — Ладно. А монеты где?
    — Уговор-то! — напомнил Константинов. — Одна теперь моя. Вы давеча сами обещали. Не помните?
    — Я все помню. Давай сюда.
    — Которую?
    — Обе.
    Вздохнув, Константинов достал наполеондоры: один полновесный, другой потоньше, с истертым профилем. Даты чеканки на них стояли разные. Первый, найденный под княжеской кроватью, выбит был во время Севастопольской обороны, но выглядел как новенький. Второй отчеканили в позапрошлом году, а он уже затерся, износился. Почему эти монеты лежали у князя не в сундуке? Получил ли он их от кого-то или кому-то хотел отдать, раз положил в туалетный столик? И почему все-таки револьвер лежал там же?
    Иван Дмитриевич позвенел наполеондорами, задумчиво побросал на ладони. Наконец решился. Возвращая их Константинову, приказал:
    — Ступай в дом, покажи графу Шувалову. Чего мне сейчас рассказал, то и ему. Слово в слово. А что меня встретил, не говори.
    Сыч с грустью слушал своего начальника. Нет, не бывать ему доверенным агентом. Ведь не его отправляют с докладом к Шувалову. Значит, константиновская новость поважнее будет.
    Но Константинов ничуть не обрадовался.
    — Да как же так, Иван Дмитриевич! — поразился он. — Зачем это? На что им отдавать, дармоедам? Сами управимся. Кликнем наших ребятишек…
    — Ступай, — повторил Иван Дмитриевич.
    — Не пойду, — плачущим голосом сказал Константинов. — Бейте, что хотите, со мной делайте, не пойду!
    Иван Дмитриевич молча развернул его к себе спиной и слегка поддал коленкой, выводя на указанный маршрут.
    Константинов побрел, куда было велено, бормоча:
    — Им теперь наградные, им все. А нам? Бегаешь целый день, как собака…
    Иван Дмитриевич подождал, пока он взойдет на крыльцо, затем отошел за угол, чтобы не видно было со стороны дома фон Аренсберга. Здесь он развязал мешочек. Бутербродов оказалось три, все с нежирным чухонским сыром. Он поделил их почти поровну: два взял себе, один отдал Сычу. Откусил и с нетерпением стал ждать дальнейших событий, убеждая сам себя, что много времени это не отнимет.
    Ветер начал стихать, слышнее стало, как шумит вдали разгулявшаяся Нева.
    Получив бутерброд, Сыч немедленно забыл о том, что Иван Дмитриевич гонял его до Воскресенской церкви в одной рубахе. Не было на него никакой обиды. Ну и что, что к жандармам послали Константинова? Зато хлеб с сыром — вот он! А уж Иван Дмитриевич зря не даст, не-ет… Сыч бережно, как величайшую драгоценность, держал бутерброд на ладони и не смел поднести его ко рту. Сердце пело: заслужил, заслужил!
    — Ешь, — сказал Иван Дмитриевич. — Чего смотришь!
    Сыч откусил и восхитился:
    — Мед, не сыр! Прямо на языке тает.
    — Не слишком постный?
    — Кто вам, Иван Дмитрич, такое скажет, вы ему не верьте.
    Помолчали, потом Сыч спросил:
    — А чего мы стоим здесь, Иван Дмитрич? Ждем кого?
    Ответа не последовало, и он, испугавшись, что сунулся, куда не положено агентам, даже почти доверенным, решил завести сторонний разговор:
    — Этот-то, что на монетке, он тому Наполеону кем же доводится?
    — На киселе седьмая вода.
    Иван Дмитриевич вынул часы, щелкнул крышкой. Ого, уже четыре доходит… Сутки назад в это время князь фон Аренсберг открыл дверь парадного, запер ее изнутри, положил ключ на столик в коридоре, прошел в спальню, где камердинер начал стягивать с него сапоги, а те двое, сидящие на подоконнике за шторой, затаили дыхание. Иван Дмитриевич попробовал вообразить, будто сам сидит на том подоконнике. Иголочками покалывает затекшие ноги. Представил это, и получилось — сидит, ждет. Шепчет напарнику: «А вдруг не скажет, где ключ?» Тот отвечает одними губами: «Скажет…» И не слышно, и губ в темноте не видать, а понятно. В спальне горит лампа, свет проникает в гостиную, косой кровавый блик стоит на стене, отброшенный туда медным боком княжеского сундука. Ни ножом, ни гвоздем отомкнуть его не удалось. Пытались кочергой подковырнуть крышку, тоже не вышло.
    Утром Иван Дмитриевич осмотрел подоконник и сейчас вновь мысленно провел по нему ладонью. Крошек нет, значит, хлеба не ели. В таком случае зачем взяли с собой чухонское масло? Странная закуска.
    Небо скоро начнет светлеть, но эхо еще по-ночному гулкое, сильное. Переступил с ноги на ногу, а кажется, что кто-то ходит около, хоронясь за домами.
    Когда шестнадцатилетним парнишкой Иван Дмитриевич впервые очутился в Петербурге, он поражен был тутошним эхом. В его родном городке шагу и голосу не во что удариться, не от чего отскочить: все мягкое, деревянное, соломенное. А здесь кругом камень, стены до неба. Что отдается? Откуда? Не поймешь.
    — А ведь мы чего-то ждем, Иван Дмитриевич! — прерывисто дыша, заговорил Сыч. — Ведь не зря мы тут прячемся. Ведь вместе же мы тут в засаде стоим, и я это по гроб жизни не забуду, что вместе. Что сыром угостили… Вы доверьтесь мне, Иван Дмитриевич! Скажите, чего ждем?
    — Погоди, — сказал Иван Дмитриевич. — Скоро пойдем.
    — Куда?
    — К Воскресенской церкви.
    Еще не веря в свое счастье, Сыч сказал:
    — Не зря, выходит…
    — Цыц! — Иван Дмитриевич задвинул его за угол, дал по затылку, чтобы не высовывался.
    Хлопнула дверь парадного. На крыльцо вышел Шувалов, за ним — Певцов.
    — Итальянцы, ваше сиятельство, — громко говорил он. — Конечно же, итальянцы!
    За его спиной шуваловский адъютант начал что-то объяснять подбежавшему есаулу, который, слушая, понимающе кивал. Тут же крутился Константинов. Один глаз у него уже начал заплывать, но другой был широко распахнут и блестел, как у светской красавицы, перед балом закапавшей себе атропин. То ли ему передалось общее возбуждение, то ли, забыв о корысти, он предвкушал чистую радость: посмотреть, как его бородатому обидчику будут вязать руки.
    — Я так и думал, что итальянцы, — не унимался Певцов, помогая Шувалову надеть шинель, — но у меня недоставало улик. Они же ненавидят австрийцев, как болгары — турок. Столько лет под ними сидели. Вот рукав, ваше сиятельство… А князь фон Аренсберг воевал в Италии. По моим сведениям, он показал себя там не вполне рыцарем. Деревни жег.
    — Неужели?
    — Увы! И пленных расстреливал. Итальянцы должны были ему отомстить. Вендетта!
    — Их, наверно, сам Гарибальди прислал, — уважительно сказал адъютант.
    — Нет, — с угрюмой уверенностью возразил есаул. — Это Папа Римский.
    — Вместе с конвоем — за нами! — приказал ему Шувалов, залезая в карету.
    Рядом с ним сел Певцов, следом втиснулся адъютант с Кораном под мышкой. Константинов забрался на козлы, чтобы указывать кучеру дорогу, Рукавишников прыгнул на запятки.
    Казаки уже сидели в седлах. Через минуту вся кавалькада скрылась в конце улицы, обдав Ивана Дмитриевича талой жижей из-под колес и копыт.
    Он крепче сжал в кулаке Сычев трофей — наполеондор из Воскресенской церкви. Такие же два, принесенные Константиновым, вели Певцова и Шувалова вперед, в гавань. Французский император, покорный воле Ивана Дмитриевича, прочертил им путь своей козлиной бородкой.
    «Скачите, скачите, — подумал он. — Агнцы одесную, а козлища ошую…»
    Он велел Сычу ждать на улице, сам поднялся на крыльцо, позвонил. Спросил у открывшего парадное камердинера:
    — Кошка где?
    — Чего-о!
    С недосыпу тот уже мало что соображал.
    — Кошка…
    Она отыскалась в кухне, сидела там на столе, нюхая грязную тарелку. Своего кота Мурзика, чтобы уважал дисциплину, Иван Дмитриевич лупил по усам, если тот вспрыгивал на стол, но эту кошку воспитывать не собирался. Уцепил ее за шкирку и двинулся по коридору. Возле дверей, ведущих из гостиной в спальню, поднес пленницу к дверной петле, прямо ткнул ее туда мордой. Она висела безучастно и смирно, как шкура на крюке. Пришлось переменить тактику. Сперва почесать за ухом, погладить, успокаивая, и снова носом туда же. Кошка стала принюхиваться с интересом, задвигала усами. Ага, лизнула!
    Эту петлю Иван Дмитриевич еще днем пробовал на вкус, но ничего не распробовал. Язык его, ежедневно обжигаемый горячим чаем, водкой, табачным дымом, давно утратил чувствительность. Вот женщины тоньше, чувствуют вкус и запах, потому что не пьют, не курят, и нечего лицемерить, упрекая их в чревоугодии, в любви к французским духам, к турецким притираниям. Каждый любит то, что способен оценить, но Стрекалову же не заставишь дверные петли облизывать! Впрочем, кошка даже надежнее. Животное, никакого притворства. Хотя и без того ясно было, что один из убийц изучил княжескую квартиру как свои пять пальцев — и про сонетку знал, и что двери скрипят. Сейчас Иван Дмитриевич мог представить себе картину во всех деталях. Когда князь вечером отдыхал и преступники входили в дом, дверь в гостиную оставалась открытой. Она не скрипнула, не взвыла по-волчьи, а чтобы потом из гостиной бесшумно проникнуть в спальню, после отъезда хозяина в Яхт-клуб они эту дверь смазали чухонским сливочным маслом.
    Иван Дмитриевич отпустил кошку, благодарно погладив ее на прощанье. Умница! Она дала неопровержимое доказательство, что заранее продуманного плана убийцы не имели, решились вдруг. Иначе, по крайней мере, припасли бы постное масло.
    Он прошел в спальню, выдвинул ящичек туалетного столика. Здесь они лежали, наполеондоры… Рядом, задремывая прямо на ногах, стоял камердинер.
    — Эти монетки, — спросил у него Иван Дмитриевич, — их князю дал кто или как?
    — В карты выиграл. Третьего дня в Яхтовый клуб ездил, там и выиграл. Он обычно в проигрыше бывает. Не везет ему. А тут приехал довольнешенек. «Гляди!» — говорит. Сам их по одной из кармана достает и в ящичек бросает. Дзень, дзень!
    — С кем играл, не знаешь?
    — Да приятель у него есть. Барон Гокен… Гаген…
    — Гогенбрюк?
    — Ага… На другой день к нам сюда посольский секретарь приезжал с каким-то делом, так барин и перед ним хвастался. Разошелся, только и слыхать: король, дама, два туза в паре.
    — По-русски говорили?
    — Зачем? По-немецки.
    — А ты понимаешь?
    — Как не то! У меня мать чухонка, всю жизнь по господам. Раньше в Риге жили…
    Про револьвер спросить Иван Дмитриевич не успел: кто-то с улицы громко застучал в окно. Он увидел прижатую к стеклу физиономию Сыча с приплюснутым носом. Сыч делал страшные глаза, беззвучно разевал рот и знаками показывал, что надо срочно бежать к нему.
    На крыльце он подскочил, крича:
    — Беда, Иван Дмитриевич! На австрийского посла напали прямо на улице!
    — Знаю, знаю. Консулу ихнему голову отрубили, в турецкое посольство свинью пустили через окно. Все знаю!
    В этот момент сзади раздался голос:
    — Ваш агент говорит правду. Это я ему все рассказал.
    Иван Дмитриевич обернулся. Возле только что, видимо, подъехавшей пролетки стоял его хороший знакомый, квартальный надзиратель Сопов.
    — Жив? — быстро спросил Иван Дмитриевич. — Отвечай! Жив?
    — Жив пока. Там один студентик подоспел, занесли его в квартиру.
    Кто виноват, что Шувалов отправил Хотека домой без конвоя? Иван Дмитриевич почувствовал, как холодом свело низ живота. Он толкнул Сопова к пролетке, заскочил сам и скомандовал кучеру:
    — Гони!
    Сопов запрыгнул едва ли не на ходу.
    — Через улицу веревка натянута, — рассказывал он. — Кучера с козел и сбросило, вся морда у него покорябана. Головой стукнулся, ничего не помнит. Как пушинку его! Мчались-то по-министерски… Я с обходом шел, слышу — бах! Стреляют…
    — А говоришь, веревка!
    — Это само собой.
    — Кому доложил?
    — Никому. Сразу к вам.
    За домами стучала колотушка ночного сторожа, будто спрашивала: «Кто ты? Кто ты? Кто ты?» Луну заволокло тучами. С крыш капало.
    В свете фонаря промелькнула заляпанная свежей грязью афишная тумба: совсем недавно здесь промчался Шувалов со своей свитой.

