Скачать fb2
Нимфа

Нимфа

Аннотация

    Криспин Фоскари, граф Сандал, любимец и знаток женщин, до тонкостей познавший науку обольщать, гурман в любви, не привык принимать всерьез представительниц прекрасного пола. Однако теперь, когда тайный враг опутывает Криспина сетью хитроумных интриг, он вынужден просить помощи у юной и прекрасной, как нимфа, Софи Чампьон.
    Как добиться Криспину ее расположения? Только одним способом — разбудив в девушке скрытую чувственность, открыть ей мир неземного наслаждения, научить искусству любви.
    И Софи совершенно неожиданно становится очень прилежной ученицей…


Мишель Яффе Нимфа

    Книга посвящена Эмили Гольднер и Майклу Хамфрису. С побережья моря Кортес на берега Темзы.
    Пусть ваша совместная жизнь будет полна непреходящего счастья.

Пролог

Лондон, 4 мая 1588 года
    Их было двое: один маленький в смешной шапке, другой высокий, с лысиной, сиявшей в лучах раннего утреннего солнца. Он заставил их гнаться за собой через колоннады собора Святого Павла. Маленький был подслеповат, но зато долговязый отличался невероятной стремительностью, поэтому ему не удалось избавиться от преследователей, несмотря на все свои уловки. «Да, они храбрецы», — признал он с улыбкой. Это порадовало его, потому что Криспина Фоскари, графа Сандала, ничто в жизни так не возбуждало, как брошенный ему вызов.
    Он повернул направо от собора, потом еще раз в ту же сторону. Прежде чем увидеть то место, где он оказался, Криспин ощутил его запах — огромное пространство на берегу Темзы было заполнено лотками с сырой рыбой. Продавцы со всех сторон зазывали покупателей, их крики неслись отовсюду: слева предлагали восхитительную форель, достойную стола королевы, справа — копченую селедку, любимое блюдо султана. Задержавшись, чтобы осмотреть розоватый кусок рыбы, который по виду очень напоминал вальдшнепа, Криспин, однако, ни на миг не упускал из виду своих преследователей. Маленький стоял у него за спиной, а высокий медленно прогуливался вдоль соседнего торгового ряда. Криспин достал из кармана часы, посмотрел, который час, и решил, что время пришло.
    Неожиданно для преследователей он нырнул под шаткий прилавок, сунув хозяину горсть монет, на бегу схватил корзину угрей и исчез из виду. Имея дело с такими увертливыми и смышлеными приятелями, он все же смог беспрепятственно добраться до конца торговых рядов и уйти с рынка. Прежде чем навсегда покинуть это место, Криспин сунул тщедушному мальчишке с собакой корзину угрей, а затем затерялся в сети улочек и аллей, из которых состояла эта часть Лондона. За пять минут он успел четырежды свернуть за угол и навсегда избавиться от своих преследователей. Но едва он оказался в нужной аллее, как неизвестно откуда вынырнул человек и, оказавшись перед Криспином, приставил ему нож к горлу.
    — Я могу что-нибудь сделать для вас… и вашего друга? — покосившись на нож, вежливо осведомился Криспин.
    — Вы слышали это, ребята? — улыбнулся мужчина, кивая через плечо троим приятелям, которые тут же возникли за его спиной с ножами в руках. — Его светлость интересуется, не может ли он что-нибудь для нас сделать.
    — Я вовсе не интересовался, я предлагал, — заметил Криспин. — Я, безусловно, могу кое-что для вас сделать. — И прежде чем его собеседник успел ответить, он его обезоружил, обескуражив своим натиском. — Впрочем, так даже лучше. Кто следующий?
    Остальные одновременно бросились на Криспина, и уже через пару минут все трое неподвижно лежали вдоль стены, как и их приятель. Криспин осмотрел ткань и покрой их одежды и утвердился в своем предположении, что все они англичане. В этот момент зазвонили колокола на башне собора Святого Павла. Как только они пробили девять раз, черный лакированный экипаж без герба на дверце остановился рядом с ним. Никто из слуг не позволил себе взглянуть на Криспина, как и подобает хорошим слугам, находящимся на работе у секретного агента.
    Дверь экипажа открылась, и Криспин, забравшись туда, оказался в полной темноте.
    — Очень мило, лорд Сандал. Это были наши лучшие люди, — донесся голос из темного угла экипажа. — Надеюсь, ваше путешествие было незабываемым и вы нашли Лондон таким, каким когда-то оставили.
    Это была первая фраза пароля, указанного в письме.
    — Море было спокойным, а киль гладким, — ответил Криспин, как того требовала инструкция.
    — Очень хорошо, — отозвался голос. — Несмотря на безобразие, которое вы устроили у нас на глазах, ваша личность подтверждена. Во всей Европе найдется только один человек, который способен на такое. Возможно, в следующий раз Феникс не захочет проводить так много времени на рыбном рынке. — Голос осторожно хмыкнул.
    Криспин пробормотал соответствующие этикету извинения и благодарность за комплимент, но мысли его были далеко. Он пытался найти причину того ощущения, которое появлялось у него всегда, когда должно было произойти что-нибудь очень важное или опасное. На этот раз оно возникло восемь дней назад, когда в его доме в Испании появился посланник с приказанием немедленно прибыть в Лондон. Криспин потратил долгие месяцы на то, чтобы обосноваться там под именем рыболова Карло, такого глупого и тупоголового, что испанское морское министерство даже не обращало на него внимания, когда он вдруг как бы случайно оказывался на своей лодке возле военных складов или когда его находили вдребезги пьяным на пристани среди новых и особо секретных кораблей. Под маской рыболова Карло он мог добывать важную стратегическую информацию для Англии, находившейся в состоянии конфликта с Испанией. Криспин предположил, что только какое-то особенно важное и срочное задание могло послужить причиной его немедленного отзыва в Лондон.
    И похоже, его предположение оправдывалось. В противоположном углу экипажа послышался шорох, и темнота сменилась слабым пламенем масляного фонаря. Несмотря на то что свет был тусклым и дрожащим, Криспин безошибочно узнал, кто сидел напротив него. А этим и объяснялась важность встречи. Напротив сидел не только один из доверенных секретных агентов ее величества. Она сама присутствовала здесь — ее величество королева Елизавета Первая собственной персоной.
    Криспин опустился на колени и склонил голову к руке ее величества. Королева протянула ему огромный золотой перстень для поцелуя. Затем велела подняться и сразу приступила к делу:
    — Мы вызвали вас, лорд Сандал, чтобы поблагодарить за честную работу на наше благо. Покушение на нашу жизнь со стороны нашей кузины королевы Шотландии не было бы раскрыто без вашей помощи, а завершение контрабандной операции с Турцией пошло на пользу нашему казначейству. И это не говоря о том, что нам не приходится беспокоиться о нападении датчан, чей флот был так хитроумно уничтожен. — Ее величество держала у лица ароматический шарик, поэтому ее речь была несколько приглушена.
    — Я всего лишь исполнил свой долг, ваше величество, — кивнул Криспин. — Я мог…
    — Конечно, — жестом остановила его королева. — Мы надеемся, что вы будете так же честно служить короне и после отставки.
    — Отставки? — удивился он. — Но я не хочу уходить в отставку. Король испанский Филипп собирается напасть…
    — Да, мы читали ваши отчеты об испанцах и отнеслись к ним как к совету. Но ваша работа на нас завершена. Феникс не будет нам больше служить.
    — Позволено ли мне спросить почему?
    — Мы опасаемся, что бремя нашего доверия оказалось для вас слишком тяжелым.
    — Вы обвиняете меня в измене? — помрачнел Криспин.
    — Мы ни в чем вас не обвиняем. Ваше последнее сообщение говорит само за себя.
    — Какое сообщение? Я жил в Испании как простой рыбак и на протяжении многих месяцев ни с кем не связывался.
    — Конечно, — ответила ее величество строго. Она отняла от лица ароматический шарик и взглянула на Криспина тем взглядом, который повергал мужчин к ее стопам. — Ваша деятельность все еще обсуждается. Ваш случай будет рассмотрен в суде в течение двух недель, и нам бы не хотелось, чтобы на показания свидетелей кто-то повлиял. А пока вы должны быть довольны, что вас просто уволили. Из уважения к вашим прошлым заслугам и к вашим теткам, нашим дорогим подругам, мы воздерживаемся от того, чтобы арестовать вас, но наше милосердие не безгранично. Если же вы измените свое поведение в ближайшее время и в дальнейшем будете вести себя подобающе, мы соблаговолим подарить вам жизнь.
    — Будет ли мне позволено по крайней мере узнать, кто меня оклеветал? — спросил Криспин с обманчивым хладнокровием.
    — Мы не можем назвать имени этого человека и советуем воздержаться от расспросов или попыток узнать, почему эти обвинения были против вас выдвинуты. И не пытайтесь возражать, лорд Сандал, а также не стройте далеко идущих планов. Не сделайте ошибки — ваша жизнь висит на волоске. — Королева пристально посмотрела в глаза Криспину, чтобы подчеркнуть важность своих слов. — Мы верим, что вы сделаете правильные выводы из нашего разговора, лорд Сандал.
    — Я вас понял, — мрачно отозвался Криспин. Королева еще раз внимательно посмотрела на него, затем трижды стукнула ароматическим шариком в крышу экипажа, после чего тот остановился.
    — Всего доброго, лорд Сандал, — сказала она Криспину. — Мы свяжемся с вами через две недели. И постарайтесь сделать так, чтобы мы не услышали о вас прежде.
    Криспин вышел из экипажа и провожал его взглядом, пока тот не превратился в крохотную точку на горизонте. В мозгу у него не переставая стучали слова «четырнадцать дней», повторяясь на разные лады. Четырнадцать дней на то, чтобы спасти свою репутацию. Четырнадцать дней на то, чтобы понять, кто захотел уничтожить Феникса и почему. Четырнадцать дней на то, чтобы отвести смертельную угрозу. Или четырнадцать дней до казни.
    Криспин Фоскари, граф Сандал, любил, когда ему бросают вызов. Но теперь он не улыбался.

Глава 1

Лондон, шесть дней спустя
    Неделя оказалась очень плохой для Софи. Пришлось уволить двух слуг. Пчеловод вдруг стал слышать голоса, в частности голос пчелиной матки, грозившейся покинуть улей вместе со всем роем. Софи была вынуждена вытерпеть два бала подряд, демонстрируя новые фасоны платьев от Октавии. Это привело к тому, что она получила еще три предложения руки и сердца. Но главное — ее крестный, лорд Гросгрейн, погиб при таинственных обстоятельствах, упав с лошади. В довершение ко всему верхняя губа у Софи онемела, а кончик носа нестерпимо зудел, так как она двое суток проходила в шикарных наклеенных усах, стремясь проникнуть в «Единорог» — самое закрытое игорное заведение Лондона, куда доступ был открыт только мужчинам, — чтобы выследить единственного человека, который обладал сведениями об истинной причине смерти ее крестного. Попытки Софи не вызывать подозрений привели к тому, что она оставила кругленькую сумму у стола, где играли в кости. И вот теперь — хотя тон, которым было сделано это замечание, не вполне был ей понятен — какой-то тип угрожал ей разоблачением.
    Софи поднесла с губам стаканчик с костями, делая вид, что нашептывает заклинание на удачу кубикам из слоновой кости, после чего решительно выкатила их на стол. Не дожидаясь, пока крупье сообщит о ее очередном проигрыше, она выложила серебряную монету на зеленое сукно и повернулась к тому, кто с ней заговорил.
    — Дон Альфонсо дель Форест эль-Кармен, дворянин из Севильи, благодарит вас за интерес, проявленный к его усам, сеньор, и просит больше не беспокоиться на этот счет, — сказала она по-испански, старательно следя за произношением.
    — Отлично сработано. — Человек ответил на ее учтивый поклон еле заметным кивком и улыбнулся. — Полагаю, что, шепча над костями, вы незаметно приклеили ус. А произношение, к слову сказать, у вас отвратительное. — С этими словами он небрежно выкатил кости на стол, не глядя забрал выигрыш и кивком предложил ей отойти в сторону, где было не так многолюдно.
    Софи пришла в ярость. Во-первых, потому что не привыкла следовать за мужчинами, а во-вторых, потому что потратила много часов на тренировку произношения и считала его вполне приемлемым. Когда они оказались в углу, Софи вытянулась во весь рост, что, к ее досаде, не помогло ей взглянуть в глаза противника на равных, и сказала:
    — Дон Альфонсо дель Кармен эль-Форест…
    — …дель Форест эль-Кармен, — сочувственно поправил ее собеседник.
    — …не станет стоять здесь и выслушивать ваши оскорбления, сеньор. — Софи горделиво запрокинула голову и с яростью взглянула на него.
    Ее эмоциональный порыв разбился о спокойный взгляд серебристо-голубых глаз. С минуту он молча изучал ее лицо, после чего тихо и с некоторой угрозой в голосе поинтересовался:
    — Может быть, дон Альфонсо захочет выслушать сообщение от его друга Ричарда Тоттла?
    Он отметил про себя, что она очень хороша в этой роли, и готов был поинтересоваться, у кого она училась — у Кордова или фон Краммена, но она, подавив мгновенное удивление, уже обрела внешнее спокойствие.
    Тем не менее сердце Софи билось часто и глухо. Именно этого вопроса она и ждала. Она так волновалась, что забыла и о своей ярости, и о правильном произношении:
    — Сообщение от Ричарда Тоттла? И какое же?
    — Он хочет с вами снова встретиться, — отозвался человек. Это было чертовски здорово и чертовски опасно!
    — Снова? — шепотом переспросила она.
    — Да, снова. И прямо сейчас.
    — И по какому же поводу он хочет меня так срочно увидеть? — как можно более равнодушно поинтересовалась она.
    — Я всего лишь посыльный, дон Альфонсо, — ответил незнакомец, с легким оттенком иронии произнося ее фальшивое имя. — Наверное, по тому же поводу, по которому вы встречались в последний раз.
    — В таком случае, боюсь, не смогу сопровождать вас. Наш разговор закончен, сеньор. — Софи сделала попытку отвернуться от собеседника, но тот крепко ухватил ее за локоть.
    — Боюсь, что вы ошибаетесь. Если, конечно, вы не хотите, чтобы я во всеуслышание заявил, что дон Альфонсо — женщина. — Теперь ни в голосе, ни во взгляде человека не было угрозы, но она таилась в его словах. Софи слишком хорошо знала, что по последним законам переодевание в мужскую одежду приравнивалось к измене и грозило казнью через повешение. Тем временем ее собеседник продолжил шепотом: — Или что он нечестно играет, используя налитые свинцом кости.
    На мгновение от хладнокровия Софи не осталось и следа, и ее глаза стали огромными и круглыми от ужаса. Откуда, черт побери, он знает про кости? Она была уверена, что никто ничего не заподозрит. Кому бы могло прийти в голову, что кто-то станет использовать кости, специально залитые свинцом, чтобы приносить не выигрыш, а проигрыш?
    — Должен заметить, что кости действительно сделаны гениально, — похвалил ее незнакомец. — Возможно, именно они позволили вам остаться нераскрытой до сих пор, потому что мало кто обращает внимание на проигравших. Никто не станет подозревать такого человека, поскольку всех больше занимают те, кто выигрывает.
    Именно так. На это и рассчитывала Софи. Ее изобретение прекрасно работало в течение двух дней и позволило ей беспрепятственно слоняться по клубу, не вызывая подозрений и ожидая появления Ричарда Тоттла, как вдруг…
    — Да, все шло отлично до вашего появления, — рассеянно вымолвила она вслух. Софи впервые внимательно посмотрела на собеседника, чье лицо до сих пор расплывалось в полумраке. Он казался самым высоким в зале, хотя при этом его нельзя было назвать долговязым. Напротив, она заметила, как хорошо он сложен, скользнув взглядом по его фигуре от широких плеч вниз, до…
    Он дьявольски хорош. Господи, о чем она думает? Софи Чампьон не из тех, кто ласкает влюбленным взглядом мужчин. Особенно таких, которые лгут и угрожают, чтобы вынудить женщину последовать за собой. А уж тем более тех, кто критикует ее испанское произношение. Да и вообще любых мужчин. Раньше с ней такого никогда не бывало. Паста, которую изобрела Октавия для того, чтобы приклеить усы, раздражала ее уже несколько дней, но она не предполагала, что эти ощущения помешают ей трезво рассуждать. Иного объяснения своему легкомысленному поведению Софи придумать не могла.
    — Сеньор, здраво оценив свои шансы…
    — Да, я заметил, что вы их оценили, — перебил ее незнакомец, делая акцент на последнем слове.
    — …я склоняюсь к тому, чтобы принять повторное приглашение Ричарда Тоттла.
    Он кивнул и повлек ее за собой вниз по лестнице к массивной дубовой двери, с любопытством наблюдая, как она секунду помедлила у порога, затем глубоко вдохнула и, решительно повернув ручку двери, вошла внутрь.
    Сначала Софи показалось, что виной всему глубокий вдох и реакция на клей, на котором держались усы, но через минуту она уже не сомневалась, что ее ощущения реальны. И смертоносны.
    Она стала задыхаться в курительной клуба «Единорог», устланной бордовым турецким ковром, с гобеленами на стенах и множеством курительных трубок, извергающих к потолку столбы сизого дыма. Гораздо позже она обратила внимание на засахаренный миндаль, рассыпанный по полу. В первый миг она заметила лишь мужчину, растянувшегося в неуклюжей позе на кушетке. На его груди темнело пороховое пятно.
    — Это Ричард Тоттл, — сказала она, то ли утверждая, то ли задавая вопрос.
    — Да. Он мертв, — спокойно сообщил ее спутник, когда она приблизилась к телу. — Когда вы были здесь раньше, Тоттл давал вам что-нибудь?
    Софи готова была воскликнуть, что не видела его раньше, но вовремя взяла себя в руки и даже постаралась вернуть хорошее испанское произношение:
    — Не могу вам ответить, сеньор. Мне не доводилось бывать в этой комнате раньше. — Она невольно вспыхнула, потому что он ничего не ответил, только молча смотрел на нее. Дело в том, что Софи Чампьон не только никогда не разглядывала мужчин, но и не позволяла им ощупывать себя взглядом. — В чем дело? — спросила она наконец. — Дон Альфонсо дель Форест эль-Кармен не привык к тому, чтобы его так пристально рассматривали.
    — Я пытаюсь решить для себя, что вам дается хуже: ложь или испанское произношение? — Он внимательно посмотрел ей в глаза, развернувшись так, что они почти касались грудью друг друга. — Я знаю, что вы были здесь сегодня вечером. Знаю, что вы встречались с Ричардом Тоттлом. Я вошел сюда, как только увидел, что вы вышли, и нашел Тоттла мертвым. Очевидно предположить, что это вы убили его, дон Альфонсо, но я готов отказаться от этого предположения, если вы предоставите мне удовлетворительные объяснения. Для начала скажите, что вы взяли у Ричарда Тоттла?
    Софи растерялась и не сразу смогла привести свои мысли в порядок. Было совершенно ясно, что клейкая паста для усов таила в себе опасность, поскольку Софи не могла вспомнить ни своего собственного, ни фальшивого имени. Это угрожало ей провалом, тем более в присутствии опасного человека, грозившего ей разоблачением.
    Очевидно, что он играл с ней. Но она не могла достойно выдерживать этой игры. Софи решила дать ему возможность задать все интересующие его вопросы, на которые она не обязана была отвечать, и отчитать его за дерзкое поведение. Стоило ей утвердиться в этом решении, как он подвел черту под своими вопросами:
    — Дон Альфонсо, я жду вашего ответа.
    Софи откашлялась, вдохнула ртом воздух, надеясь ослабить действие клейкой пасты, и сказала:
    — Полагаю, вы правы. Полагаю, мы были в этой комнате вместе с сеньором Тоттлом сегодня вечером.
    — И что же? Вы взяли что-нибудь у него? — продолжал он расспросы.
    — Ничего, — искренне ответила Софи.
    — Где он сидел?
    — Не могу сказать, — с легкой улыбкой ответила она.
    — Что вы с ним обсуждали?
    — Ничего.
    — Он был жив? — Незнакомец придвинулся к ней и вперил в нее взгляд сквозь полуопущенные ресницы.
    — Не могу сказать.
    — Вам придется подыскать другой ответ, кроме «ничего» и «не могу сказать», если вы хотите выступать в суде, дон Альфонсо. — С этими словами человек подошел к трупу.
    Она явно раздосадовала его, но ощущения победы у нее не было. Она взглянула на мертвое тело на диване — бесславный конец ее расследования. Ее крестный, лорд Гросгрейн, погиб по дороге к Ричарду Тоттлу в то утро, когда вез под камзолом кредитный счет на двенадцать сотен фунтов. Софи никогда не видела его таким бледным и встревоженным. Их последняя встреча огорчила лорда Гросгрейна, и в этом Софи усматривала если не причину, то повод для странной и несвоевременной кончины крестного. Ричард Тоттл был ее последней надеждой на то, чтобы узнать правду о гибели крестного — она не сомневалась, что это не был несчастный случай, — а с его смертью обрывалась последняя ниточка. Она ощущала еще большую растерянность, чем когда несколько дней назад у нее на глазах недвижное тело лорда внесли на задний двор.
    Лорд Гросгрейн был для нее больше чем просто крестный. На протяжении десяти лет он был для нее семьей. С его смертью она лишилась единственного человека, которому полностью доверяла. Кроме того, она считала, что в его гибели есть доля ее вины. Ей следовало остановить его, расспросить подробнее о том, что он намерен делать, попросить объяснить свое поведение в последнее время. Она вдруг почувствовала себя болезненно, отчаянно одинокой, отчасти виноватой в его смерти.
    Софи заставила себя не искать причины ее стремления докопаться до правды о его гибели: во внутренней душевной пустоте или в разумном желании узнать истину — в любом случае это расстраивало ее, она глотала слезы, не давая им выступить, и до боли кусала губы. Она хотела выяснить, что побудило надежную и спокойную лошадь ее крестного вдруг понести на самой оживленной лондонской улице и сбросить его, прекрасного наездника, так что он ударился головой о камни мостовой и в одночасье умер. Однако теперь, когда Ричард Тоттл был мертв, никаких шансов узнать правду у Софи не оставалось.
    А этот раздражающий ее собеседник, чьи восхитительные мышцы при каждом его движении отчетливо проступали сквозь лосины, угрожал ей разоблачением и намеренно привел в курительную комнату, чтобы подвергнуть допросу. Но Софи Чампьон была не из тех, кого легко запугать.
    — Теперь моя очередь задавать вопросы, — заявила она вызывающе. — Почему вы настояли на том, чтобы я пришла сюда? Что вы надеялись узнать? На кого вы работаете? Почему вы все время спрашиваете, что Ричард Тоттл дал мне?
    Аксиома мужского общения заключается в том, что гораздо больше информации можно получить от человека, не выслушивая ответы на свои вопросы, а предоставляя возможность ему самому задавать вопросы. Софи всерьез не напугали и даже не смутили угрозы незнакомца, которые, казалось, были направлены лишь на то, чтобы вывести ее из состояния душевного равновесия. Поэтому когда он замолчал, она позволила себе немного расслабиться.
    Явно побуждая Софи вернуть бумагу, которую она, по его мнению, украла из кармана камзола уже мертвого Ричарда Тоттла, незнакомец применил дьявольски коварную тактику. Он намеревался подвергнуть ее сложному, запутанному допросу, чтобы выявить наиболее уязвимые места в ее обороне и заставить поддаться силе или хитрости, как вдруг сам был обескуражен потоком ее вопросов.
    — Я не могу вам ответить, — с лицемерной полуулыбкой ответил он.
    Софи мысленно окрестила его чванливой гусеницей, заметив, как насмешливо искривились его губы. Она привыкла доверять своему внутреннему чутью, которое теперь предупреждало ее, что в этой полуулыбке таится нечто большее, чем желание отделаться от ответа на ее вопросы, нечто гораздо более опасное и злокозненное. И еще внутреннее чутье подсказывало ей, что следует как можно скорее выбираться из этой комнаты.
    Однако о том, чтобы просто так уйти и позволить этому въедливому жуку думать, будто он запугал ее, не могло быть и речи. От одной этой мысли все разумные доводы внутреннего голоса меркли.
    — Я вас не боюсь, — смело заявила Софи, положив руку на эфес кинжала у талии и по-мужски расставив ноги для устойчивости.
    — Вам не меня следует бояться, дон Альфонсо. Я уже говорил, что я лишь посыльный, — с той же усмешкой ответил он.
    — На кого вы работаете?
    — Не могу сказать, — пожал он плечами.
    Ее волнение превратилось в ненависть. У Софи не было ни времени, ни сил, чтобы обмениваться уклончивыми вопросами и ответами с этим клещом. Игра, которую они вели, казалась ей бессмысленной, кожа под усами зудела как никогда, крестный был мертв, к тому же, разрываясь между скорбью и необходимостью провести расследование, она уже три дня не имела возможности нормально поесть и выспаться. Поэтому больше всего ей сейчас хотелось вызвать незнакомца на дуэль и в то же время поскорее вернуться домой, чтобы съесть дюжину апельсиновых пирожных с медовой начинкой.
    Но стоило ей снова увидеть его отвратительную усмешку, как выбор был сделан. Подбоченясь с самым заносчивым видом, на какой был способен дон Альфонсо, Софи заявила:
    — Я очень занятой человек и не имею обыкновения тратить время на пустую болтовню с посыльными. Вы позволили себе запятнать имя дона Альфонсо дель Форест эль-Кармен обвинением в убийстве, и я требую сатисфакции. Либо принесите свои извинения, либо защищайтесь.
    — Боюсь, что мне придется отклонить оба предложения, в особенности вызов, — покачал головой незнакомец. — Сказать по чести, вы слишком коварный противник для меня. Та легкость, с какой вы меняете облик, выговор и все прочее… Я не осмеливаюсь встать против вас к барьеру. Кроме того, — спокойно продолжал он, наблюдая, как ее лицо от ярости покрывается красными пятнами, — должен признаться, что я проиграл в нашем с вами диалоге. Похоже, мне пришло время откланяться. Но прежде чем уйти, я хотел бы предупредить вас о том, что собираюсь сообщить властям о смерти Ричарда Тоттла.
    — Это угроза? Вы намерены впутать меня в это дело?
    — Напротив, — покачал он головой. — Я вас предупреждаю, чтобы дать вам возможность скрыться. Мне бы не хотелось, чтобы вы дали показания властям прежде, чем во всем сознаетесь мне.
    — А что, если я останусь и захочу оказать помощь констеблям?
    — Тогда боюсь, что в следующий раз я смогу увидеть вас только на виселице. Действительно, дон Альфонсо, на вашем месте я бы сначала поговорил со мной и только потом с властями. Кстати, у вас замечательные туфли. От Брукера? — словно невзначай поинтересовался он.
    — Простите?
    — Я спрашиваю, туфли от Брукера? Вы у него их заказывали?
    — Да, — стиснув зубы от злости, ответила она.
    Софи с трудом сдерживала себя. Брукер считался самым известным и дорогим обувщиком в Лондоне, однако это не имело никакого отношения к их разговору. Этот негодяй не принимал ее всерьез, хотя только что довольно отчетливо обрисовал ее перспективу: сотрудничать с властями и быть повешенной в течение двух дней или довериться ему и в таком случае, судя по всему, быть повешенной в течение двух недель. И вдруг ее осенило:
    — Боюсь, сеньор, что дон Альфонсо уже сегодня вечером навсегда покинет пределы Англии.
    — Дон Альфонсо — может быть, — беспечно пожал плечами ее собеседник. — Но тот, кто купил эти туфли у Брукера, — вряд ли. Стоит только спросить, кому он сшил красные туфли для верховой езды в испанском стиле с бархатным верхом, как найти вас не составит никакого труда.
    Казалось, она была готова испепелить взглядом своего врага, но хладнокровие ее тона поразило его.
    — На вашем месте, сеньор, я не стал бы слепо доверяться моим словам. Уверяю вас, что эти туфли шил не Брукер.
    И снова эта дьявольская усмешка. Незнакомец, без сомнения, получал массу удовольствия от диалога.
    — По-моему, я уже говорил о том, что считаю вас очень изощренным лжецом, — сказал он, направляясь к двери, и вдруг обернулся к Софи. — Я провел сегодня весьма приятный и занимательный вечер, дон Альфонсо, и, прощаясь с вами, тешу себя надеждой, что мы с вами скоро снова увидимся. Готов жить предвкушением этого удовольствия, — заключил он с глубоким поклоном.
    — Удовольствия? — переспросила Софи таким тоном, словно это слово жгло ей язык. Она не могла припомнить более неприятного времяпрепровождения за много-много лет. Была бы ее воля, она никогда больше не встретилась бы с этим тщеславным, ужасным, пустым, раздражающим, легкомысленным, коварным, красивым, двуличным, изощренным, низким типом.
    Впрочем, стоило Софи немного успокоиться, как она поняла, что ошибается. На самом деле она реагировала на него именно так, как он и рассчитывал. Его план состоял в том, чтобы вывести ее из равновесия и настроить против себя, с тем чтобы она сказала всю правду, а потом беспрепятственно покинуть ее, зная, что ее судьба теперь в его руках. И главное, ему это удалось вплоть до того, что она даже сообщила ему имя своего обувщика. Чем дольше Софи думала о том, как незнакомец обманул ее, как послушно она вошла в его ловушку, тем сильнее она раздражалась на себя, а не на него. Она вела себя как последняя идиотка. Нет, она действительно идиотка.
    Хуже всего было то, что Софи понятия не имела, в чьих руках теперь находилась ее судьба. Человек сказал, что он всего лишь посыльный, но на кого он работает, ей так и не удалось выяснить. Суть его вопросов сводилась к тому, что он предполагал, будто бы она что-то узнала или что-то взяла у Ричарда Тоттла. Наверное, что-то очень важное. Настолько важное, что он доложит об этом своему хозяину незамедлительно. Размышляя об этом, Софи притворила дверь курительной комнаты и направилась к служебной двери клуба «Единорог».
    Едва она успела выйти наружу, как вдруг заметила, что ее недавний собеседник показался в дверях клуба и тут же свернул направо. Софи никогда прежде не следила ни за кем на улицах, поэтому сейчас была слишком поглощена слежкой за незнакомцем, чтобы заметить, как старая нищенка скользнула в дверь напротив клуба, а на втором этаже шевельнулась портьера. Грозовые тучи, нависшие над городом раньше, теперь рассеялись, и луна светила ярко. Это давало Софи возможность не терять из виду преследуемого, но зато и не позволяло прятаться в тени зданий.
    Слежка усложнилась, когда они свернули с Хэнгинг-Су-орд-Корт на Флит-стрит. Здесь царило оживление. Здешняя публика состояла в основном из полуобнаженных женщин, которые держались очень свободно. Софи изумилась такой вольности поведения, но тут вдруг она увидела, что ее коварный собеседник подошел к одной из легкомысленных дам, шепнул ей что-то на ухо и скрылся вместе с ней в одной из дверей. Софи решила, что его встреча с хозяином должна состояться именно в этом доме, и решительно вошла за ними следом.
    Это заведение очень напоминало таверну, но вместо еды на столах здесь сидели, скрестив ноги, и лежали, вытянувшись во весь рост, женщины. Они обменивались друг с другом веселыми шутками и подзадоривали собравшихся вокруг столов мужчин. Софи видела, как полногрудая брюнетка склонилась, чтобы прошептать что-то на ухо роскошно одетому господину, так что его острая бородка утонула в глубокой ложбинке ее бюста. Видимо, ее непревзойденное ораторское искусство побудило молодого человека подхватить ее на руки, снять со стола и последовать за ней по ветхим ступеням лестницы наверх, очевидно, чтобы продолжить обсуждение важной проблемы в более интимной обстановке. Софи увидела, как другая женщина поднялась и, раздвинув ноги, произвела некоторые действия с ниткой жемчуга, отчего немедленно собравшаяся вокруг толпа зрителей издала восхищенный вздох. Прежде чем эта сцена завершилась, Софи увидела, как незнакомец из «Единорога» спускается сверху по ступеням лестницы. Оказавшись внизу, он послал воздушный поцелуй обнаженной блондинке, которая провожала его, стоя наверху, и направился к выходу.
    Софи смешалась с толпой мужчин, окружавших женщину с жемчугом, а потом опрометью бросилась наружу, с облегчением заметив, что цель ее преследования движется прямиком по Флит-стрит. Впечатления, полученные ею в странной таверне, настолько смутили ее, что ей потребовалась вся сила воли, чтобы сосредоточиться на человеке, которого она преследовала. Софи заставила себя следить за каждым его движением, предугадывая его желание резко свернуть, как вдруг, к своему удивлению, обнаружила, что создала свой перечень правил, которому подчиняется, следуя в мужском обличье за мужчиной, — заигрывание, веселое посвистывание, скабрезные шутки.
    Она едва успела добавить к этому перечню самодовольную манеру держаться, как вдруг незнакомец нырнул в узкий проулок и скрылся за какой-то дверью. Софи осторожно последовала за ним и оказалась в маленьком, вымощенном плитами дворике. Прямо перед собой она увидела другую дверь, чуть приоткрытую.
    Софи глубоко вдохнула и двинулась вперед, надеясь, что ее сердце бьется не так громко, как ей кажется. Она пересекла дворик и толкнула дверь, не отнимая другой руки от рукоятки рапиры. Прислушавшись, она ничего не услышала.
    Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Софи собралась с духом и вошла под низкий свод кухни. При мысли о том, что она уже давно ничего толком не ела, и при сладостных воспоминаниях об апельсиновых пирожных ее желудок издал звук, похожий на трель застрявшей пилы. Из кухни вела только одна дверь, и Софи задержалась, чтобы прислушаться к себе и заставить себя совладать со своим желудком.
    Проблуждав по кухням, кладовым и буфетным, Софи оказалась наконец в огромной прихожей. Деревянные панели отбрасывали блики в отсветах луны и наполняли помещение странным сиянием, отчего казалось, что нижние ступени лестницы плывут в серебристом облаке. Откуда-то из глубины дома раздавалось тиканье часов, и Софи готова была поклясться, что они говорили: «Осторожно. Беги назад. Осторожно».
    Если бы в мозгу у Софи не звучали в это время другие голоса, она, наверное, послушалась бы этого предупреждения. Но сейчас она поднялась по лестнице и оказалась перед массивной инкрустированной дверью. Она не была плотно прикрыта, поэтому до Софи доносились обрывки разговора.
    Один из голосов принадлежал ее жертве. Другой — злобный и дребезжащий — был ей незнаком, и Софи напряглась, вслушиваясь в слова.
    — Возьми девчонку, — прорычал голос. — Мне нужна девчонка!
    — Я пытался, — ответил знакомый голос. — Я сделал все, что мог.
    — Возьми девчонку, — повторил непререкаемым тоном чужак.
    — Я не могу ничего сделать сейчас. Нам придется немного подождать, — растерянно возразил ее знакомый.
    Софи решила, что лучшего момента быть не может, чтобы застать их обоих с поличным. Она глубоко вдохнула и решительно толкнула дверь… И вдруг обмерла.
    — А, дон Альфонсо! Мы вас ждали, — заявил ее знакомый, а его собеседник довольно крякнул.
    Софи молча перевела взгляд с одного на другого и вдруг поняла то, что ей следовало понять уже давно: она вступила в жестокую игру, и ее противник коварен и безжалостен. А ставка в этой игре — ее жизнь.
    И нет конца полосе ее невезения.