2

    Нужно спешить. Константинов сообщил, что сегодня утром «Триумф Венеры» отплывает на родину. Об этом ему сказали портовые грузчики.
    От тряски едва не стукаясь головой о потолок, болтаясь между Шуваловым и его адъютантом, Певцов излагал им свои соображения: он пришел к выводу, что убийцам помогал кто-то из русских социалистов. Бакунин, тот ведь якшался и с Мадзини, и с карбонарскими вентами на юге Италии, а к австрийцам у него давний счет — сиживал у них в тюрьме. Не он ли подбил итальянцев отомстить фон Аренсбергу? Решил использовать их чувства, чтобы убийством иностранного дипломата вызвать брожение в обществе. Дрожжи у него всегда наготове — разбойный элемент. В Париже вон что творится! Коммуна! Почему бы и в Петербурге не устроить?
    — Странно все же, что итальянцы, — сказал адъютант. — Видал я их под Севастополем. Юнкер еще был. В бою хлипкие, но голосистые, черти! Ох и пели! Ночью, бывало, подползу к ихним траншеям и слушаю. Лежу в траве, корочку грызу. Вместо соли порохом присыплю и жую, слушаю, как поют. Надо мной звезды. Проще простого пулю схлопотать, а я лежу, дурак. Нынче бы уж не полез…
    Певцов, перебивая, рассуждал дальше: несомненно, карбонарии прибегли к помощи питерских уголовных. Иначе у них вряд ли бы что вышло. В чужом городе, не зная языка… Но и каторжники, понятно, по-итальянски ни слова. Следовательно, был посредник. Русский или поляк. Может быть, еврей.
    — Я думаю, это эмигрант, который нанялся матросом на «Триумф Венеры», — сказал Певцов. — Он-то и сидел в трактире «Америка».
    — Почему вы так думаете? — спросил Шувалов.
    — Известно, ваше сиятельство, итальянцы считают месть делом священным. Убить — да. Пусть из-за угла или ночью в постели — пожалуйста, сколько угодно. Благородству не помеха. В этом отношении они напоминают наших кавказских горцев. Но ограбить, это уж, простите, из другой оперы. Наполеондоры прикарманили их сообщники. Кстати, найденная на окне косушка из-под водки свидетельствует в пользу этой версии. Итальянцы предпочли бы вино.
    В паузе адъютант попытался продолжить свой рассказ:
    — Но они, знаете, на песню тоже падкие…
    — Да не лезьте вы! — Певцов толкнул его локтем в бок. — Просто счастье, ваше сиятельство, что этот малый с подбитым глазом, путилинский шпион, принес монеты нам, а не своему начальнику. Тот бы стал хитрить, выгадывать… Вы уже решили, как с ним поступить?
    — С кем?
    — С Путилиным. Не пойму только, ненормальный он или прикидывается? Огульно обвинить в убийстве австрийского посла!
    — Вначале, ротмистр, я должен решить, как мы будем оправдываться перед Хотеком.
    — Очень просто, — сказал Певцов. — Арестуем Путилина или выгоним его со службы. Вот вам и оправдание.
    — Под Севастополем, говорю, было дело, — встрял-таки адъютант. — Как-то ротный наш приказывает: а ну, ребята, заводи «Ноченьку», да подушевнее! Такой подлец. Сам взял винтовку и к брустверу. Я с ним. Запели наши солдатики, аж слезу жмет. Глядим, итальянцы уже из траншей высовываются, как суслики. Слушают. Ротный мне шепчет: стреляй, стреляй! Сам — бац, и снял у них офицера. А я не могу. Рука не подымается.
    — И слава богу, — сказал Шувалов. — А то слушаю вас и думаю: неужто придется подыскивать другого адъютанта?
    Кучер изо всех сил дернул вожжи. Заржали лошади, карета остановилась. Есаул стукнул нагайкой в стекло:
    — Баба какая-то. Лезет прямо под колеса.
    Шувалов открыл дверцу, и к нему кинулась молодая женщина в сбившемся на плечи платке, растрепанная, с безумным взглядом:
    — Ваше благородие, Пупырь! Тут он где-то…
    По лицу ее текли слезы.
    Шувалов потянул дверцу на себя, но женщина уцепилась обеими руками и не пускала. Есаул грудью коня осторожно начал теснить ее прочь, объясняя:
    — Тебе в полицию надо. Иди в полицию.
    — Не за себя боюсь, ваше благородие! Я с им жила, мне он ничего не сделает…
    Но есаул, не слушая, разворачивал коня. Мигнул и пропал, заслоненный спинами конвоя, синий фонарь на передке кареты.
    Скорей в гавань! «Триумф Венеры» уже разводит пары, пламя гудит в топках.

    У шлагбаума перед въездом в порт навстречу выбежал заспанный солдат из инвалидной команды.
    — Подымай! — издали генеральским голосом закричал ему Константинов.
    Трясущимися руками инвалид отпустил веревку, освобождая конец шлагбаума. Здоровенная чугунная плюха, привязанная к другому концу, оттянула его вниз, со скрипом взметнулась полосатая перекладина, и когда карета, почти не замедлив ход, проскочила под ней, у Константинова, сидевшего на козлах и не успевшего вовремя пригнуть голову, сшибло фуражку.
    Он привстал, чтобы лучше видеть дорогу одним глазом. С развевающимися волосами, с горящим на ветру лицом он показывал, куда ехать, покрикивал:
    — Направо давай! Еще направо… Куда? Тпрр-р! Ты какой рукой крестишься, олух?
    Наконец в рассветных сумерках Константинов различил у берега знакомый силуэт. Почудилось, что ноздри улавливают слабый запах апельсинов. Он увидел изящные очертания бортов, мачты с пушистыми от снега канатами, тусклый огонь на баке и длинную трубу, выкрашенную в национальные цвета Сардинского королевства — красный, белый и зеленый. Из трубы выбивался дымок, под палубой стучала машина, но трап еще не был убран и якорей не отдали.

3

    Обычно Пупырь промышлял неподалеку от гавани, в чьих спасительных лабиринтах всегда можно укрыться от погони. Где-то там он прятал и часть своей добычи, чтобы удобнее было сбывать ее матросам с иностранных кораблей. Глаша об этом знала и часа полтора кружила по соседним кварталам. Она прогуливалась по пустынным переулкам, бродила в подворотнях среди мусорных ларей, украдкой провожала разбредавшихся по домам посетителей питейных заведений, выбирая тех, что одеты получше: именно таких чаще всего преследовал Пупырь. Несколько раз в надежде привлечь его внимание сама начинала пьяным голосом петь господские песни. Пусть подумает, будто загуляла какая-нибудь сбежавшая от мужа лихая барынька с ридикюлем, золотыми серьгами в ушах и сотенной ассигнацией промеж грудей, которую засунул ей туда страстный кавалер. Увы, все напрасно.
    За полночь утихла метель, снег растаял на прогревшейся за последнюю неделю земле. Ботинки промокли насквозь, но Глаша об этом не думала. Теперь не все ли равно?
    А ведь еще и года не минуло, как она гадала на жениха: замыкала над Невой амбарный замок, ночью вместе с ключом клала его под подушку. Бабы в прачечной говорили, что тогда во сне суженый придет, попросит воды напиться. Нужно только сказать: «Мой замок, твой ключ…» И приходил под утро водовоз Семен Иванович, добрый человек и вдовец. Наяву-то поглядывал на нее, орехами угощал. Ан нет же! Угораздило с душегубом спутаться. И ведь жалкенький был, ободранный, уши в коростах. За три месяца ряху наел. По трактирам ходит, пишет в тетрадку, как пирог с головизной печь, как — с сомовьим плеском. И зачем, дура, молчала? Чего боялась? Дура, дура, какая дура, Господи! Разве есть на свете что страшнее, чем с ним жить? Сколь душ на ее совести! А если еще сегодня он кого порешит, не отмолишь греха. Впору на себя руки накладывать. Одно остается: найти этого, с бакенбардами, и в Неву… Господи!
    Глаша металась по улицам, и наступил момент, когда она вдруг почувствовала, что где-то он, сатана, здесь, поблизости. Собаки по дворам его выдавали. То одна шавка, то другая начинала скулить жалобно и трусливо, а то принимались брехать все разом. Видать, почуяли идущий от Пупыря волчий запах.
    Дважды Глаша подбегала к будочникам, звала их искать Пупыря, умоляла, плакала, но первый испугался, второй стал заигрывать, хватать за подол, за грудь, грозился в участок забрать как гулящую, коли не уважит его. Глаша еле отбилась. Остановила даже карету с генералом, однако и генерал про Пупыря слушать не захотел, и усатый офицер на коне, хотя она перед ним на колени встала. Сидя на мокрой мостовой, Глаша смотрела, как удаляются всадники, как весело играют конские репицы с аккуратно подрезанными хвостами, и выла, раскачиваясь из стороны в сторону. Страшная догадка леденила душу: может, и впрямь Пупырь государю нужный человек, раз никто его ловить не желает? Может, не зря болтал?
    Часы на Невской башне пробили четыре. Она встала и побрела домой.
    Подойдя к дому, заметила пробивающийся снизу, из подвала, слабый свет. Огонек дрожал в вентиляционном окошке, и сердце упало: значит, проворонила его. Там он, вернулся.
    Тянуло дымком, кое-где печки растапливали. Глаша растерянно топталась во дворе, не зная, как быть, идти или нет, и проглядела, что свет в окошке погас. Очнулась, когда Пупырь уже стоял перед ней. Она взглянула на него, по привычке сжавшись, не сразу понимая, что впервые смотрит ему в глаза без страха.
    — Где была? — спросил Пупырь.
    Глаша пожала плечами, независимо качнула грязным подолом и не ответила. Принюхалась: одеколоном пахнет. И чего боялась? Что в нем волчьего? Чиновничья шинель с меховым воротником, сапоги спереди надраены, а каблуки грязные. А руки-то! Ну чисто обезьяна! Не сгибаясь, может на сапоги себе блеск наводить.
    — Оглохла? Где была, спрашиваю!
    Она засмеялась:
    — За тобой следила!
    — За мной? — Он выпучил глаза. — И что видела?
    — Все! Все видела!
    Глаша смеялась, но почему-то слезы бежали по щекам.
    — Что ты видела? — тихо спросил Пупырь.
    Она смахнула слезы и с наслаждением плюнула в мерзкую харю, одновременно вцепившись ему в волосы и крича:
    — Вот он! Держите его!
    Пупырь отодрал ее руку вместе с клоком своих волос, но зажать рот не сумел.
    — Люди добрые! — уворачиваясь, легко и радостно кричала Глаша. — Он здесь!
    Правой рукой Пупырь обхватил ее поперек живота, левой жестоко смял губы, поднял и потащил к черному ходу.
    В третьем этаже скрипнула оконная рама, свесилась над карнизом чья-то лысина.
    Глаша отбивалась, рвала с шинели воротник, царапала Пупырю шею, надсаживалась криком, который ей самой казался пронзительным, а на деле превратился в хриплое бессильное мычание. Пупырь сволок ее по лестнице, ведущей в подвал, и, как куль, стряхнул на каменные ступени. Она ударилась о стену, всхлипнула и затихла. Во дворе тоже пока что было тихо. Прислушавшись, Пупырь бросился вниз, к тайнику среди поленниц. Вначале достал роскошный кожаный баул, припасенный для путешествия в Ригу, затем раскидал дрова, выгреб коробку с деньгами, кольцами, сережками и нательными крестами, сунул ее в баул и туда же, подумав, запихал две собольи шапки. Сверху кинул тетрадку с кулинарными рецептами для будущего трактира. Остальное добро приходилось оставлять здесь. Глашка, если очухается, еще и спасибо скажет.
    Он защелкнул замок, и даже сейчас этот бодрый, веселый щелчок, с которым заходили друг за друга стальные рожки на бауле, сладко отдался в сердце обещанием иной жизни. Захотелось щелкнуть еще разик, но не стал, конечно. Побежал обратно к лестнице и увидел, что Глаша, пошатываясь, уже стоит наверху, пытается открыть дверь.
    Гирька настигла ее у порога, угодила в самый висок. Она осела на ступени и сквозь последнюю боль увидела: едет, едет к ней на своей бочке Семен Иванович, водовоз, добрый человек и вдовец.

    Оторвавшись от тетради, Сафонов спросил:
    — Фамилия этой прачки была, случайно, не Григорьева?
    — Откуда вы знаете? — поразился Иван Дмитриевич.
    — И жила она в Рузовской улице?
    — Совершенно верно. Как вы узнали?
    — Сами догадайтесь, — предложил Сафонов, посмеиваясь.
    — Ума не приложу. Конечно, про нее писали в газетах, но неужели с тех пор у вас в памяти осталась и фамилия убитой, и улица? Вы же тогда были совсем ребенок.
    — Гимназист последнего класса, — уточнил Сафонов. — Газет, впрочем, я в то время не читал, зато сегодня за обедом прочел поглавный план ваших записок с главой «Зверское убийство на Рузовской улице». Вы пояснили, что речь идет о прачке Григорьевой.
    — Да-да, — вспомнил Иван Дмитриевич, — но по ходу рассказа я решил описать ее смерть не в отдельной главе, а в связи с убийством фон Аренсберга. Так будет правильнее. Сами посудите, ну кому интересна какая-то там прачка? Зато если вплести ее, бедную, в какую-нибудь политическую интригу, что я и сделал, то уж непременно прочтут. Вы, пожалуйста, вставьте ее фамилию: Григорьева. Аглая Григорьева.
    — Потом вставлю.
    — Нет, вставьте сейчас, чтобы я был спокоен. Я перед ней в долгу, изловил бы Пупыря пораньше, она, может, жива была до сих пор.
    — Если уж разбираться, больше всех виноват Сыч, — рассудил Сафонов.
    — Все мы хороши.
    Иван Дмитриевич рассказал, что деньги на похороны Аглаи Григорьевой он выделил из секретных фондов сыскной полиции и сам шел за гробом вместе, разумеется, с Сычом и Константиновым. Похоронили ее на Волковом кладбище.
    — На обратном пути зашли в трактир помянуть покойницу, — говорил он. — Выпили, я взял пустую рюмку, сжал ее в кулаке и раздавил, как яйцо. Потом пальцы развел, смотрю, на руке ни царапины. Ну, мне сразу как-то повеселее стало.
    — Почему? — не понял Сафонов.
    — Это знак, думаю.
    — Знак чего?
    — Экой вы непонятливый! Того, что, значит, простили меня там, — возвел Иван Дмитриевич глаза к потолку веранды, — в вечно-струящемся эфире.
    Помолчав, он продолжил:
    — Кстати, на похоронах я познакомился с этим Семеном Ивановичем, водовозом. Он-то и раскрыл мне тайну первого покушения на Хотека.
    — Когда в него камнем запустили?
    — Да, и оказалось вот что. Накануне кучер Хотека закупал на Сенном рынке фураж для посольских лошадей и подсунул кому-то из продавцов фальшивую ассигнацию. Тот в посольство с жалобой, его оттуда — в шею. Это мне Семен Иванович сообщил, он на Сенном рынке свой человек, все знает. В общем, на другое утро обиженный увидел своего обидчика, когда тот вез Хотека в Миллионную, сгоряча пустил в него камнем из-за забора, но промахнулся. Камень угодил в окно кареты, вот и вся история. Я, надо сказать, — добавил Иван Дмитриевич, — с самого начала предполагал нечто подобное.