Глава 2

    — Это ворон, — спокойно отозвался ее знакомый. — Должен признаться, что я разочарован. Слизняк? Неужели вы не могли придумать что-нибудь более приятное? Например, хитрый дьявол?
    Ворон, сидевший у него на плече, покачался из стороны в сторону, с хриплым клекотом повторяя «хитрый дьявол, хитрый дьявол», и быстро переступил с ноги на ногу.
    Софи презрительно усмехнулась:
    — Полагаю, что вы переоценили самого себя. Заманивать женщин к себе в дом ради развлечения вряд ли может считаться достойным.
    — Давайте разберемся по порядку, — с отеческой теплотой отозвался он. — Вы преследовали меня по собственному желанию. Вы вломились в мой дом по своему произволу. А надо признать, общение с вами не так уж приятно.
    Это было правдой, но не вполне. Он признавал, что встреча с ней была для него самым приятным событием за последнее время. У Криспина Фоскари неделя выдалась ужасной. Его лишили неприкосновенного статуса Феникса, обвинили в измене и отстранили от службы на благо королевы. Ему было дано только четырнадцать дней на то, чтобы отыскать человека, стремящегося утопить его, и найти способ оправдаться. Он потратил шесть дней на расследование — и безрезультатно. В итоге Тоттл, на которого он рассчитывал, был найден им мертвым в курительной комнате «Единорога». Однако в сложившейся ситуации он чувствовал себя великолепно.
    Криспин не мог понять, что развлекает его больше: наблюдение за тем, как женщина играет чужую роль перед ним, или ненависть к ней за вмешательство в его дела. В итоге он понял, что занимает его и то и другое.
    — Знаете, вы так и не приклеили как следует усы, — ласково заметил он.
    — Не приклеили усы, — эхом повторил ворон.
    Софи, обозленная тем, что ее обвели вокруг пальца, напрочь забыла про усы, но от этого двойного напоминания ее верхняя губа засаднила еще сильнее.
    — А вы, — пытаясь почувствовать верхнюю губу, отозвалась она, — вы до сих пор не объяснили, что вам от меня нужно. И даже не сказали, кто вы.
    — Вы в моем доме, — сообщил он, но видя, что она его не понимает, счел необходимым добавить: — Это Сандал-Холл. Меня зовут Криспин Фоскари, граф Сандал.
    — Граф Сандал? Никогда не слышала о таком, — пожала плечами Софи, отдавая себе отчет в том, что ее слова вызвали недоумение на лице собеседника. Она решила расшевелить его. — Откуда мне знать, что вы не выдумали этот титул? Что вы не из тех, кто под прикрытием громкого имени выуживает из честных людей деньги и недвижимость?
    — Как, например, дон Альфонсо дель Форест эль Кармен делъ Фармен аль Карест? — невозмутимо предположил он.
    — Именно. — Софи готова была рассмеяться, но в последний момент предпочла откашляться. Впервые за последние несколько часов она чувствовала себя во всеоружии и даже забыла о накладных усах. — Откуда мне знать, что это именно ваш дом? Принимая в расчет то, как вы повели себя сегодня вечером, я не удивлюсь, если узнаю, что вы захватили этот дом силой.
    Сама того не ведая, Софи ухитрилась сделать невозможное удивить его. Будучи секретным агентом королевы Елизаветы, Криспин давно отвык удивляться, поэтому ценил необычное больше всего на свете. Ему не было свойственно излишнее высокомерие или снобизм, но он предполагал, что его титул известен всем. В течение долгих лет ему приходилось появляться под чужим именем как в тавернах, так и на папских судилищах. И вдруг перед ним оказалась женщина, которая подвергает сомнению его право не только на собственный дом, но и на титул, который он так долго скрывал ото всех.
    Софи видела, как он обескуражен, и предположила, что ее блеф сыграл как нельзя лучше. Одно это обеспечивало ей реванш за беседу в «Единороге». Она могла быть только либо мертвой, либо упрятанной в сумасшедший дом, если никогда не слышала о графе Сандале, чьи лихие подвиги запечатлены в балладах — вкупе с выгравированными по металлу портретами, созданными до его изгнания. В прежние времена его именовали графом Скандалом, потому что не было женской спальни, двери которой не открывались бы под воздействием одного его взгляда, и не было у него прихоти, удовлетворение которой не доставалось бы ему легко. Последнее, что принесло ему всеобщую известность, было пари, которое он заключил, чтобы добыть своей любовнице понравившееся ожерелье, — он поставил целую конюшню скаковых лошадей на кон за игровым столом. (Ему повезло, и ожерелье он выиграл, но зато подарил конюшню проигравшему, и этот щедрый жест высшее общество высоко оценило.) Ходили рассказы о его доблести и умении обращаться со шпагой, причем отмечалось, что во всей Европе не сыщется второго такого смельчака, который позволил бы себе соблазнить такое количество замужних женщин и до сих пор оставался бы в живых. Именно из-за своего скандального поведения — в частности, из-за дуэли за честь королевской придворной дамы — ему и пришлось два с половиной года назад бежать из страны, и весь Лондон теперь с воодушевлением следил за тем, удастся ли ему вернуть прежнее расположение ее величества.
    Всем было понятно, что, будучи членом семьи Арборетти, которая владела крупнейшей судоходной компанией в Европе, граф Скандал представлял для Британии не меньшую ценность, чем сама королева Елизавета. Этот факт вкупе с бытующим мнением, что граф порвал со своим скандальным прошлым и вернулся в Англию, чтобы жениться, вселил в сердца матрон, имеющих дочерей в возрасте от двух до сорока, вполне понятное волнение. Неделю назад Софи, облаченная в шелка и кружева, присутствовала на Лондонской бирже и слышала эту сплетню, отметив про себя, что она повлечет за собой целый ураган заказов в модные лавки, поскольку каждая мамаша не поскупится ради того, чтобы ее дочь хоть на мгновение привлекла внимание графа Сандала шикарным новомодным туалетом. Но Софи не собиралась рассказывать сеньору Сандалу о том, что ажиотаж вокруг его персоны принес ей тысячу фунтов чистой прибыли. Не говоря уже о том, что в действительности граф оказался гораздо более привлекательным, чем на гравюрах, которые она видела.
    На самом деле в этом-то и заключалась вся сложность. Больше всего Софи выводило из себя то, что ее одурачил не просто какой-то мужчина, а тот, кого она считала безмозглым, развращенным и легкомысленным типом. Именно он теперь и обращался к ней.
    — Видите ли, дон Альфонсо, — сказал Криспин, — то, что вы не доверяете моим словам, по сути, не имеет значения, потому что констебли знают, с кем имеют дело, и ничто не помешает им арестовать вас за убийство Ричарда Тоттла по моему приказу. — Он улыбнулся своей отвратительной, раздражающей улыбкой. — Итак, вас интересует, почему вы оказались здесь? Кажется, вам есть что мне сообщить.
    Софи старалась не смотреть Криспину в лицо, особенно на ямочки на его щеках.
    — Я уже ответил на все ваши вопросы, — высокомерно отозвалась она. — Во всяком случае, вам я больше ничего не скажу.
    — Как мило! Ваши желания полностью совпадают с моими. Я всегда был неравнодушен к молчаливым женщинам. — Он едва не расхохотался, наблюдая за тем, как она старается выразить недоумение мимикой и жестами. — Кроме того, то, что мне нужно от вас, это не ответ на вопрос, а вполне конкретный предмет. То, что вы забрали у мертвеца. Подозреваю, что этот предмет у вас с собой, поэтому требую, чтобы вы разделись.
    Софи недоуменно взглянула на него.
    — Вы не ослышались. Я прошу вас раздеться, — повторил Криспин спокойно.
    Ворон, который все это время занимался тем, что чистил перья, вдруг встрепенулся и хрипло закричал: «Раздеться, раздеться, раздеться!» — а потом уставился черными глазами в пространство, как будто ничего не произошло.
    Софи наградила его испепеляющим взглядом, который, без сомнения, уничтожил бы менее крупную птицу.
    — С какой стати я буду подчиняться вашим приказаниям?
    — Потому что в противном случае я передам вас и вот это в руки констебля, — с этими словами Криспин поднес к ее лицу пистолет.
    — Где вы взяли мой пистолет?
    — Там, где вы его оставили.
    — Вы выкрали его из моего дома? — ужаснулась Софи и только тогда вспомнила о серебряной пластинке на рукоятке пистолета, которую сделал оружейник в благодарность за то, что она дала приданое его невесте.
    — Софи Чампьон, с вечной благодарностью, — вслух прочел Криспин. — На будущее хочу посоветовать, мисс Чампьон, не оставляйте опознавательных знаков на орудии убийства. Так ничего не стоит узнать ваше имя.
    — Орудие убийства? Ричарда Тоттла застрелили из моего пистолета? — в ужасе вымолвила Софи.
    — Именно. Я нашел его возле тела, и он был еще горячим после недавнего выстрела, — кивнул Криспин, заметив, что ее изумление было вовсе не притворным. — Впрочем, вы все сами знаете. А теперь, мисс Чампьон, если вы соблаговолите…
    — Послушайте, если бы я была убийцей, разве я оставила бы пистолет у тела? — перебила его Софи.
    — И что же?
    — А то, что это доказывает, что я не убийца. — Софи подалась вперед, не вставая с кресла. — Даже вы признаете, что это очевидно.
    Криспин тоже перегнулся через стол, демонстрируя таким образом доверительность их беседы.
    — Я не знаком с таким значением слов «доказывает», «признаете» и «очевидно». Мне кажется, что очевидность свидетельствует об обратном. Очевидность такова, что владелец орудия убийства и есть убийца. Из вашего пистолета убит человек. Получается, что вы и есть убийца. А констебли предпочитают руководствоваться именно очевидными фактами. И если я готов выслушать ваше представление о сложившейся ситуации, то они примут за доказательство вашей вины пистолет — и все.
    — Если вы согласны со мной, значит, понимаете, что я не совершала убийства, — не обращая внимания на его сарказм, ухватилась она за смысл его слов.
    — У меня есть внутренняя потребность выслушать вас, — отозвался он, и в комнате на какое-то время воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только клекотом ворона. Минуту спустя Криспин продолжил, еще ближе придвинувшись к ней: — У вас есть возможность доказать мне вашу невиновность. Или по крайней мере внушить мне относительную уверенность в этом. Если бы у вас не было того, что я ищу, я готов был бы признать, что это не вы убили Тоттла, во всяком случае, сделали это не в одиночку. Я не стану обвинять в убийстве женщину, даже такую докучливую, как вы.
    — Говорю вам, я ничего не брала у Ричарда Тоттла, ни у мертвого, ни у живого.
    — Докажите, — пристально взглянул на нее Криспин.
    — Полагаю, что знаменитому графу Сандалу не пристало пользоваться таким дешевым предлогом, чтобы вынудить женщину раздеться, — прищурившись, ответила Софи.
    — Мне показалось, что вы ничего не знаете о графе Сандале.
    Софи была слишком взвинчена, чтобы досадовать на свой промах. Все это время он провоцировал ее, и теперь ей хотелось взять реванш, поэтому она постаралась говорить как можно более хладнокровно:
    — Ваши методы соблазнения на меня не действуют.
    — Уверяю вас, я был далек от этого. Я скорее готов соблазнить дикобраза, чем вас, мисс Чампьон. Итак, вы будете раздеваться или вам помочь?
    — Я уж скорее позволю прикоснуться к себе дюжине самых грязных и похотливых матросов флота ее величества, нежели вам.
    — Я в этом не сомневаюсь, — равнодушно обронил Криспин. — Животные всегда тяготеют к себе подобным. Но ваше откровенное заявление пробуждает во мне интерес — почему вы так боитесь меня?
    — Боюсь вас? — изумилась Софи.
    — Естественно. Если вы утверждаете, что невиновны и у вас нет того, что я ищу, тогда почему бы вам не раздеться и не доказать свою правоту?
    — Я не совсем понимаю, какой смысл вы вкладываете в слова «естественно», «утверждаете» и «доказать», — передразнила его Софи.
    — Давайте начистоту, мисс Чампьон, — предложил Криспин, пропустив мимо ушей ее заявление. — Вы полагаете, что не можете доверять себе самой в моем присутствии? Это понятно, потому что широко известно, что моим чарам женщины противиться не могут.
    Он понимал, что выиграл это противостояние, хотя очевидное подтверждение этому последовало лишь через пару минут. Криспин никогда прежде не видел менее эротичного стриптиза, он даже не смог пробудить ото сна задремавшего ворона.
    И все же Криспин возбудился.
    Софи поднялась с кресла и, глядя на Криспина, сняла красный бархатный камзол. Затем последовали туфли, лосины, и наконец она осталась лишь в шляпе и тонкой льняной рубашке, которая едва прикрывала ее ягодицы. Она подняла руки и, вытащив из шляпы три булавки, на которых та держалась, высвободила волну длинных янтарно-золотистых волос, которые скрыли ее по пояс. Затем Софи ослабила завязки на шее и плечах и стала снимать рубашку. На то мгновение, когда она протягивала ее через голову, выражение лица Криспина скрылось от нее, а ему хватило этой доли секунды, чтобы взять себя в руки, поэтому Софи так и не узнала, какие эмоции отразились в его глазах при виде ее полностью обнаженного тела.
    Находясь на службе у королевы Елизаветы, Криспин хорошо усвоил, что импульсы, как и эмоции, делают человека уязвимым, а это отделяет его от могилы всего на полшага. Сдерживать свои эмоции ему всегда легко удавалось, а непроизвольные, импульсивные движения тела — не всегда, поэтому он потратил много сил и времени на то, чтобы научиться безупречно владеть телом. Он мог задержать дыхание под водой на целых десять минут, ослабить сердцебиение, чтобы притвориться мертвым, простоять неподвижно в течение двенадцати часов. По сравнению с этими умениями научиться сдерживать сексуальное возбуждение представлялось детской забавой, и Криспин достиг в этом такого совершенства, что подчас задавался вопросом, не искоренил ли он в себе вообще способность возбуждаться. Он давно уже утратил интерес к соблазнению дам, убедившись, что угроза жизни, которая связана с тайной сексуальной связью, не стоит удовольствия от нее и что он может получить гораздо больше в объятиях искушенной куртизанки.
    Так ему казалось до сих пор. И вдруг все его умения владеть собой, подчинять разуму самые незначительные эмоции разлетелись под ударом вихря чувств, который охватил его при виде этой обнаженной красоты.
    — Вы удовлетворены? — спросила Софи, ощущая на себе его пристальный взгляд.
    — Нет, — ответил Криспин, но отвечал он вовсе не на тот вопрос, который она ему задала. Встряхнувшись и осознав, что сказал, он быстро нашел выход из трудной ситуации: — Я бы хотел осмотреть вашу одежду.
    Его спасли усы. Именно усы на ее лице заставили его вспомнить, что здесь происходит и почему эта женщина стоит перед ним обнаженная. Впрочем, те же самые усы создавали дополнительные проблемы. Глядя на них, Криспин невольно обращал внимание на ее чувственные губы. Интересно, каковы они на вкус, на что похоже их прикосновение — на шелк или на бархат? Криспин поймал себя на том, что отвлекается, и немедленно взял себя в руки. У него были заботы поважнее, чем размышлять еще о том, что это у нее над верхней губой — родинка или просто так падает тень? — и о том, как изгиб ее талии будет смотреться сзади, и о том, будет ли ее макушка доходить ему до носа, чтобы он мог, склонив голову, уткнуться лицом ей в плечо и утонуть в ворохе золотистых волос, а также о том, каково сжать в ладонях ее полные груди или почувствовать, как она обхватывает ногами его талию…
    Криспин так резко вскочил с кресла, что оно опрокинулось, перепугав Софи и полусонного ворона, который вдруг опомнился и закричал на всю комнату, подскакивая на одной ноге: «Возьми девчонку!» Софи пришла в замешательство, длившееся всего мгновение, которого Криспину хватило на то, чтобы пройти через комнату и скрыться за двойными дверьми.
    Вспыхнув от негодования, Софи последовала было за ним, но замерла на пороге. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой униженной и одураченной. Впервые она стояла полностью обнаженной перед мужчиной, а он опрометью бросился вон, найдя это зрелище настолько отвратительным, что не смог заставить себя остаться. Ее самолюбие было уязвлено. Но Софи Чампьон не привыкла придавать значение тому, как ее воспринимают — в одежде или без, тем более ей было не важно мнение такого скучного типа, как граф Сандал. Она утешила себя тем, что ее досада вызвана раздражающим действием клея для усов, и сразу же почувствовала себя лучше.
    — Если вы собираетесь таким образом заманить меня к себе в постель, то ничего у вас не выйдет! — воодушевлено крикнула ему вслед Софи.
    — Уверяю вас, что мне это и в голову не приходило, — солгал Криспин, появляясь в дверях с красным, расшитым золотом халатом. — Наденьте. — Он протянул ей халат, стараясь не смотреть на нее. Его взгляд был прикован к какой-то неизвестной точке пространства, находящейся где-то за правым ухом Софи.
    Она неохотно облачилась в шелковую ткань. Не успело ее тело скрыться от его взгляда, как Криспин взглянул прямо, на нее, надеясь, что теперь, когда она не так легко достижима, ему удастся лучше контролировать направление своих мыслей. Теперь, после кончины Тоттла, это представлялось особенно важным.
    Ричард Тоттл уже давно был его источником информации о том, что официально и неофициально происходило за закрытыми дверьми дворца. С тех пор как восемь лет назад Тоттл стал главным печатником, через его руки проходили все важнейшие законы, речи, заявления с грифом «по приказу ее величества». Он был настолько хорошо осведомлен о дворцовых делах, что сама королева подчас консультировалась с ним о тайных движениях в кругу своих придворных. Именно благодаря Ричарду Тоттлу Криспин узнал, что кто-то пытается настроить ее величество против Феникса. Ричард подготовил для Криспина зашифрованный список приближенных к королеве лиц, заинтересованных в падении Феникса. Половину пергамента с этим списком он обнаружил в кулаке мертвого Ричарда, а вторая половина была оторвана, видимо, в результате жестокой борьбы. Если этот кусок пергамента попадет во вражеские руки — к тому, кто сможет расшифровать его, это послужит клеветникам сигналом о том, что Феникс напал на след. А это значит, что расследование, которое вел Криспин до сих пор, перестанет быть тайным, и ему придется смириться с поражением.
    Если у Софи Чампьон действительно нет куска пергамента — а судя по всему, так оно и было, значит, список попал в руки другого человека, и в интересах Криспина как можно скорее и незаметнее выяснить, у кого он, и нейтрализовать недруга. Задача представлялась ему непростой, если Софи станет безнадзорно крутиться вокруг него, предпринимая собственное расследование, расспрашивая людей и вызывая у них ненужные подозрения. А она выказывает недюжинный энтузиазм и любопытство, коль скоро проследила его до дома и проникла сюда. Размышляя об этом, Криспин поочередно поднимал с пола ее камзол, лосины, шляпу и методично обыскивал их. Он готов был уже вернуться в кресло ни с чем, как вдруг перехватил тревожный взгляд Софи, направленный на правую туфлю.
    Несмотря на такую подсказку, он едва не сделал ошибку. Ощупав внутреннюю поверхность туфли и расшнуровав ее, он ничего не обнаружил и готов был уже решить, что Софи его разыгрывает, как вдруг почувствовал, что каблук туфли подвижен. Криспин повернул его сильнее и вытащил из углубления золотой медальон и маленький клочок бумаги. Отложив в сторону медальон с изображением богини Дианы, он развернул листок.
    На нем было всего три слова, но их соседство заставило сердце Криспина сжаться. Первые два, перечеркнутые черной линией, были: «Ричард Тоттл». Третье — «Феникс».
    — Это ваш список жертв? — ледяным тоном спросил он, взмахнув листком перед лицом Софи.
    — Разумеется, — в тон ему ответила она. — В другой туфле вы найдете его продолжение. — Она увидела, как он в недоумении оглянулся на ее вторую туфлю, и рассмеялась.
    Ее громкий смех снова пробудил ворона, который лишь каркнул: «Возьми девчонку» — и снова засвистел во сне.
    — Я знаю Ричарда Тоттла… — Криспин снова обернулся к Софи, но она его тут же перебила:
    — …знал.
    — Да, знал, — учтивым кивком поблагодарил он ее за исправление. — А кто такой Феникс?
    — Мифическая птица, — педантично отозвалась Софи. — Времен античности. Каждый раз, когда ее убивают, она восстает из пепла, поэтому на роль жертвы подходит не вполне.
    — Спасибо за урок классической мифологии. Тогда почему она у вас в списке? Вы намерены путешествовать во времени?
    — А вам какое дело? — Софи пристально вгляделась в него и тут же пожалела об этом. Она быстро перебрала в мозгу все причины, по которым ненавидит его, стараясь не смотреть на ямочки у него на щеках. — Лорд Сандал, я выполнила все ваши просьбы, ответила на все идиотские вопросы. Более того, разделась перед вами. Я терпеливо наблюдала за тем, как вы отламывали каблук у моей туфли. Но теперь должна идти, потому что голодна и устала. Я практически не спала три ночи подряд. Вернее, четыре. И в отличие от вас намерена найти убийцу Ричарда Тоттла. — Она вдруг поняла, что это ее действительно волнует.
    Совсем недавно смерть Ричарда Тоттла представлялась ей досадной неприятностью в расследовании «несчастного случая», происшедшего с лордом Гросгрейном. Поскольку крестного убили по пути к Тоттлу, она решила, и не без основания, что, возможно, здесь есть взаимосвязь. Теперь же, когда кто-то подложил ее пистолет к телу Тоттла с явным намерением обвинить ее в убийстве, возможность обретала черты очевидности. Но главное, это доказывало, что лорд Гросгрейн действительно был убит. Если бы это был несчастный случай, то ее расследование не обеспокоило бы никого настолько, чтобы побудить к активным действиям с целью обвинить ее в другом убийстве. Софи предполагала, что тот человек, который убил лорда Гросгрейна, отправил на тот свет и Ричарда Тоттла.
    В последний раз, когда Софи видела крестного, речь шла о кредите Ричарду Тоттлу. Тогда лорд Гросгрейн сказал, что скоро сможет выплатить эти двенадцать сотен фунтов, если, добавил он испуганно, «Феникс не доберется до него раньше». Лорд Гросгрейн часто использовал в речи слова типа «черный дракон», «красный лев» или «зеленый медведь», которые, как Софи знала, он черпал из терминологии алхимиков. Так назывались химические элементы, которые крестный с воодушевлением смешивал в своей лаборатории, надеясь получить золото из менее дорогих металлов. Сначала Софи решила, что «Феникс» — название какого-то снадобья, но после смерти крестного она задумалась над этим всерьез. Она провела целую ночь, вместе с Октавией и Эмми перебирая его бумаги и прочитывая все записи, которые сохранились не в тайнописи, однако не нашла ни единого упоминания о Фениксе. Тогда Софи решила, что Феникс не химический элемент, а человек. Возможно, человек, который что-то знает о смерти ее крестного. В своем письме Ричарду Тоттлу, которое осталось без ответа, что и вынудило ее выслеживать его в «Единороге», Софи задавала ему два вопроса: за что крестный должен был платить ему и кто такой Феникс?
    Криспин видел, что она погружена в собственные мысли, и думал о своем. Записка в ее туфле свидетельствовала, что Софи что-то знает о том, что ему предстояло выяснить. Задавать ей вопросы было бесполезно, но есть способ получить ответы, не делая этого. Криспину так понравился собственный план, что он едва сдержал улыбку.
    — А почему вам так необходимо найти убийцу Ричарда Тоттла? Я не помню, чтобы он упоминал ваше имя. Он ведь не был вашим другом?
    — А разве он был вашим другом? — ответила вопросом на его вопрос Софи. — И вообще, что вы делали в курительной комнате… — Она осеклась, и глаза ее округлились от страха.
    — Вам ведь это только что пришло в голову? — с упреком отозвался Криспин. — Вы ведь только сейчас подумали, что это я мог его убить?
    — Но почему вы воспользовались моим пистолетом? — стушевалась Софи. — Вернее, где вы его взяли? И если вы хотели сфабриковать ложное обвинение, то почему забрали его с места преступления? Что вы вообще ищете? — Ее вопросы громоздились один на другой, образуя пирамиду.
    — Прекрасные вопросы, — снисходительно похвалил Криспин. — Однако я не настроен отвечать на них. Вернее, отвечу лишь на один: я забрал пистолет, чтобы иметь средство давления на вас. Поэтому я заставлю вас отвечать на мои вопросы.
    — Средство давления, — повторила Софи задумчиво и вдруг подняла на него глаза. — Оно не подействует. Я уже ответила на все ваши вопросы, на какие собиралась ответить, и теперь иду домой. — С этими словами Софи поднялась, отчего халат на ней распахнулся, обнажая возбужденно вздымающуюся грудь.
    Криспин отрицательно покачал головой, сосредоточившись на ее усах:
    — Сомневаюсь, что вы сможете раскрыть убийство Ричарда Тоттла без моей помощи.
    — Мне не нужна ваша помощь, — решительно отозвалась она и снова села в кресло, поняв вдруг, что именно мешает Криспину смотреть на нее прямо, и раздражаясь от этого. — Все, на что вы способны, это заманивать к себе в дом женщин и глумиться над ними. Если в этом и состоит ваш метод раскрытия убийства, то… — Она разочарованно пожала плечами.
    — А каким образом вы предполагаете вести расследование?
    — Я бы для начала обыскала дом Ричарда Тоттла. Возможно, там и находится то, что вы ищете. — Софи наклонилась вперед, и полы халата у нее на груди снова разошлись. — Если вы действительно ищете что-то важное, но неизвестно как выглядящее, то это единственное оправдание тому, что вы заставили женщину раздеться.
    — Если вашего желания найти убийцу хватает только на это… — Криспин тоже притворился разочарованным, чем окончательно вывел ее из себя.
    — Меньшее, на что я готова ради этого, лорд Сандал, тысячекратно превосходит ваши способности, — проворчала Софи. — Исходя из того, что я слышала о ваших похождениях, у вас лучше получается преследовать кокоток, нежели убийц.
    Если бы она была знакома с Криспином дольше, то знала бы, что блеск в его глазах не предвещает ей ничего хорошего: на нее смотрели глаза хищного зверя, готового к прыжку и уверенного в своей победе.
    — Даже если бы это и было так, — промурлыкал он, — вашего скудного разумения должно было бы хватить на то, чтобы понять, что я лучше вас оснащен для преследования кого бы то ни было.
    — Вы готовы заключить пари? — неожиданно для самой себя воскликнула Софи и пришла в восторг от этой идеи.
    — По поводу того, что я найду убийцу быстрее, чем вы? Разумеется. — Его глаза сверкнули тайным злорадством. Криспину был на руку такой поворот событий.
    — Отлично! Как насчет тысячи фунтов? По одной за каждый случай, когда я докажу вам, что шансов у меня больше, чем у вас.
    Криспин для виду поразмыслил с минуту, а потом решительно тряхнул головой. Глаза у него по-прежнему возбужденно блестели.
    — Мне бы не хотелось, чтобы меня обвинили в том, что я разорил даму. — Софи хотела было возразить, что ее состояния с лихвой хватит на то, чтобы заплатить в случае проигрыша, но Криспин продолжил: — К тому же спорить на деньга скучно и неинтересно. К чему бороться за то, что ни вам, ни мне ничего не стоит? Поэтому вместо того, чтобы выяснять сейчас, чего бы нам обоим не хотелось проиграть, давайте запишем то, что нам хотелось бы выиграть. Пусть это будет что-нибудь таинственное, загадочное, самое сокровенное. Наши записки будут заперты до тех пор, пока убийца не будет пойман. Тогда проигравший сможет по праву потребовать то, что хочет, вне зависимости от желания противника. — Криспин увидел, что Софи колеблется, и добавил: — Я предлагаю это, испытывая к вам глубочайшее уважение, так что для вас это будет необременительно. Полагаю, что проигрыш занимателен тогда, когда не знаешь, что проигрываешь. Впрочем, в отличие от вас я не проигрываю никогда, поэтому могу лишь догадываться.
    — В надежде хоть раз заставить вас испытать неведомые доселе ощущения я принимаю ваши условия. — Софи перегнулась через стол, взяла листок бумаги и перо, задумалась на мгновение над тем, что она хотела бы получить от него, и, взмахнув пером в воздухе, быстро написала несколько строк с хитрой улыбкой на лице. Затем она свернула листок вчетверо и, дождавшись, когда он сделает то же самое, спросила: — Кто же станет свидетелем нашей сделки?
    Словно по волшебству, из ниоткуда материализовался худощавый человек неопределенного возраста.
    — Добрый вечер, милорд, — невозмутимо поклонился он, словно привык видеть своего хозяина сидящим в комнате среди разбросанной по полу одежды, наедине с женщиной в халате и с наклеенными усами. — Я позволил себе захватить это. — Он кивнул на поднос с двумя бокалами и хрустальным графином, в котором искрилось красное вино. — Прикажете запереть эти бумаги в сейф?
    — Это мой камердинер Терстон, — сказал Криспин, обращаясь к Софи. — Полагаю, мы можем доверить ему наши ставки.
    Тот, кто знал Терстона давно, не стал бы удивляться его способности бесшумно появляться и предугадывать желания хозяина прежде, чем будет отдано приказание, но Софи он показался почти фантомом. Она молча кивнула, не сводя с него взгляда, и он тут же исчез за дверью.
    Обернувшись к своему неприятному собеседнику, она увидела, что тот разливает вино по бокалам.
    — Давайте выпьем за нашу сделку.
    Софи подняла свой бокал и в три глотка осушила его. Это было ее большой ошибкой.
    Криспин стремительно вскочил, но все же не успел подхватить Софи, и она, падая, стукнулась головой о край стола и потеряла сознание.

Глава 3

    Я всегда был поклонником красоты. Еще в детстве я понял, что красота — единственная истина и ценность на земле. Кто посмеет отрицать то, что видит постоянно и повсеместно: старые, нищие и уродливые люди умирают, чтобы сделать мир лучше и совершеннее для тех, кто молод, богат, здоров — словом, прекрасен? Все, что я когда бы то ни было делал и что еще намерен сделать,все на благо красоты. Она освящаemмои действия, смывает кровь с моих рук (зачеркнуто) и превозносит меня за мою жестокость и (зачеркнуто) преданность.
    Я знаю, что был избран еще в очень юном возрасте. Я был незаурядным ребенком (зачеркнуто). Я был крайне незаурядным ребенком и с малолетства испытывал такое отвращение к нищете, в которой жила моя семья, что даже мать считала это ненормальным. Она, будь она проклята (зачеркнуто), царствие ей небесное, вышла замуж по любви, презрев свое происхождение и положение в обществе, тем самым обрекая меня на жизнь в непреходящем страхе и на зависть к тем, кто ездил на прекрасных лошадях, носил дорогую одежду и обладал властью. У них было все то, что по праву должно было принадлежать мне.
    Тогда я понял, что бедность противна красоте. Бедность уничтожает ее, погружает в грязь, тащит на дно, так что…

    Входя в комнату, слуга услышал, как хозяин в раздражении бросил перо на стол, и приготовился к жестокой отповеди за вторжение.
    — К вам посетитель, ваше сиятельство, — поспешил объясниться он. — Я не посмел бы прерывать вас, но он сказал, что у него важное сообщение, и просил передать вот это.
    Слуга протянул кольцо с печаткой. Хозяин внимательно осмотрел его, затем, проведя пальцем по внутренней, гладкой поверхности и обнаружив рельефное изображение пера, кивнул:
    — Приведи его сюда, Кит. Все в порядке, обычная предосторожность.
    Кит вышел и вернулся, ведя за собой высокого человека с повязкой на глазах и связанными за спиной руками. Одежда была ему чуть маловата, но зато хорошо сшита, его лоб пересекал синевато-багровый шрам. Кит усадил посетителя в кресло у стола и отступил на два шага назад.
    Человек повертел головой из стороны в сторону и потянул носом, словно хотел учуять присутствие того, с кем пришел повидаться. Он подпрыгнул на месте от неожиданности, когда в самое его ухо хриплый голос прошептал:
    — Что у вас есть для меня?
    Посетитель не узнал голоса и нахмурился, стараясь догадаться, кому он принадлежит — старику или молодому человеку, мужчине или женщине.
    — Я послал вам свой опознавательный знак, — ответил он наконец.
    — Ваш опознавательный знак, — повторил напряженный шепот. — Кстати, откуда он у вас?
    — Это не имеет значения. Главное, что он у меня есть. Я знаю, как найти Феникса, и могу доставить его вам.
    — А с чего вы взяли, что мне нужен Феникс?
    — Прошу прощения, я ошибся. — Посетитель неловко поежился в кресле, стараясь ослабить веревки, стягивающие ему запястья. — Верните мне кольцо, и я уйду. — С этими словами он сделал попытку подняться, но чья-то тяжелая рука надавила ему на плечо и заставила сесть обратно.
    — Вы слишком нетерпеливы, — снова раздался шепот. — Я не сказал, что мне не нужен Феникс. Скажите, откуда вам известно, кто он?
    — Я знаю, как его найти, — повторил незнакомец, не отвечая на вопрос. — Он сейчас в немилости у ее величества, а значит, не обладает таким могуществом, как прежде. Он ослаблен и может стать легкой добычей. И я готов доставить его вам.
    На его плечо снова легла рука, но на этот раз потянула его вперед. У него было чувство, что кто-то пристально рассматривает его лицо, шрам, одежду. Затем он ощутил на щеке чье-то теплое дыхание.
    — Я верю, что вы знаете, где Феникс, и можете заполучить его. — Рука на плече несколько ослабила хватку. — И еще я думаю, что мы сможем хорошо поладить. Свяжитесь со мной, когда вам удастся уничтожить его. И не медлите, потому что время для нашего предприятия действительно самое подходящее. — Рука отпустила плечо. — Вы можете идти.
    — Мы еще не обсудили мое вознаграждение, — не трогаясь с места, спокойно промолвил посетитель.
    — Вы получите свою долю, когда наше дело успешно завершится.
    — Я хочу получить треть от всей прибыли.
    — Что? — Тон шепота стал угрожающе высоким. — Треть? Вы с ума сошли?
    — Вам нужен Феникс или нет? — невозмутимо поинтересовался незнакомец, доверительно подавшись вперед.
    В комнате воцарилась тишина, в которой было отчетливо слышно тяжелое и частое дыхание его собеседника, после чего ее нарушил сдавленный шепот:
    — Четверть.
    — Хорошо, четверть, — согласился пришедший и добавил почти небрежно: — И девчонку.
    — Какую девчонку?
    — Софи Чампьон. Ту самую, которую вы хотите обвинить в убийстве.
    — Зачем она вам? — В шепоте появилась какая-то новая неуловимая интонация.
    — А зачем вам Феникс? — отозвался тот вопросом на вопрос.
    — Это не ваше дело.
    — Совершенно верно, — кивнул гость.
    — Хорошо, вы получите Софи Чампьон и пятую часть прибыли, — после долгой паузы ответил его собеседник.
    — Вы только что сказали четверть.
    — Я передумал. Мне всегда была чужда терпимость к плотским слабостям.
    — Мерзкий ублюдок, — сквозь стиснутые зубы процедил незнакомец.
    — Пожалуйста, без оскорблений. Просто скажите — да или нет. Вы согласны? На девчонку и пятую часть прибыли?
    — Да, согласен. — Челюсть пришедшего налилась свинцовой тяжестью.
    — Прекрасное решение. За пятую часть прибыли я получу Феникса…
    — А я — Софи Чампьон, — перебил его гость, и по его лицу расползлась улыбка. Она не исчезла и тогда, когда четверть часа спустя он вышел из мастерской, — странная, загадочная улыбка.
    Улыбка, про которую старая нищенка на пороге Сандал-Холл подумала, что никогда не хотела бы увидеть ее снова. Улыбка, от которой кровь застыла у нее в жилах и которая затем преследовала ее в снах много ночей подряд.

Глава 4

    — Милорд, — напомнил ему Лоуренс Пикеринг.
    — Милорд, — послушно добавил к своей речи помощник с неуклюжим поклоном. — Мальчишки разыскивают вас по всему Лондону с рассвета, милорд.
    На самом деле Лоуренс Пикеринг вовсе не был пэром королевства и даже не мог похвастаться дворянским происхождением. Однако он был так богат, как десяток графов, вместе взятых, и имел в Альзатии — лондонском квартале, который называли также Малым Эдемом из-за бесконечного разнообразия находившихся здесь увеселительных заведений на любой вкус, — большую власть, чем многие дворяне в своих кладовых. Те, кто осмеливался противиться его воле или вырваться из-под его влиятельного гнета, бесследно исчезали навеки, а иногда лишь на время, достаточное, чтобы их разбухшие тела темные воды Темзы вынесли куда-нибудь на мелководье. Изначально его окрестили «лордом» Пике-рингом недруги, желая высмеять его амбициозное стремление подчинить своей власти лондонское дно, но с тех пор как ему удалось осуществить это, титул перестал выглядеть насмешкой и стал трюизмом — так теперь обращались к нему и законные последователи, и те, кто дорожил своей головой.
    Голова его помощника покоилась на короткой, толстой и уродливой шее, но не была от этого ему менее дорога, чем остальным, поэтому он невольно съежился под недовольным взглядом хозяина.
    — Разумеется, у моих людей хватает дел и без того, чтобы повсюду меня разыскивать, — сказал Лоуренс, протягивая накидку лакею, который следовал за ним по пятам. — И конечно же, я вправе ни перед кем не отчитываться в своей частной жизни.
    — Да, милорд. Просто кое-что произошло, и я подумал, что вас следует поставить в известность, и, кроме того, мне нужен был ваш совет… — Он сник под строгим немигающим взглядом хозяина и хрипло добавил: — …ваше сиятельство.
    — Давай не будем преувеличивать. «Милорда» вполне достаточно, — ответил Лоуренс и отвернулся, чтобы помощник не увидел его улыбку. Гримли был надежным и верным человеком, которому как-то удалось запугать самых жестоких ставленников Лоуренса и заставить их подчиняться своим приказам. Лоуренс никогда не интересовался, как ему это удалось, но результат его устраивал, поскольку позволял передоверить Гримли управление всей огромной армией осведомителей и головорезов. Но главная причина, по которой он держал Гримли при себе, состояла в том, что ему доставляло удовольствие издеваться над ним. Это было легко и, сказать по чести, негуманно, но подтрунивание над этим похожим на жабу человечком забавляло Лоуренса, особенно в такие неудачные дни, как сегодняшний.
    А если верить Гримли, сегодняшние неудачи еще не закончились. Лоуренс сел за огромный письменный стол, любовно провел рукой по его матовой поверхности красного дерева, словно ласкал прекрасную женщину, и снова взглянул на своего помощника.
    — Так что же произошло?
    — Ричард Тоттл, милорд. Он мертв, милорд. Найден убитым в курительной комнате клуба «Единорог». — Гримли непроизвольно сделал шаг назад от стола, заметив, что желваки на щеках хозяина дрогнули.
    — Вам известно, кто это сделал?
    — Нет.
    Лоуренс еле слышно выругался. Его информатор убит в самом доходном из его клубов — что может быть глупее и досаднее! Меньше всего ему хотелось, чтобы констебли и королевские гвардейцы шныряли по клубу и совали свой нос в его дела, требуя часть доходов в обмен на молчание.
    — Кто еще об этом знает? — спросил Лоуренс.
    — Никто, — ответил Гримли. — Пока никто. Около полуночи явился мальчишка с запиской. — Он протянул хозяину смятый листок.
    — «Загляните в курительную комнату „Единорога“, — вслух прочел Лоуренс и вернул ее помощнику. — Откуда мальчишка взял ее?
    — Он сказал, что получил ее от какой-то дамы на Флит-стрит, но от какой именно, он не вспомнил даже после нашего пристрастного допроса.
    — Вы ведь не покалечили его, правда? — сверкнули глаза хозяина.
    — Нет, — смущенно ответил Гримли. — Разве что немного.
    — Что я говорил тебе о нанесении телесных повреждений мальчишкам? Это не приводит ни к чему хорошему, только увеличивает число наших врагов. Конечно, тебе никогда не приходилось жить на улице и добывать пропитание собственной головой, но… — Лоуренс не договорил. — Ладно, не важно. Разыщи мальчишку, дай ему десять фунтов и предложи работу. Хорошую работу. Бьюсь об заклад, что это поможет расшевелить его память.
    Гримли подошел к двери, вызвал лакея, отдал какие-то распоряжения и с мрачным видом вернулся к столу.
    — Что с телом? — поинтересовался хозяин, когда дверь за лакеем закрылась.
    — Мы оставили его на месте, милорд. — Помощник снова забеспокоился. — Я не знал, как вы захотите поступить с ним, но до трех часов дня в клуб не войдет никто из посторонних, так что тело в безопасности. Я прежде хотел получить ваши распоряжения относительно квартиры Тоттла.
    — Нужно с максимальной выгодой использовать его тело, — устало вздохнул Лоуренс. — Его надо перенести к порогу тех, кто должен нам больше всего денег, и пусть они сами сделают из этого выводы. А тем временем…
    — Понимаю, — с готовностью кивнул Гримли. — Есть ли что-нибудь особенное, что вы хотели бы получить из квартиры Тоттла, милорд, или взять все, что покажется важным?
    — Ты, как всегда, слишком торопишься. Это твой основной недостаток, Гримли. Я уже говорил тебе, что главное не то, что найдешь при обыске квартиры, а то, что оставишь там после себя. А я еще не решил, что это будет.
    — Но, лорд Пикеринг… — нахмурился помощник.
    — Мы не станем мешать констеблям выполнять их работу, — перебил его хозяин. — Ты же знаешь, как мой брат раздражается, когда мы вмешиваемся в его дела.
    Гримли понимающе кивнул. Бул Пикеринг, старший брат Лоуренса, был человеком немногословным, недалеким, но очень сильным. Он сделал стремительную и блестящую карьеру — от сборщика долгов, состоящего на службе у брата, до городского палача — и ревниво относился к своей службе. В последний раз, когда Бул заподозрил брата в том, что тот избавил от виселицы его верного клиента, потребовалось несколько дней на то, чтобы снова привести контору Лоуренса в порядок. Чтобы избежать подобного хаоса, к которому Лоуренс питал стойкое отвращение, он с тех пор старался проследить, чтобы в каждом преступлении был виновный, осужденный на смертную казнь.
    — Однако не стоит быть слишком щедрыми с констеблями, не так ли? — продолжил Лоуренс. — Пошли кого-нибудь к Тоттлу, пусть очистят его сейф. А остальным скажи, чтобы были настороже на тот случай, если кто-то ведет охоту на наших людей.
    Гримли уже открывал дверь, направляясь исполнять приказы хозяина, когда мимо него промчался перепуганный лакей, словно подгоняемый потусторонней силой.
    — Простите, милорд. Я пытался остановить его, но ничего не смог по…
    Потусторонняя сила в действительности оказалась сверкающим острием шпаги, которую держал в руке высокий светловолосый человек с холодными серо-голубыми глазами.
    — Это правда, милорд, — сказал он. — Я настаивал на встрече с вами. Полагаю, мы с вами не закончили обсуждение одного важного дела.
    Гримли стремительно выхватил шпагу из ножен и подступил к незваному гостю вплотную:
    — Ни шага вперед, сэр, если вам дорога ваша жизнь.
    Резким, скупым движением запястья незнакомец разоружил помощника и опрокинул его на пол, лакей воспользовался случаем, чтобы ускользнуть. Гримли был потрясен даже не тем, что с ним произошло, а тем, что его хозяин вдруг удовлетворенно крякнул и рассмеялся.
    — Криспин, я вижу, ты научился владеть шпагой гораздо лучше с тех пор, как протянул мне руку помощи. Когда ты вернулся? — спросил Лоуренс, вытирая выступившие от смеха слезы и обходя вокруг стола, чтобы заключить в объятия друга.
    — На этой неделе, — дружелюбно отозвался Криспин. — Я собирался зайти раньше, но дела задержали.
    — И как же ее зовут? — Лоуренс приподнял одну бровь. Этот жест он перенял у Криспина, когда им обоим было по десять лет. — Энни? Мэри? Или она из тех француженок, про которых ты раньше любил рассказывать всякие истории?
    Криспин уклончиво усмехнулся и наклонился, чтобы помочь Гримли подняться.
    — Простите, мой друг, — извинился он, возвращая ему шпагу. — Просто я не выношу, когда на меня нападают.
    Гримли попробовал улыбнуться, понял, что это у него не получится, и учтиво поклонился:
    — Для меня большая честь быть поверженным графом Сандалом. Я вам еще нужен, милорд, или я могу заняться делом, которое мы только что обсудили? — добавил он, обращаясь к хозяину.
    — Да, займись делом. Мы закончим наш разговор позже. Гримли еще раз поклонился обоим и вышел.
    — Если я помешал, то могу зайти в другое время, — предложил Криспин, но Лоуренс отрицательно покачал головой:
    — Ничего особенно важного. Проходи и рассказывай. Впрочем, дай-ка я попробую догадаться. Она изящна и хрупка, с такими светлыми волосами, что они кажутся серебристыми, и с круглыми грудями, как два спелых апельсина. — Лоуренс великолепно описал тот тип женщин, из-за которых они соперничали, пока не подружились двадцать два года назад.
    Они познакомились десятилетними мальчишками и, несмотря на разное происхождение — Лоуренс был из невероятно бедной семьи, а Криспин из невероятно богатой, — выросли вместе, и их связывали такие близкие отношения, что кузены Криспина им завидовали. Криспин до сих пор помнил тот день, когда они встретились. Он стоял на пристани Сандал-Холла и смотрел на бурые пенящиеся волны Темзы, размышляя, не броситься ли в воду и не возвратиться ли вплавь в Венецию. В противном случае ему предстояло вернуться в дом и провести еще две долгие, мучительные недели у тетушек. Он уже сделал выбор в пользу побега, решив, что водяная могила все же лучше, нежели еще одна лекция о том, как подобает себя вести джентльмену, как вдруг услышал крик и совсем рядом увидел голову, колыхавшуюся на волнах. Через секунду голова исчезла, и вверх взметнулись две отчаянно размахивающие в воздухе руки. Не раздумывая, Криспин бросился вперед, ухватился за руки утопающего и втянул его на ступени пристани.
    Им оказался мальчик примерно его возраста, который, едва откашлявшись от воды, строго спросил:
    — Зачем ты это сделал?
    — Ты тонул. Я спас тебе жизнь, — удивленно ответил Криспин.
    — И теперь из-за этого я проиграл три полпенса! — возмутился мальчишка, но, оглядевшись и заметив фасад роскошного дома за спиной своего спасителя, вдруг повеселел и хитро прищурился. — Впрочем, ты можешь компенсировать мою потерю, если дашь мне фунт.
    Криспин, которому тетушками было отказано в карманных деньгах из-за того, что он отказывался следовать правилам приличного поедания голубя (его запрещалось пронзать вилкой насквозь и разыгрывать с ним представление на тарелке среди кусочков репы под молчаливое одобрение хорошенькой горничной), заметил, что это Лоуренс его должник.
    — Ты мне нравишься, — заявил мальчуган, дрожа от холода. — Ты человек разумный.
    В этот момент и был заложен фундамент их дружбы. Криспин научил Лоуренса плавать, а тот, в свою очередь, научил его жить. Криспин нашел в Лоуренсе противоядие тетушкиным поучениям, а Лоуренс видел перед собой образец настоящего джентльмена, каковым всегда мечтал стать. Годы шли, и повар дома Сандалов перестал удивляться тому, что расход баранины, пирога из голубей, жареной свинины и особенно пудинга с кремом, отпускаемых для Криспина, каждое лето удваивался; а камердинер стал воспринимать как должное счета от галантерейщика, где все предметы туалета, заказанные Криспином, значились в двух экземплярах.
    Сначала они находились в неравных экономических условиях, поэтому Криспину приходилось субсидировать все их совместные затеи, но к тому времени, когда им исполнилось по пятнадцать, Лоуренс начал постепенно сколачивать капитал, из которого впоследствии выросла его империя. Отказываясь от финансовой помощи Криспина, он тем не менее был рад воспользоваться помощью семьи Арборетти, чтобы вкладывать деньги в игорные дома и таверны. Криспин, его брат Йен и кузены Майлз, Тристан и Себастьян, которые проводили лето в Англии, занимались тем, что из укрытия следили за посетителями игорных домов, подсчитывая возможные проигрыши и выигрыши за разными столами; или сидели в углу новой таверны Лоуренса и, борясь с жаждой, наблюдали, как поток клиентов сливался с рекой эля. А поздно ночью они, бывало, горячо спорили о том, что доходнее: казино, где за каждым столом будет присматривать полуобнаженная женщина (да); таверна на открытом воздухе, где кремовый пудинг, и только он один, будут подавать круглосуточно (нет, от пчел отбоя не будет); питейное заведение, где напитки будут подавать служанки, на которых из одежды будут лишь драгоценности (да, да, да); а также о том, красная или черная драпировка помещения помогает людям легче расставаться с деньгами (красная).
    Дружеская помощь Арборетти и светский глянец, который Лоуренс приобрел рядом с ними, оказались бесценными сокровищами, когда он начал строительство своей империи. Тесная связь с этим домом давала Лоуренсу огромное преимущество перед своими соперниками и внушала им уважение, однако Криспин знал, что своим успехом его друг обязан прежде всего природной смекалке и обширной сети осведомителей в разных сферах городской жизни. Очень немногие события происходили в Лондоне без ведома Лоуренса, и почти из каждого он умудрялся извлечь прибыль. Его осведомители не уступали тайной службе королевы, и одной из причин, по которой ему до сих пор удавалось ладить с законом, было успешное сотрудничество со службой ее величества.
    Именно за информацией Криспин и пришел сегодня к другу. Ему нужно было поспеть еще в несколько мест, поэтому он решил сразу же перейти к делу.
    — Ты ошибаешься на этот раз. Она вовсе не изящна, не хрупка, и грудь ее не похожа на спелые апельсины, — самодовольно усмехнулся он.
    — Я давно этого боялся, — нахмурился Лоуренс. — Жизнь на континенте изменила твои вкусы. Нужно немедленно вернуть все на круги своя.
    — Не волнуйся, — рассмеялся Криспин. — Мои вкусы остались прежними. Эта женщина не моя любовница, слава Богу, но мне нужна информация о ней. Тебе что-нибудь известно о леди по имени Софи Чампьон?
    — Элвуд! — крикнул Лоуренс, приоткрыв дверь в дальнем углу комнаты.
    Не успел он вернуться к столу, как появился высокий, худой молодой человек с серьезным лицом. Жидкая челка едва прикрывала глубокий шрам на его лбу, а под мышкой он держал толстую книгу в красном кожаном переплете.
    — Да, милорд?
    — Элвуд отвечает за часть алфавита от Т до Я, — объяснил Лоуренс Криспину, после чего обратился к пришедшему. — Что нам известно о Софи Чампьон?
    Элвуд поднял глаза к потолку, задумался на мгновение и, барабаня пальцами по книге, стал монотонно, словно оглашая перечень преступлений, бормотать:
    — Софи Чампьон. Возраст — около двадцати шести. Рост — выше среднего. Предположительно очень богата, но источник доходов неизвестен. Впрочем, мы не пытались выяснять, — поспешил он оправдаться, чтобы хозяин не обвинил его в нерадивости. — Известно также, что ее называют сиреной.
    — Сиреной? — в один голос переспросили Криспин и Лоуренс.
    — Именно так. — Элвуд опустил глаза, чтобы дать требуемое пояснение. — То ли потому, что ее красота способна заставить мужчин позабыть о долге, то ли потому, что ее сладкоречив смертоносно для них. А возможно, что и то и другое верно. — Молодой человек покраснел и поспешил продолжить доклад: — Те, кто не называет ее сиреной, клянутся, что она колдунья или, вернее, ведьма. Обладает необъяснимой властью над мужчинами и толкает их на странные поступки. Говорят, что она накладывает проклятие на тех, кто осмелится прикоснуться к ней или, того хуже, посвататься. Однако мало кого это останавливает.
    — И часто к ней сватались? — небрежно спросил Криспин. Элвуд раскрыл книгу и стал листать страницы, шевеля губами и ведя тщательный подсчет.
    — Сорок три раза, — ответил он наконец, но, перевернув страницу, внес уточнение: — Извините, сорок шесть. Трое на прошлой неделе.
    — И какие у нас шансы? — поинтересовался Лоуренс, тихонько присвистнув.
    — Сначала ставки были скромными, один к одному, — листая книгу, докладывал Элвуд. — После предложения Томаса Аргила один фунт принес бы вам ровно такую же прибыль. К тому времени, когда посватался лорд Кримли, вы могли бы получить десять фунтов за один в случае, если бы она приняла предложение. Последняя ставка — сто к одному. Это самая большая ставка в истории лондонского брачного тотализатора.
    — Знаешь, — шепнул Лоуренс Криспину, — если тебе удастся сдвинуть дело с мертвой точки, ты будешь очень богат.
    — Я и так очень богат, — заметил Криспин. — К тому же она не в моем вкусе.
    — А, так ты ее видел! И какова она? Может быть, я сам попытаюсь.
    — Если я могу высказать свое мнение, милорд, я бы вам не советовал, — взволнованно вмешался Элвуд. — Она очень опасная женщина.
    — Опасная? — снова в один голос изумились Лоуренс и Криспин.
    — Мы проводили расследование по заказу ее величества и, несмотря на все старания, не смогли ничего разузнать о ее прошлом и семье. Нам удалось выяснить, что она родом откуда-то из-под Ньюкасла, но церковная книга, где была сделана запись, уничтожена по неизвестной причине, а новый священник никогда не слышал о Софи Чампьон. Она появилась в Лондоне впервые около двух лет назад, ее ввел в светское общество лорд Гросгрейн. Кстати, ваш сосед, лорд Сандал. Именно тогда ее величество затребовала у нас информацию. Лорд Гросгрейн заявил, что является ее крестным, но это показалось королевским службам сомнительным, и эти сомнения так и не были разрешены вплоть до его смерти в прошлый понедельник.
    — Вы думаете, это она убила его? Своего крестного? — Странный тон Элвуда вызвал интерес Криспина.
    — Я не думаю, милорд, я докладываю, — скромно отозвался Элвуд. — Смерть лорда Гросгрейна внешне похожа на несчастный случай — он упал с лошади. Но есть сведения и другого рода. Еще раньше ходили слухи, что его отношения с мисс Чампьон не совсем таковы, какими они были заявлены. Вскоре после того, как он объявил ее своей крестной, лорд Гросгрейн женился вторично.
    — Верно, — перебил его Лоуренс. — Он женился на Констанции Кэтчсол.
    — Да, сэр. Ставка — один к полутора. Беспроигрышное дело. — Элвуд вдруг обратился прямо к Криспину: — Простите, лорд Сандал, вы ведь когда-то имели отношения с этой леди?
    — Да, — признал тот, давно привыкнув к поразительной осведомленности людей Лоуренса. — Но не спешите вносить в свою книгу брачных ставок мое имя в качестве соискателя ее руки. Следует уважать траур дамы, скорбящей по мужу.
    Еще накануне весть о том, что Констанция снова свободна, наполнило бы сердце Криспина радостью. Когда десять лет назад он предлагал ей руку и сердце, у него и в мыслях не было, что на свете может существовать женщина прекраснее. Она была великолепна, когда трогательно прижала руку к груди, выслушивая его признание, а затем рассмеялась, ответив, что, хотя и обожает его всем сердцем, выйти за него замуж не может, потому что он слишком юн. Возможно, он попытал бы счастья еще раз три года спустя, после смерти ее первого мужа, но еще до окончания траура ему пришлось уехать на континент. В то время, став старше, мудрее и богаче, она недвусмысленно дала ему понять, что он легко может заполучить ее руку, если не сердце. Очевидно, ситуация с тех пор не изменилась.
    Она была бы для него идеальной женой: достаточно красивой, чтобы получать удовольствие от супружеских обязанностей; достаточно тщеславной, чтобы не требовать постоянного восхищения; достаточно поверхностной, чтобы не претендовать на постоянное поощрение. В браке с ней он мог бы продолжать жить своей жизнью при условии, что у нее будет вдоволь драгоценностей, платьев и всего, что ее душе угодно. Они производили бы ошеломляющее впечатление на окружающих, появляясь вместе в свете, не вмешивались бы в личную жизнь друг друга и, возможно, иногда не без удовольствия проводили бы время на супружеском ложе. Лучшего брака по взаимной договоренности нельзя было и представить. А главное, тетушки были бы в восторге от его выбора.
    Однако сюда он пришел за сведениями о другой женщине. Стряхнув с себя задумчивость, Криспин обратился к Элвуду:
    — А какое отношение имеет второй брак лорда Гросгрейна к Софи Чампьон?
    — Говорят, что после свадьбы лорд Гросгрейн отдалился от крестницы, — объяснил тот. — Считается, что мисс Софи предполагала стать леди Гросгрейн, поэтому была разочарована, если не сказать взбешена, новым браком крестного. Очевидно, в этом и была причина ее отказов выйти замуж за другого.
    — Но это мнение опровергают ее отказы на три предложения, полученные на прошлой неделе, ведь они поступили уже после смерти крестного, — возразил Криспин. — Да и те, которые она получила после брака дяди и Констанции, говорят в ее пользу.
    — Это не совсем так, — покачал головой Элвуд. — Существует мнение, что состояние мисс Чампьон возникло в результате шантажа лорда Гросгрейна, который нарушил их тайный брачный контракт. Он женился на другой, отказав тем самым мисс Софи в ее притязаниях. — Предвосхищая вопрос Криспина, он поспешно продолжил: — Никаких свидетельств о таком контракте нет, это лишь слухи. — Для убедительности Элвуд хлопнул по книге. — Его имя никогда не входило в список претендентов на ее руку.
    — Но если она его шантажировала, то зачем ей было его убивать? — задумчиво вымолвил Криспин.
    — Говорят, что она, будучи женщиной страстной, не смогла ограничиться шантажом и решилась на убийство. Те, кто отрицает возможность шантажа, считают, что она убила его из ревности. Оба мнения довольно сомнительны. Впрочем, кто может понять женщину!
    — Но в этом вообще нет никакого смысла, — нахмурился Криспин. — Если она не могла смириться с браком крестного, то почему не убила Констанцию вместо него? И потом, вы, кажется, сказали, что это был несчастный случай.
    — Мифологические сирены могли погубить человека одним лишь своим голосом, своим пением. Многие готовы наделить Софи Чампьон такими же способностями.
    — Судя по всему, она просто женщина, — заключил Лоуренс, когда Элвуд закончил доклад.
    — Да, — тихо и задумчиво отозвался Криспин и спросил уже громче: — Вы знаете, где она живет?
    — Это еще одна причина, по которой ее считают ведьмой, — заметил Элвуд. — Она живет в старом монастыре Пресвятой Девы, что по соседству с домом ее крестного и как раз напротив вашего поместья, лорд Сандал. Это место теперь называют «Курятником», потому что она живет там с двумя другими женщинами — Октавией Апиа, известной портнихой, и… — Элвуд покосился на Лоуренса, который едва заметно вздрогнул, — и с Эмми Баттерич, старшей дочерью лорда Элсли. Среди слуг нет мужчин, только женщины.
    — Даже повар? — уточнил Криспин.
    — Да, кухарка, — подтвердил Элвуд. — И говорят, она великолепно готовит. Граф Дорчестер пытался переманить ее к себе, даже не попробовав, а только прослышав о ее знаменитых пирожных из апельсиновой цедры, но безуспешно.
    — Зачем тебе нужны эти сведения? Ты ищешь повара? — спросил Лоуренс Криспина.
    — Нет, я вполне доволен Кастором, — улыбнулся тот. — Просто мой друг попросил меня разузнать об этой женщине. В благодарность за твою помощь я готов немедленно сообщить тебе, если он захочет предложить ей руку, дабы ты мог сразу же внести его в свою книгу. Хотя в здравом уме я вряд ли посоветую кому-нибудь решиться на такой смелый шаг по отношению к этому чудовищу.
    — Чудовище, — задумчиво повторил Лоуренс. — Это напомнило мне об одной вещи, о которой я хотел бы поговорить с тобой, Криспин. Элвуд, твоя помощь оказалась неоценимой, спасибо. — С этими словами он выпроводил того, кто знал все от Т до Я.
    — Где ты раздобыл такого человека? Он просто великолепен, — сказал Криспин, когда дверь за Элвудом закрылась.
    — Когда-то он залез ко мне в карман, — рассмеялся Лоуренс. — Вернее, попытался это сделать. Он был в отчаянии, потому что старался прокормить больную мать и четырех сестер отбросами и рыбьими головами, которые находил в сточной канаве у дворца. Причем придворные ее величества каждый день опрокидывали ему на голову зловонные подносы с гниющими остатками пышных трапез. Он никогда не стал бы первоклассным карманником, но был достаточно смышлен, поэтому я решил дать ему возможность вываливать на головы милордов и миледи кучи грязного белья, когда они сами об этом попросят.
    — Наверное, мне следовало отдать ему свой кошелек, чтобы впредь чувствовать себя в безопасности, — встревожился Криспин.
    — Не беспокойся, — шутливо-покровительственным тоном отозвался Лоуренс. — Я замолвлю за тебя словечко перед его хозяином. Если, конечно, ты не откажешься оказать мне услугу взамен.
    — Все, что угодно, ваше сиятельство, — широко развел руки в стороны Криспин.
    — Речь даже и не об услуге. Просто есть один вопрос. Скажи, когда ты был на континенте, не приходилось ли тебе слышать о человеке по имени Феникс?
    — Феникс? — Криспин поморщился. — Это мифологическая птица? Которая восстает из пепла или что-то в этом роде?
    — Да, но еще так зовут какого-то человека, — нетерпеливо кивнул Лоуренс. — Это совершенно мистическая персона. Наверное, он взял это имя потому, что его невозможно убить. На континенте нет правительства, включая императора Китая, которое не поскупилось бы на любое вознаграждение за то, чтобы уничтожить его окончательно. Вознаграждение выплачивалось четырежды, но после этого он снова оказывался живым и невредимым. Все считают, что он работает на королеву Лиз, но кое-кто в Лондоне из сторонников короля готов хорошо заплатить за идентификацию этого самого Феникса и за его пленение. И судя по тому, насколько это серьезно, в этом заинтересован сам король.
    — И тебе бы очень хотелось заполучить эту почетную награду, — вызывающе подытожил Криспин.
    — Именно. Я подумал, что, может быть, ты что-то слышал за границей или подозреваешь кого-нибудь здесь. Он находился в Европе последние два года, а теперь, говорят, вернулся в Англию.
    — Вернулся в Англию? А разве он жил здесь когда-то?
    — Да, — кивнул Лоуренс. — Он незаконно пересек границу несколько лет назад. С тех пор о нем и распространилась молва. По свидетельству очевидца, один из пограничников — Деймон Голдхоук, отличный стрелок, — выстрелил в него четыре раза, но все пули рикошетом отскочили от Феникса и угодили ему прямо в сердце.
    — Как же ты хочешь поймать его в таком случае? — с неподдельным интересом поинтересовался Криспин и был разочарован, когда Лоуренс лишь пожал плечами:
    — Сначала нужно найти его. А потом подумаем, как его захватить.
    Криспин решил, что засиделся слишком долго у друга, поэтому откланялся, пожелав ему удачи.
    — Будь осторожен, — предупредил его Лоуренс, провожая до двери. — Лондон в последнее время напоминает зверинец, состоящий из мистических тварей, поэтому небезопасен.
    Спускаясь по лестнице, Криспин хмыкнул, вспомнив слова Лоуренса. В него были выпущены три пули, а не четыре, и только два его ответных выстрела угодили в сердце пограничника. Выходит, что Феникс не так уж неуязвим.