ГЛАВА 14
ЗМЕЯ КУСАЕТ СЕБЯ ЗА ХВОСТ

1

    — Приедут, — говорил он трагическим шепотом, — а ты, милая, в затрапезе.
    — Сейчас, сейчас, — отвечала Маша, одновременно заваривая свежий чай, откупоривая бутылку кагора и накладывая Хотеку холодный компресс.
    В соседней комнате стонал посольский кучер, о котором она тоже должна была позаботиться.
    Кобенцель ходил туда и обратно, боясь упустить момент, когда один из них двоих будет в состоянии рассказать все подробности случившегося.
    За доктором уже сбегали, но тот, осмотрев Хотека, не нашел на нем никаких увечий, определил глубокий обморок, вызванный нерв-ным потрясением, велел его не тревожить и занялся кучером.
    — Сударь, ваш долг — находиться рядом с их сиятельством, — несколько раз напоминал ему Кобенцель.
    Доктор говорил:
    — Иду.
    И не шел.
    В прихожей, охраняя дверь, сидел дворник, на лестнице толпились разбуженные суматохой соседи. Господин в лисьей шубе, накинутой поверх шлафрока, водил всех желающих к окну своей квартиры в четвертом этаже, как раз над квартирой Кунгурцева, и показывал натянутую через улицу веревку. Пока не стаял снег, с высоты ее хорошо было видно на белом фоне. Успевшие побывать на улице объясняли, что одним концом веревка привязана к фонарному столбу, другим — к вделанной в стену дома круглой железной рогульке, которая обхватывает ствол водосточной трубы. До прибытия полиции веревку снимать не решались, но двое добровольцев с фонарями стояли внизу, чтобы никто больше не пострадал. В подъезде то и дело хлопали двери, на площадках собирались жильцы. Время от времени слышался истеричный женский голос, кричавший, что будет война, и заклинавший какого-то Александра Ивановича не спать, а бежать на телеграф, немедленно слать телеграмму в Карлсбад какой-то Лелечке: пусть с детьми завтра же выезжает в Россию.
    — Странно, — обращаясь к Кунгурцеву, сказал Кобенцель, — я отправил этого полицейского к дежурному по Министерству иностранных дел, но до сих пор оттуда никого нет…
    — А-а-а! — дурным голосом заорал за стеной кучер и умолк — это доктор вправил ему вывихнутую руку.
    В ту же минуту грянул долгожданный звонок.
    — Маша! — зашипел Кунгурцев. — Быстро! То, черное. С буфами. И брошку не забудь!
    На ходу одергивая фрак, он побежал в прихожую. Дворник распахнул дверь, через порог ступил Иван Дмитриевич. Он вошел один, Сопов и Сыч остались в подъезде.
    Увидев Путилина, а не канцлера Горчакова, Кунгурцев успокоился:
    — А, это вы… Что ж, прошу.
    Никольский встал, Иван Дмитриевич занял его место возле дивана, со страхом вглядываясь в белое, с заострившимся носом лицо Хотека.
    — Ваше сиятельство…
    Тот молчал. Опущенные веки недвижимы, набухшая на лбу синяя жилка вот-вот, кажется, прорвет сухую и тонкую старческую кожу.
    — А ну-ка чайку, — ворковала Маша, склоняясь над ним, как над ребеночком, которого у нее не было. — Чайку горяченького…
    Иван Дмитриевич отвел ее руку с чашкой:
    — Не видите, что он без сознания?
    — Нет-нет, — сказала она, — господин посол уже пришел в себя. Просто не хочет ни с кем разговаривать. Он, видимо, пережил что-то ужасное. Я вливала ему в рот кагор с ложки, он глотает.
    Иван Дмитриевич поднялся и подошел к окну. Короткий отрезок веревки, освещенный светом из нижнего окна, как шпага вонзался в темноту. Напротив на целый квартал растянулось недавно законченное постройкой и еще не заселенное здание. На этой стороне улицы стоял единственный жилой дом. Справа к нему прилегал небольшой садик, дальше — длинный двухэтажный корпус мужской гимназии, ночью, естественно, пустовавшей. Слева простирался расчищенный под строительство пустырь. Место для покушения выбрано было на редкость удачно. В центре столицы, пожалуй, лучше и не найдешь.
    — Господа, — попросил Иван Дмитриевич, — будьте любезны назвать мне ваши фамилии.
    — Кунгурцев Павел Авраамович, — сказал Кунгурцев. — Корреспондент газеты «Голос». Если помните, я днем приходил к вам в Миллионной. А это… — Он замялся, поскольку женат был на Маше гражданским браком, без регистрации, и предоставил ей самой выпутываться из положения.
    — Мы с вами тоже, кажется, виделись нынче, — сказал Кобенцель.
    Лишь сейчас Иван Дмитриевич обратил внимание, что в комнате присутствует еще один человек. Он узнал приезжавшего с гробом секретаря австрийского посольства. В памяти всплыла фамилия, названная преображенским поручиком.
    — Кобенцель?
    — Барон Кобенцель. Это правда, что вы нашли убийцу князя фон Аренсберга?
    — Да.
    — И кто же он?
    — Виноват, пока не имею права говорить. Завтра узнаете.
    — Одно хотя бы скажите: он арестован?
    — Да, — соврал Иван Дмитриевич, упреждая события.
    — Нет ли тут ошибки? Кто тогда совершил нападение на господина посла? Я думал, что стреляю в того же самого человека…
    — Вы в него стреляли? — перебил Иван Дмитриевич.
    — Как? — в свою очередь удивился Кобенцель. — Вам ничего не сообщили?
    — Мы слышали выстрел, — подтвердил Кунгурцев.
    — Сперва крик, — уточнила Маша, — потом выстрел.
    — Именно так? Не наоборот? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Вначале он пальцем по стеклу, — сказал Кунгурцев, кивая на Никольского. — Помнишь?
    — Нет, я слышала…
    Иван Дмитриевич обернулся к Кобенцелю:
    — Расскажите-ка все по порядку.
    — По-моему, вы теряете драгоценное время.
    — Ну в двух словах.
    — Извольте. — Кобенцель пожал плечами. — Но вся ответственность ляжет на вас…
    Итак, вечером Хотек попросил его прибыть в посольство и ждать, а сам уехал в Миллионную. По возвращении они должны были вместе составить доклад в Вену. Однако за полночь Хотека все еще не было, Кобенцель начал тревожиться и в конце концов решил идти ему навстречу… Почему пешком? Все спали, не сумел найти кучера. Он взял пистолет…
    — Вы всегда носите при себе оружие? — опять прервал его Иван Дмитриевич.
    — Это начинает походить на допрос, — нахмурился Кобенцель. — Вообще-то я не лунатик и не имею привычки ночами гулять по городу. Но вы ведь бессильны поймать этого знаменитого Пупыря… Я шел мимо гимназии, когда услышал крик, затем треск и ржание, побежал в увидел, что господин посол лежит на земле. Над ним склонился какой-то человек.
    — Как он выглядел?
    — Было темно… Увидев меня, он бросился бежать. Я выстрелил и сбил у него с головы цилиндр.
    — Барон Кобенцель, — вставил Кунгурцев, — изумительный, фантастический стрелок. О его искусстве ходят легенды.
    — С какой дистанции вы стреляли?
    — Точно не помню. Шагов десять — пятнадцать.
    — И при вашем легендарном искусстве не могли попасть в человека с десяти шагов?
    — Мне унизительно оправдываться перед вами, — сказал Кобенцель, — но все знают, что я никогда не стреляю по живым мишеням. Стоит мне прицелиться в человека или животное, у меня начинают дрожать руки. Я просто не в силах спустить курок.
    — Как же вы ездили на охоту с покойным князем и бароном Гогенбрюком?
    — Ваша осведомленность вызывает уважение, но я был там только зрителем. За всю мою жизнь я не застрелил ни одной утки, ни одного зайца. Я ни разу не дрался на дуэли. Вернее, дрался лишь на саблях.
    — Саблей-то могли бы убить человека?
    — Я служил в кавалерии. В бою приходилось…
    — А, к, примеру, свинью заколоть?
    — Во всяком случае, кур в походе резал.
    — А пристрелить, значит, не способны?
    — Что вы от меня хотите? — вспылил Кобенцель.
    — Хочу понять, зачем вы взяли с собой пистолет.
    — Пальнуть в воздух, если нападут бандиты. Мне самому странно, что я сумел выстрелить в этого человека. Что-то в нем было такое…
    — Вы же его не разглядели.
    — Тем не менее… Словом, сбил цилиндр.
    — И где он?
    Иван Дмитриевич принял поднесенный Никольским черный цилиндр, какие носят факельщики на богатых похоронах, поколупал пальцем дырку от пули. Пуля прошла под самым донышком цилиндра, пробив его насквозь. Края обоих отверстий, прожженных раскаленным свинцом, были буро-желтыми.
    — Вот я еще там подобрал, — сказал Никольский.
    Иван Дмитриевич увидел знакомый бумажник Хотека с вытисненным на коже габсбург-ским орлом — таким же, как на карете. Раскрыл. Внутри лежали какие-то письма, визитные карточки. Постеснявшись рыться в чужом бумажнике, Иван Дмитриевич тщательно прощупал его снаружи, затем сдавил между ладонями. Ничего твердого в нем не было. Ключ от княжеского сундука, ключик-змейка, найденный под райским яблоком в чернильном приборе, исчез. Но он ведь собственными глазами видел, как Хотек положил его туда и убрал бумажник в карман.
    Иван Дмитриевич шагнул к Никольскому:
    — Это вы сами нашли?
    — Да, на земле валялся.
    — Не раскрывали?
    — Что вы!
    — А ключа не находили? Такой… На кольце — змея держит в пасти свой хвост. Не было там?
    — Честное слово, больше ничего не было.
    Кунгурцев достал блокнот и начал лихорадочно строчить: «Змея, кусающая себя за хвост. Что это? Символ вечности? Или намек на то, что посол пострадал по собственной вине? Удивительная ночь. Почему именно я оказался в центре событий? Наказание или благо? Случай или закономерность? Австрийский посол на моем диване. Мертвая голова. Маша в халатике на фоне картины в духе Калло. 26 апреля 1871 г. 6 часов и 22 минуты пополуночи…»
    — Кстати, барон, — как можно более равнодушно спросил Иван Дмитриевич, — вы оделись, выходя из посольства, или отправились прямо в таком виде?
    — Сейчас не лето. — Кобенцель взглянул на него почти с ненавистью.
    — Но, может быть, вас так встревожило долгое отсутствие господина посла… Вы были в пальто? В шляпе? Где они?
    — Я разделся в передней. Почему вас это интересует?
    — Когда мы заносили господина посла в квартиру, — вмешался Никольский, — вы были без шляпы.
    — Видимо, обронил в подъезде.
    — И когда я выбежал на улицу и увидел вас, вы тоже были без шляпы!
    «Сюжет для рассказа, — быстро писал Кунгурцев. — Барон К., замечательный стрелок, никогда не стреляет по живым тварям. Однажды он нарушает данный в юности обет и навеки утрачивает свое сверхъестественное искусство…»
    Иван Дмитриевич положил бумажник на стол, опять взял цилиндр. С полминуты вертел его в руках и все-таки не устоял перед соблазном: внезапным движением насадил его на голову растерявшемуся от неожиданности Кобенцелю. Цилиндр пришелся ему как раз впору.
    Кобенцель сорвал его, отшвырнул в угол:
    — Что вы себе позволяете!
    — Простите ради бога…
    Продолжить Иван Дмитриевич не успел: в это мгновение Хотек со стоном открыл глаза.
    — Ваше сиятельство! — Опередив доктора, поспешно вышедшего из соседней комнаты, Кобенцель первый склонился над диваном. — Это я! Узнаете меня, ваше сиятельство? Скажите мне, кто на вас напал! Вы видели его?
    Он спрашивал по-немецки, но Иван Дмитриевич отлично все понимал, хотя на языке Шиллера и Гете едва мог пожелать соседу-булочнику доброго утра.
    — Ваше сиятельство…
    Не ответив, Хотек опустил веки.
    — Он вам ничего не скажет, — сказала Маша.
    Она вышла из спальни в черном шелковом платье с буфами, в котором, как давно заметил Кунгурцев, все ее слова звучали как-то по-особому убедительно.
    — Почему? — обернулся к ней Кобенцель.
    — Он не хочет говорить.
    — Почему не хочет? Почему вы так думаете?
    — Не знаю, — тихо сказала Маша. — Но мне кажется, господин посол узнал этого человека.
    — И что? — напирал на нее Кобенцель.
    — И не желает называть его имени.
    Кобенцель опять присел на корточки у изголовья дивана. Казалось, он готов схватить Хотека за плечи и встряхнуть, чтобы вытрясти из него ответ.
    — Ваше сиятельство, кто это был? Одно слово, ваше сиятельство! Вы рассмотрели его?
    Хотек вновь с усилием разлепил набрякшие веки:
    — Да…
    — Кто это был? Кто?
    Минута тишины, затем Хотек прошептал:
    — Ангел…
    Маша охнула, атеист Кунгурцев и доктор понимающе переглянулись, Кобенцель отошел от дивана, массируя себе виски, а Иван Дмитриевич метнулся в прихожую, выскочил на площадку, где при его появлении разом смолкли возбужденные голоса. Тут же к нему подбежали Сопов и Сыч, три пары сапог загремели вниз по лестнице.
    — Лекок-то наш! — подмигнул жене Кунгурцев. — Боюсь, на этом его карьера будет закончена.
    Он посмотрел на Хотека. Тот лежал неподвижно, безучастный ко всему, и по лицу его скорее можно было предположить, что он повстречался с дьяволом.
    — Почему до сих пор нет никого из официальных лиц? — спросил Кобенцель.
    Кунгурцев развел руками:
    — Сам не знаю.
    — Что происходит? Вы можете мне объяснить? Где я нахожусь? В столице дружественного государства или во вражеском лагере? — кричал Кобенцель.
    — Сейчас все приедут, — успокаивал его доктор. — Не волнуйтесь.
    Кунгурцев снял с вешалки студенческую шинель, принес Никольскому:
    — Одевайся и ступай домой.
    — Ни в коем случае, — твердо сказала Маша. — Петя останется у нас.
    — Ты, голубушка, отдаешь себе отчет, чем грозит нам присутствие человека, подозреваемого в убийстве австрийского военного атташе? Пусть уходит сию же минуту!
    — Через мой труп, — сказала Маша.
    Никольский молчал. Ему было все равно. Он потихоньку выпил уже полбутылки кагора, откупоренного для Хотека, но ничего не помогало — мертвая голова, которую он украл в анатомическом театре и выбросил возле трактира «Три великана», смотрела на него из заоконных сумерек своими выжженными формалином глазами. Некуда было бежать от этого взгляда.

2

    Пролетку оставили за углом, извозчика отпустили. Подсаживая друг друга, Иван Дмитриевич, Сопов и Сыч перелезли через забор, огораживающий владения преображенцев, и, невидимые со стороны Миллионной, мимо казарм, вдоль пустынного еще плаца, где ясно белели наведенные известью линейки, побежали к воротам. Отсюда хорошо просматривалась вся улица перед домом фон Аренсберга. С разгону Сыч рванулся было дальше, но Иван Дмитриевич удержал его за шиворот:
    — Куда?
    Теперь нужно было стоять и ждать, когда появится человек, взявший ключ от сундука. Если взял, значит, знает, что и где можно открыть этим ключом. В дом лучше не входить. Вдруг он уже там и сиганет через одно из окон во двор? А так выйдет обратно тем же путем, что и вошел.
    Это его слова подслушал трактирщик, подаривший Ивану Дмитриевичу склянку с солеными груздями. «Каюк твоему князю, — прошептал этот человек, склонившись к собеседнику, знающему про сундук, про сонетку, про скрипучие двери. — Каюк ему, если не скажет, где ключ…» Вторую половину фразы трактирщик не расслышал и решил, что фон Аренсберг уже убит.
    — Эх, ни сабельки нет, ни револьвера! — беспокоился Сыч.
    Ни он, ни Сопов не знали, кого они тут караулят, но спрашивать не смели. Сыч один раз уже поинтересовался и получил окончательный ответ: «Придет, увидишь…»
    Вопрос был вот в чем: когда? Через два часа? Через час? Через пять минут? К вечеру? О том, что этот человек успел побывать в доме раньше, чем они заняли свою позицию, Иван Дмитриевич старался не думать. Он стоял у ворот, укрывшись за каменным столбом, ждал, перекатывал в кармане, в табачной пыли, принесенный из Воскресенской церкви наполеондор — теплый и уже как бы родной на ощупь.
    Примерно такого же размера особое пятно. Каинова печать, в старину выступало на теле каждого душегуба в том самом месте, через которое он лишил жизни свою жертву. Так, во всяком случае, рассказывал Ивану Дмитриевичу отец, служивший копиистом в уездном суде. Ему-то легко было в это верить. Папаша просидел в суде всю жизнь, но и в глаза не видывал настоящего убийцы. Тогда в их городишке никто никого не убивал. Как-то так получалось, что до смертоубийства никогда не доходило. Даже когда стенка на стенку сшибались городские концы, кровавя на пруду лед, хотя плакались жестоко, ломали руки и ноги, проламывали головы, все почему-то оставались живы. Разбойники в окрестных лесах время от времени заводились, грабили, конечно, кошельки отбирали, однако брать смертный грех на душу остерегались и они. Теперь и там пошло по-другому, а здесь, в Питере, и подавно. Иногда Ивану Дмитриевичу казалось, что прав был отец: раньше, в старые времена, выступала Каинова печать, а нынче — нет. Стерлась у Господа Бога небесная печатка, которой ставил он свое клеймо, слишком часто приходилось пускать ее в дело.
    — Поздно, — с сомнением в голосе сказал Сопов. — Народ вон уже появился.
    — На это ему плевать, — ответил Иван Дмитриевич.
    Подумаешь, прохожие! Еще и спокойнее днем-то. Явится солидный господин, позвонит у двери, войдет в дом, заговорит камердинеру зубы, а потом — по башке ему…
    — Иван Дмитриевич, — вдохновенно зашептал Сыч, — я придумал! Надо у крыльца шляпу положить, а под нее — кирпич. Ну хоть фуражку мою! Он, сволочь-то эта, мимо не пройдет. Пнет по фуражке и охромеет. Тут мы на него…
    — Помолчи-ка, — велел Иван Дмитриевич.
    В то же время подумалось, что детская эта западня со шляпой могла бы сослужить хорошую службу. Жаль, из-за ограды выходить нельзя.
    Сыпался маленький серенький дождик. Даже и не дождик, а так, морось. В пропитанном влагой воздухе у Ивана Дмитриевича распушились бакенбарды. Он держал под наблюдением крыльцо княжеского дома с прилегающей частью улицы, смотрел, как воробьи расклевывают навоз, оставшийся от посольских, жандармских и казачьих лошадей, и слышал сзади сиплое дыхание Сыча, спокойное — Сопова. За казармой умывались солдаты, с фырканьем плескали друг другу воду на голые спины. Проехал по улице водовоз, долго брякало привязанное к бочке ведро. В чьей-то кухне закричал петух, лаяли собаки, дым из труб низко стелился над крышами, не поднимался вверх, потому что в такую погоду тяги почти нет, медленно и вяло разгораются в печах сырые весенние дрова. Галдели вороны. Как всегда весной и осенью, когда деревья стоят голые, вороний крик, не заглушаемый шелестом листвы, был особенно громким, надоедливым и надсадным. В соседнем доме заплакал ребенок. Дворник, разгоняя лужи, с раздирающим душу звуком орудовал своей деревянной, на конце обитой жестью широкой лопатой. Начинался день, текла обычная жизнь, и вовсе не казалось невероятным, что смерть князя фон Аренсберга была следствием именно этой жизни со всеми ее случайностями, неразберихой, а не какой-то иной, главной, для которой эта — всего лишь подножие.
    Вдруг Сыч, в очередной раз припав к щели в заборе, обратил к Ивану Дмитриевичу померт-вевшее лицо.
    — Вот, значит, кого ждем…
    Иван Дмитриевич выглянул из-за столба. По улице, направляясь к дому фон Аренсберга, деловито поспешал Левицкий.

3

    — Рукавишников! — позвал он.
    Но Рукавишникова на запятках не оказалось, при бешеной скачке он свалился где-то по дороге.
    Две чайки сидели на воде за кормой итальянской шхуны. Рассветало.
    — Вовремя успели, — с некоторым сожалением сказал адъютант, глядя на валивший из трубы дым.
    Он сочувствовал эмиссарам Гарибальди, отомстившим австрийскому князю.
    — Мне, я думаю, неприлично быть на этом судне, — вылезая из кареты, заметил Шувалов.
    — Я пойду один, — вызвался Певцов.
    — Что вы собираетесь там делать?
    — Для начала потолкую с капитаном.
    — Вы знаете по-итальянски?
    — Они все отлично понимают французский язык. Если не станут прикидываться, договоримся.
    — Может быть, возьмете кого-нибудь из них? — Шувалов кивнул на казаков, которые уже спешились и стояли поодаль, держа лошадей под уздцы.
    — Нет, ваше сиятельство. Тут лучше бы без шуму, деликатно.
    — Есаул, — распорядился Шувалов, — отдайте ротмистру свой револьвер.
    Певцов принял оружие:
    — Заряжен?
    — Так точно.
    — А я? — спросил Константинов.
    — Надо будет, позову. Стой пока здесь.
    Вернув есаулу пустую кобуру, Певцов сунул револьвер за гашник, под мундир, и начал карабкаться по трапу. Наполеондоры, взятые у Константинова, лежали в кармане.
    Над бортом показалась голова в матросском берете с помпоном.
    — О! Ти лоцман?
    Певцов разозлился. Голубая шинель, эполеты… Нужно быть идиотом, чтобы принять его за портового лоцмана.
    Через пять минут он сидел в капитанской каюте, откинувшись к переборке между висевшими на ней медным распятием и портретом сурового господина с безгубым ртом. На вопрос, кто из команды прошлую ночь провел в городе, капитан, пожилой мужчина с грустными южными глазами, обеспокоенный неожиданным визитом, отвечал, что и вчера, и позавчера все отпущенные на берег матросы к полуночи вернулись на судно.
    — А пассажиров нет у вас? — поинтересовался Певцов.
    Капитан развел руками:
    — Никто не хочет плыть в Италию, хотя я давал объявление в газете. У нас две прекрасные каюты, и цена умеренная. Когда мы шли сюда из Генуи, их занимал турецкий дипломат Юсуф-паша со своей семьей. Они остались очень довольны плаваньем.
    При упоминании о турках, которые вместе со злополучным Керим-беком навсегда, казалось, исчезли из реестра возможных убийц князя фон Аренсберга, Певцов насторожился, но решил пока не затрагивать эту тему.
    — А русские в команде есть? — спросил он.
    — Мадонна миа! Откуда?
    Неуловимым движением капитан извлек откуда-то толстую бутылку с остатками сургуча на горлышке и две фаянсовые кружки.
    — Впрочем, — продолжал он, наливая в них дивно пахнущий ром, — у меня на судне кочегаром один негр.
    — Вы что, издеваетесь надо мной? — Певцов отодвинул от себя кружку. — Какой еще негр?
    — Из Эфиопии, сеньор офицер. Он говорит, у них такая же вера, как у вас, русских. Позвать его?
    Певцов помотал головой. Только эфиопов ему не хватало.
    — А поляки есть?
    — Тоже нет. Правда, у Дино Челли мать родом из Польши.
    — Кто он, этот Челли?
    — Не знаете Челли? — удивился капитан.
    — Не имею чести.
    — Я был в Калькутте, и там знают Челли. О, Челли! Одиннадцать лучших в Генуе пароходов — вот кто такой Луиджи Челли. «Триумф Венеры» еще не самый лучший. Далеко не самый! Хотя скажу, не хвастаясь: в тихую погоду…
    — Ближе к делу, — перебил Певцов.
    — Вот он, перед вами, — сказал капитан, указывая на портрет. — Мой хозяин, Луиджи Челли.
    — Но ведь вы назвали, помнится, другое имя.
    — Да, Дино. Это его старший сын. Наследник. Отец послал его со мной набираться опыта. Мать у него полька. Девушкой, одевшись в мужское платье, она воевала против русского царя и убежала в Италию. Луиджи выкрал ее из монастыря. Это женщина необыкновенной красоты, Венера…
    — Вчера, — снова перебил Певцов, — один из ваших людей в трактире напал на полицейского. Я должен опознать бандита. Будьте любезны собрать наверху всю команду.
    — Сеньор офицер, тут какое-то недоразумение. Ошибка! Скажите хотя бы, как выглядит этот негодяй.
    — Всю до единого, — повторил Певцов. — Я должен сам посмотреть.
    Он нарочно не называл приметы преступника, хотя Константинов описал его досконально. Еще спрячут где-нибудь в трюме. Ищи потом.
    Пожав плечами, капитан вышел. Под полом все громче стучала машина, от вибрации поверхность рома в кружках стягивало ровными, чуть подрагивающими концентрическими кругами. После бессонной ночи они завораживали взгляд, дурманили не хуже, чем если бы он хлебнул самого напитка. Был, конечно, соблазн приложиться, по Певцов его поборол. Княжеский херес, выпитый раньше срока, до сих пор отрыгался.
    Наверху заливался свисток. Шум, топот. Казалось, бегут десятки людей. Но, выйдя на палубу, Певцов насчитал всего девять матросов. Ни одного бородатого среди них не было.
    — Это все? — спросил он.
    — Эфиоп остался у топки, — доложил капитан, — и Дино спит в своей каюте. Мы ведь не станем его будить?
    — Немедленно всех сюда, — приказал Певцов.
    Через пару минут показался эфиоп — ясное дело, безбородый, у негров-то и усы плохо растут. Он шел по палубе, утирая пот, с наслаждением вдыхая холодный воздух… Мелькнула мысль: а что, если этот сыщик, путилинский шпион, все врет? Не сам ли Путилин его и подослал? Где тут кто с бородами? Но сомнения мгновенно были забыты, едва капитан привел Дино Челли. Хозяйский сынок оказался здоровым нахальным парнем со светлой бородкой. Он недовольно озирался вокруг, на плече у него сидел попугай.
    — Прошу подойти к борту, — сказал ему Певцов. — Ближе.
    И крикнул вниз, Константинову:
    — Он?
    — Он самый!
    — А вам знаком этот человек, мсье Челли?
    Тот покачал головой.
    — Ах ты, гад! — возмутился Константинов, стоявший на краю причала. — Не признаешь?
    — Мсье Челли, покажите ваши руки, — попросил Певцов.
    — Хорошо гляди, гад! — кричал снизу Константинов. — Не отворачивайся!
    Очная ставка удалась. Дино поспешно отступил от борта, с вызовом заложил руки за спину, словно спрашивая: ну-с, и что вы мне сделаете? Он попробовал даже насвистеть жизнерадостный неаполитанский мотивчик, но губы дрожали, и свиста не получилось. Попугаю передалось его беспокойство. Он нахохлился, начал сердито цеплять коготками рубаху.
    — И птица понимает, что вы нервничаете, — весело сказал Певцов. — Я должен произвести обыск в вашей каюте.
    Капитан схватил его за локоть:
    — Минуточку, сеньор офицер! Нам нужно поговорить наедине. Я хочу сообщить вам… Идемте!
    Опять спустились в капитанскую каюту. На предложение садиться отвечено было отказом.
    — Я слушаю, — сказал Певцов.
    — Сеньор офицер, — прижимая руки к груди, заговорил капитан, — Дино шалун, да, но не бандит. Просто он гордый мальчик и не дает себя в обиду. В его годы я тоже был гордый, а теперь у меня пятеро детей. Ответьте мне как на исповеди: дело серьезно?
    — Куда уж серьезнее.
    — И тот человек на берегу, это генерал?
    — Что-то вроде, — не вдаваясь в подробности, кивнул Певцов.
    Капитан схватил его за руку:
    — Умоляю вас, пожалейте моих детей! Дон Луиджи не простит мне, если я выдам его сына!
    — К сожалению, бессилен вам помочь. Отплытие придется отложить.
    — Скажите вашему генералу, что вы ошиблись.
    С этими словами капитан сделал то же неуловимое движение, каким полчаса назад он извлекал откуда-то бутылку с ромом, словно бы материализуя в воздухе свое представление о ней. Раздался легкий звон, и Певцов почувствовал, как левый карман его шинели внезапно отяжелел. Он запустил туда руку, вынул увесистый кошелек.
    — Юсуф-паша заплатил мне золотом, — скромно сказал капитан. — Ему, кстати, очень понравился наш ром, напрасно вы отказываетесь.
    Пытаясь на вес определить цену, которую назначил ему этот итальянец, Певцов несколько раз подбросил кошелек на ладони, затем швырнул его на стол, сказав:
    — Я русский офицер!
    Кошелек тяжело проутюжил голую столешницу, со звоном ударился в переборку, скорчился и затих. Одна золотая монета выкатилась, покатилась по столу.
    — Я вижу, вы честный человек. Нашему бы королю таких офицеров! Счастлив ваш император, — говорил капитан, осторожно придвигаясь к двери. — Что ж, исполняйте свой долг. Я иду останавливать машину.
    Он как-то странно, бочком выскользнул из каюты, но Певцов не обратил на это внимания, видя перед собой только выпавшую из кошелька монету. Он с тоской различил на ней знакомый козлиный профиль.
    Оставшись один, схватил кошелек, рванул. Там было еще штук десять таких же… Ч-черт!
    Певцов бросился к двери. Заперто! В памяти отозвался щелчок замка, который он краем уха слышал минуту назад. Забарабанил в дверь кулаками:
    — Откройте! Откройте, я вам что-то скажу!
    Никто не откликался. Все надсаднее стучали поршни, ром из кружек плескался на стол. В круглом окошке дрогнул и медленно поплыл мимо бревенчатый настил причала.
    Певцов хотел открыть иллюминатор, но не совладал с намертво задраенным барашком винта. Схватил табурет и, зажмурившись, чтобы глаза не посекло осколками, саданул по стеклу. Высунулся наружу. Возле самой головы прошумел сброшенный трап, брызги достали до лица. Он облизнул посолоневшие губы. Между кораблем и причалом было уже сажени полторы, внизу кипела и пенилась ледяная вода. Страшно прыгать!
    Константинов с шуваловским адъютантом бежали по кромке причала, размахивая руками, беззвучно разевая рты. Они смотрели вверх, на палубу, и не замечали его.
    — Э-эй! — закричал Певцов. — Я здесь!
    Нет, не слышат. Голос потонул в плеске воды, в грохоте машины.
    Тогда он вспомнил о револьвере. Пальнул раз, другой… Ага, увидели! Но что они могли поделать? Поздно! Без лоцмана, без прощального гудка «Триумф Венеры» уходил в море.