Глава 5

    Софи молча смотрела на подругу, стараясь мысленно ответить сразу на все ее вопросы, когда в комнату вдруг ворвалась Эмми.
    — Где ты нашла ее? — спросила она Октавию.
    — Она слонялась по главной аллее, когда я возвращалась из мастерской.
    Софи поморщилась, услышав слово «слонялась».
    — Ты ужасно выглядишь, и твои идиотские усы совсем отклеились, — сказала Эмми. — Что у тебя с головой?
    — Это апельсиновое пирожное, — неохотно объяснила Софи.
    — Тебя оглушили апельсиновым пирожным? — недоверчиво переспросила Эмми.
    — Нет. — Софи вдруг почувствовала, что к ней возвращается уверенность. — Но если вы не станете донимать меня, я оглушу вас апельсиновыми пирожными. Тем более что на кухне их предостаточно. Я готова съесть десять штук подряд.
    — Ты знаешь, что Ричарде уволится, если ее кулинарные шедевры перестанут есть? — Октавия и Эмми тревожно переглянулись. — А нам всем этого не хочется.
    — Отлично. — Софи чувствовала, что ее голова, нервы и пустой желудок требуют еды. Не каждое утро ей приходилось просыпаться обнаженной в постели чужого мужчины. — Скажите ей, что если она сейчас же не приготовит мне десять, нет, лучше двенадцать пирожных, я больше никогда не попрошу ее о такой услуге. — С этими словами она приложила руку к груди.
    — Ты готова поклясться? — спросила Эмми.
    — Неужели все так серьезно? — удивилась Софи, но когда подруги кивнули в ответ, она тяжело вздохнула и сказала: — Даю слово чести.
    Эмми отправилась на кухню, где господствовали они с Ричарде и куда всем прочим вход был воспрещен. Октавия тем временем проводила Софи в спальню. Софи очень любила эту комнату, именно из-за нее она решила приобрести заброшенный монастырь Пресвятой Девы два года назад.
    Когда-то туманным летним днем она переступила порог монастыря, погруженного в сеть сумеречных теней. Софи долго бродила по залам и пустым коридорам, пока не оказалась в спальне, которая потрясла ее до глубины души. Она была полна света, сотней его оттенков, свет пробивался через узкие окна под самым потолком, окрашивая стены желтым. Раньше эти окна принадлежали часовне, а потом, после перестройки монастыря, их отнесли к личной спальне аббатисы. Две пары окон были украшены изображениями женщин-святых в разноцветных одеждах. В центральном окне помещался образ Пресвятой Девы, с улыбкой отпускающей грехи тем, кто живет в этой комнате.
    Эти пять святых женщин были ангелами-хранителями Софи. Днем они наполняли комнату искрящимся, движущимся светом, по которому можно было определить, который час. Раннее утро было окрашено в нежно-голубой цвет, затем наступал черед красного, золотой означал полдень, потом в свои права вступал зеленый, оттенки которого постепенно менялись, переходя в неглубокую темноту ночи. Днем изображения на окнах радовали Софи своим цветом, но истинную службу они служили ей ночью: отгоняя прочь мрак, они не позволяли ей чувствовать себя одиноко, незащищено, их умиротворенные лики заставляли молчать внутренний голос, преследовавший Софи постоянно. Она верила, что никто и ничто не может причинить ей вреда, пока она находится под бдительным наблюдением святых.
    Горничная Энни так часто заставала Софи спящей на полу возле окна, что Октавия в конце концов велела поставить на этом месте диван с пуховыми подушками. Именно на этом удобном предмете меблировки Октавия и оставила Софи отдыхать. Она вернулась через четверть часа в сопровождении служанок, одна из которых катила ванну на колесиках, наполненную горячей водой, а другая несла деревянную шкатулку со множеством стеклянных флаконов.
    — Раздевайся, — приказала Октавия и с удивлением заметила, как Софи съежилась от страха. — В чем дело?
    — Я никогда… — ответила та, поднимаясь и снимая рубашку, которая так понравилась подруге, — не желаю больше… — продолжала она, отбрасывая в угол комнаты скомканные лосины, — слышать… — она влезла в ванну, — это слово, — закончила Софи и с головой погрузилась в воду.
    Октавия подошла к краю ванны и налила в воду несколько капель из пузырька. Аромат цветущего жасмина распространился по комнате, и, вынырнув наконец, Софи ощутила, как все ее тело расслабляется. Она закрыла глаза и с наслаждением почувствовала, как теплая вода омывает ее. Голова ее постепенно становилась ясной. Она знала, что должна была запомнить три вещи, но какие именно, напрочь забыла. Тогда Софи начала медленно восстанавливать события прошлой ночи.
    Она не забыла ни беготни по городским улицам, ни унизительного стриптиза, ни странного договора, но дальнейшее было как в тумане. Помнилось лишь то, что была какая-то разговорчивая птица и еще молчаливый мужчина, и…
    — Ух! — выдохнула Софи и села в ванне. Она прикоснулась к верхней губе и обнаружила, что над ней ничего нет. Повернувшись к Октавии, она увидела у нее в руке намокшие и от этого обвисшие накладные усы. Софи вдруг вспомнила одну вещь из тех, которые позабыла. — Ты меня очень разочаровала, — сказала она хмуро.
    — Из-за того, что сняла твои усы? Они, конечно, идут тебе, но…
    — Если бы не твоя выдумка, я никогда бы не оказалась в его постели обнаженной, — перебила ее Софи.
    — Я не понимаю… — начала было оправдываться Октавия, но передумала. Она действительно в течение нескольких месяцев уговаривала Софи испытать удовольствие от мужских ласк, чтобы избавиться от неприязни к противоположному полу, но Октавия не помнила, чтобы рекомендовала ей немедленно раздеться и прыгнуть в постель. Да и Софи никогда не относилась с воодушевление к ее советам, напротив, чаще всего она строила гримаску, закусив губу и закатив глаза, или ревела как райю и сейчас такой поворот событий встревожил Октавию, и она решила, что в голове у Софи произошли какие-то необратимые изменения. — Не понимаю, о чем ты говоришь. Может быть, ты ударилась головой? Ты понимаешь, где сейчас находишься?
    — Я говорю о пасте для приклеивания усов. Она на меня странно действует. Из-за нее я была не в своей тарелке и… — Софи замялась.
    — Ты хочешь сказать, что моя паста заставила тебя раздеться? — поинтересовалась Октавия, собирая разбросанную по комнате одежду Софи.
    — Нет, это он меня заставил, — ответила Софи, несколько успокоенная тоном подруги. — Но я могла бы соображать лучше, и избежать этого, если бы не твоя паста, от которой у меня дрожали колени и все внутри сжалось, будто я выпила крепкого вина со специями.
    Теперь Октавия поняла, почему подруга так неадекватно отреагировала на ее слово «раздевайся», но вела себя она как-то странно, совсем не себя непохоже. Софи Чампьон скорее уж спрыгнула бы с колокольни собора Святого Павла, чем разделась перед мужчиной. Единственное в ней, что напоминало прежнюю, узнаваемую Софи, заключалось в простодушии гурмана, описывающего понравившееся блюдо, что свидетельствовало о ее физическом интересе к мужчине. Постепенно обеспокоенность Октавии по поводу того, что она отравила Софи своим снадобьем, уступало место любопытству — кто этот мужчина, который пробудил в подруге такие чувства?
    — И кто же приказал тебе раздеться? — с притворным безразличием поинтересовалась она.
    — Граф Сандал, — ответила Софи, избегая пристального взгляда подруги.
    — Понятно. — Октавия чувствовала, что ситуация деликатная, и, прежде чем задать следующий вопрос, помедлила в задумчивости, накручивая золотистый локон на палец. — А после того как ты разделась, тебе захотелось лечь с ним в постель?
    — Ты с ума сошла?! — Софи больше не боялась ее взгляда и прямо посмотрела ей в глаза. — С этим запятнавшим свое имя мерзавцем? С этим отвратительным червяком? С этим… с этим… — Софи злобно зашипела и тут же решила изменить тактику. — Пойти с ним в постель? Никогда. Однако благодаря твоей пасте и его дьявольской изворотливости мне пришлось пойти с ним на сделку. А когда я очнулась, то оказалось, что я лежу в его постели обнаженная, моей одежды нет и уже почти полдень. — Софи задохнулась от волнения.
    В комнату вошла Эмми с серебряным блюдом с пирожными, но замерла у входа, заметив на лице Октавии страдальческое выражение.
    — Что стряслось?
    — Нет, ничего, — поспешно ответила Октавия, часто дыша, чтобы справиться то ли со смехом, то ли с плачем. — Софи только что рассказывала мне, как паста для усов вызвала у нее раздражение, заставила раздеться перед графом Сандалом, заключить с ним договор, а затем провести с ним ночь. И во всем этом виновата я.
    Серебряное блюдо с громким звоном полетело на пол, пирожные рассыпались.
    — Ты провела ночь с графом Сандалом? — спросила Эмми, не сразу обретя дар речи.
    — Где мои апельсиновые пирожные? — нахмурилась Софи, поднимаясь из ванны и строго оглядывая пол, засыпанный сахарной пудрой.
    — Ричарде сказала, что нет необходимости печь их, если можно заказать меренги у Суитсона.
    — Меренги тоже очень вкусные, — добавила Октавия несколько неестественно.
    — Возможно, но это не апельсиновые пирожные, и я их не заказывала, — отозвалась Софи. — Почему я должна брать что-то у посторонних, если у меня есть Ричарде? Черт побери! — Софи вдруг вспомнила вторую вещь, о которой хотела вспомнить, — и все благодаря меренгам. Она испытала невероятное облегчение, выйдя из ванны и собрав с пола остатки своего туалета. Она поцеловала кучу тряпья и выкинула ее в окно, после чего танцующей походкой подошла к Эмми и поцеловала ее. — Спасибо. Мне бы никогда не пришло это в голову, если бы не ты. А теперь пойди и скажи Ричарде, что я никогда не стану есть пирожные из чужих рук и прошу ее все же приготовить для меня свои знаменитые апельсиновые пирожные.
    Она проследила, как Эмми неуверенной походкой вышла из комнаты, а затем обратилась к Октавии.
    — Мне нужна одежда, женская, но удобная, — объяснила она.
    Октавия и Эмми давно привыкли к странному поведению Софи и уже не удивлялись тому, как она в мгновение ока переходит из состояния задумчивости к активным действиям, но эта история с постелью мужчины и поцелуями при прощании с одеждой выходила за рамки допустимого даже для нее. Октавия всерьез задумалась, не является ли ее паста причиной сумасшествия Софи, и, открыв гардероб, выбрала для нее бледно-голубое платье.
    — Нет, не это, — возразила Софи, и Октавия почувствовала, что ее самые страшные подозрения оправдываются. Подруга никогда за все время их знакомства не высказывала своего мнения по поводу выбора одежды. — А как насчет зеленого? — спросила Софи. — Я имею в виду новое, с воланами спереди.
    Описание платья было вполне в духе Софи, но Октавия прикусила язык, чтобы не спросить, почему ей вдруг взбрело в голову надеть его, потому что несколько недель назад Софи отозвалась о нем, как о подходящем наряде для сумасшедшего дома. Верхняя часть платья цвета зеленого яблока оттенялась более темной шелковой юбкой. Воланы спереди, как выразилась Софи, представляли собой ручное шитье, которое опускалось с лифа на юбку, подчеркивая квадратный вырез декольте и привлекая к нему внимание. Розовые голубые и пурпурные цветы были вплетены в шитье, напоминающее виноградную лозу, а возле левой груди сидел бархатный шмель, что производило очень живописное впечатление. Октавия всегда вносила в композицию своих моделей пчелу или шмеля, что позволяло безошибочно узнать ее работу. Дамы придирчиво оглядывали туалеты друг друга в поисках декоративного шмеля или пчелы, чтобы выяснить, действительно ли платье создано Октавией Апиа, или это подделка. Однако Софи никогда не задумывалась об этом, присутствуя на балах в нарядах от Октавии, поскольку обладала репутацией ее лучшей модели.
    Сейчас Софи не думала ни о том, что получила множество комплиментов в последний раз, когда надевала это платье, ни о том, что это платье придает ее зеленым глазам особый голубой оттенок, ни о том, что завтра весь Лондон будет говорить, как она была прекрасна. Софи выбрала его потому, что оно не стесняло движений и было очень удобно, при этом не забывая и того, что джентльмен в доме напротив не пропустит ее выхода из дома и станет тайно наблюдать за ней из окна. Впрочем, ей было не важно, что думает о ней этот мерзкий жук. Так ей хотелось думать.
    Выйдя из дома и стряхнув крошки апельсинового пирожного с одежды, она вдруг вспомнила о третьей вещи, о которой почти забыла. Софи помедлила в задумчивости, не стоит ли вернуться и расспросить Октавию о пистолете, но решила все же не делать этого. Она потом поговорит с ней об этом. Софи вскочила в седло своей чалой кобылы и приняла поводья из рук девушки-конюха, которой не терпелось вернуться на кухню и съесть еще одно апельсиновое пирожное.
    Выезжая на улицы Лондона, Софи Чампьон не предполагала, что позже у нее не будет времени поговорить с Октавией. Софи Чампьон не суждено было вернуться в «Курятник». Никогда.
    Стараясь привыкнуть к неудобному креслу, похожему на приспособление для пыток, Криспин подумал о том, насколько неестественно для Феникса такое времяпрепровождение. Взглянув на лежащую перед ним очередную огромную кипу бумаг, Криспин вздохнул. Он с большей готовностью противостоял бы испанским бандитам, вооруженным до зубов и готовым защищать свои незаконно добытые сокровища; или французским пограничным стрелкам, выполняющим свой патриотический долг; или даже турецкому торговцу, напичкавшему свое тело готовым в любую секунду взорваться порохом и выполнявшему особую миссию — подорвать британское посольство в Константинополе. Криспин готов был иметь дело с такими проблемами, но не с тем, чтобы перебирать любовные письма чужих людей, пропитанные ароматом недозволенности.
    Если бы Криспин предполагал, что личные апартаменты Ричарда Тоттла задрапированы розовым шелком, он никогда бы не пришел сюда. Стены, двери, кровать, диван, занавески на окнах — все было розовым. На полу лежал ковер, сотканный из сотни роз, зеркало обрамляла рама, которая состояла из хрустальных роз, а на камине располагались рамки, из которых смотрели розовые женщины. Криспин встряхнулся и решил не поддаваться этому розовому ощущению жизни. Тем более что час, проведенный здесь, показался ему пятью часами.
    Отказавшись от идеи найти недостающую часть бумаги, которую Тоттл сжимал в руке, Криспин решил уничтожить ее шифр. У него самого находилась вторая часть послания, без которого весь документ становился неудобочитаемым. Однако все его исследования ни к чему не привели, потому что разгадку шифра ему найти не удалось, а время, отпущенное на то, чтобы покопаться в бумагах Тоттла, было ограничено. Криспин уже решил, что заберет с собой любовные письма, чтобы внимательно проштудировать их в тиши своей библиотеки, как вдруг услышал шаги на лестнице.
    Заметив, что они не затихли этажом ниже, где располагались конторы, а приблизились вплотную к двери розового кабинета, Криспин аккуратно положил письма в верхний ящик письменного (розового) стола и спрятался за портьерой (тоже розовой).
    Кто бы ни стоял сейчас за дверью, профессионалом его назвать было затруднительно. Мало того что этот человек поднимался по лестнице слишком шумно, навлекая на себя опасность, он и теперь довольно долго ковырялся с простейшим замком в двери. Криспин уже собирался выбраться из укрытия и открыть дверь незадачливому взломщику, чтобы ослабить волнение ожидания, как вдруг замок щелкнул и шаги раздались уже в комнате.
    Софи была рада, что оказалась здесь одна, поскольку не сдержалась и раскрыла рот от изумления при виде такой обстановки. Она никогда не бывала в подобных местах и даже не подозревала об их существовании. Не могло быть сомнений в том, что все здесь устроено для получения наслаждения, начиная с огромной кровати и картин — что, например, делают эти обнаженные девы с сатиром на той, что висит в простенке? — и кончая терпким запахом мускуса, ощущавшимся в воздухе. Софи медленно прошлась по комнате, разглядывая изысканную мягкую мебель с розовой обивкой, изучая картины («Разве можно так забросить ногу?» — изумилась она и притянула поближе, чтобы лучше рассмотреть, одну из картин, на которой была изображена женщина, в пылу любовной страсти приникшая к лебедю) и чувствуя, что потрясена до глубины души. И еще, возможно, ей было несколько не по себе из-за того, что пришлось пережить накануне. Софи сняла плащ, и ей сразу стало уютнее, но неприятное ощущение все же не проходило, хотя усы ее больше не раздражали. В этот момент портьера едва заметно колыхнулась, и из-за нее показалась темная фигура.
    — Дон Альфонсо, какой приятный сюрприз, — равнодушным тоном приветствовал ее Криспин, так что было непонятно, говорит он искренне или с сарказмом. — Я вижу, вы побрились.
    Софи следовало бы предположить, что она может встретить его здесь. Расправив складки юбки и незаметно окинув взглядом корсаж, где она собиралась при случае припрятать найденные здесь улики, которые помогли бы ей выиграть спор с Криспином, Софи едва справилась со смущением, как вдруг в голову ей пришла совершенно другая мысль.
    — Вы негодяй, — заявила она с полным сознанием своей правоты.
    — Возможно, мисс Чампьон, вам следовало бы поучиться хорошим манерам у дона Альфонсо. Обычно принято сначала пожелать человеку доброго дня, а уж затем подвергать сомнению чистоту его происхождения.
    — Вы напоили меня, — ответила Софи, проигнорировав его урок светского обхождения. — Вы подсыпали мне в вино какой-то дряни, чтобы оказаться здесь первым и забрать все важные улики.
    — Гениально. — Криспин в изумлении приподнял бровь. — Жаль, что я до этого не додумался. Впрочем, при ваших дедуктивных талантах улики были бы лишь помехой.
    — Значит, вы это признаете?
    — К сожалению, нет. Хотя ваше общество для меня необычайно приятно, я не сделал ничего, чтобы продлить ваше пребывание в моем доме вчера вечером. Вы сами говорили, что ничего не ели трое суток, поэтому вино, которое вы выпили залпом, как заправский матрос, очевидно, ударило вам в голову. — Софи нечего было возразить, и он продолжил: — И потом, думаете, мне было очень приятно ворочаться всю ночь на диване и безуспешно пытаться заснуть под ваш храп?
    — Я не храплю! — возмутилась она.
    — Еще как храпите! Сначала я предположил, что это дикий бык сорвался с кольца и, тяжело раздувая ноздри, ворвался в комнату, но потом понял, что этот шум происходит от вас. — Криспин старался держать себя в руках, чтобы не расхохотаться в полный голос, но в то же время не спускал глаз с Софи, которая буквально закипала от ярости. Однако Криспин тут же понял, что допустил ошибку. Оказалось, что в раздраженном состоянии Софи начинала так глубоко дышать, что оторвать взгляд от ее соблазнительного декольте было попросту невозможно. К тому же ее грудь приобрела нежный розоватый оттенок, который восхитительно гармонировал с зеленым шелком платья. Криспин предполагал смутить ее, но в итоге сам почувствовал себя не в своей тарелке и только усилием воли заставил себя вспомнить, что у него здесь очень важное дело, в решении которого он не продвинется ни на шаг, если бросит на кровать эту женщину и займется с ней любовью. И вообще, чем быстрее он от нее избавится, тем лучше это будет для него.
    Софи всем сердцем разделяла его мнение. Она только теперь поняла, что обманула Октавию, обвиняя ее в своем странном поведении. Дело не в ее пасте, а в самом графе Сандале — именно в нем причина ее странных ощущений. Он не только неприятен, но и опасен. Софи чувствовала себя неловко в его присутствии, и положение ее осложнялось наличием в комнате огромной кровати и непристойных картин на стенах. Ей захотелось как можно скорее уйти отсюда.
    — Смиренно прошу у вас прощения, — сказала она тоном, не имеющим ничего общего со смирением. — Уверяю вас, что мой храп никогда больше вас не потревожит.
    — Отлично, — подытожил беседу Криспин.
    — Отлично, — эхом отозвалась она. — А теперь, если вы покажете мне, что забрали отсюда, я уйду и не стану доставлять вам беспокойства.
    Криспин вытянул вперед руки, растопырил пальцы и несколько раз повертел ладонями перед лицом Софи, чтобы она убедилась, что там ничего не припрятано.
    — Пусто. Я ничего не взял. Впрочем, если вы мне не верите, я почту за счастье раздеться перед вами, чтобы вы могли лично обыскать меня и мою одежду.
    При мысли о том, чтобы разделить с ним, обнаженным, пышное розовое ложе под кружевным балдахином, Софи обдало жаром, как после бокала крепкого вина. Она почувствовала, что у нее слабеют колени, и невольно отступила назад, но тут же уперлась спиной в столбик кровати.
    — Я уж скорее соглашусь проиграть спор, чем стану любоваться вами без одежды. Более того, я готова уступить вам победу только за то, чтобы больше никогда вас не видеть. А сейчас я спущусь в контору Ричарда Тоттла и осмотрюсь там, пока вы закончите здесь.
    — Мне бы не хотелось, чтобы потом говорили, будто я выгнал женщину из такой спальни, как эта, — сказал Криспин до отвращения галантно. — Лучше я пойду вниз, а вы оставайтесь и беспрепятственно рассматривайте картины. Кстати, при некоторой тренировке вы, без сомнения, сможете освоить эту позу с лебедем.
    Дверь за ним закрылась, прежде чем Софи успела сказать, что он самый ужасный, мерзкий и отвратительный червь во всем Лондоне, во всей Англии, в целом свете. С десяток еще более нелицеприятных эпитетов теснились у нее в мозгу и были готовы сорваться с уст, но Софи заставила себя сосредоточиться на том деле, из-за которого пришла сюда. Она сразу же наткнулась на связку любовных писем, которые не успел забрать Криспин, развязала ее и принялась читать. Они больше напоминали подборку кратких записок, которыми обменивались двое, живущие под одной крышей, когда кто-то из них отсутствовал. Половина писем, обмотанных серебристым шнурком, была подписана: «Твой навеки любящий Дики». Наверное, это уменьшительное имя Ричарда Тоттла. Вторая половина, с золотистым шнурком, заканчивалась словами: «Тысяча поцелуев от твоей дорогой куколки». Прочитав это приветствие в четырнадцатый раз, Софи застонала: никакой информации из писем любовницы убитого почерпнуть было невозможно. И потом, как узнать, от какой именно «куколки», каковых в Лондоне сотни, Ричарду Тоттлу полагалась тысяча поцелуев? И почему только она не подписывалась нормальным именем! Софи в задумчивости мерила шагами комнату, размахивая открытым письмом, когда дверь распахнулась и на пороге появился человек.
    — Констебль, мисс, — мрачно представился он и взял ее под локоть. — Пройдемте со мной, мисс. Вы арестованы.