4

    Левицкий остановился.
    Опять послышалось: фью-фью-фью!
    Теперь он понял, откуда свистят, заметил за столбом Ивана Дмитриевича и направился к нему, светски улыбаясь, щегольски отмахивая тросточкой.
    — Еще и улыбается, сволочь! — прошептал Сыч.
    — Дурак! — сказал Иван Дмитриевич. — Своих не узнаешь?
    — Слава богу, — с некоторой опаской приближаясь к нему, говорил Левицкий, — что вы здесь. А то вначале хотел домой к вам ехать. Ночью мы так неожиданно расстались…
    — Я тебя куда вчера посылал? — оборвал его Иван Дмитриевич.
    — Куда посылали, туда и пошел.
    — А в Яхт-клуб каким ветром занесло?
    — Счастливым, Иван Дмитриевич. Не окажись я там, так мы с вами ничего и не поняли бы. Вы ведь не знаете, кто на меня жандармов навел. Так ведь? Мы расстались так внезапно, я не успел объясниться.
    — И кто?
    — Гогенбрюк. Слыхали о нем?
    — Барон Гогенбрюк?
    — Да какой он барон! Отец у него всю жизнь в Праге кнедликами торговал… Он же нарочно все рассказал про меня подполковнику Фоку. Ну, что я, так сказать, в Польше не последний человек и мог быть заинтересован в войне между Россией и Австрией.
    — И зачем это ему понадобилось?
    — Я тоже думал: зачем? Зачем Гогенбрюку нужно было, чтобы жандармы заподозрили меня в убийстве фон Аренсберга? Отношения у нас почти приятельские, друг другу доверяем. Для чего подкладывать мне такую свинью? А ночью лежу, и вдруг будто молнией меня пронзило. Вон оно что, думаю! Он ведь, Иван Дмитриевич, от себя хотел подозрение отвести.
    — Его разве кто-то подозревал?
    — Я, — сказал Левицкий. — Я подозревал. Вернее, теперь подозреваю.
    — Ты?
    — Природа не обделила меня аналитическими способностями, и Гогенбрюк не раз имел возможность убедиться в этом за карточным столом. Он понимал, что у меня есть основания подозревать его…
    Одним глазом Иван Дмитриевич по-прежнему косил на Миллионную, но Левицкого слушал внимательно. Тот вполголоса рассказывал, как на днях был в Яхт-клубе, там к нему подошел Гогенбрюк и спросил, не может ли он, Левицкий, устроить так, чтобы при игре втроем сам Гогенбрюк остался бы в проигрыше, а их третий партнер — в выигрыше. Левицкий удивился такой необычной просьбе, но сказал, что да, может. Почему бы не оказать приятелю эту небольшую услугу? Тем более что третьим за столом с ними сел не кто-нибудь, а покойный фон Аренсберг. Стали играть. В конце концов Левицкий остался при своих, Гогенбрюк же с его помощью проиграл, а князь, соответственно, выиграл дюжину французских наполеондоров и был счастлив, как ребенок, поскольку вообще-то в игре ему не везет. Из-за стола он встал в отличном расположении духа. Пошли в буфетную, по дороге Гогенбрюк сказал: «Между прочим, князь, эти наполеондоры я получил от Юсуф-паши…» Они стали разговаривать о какой-то винтовке, патент на которую Гогенбрюк то ли продал туркам, то ли собирался продать, и фон Аренсберг этим был недоволен, говорил: «Вы вредите моей репутации, я буду вам решительно противодействовать!» Гогенбрюк, смеясь, отвечал: «Увы, князь, вы не можете вызвать меня на дуэль, мой отец торговал кнедликами…»
    — И что дальше? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Они выпили шампанского и разъехались по домам.
    — Чокались?
    — Как? — не понял Левицкий.
    — Бокалами, спрашиваю, чокались?
    — Не помню.
    — А наполеондоры князь ему вернул?
    — Да, — спохватился Левицкий, — совсем вылетело из головы. Он их высыпал перед Гогенбрюком на стол, всю дюжину, и говорит: «Забирайте ваши грязные деньги, я буду вам решительно противодействовать!» Потом, правда, пожалел и передумал. Он вообще скуповат был, князь-то.
    — Угу, — кивнул Иван Дмитриевич. — Почему же ты думаешь, что Гогенбрюк его убил?
    — Иван Дмитриевич, вы меня удивляете, — сказал Левицкий с развязностью, которая в другое время не сошла бы ему с рук. — Зачем, спрашивается, он проиграл эти наполеондоры? Хотел расположить князя к себе, воспользоваться его хорошим настроением и склонить на свою сторону, чтобы тот ему не противодействовал. Но потерпел фиаско и… По-моему, все ясно.
    — А когда вы играли все втроем, ты точно остался при своих? Или, может, пару-другую монеток положил в карман, а? Угадал? Гогенбрюк на тебя жандармов навел, а ты, значит, на него меня спустить думаешь?
    Сощурившись, Иван Дмитриевич взглянул на своего тайного агента. Нет, не ему его судить. Он-то сам разве не так же поступил, когда указал Певцову на поручика, а теперь и Певцова послал на «Триумф Венеры»? Да, нехорошо. Но что поделаешь?
    — Ладно. — Он похлопал Левицкого по плечу и опять перевел взгляд на Миллионную.
    Солнце уже поднялось над крышами. Иван Дмитриевич смотрел на мокрую мостовую перед крыльцом княжеского дома, где в призрачном хороводе кружились, взявшись за руки, несчастный Боев и Керим-бек, супруги Стрекаловы, храбрый поручик с прокушенной ладонью, графы Шувалов и Хотек, бароны Кобенцель и Гогенбрюк и его, Ивана Дмитриевича, собственный агент с короной Ягеллонов на лысине. Сонмом теней неслись русские эмигранты, польские заговорщики, итальянские карбонарии, турки в красных фесках, и в это бесплотное кружение, в эту вереницу фантомов, бледнеющих в свете дня, спокойным шагом входил человек в чиновничьей шинели с меховым воротником, в собольей шапке, с новеньким баулом в длинной обезьяньей руке. Когда гонялись за ним в гавани, его скрытое платком лицо казалось ужасным, а сейчас Иван Дмитриевич видел перед собой заурядную физиономию с маленькими свиными глазками и красным, голым, не нуждавшимся в бритве подбородком.
    — Пупы-ырь! — выдохнул Сыч.
    Он вдруг почувствовал, как в ушибленном шлюпкой плече оживает, злобной радостью заливает душу давно забытая боль.
    — Это Пупырь? — не поверил Левицкий. — Иван Дмитриевич, это правда он?
    — Он… Явился, ангел наш.
    Левицкий перекрестился:
    — Господи, я же рядом с ним вчера в кондитерской сидел. С бароном Кобенцелем зашли на Невском в кондитерскую шоколаду выпить, и он туда же. Кобенцель ушел, и он за ним. Только в цилиндре был…
    — Шоколаду, говоришь?
    — Я, Иван Дмитриевич, кофе не пью, у меня от него сердцебиение. Честное слово!
    Сопов припал к щели в заборе, а Сыч лихорадочно заметался, ища, чем бы вооружиться. Согнувшись, как под обстрелом, он побежал к стене казармы, где висела пожарная снасть, схватил топор.
    Пупырь шагал важно, неторопливо. Лицо как бы обиженное, синие глазки обшаривают улицу, окна соседних домов, подолгу цепляются за прохожих. Вот он степенно поднялся на крыльцо, переложил баул из правой руки в левую, позвонил.
    Сопов осторожно вытянул из ножен саблю.
    Иван Дмитриевич поглядел на блеснувшее лезвие, решая, что надежнее — сабля или топор, и сказал Сычу:
    — Дай-ка сюда!

5

    Без остановки, на полном ходу «Триумф Венеры» миновал Лоцманский остров. Там жили питерские лоцманы, оттуда они поднимались на корабли, чтобы провести их мимо песчаных мелей залива, но капитан решил обойтись без провожатых. Положившись на чутье, ориентируясь по цвету воды, он сам вел шхуну. Нужно было успеть проскочить Кронштадт раньше, чем тамошнего коменданта известят о побеге.
    Капитан правильно предвидел события, шуваловский адъютант уже мчался к телеграфу.
    Кочегар-эфиоп лопата за лопатой швырял уголь в топку. Все быстрее сновали поршни, стрелка манометра перевалила за красную черту и опасно уперлась в конец шкалы. Свистящие фонтанчики пара били из-под клапанов, шипели сочленения труб и патрубков.
    Капитан хмурился и старался не смотреть в ту сторону, где вставали из прибоя мрачные каменные громады кронштадтских фортов. Пятнадцать лет назад, во время Восточной войны, перед огнем их орудий постыдно отступила британская эскадра адмирала Нэпира. Мерещилось там какое-то движение, угадывались на сером черные жерла пушек. Впрочем, и без того можно было пойти на дно, если не выдержат напряжения и взорвутся котлы.
    Сгоряча Певцов расстрелял в воздух все патроны и теперь жалел об этом: с револьвером, забаррикадировавшись в капитанской каюте, он мог бы выдержать осаду до ближайшего порта и выстрелами привлечь внимание таможенников. Что, если итальянцы решат его утопить, бросить в море? Окно каюты расположено было по противоположному от кронштадт-ских бастионов борту. Дым из трубы опускался вниз, прилипал к воде.
    Пока Шувалов сочинял свою депешу, пока адъютант искал телеграфиста, пока вызванивал ключ и на другом конце провода, идущего по морскому дну, переводили точки и тире на русский язык, будили коменданта, который накануне за полночь засиделся над бумагами и спросонья туго соображал, почему нужно ловить итальянское коммерческое судно, — словом, пока могучая воля шефа жандармов воплотилась в маленьком матросе-сигнальщике, в его пальцах, тянущих влажный линь, чтобы выкинуть на флагштоке сигнал «Стопорить машины и становиться на якорь», время едва не было упущено". «Триумф Венеры» уже плыл в виду кронштадтских фортов, стремительно уходил за пределы досягаемости их пушек.
    Заметив сигнал, капитан велел прибавить ходу, сам Дино Челли пришел эфиопу на помощь. Напуганный рассказами матери об ужасах царского деспотизма, он боялся угодить в Сибирь за учиненную в трактире драку и обещал капитану всю ответственность перед отцом взять на себя. Мать говорила, что ссыльных в Сибири отдают на растерзание белым медведям.
    В это время Певцов, пытаясь придвинуть к двери каюты массивный стол, намертво привинченный к полу, отчетливо представил еще один вариант собственной судьбы: итальянцы высадят его на необитаемом острове.
    Сигнал остался без ответа, после чего комендант приказал дать предупреждающий выстрел. Пальнули холостыми, но и это не возымело действия. Комендант, старый моряк, плававший еще под флагом Нахимова, чертыхался и последними словами костерил жандармов, неизвестно зачем, по его мнению, существующих на свете. Дежурный офицер с опасливым удовольствием слушал эти крамольные речи. Снова зарядили и снова выстрелили, и опять ни малейшего результата. Чертов итальянец по-прежнему шел на всех парах. Между тем в шуваловской депеше предписывалось употребить для задержания все наличные средства вплоть до обстрела, и комендант, которому смертельно не хотелось палить по торговому пароходу, скрепя сердце распорядился готовить к бою батарею малого калибра.
    Тем временем брандвахтенное судно «Кинбурн», призванное отмечать и записывать в специальный бортовой журнал все корабли на траверзе Санкт-Петербурга, пустилось в погоню за наглым итальянцем. Не откликнувшись на запрос, тот шел с воровато спущенным флагом, но его выдали три полосы на трубе — красная, белая и зеленая.
    Один снаряд упал за кормой, другой — возле правого борта, брызги хлестнули сквозь разбитый иллюминатор капитанской каюты. Третий лег далеко впереди по курсу, еще два слабо плеснули где-то в стороне. Крепостную артиллерию поддержала носовая пушечка «Кинбурна».
    Услышав канонаду, Певцов трезво оценил ситуацию: едва ли этот отец пятерых детей настолько безрассуден, чтобы не внять доводам разума, который говорит голосом кронштадт-ских орудий. Вот-вот смолкнет безумный стук поршней, замрет винт и загремят якорные клюзы. Пора готовить аргументы для разговора с Шуваловым. Сказать ему: «Видите, ваше сиятельство, на что способны эти люди! Я был не так уж далек от истины…»
    Но соленый ветер с прежней силой продолжал петь в торчавших из иллюминаторной рамы осколках стекла, Певцов ошибся и на этот раз. «Триумф Венеры», сотрясаясь всем корпусом, двигался на запад. Певцова швыряло то на одну стену, то на другую: капитан лавировал с таким искусством, словно всю жизнь простоял на мостике боевого фрегата и привык уходить от огня береговых батарей.
    Минут через пятнадцать «Кинбурн» стал отставать, однако его капитан не решался развернуть свое судно и дать по беглецу бортовой залп. Как-то неловко было пускать ко дну безоружного коммерсанта, а из носовой пушечки целиться становилось все труднее — шли бортом к волне. Да и с бастионов тоже, вопреки шуваловскому приказу, постреливали осторожно, больше стремясь напугать, а когда в секторе огня появилось датское суденышко «Секира Эйрика», идущее в Петербург с грузом копченых сельдей, и вовсе вынуждены были прекратить обстрел, чтобы случайно не потопить невинную датчанку.
    Еще через четверть часа «Триумф Венеры» опять вошел в полосу тумана. Певцов кусал кулаки, итальянцы на палубе обнимались и прыгали от радости. Беспечные дети юга…