Глава 6

    — Я отвезу горничную в Ньюгейт для допроса.
    Тучный человек отделился от группы полицейских, которые перебирали кипы бумаг в конторе, и подошел к нему поближе.
    — А она лакомый кусочек, — близоруко прищурился он на Софи. — Почему бы нам не допросить ее прямо здесь?
    При этих словах Софи сделала попытку дернуться в сторону, но констебль лишь сильнее сжал ее руку.
    — У меня приказ, — сказал он напарнику. — Мне велено доставить всех возможных свидетелей в тюрьму для допроса. Я не хочу неприятностей.
    Толстяк не удостоил его даже взгляда. Он пожирал глазами Софи, то и дело сладострастно облизывая губы.
    — Ладно, — кивнул он наконец и стукнул себя кулаком в живот. — Но не забудь оставить что-нибудь и для нас. Если захочешь сам полакомиться таким великолепным блюдом и обожрешься, потом будет худо.
    Констебль усмехнулся и потащил свою пленницу вниз по лестнице. Не успела дверь с надписью «Ричард Тоттл, эсквайр, королевский печатник» захлопнуться, как Софи яростно процедила сквозь зубы:
    — Какого черта вы себе позволяете?
    — Я позволяю себе спасти вашу жизнь. — Из-под высокой черной шляпы констебля раздался знакомый голос Криспина, однако руки ее он не выпустил. — Дело в том, что последняя запись в приходно-расходной книге Ричарда Тоттла свидетельствует о получении тысячи двухсот фунтов от Софи Чампьон «за сведения». И еще, если верить тому, что говорили констебли при обыске конторы, кто-то нашел обрывок долговой расписки на эту сумму, подписанной вами, в кошельке Ричарда Тотгла. Я узнал, что к вам домой уже отправлены люди, чтобы произвести арест. И если вы не хотите, чтобы вас схватил этот очаровательный, истосковавшийся по женской ласке джентльмен, в ваших интересах уйти отсюда тихо и быстро.
    — Вы хотите сказать, что в книге Тоттла есть запись о получении от меня денег? — переспросила Софи, внимание которой осталось прикованным к первой части его сообщения.
    — Учитывая вашу ограниченную способность делать умозаключения самостоятельно, готов повторить, что так и есть, — ответил Криспин, сажая ее впереди себя на лошадь.
    — Учитывая ваше обыкновение игнорировать законы, существующие в цивилизованном обществе, могу заметить, что вам бы следовало уяснить: силой вынуждать женщину следовать за собой, сажать ее против воли на лошадь и поминутно оскорблять недопустимо. Я требую, чтобы вы немедленно помогли мне слезть. У меня есть своя лошадь.
    — Прекрасно, — сказал Криспин и крепче обхватил ее рукой за талию. — Оставив вашу лошадь здесь, мы подадим констеблям идею поискать вас поблизости, и у вас будет время уехать подальше от Лондона. — С этими словами Криспин снял дурацкую черную шляпу, которой воспользовался в кабинете Тоттла, когда услышал шаги полицейских, спрятал ее под седло и, цокнув языком, тронул лошадь.
    — Что вы имеете в виду, говоря «уехать подальше от Лондона»? — повернулась к нему Софи. — Как я могу быть уверена в том, что действительно существует ордер на мой арест? Или в том, что это не вы внесли запись в книгу Тоттла, когда осматривали его кабинет? Или в том, что это не вы подложили ему в кошелек обрывок расписки, когда подошли к трупу в клубе? Может быть, все это лишь ваши ухищрения, чтобы бросить на меня тень подозрения и выиграть спор?
    — Я джентльмен, — отозвался он со снисходительной усмешкой, которая косвенно ставила под сомнение ее собственное благородное происхождение. — И если я позволил себе разлить чернила на последнюю страницу бухгалтерской книги Тоттла, то лишь для того, чтобы несколько усложнить работу констеблей.
    — Зачем вы это сделали? — простодушно поинтересовалась Софи, и Криспин смутился, поскольку никогда прежде не видел подобного выражения на ее лице.
    — Мне бы не хотелось, чтобы обо мне говорили, что я выиграл спор нечестным путем, — ускользнул он от прямого ответа. — Однако вам все же придется покинуть Лондон.
    — Я этого не сделаю, — возразила Софи.
    — Но домой по крайней мере вы согласны не возвращаться? устало вздохнул он. — Вы можете пожить где-нибудь в другом месте?
    Софи прищурилась, и едва забрезжившая в ее сознании мысль, что, возможно, ее недруг не так уж отвратителен, мгновенно и бесследно улетучилась.
    — Надеюсь, вы не предполагаете, что я поселюсь в вашем доме?
    — Не думайте, что я соглашусь на это, — в тон ей ответил Криспин. — Нет, я подумал о доме своего друга. Он владеет множеством домов в Лондоне и, без сомнения, согласится приютить вас.
    — У меня самой достаточно друзей, — высокомерно отозвалась она.
    — Друзей, которых вы готовы сослать на галеры за укрывательство беглого преступника?
    — Нет, — вынуждена была признаться Софи. — А как же ваш друг?
    — Когда-то я спас Лоуренсу жизнь, и он у меня в долгу. К тому же у него богатый опыт держаться в стороне от властей и избегать с ними конфликтов.
    — У него есть свой повар? Хороший повар? — задумчиво поинтересовалась она.
    Криспин готов был уже сказать: «Разумеется, не такой роскошный, как ваш», но передумал. Ему не хотелось, чтобы она догадалась, что он наводил о ней справки.
    — Да, лучший в городе.
    — Хорошо, я согласна, — просветлела Софи. — Но на положении пленницы я жить не собираюсь.
    Криспин должен был бы вздохнуть с облегчением, но вдруг почувствовал странную тяжесть на сердце при мысли о том, что оставит Софи наедине с Лоуренсом. Криспин пытался убедить себя, что это вовсе не ревность, и старался избавиться от этого ощущения, потому что уже много лет назад на собственном опыте убедился в том, что ревность ослабляет человека. И дело не в том, что Софи Чампьон нельзя было назвать самой неотразимой женщиной, которую ему когда-либо приходилось видеть. И не в том, что они с Лоуренсом раньше часто забавлялись, соблазняя подружек друг друга. И не в том, что лорд Пикеринг считался одним из самых соблазнительных и куртуазных мужчин Англии. Криспин тщательно проанализировал сомнения, будоражившие его сознание, и, найдя решение проблемы, испытал огромное облегчение. Суть дела заключалась вовсе не в Софи и не в Лоуренсе. У него пересохло во рту и сдавило грудь попросту от жажды. А то, что его жажда усилилась многократно, когда он случайно взглянул на затылок Софи и в глаза ему ударил сноп красных искр — отблеск ее волос в лунном свете, — ничего не значило. Криспин где-то читал, что рубиновый блеск вызывает у мужчин жажду.
    Жаждущий привязан к колодцу, но к Софи это не имеет никакого отношения. Криспин нашел еще несколько записей в бухгалтерской книге Тоттла, которые потрясли его не меньше, но у него не было ни времени, ни возможности залить их чернилами. И теперь он опасался, что констебли обнаружат их и пойдут по этому следу. Прежде чем это произойдет, Криспин намеревался сам расспросить Киппера Нортона о том, почему он ежемесячно платил Тотглу сотню фунтов.
    Он знал, что Киппер проводил большую часть времени в одном из лондонских закрытых заведений, пользующихся славой патриотической ассоциации, хотя патриотизм их заключался лишь в том, чтобы устраивать оргии в честь королевы по поводу ее дня рождения или других праздников. На самом же деле идея заведения заключалась в том, чтобы дать возможность благородным господам, у которых слишком бдительные жены, посещать любовниц так часто, как им заблагорассудится, не вызывая подозрений. Так что это Благородное собрание добродетельных государственных деятелей представляло собой очень дорогой дом свиданий с удобной мебелью и уютными номерами. При мысли о том, чтобы взять туда с собой Софи, жажда Криспина еще усилилась, но откладывать ее обустройство под крышей Лоуренса ему не хотелось — это могло привести к нежелательным последствиям.
    — Ваш друг не может здесь жить, — полуобернулась к нему Софи, когда они въехали во двор Благородного собрания. — Это дом свиданий и… — Она вдруг осеклась и прямо взглянула ему в глаза, подозрительно прищурившись. — Не хотите же вы…
    — Нет, — перебил ее Криспин, прежде чем она успела высказать предположение. — Мне нужно встретиться с одним человеком, который, по моим подсчетам, должен находиться здесь, прежде, чем до него доберутся констебли. Его имя тоже есть в книге Тоттла. Не уверен, что привозить вас сюда было разумно. Но если вы возражаете, можете подождать меня во дворе.
    — Почему я должна возражать? — отозвалась Софи, слезая с лошади. — Я купила этот дом.
    — Что вы сделали? — Криспин смотрел на нее сверху, почти потеряв дар речи.
    — Это получилось случайно. Несколько лет назад Джудит и Делия — близнецы Круэт — попросили у меня взаймы пять тысяч фунтов. Им так нужны были деньги, что я толком не поинтересовалась зачем. А прежде чем я успела узнать, что они устроили бордель, деньги мне уже были выплачены. Они даже хотели заплатить мне процент от прибыли, но я не согласилась.
    Криспин тем временем спешился и передал поводья конюшему, мальчику в ливрее, не сводя изумленных я восхищенных глаз с Софи. Никогда прежде он не встречал такой женщины.
    — Должна признаться, что я еще никогда не бывала в заведениях подобного рода, — смущенно заметила Софи, доверительно склонившись к Криспину. — Мне не терпится увидеть, что это такое.
    — Не терпится, — повторил Криспин и провел ее внутрь. На пороге Софи задержалась, чтобы дать глазам привыкнуть к искусственному полумраку.
    — Разве не прелесть? — прошептала она восхищенно, проходя в холл, стены которого были увешаны портретами британских дворян работы начала века. — Мне говорили, что все здесь устроено таким образом, чтобы случайный посетитель ни о чем не догадался по первому впечатлению. На первый взгляд это обычное патриотическое общество. Кстати, портрет короля Генриха VIII, например, стоит пятьсот фунтов.
    Криспин лишь кивал, слушая вполуха, покуда Софи распространялась о достоинствах обстановки этого дома. Он размышлял о том, что могло побудить женщину, доходы которой имеют сомнительный источник, вложить деньги в такое заведение, да еще не заботясь о процентах. От этих мыслей его отвлекло появление сомнамбулического вида дворецкого.
    — Я ищу Киппера Нортона, — заявил Криспин, протягивая ему серебряную монету. — Мы договорились встретиться здесь.
    Дворецкий кивнул и медленно обратил полусонные глаза на Софи.
    — Дамам вход сюда запрещен, — сказал он, косясь на Криспина, который полез в кошелек еще за одной монетой.
    — Это правило существует для того, чтобы те члены клуба, которые захотят прийти сюда с женой или любовницей, не испытывали домогательств со стороны других дам, — объяснила Софи Криспину, следуя за дворецким. — По-моему, очень мудро.
    Криспин обомлел от такого откровенного заявления, равно как и от последующего рассказа о том, как Джудит и Делия решили сделать интерьер из красного бархата, потому что, как выяснилось из опыта, этот цвет побуждает клиентов тратить больше денег. У Криспина мелькнула мысль, что красный бархат делает мужчин такими же безрассудными, как рубины. В этот момент они проходили через главный зал свиданий, и каждый из мужчин почел своим долгом проводить вожделенным взглядом Софи. Криспин почувствовал, как в горле у него вдруг пересохло. К счастью, он успел заказать и выпить кружку эля прежде, чем дворецкий провел их в темный угол, где Киппер Нортон занимался пристальным изучением декольте какой-то сильно накрашенной блондинки.
    Дворецкий откашлялся, и Киппер недоуменно оглянулся. Он часто заморгал, стараясь увязать образ, возникший у него перед глазами, с теми, которые предлагала ему память, и вдруг улыбка узнавания осветила его лицо, и он приветливо кивнул Криспину:
    — Сандал, как я рад снова тебя здесь видеть. — Он перевел взгляд на Софи, и его улыбка стала еще радостнее. — Приятно, что ты привел свою женщину. Терпеть не могу делиться.
    Софи была настолько поражена сходством Киппера с камбалой — хотя его череп покрывали жидкие рыжие волосы, — что растерялась и не успела объяснить, в каком качестве присутствует здесь. Криспин не понял, что ее удержало, но был благодарен за молчание. Он сел на диван напротив Киппера и взглядом приказал ей сесть рядом.
    Когда они сели, Киппер внимательно оглядел их и подмигнул Криспину:
    — Она иностранка, да? Одна из тех, что ты привез с собой из Франции?
    Криспин почувствовал, что во второй раз Софи не сдержится, и поспешил перехватить инициативу:
    — Да, француженка. Она не говорит по-английски и, более того, не понимает ни слова. — Криспин доверительно склонился к собеседнику через столик, отодвинув в сторону чашу с засахаренным миндалем. — Ты же знаешь, что говорят о француженках.
    — Напыщенный дурак! — полушепотом процедила Софи сквозь стиснутые зубы. Ей так нравилось пребывание в Благородном собрании, что даже Криспин особенно не раздражал ее. И вдруг он моментально испортил это ощущение.
    — Что она сказала? — мгновенно отреагировал Киппер, и в его глазах блеснул скабрезный намек. — Она предложила одну из своих французских штучек? Что-то типа любви втроем?
    Криспин собирался уже ответить, что она захотела остаться наедине с Киппером, как вдруг убийственный взгляд Софи разрушил его намерения.
    — Нет, она предлагала не любовь втроем. Она просто сказала, что мой друг показался ей очень привлекательным.
    — Скажи ей, что я очень, очень хорош, — осклабился Киппер. — И к тому же очень богат. У моей жены золотые горы. — Он жестом попробовал объяснить это Софи, но добился от нее лишь равнодушного взгляда, зато его белокурая спутница оживилась.
    Криспин между тем наклонился к уху Софи и прошептал:
    — Если вы сию секунду не перестанете хмуриться, я оставлю вас наедине с ним. Вам понятно? Если да, то кивните, улыбнитесь и проворкуйте что-нибудь по-французски.
    — Vous etes un bastard[1], — процедила Софи сквозь зубы, но зато с милой улыбкой на лице.
    — Она сказала, что запомнит это, — перевел Криспин. Заметив, что блондинка, воодушевленная заявлением Киппера о своем богатстве, приступила к активным действиям, угрожающим вскоре полностью завладеть его мозгами, Криспин решил незамедлительно приступить к расспросам. — Послушай, Киппер, я хотел узнать, ты когда-нибудь имел дела с Дики Тоттлом?
    — Дики Тоттл? — Киппер в задумчивости округлил свои рыбьи глазки. — Никогда не слышал. — Он отправил в рот засахаренный миндальный орешек. — Попробуй, они очень хороши. Это фирменное блюдо клуба. — Он протянул чашу Криспину.
    — Нет, спасибо, — слегка нахмурился Криспин. — Странно, что ты никогда о нем не слышал. Он говорил мне, что ты был одним из его основных инвесторов. Ты платил ему по двенадцать сотен фунтов за то, чтобы быть в курсе дела. Эта сумма не такова, чтобы ее можно было так легко выкинуть из головы.
    — Тебе Тоттл сказал об этом? — парировал Киппер. — Скотина! Он обещал мне… — Киппер осекся. Его рот открывался и закрывался, придавая ему сходство с рыбой, выброшенной на берег. — Да, я вспомнил. Это было пожертвование. Ты же знаешь, что стоит только старушке Бесс придумать новый закон или постановление, как она велит его отпечатать и разослать. Равно как и все главные новости Двора. Это очень удобно. Такие новости стоит принимать в расчет.
    — Могу себе представить, — отозвался Криспин. — И какие же сведения пришли последними? Что-нибудь о войне с Неаполем?
    Киппер закивал головой так энергично, что Софи испугалась, как бы не выпали его рыбьи глазки.
    — Да, именно Неаполь. Этот парень из Неаполя занимается грязными делами. Слушай, ты уверен, что не хочешь орешков?
    Криспин уголком глаза с удовольствием заметил, что Софи сидит, не раскрывая рта, понимая, что сейчас ей лучше помолчать.
    — А как ты узнал об этой патриотической службе? — спросил Криспин.
    — Как узнал? — переспросил Киппер, раскладывая на столе орешки в форме звезды. — Знаешь, я плохо помню. Наверное, жена что-то такое сказала дома. — Он поднял глаза от своего произведения искусства и посмотрел на Криспина. — А почему ты об этом спрашиваешь? Какое тебе дело, Сандал, если я хочу немного заняться своим образованием? Что плохого, если я несколько расширю свои представления о том, что происходит в государстве? — Киппер, сев на своего конька, прицепился к прежним словам Криспина. — Это патриотический долг каждого англичанина. Если эти неаполитанцы восстанут против нас, то каждый готов будет отдать свой долг за Англию и за нашу Бесс, крикнув: «Смерть Неаполю, злейшему врагу нашей королевы!»
    Софи почувствовала, что чаша ее терпения переполнена. Она раскрыла рот, потому что из глубины ее души рвалась обличительная речь, но рука Криспина на колене удержала ее от безумства. Софи замерла, и тут Криспин наклонился к ней и сказал:
    — Если вы еще хоть раз раскроете рот, я удостою вас страстным, всепоглощающим, глубочайшим поцелуем, равного которому вы никогда в жизни не испытывали.
    Софи закрыла рот и сжала губы. Ей не терпелось сказать все, что она думает о его угрозах и особенно о перспективах описанного им поцелуя. Тем более что Софи Чампьон привыкла избегать мужских поцелуев с такой же яростью, с какой она готова была избегать смерти.
    Киппер переместил внимание с орешков на собственное лицо, которое покрылось испариной, правда, не от патриотического ажиотажа, а от дыхания белокурой красотки. Он не сомневался, что его речь удержит Криспина от дальнейших расспросов, и победоносно взглянул на него.
    Однако триумф обернулся трагедией, когда Криспин поинтересовался:
    — Ты находишься под чьим-то влиянием, Киппер. Ты должен устроить мне встречу с этим человеком.
    — Говорю тебе, я ничего не знаю, — нахмурился Киппер. — И мне бы хотелось, чтобы ты перестал допрашивать меня, Сандал. Я пришел сюда, чтобы избавиться от преследования леди Нортон и насладиться приятной компанией, раз в жизни… — Он кивнул на блондинку. — А ты мне мешаешь. У нас приятная компания англичан. — Он покосился на Софи, словно подозревал в ней одного из неаполитанских генералов.
    — Ты вчера не встречался с Дики Тоттлом? — спросил Криспин, не поддавшись на хитрость собеседника.
    — Я вообще никогда с ним не виделся, — ответил Киппер, подцепив еще одну пригоршню орешков и отправив ее в рот, после чего продолжил уже с набитым ртом: — С какой стати я буду проводить вечер с мужчиной, если могу развлечься в обществе хорошенькой женщины? Вчера я весь вечер просидел на этом самом диване точно в такой же позе.
    — Ну не совсем в такой, — шепнула ему на ухо блондинка. Она сладострастно облизнулась и потянулась к шнуровке на его лосинах. От этого многообещающего напоминания Киппер еще сильнее выпучил глаза, проглотил орешки и устроился поудобнее, предвкушая захватывающее путешествие по насыщенному выпуклостями и впадинами ландшафту тела прекрасной англичанки. Он был так поглощен этим в высшей степени патриотическим занятием, что не заметил, как Криспин потихоньку вытащил Софи из-за стола.
    Криспин чувствовал, что Софи кипела от негодования, с трудом поспевая за ним, но не останавливался ни на миг, пока не вывел ее на улицу. Слова Киппера натолкнули его на одну мысль, которую он хотел теперь обдумать в спокойной тишине.
    Однако Софи решила дать волю своему гневу. Ей не удалось как следует рассмотреть обстановку Благородного собрания, когда они с Криспином выходили, — настолько раздражена она была вызывающим, низким и наглым поведением своего спутника. Он заставил ее замолчать, угрожал ей, оскорблял, и она не собиралась спускать ему такой выходки. Стоило им переступить порог патриотической ассоциации и свернуть на задний двор к стойлам, как она вывернулась из его рук и бросила ему вызов прямо в лицо:
    — Вы — чудови…
    Криспин притянул ее к себе и прервал поток гневных ругательств поцелуем.
    — Я предупреждал вас о том, что это обязательно произойдет.
    Софи хотелось оттолкнуть его, убежать, растаять, провалиться сквозь землю или хотя бы просто отвернуться. Сколько еще она будет вести себя как последняя дура! Пора показать ему, что она достаточно сильна и самостоятельна, чтобы обойтись без его помощи. Но вместо этого она продолжала молча стоять и позволяла целовать себя — сначала нежно и осторожно, затем все более настойчиво.
    Когда их губы слились, Софи ощутила, как в глубине ее чрева зародился жар, который стал быстро распространяться по всему телу до тех пор, пока она не перестала владеть руками и ногами. Это было лучше, чем опьянение терпким горячим вином, слаще, чем апельсиновое пирожное, и она хотела пробовать еще и еще — что за кощунственная мысль! Софи показалось, что она растворилась в этом поцелуе. Она почувствовала, что не может остановить себя, и издала сладостный стон, когда языком ощутила его язык.
    Криспин потерял контроль над собой. Он упивался стоном, сорвавшимся с ее губ, открытых для чувственного исследования, трепещущих в ответ, соблазнительно приоткрытых настолько, чтобы его язык мог проникнуть внутрь. Криспин в жизни не слышал звука восхитительнее, оглушенный им, он по капле впитывал аромат ее тела, сладкий сок ее губ и языка. Они соприкоснулись кончиками языков, и ей передался жар его возбужденного тела. Софи жаждала ощутить его не только языком, но и всем телом, которое изнемогало от то и дело набегающих раскаленных волн страсти, наполняющей ее, приближающей к оргазму. Она никогда раньше никого так не целовала, и ей не хотелось, чтобы этот поцелуй закончился. Прижавшись к Криспину всем телом, она теребила пальцами его густую шевелюру, требуя больше и больше нежности, побуждая его осыпать ее все более страстными поцелуями.
    Руки Софи скользнули по его щекам к шее, отчего у Криспина закружилась голова и перехватило дыхание. Должно быть, она действительно обладает чарами сирены, если производит на него такое действие, что его прекрасно натренированное, спокойно воспринимающее женскую ласку тело стало совершенно неуправляемым. Он думал сейчас лишь об одном — как бы поскорее убраться с этого скотного двора, сорвать с нее платье и ощутить наконец жар ее обнаженных бедер, вкус каждого уголка ее тела, узнать, как быстро он сможет заставить ее не закрывать глаза, какова она в момент оргазма, как звучит его имя в ее устах, какие перемены привнесет она в его жизнь. И вдруг Криспин отпрянул, сделав глубокий вдох. Когда он снова взглянул на Софи, в его глазах не было ни боли, ни желания, ни благоговейного страха, ни осуждения себя самого за то, что он допустил такую вольность в мыслях и поступках. Сейчас он чувствовал себя по отношению к себе самому предателем, поставившим под угрозу собственную жизнь. А вдруг ее подослали враги? Что, если это искусная ловушка, поставленная недругами, чтобы ослабить его, выбить из колеи, вынудить отказаться от одиночества, которое всегда спасало его, и таким образом сделать уязвимым? Криспин подумал, что то, что ему известно о Софи, не противоречит таким предположениям. Значит, ему необходимо держаться от нее на безопасном расстоянии, если он хочет выжить.
    Но когда Криспин взглянул на нее, Софи ничего этого не увидела, потому что ему это не было нужно. Напротив, она прочла нескрываемый триумф в его глазах.
    — Я рад, что вам это понравилось, — заявил он снисходительно.
    У Софи было такое чувство, словно она получила жесточайший удар под ложечку. Она вспыхнула от стыда и сжала кулаки, чтобы сдержать дрожь в теле, в котором каждый мускул напрягся от нестерпимой, почти физической боли. Криспин приблизил ее к себе, чтобы унизить и посмеяться над ее чувствами. Он притворился, что ему это нравится, что он испытывает то же, что и она, только для того, чтобы оскорбить и уничтожить ее.
    Софи вдруг захотелось окунуться в воду, чтобы смыть с губ его вкус, с пальцев — запах его волос, с тела — само воспоминание о постыдной близости. Криспин заставил ее почувствовать себя глупой, навязчивой, нежеланной и к тому же возродил в ее сознании внутренний голос, от которого она так долго пыталась избавиться. «Ты грязная, похотливая и испорченная. Ты должна понести наказание», — донеслось откуда-то из темноты. Софи вздрогнула и невольно вернулась к привычному состоянию злобной раздражительности, как бывало всегда, когда ненавистный голос одолевал ее. Она порвала с прежней жизнью, отвернулась от всего, что когда-то было ей дорого, с единственной целью — скрыться от этого голоса. Но ей никогда не удавалось совсем забыть о нем.
    Софи Чампьон следовало наградить подлого графа Сандала пощечиной. Ей следовало заявить ему, что она уж скорее поцелует китайскую ядовитую змею — даже двадцать штук, — чем его; ей следовало рассмеяться ему в лицо, развернуться и уйти, чтобы никогда больше его не видеть, не слышать и не думать о нем. Однако она — та женщина, которая теперь мало напоминала прежнюю Софи Чампьон, потому что действительно стала развратной и похотливой, — не могла так поступить.
    Вместо этого она растерянно смотрела на свои руки и недоумевала, откуда взялась мучительная боль где-то внутри. Прошло несколько минут, прежде чем она смогла тихо вымолвить:
    — Не пора ли нам ехать?
    При этих ее словах от его снисходительности и надменности не осталось и следа. Он взял ее за подбородок и заглянул ей в глаза. Злость на себя самого мгновенно улетучилась, и это ощущение оказалось едва ли не еще более восхитительным, чем поцелуй. Их взгляды встретились, Криспин испытывал глубочайшее раскаяние и нежность.
    — Мне тоже очень понравилось, — сказал он, откашлявшись. — Сказать по чести, мисс Чампьон, я не припомню, чтобы мне это так нравилось.
    Софи похолодела. Она нерешительно бросила на него пытливый взгляд, осмотрительность и недоверие боролись в ее душе с тайной радостью. Она боялась расплакаться. Отвернувшись на мгновение, она коснулась рукавом лица, чтобы незаметно смахнуть одинокую слезинку, скатившуюся по щеке.
    — Я в жизни не встречала мужчину более странного, нежели вы, лорд Сандал. Если вы еще раз позволите себе подобную выходку, клянусь, что отвечу вам таким жестоким и непримиримым образом, что вы об этом пожалеете.
    — Не могу дождаться, — широко улыбнулся Криспин и взял Софи за еле заметно дрожащую руку, чтобы помочь сесть в седло. Устроившись позади нее, Криспин почувствовал, как Софи приникла к нему всем телом, и ее дрожь передалась ему.
    Позднее Софи долго ломала голову над тем, что послужило причиной такой развязки. Не успела лошадь тронуться с места, как из темноты раздался выстрел, а за ним резкий окрик:
    — Приказываю остановиться именем ее величества королевы Елизаветы! У нас есть приказ арестовать мисс Софи Чампьон.
    Без тени удивления или колебания Криспин направил коня к кучке вооруженных стражников, перекрывших выезд с заднего двора.
    — Наконец-то, — обратился он к ним, негодуя на опоздание. Долго же вы добирались. Представить трудно, чего я только не делал, чтобы задержать ее.

Глава 7

    — Видите, какой у нее характер, — доверительно обратился Криспин к капитану гвардейцев. — Я сегодня уже говорил с ней о том, как принято разговаривать в приличном обществе, да все без толку.
    — Понятно, — кивнул капитан, внимательно разглядывая Софи, словно желал найти в ней подтверждение народной мудрости, гласящей, что острый язык у женщины является свидетельством ее распущенности. — Она, похоже, не из покладистых.
    — Еще бы. — Криспин крепче обнял ее за талию. Впрочем, в этом не было необходимости, поскольку Софи охватило такое бессилие и безразличие к своей судьбе, что она вряд ли была способна на сопротивление. — Если вы с вашими людьми очистите улицу, я готов сам отвезти ее в Ньюгейт.
    — Да, но у меня приказ надеть на пленницу наручники и сопроводить ее в тюрьму под охраной восьмерых солдат, — покачал головой капитан.
    — Как угодно, — пожал плечами Криспин. — Но я ничего не могу гарантировать, если позволю ей слезть с лошади. Она на редкость коварна. — С этими словами он так сильно сжал талию Софи, что вывел ее из оцепенения и вынудил заерзать в седле и продемонстрировать несговорчивый нрав.
    Капитан понаблюдал за проявлением строптивости и решил пересмотреть приказ.
    — Хорошо, ваша светлость, я думаю, если вы возьмете на себя труд доставить ее в тюрьму лично, никто не поставит мне это в вину. К тому же мои люди будут охранять вас, так что сопровождение восьми солдат ей будет обеспечено.
    — Это лишь та малость, которую я с радостью сделаю для своей страны, — поощрительно улыбнулся Криспин и исподтишка причинил Софи такую боль, что она взъярилась не на шутку. — Я очень благодарен вам за эскорт, поскольку от нее можно каждую минуту ожидать какой-нибудь подлости.
    — Да уж, — согласился капитан и приказал своим людям выстроиться в боевой порядок вокруг лошади Криспина. Только двое из них были на конях, они заняли место в авангарде. Остальные шестеро взяли пленницу в кольцо, чтобы помешать ей ускользнуть в темноте, если бы ей вдруг удалось соскочить с лошади.
    От вялости Софи не осталось и следа, тем более что Криспин не давал ей расслабиться, крепко обхватив за талию. Когда они выехали с заднего двора, его хватка еще более усилилась, и она обернулась к нему, чтобы возмутиться.
    — Нет необходимости причинять мне еще большую боль, чем вы уже сделали! — сердито прошипела она. — Вы…
    — Тихо, — перебил ее Криспин, даже не глядя в ее сторону. Все его внимание было сосредоточено на троих стражниках, прикрывающих правый бок лошади.
    — И у вас хватает наглости затыкать мне рот после всего, что вы сделали… — захлебнулась от негодования Софи.
    Криспину достаточно было еще сильнее стиснуть ее, чтобы заставить замолчать, однако последовавшие события усмирили ее сами собой. Еще секунду назад они размеренным шагом ехали в окружении стражников и вдруг стремительно выскочили из их кольца. Редкие прохожие остолбенели на тротуаре, наблюдая, как летящая лошадь очутилась на грязной обочине, даже не сбившись с шага. Грязная жижа фонтаном разлетелась в стороны, и зеваки невольно расступились, давая дорогу сказочному Пегасу и его двум всадникам.
    Когда они не только оставили далеко позади пеших стражников, но могли не опасаться и преследования всадников, Криспин нагнулся и ласково потрепал лошадь по гриве:
    — Молодец, Фортуна, хорошая работа.
    — Это невероятно, — задыхаясь от восторга, промолвила Софи, но ее слова заглушил звон подкованных копыт по мостовой.
    — Рано торжествовать, — мрачно покачал головой Криспин. Словно в подтверждение его слов, за спиной у них раздался отчетливый топот копыт.
    Софи приникла к гриве лошади и обернулась. Только у одного из стражников был хороший скакун, чтобы продолжать погоню. Криспин с облегчением вздохнул, когда понял, что шансы равны, однако облегчение тут же сменилось досадой. Они были уже в конце аллеи, и Криспин собирался резко свернуть в боковую улочку, как вдруг увидел прямо перед собой второго всадника. Криспин одной рукой прижал к себе Софи, а другой так сильно натянул поводья, что лошадь встала на дыбы и снова продемонстрировала чудеса воздушной эквилибристики. Но на этот раз прыжок Фортуны был не так безупречен — задним копытом она угодила в шлем стражника, преграждавшего аллею, в результате чего он оказался выбитым из седла, а Фортуна сбилась с шага.
    Криспин испугался, что им придется спешиться, но Фортуна обрела равновесие прежде, чем второй всадник их нагнал. Они оказались в другой аллее, длинной и кривой, так что Софи, как ни старалась, не могла увидеть ее конца. Вернее, она видела, что аллея заканчивается глухой стеной, наступающей на них с огромной скоростью. Однако ее не оставляла надежда, что если бы это было так, то Криспин не стал бы пришпоривать коня изо всех сил.
    Софи ошиблась. Грохот копыт позади, эхом отражающийся от стен домов, стал оглушительным, когда они достигли препятствия, представлявшегося ей смертоносным.
    Она уже готова была обернуться, чтобы спросить Криспина, не придумал ли он новый трюк, чтобы выдать ее властям, как вдруг почувствовала, что тело ее становится невесомым, взмывает куда-то вверх, а потом падает на землю.
    Однако она оказалась не в грязи, а упала на что-то мягкое и живое, после чего почувствовала, как ее волокут куда-то в сторону, в какой-то узкий проход. Едва она успела встать на ноги, как что-то проскользнуло перед ней, и она провалилась в темноту. Словно в чернильницу.
    Софи задрожала от холода и попятилась назад, туда, откуда они пришли и где виднелась тонкая полоска света.
    — Что, черт побери, вы делаете? — угрожающе прошипел Криспин. — Нам в другую сторону.
    — Нет, я должна выбраться отсюда. Я не хочу здесь оставаться.
    — Но и выйти вы не можете. Дюжина лучших королевских стрелков, а не те мальчишки, которых мы обвели вокруг пальца, скоро будут здесь, чтобы устроить облаву. Обнаружить эту заднюю дверь для них — дело считанных минут, и тогда они бросятся за нами в погоню. Пошли. — Он схватил ее за руку и потянул за собой вперед.
    — Я не могу, — ответила она, обессилев от страха. Криспин не узнал ее голоса и понял, что это означает.
    Во второй раз за последние несколько дней эта женщина удивила Криспина. Та, которую ничто не могло вывести из себя, кроме невинных, ободряющих насмешек; та, которую не беспокоила смертельная угроза оказаться в руках королевских стражников; та, которую мужчины прозвали сиреной за то, что она околдовывала их; она — Софи Чампьон — боится темноты! Повинуясь скорее инстинкту, нежели доводам рассудка, он обнял ее за плечи.
    Софи вздрогнула от неожиданности и задрожала всем телом. Криспин вдруг со всей очевидностью понял, что ее одолевает не смешной детский страх, а что-то гораздо более серьезное, коренящееся где-то в глубине ее прошлого. И снова он был поражен — на этот раз внезапной острой болью, вызванной состраданием.
    — Софи, — прошептал он, снимая перчатку и нащупывая ее руку. — Софи, я не хотел причинить вам боль. Вы меня понимаете?
    Она отпрянула от его прикосновения. Он не видел ее лица, но слышал сбивчивое дыхание.
    — Возможно, — ответила она с трудом. — Но я не могу находиться здесь.
    — Закройте глаза, — сказал он тихо и успокаивающе. — Идите за мной.
    — Нет. Я не могу, не хочу… Я…
    — Я все понимаю. — Криспин пытался избавить ее от страха тем, что он всерьез признал его существование. — Но вы должны доверять мне. Я не позволю вам сбиться с пути. Для вас это единственная надежда на спасение.
    Софи была ни жива ни мертва от страха. Она никогда никому не признавалась в том, что боится темноты. Это был единственный след детства, сохранившийся в ней до сих пор, тонкая ниточка, связывающая Софи Чампьон с маленькой девочкой, которой она когда-то была. Софи ненавидела себя за эту слабость. Октавия догадалась о ней несколько лет назад, потому что очень хорошо знала Софи, но подруги никогда не говорили об этом. Софи всегда относилась к этому как к тайне, принадлежавшей только ей.
    Тяжелая поступь вооруженных стражников возле двери в их укрытие побудила Криспина говорить настойчивее.
    — Софи, прошу вас, доверьтесь мне, — предостерегающе понизил он голос.
    То ли из-за этих зловещих шагов за дверью, то ли потому, что с его губ слетело ее имя, но Софи сделала то, на что при других обстоятельствах не решилась бы никогда. Она закрыла глаза, протянула руку и доверила себя, свое тело, свою жизнь мужчине в кромешной тьме. Сначала она тащилась за ним, не реагируя на его предупреждения о том, что стоит пригнуться или нащупать ногой неровность в полу, чтобы не упасть, но постепенно поверхность пола выровнялась, Софи почувствовала себя увереннее, и дыхание ее стало более размеренным.
    Голос Криспина, спокойный и ласковый, ободрял ее и в то же время заставлял дрожать. Тепло его руки, уверенно ведущей ее во тьме, вселяло в нее надежду. Парадоксально, но именно с закрытыми глазами Софи почувствовала, как тьма рассеивается. Она словно вышла за пределы самой себя и оказалась в безопасном коконе его слов и прикосновений, недостижимом для страхов и голосов, населяющих темноту. И вместо того чтобы страдать от собственной слабости и уязвимости, Софи расслабилась и наслаждалась защищенностью. Она не отдавала себе отчета в том, как долго они скитались в темноте — минуты, часы или дни, — но вдруг Криспин остановился, выпустил ее руку и велел открыть глаза.
    Софи оказалась в узком холле, стены которого были отделаны темным деревом, а в конце виднелась небольшая дверца. Криспин держал в руке свечку, которую, вероятно, достал из корзины у входа. Он зажег ее, как только отпустил руку Софи. Слабый огонек свечи трепетал между ними, и Софи осмелилась посмотреть Криспину в глаза.
    — Все в порядке? — спросил ее Криспин.
    — Да, спасибо, — кивнула она, все еще не узнавая собственного голоса.
    — Ш-ш. — Он прижал палец к ее губам. — Вряд ли мы уже в полной безопасности.
    — Я думала… — неуверенно вымолвила она. — Я думала, что…
    — Что я собирался передать вас констеблям? Софи молча кивнула.
    — Если вы окажетесь в тюрьме, то как я наберу очки для победы над вами? — с большим трудом вымолвил Криспин.
    Теснота узкого помещения вынуждала их стоять совсем близко друг к другу, отчего в душе у него пробудилась целая гамма чувств. Доверие, которым Софи наградила его, последовав за ним в темноте, несмотря на страх, побудило его почувствовать себя хранителем бесценного, но опасного сокровища — страха бесстрашной женщины, доверия той, которая никому не доверяет. В дрожащем отсвете пламени Софи казалась ему драгоценным камнем; глаза, губы, волосы — все в ней манило его, требовало ласк и поцелуев и…
    — Нам лучше поторопиться, — осадил сам себя Криспин. — Сюда.
    И он оказался прав. В том направлении, откуда они пришли, вдруг раздались железный звон доспехов и возбужденные голоса преследователей. Не раздумывая, Криспин схватил Софи за руку, и она безмолвно подчинилась.
    Они стремительно бросились вперед, и свеча потухла, но Софи не обратила на это внимания, отвлеченная погоней. Она слышала, как группа преследователей разделяется, чтобы проверить все закоулки, как они перекликаются и тяжело дышат в спешке, как один из стражников приглушенно выругался, стукнувшись в темноте о притолоку. И вдруг кто-то ухватил ее за подол платья и закричал почти в самое ухо:
    — Я поймал ее!
    Криспин проклинал себя за проявленную слабость, за то, что слишком долго мешкал, восхищаясь своей спутницей, и потерял время. Он ощупывал в темноте деревянные панели, моля Бога о том, чтобы вспомнить, как открывается ход.
    — Я поймал ее! — снова прокричал стражник, ухватив Софи за руку. — Я ее держу. Несите фонарь, она здесь!
    На этом его участие в погоне закончилось. Не успел его крик растаять в темноте, как к нему подбежали товарищи с фонарем. И что же они увидели? Крикун крепко сжимал в руке полу плаща для верховой езды. Девушка исчезла, растворилась, как туман, как мистическое видение. Это событие настолько потрясло стражника, что он несколько помешался и окончательно прийти в себя так и не смог.
    Его товарищи не стали тратить время на то, чтобы успокоить его, а, заметив дверь, решили, что беглянка скрылась за ней, и помчались следом, оставив своего несчастного собрата в одиночестве.
    Их фонарь светил тускло, давая возможность видеть лишь небольшое пространство впереди. Однако это не мешало им слышать поспешные шаги и ускорить собственное продвижение, несмотря на темноту. Криспин и Софи не останавливались ни на мгновение. Словно по какой-то договоренности, они выработали систему сигналов, посредством которой Криспин предупреждал ее о смене направления, не произнося при этом ни слова, а лишь слегка пожимая ей руку. У Софи сердце готово было выскочить из груди, а время и скорость, с которой они мчались, как будто скользили мимо ее сознания.
    — Впереди что-то есть! — закричал первый из стражников, высоко приподнимая фонарь. — По-моему, мы их догоняем.
    От этих слов по спине у Софи пробежал холодок, но гораздо страшнее был собачий лай, раздавшийся неведомо откуда.
    — Стоп, — прошептал Криспин, но слишком тихо, поэтому Софи со всего разбега налетела на него.
    — Почему мы остановились? У них собаки? — Софи перепугалась не на шутку и впотьмах стала бессмысленно рваться в разные стороны.
    — Это собаки Лоуренса, — уверенно возразил Криспин. — Стражники побежали по другому тоннелю, по тому, который за дверью. Все двери в этом здании — ловушки, только потайные ходы в стенах имеют выход.
    — Ловушки? Потайные ходы? — изумилась Софи. — Где мы находимся?
    — Это дорога Пикеринга, — ответил Криспин, зажигая свечу. — Она идет от Альзатии до Уайтхолла и имеет выход возле моего дома. Лоуренс благоразумно решил связать все свои дома тайными подземными переходами, чтобы иметь возможность переносить деньги в свои сундуки, не испытывая нападений со стороны конкурентов. Здесь мы в полной безопасности.
    Софи некоторое время размышляла о разумности такого решения и радовалась обретению долгожданной безопасности, но затем до нее дошел смысл слов Криспина.
    — Ваш друг Лоуренс — это Лоуренс Пикеринг? — с оттенком недоверия и ужаса поинтересовалась она. — Вы хотите оставить меня у короля лондонских трущоб?
    — Вы говорите о нем как о властителе царства мертвых. А между тем он вовсе не Плутон[2], а мой лучший друг. Кроме того, нет надежнее места, чем его дом, чтобы укрыться от королевских стражников. Несмотря на свою ужасную репутацию, Лоуренс никогда не сидел в тюрьме и ни разу не привлекался к суду за какое-нибудь преступление. Вы, мисс Чампьон, о себе такого сказать не можете.
    Софи залилась краской, но не из-за его насмешки, как он предположил, а оттого, что он снова обратился к ней официально. Впрочем, разочарование сразу же исчезло. Она больше не хотела близких отношений с графом Сандалом, как не хотела и его поцелуев — так по крайней мере ей казалось. Разумеется, он был добр к ней, дважды спасал ее от смерти, но ведь от этого не возникает желания поднести его руку к губам и поцеловать в ладонь, слизать солоноватую влагу с его пальцев и позволить им ласкать себя, прикасаться к шее и груди, скользить ниже по корсету, позволить им опуститься совсем низко и мягко погрузиться…
    Нет, доброго отношения для этого совсем недостаточно. Лорд Гросгрейн был во сто крат добрее к ней, но никогда не вызывал в ней таких чувств. Мысль о лорде Гросгрейне вернула ее к действительности, заставила вспомнить о расследовании, которое она решила предпринять. Ей пришлось признать, что Криспин держался корректно. Возможно, во всем Лондоне не найдется более надежного места для укрытия, чем владения пресловутого лорда Пикеринга, который обладает властью, позволяющей ему держать представителей закона на расстоянии от себя и своих друзей.
    — Хорошо, — согласилась она, скорее чтобы вынудить Криспина отодвинуться от нее. Неожиданно к ней вернулись физические силы, ноги перестали быть ватными. — Я останусь с лордом Пикерингом. Но я не согласна стать пленницей.
    — Разумеется, — кивнул Криспин. — Для меня это тоже не шутки. А теперь пойдемте, я ужасно хочу пить. — С этими словами он быстро пошел вперед по коридору. Он по прежнему держал Софи за руку, и только это помешало ей споткнуться и упасть, поскольку колени ее все-таки еще были слабы. Криспин протащил ее через два поворота и вверх по маленькой лестнице, после чего остановился наконец перед массивной дубовой дверью с золоченой ручкой.
    Софи не покидало странное чувство, что за ней кто-то постоянно наблюдает, однако ни вокруг них, ни позади, в недрах темного коридора, никого не было. Она собиралась уже потребовать объяснений у Криспина, но в этот момент раздался металлический скрежет, и дверь приоткрылась изнутри.
    — Кто это? — раздался недружелюбный голос из темноты.
    — Софи Чампьон. Я гарантирую ее благонадежность, Кристофер.
    Щель в двери увеличилась, и оттуда появился маленький щуплый человечек. Софи он показался древним старцем, но его карий глаз, вооруженный моноклем, энергично буравил ее насквозь. Он медленно обошел вокруг нее, пристально изучая с головы до пят, словно хотел навсегда запечатлеть ее образ в своей памяти. После того как осмотр был закончен, он пропустил их вперед и кивнул Криспину:
    — Его светлость ждет вас. В своих личных апартаментах.
    — Откуда лорд Пикеринг узнал о нашем прибытии? — шепотом спросила Софи, когда они поднимались по тускло освещенной лестнице.
    — Полагаю, тут не обошлось без вмешательства Фортуны, — ответил Криспин, словно его лошадь имела привычку предугадывать поступки хозяина и действовать с ним заодно. Софи собиралась потребовать разъяснений, но строгое выражение лица Криспина удержало ее от этого, так что дальше они поднимались в полном молчании.
    Софи украдкой наблюдала за своим спутником. Мужчина рядом с ней казался холодным, непреклонным и менее всего способным на какое-либо проявление человечности, например на сострадание. То, что он дважды спасал ее от констеблей, никоим образом не сочеталось с таким естественным чувством, как доброта. Софи трижды повторила это про себя, чтобы окончательно покончить с предположением, что между ними могут быть какие-то близкие отношения, и отнесла жар, разливающийся по телу от соприкосновения ее руки с его ладонью, на счет того, что они только что счастливо избежали опасности. К тому же мысль о том, что Криспин помогает ей из каких-то корыстных соображений, заставила Софи сосредоточиться на выяснении причин, по которым его тоже интересует смерть Ричарда Тоттла.
    Первый лестничный пролет заканчивался просторным холлом, где, как знал Криспин, была собрана лучшая в Англии коллекция современной итальянской живописи. При виде того, с каким восхищением Софи рассматривает полотна, Криспин с трудом удержался, чтобы не заметить, что Лоуренс приобретал эти картины не самостоятельно, а при содействии его брата Тристана, чья коллекция была в десятки — нет, в сотни — раз лучше. Вместо этого Криспин с такой скоростью потянул ее вперед, что Софи испугалась, не возобновилась ли за ними погоня.
    — Не волнуйтесь, собаки на привязи. Я не позволяю им разгуливать по дому, когда они голодные, — раздался откуда-то сверху насмешливый голос.
    Софи окончательно выбилась из сил к тому моменту, когда предстала перед хозяином, поэтому ограничилась лишь легким книксеном.
    — Лоуренс Пикеринг, Софи Чампьон, — представил их друг другу Криспин.
    — Я и без тебя догадался, мой друг. Слух о неземной красоте мисс Чампьон распространяется быстрее, чем ты думаешь, и никакого преувеличения не содержит.
    — Так же, как и молва о вашем непревзойденном остроумии, лорд Пикеринг, — парировала Софи.
    Она обратила внимание на мягкое сияние его глаз, которое, очевидно, и заставляло большинство дам отзываться о его красоте как о «растапливающей лед». Если бы Лоуренс не был так же, как Криспин, светловолос и сероглаз, она, пожалуй, сочла бы его красивым. Но, глядя на них двоих, она не могла отделаться от чувства, что перед ней оригинал и его копия.
    Оригинал и копия? Что с ней происходит? Софи внутренне содрогнулась и решила с этой минуты считать Лоуренса Пикеринга самым красивым мужчиной из всех живущих на Земле.
    — Туше, мисс Чампьон, — с поклоном отозвался самый красивый мужчина на свете. — Вижу, что мы прекрасно поладим. — Он хотел поцеловать ей руку, но заметил, что Криспин крепко и властно держит ее, и удивленно взглянул на друга, приподняв бровь.
    — Фортуна пришла? — спросил Криспин, не обращая внимания на его мимический этюд.
    — Да. Вместе с королевскими гвардейцами, которые что-то лепетали про последнюю выходку графа Сандала, но я быстро избавился от них. Мисс Чампьон, вы сегодня ходите в фаворитках королевы. Для меня большая честь принимать вас в моем скромном доме.
    — Это для нас большая честь, лорд Пикеринг, — ответила Софи, в то время как Криспин издал какой-то странный звук: то ли усмехнулся, то ли фыркнул.
    — Прошу вас, называйте меня по имени, как делают все мои друзья.
    — Хорошо, Лоу… — улыбнулась она, а у Криспина мгновенно пересохло в горле.
    — Я умираю от жажды, — перебил он Софи, чтобы пресечь их дальнейшее сближение.
    — Мне бы хотелось предложить тебе бокал отличного вина, которое мне прислал в прошлом месяце король Филип… Прости, что ты сказал? — усмехнулся Лоуренс.
    — Ничего, — прищурился Криспин, одними губами прошептав «хвастун».
    — Так вот, я хотел бы угостить тебя чем-нибудь особенным из моего скромного погреба, но, боюсь, тебе придется обойтись без вина. Час назад из Сандал-Холла прибыл гонец и попросил меня отправить тебя домой, как только ты здесь появишься. Наверное, твои тетушки хотят тебя немедленно видеть. — Глаза Лоуренса весело заискрились.
    — Пытаешься быть остроумным? — с оттенком раздражения поинтересовался Криспин.
    — Если бы я пытался быть остроумным, ты бы давно уже корчился от смеха. Я всего лишь говорю правду.
    — Вы ведь не уйдете сейчас? — Софи повернулась к Криспину, и искренняя тревога в ее голосе мгновенно избавила его от иссушающей жажды.
    — Я должен уйти, — ответил он вежливо, но холодно. — Не волнуйтесь, здесь с Лоуренсом вы будете в безопасности. — Криспин угрожающе понизил голос, обращаясь к другу: — Ты ведь позаботишься о том, чтобы все было в порядке?
    — Гарантирую, что мисс Чампьон будет содержаться в самых лучших условиях, какие только можно купить за деньги, — в тон ему ответил Лоуренс.
    Софи почувствовала, что мужчины ведут какие-то странные переговоры на ее счет, но, прежде чем она успела проникнуть в тайный смысл их слов и жестов, ее внимание привлек Криспин.
    — Это был незабываемый день, мисс Чампьон. Благодарю вас за все.
    Их глаза встретились, Криспин поднес к губам их соединенные руки, запечатлел на ее ладони нежный поцелуй, затем их пальцы медленно расцепились, и Криспин сбежал вниз по лестнице.
    — Спасибо, — прошептала ему вслед Софи.
    — Скажите, мисс Чампьон… — выдержав приличную паузу и откашлявшись, начал Лоуренс.
    — Пожалуйста, называйте меня Софи. — Это было жалкое утешение после того, как она слышала свое имя из уст Криспина, но хоть что-то.
    — Для меня это слишком большая честь, Софи. Скажите, почему королева так настойчиво желает видеть вас в своей тюрьме?
    — Не знаю, — вяло улыбнулась она. — Полагаю, она думает, что я убила человека. Но уверяю вас, я совсем не опасна.
    Лоуренс вспомнил, с какой силой Криспин сжимал ее руку, и усомнился, но решил промолчать.
    — Существует огромная разница между тем, чтобы быть опасной и казаться опасной королеве. В первом случае вы можете выжить. А во втором вам грозит смерть.
    — Лорд Сандал говорил, что вы большой специалист как раз по вторым случаям и умеете их избегать, — сказала Софи, беря его под предложенную руку и следуя за ним внутрь покоев. — Как вы оцениваете мои шансы?
    — Вопрос обмена — самый глубокий философский вопрос, — задумчиво улыбнулся Лоуренс. — У каждого человека есть своя цена, и королева не исключение. Я давно уже понял, что если буду находиться на службе у королевы, то и она сама, и ее стражники оставят меня в покое. Я только что заключил с ней выгодную сделку, в результате которой получу право на свободу и невмешательство со стороны властей на несколько месяцев.
    — И что же это за сделка? — с искренним любопытством поинтересовалась Софи.
    — Простейший обмен. Ее величество получит то, что нужно ей, а я — то, что нужно мне, — с этими словами он ввел ее в кабинет.
    Дверь за ними резко захлопнулась. Софи размышляла о том, что ей только что сказал Лоуренс, поэтому не сразу заметила, что они не одни в комнате. Оказалось, что она была битком набита вооруженными людьми в камзолах цвета королевской гвардии. Солдаты были в шлемах, но Софи узнала толстого констебля, который руководил обыском в конторе Ричарда Тоттла.
    — На этот раз вы не ускользнете от меня, мисс Чампьон, — сказал он, облизнув губы, и стал пожирать ее глазками-бусинками, отдавая команды. — Свяжите ее, ребята. Вы слышали, что сказал лорд Сандал? Мы должны позаботиться о том, чтобы «все было в порядке».
    — Ублюдок! — процедила Софи сквозь стиснутые зубы, и к ней вернулось пассивное равнодушие к собственной судьбе.