ГЛАВА 15
ПОЗОЛОТА СТЕРЛАСЬ

1

    Пустить в ход свою гирьку Пупырь не успел, а из револьвера пальнул-таки в Ивана Дмитриевича, когда тот с топором в руке первый вбежал в дом. Пуля прошла высоко над головой, никто не пострадал, но Иван Дмитриевич воспользовался этим выстрелом, чтобы отвести душу, и топорщем заехал Пупырю по затылку. Сыч тоже рвался отплатить за шлюпку, за семейные неприятности, но Иван Дмитриевич такой возможности ему не предоставил.
    Пока Иван Дмитриевич допрашивал Пупыря, Сопов привез в Миллионную барона Кобенцеля. Тот первым делом предъявил свою шляпу, найденную на улице перед гимназией, затем обследовал оставленную пулей дырку в потолке и сказал:
    — Немудрено промазать. У револьверов этой системы сильнейшая отдача. Нужно целиться в ноги, чтобы попасть в грудь.
    Заодно выяснилось, что в туалетном столике револьвер лежал не потому, что князь кого-то опасался и всегда держал оружие при себе, а совсем по другой причине. Его прислали фон Аренсбергу однополчане в юбилей какого-то сражения, в котором они все участвовали, князь хвастал им перед знакомыми, в том числе и перед Кобенцелем: два дня назад показывал вместе с наполеондорами, выигранными у Гогенбрюка, и очень расстроился, узнав о недостатках этой системы.
    Кобенцель с Левицким негромко переговаривались в глубине гостиной, а Иван Дмитриевич, покачивая в руке гирьку на цепочке, стоял в эркере у окна. Пупыря уводили трое полицейских с шашками наголо, четвертый шел немного в стороне. Рядом с ним гордо вышагивал Сыч. Он то и дело перекладывал тяжелый баул из одной руки в другую, но расставаться с трофеем не желал. Сквозь грязное стекло Иван Дмитриевич смотрел им вслед и вспоминал протоколиста Гнеточкина, в одном исподнем лежащего на берегу Невы с проломленным черепом, курсистку Драверт с разорванными из-за копеечных сережек ушами, швею Дарью Бесфамильных, которая ночью, накинув беличью шубку, побежала за доктором для больной дочери, а обратно вернулась без шубки и без доктора. Тот увидел раздетую Пупырем женщину, испугался идти, и девочка умерла.
    Иван Дмитриевич вспоминал старого аптекаря Зильберфарба, каждый день приходившего в полицию, чтобы узнать, не нашелся ли медальон с локоном волос покойной жены, и семнадцатилетнего юнкера Иванова, который после встречи с Пупырем, лишившись какого-то нагрудного знака из посеребренной меди, счел себя обесчещенным навек, исповедовался в письме государю, а затем пустил себе пулю в лоб. Но почему-то отчетливее прочих вставала перед глазами старуха Зотова, ее блаженно-безумное лицо, седые волосы на подбородке. Как и Хотек, она увидела золотое сияние вокруг головы Пупыря и теперь второй месяц жила в больнице для умалишенных, считая, будто уже умерла и находится в раю. Вспоминались люди, лица, и если в один ряд с ними попали князь фон Аренсберг и граф Хотек, это было только случайностью, частностью в жизни великого города.
    — Хорошо, — подходя и становясь возле, сказал Кобенцель, — я допускаю, что утром он бродил неподалеку и мог видеть, как Шувалов отдал мне ключ. Допустим даже, слышал, кому я, в свою очередь, должен был вручить его. Мы разговаривали на улице, кругом толпился народ…
    Кобенцель держал ключик на ладони. Змей-искуситель с такой злобой кусал себя за хвост, словно соблазнить Еву ему так и не удалось.
    — Но согласитесь, господин Путилин, одно дело заманить меня в туалетную комнату при кондитерской, стукнуть по голове и отобрать этот проклятый ключ, и совсем другое — напасть на карету австрийского посла в самом центре Петербурга. Обычный уличный бандит, как он осмелился? Кто-то, мне кажется, стоял за его спиной. Может быть, тот же человек, с чьей помощью он убил Людвига?
    — Пупырь утверждает, будто на графа Хотека он вовсе не покушался.
    — То есть как? В кого я тогда стрелял?
    — В него, разумеется. Но он клянется, что натянул веревку в расчете на любую добычу.
    — И вы ему верите?
    — Кто его знает? В этой жизни все может быть. Во всяком случае, в убийстве фон Аренсберга он не признался. Говорит, что револьвер купил сегодня у какого-то иностранца на Апраксином рынке, а наполеондоры утром нашел на Миллионной, возле дома князя. Пока для меня одно лишь несомненно: он прекрасно знал, куда вставляется этот ключ.
    — Но откуда? Кто ему сказал?
    — Потерпите еще пару часов, я должен проверить мою догадку. И ради бога простите мне эту глупую выходку с цилиндром. У меня в практике был подобный случай. Увидел проторенную дорожку и не устоял перед искушением.
    — Но объясните хотя бы, — попросил Кобенцель, — почему вы были так уверены, что именно Пупырь напал на господина посла? Вы ведь ждали здесь его, а не кого-то другого. Я вас правильно понял?
    — Да, его.
    — Почему вы знали это?
    Иван Дмитриевич приказал Левицкому:
    — Ну-ка задерни шторы!
    В гостиной стемнело, он зажег лампу, поставил на рояль и, заслонив ее спиной, с силой раскрутил гирьку на цепочке. Кобенцель вздрогнул, увидев, как ровный золотой ободок, сияющий круг со свистом очертил голову Ивана Дмитриевича.
    Бронзовые Адам и Ева на чернильном приборе еще старательнее начали прикрывать свою наготу. Как ангел, изгоняющий их из райского сада, Иван Дмитриевич стоял у рояля и оглядывал гостиную — поле своего сражения площадью пятьдесят квадратных аршинов.
    Затем он опустил руку, сказав:
    — Вот и весь фокус.
    — Неужели она в самом деле золотая? — спросил Кобенцель, когда Левицкий уже без приказа отдернул шторы.
    Иван Дмитриевич вынул складной ножичек, поскреб лезвием гирьку. Позолота отслоилась, и под ней обнаружился черный ноздреватый чугун.
    Вспомнилось, как пруссаки стреляли в Наполеона III золотым ядром. Если оно было таким же, как эта гирька, неудивительно, что французский император остался жив. Там, в вечно-струящемся эфире, все знают.
    Левицкий с Кобенцелем собрались уходить. Провожая их, Иван Дмитриевич на ходу раскрыл тетрадь с кулинарными рецептами. Прочел про рыбный пирог, про кулебяку с грибами, громко забурчало в пустых кишках. Вот сволочь! Он кинул тетрадку в камин.
    — Через два часа я жду известия, — напомнил Кобенцель, пожимая ему руку.
    Но Левицкий наслаждался тем, что на равных беседует с Иваном Дмитриевичем, и не спешил, растягивал удовольствие.
    — Третьего дня сидим, помню, в Яхт-клубе за картами, — сказал он. — Я, барон Гогенбрюк и покойный князь. Сыграли, потом он попросил меня выкинуть ему карту на счастье. Я колоду стасовал, выбрасываю одну. И что вы думаете? Виневый… виноват, пиковый туз. Князь говорит: «Еще разик давайте!» Я опять стасовал — и опять туз пик". Судьба.
    — Карты-то какие были? — поинтересовался Иван Дмитриевич.
    — Обыкновенные карты, какие в Яхт-клубе дают. Король бубновый — Юлий Цезарь, червовый — Карл Великий, трефовый — Александр Македонский, виневый… виноват, пиковый — царь Давид. Какими играли, на тех и выкинул.
    — По игральным судьбы не узнаешь.
    — А я их, — улыбнулся Левицкий, — перед тем сквозь дверную ручку продел. Так-то, цыганки говорят, можно и по игральным.
    Глядя на его тонкие, с удлиненными фалангами и, казалось, бескостные, как черви, пальцы профессионального шулера, Иван Дмитриевич подумал, что он мог достать из колоды любую карту. Непонятно было, врет Левицкий или говорит правду, и если это правда, то случайно выпал пиковый туз, обещающий смерть, или нет?
    — И что князь? — спросил Иван Дмитриевич. — Очень был огорчен?
    — Ничуть. «Я, — говорит, — слава богу, здоров, ничем пока не хвораю, а мне еще в юности нагадали умереть в собственной постели…»
    — Я тоже слышал от него об этом предсказании, — подтвердил Кобенцель. — Может быть, поэтому Людвиг и отличался такой храбростью на поле боя. Он в конном строю атаковал итальянские батареи.
    — И ведь сбылось, — вздохнул Левицкий.
    — Между прочим, та винтовка, — спросил Иван Дмитриевич у Кобенцеля, — которую Гогенбрюк с вашей и фон Аренсберга помощью продал нашему военному ведомству, из нее, надеюсь, не нужно целиться в ноги, чтобы попасть в голову?
    — Ну, это смотря с какой дистанции. Но раз вы так сказали, значит, вам известно, что я присутствовал на испытаниях. Когда поинтересовались моим мнением, мой совет был принять ее на вооружение. Модель очень хорошая. В таких делах я не поступаю против совести, к тому же моя семья связана с Россией еще со времен Ивана Грозного.
    — Испытателей-то водочкой не вы разве поили?
    Кобенцель смутился:
    — Было дело, не сумел отговорить Гогенбрюка. Но это ничего не меняет, модель и вправду хорошая.
    — А каким образом он ухитрился продать ее не только нам, но и туркам?
    — О! — уважительно сказал Кобенцель. — От вас, господин Путилин, нет никаких секретов. Я сам узнал об этом лишь вчера вечером. Как же вы знаете?
    Иван Дмитриевич промолчал, незаметно покосившись на Левицкого, но тот и без подсказки сообразил прикусить язычок.
    — Понимаю, господин Путилин, служебная тайна. Я тоже недоумевал, когда Юсуф-паша сообщил мне эту новость. Признаться, подумал даже, что смерть избавила Людвига от необходимости выпутываться из двусмысленного положения. Но, поразмыслив, пришел к выводу, что со стороны Гогенбрюка это не более чем блеф… Мне кажется, я задерживаю вас. Не лучше ли поговорить после?
    — Накиньте к тем двум часам пять минут, — предложил Иван Дмитриевич, — и продолжайте.
    Он уже знал, что к убийству фон Аренсберга эта чертова винтовка имеет ровно такое же отношение, как и ситуация на Балканах, но хотел выяснить для себя другое. Почему-то хотелось понять, случайной была смерть князя или существовало в его жизни нечто, сулившее умереть здесь и сейчас.
    — С Гогенбрюком, — начал рассказывать Кобенцель, — был заключен контракт на переделку по его системе определенного числа дульнозарядных ружей. Если переделают, ему причитались проценты с основной суммы. И по намекам, которые делал мне Гогенбрюк, я пришел к выводу, что он решил шантажировать чиновников из вашего Военного министерства. Поставить их перед выбором: или он получает проценты, или продает свою модель армии, в будущем, возможно, вражеской.
    — Ту же систему? Это не запрещено контрактом?
    — Гогенбрюк убедил турок, будто модель так значительно усовершенствована, что ее можно считать новой. При его напористости он даже мог рассчитывать на небольшой аванс. Однако все это чистейшей воды авантюра, никаких усовершенствований он в свою модель не вносил. Я точно знаю. Так что Людвигу не о чем было беспокоиться. Скорее всего Гогенбрюк его посвятил в свои планы. А Людвиг, я думаю, рассказал обо всем принцу Ольденбургскому. Представляю, как они смеялись. Таким остроумным способом расшевелить ваших военных чиновников, да еще и турок провести…
    — Гогенбрюк с князем пили шампанское в Яхт-клубе и смеялись, — вставил Левицкий. — Вначале князь был недоволен, а потом смеялся и говорил ему: «Сразу видать, что ваш отец торговал кнедликами…»
    — Да, очень весело, — сказал Иван Дмитриевич.
    Втроем вышли на улицу и у крыльца разошлись в разные стороны. Пригревало солнце, паром курились просыхающие торцы мостовой. Иван Дмитриевич не сделал и десятка шагов, когда заметил бегущего по улице Константинова. Один глаз у него уже вконец заплыл.
    — Иван Дмитриевич! — издали закричал он. — Итальянцы ротмистра увезли!
    — Как так увезли? Куда?
    — В Италию. Он на пароход один пошел, они его в каюте заперли и увезли. И монетки мои с ним.
    — Хоть бы меня кто увез, — помолчав, устало сказал Иван Дмитриевич, — в Италию.
    Он отдал Константинову обещанную премию — принесенный Сычом наполеондор, и велел отправляться домой. Воздух был еще по-утреннему свеж и прозрачен. Сквозь обычный городской шум ухо едва различило докатившийся с моря, от Кронштадта, отдаленный круглый звук пушечного выстрела. «Пушки с пристани палят, — подумал Иван Дмитриевич, — кораблю пристать велят…» Ни малейших угрызений совести он не чувствовал. Что ж, и Певцову, значит, пришла пора пострадать за отечество, как поручику, Боеву, самому Ивану Дмитриевичу. «Агнцы одесную…»
    Позже, когда показалась вдали колокольня Воскресенской церкви, он почти физически ощутил в пальцах эту вожделенную ниточку, за которую стоит лишь дернуть, и костюм Арлекина, уже и без того потускневший, мгновенно разлетится на куски, упадет к его ногам ворохом разноцветного тряпья.