Глава 8

    Криспин и его брат Йен в детстве были убеждены, что тетушки питаются битым стеклом и тайно приносят в жертву мелких животных, демоническими ритуалами вбирая в себя, их силу. На памяти Криспина они сменили двенадцать мужей, которых подсознательно и, увы, не в их пользу сравнивали со своим обожаемым младшим братом Хьюго, отцом Криспина. После смерти двенадцатого лорда тетушки написали и издали произведение «Краткое изложение норм достойного поведения для леди и джентльменов, призванных регламентировать социальное общение и укреплять основы британской нации». Разумеется, книга была посвящена памяти Хьюго, идеального английского джентльмена, образца добропорядочности и лояльности. Избранные места из книги тетушки ежегодно посылали наследникам Хьюго в качестве рождественского подарка, чтобы они могли сравнить себя с отцом и лучше ощутить свою неполноценность. Криспин вспомнил последний отрывок — «О лексиконе джентльмена (с приложением словаря внешне безобидных слов, из употребления которых может проистечь множество вреда)». Получив его, Криспин едва удержался от того, чтобы не прокричать во всю мощь своих легких слово «задница» (строжайше запрещенное). Он с большим удовольствием встретился бы с хорошо вооруженным отрядом имперской армии, чем с тетушками.
    Когда-то он сделал именно такой выбор. Хитроумные министры, наемные убийцы, коварные наложницы, религиозные фанатики, лживые придворные, два вооруженных отряда дворцовой стражи и множество экзотических животных — и это далеко не полный список тех, кто проникал к нему в спальню с единственной целью уничтожить его. Секретная миссия, возложенная на него королевой два с половиной года назад, позволила Криспину доказать если не тетушкам, то хотя бы самому себе, что он достойный джентльмен, которым его отец мог бы гордиться. Находясь на службе у королевы под именем Феникс, Криспин сумел предотвратить три военных нашествия на Англию, пять покушений на жизнь королевы, помог шестнадцати британским торговым кораблям избежать нападения пиратов и сохранил королевскому казначейству восемьсот тысяч фунтов. И вот теперь его неожиданно отозвали от дел, приказали вернуться в Лондон и собирались предать позору по чьему-то клеветническому обвинению. Возможно, ему даже угрожала смерть.
    В такой ситуации две недели были очень незначительным временем, чтобы оправдаться, найдя концы запутанного дела. С момента его последней встречи с королевой прошло семь дней, а количество неразрешенных проблем даже увеличилось, когда вдруг несколько дней назад он наткнулся на тело Ричарда Тоттла, в руке которого обнаружился кусок пергамента. Та часть, которую Кристину удалось изъять, была для него жизненно важна, а та, которой недоставало, — опасна. По крайней мере до тех пор, пока ему не посчастливилось как бы случайно залить чернилами бухгалтерскую книгу Тоттла, которая внешне напоминала подробный каталог обеденного меню королевы за прошедший месяц. Меню было достоверным, однако в книге содержалась еще и тайная запись — но нужен был ключ для расшифровки второй половины списка Тоттла. Так как у недоброжелателей была только половина записей, Криспину нечего было опасаться, и он мог вплотную заняться поиском убийц Тоттла, поскольку это было связано с попыткой дискредитации Феникса.
    Криспин сначала склонялся к мысли о том, чтобы притвориться, что он владеет определенными сведениями о Фениксе, дабы выяснить, кому они понадобятся, но от этого пришлось отказаться. Если он станет задавать слишком много вопросов, это вызовет лишь подозрения, что нежелательно. Криспин не хотел, чтобы операции Феникса за пределами королевства и их прекращение связали с его предполагаемым изгнанием. Слухи о деятельности Феникса в Европе, которые добросовестно распространялись в Англии, до сих пор препятствовали этому, а молва о беспардонном поведении графа Скандала вообще делала всякую связь между ним и Фениксом абсурдной, хотя бы с точки зрения образа жизни. Криспин очень старался держаться незаметно при всех хоть сколько-нибудь известных дворах Европы; они с Терстоном провели много ночей в кутежах, подтверждая реноме беспутной персоны графа. Но все эти преимущества не будут ничего стоить, если он не станет вести себя предельно осторожно. Ему нельзя ошибаться даже в мелочах, чтобы ненароком не раскрыть себя.
    Эти размышления привели Криспина к первому за весь день утешительному ощущению, направляя Фортуну в стойло: он поздравил себя с тем, что хотя бы тетушки не сомневаются в его подмоченной репутации. У него не было сомнения в том, что тетушки подготовили сундуки памфлетов, призванных упрекнуть его в недостойном поведении, которое вменялось ему в вину на протяжении двух с половиной лет. В другое время он бы взвыл от тоски, но теперь его осенило, как он сможет извлечь из этого пользу. Криспин отдавал себе отчет в том, насколько широк круг знакомых тетушек, и решил, что для него очень выгодно убедить их в мнении о своем недостойном поведении. И если они начнут делиться со своими друзьями и знакомыми мыслями о его образе жизни, о графе Сандале мгновенно сложится мнение как о недостойном прожигателе жизни. Криспин веселился, размышляя, какие именно факты его биографии станут объектом негодующего внимания его тетушек. И уж конечно, в любом случае они вспомнят его недостойное поведение, когда ему пришлось спасаться из-под венца через заднюю дверь дома.
    — Я рад видеть вас в добром здравии, сэр. — Терстон как по волшебству материализовался перед Криспином, едва тот успел сделать несколько шагов. — Ваши тетушки с нетерпением ждут вас в зеленой комнате.
    — Буду счастлив их увидеть, — с чувством ответил Криспин. Терстон изумился, заслышав проявление такого искреннего энтузиазма, однако не подал виду.
    — Прекрасно, сэр. Я взял на себя смелость приготовить вам чистый жилет. Он в вашей спальне на кровати.
    — Я не собираюсь переодеваться. Как можно лишить тетушек возможности увидеть всю эту грязь? Ни за что.
    — Как вам будет угодно, сэр. — Круглые от удивления глаза Терстона еще немного расширились, а Криспин уже промчался мимо него вверх по лестнице.
    Он ворвался в комнату тетушек с недопустимой поспешностью, которую, как он знал, они яростно осуждали в главе «Непристойная торопливость в манерах», и вдруг застыл как изваяние.
    — С кем имею честь? — сурово обратился он к незнакомцу, который сидел в кресле рядом с тетушками. Эти величественные и все еще прекрасные, несмотря на свой преклонный возраст, дамы не могли предстать перед посторонним наблюдателем в образе фурий, для которых откусить голову младенцу так же просто и естественно, как съесть на обед форель. Но Криспин знал правду. Леди Присцилла Сноуден, отличавшаяся от сестры более высоким ростом и угрожающим видом, заговорила первая.
    — Познакомьтесь, это наш племянник, — обратилась она к гостю. — Прошу прощения за его манеры. Он ведь воспитывался в Италии, как вам известно. — Она смерила Криспина ледяным взглядом. — А это, дорогой племянник, мистер Джек. Он уже много часов дожидается твоего возвращения и занимает нас рассказами о… — Она снова повернулась к незнакомцу. — Как вы это называете?
    — Ловля кроликов, — хрипло отозвался мистер Джек. — Она заключается в том, чтобы найти джентльмена, недавно вернувшегося в Лондон из-за границы, и избавить его от груза чрезмерного богатства.
    — Он пишет книгу на эту тему, — сообщила племяннику леди Элеонора Нирвью, вторая тетушка. — Невероятно предприимчивый молодой человек. — Она произнесла это тоном, подразумевающим присутствие в комнате другого молодого человека, к которому эти слова отнесены быть не могут. — Он чем-то похож на твоего отца Хьюго, — добавила она, чтобы Криспин все-таки не принял лестный намек на свой счет.
    — Наш любимый брат всегда говорил: «Работы не надо бояться», — поведала леди Присцилла гостю.
    — Нет, сестра, — нахмурилась леди Элеонора, — «стоящего не надо скрывать». Вот как говаривал наш любимый Хьюго. Я уверена, что именно так, сестра.
    — Разве?
    — Без сомнения, — кивком подтвердила вторая тетушка. Они свирепо посмотрели друг на друга, и, казалось, только присутствие постороннего удержало их от ссоры.
    Леди Присцилла вдруг поморщилась, втянула носом воздух и сменила тему беседы:
    — Не кажется ли тебе, что здесь чем-то пахнет, сестра?
    — Это его светлость источает такой аромат, — с готовностью отозвался мистер Джек. — Вонь, как из сточной канавы.
    — Именно, — в унисон отозвались сестры. — Очень точное и образное сравнение.
    Криспин молчал в течение всего этого затянувшегося обмена репликами, но наконец решил вмешаться:
    — Рад приветствовать дорогих тетушек в Сандал-Холле. — С этими словами он шагнул вперед, чтобы облобызать их, но леди Присцилла остановила его строгим жестом.
    — Не лги нам, племянник, — сдержанно промолвила она. — Мы не заблуждаемся насчет твоих чувств. И у нас есть что сказать тебе по этому поводу.
    — Да уж! — подтвердила леди Элеонора.
    — Но мы отложим этот разговор до тех пор, пока ты не примешь мистера Джека. Он и так уже слишком долго ждет тебя, — продолжила леди Присцилла.
    — Это очень любезно с вашей стороны, — дружелюбно улыбнулся Джек. — Обещаю вам уладить свое дело с его светлостью в мгновение ока, если, конечно, он проявит должное благоразумие. Уверяю вас, что это и в моих интересах, поскольку я не в состоянии слишком долго сносить такой отвратительный запах.
    Тетушки благосклонно кивнули мистеру Джеку, отдавая должное его остроумию и воспитанности, после чего тот вышел из комнаты в сопровождении одиозного хозяина. Они прошли в библиотеку и удобно расположились для беседы — Криспин сел за стол, посадив на плечо ворона; его гость опустился в кресло напротив. Мистер Джек заговорил первым:
    — Какие милые старушки! Жаль, если с ними что-нибудь стрясется.
    Криспин не ответил, молча глядя на собеседника.
    — Так что в ваших личных интересах не совать нос в чужие дела, а заниматься своими собственными, — продолжал Джек.
    — Мерзкий выродок! — неожиданно выпалил ворон, перепугав обоих.
    — Боюсь, я не понимаю, к чему вы клоните, — сказал Криспин.
    — Я клоню к тому, что смерть Ричарда Тотгла не вашего ума дела. — Боязливо косясь на птицу, Джек достал из-за пазухи какую-то бумагу, положил ее на стол и подтолкнул к Криспину. — И в доказательство своих слов я уполномочен заплатить вам сто фунтов.
    Криспин внимательно рассмотрел кредитный чек, затем поднял глаза на своего предприимчивого гостя.
    — Дайте мне разобраться. Вы готовы заплатить мне сотню фунтов за то, чтобы я прекратил расследовать обстоятельства гибели Ричарда Тоттла, не так ли?
    — Именно, — скривился Джек в подобии учтивой улыбки. Криспин с минуту молча смотрел на него, а затем весело расхохотался, запрокинув голову. Он не позволял себе такой роскоши в проявлении чувств с тех пор, как уехал в Испанию, и этот эмоциональный всплеск воодушевил его.
    — Сто фунтов, — повторил он, все еще смеясь. Только полностью овладев собой, он снова взглянул на Джека. — Сотни фунтов недостаточно для того, чтобы оплатить еду для моей прислуги на день. А почему бы нам не поступить наоборот: я дам вам сто фунтов, а вы скажете мне, на кого работаете?
    Джек пришел в явное замешательство, в его колючих глазках промелькнул алчный огонек, но тут же погас.
    — Не выйдет, — покачал он головой. — Я должен заставить вас отказаться от вмешательства в дело Ричарда Тоггла.
    — Почему? К вам-то какое это имеет отношение?
    — Никакого. Я всего лишь посыльный, но наделенный всеми полномочиями, чтобы убедить вас в том, что в деле Ричарда Тотгла должно свершиться правосудие. — Джек произнес последнюю фразу без запинки и с величайшей торжественностью, словно заучил ее наизусть как азбучную истину.
    — А что вы имеете в виду под словами «должно свершиться правосудие»? — с усмешкой поинтересовался Криспин.
    — Только то, что нам известно, кого следует арестовать за убийство, а ваше вмешательство бесполезно и даже вредно.
    — Насколько я понимаю, речь идет о Софи Чампьон? — как можно более непринужденно поинтересовался Криспин.
    — Я не уполномочен называть имена, — извиняющимся тоном отозвался Джек.
    — В этом-то вся проблема, — сочувственно развел руками Криспин. — Я не могу принять ваше предложение до тех пор, пока не узнаю имени того, кого вы считаете преступником.
    — Заверяю вас, что наши подозрения обоснованны, — с жаром заявил Джек.
    — Боюсь, что ваших заверений мне недостаточно, — печально улыбнулся Криспин. — А что, если я откажусь прекратить расследование?
    — Тогда последствия вас вряд ли обрадуют.
    — Пожалуйста, передайте вашему нанимателю, что я никому не позволяю угрожать мне. — Криспин перестал улыбаться и перегнулся через стол к Джеку.
    — Я угрожаю не вам. — Джек намеренно выделил последнее слово. — Просто жаль, если с теми двумя леди, что ждут вас внизу, вдруг произойдет несчастье.
    — Произойдет несчастье, произойдет несчастье! — нараспев прокричал ворон.
    — Ну нет, — уверенно покачал головой Криспин. — Не думаю, что с ними в ближайшем будущем произойдет что-либо подобное. Я даже уверен в обратном.
    — Это означает, что вы согласны принять наше предложение? — Глазки Джека радостно вспыхнули.
    — Разумеется, нет. Это означает лишь то, что я совершенно уверен, что ни с моими тетушками, ни с кем другим из моих домочадцев не произойдет ничего неприятного. Потому что если я окажусь не прав, то вас ждут такие страшные муки, что вы будете умолять меня — и напрасно — о смерти. — С этими словами Криспин откинулся на спинку кресла и продолжал как ни в чем не бывало: — Если вам нужны доказательства серьезности моих намерений, если вы хотите знать, что бывает с теми, кто вынуждает меня мстить, попросите лорда Грипа рассказать, как он потерял левую ногу. Впрочем, не знаю, сможет ли он быть вам полезен. Я не помню, какую часть языка я ему оставил. — Криспин оглянулся на дверь, в которой как по волшебству появился камердинер. — Терстон! Ты не помнишь, в каком состоянии мы оставили язык лорда Грипа?
    — Насколько я помню, в прекрасном состоянии, сэр. Он остался лежать в хрустальном графине на столике возле кровати его светлости.
    Криспин кивнул и перевел ледяной взгляд своих стальных глаз на Джека.
    — Я полагаю, что наша беседа окончена. Желаю вам всего хорошего, мистер Джек. И надеюсь, для вашего же блага, что это была наша первая и последняя встреча.
    Джек не ответил, но мертвенная бледность его лица и неуверенная походка дрожащих ног говорили о его внутреннем состоянии куда больше, чем слова. Нетвердой рукой он взял у Терстона свою трость и направился к двери, но вдруг развернулся, бросился к столу и попытался схватить кредитный чек. Такая прыть свидетельствовала о том, что его разум не окончательно помутился от страха.
    — Его вы не получите. — Криспин опередил Джека и спрятал бумагу. — Для меня это единственная зацепка. Как иначе мне найти вас, чтобы покарать, если понадобится?
    Криспин подождал, пока не только дверь его библиотеки но и входная дверь дома захлопнется за Джеком, и только тогда позволил себе снова усмехнуться. Лорд Грип разделил веселье хозяина и закачался у него на плече, повторяя без устали: «Раздеться! Слизняк! Раздеться! Раздеться!» Криспин ласково погладил птицу и решил наградить Терстона за остроумное замечание о языке в графине, которое пришлось как нельзя более кстати. Возможно, стоит подарить ему кредитный чек, оставленный шантажистом.
    Он еще раз внимательно просмотрел бумагу и задумался. Только дурак мог попытаться подкупить графа Сандала сотней фунтов, да и угрозы Джека были так же напыщенны и неубедительны, как и его деловое предложение. Криспин мысленно пожелал предприимчивому Джеку и его кроликам удачи в попытке досадить тетушкам. Однако визит Джека подтверждал то, что уже и сам Криспин понял после посещения Благородного собрания, — жизнь и смерть Ричарда Тоттла не так просты, как кажутся на первый взгляд.
    Криспин на мгновение прикрыл глаза и восстановил в памяти то, что видел недавно, — раскрытую книгу Тоттла. Он развил в себе способность создавать и хранить в памяти отчетливые портреты людей, с которыми сталкивался, работая под именем Феникса. То же касалось и документов. Теперь ему без труда удалось увидеть перед собой страницы бухгалтерской книги, как будто она лежала перед ним на столе. Он мысленно листал ее до тех пор, пока не нашел то, что искал. Вот они — семь имен тех, кто выплачивал ему либо по сотне фунтов ежемесячно, либо двенадцать сотен единовременно. Возможно, кто-нибудь из них окажется более разговорчивым, чем Киппер. Криспин уже решил направить им приглашения для частной беседы с просьбой откликнуться как можно скорее, как вдруг его мысленный взгляд скользнул в конец страницы и остановился на имени, завершающем список.
    Софи Чампьон.
    Она тоже упоминалась здесь, и ей принадлежал последний взнос. Тягостное чувство возникло в груди у Криспина, поскольку приходилось признать, что с какой бы стороны он ни брался за расследование этого таинственного убийства, оно в итоге приводило его к Софи Чампьон.
    Ее имя постепенно обрело живые черты и превратилось в яркий образ, который бесследно вытеснил из его сознания бухгалтерскую книгу Тоттла. Против воли Криспин увидел ее такой, какой оставил у Лоуренса, и ощутил жгучий укол ревности. Черт бы побрал ее саму и то, как она на него действует! Он почти ничего о ней не знает, за исключением той малости, которую сообщил Элвуд, да и это говорит не в ее пользу: опасная и коварная сирена, способная довести мужчину до сумасшествия, а то и до погибели. Возможно, такая участь постигла и ее крестного.
    Никогда прежде Криспину не стоило такого труда сосредоточиться на чем-либо, тем более что сейчас речь шла о такой «малости», как необходимость спасти свою шею от виселицы в течение семи дней. Вообще же Софи Чампьон не принадлежала к тому типу женщин, к которым Криспин благоволил. Она была чересчур смышлена, чересчур независима и слишком навязчива. К тому же она не отличалась утонченностью и хрупкостью, ее волосы не напоминали цветом только что сбитое масло, а груди не были похожи на испанские апельсины. Она вынуждала его испытывать чувства, от которых Криспин отказался давным-давно, — ярость, раздражение и разочарование. И еще радость. И конечно, плотское влечение.
    В его реакции на нее было что-то неправильное, и Криспин с удовлетворением обнаружил способ оградить себя от ее воздействия и одновременно выяснить истинную суть ее отношений с лордом Гросгрейном. С самого утра на следующий день он нанесет визит вдове лорда, прекрасной Констанции, недалекой и покладистой сильфиде со светлыми волосами и апельсино-подобными грудями, которая не только ответит на все его вопросы, но и утвердит в прежних предпочтениях особой женской красоты. Кто знает, не сделает ли он ей предложение после этой встречи? Затем, ободренный очарованием Констанции и полученной от нее информацией, он направится в Пикеринг-Холл и призовет Софи Чампьон к ответу.
    А сейчас надо было избавиться от мучительной жажды. Не успел Криспин протянуть руку к звонку, чтобы вызвать Терстона, как тот бесшумно материализовался с подносом, на котором, помимо графина с бургундским и бокала, лежал небольшой конверт.
    — Прекрасно придумано про язык, — похвалил его Криспин, наливая себе вина. — Мне бы никогда не пришло такое в голову.
    — Благодарю вас, сэр, — ответил Терстон с достоинством и протянул ему конверт. — Это только что доставил посыльный.
    Криспин одним махом осушил бокал и взял конверт. При помощи увеличительного стекла он тщательно изучил восковую печать красного цвета с изображением солнечных часов и северной звезды на циферблате на месте цифры два. Криспин мгновенно забыл о жажде.
    — Это из Норт-Холла, — сообщил он Терстону и добавил, разламывая печать: — Красная книга, том второй.
    Норт-Холл принадлежал кузену Криспина Люсьену Норту Ховарду, графу Дэнфорду, самому загадочному и могущественному из шестерых известных всей Европе представителей семьи Арборетти. Он пользовался такой славой не только потому, что был титулованным главой рода Арборетти и принадлежащей им судоходной империи, которую Криспин и его кузены унаследовали от деда, но также и потому, что возглавлял тайную службу королевы Елизаветы. Правда, о последнем из всех Арборетти знал только Криспин. Именно Люсьен Норт, Л.Н., два с половиной года назад устроил Криспина на королевскую службу, а потом наблюдал за его деятельностью за границей. В его руках были сосредоточены руководящие нити всей обширной шпионской сети королевы Елизаветы.
    Криспин давно написал Л.Н. с просьбой сообщить любые известные ему сведения о Фениксе, но ответ получил только сейчас. Однако когда Л.Н. писал ему из Норт-Холла, это всегда означало, что содержание письма касается дел семьи Арборетти, а не деятельности Феникса. Судя по всему, послание имело неофициальный характер, хотя цвет восковой печати указывал на использование красного шифра, который предназначался для сверхсекретных сообщений. На первый взгляд это было самое обычное письмо:
    «Добро пожаловать домой. Я должен был написать тебе раньше, но был в отъезде за городом. Там проходила ярмарка, где я познакомился с очаровательными прелестницами — несколько блондинок, несколько шатенок и две восхитительные рыжеволосые ундины. Близняшки. Остальное предоставляю твоему воображению, хочу лишь заметить, что я, подобно Цезарю,veni,vidi,vici— пришел, увидел, победил. Хотя, возможно, с порядком действий он ошибся. Помнишь Сесилию? Она теперь замужем, мать двух хорошеньких мальчуганов. Господи, как быстро летит время.
    С наилучшими пожеланиями. Твой кузен Л.Н.».
    Тщательное изучение печати с помощью увеличительного стекла позволило Криспину разглядеть едва заметные следы размазанного вокруг нее воска. Это говорило о том, что письмо вскрывали, прежде чем доставить по адресу. Криспин надеялся, что его врагам понравился комментарий кузена по поводу того, как нужно добиваться любви женщин. Криспина же больше всего интересовала пунктуация седьмого предложения и написание слова «ярмарка». Используя этот ключ и второй том красного шифра, Криспин расшифровал письмо менее чем за десять минут.
    — «Кредитный чек, найденный на теле Ричарда Тоттла и подписанный Софи Чампьон, предназначался для оплаты в банке „Лаундз и Уэйнскот“, — вслух прочел Криспин и нахмурился. Тот чек, который принес ему предприимчивый Джек в обмен за бездействие и молчание, был заверен тем же банком. В полном недоумении Криспин пожал плечами. Возможно, это простое совпадение.
    — Такого понятия, как совпадение, не существует, — говорил брату Лоуренс Пикеринг за графином вина тем же вечером. — Нет ни удачи, ни судьбы. Мы сами прокладываем себе путь по жизни, Бул. Я сотни раз говорил тебе об этом.
    — И все же ты должен признать, что нам повезло, когда она просто так оказалась здесь, — в восьмой раз упрямо настаивал на своем Бул.
    С тех пор как солдаты ушли, прошло несколько часов, и, оставшись в одиночестве в своем кабинете, Лоуренс должен был признать, что день выдался на редкость удачным. То, что он выступил на стороне Короны в схватке Софи Чампьон против королевы Англии, принесло ему пять новых лицензий на игорные дома в окрестностях Лондона и дало возможность превратить нелегальные закрытые клубы в популярные и охотно посещаемые развлекательные заведения. У него даже появилась вполне реальная надежда осуществить свою давнишнюю мечту — открыть игорный дом под названием «Бархатная туфелька», где на всем дамском персонале из одежды будут лишь бархатные туфли. Но в таком деле не обойтись без поддержки могущественного покровителя.
    Лоуренс улыбнулся сам себе при мысли о письме, которое он только что отправил. Оно должно было обрадовать адресата. Он собирался уже еще одним графином вина отпраздновать свою удачу и успех предприятия, когда панель в стене позади его кресла бесшумно открылась и в комнату вошла женщина.
    Она медленно приблизилась — казалось, она плывет по воздуху, а не ступает по бренной земле — и остановилась перед ним. Она знала, что ему нравится следить за ее движениями, чувствовать, как она приникает к нему всем своим хрупким гибким телом, любоваться ее пушистыми золотистыми волосами, которые душистым каскадом обрушивались ему на лицо, когда она наклонялась, чтобы поцеловать его. Она ощутила его широкую сильную ладонь на своем бедре и позволила ему усадить себя к нему на колени.
    — Дорогая, какой волшебный сюрприз.
    — Я всего на минуту. Мне ужасно захотелось повидать тебя и узнать, как все прошло сегодня. — Она на мгновение прижалась губами к его губам и тут же кокетливо, но твердо отстранилась.
    — Все прекрасно, любовь моя. — Лоуренс ласково взирал на свое сокровище.
    — Ты должен быть доволен. — Она взяла из вазы засахаренный миндальный орешек и провела им по своей нежной, молочной белизны шее вниз, к глубокому декольте. Лоуренс жадно следил глазами за ее игривыми движениями.
    — Я доволен, — хрипло отозвался он и попытался языком достать сладкий орешек из глубокой впадинки между грудями. — Я был бы еще счастливее, если бы ты согласилась стать моей женой немедленно. Сегодня же вечером.
    — Ты же знаешь, что это невозможно, Лоуренс, — укоризненно отвечала она, слизывая сахар с губ.
    — Дорогая, ты мучаешь меня. Можно я по крайней мере отнесу тебя в постель, и мы займемся любовью в ближайшие десять часов?
    — Потерпи, милый. — Она потрепала его по щеке, поднялась и направилась к потайной лестнице, скрытой за выдвижной панелью. — Я рада была бы остаться на всю ночь, но не могу. Ты же знаешь, что скажут дома.
    После непродолжительного обмена просьбами и отказами Лоуренс слизал последние крупинки сахара с ее груди и проводил вниз по лестнице к ожидающим ее носилкам. Удобно устроившаяся среди вороха бархатных подушек, каждая из которых была оторочена золотым позументом и украшена гербом, эта женщина показалась ему богиней любви, олицетворением красоты, роскоши и благородства. Олицетворением того, о чем Лоуренс мечтал всю жизнь и чего жаждал больше всего на свете.