2

    Посреди двора, между сараями, нужниками, мусорными ларями, кучами вылезшего из-под снега и еще не вывезенного хлама торчал двух-этажный флигелек из почернелых бревен, оползающий набок и подпертый наискось приставленными к срубу длинными слегами. Здесь жил человек, от которого зависели судьбы Европы. Тот маленький, тощий, оставивший свой наполеондор у дьячка Савосина в Воскресенской церкви. Купленные им свечки давно догорели, истаяли, растеклись восковыми сухими лужицами. Теперь он больше не храним был их пламенем.
    В сенях разило помоями, застарелый кошачий дух шибал из каждой щели. На лестнице сидела девочка лет пяти с болезненно-белым, словно мукой натертым личиком, в лохмотьях, баюкала завернутое в тряпку полено. Иван Дмитриевич протянул ей пятачок, она выхватила монетку и исчезла бесшумно, как кошка.
    Ступени подгнили, подниматься по ним можно было только у самой стены. Точно следуя указаниям княжеского кучера, Иван Дмитриевич взошел на второй этаж, толкнул обитую рогожей дверь и очутился в крошечной комнате со скошенным потолком. Возле порога валялись грязные сапоги, их владелец в одежде лежал на койке. Тощий человечек с заросшим рыжеватой щетиной блеклым питерским лицом, он спал. Давно можно было прийти сюда, если бы не Певцов со своими планами. Помощничек!
    Иван Дмитриевич увидел стол из некрашеных досок, стул с сиденьем из мочала, жестяной рукомойник в углу. На столе — пустая косушка, луковая шелуха, кучка соли прямо на столешнице.
    Он подошел к спящему, потряс его за плечо:
    — Эй, Федор! Подымайсь.
    Бывший княжеский лакей Федор, выгнанный фон Аренсбергом за пьянство, нехотя продрал опухшие глаза:
    — Чего надо?
    — Вставай, я из полиции.
    Молча, как-то не очень и удивившись, Федор сел на койке, зевнул и пошлепал босыми ступнями по полу — за сапогами. Натянул их прямо на голые ноги, без портянок, затем нашел под луковой шелухой на столе корочку хлебца, сунул в карман. Сняв с гвоздя рукомойник, напился из него, выплюнул попавшего с водой в рот вяклого, давным-давно, видимо, утонувшего таракана.
    — Тьфу… Кирасир, твою мать!
    — Кто?
    — Тараканы — это тяжелая кавалерия, — объяснил Федор со спокойствием, все сильнее изумлявшим и возмущавшим Ивана Дмитриевича. — А клопы — легкая. Князь-то прежде в кирасирах служил. Утром встанет, говорит: «Меня, — говорит, — Теодор, на биваке уланы атаковали!» Понимай, что клопы. А тараканов саблей рубил. Раз у него приятели гостевали, он с ими поспорил, что бегущего таракана с маху саблей располовинит. Я с кухни принес одного, пустил. И что думаете? Чисто пополам.
    Рассказывая, Федор вытащил из-за кровати мятую поярковую шляпу, начал выправлять ее о колено.
    — Разрубил и в раж вошел. «Теодор, — кричит, — неси другого, я ему усы отсеку!» И отсек. А таракан жив остался. Сто рублей ему приятели-то проспорили. Да-а, лихой барин! Но прижимистый. Осенью с парадного дверной молоток сперли, так самому генерал-губернатору жалобу подавал. А ведь грош цена этому молотку. Мне за него кружку пива налили, и все.
    — Ты и спер? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Зачем? — не моргнув глазом, отрекся Федор. — У меня свой был такой же.
    Казалось бы, уж в этом-то грехе ему теперь ничего не стоит покаяться: не до молотка, если человека убил. Почему не сознался?
    — Эх, дурак я, дурак, что сюда пришел, — сказал Федор. — Не утерпел, дурак. У меня тут косушечка припрятана была, вот и пришел.
    — А как ты знал, что тебя искать станут? — поразился Иван Дмитриевич.
    — Как же не знать? — в свою очередь удивился Федор. — На то, поди, и полиция.
    — Нет, я другое спросить хотел. Как, по-твоему, я-то про тебя узнал?
    — Да уж семи пядей во лбу иметь не надо.
    — Ишь ты! — обиделся Иван Дмитриевич. — Думаешь, легко было догадаться?
    — Взял бы косушечку, и давай Бог ноги, — вздохнул Федор. — Нет же, сперва выпил, потом спать улегся…
    Иван Дмитриевич повысил голос:
    — Ты давай не крути! Говори, откуда узнал!
    Федор лишь рукой махнул: чего там, дескать… Надел шляпу, ветхое пальтецо с оторванным карманом.
    — Айда, что ли?
    Спустились по лестнице: он с одной стороны, Иван Дмитриевич — с другой. Девочка вновь появилась откуда-то, невесомо шла между ними по гнилым ступеням, не боясь провалиться, прижимала к груди свое полешко.
    — Что, Зинка, — спросил у нее Федор, — свое дитя нажила али в кормилицах?
    — А ты мне пряник давал, — тихо сказала девочка.
    — Верно, — согласился Федор, — давал. А нынче нету. Кончились пряники.
    Он погладил ее по волосенкам и вышел во двор. Девочка проводила их до самой улицы.
    — Твоя? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Мои в Ладоге, — помотал головой Федор и обернулся. — Иди, Зинка, домой. Мать хватится.
    Привстав на цыпочки, он вдруг закричал петухом, смешно раскачиваясь всем своим маленьким тощим телом. Девочка засмеялась, белое ее личико пятнышком помаячило в проеме подворотни и пропало, когда свернули за угол.
    Иван Дмитриевич опять вернулся к прерванному разговору:
    — Так как же ты узнал, что я про тебя знаю?
    Но для Федора это не представляло никакого интереса.
    — Вот вы про молоток спросили, — вспомнил он. — А вы лучше спросите, сколь раз они у меня из жалованья вычитали. И за что? Стану рассказывать, никто не верит. А прогнали когда, за месяц жалованья недодали. А нешто я не человек? Нешто у меня жена-дети в Ладоге пить-есть не просют? Не полешки ведь, как у Зинки! Князь меня, неученого, к себе взял, чтобы платить поменьше. А сам в клубе за одну ночь тыщу рублей проигрывает. У него денег полный сундук. Фрак вишь я ему подпортил. Так не я! Ворона. Я за нее не ответчик. Вон на Невском статуи стоят, все изгажены, а вы небось жалованье исправно получаете. А?
    — Это не моя забота, — сказал Иван Дмитриевич. — Я из сыскной полиции, убийц и грабителей ловлю. Как, думаешь, тебя поймал?
    — Вы пришли, я сплю.
    — А почему я к тебе пришел? Не к другому кому?
    — Мой грех, — справедливо рассудил Федор, — ко мне и пришли. Кто ж за мои грехи отвечать должон?
    Терпение начало иссякать, но Иван Дмитриевич еще смирял себя.
    — Хорошо, твой грех. А как я понял, что твой?
    — Большого ума не требуется.
    — Да никто не мог понять! — не выдержал Иван Дмитриевич. — Один я.
    — Будто я китайские чашки побил, — продолжал Федор. — Побил, не спорю. Но разве ж они китайские? Их немцы делали. Только видимость, что китайские. У драконов уши собачьи… А позавчера прихожу честь по чести, трезвый: так и так, мол, ваша светлость, за тот месяц, что я вам служил, десять рубликов пожалуйте, не то государю прошение подам. А они меня за шиворот и мордой в дверь. Еще и сапогом под зад… Что говорить! Водочки в трактире выпил, и, верите ли, ни в одном глазу, весь хмель в обиде сгорает…
    Остановившись, Иван Дмитриевич ухватил его за воротник, притянул к себе:
    — Ты как узнал, что я знаю, что ты… Тьфу, черт!
    — Как-как? Поди, сами знаете как.
    — Я-то знаю. А ты?
    — Про себя мне как не знать.
    — Ты, может, думаешь, мне кто сказал?
    — А то! — криво усмехнулся Федор. — Они, ясное дело, с утра пораньше в полицию побежали.
    Иван Дмитриевич тряханул его:
    — Кто они?
    — Они, — сказал Федор. — Барин.
    — Какой барин?
    — Барин мой бывший. Князь.
    — Кня-азь? — изумился Иван Дмитриевич, прозревая наконец и понимая, что перед ним единственный, может быть, во всем городе человек, не слыхавший о смерти фон Аренсберга. Зачем он тогда наполеондор в церковь отнес?
    — Чего вы меня душите? — хрипло проговорил Федор, вытягивая тонкую шею. — За грудки-то на что хватать? Я ж не запираюсь, все по порядку рассказываю.
    Тронулись дальше.
    Иван Дмитриевич искоса поглядывал на лицо своего спутника — унылая утренняя физиономия записного питухи, изредка освещаемая последними отблесками позавчерашней решимости. Можно не опасаться, что побежит, и револьвер не нужен. Иван Дмитриевич не позвал в конвойные попавшегося навстречу полицейского.
    — Сижу я в трактире, — повествовал Федор без прежнего напора, поскольку настало время переходить от причин к следствиям, — подсаживается рядом один малый в цилиндре. Факельщик, говорит. С похорон зашел глотку промочить. То да се, ну, я ему и рассказал про свою обиду, вот как вам. Он носом засопел, по столу руками зашарил и говорит: «Не дает, сами возьмем!» Я говорю: «Как? Господь с тобой, добрый человек!» Он говорит: «Знаешь, где у князя деньги лежат?» Я говорю: «В сундуке, да не знаю, где ключ…» Он спрашивает: «Ты видал этот ключ?» — «Видал, — говорю, — у него кольцо змейкой, сама себя за хвост кусает…» Он говорит…
    — Понятно, — прервал Иван Дмитриевич.
    — Что вам понятно? — вскинулся Федор. — Что вы в моей душе понимать можете? Да я только десять рублей получить хотел. Кровные мои! Чтоб за месяц жалованье и за чашки бы те по-божески посчитали. Ни полушечки сверх того! Детишкам, думал, гостинцев накуплю — и в Ладогу, к жене. Ищи-свищи! Днем у кумы посидел, открылся ей. Она баба хорошая, в кухарках у одного офицера с Фонтанки. Певцов его фамилия. В синей шинелке ходит… Кума говорит: «Завтра я в господской карете с барыней дачу смотреть поеду и тебя, кум, через заставу провезу. Там уж, говорит, твоя морданция расписана. А мою, говорит, карету ни один полицейский остановить не посмеет. Они перед моим барином травой стелются!» К ночи бес меня попутал с этой косушкой. Уснул, дурак.
    — Обещал по порядку, — напомнил Иван Дмитриевич.
    — Ага… Пошли мы в Мильенку. Факельщик говорит: «Я за тебя, друг, сердцем болею, мне княжеских денег ни копейки не надо!» Я дверь дернул — открыта. А сам дрожу, ног под собой не чую. Вошли — и в чулан. А как князь в Яхтовый клуб уехал, новый-то лакей сразу дрыхнуть завалился. Мы тогда в комнаты перебрались. Все обсмотрели — нет ключа. Сундук-то крепкий, крышка медная. И кочергой не подковырнешь. Да-а… Стали князя ждать. Я уж и рад был убежать, да куда там! Факельщик не пускает. Ну, значит, дождались князя. Вошли к нему в спальню, от звонка оттащили, связали. В рот простыню, чтобы не кричал. Спрашиваем: где ключик-змейка? А он головой трясет: не скажу, мол. Лихой барин! Я из столика две золотые монетки взял. Гляжу, факельщик остальные себе в карман сыплет. Я говорю: «Ворюга! Что делаешь?» А он совсем озверел, князя за горло схватил: «Где ключ?» Потом подушку ему на лицо накинул. Я испугался, факельщика-то за руки хватаю, он ка-ак пихнет меня, сбрякало что-то, я шепчу: «Бежим! Слуги проснулись!» И убежали…
    — Вместе убежали? — спросил Иван Дмитриевич.
    — Не. Я в одну сторону, он — в другую.
    — А что взял у князя?
    — Говорю, два золотых взял.
    — И все?
    — А то! Мне чужого не надо.
    — Зачем же один в церковь отнес?
    — Когда стал детишкам гостинцы покупать, — объяснил Федор, — спрашиваю у приказчика: «За одну такую монетку сигнациями сколь рублей положишь?» Он с хозяином посовещался, говорит: «Десять…» Аккурат сколь мне барин задолжали. Ну, думаю, мне чужого не надо. Ан не воротишь! И снес в церкву. Свечей наставил, молебен заказал князю во здравие: пущай не хворает. Все ж мы его потискали маленько… Факельщика-то поймали уже?
    — А то! — сказал Иван Дмитриевич.
    — Ворюга, мать его так! — выругался Федор. — И ведь одет чисто. Его в каторгу надо, ворюгу… А со мной что будет? А?
    Иван Дмитриевич молчал, хмурился.
    — Поди, сотню розог всыплют, — предположил Федор. — Больше-то навряд. Не за что. Если б не я, барин и кончиться мог под той подушкой. Так ведь?
    — Он и помер там, — сказал Иван Дмитриевич.
    Федор, тянувший из кармана хлебную корочку, вдруг быстро-быстро, мелко-мелко перекрестился этой корочкой, потом сунул ее в рот, откусил, остановился, начал жевать, медленно и криво двигая челюстями, словно во рту у него был не хлеб, а кусок смолы, из которого приходится выдирать вязнущие зубы.
    Стояли перед входом в лавку. «Торговля учебниками и учебными ландкартами», — прочел Иван Дмитриевич.
    — Обожди тут, — велел он Федору и толкнул дверь.
    За конторкой сидел хозяин, с другой стороны двое мальчиков разглядывали висевшие на стенах материки, тонущие в голубом. Они шепотом переговаривались о каких-то восемнадцати копейках, но лица у них были как у паломников, после долгих странствий переступивших порог вожделенной святыни.
    Иван Дмитриевич подошел к большой карте Европы с разноцветными пятнами империй, королевств и республик. Почему-то на всех таких картах Россию закрашивали в темно-зеленый цвет, владения султана покрывали зеленью посветлее, подвластные Францу-Иосифу земли отмечали ярко-желтым, а Италию делали в тон палого дубового листа, будто в ней царит вечная осень. Проверив, на месте ли все четыре столицы, Иван Дмитриевич посмотрел в окошко. Ах ты, Господи! Это надо же! Он готовился увидеть пустое крыльцо, но нет: оставшись без надзора, Федор и не подумал никуда бежать, послушно сидел на ступеньке. Голова его утопала в коленях, поярковая шляпа валялась на земле.
    — Я из полиции, — тихо сказал Иван Дмитриевич, склоняясь к хозяину. — Где у вас черный ход?
    Проходным двором он выбрался на параллельную улицу, кликнул извозчика и поехал домой, мечтая о горячем чае с лимоном и сахаром, без всякой, черт бы ее побрал, травы.
    Одновременно он думал о том, что сегодня же, когда под тяжестью улик Пупырь признается в убийстве фон Аренсберга и назовет сообщника, Сыч и Константинов отправятся ловить простофилю Федора, но не поймают. Что поделаешь! Такие уж у него агенты. Одно слово, доверенные.

    Жена встретила его в прихожей. Тут же прискакал сын со своей бабочкой, которая хлопала уже обоями крыльями.
    — Всего-то надо было один гвоздик вбить, — сказала жена, не хвалясь, а скорее наоборот, извиняясь, что отняла у мужа эти лавры и не дала ему проявить себя настоящим отцом.
    — Ты ночью-то спала? — спросил Иван Дмитриевич.
    — А ты как хочешь, чтобы я тебе ответила? Тебе что приятнее будет услышать — что я беспокоилась и не спала или что дрыхла без задних ног?
    — Ну, если выбирать между моим мужским тщеславием и твоим здоровьем, я выбираю последнее.
    — Тогда считай, что спала.
    — А на самом деле?
    — Под утро немного вздремнула, — призналась жена.
    Иван Дмитриевич поцеловал ее. Обнимая его, она другой рукой сняла с вешалки зонт.
    — Жалеешь, что не взял?
    — Ой, жалею.
    — Будешь впредь меня слушаться?
    — Буду, буду.
    — Пожалуйста, Ваня, — попросила жена, — никогда мне так не отвечай. Отвечай просто: буду. Когда ты говоришь «буду, буду», значит, тебе хочется только, чтобы я от тебя отстала. Верно ведь?
    Иван Дмитриевич еще раз поцеловал ее и пошел в умывальную комнату. Ванечка потопал за ним, катя перед собой бабочку. Оба крыла у нее поднимались и опускались, поднимались и опускались.

3

    Недели через две Ивану Дмитриевичу приказано было прибыть на Фонтанку для беседы с графом Шуваловым. Он явился в приемную за полчаса, но впущен был в кабинет полчаса спустя после назначенного ему времени. На этот раз Шувалов держал себя с ним изысканно-вежливо, холодно и недоступно, как будто не было той ночи в Миллионной. По лицу его Иван Дмитриевич ясно прочитал, что вообще ничего не было — ни Боева с Керим-беком, ни поручика, ни супругов Стрекаловых, ни разорванного письма и претендента на польский престол, и уж тем более, разумеется, не было ультиматума, отчаяния, отскочившего и щелкнувшего, как градина, по оконному стеклу крючка шуваловского мундира. Мычащего графа Хотека тоже, само собой, никогда не было. Никто не собирался сделать посла-убийцу козырным тузом в большой игре, и «Триумф Венеры», как корабль-призрак, исчез при первых лучах восходящего солнца. Мираж, дурной сон, про который утром, проснувшись, не можешь сказать, сейчас все это тебе приснилось или много лет назад.
    По службе Иван Дмитриевич подчинялся столичному полицмейстеру, тот — начальнику департамента полиции, состоявшему, в свою очередь, под началом у министра внутренних дел, но рука Шувалова была сильнее и длиннее. Какой-то Путилин! Да кто он такой? Ничтожество, жалкий сыщик. Пройдоха, фигляр, как он посмел устроить этот безобразный спектакль? В итоге все начальники Ивана Дмитриевича, повздыхав, сошлись на том, что необходимо удалить господина Путилина с должности начальника сыскной полиции. В вину ему были поставлены буйства Пупыря, вовремя не предотвращенные.
    Вдобавок и пресса вынесла свой вердикт. Хотя никаких публикаций об убийстве фон Аренсберга в газетах так и не появилось, лишь «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали крошечную заметочку о его смерти — без указания причин, но либеральный «Голос» не без ведома Шувалова поместил пространную иносказательную статью об одном трагически погибшем иностранном дипломате и некоем страже порядка, тоже безымянном. Последний, как утверждал автор статьи, заранее знал о готовящемся преступлении, но ничего не предпринимал, чтобы затем быстро схватить убийцу и получить два ордена: один русский, второй — от государя той державы, которую представлял убитый. Статья была подписана псевдонимом, что многие сочли своего рода авторским кокетством. Стиль, страстность, язвительная точность формулировок и политическая смелость однозначно указывали на Павла Авраамовича Кунгурцева.
    Тот факт, что бывший лакей фон Аренсберга, сообщник Пупыря, бежал и не был пойман, мог бы стать еще одним пунктом обвинения, но не стал. Федор, мучимый совестью, сам явился с повинной.
    — Вот видите, — сказал Шувалов, когда Иван Дмитриевич ознакомился со свежим, только что из типографии, номером «Голоса», — дела ваши плохи. Можно просто уволить вас со службы, а можно… Можно и начать расследование.
    За спиной Шувалова зловещей тенью маячил Певцов. Он делал безразличное лицо, но время от времени его запавшие глаза с ненавистью упирались в Ивана Дмитриевича. Тот невольно поеживался под этим взглядом. Певцов заметно похудел, мундир на нем висел, как на пугале, зато на плечах блестели подполковничьи эполеты. Иван Дмитриевич знал, что итальянцы высадили его на каком-то пустынном диком острове, где он целую неделю питался водорослями и выброшенной на берег тухлой рыбой. Когда его подобрали эстонские рыбаки, Певцов не мог вымолвить ни слова, только плакал и смотрел на своих спасителей безумными глазами.
    — Но подобные меры кажутся мне чересчур строгими, — продолжал Шувалов. — Мне жаль вас. Я полагаю, что при известном с вашей стороны благоразумии вы вполне можете рассчитывать на должность смотрителя на Сенном рынке, даже, пожалуй, старшего смотрителя. Согласны?
    — Премного благодарен, — ответил Иван Дмитриевич. — Никогда не забуду милостей вашего сиятельства.
    Поклонился и ушел на Сенной рынок.
    Казенных лошадей отобрали, извозчики уже не спорили из-за чести прокатить бывшего начальника сыскной полиции, тем более бесплатно. Иван Дмитриевич приноровился ходить на службу пешком. Иногда ему встречалась по дороге чета Стрекаловых, на редкость дружная семейная пара. Жена провожала мужа в Межевой департамент, супруги шли под руку, поддерживая друг друга с той заботливой преданностью, какая обычно бывает между стариками, доживающими свой век в последней, почти небесной любви. Первое время они еще нехотя кивали Ивану Дмитриевичу, но позднее стали делать вид, будто его не замечают. Оно и понятно, ведь людям всегда хочется думать, что счастьем они обязаны лишь самим себе, а не чьему-то постороннему вмешательству. Каждый настоящий мужчина в одиночестве подбирает ключ к своей розе, и каждой женщине обидно думать, что с ней-то все было по-другому.
    Впрочем, теперь многие не замечали и не узнавали Ивана Дмитриевича. Правда, были и такие, кто не покинул его в беде. Сыч, например, тоже стал смотрителем на Сенном рынке, только младшим, а Константинов и при новом начальнике сыскной полиции остался доверенным агентом Ивана Дмитриевича.

ЭПИЛОГ

    — Да-а, засиделись мы…
    В этот момент что-то дрогнуло в утробе висевших в комнате больших настенных часов, на которые он в течение ночи то и дело поглядывал сквозь раскрытые двери веранды. В следующее мгновение часы издали глухой предостерегающий рокот. Сафонов покосился на них с ехидным удивлением. Раньше они не били ни разу, даже в полночь, а сейчас вдруг проснулись и, пророкотав, тяжело и мощно отсчитали двенадцать полновесных ударов. При этом стрелки на них показывали пять часов и сорок четыре минуты. За окнами, в саду, стволы яблонь все отчетливее выступали из рассветных сумерек.
    — Да, я забыл вас предупредить, — тихо и серьезно сказал Иван Дмитриевич, — эти часы настроены таким образом, что бьют лишь однажды в сутки. В ту самую минуту, когда скончалась моя жена.
    — И вы всякий раз просыпаетесь?
    — Наше дело стариковское, обычно к этому времени я уже не сплю, — ответил Иван Дмитриевич, заплетая в косицу правую бакенбарду.
    Жена всю жизнь пыталась отучить его от этой привычки, но жизни ей не хватило.
    Он встал и предложил гостю пойти на берег, полюбоваться восходом. Сафонов не возражал, они спустились в сад, где стоял нежный, при безветрии особенно сильный и чистый запах влажной зелени. Невидимые, гомонили в листве птицы. Проходя мимо одной из яблонь, Иван Дмитриевич по-хозяйски обломил на ней засохшую веточку и попросил Сафонова сломать другую, до которой сам не дотягивался.
    Сафонов исполнил его просьбу, поймав себя на мысли, что окружающий мир кажется ему менее реальным, чем тот, оставшийся в его тетради. Там все было не так, как здесь. Там во имя любви люди признавались в преступлениях, которые не совершали, видели несуществующее и не замечали очевидного; там легенды, умирая, исчезали бесследно, а не ссыхались, как мумии, у всех на виду; там правда еще ослепляла своей наготой и женщина о трех головах считалась явлением куда более заурядным, нежели убийство иностранного дипломата. Тот мир сгинул навсегда, но из него вышел и сейчас протягивал Сафонову найденное в траве яблоко, одновременно обтирая его полой пиджака, хозяин этого райского сада, хитрый честный человек с рыжими бакенбардами, искатель истины, заступник невинных, знаток женского сердца и любитель соленых грибочков.
    Тронулись дальше.
    — Вот получим гонорар, перекрою крышу, починю забор, выкопаю новый колодец. И хочется, знаете, после смерти оставить сыну хоть какие-то денежки, — на ходу говорил Иван Дмитриевич. — А вы как думаете распорядиться вашей долей?
    — Положу в банк под проценты.
    — Разумно. У вас есть счет в банке?
    — Будет, если мы с вами напишем эту книгу. Она должна пользоваться успехом.
    — Дай-то бог! — отозвался Иван Дмитриевич.
    Он шагал впереди. Глядя на его широкую спину и толстый загривок, Сафонов спросил:
    — Как у вас теперь с желудком?
    — Жена умерла, и разом все прошло. Сами видели, кофе пью чашками, ем все подряд. А тоска-а! Хоть волком вой.
    — Давно это случилось?
    — В позапрошлом году. Она любила эти места, я ее здесь и схоронил.
    Сад кончился, тропинка вилась в зарослях шиповника. Скоро вышли к Волхову и сели рядышком на скамейке, врытой в землю среди громадных плакучих ветел. Сафонов жевал яблоко.
    — Ива — мое любимое дерево, — сказал Иван Дмитриевич.
    Затем он рассказал, что сам сколотил эту скамью и поставил ее здесь, у речного обрыва, чтобы погрустить иногда над текучей водой. Вторая такая же стояла над могилой жены.
    — Мне тут хорошо, — говорил он. — Прихожу сюда после обеда, сижу, смотрю на реку, читаю Виктора Гюго.
    — Вы любите Гюго?
    — Это был любимый писатель моей жены. Она всегда его Ванечке вслух читала, когда тот был маленький.
    — Кстати, — вспомнил Сафонов, — где Гюго, там и Чарльз Диккенс. Вы показывали мне цитату из него, которую хотели взять эпиграфом к главе о преступлении в Миллионной. Там женщина лежит на диване и видит во сне всякую дрянь…
    — Потому что лежит в неудобной позе, — перебив, уточнил Иван Дмитриевич.
    — В чем же смысл эпиграфа?
    — В том, что неестественность положения рождает чудовищ.
    — Я думал, их рождает сон разума, — усмехнулся Сафонов.
    — Ваш вариант — частный случай моего, — заметил Иван Дмитриевич, — ведь состояние сна для разума является неестественным. А смысл второго эпиграфа вам понятен? «Пришел посол нем, принес грамоту неписану». Помните?
    — Ну, в данном случае слово «посол» само по себе вызывает некоторые ассоциации. Приходит на ум Хотек, его письмо Стрекалову.
    — И все?
    — Пожалуй, все, — сказал Сафонов, решив не углубляться в эту метафизику.
    — Жаль. Я надеялся, вы поможете мне сформулировать. А то я чувствую, что-то здесь есть, в этой загадке, связанное со смертью фон Аренсберга, но не могу сформулировать.
    — Ну и черт с ним! — отмахнулся Сафонов. — Лучше бы вы закончили ваш рассказ.
    — Как? — удивился Иван Дмитриевич. — Разве я его не закончил? Чего вам еще надо? Убийца пойман. Виновные, в том числе я сам, наказаны.
    — В чем и дело! Насколько мне известно, все последние годы вы бессменно возглавляли сыскную полицию Санкт-Петербурга. Значит, я должен буду объяснить нашим читателям, как удалось вам вернуть расположение Шувалова. Или это будет отдельная история?
    — Никакой истории, все очень просто. Через полгода после событий в Миллионной убийцы и грабители наводнили Петербург, по вечерам люди боялись выходить из дому. Единственный островок покоя и порядка оставался в центре города…
    — Сенной рынок? — догадался Сазонов.
    — Так точно. И, никуда не денешься, пришлось им снова назначить меня начальником сыскной полиции. С этой должности нынешней весной я и ушел в отставку.
    Сафонов сделал кислую физиономию.
    — Что, не верите? — улыбнулся Иван Дмитриевич.
    — Признаться, нет. И, боюсь, читатели тоже не поверят. Они не дураки. Если вы рассчитываете на дураков, надо было пригласить в помощники не меня, а кого-нибудь другого.
    — В таком случае вычеркните у себя в тетради две-три последние страницы и напишите, что Шувалов меня простил.
    — Нет-нет, это столь же малоправдоподобно. Не такой человек был Петр Андреевич, чтобы прощать подобные штуки.
    — Тогда, — с полминуты подумав, предложил Иван Дмитриевич, — давайте вычеркнем вообще всю вторую половину этой истории. Остановимся на эпизоде, где я обвинил Хотека. Пусть он и будет убийцей. Далее напишем, что канцлер Горчаков обещал Францу-Иосифу не разглашать инцидент с послом-убийцей, а за это Вена поддержала его требования об отмене унизительных для России условий Парижского мирного договора. Наполеон III навязал нам этот договор после Крымской войны. Согласно одной из его статей, самой для нас неудобной, России запрещено было иметь в Черном море военный флот.
    — Помню, — кивнул Сафонов. — В гимназии проходили.
    — Ну так вот, — продолжал Иван Дмитриевич, — в том же 1871 году Вена поддержала Горчакова, и эта статья договора была отменена. Наши военные корабли вновь появились в Севастополе, что пришлось весьма кстати, поскольку через шесть лет началась война с турками. Шипка, Плевна, генерал Скобелев на белом коне, Гурко в Сан-Стефано, помните? Однако без флота мы все-таки победить не могли, болгары так и остались бы во власти султана с его башибузуками. Родина Боева была освобождена отчасти благодаря мне. Моя проницательность…
    — Стоп! — сказал Сафонов. — Это тоже не годится. Расскажите, как было на самом деле.
    — Не помню.
    — Здрасьте! А кто помнит?
    — Никто. Столько лет прошло!
    Они сидели над самым краем обрыва, прямо возле ног чертили воздух стрижи. Солнце еще не взошло. Под белесым небом поверхность реки казалась матовой, туманом курилась полоска ивняка на противоположном, пойменном берегу. Там же темнел причаленный паром.
    — Ладно, восходом завтра полюбуемся. Пойдемте-ка спать, — зевая, сказал Иван Дмитриевич.
    Сафонов зашвырнул в реку яблочный огрызок, дождался всплеска, и они двинулись обратно — через заросли шиповника, через яблоневый сад, к дому с верандой, где им предстояло еще целый месяц прожить вместе.
Top.Mail.Ru