Глава 9

    — Простите, — печально ответила Софи, склонив голову. — Я сделала это не нарочно.
    — Твои намерения меня не интересуют. Только поступки. Ты позволила мужчине прикоснуться к себе. Ты целовала его. Ты получала от этого удовольствие. Где же целомудрие, благодаря которому ты и получила свою силу?
    — Я не понимаю, как это произошло, — оправдывалась Софи пред ликом суровой богини. — Это не поддавалось никакому контролю.
    — Ты хочешь сказать, что утратила контроль над собой, не так ли? — с усмешкой поинтересовалась богиня Диана с высоты своего золотого трона. — Я знала, что так и будет. Все случилось именно так, как я предсказывала.
    Голос богини вдруг изменился, стал более глубоким и тихим, а лицо, фигура и трон постепенно погрузились в тень. Казалось, чья-то гигантская рука заслонила их от Софи, а затем и вовсе стерла с поверхности земли. Неожиданно другой голос резко прокричал ей в самое ухо:
    — Ты безнравственна. Безнравственна и порочна, как и…
    — Нет, — перебила его Софи.
    — Мы оба знаем, что случилось той ночью, что ты сделала, — не отставал тоненький голосок. — Я всем расскажу правду.
    — Нет, — взмолилась она. — Нет, прошу вас. Я не…
    — Оставь при себе свои патетические возражения. Никто тебе не поверит. Ты ничто, пустое место. Твоя жизнь в моих руках. — Софи почувствовала у себя на талии чью-то руку, как раз в том месте, где Октавией был вшит потайной карман, и вдруг перед глазами у нее промелькнул маленький золотой кружок. — Ага! — обрадовался голос. — Другого доказательства мне теперь и не нужно. Ты не скроешься от меня. Я люблю тебя.
    — Нет! — воскликнула Софи, на этот раз громче. — Нет! — крикнула она во всю силу легких, так что ее подбросило на кровати, и она разом проснулась, вырвавшись из ночного кошмара.
    Ей понадобилась всего минута, чтобы вспомнить, где она находится и что с ней стряслось. Она огляделась. Тонкий солнечный луч, в котором дрожал столб пыли, проникал в камеру неведомо откуда и едва мог осветить четыре ее каменные стены и грязный пол. Однако его хватило, чтобы Софи могла убедиться, что находится здесь одна, а голоса — всего лишь часть ее кошмара. Ее дыхание постепенно выровнялось, но рука невольно задрожала, когда она потянулась к потайному карману.
    Сердце замерло у нее в груди, когда Софи поняла, что тайник пуст. Медальон исчез.
    Значит, в ее камере только что кто-то был. И разговор, который здесь состоялся, вовсе не сон, не кошмар, а реальность. А это гораздо хуже.
    — Нет, — вымолвила она несмело. — Нет, — повторила она, прислоняясь спиной к ледяной стене темницы и чувствуя, как ужас постепенно охватывает ее, вытесняя безразличие, наполнявшее ее с предыдущего вечера. В действительности лишь глубокое нервное потрясение помешало Софи расслышать глухой стук, с каким медальон скатился с ее платья на пол. Когда же она краем глаза заметила золотой отблеск от упавшего на край медальона солнечного луча, то поспешно подобрала его. Медальон лежал у нее на ладони — богиня Диана, богиня луны, охоты, целомудрия, богиня, восседающая на троне с ястребом на плече. Это было то единственное, что она сохранила в память о прошлом, о прежней жизни, о той Софи, которой больше нет.
    Софи редко позволяла себе думать о своей жизни до пожара, до смерти родителей, до… того, как все изменилось. Она решила вычеркнуть из памяти все разом — и хорошее, и плохое, чтобы избавиться от преследовавшего ее ужаса. Но теперь, когда она оказалась в этой мрачной камере и почувствовала себя безмерно одинокой, воспоминания далекого детства нахлынули на нее. Софи вспомнила, как ее красавица мать обычно журила, но не наказывала ее за то, что она решала задачки по математике для брата Деймона, вместо того чтобы вникать в основы ведения домашнего хозяйства. Сколько счастливых и безмятежных часов провела Софи вместе с братом, обучая его началам алгебры и рассказывая о последних математических теориях, созданных итальянцами! Она с легкостью переводила для брата греческие тексты, доходчиво объясняла сложнейшие доказательства теорем, давая ему возможность и время заниматься тем, что он по настоящему любил: производить зловонные и тошнотворные на вид химические смеси в укромном шалаше, который он гордо называл лабораторией.
    Не меньше, чем математика, Софи интересовали бухгалтерские книги отца. Она часто перелистывала их, стараясь понять, почему цены на рынке колеблются и как следует вложить деньги в урожай, который появится только через десять месяцев, чтобы он дал пятикратную прибыль. В возрасте тринадцати лет она уговорила отцовского агента вложить сто фунтов, которые бабушка оставила ей на приданое, в покупку акций горной компании. Эта сотня быстро превратилась в пять сотен, затем в тысячу, а к тому времени, когда случился пожар, Софи скопила внушительный личный капиталец — пять тысяч фунтов. Не многие дворяне в округе могли похвастаться таким состоянием.
    После пожара и того кошмара, который за ним последовал, у Софи остались лишь эти деньги, заблаговременно спрятанные в жестяную коробку и зарытые в саду, и медальон с изображением богини Дианы. Софи раскрыла ладонь и еще раз взглянула на медальон. Она почти не сомневалась, что Диана усмехается ей в ответ. Казалось, богиня повторяла, как во сне: «Ты поступила глупо», и Софи вынуждена была с ней согласиться. Только полная дура могла влюбиться в графа Сандала и довериться ему.
    Софи спрятала медальон назад в кармашек, проклиная ухмыляющуюся богиню, графа Сандала, а более всего себя. Она принялась ходить из угла в угол по тесной камере, пытаясь понять, что раздражает ее сильнее — чувство голода или еще более болезненное и почти физическое ощущение горечи предательства. Причем с предательством Сандала еще можно было как-то примириться — сравнения с голодным обмороком оно не выдерживало, — но настоящие страдания ей причиняла мысль о ее измене самой себе.
    В полумраке унылой камеры все вдруг прояснилось и предстало перед ней так отчетливо — насмешки и презрение, изворотливость и обман. Не приходилось сомневаться, что Сандал спас ее для того, чтобы сыграть с ней злую шутку, а потом передать королевским гвардейцам. При аресте они повторили ей его слова, которые он произнес при ней. И тогда у нее появилась возможность взглянуть на них иначе: она поняла, что сознательно и добровольно позволила ввести себя в заблуждение, но это понимание пришло слишком поздно, когда ничего уже нельзя было поправить.
    Как легко она попалась на крючок! Софи испытывала к Криспину благодарность, взирала на него с восхищением, а он в это время втайне смеялся над ней, готовясь обречь на верную смерть. От этой мысли смятение в ее душе уступило место ярости. Возможно, она и повела себя как безмозглая тля, но он не имел никакого права играть с ней. Только бездушное животное позволит себе обращаться с человеком таким уничижительным образом. Это жестоко, и она этого не заслужила.
    — Негодяй, — проговорила Софи сквозь зубы в тайной надежде, что к ней вернется спасительное безразличие. Накануне стражники посоветовали ей, не откладывая, готовиться к скорому свиданию с палачом и виселицей, значит, у нее оставалось мало времени. Ее враги все очень тщательно продумали, прежде чем обвинить ее в убийстве Ричарда Тоттла, однако должна же быть в их хитросплетенной сети какая-то упущенная ниточка, осталось же какое-нибудь уязвимое место в их коварном плане. Что-то не давало Софи покоя, и она начала методично перебирать в уме все, что с ней произошло в «Единороге» и затем в Сандал-Холле, пока не нашла то, что искала.
    Пистолет! Ее пистолет. Он всегда хранился в библиотеке в «Курятнике» вместе с другими подарками, преподнесенными ей в качестве благодарности за помощь. Безусловно, его нельзя было вынести из дома незаметно для Октавии, Эмми, Энни, Ричарде или кого-нибудь из прислуги. Софи воодушевилась, потому что у нее появилась надежда сорвать планы врагов. Тот, кто выкрал у нее пистолет, по крайней мере знал убийцу. Все, что требовалось сделать для выяснения истины, это написать домой и узнать, кто в ее отсутствие заходил в библиотеку и что оттуда пропало.
    Но это было равноценно тому, чтобы пройти сквозь стену темницы, пролететь через весь Лондон и изобличить преступника, вынудив его раскаяться в содеянном. Софи пала духом, поскольку в ее камере не было не только клочка бумаги и чернильницы, но и ночной вазы (в которой она очень нуждалась). Что уж говорить о посыльном! Разумеется, за деньги можно было бы достать все необходимое, но ее кошелек был потерян во время бессмысленной беготни по лабиринтам потайного хода Пикеринга. А может быть, не так уж все это было и бессмысленно? По сути дела, Софи ничто не было так дорого, как медальон. А он остался с ней.
    Софи снова достала его и положила на ладонь, чтобы рассмотреть в последний раз. Она ни разу не расставалась с ним за последние одиннадцать лет, всегда носила с собой. И теперь в том, что связывало ее с прошлым, заключалась ее единственная надежда на будущее. Софи ласково провела пальцем по ребристой поверхности, улыбнулась и направилась к двери. Прижавшись губами к щели между дверью и стеной, она крикнула:
    — Стража!
    Софи столкнулась с трудностями, подкупая стражника. Если бы он мог предположить то, что выяснилось тем же вечером, когда в таверне к нему подошел незнакомец — медаль с обнаженной женщиной и птицей, оказывается, стоила целых четыре тысячи фунтов золотом, — то не колебался бы ни секунды. И все же после долгих раздумий он согласился принять мзду и, когда часы на тюремной башне пробили десять, вернулся к Софи с огромной корзиной еды и листком бумаги.
    Софи первым делом прочла записку, и аппетит у нее тут же пропал. «Лорд Гросгрейн брал ваш пистолет. Других посетителей в библиотеке не было».
    Криспин почувствовал неладное еще задолго до того, как пересек задний двор Пикеринг-Холла в половине двенадцатого утра. Беспокойство охватило его гораздо раньше, когда он вдруг проснулся, проспав всего три часа. Софи — кто бы она ни была — завладела не только его мыслями, но и снами. Он не мог отделаться от ее образа ни на мгновение, представляя себе Софи, жульничающую в кости, Софи улыбающуюся, Софи хмурую, Софи спорящую, Софи, говорящую по-французски и по-испански, Софи, целующую его, Софи с усами, Софи с Лоуренсом, Софи, шантажирующую крестного. Криспин боролся с желанием немедленно увидеть ее, потому что понимал, что чем дольше они будут держаться вдали друг от друга, тем это лучше для них обоих. К тому же сейчас он не был в состоянии размышлять о ней здраво и спокойно, а ясность в мыслях и чувствах Криспин всегда ценил превыше всего. Констанция может стать прекрасным противоядием против такого помешательства, но, несмотря на принятое накануне решение, он не мог заставить себя подняться и пойти к ней.
    Пребывая в полном смятении духа, Криспин решил отложить визит, однако, проезжая мимо дома Гросгрейна, он услышал душераздирающий крик и звон бьющегося стекла, которые доносились изнутри. Он осадил коня, пробежал через холл и быстро поднялся по лестнице. Тут-то и обнаружился источник этих загадочных звуков.
    Прекрасная Констанция в сапфирово синем шелковом платье замерла перед ярко-оранжевым диваном, с отвращением глядя на рассыпанные у ее ног пирожные. Осколки блюда валялись здесь же, и Криспин увидел, как она в ярости раздавила туфелькой пирожное и с криком набросилась на дрожащую от страха горничную:
    — Я же сказала, что никогда больше не хочу их видеть, Нэн!
    — Но повар говорит, мэм, что поскольку больше не станет печь пирожные, то зачем же пропадать таким великолепным меренгам… — с поклоном объяснила девушка.
    Констанция носком туфли отшвырнула остатки пирожного к стене.
    — Передай повару, что меня не интересует его мнение. Я велела ему уничтожить их и хочу, чтобы он сделал это немедленно. Немедленно!
    — Слушаюсь, мэм, — покорно отозвалась Нэн и принялась собирать в передник остатки пирожных, после чего поспешно проскользнула мимо Криспина и скрылась за дверью.
    Убедившись, что здесь никого не убили, Криспин решил ретироваться, пока его не обнаружили, и поспешить к Софи, но было поздно. Констанция заметила его и направилась к двери с распростертыми объятиями.
    — Криспин, дорогой, когда вы вошли? — спросила она певучим голосом, и ярости на лице у нее как не бывало.
    — Я услышал крики с улицы и испугался за вашу жизнь, — ответил он по-прежнему от двери. — Но теперь я убедился, что с вами все в порядке…
    — Криспин, со мной совсем не все в порядке, — бросилась ему на шею Констанция. — Смерть Милтона просто выбила меня из колеи. — Она уткнулась лицом в серебряное шитье на его камзоле, и Криспин почувствовал, как ее пушистые волосы щекочут ему подбородок. — Криспин, обнимите меня так, как вы делали это когда-то. Позвольте мне забыть себя, свое горе в ваших объятиях, как прежде.
    Она стала всхлипывать, орошая слезами его камзол, а он смотрел через ее плечо на каминные часы, которые показывали четверть одиннадцатого. В такой позе и застал их вихрем ворвавшийся в комнату молодой светловолосый человек.
    — Тия, что стряслось? — с тревогой в голосе воскликнул он.
    — Бэзил, они снова это сделали. — Констанция отстранилась от Криспина и обернулась к вошедшему. — Они опять подали меренги. А ты знаешь, как они напоминают мне о твоем отце, о том, что я потеряла, о том… — Она часто заморгала, стараясь не дать пролиться слезам, которые застыли наготове в уголках ее прекрасных сапфировых глаз. Заметив, что Бэзил разглядывает Криспина с нетерпеливым любопытством, она поспешила их познакомить. — Бэзил, это мой давний друг и наш сосед граф Сандал. Криспин, это Бэзил, мой пасынок, а теперь новый лорд Гросгрейн.
    Молодой человек отнесся к его присутствию в доме без восторга, но Криспин был этому рад, так как теперь мог перепоручить роль утешителя кому-то другому и отправиться по своим делам. Однако, прежде чем он успел откланяться, Констанция уговорила его «побыть еще минуточку» и усадила рядом с собой на оранжевый диван.
    Взгляд Криспина метался между прекрасным лицом Констанции и циферблатом часов, отсчитывающих минуты, которые он вынужден был проводить без Софи. Он не сразу обратил внимание на то, как крепко сжимает Констанция его руку, как жарко прижимается к нему, как часто обращает в его сторону ласковые слова и улыбки. Когда около одиннадцати утра в дверях вдруг показался констебль, Криспин, решительно намереваясь закончить визит, поднялся с места, но тут же сел обратно. И причина была вовсе не в том, что Констанция особенно тесно прижалась к нему бедром, а в заявлении констебля, что он явился, дабы задать несколько вопросов о мисс Софи Чампьон.
    Криспин весь обратился в слух, его рассеянность улетучилась без следа. Констебль спросил хозяйку и Бэзила, не видели ли они, как Софи выходила из дома в ночь убийства Ричарда Тоттла. Криспин обратил внимание на странную реакцию Бэзила, который вдруг побледнел и нервно закашлялся. Он пребывал в явном замешательстве, поэтому Констанция ответила и за себя, и за него: они с Бэзилом были в тот вечер дома и занимались тем, что выбирали новое полотно Лайла, модного художника, для украшения гостиной; они были слишком заняты, чтобы замечать всякие мелочи. Констанция сообщила также, что Бэзил настоящий знаток и ценитель живописи и что она не посмела бы принять окончательное решение без его совета. При этом она доверительно наклонилась к констеблю, демонстрируя ему и Криспину свое восхитительное декольте, достойное высочайшей оценки истинного ценителя женской красоты.
    Тараща глаза от восторга, констебль поспешил заявить:
    — Если пожелаете, мэм, я готов остаться здесь для защиты вашей светлости.
    — Вы слишком добры, констебль… — тепло улыбнулась ему Констанция.
    — Называйте меня Ральфом, мэм, — зарделся тот.
    — Вы очень добры, Ральф, — в том же тоне продолжала Констанция. — Но я уверена, что не нуждаюсь в чьей-то особой защите.
    Ральф использовал все свое красноречие, чтобы переубедить хозяйку, но проиграл этот спор и с большой неохотой покинул дом. Криспин тоже поднялся, несмотря на то что Констанция вцепилась ему в руку, силясь удержать, когда Бэзил вдруг заявил:
    — Я считаю, вам следовало принять предложение констебля, Тия. Вы знаете, что я мировой судья этого прихода и поэтому знаю об убийствах побольше вашего. Если мисс Чампьон смогла убить один раз, она непременно вернется сюда и за вами. Вы знаете, я всегда предполагал, что она замешана в убийстве моего отца.
    — Бэзил, как ты можешь так говорить! Мисс Чампьон не убийца.
    — Любой может стать убийцей, чтобы получить состояние, равное папиному. — Щеки Бэзила вспыхнули от негодования.
    — Но, Бэзил, она вернула тебе все.
    Криспин молча наблюдал за этой перебранкой, как за теннисной партией.
    — Я так не считаю. Она вернула только то, что принадлежало нам по праву. — Бэзил взглянул на Криспина. — Видите ли, мой отец оставил этот дом, поместье в Ньюкасле и свою компанию «Ливеридж холдинге» Софи Чампьон. Нам он не оставил ничего.
    — И все же мисс Чампьон отдала мне Гросгрейн-Плейс, а Бэзилу недвижимость в Ньюкасле — Пикок-Холл, — вставила Констанция. — Более того, положила каждому из нас такое годовое содержание, о котором мы и мечтать не могли.
    — Вздор! — отмахнулся от ее слов Бэзил и стал пунцовым от злости. — Говорю вам, Тия, она сделала это для отвода глаз. Она проявила такую неслыханную щедрость, чтобы мы не задавали ей лишних вопросов о завещании. Я не сомневаюсь, что она шантажировала отца. Чем иначе можно объяснить ту тысячу фунтов, которую он ежемесячно выплачивал ей при жизни? Я думаю, она знала о завещании, выяснила, что он собирается оставить ей все свое имущество, а затем убила его.
    — Бэзил, ты говоришь ужасные вещи, — всхлипнула Констанция. — Я уверена, что мисс Чампьон не могла сделать ничего подобного.
    — Скажите, Бэзил, — обратился к нему Криспин, вдруг утратив интерес к передвижению стрелок по циферблату, — у вас есть какие-нибудь серьезные основания полагать, что она убила вашего отца? Вы находились здесь в тот день, когда его убили? Вы слышали, как Софи ссорилась с ним? Или видели, как она выходила из дома?
    — Нет, — запинаясь ответил тот, и его лицо из пунцового стало мертвенно-бледным. — Я не видел. Да и не мог видеть. Я был…
    — …здесь со мной, — объяснила вместо него Констанция. — Мы с Бэзилом всегда завтракаем вместе. И в тот день мы еще сидели за столом, когда явились констебли с… — она запнулась, — с ужасной новостью. Не беспокойся, Бэзил, все в порядке. Ты можешь сказать Криспину правду, потому что он не из тех, кто считает предосудительным то, что мачеха и пасынок завтракают вместе.
    Бэзил с облегчением вздохнул и добавил;
    — То, что говорит Тия, сущая правда. Мы завтракали здесь в гардеробной. Как вы можете заметить, в этой комнате нет ни единого окна с видом на конюшню или на «Курятник». Так что мы просто не могли ничего видеть.
    — А я лично считаю, что и видеть было нечего, — заявила Констанция и снова склонилась вперед, демонстрируя декольте, очевидно, с целью возместить недостаток визуальных ощущений.
    Эта демонстрация была рассчитана на Криспина, который к тому времени снова стал поглядывать на часы, но обрела восхищенного зрителя в лице Ральфа, в этот момент появившегося в дверях снова.
    — Прошу прощения, ваше сиятельство, — начал он, исполняя серию куртуазных поклонов, но не отрывая взора от роскошной груди хозяйки. — Я вернулся только для того, чтобы сообщить, что опасаться вам больше нечего.
    — Опасаться? Чего? — переспросил Бэзил, раздражаясь оттого, что Ральф слишком откровенно пялится на его мачеху.
    — Убийцу, — ответил Ральф, обращаясь к ложбинке между двумя полными грудями Констанции. — Софи Чампьон. Она заточена в Ньюгейте, так что тревожиться больше не о чем.
    Резкий звук, с которым Криспин защелкнул крышку своих карманных часов, вывел Ральфа из оцепенения и отвлек от созерцания женских прелестей.
    — Извините, Констанция, — с обворожительной улыбкой сказал Криспин. — Но мне пора идти. У меня важная встреча в городе, — непринужденно соврал он. Обещание в ближайшее время провести с Констанцией целый вечер, несколько тяжелых вздохов из-за нежелания покидать ее гостеприимный дом, каскад искренних сожалений и извинений — и Криспин оказался на свободе. Он выглядел остроумным и галантным, исполняя ритуал прощания, на самом же деле в душе у него клокотала ярость, равной которой он никогда не испытывал.
    Глядя на то, с каким хладнокровием держался Криспин, трудно было предположить, что его занимает сколько-нибудь важная проблема. Казалось, самое серьезное, о чем может думать человек с таким выражением лица, это фасон камзола, который он собирается заказать портному. Но это лишь на взгляд постороннего. А Фортуна прекрасно знала своего хозяина, поэтому стоило ему взять в руки вожжи, как она галопом сорвалась с места. Криспин гнал ее во всю мочь по направлению к Пикеринг-Холлу, огибая углы на опасно близком расстоянии. С каждым ударом подков по мостовой сердце Криспина тяжелело, а челюсти сжимались все сильнее. Часы показывали половину двенадцатого, когда он влетел на задний двор Пикеринг-Холла и спешился. Взбежав по лестнице через две ступеньки и даже не постучав в дверь, он ворвался в кабинет Лоуренса и застыл перед его столом.
    — Где она? — мрачно спросил он.
    — Прошу прощения, джентльмены, — сказал Лоуренс, обращаясь к четверым присутствовавшим здесь господам. — Похоже, что у Сандала истерика.
    — Черт тебя побери, Лоуренс! — Криспин ударил кулаком по столу Лоуренса, и остальные его визитеры мгновенно испарились. — Где она? Я должен видеть ее немедленно. — Что-то в лице друга неприятно поразило Криспина, и он вдруг обмяк, словно получил предательский удар в живот. — Что ты с ней сделал, Лоуренс?
    — Ничего. Она в полной безопасности, — со странной улыбкой заверил его тот.
    Прежде чем Лоуренс успел еще что-то сказать, Криспин обошел вокруг стола и, схватив его за ворот камзола, прижал к высокой спинке кресла.
    — Где она, Лоуренс?
    — В Ньюгейте, — после недолгого колебания спокойно отозвался тот.
    — Мерзавец! — сквозь зубы процедил Криспин, качая головой, после чего без единого слова выпустил Лоуренса и пошел к двери.
    — Криспин, — сказал ему вслед Лоуренс, поднимаясь с кресла, — у меня не было выбора. Я не мог отказаться.
    Криспин презрительно усмехнулся:
    — Никогда не думал, что наша дружба для тебя всего лишь еще один товар, который можно при случае выгодно продать. Ты говоришь, что не мог отказаться. Сколько же они предложили тебе? Неужели Шотландию?
    — Сколько они заплатили, не важно. — Лоуренс подошел к нему вплотную. — Дело в том, что они пришли ко мне за час до того, как здесь появился ты. Они предполагали, что ты захочешь спрятаться у меня, и подготовились заранее. Как только ты переступил порог моего дома, ловушка захлопнулась. И я не мог этому помешать.
    . — Ты мог предупредить нас, когда мы пришли. Кристофер мог подать нам какой-нибудь знак, — с обманчивым спокойствием отозвался Криспин.
    — Как ты не понимаешь, что они все время следили за мной, как и за тобой. У меня не было возможности ничего сказать ни Кристоферу, ни Киту, ни кому бы то ни было еще. Когда мы разговаривали на лестничной площадке, за дверью находился стражник с пистолетом, который держал меня на мушке. Меня предупредили, что, если я подам тебе какой-нибудь знак, они станут стрелять.
    Криспин посмотрел на друга из-под прищуренных век и саркастически заметил:
    — Конечно, после всего того, что мы друг для друга сделали, я не вправе был ожидать, что ты станешь рисковать жизнью ради меня.
    — Дело не во мне, болван. Они сказали, что станут стрелять в Софи.
    Криспин на мгновение замер, и Лоуренс представил себе, какую ужасную сцену рисует он в своем воображении. Но задерживаться на ней не было ни смысла, ни времени.
    — Нужно переодеться, — заявил Лоуренс, вторгаясь в ход мыслей друга.
    — Переодеться?
    — Нам придется изменить внешность, когда мы отправимся вызволять ее, — пояснил Лоуренс и поспешил добавить: — Если, конечно, ты возьмешь меня в помощники. Они не должны узнать людей, освободивших Софи. Прежде всего потому, что ни ты, ни я не хотим, чтобы они и на этот раз догадались, где ее искать.
    — Да, это верно, — согласился Криспин.
    Настольные часы в кабинете Лоуренса пробили двенадцать раз, когда с заднего двора Пикеринг-Холла выехали двое бородатых матросов, которые держались верхом на лошадях слишком непринужденно для морских волков. Не размышляя об этом, они пришпорили коней и галопом помчались к Ньюгейту.

Глава 10

    — Но Софи Чампьон не преступница, — возразила маленькая розовощекая дама. — Она никогда не была в тюрьме, потому что не совершала ничего противозаконного. Спроси у нее сама, Хелена.
    Первая кивнула своей розовощекой подруге и обратилась к Софи:
    — Что вы можете сказать по этому поводу, мисс Чампьон?
    Какое-то время Софи лишь недоуменно моргала. Она была так огорошена запиской Октавии, что не обратила внимания на то, что ее перевели в другую камеру, где помещались еще шесть женщин. Теперь они обступили ее и пристально разглядывали, ожидая ответа.
    — Я не знаю, — вымолвила наконец Софи. — Я не сделала ничего дурного, клянусь. Но кто-то пытается представить дело так, будто я убила человека, а я не могу помешать ему.
    — Почему? — спросила Хелена, которая, очевидно, была здесь главной. — Всем известно, что вы можете перехитрить десяток мужчин. Почему же вы позволяете так обращаться с собой? Почему вы не хотите побить противника его же оружие, как тогда, когда сэр Аргил пытался соблазнить вас, в результате чего оказался в одной постели с дикобразом и потом целый месяц не мог ходить?
    — Или как тогда, когда вы спасли похищенную злодеями Эмми Баттерич, пометив монеты для выкупа пудрой и узнав таким образом, в чьих руках они оказались и где искать несчастную? — добавила розовощекая дама.
    — Или как тогда, когда вы дали милашке Легации Рот приданое, чтобы она смогла выйти замуж за красавчика Эдгара Гордона, несмотря на то что ее отец проиграл все фамильное состояние и пустил дочь по миру? — вмешалась женщина с красивым грудным голосом.
    — Я слышала, что они ждут первенца, — сообщила розовощекая дама Софи. — Разве это не восхитительно?
    Софи кивнула, потрясенная услышанным. Она и не предполагала, что кто-то за пределами «Курятника» — не считая близких подруг — так осведомлен о ее жизни. А женщины продолжали, перебивая друг друга, вспоминать факты ее биографии: как спасла юную девушку, которую собирались продать ее братья; то, что она подарила бедной крестьянке лошадь, чтобы та могла вспахать поле и этим спасти хозяйство, которое ее пьющий муж привел в полный упадок. Тюремная камера стала похожа на вольер с щебечущими птичками, поскольку каждая женщина спешила рассказать историю о том, как Софи Чампьон помогла ее другу, родственнику, соседу. Вдруг ржавые дверные петли заскрипели, и в камеру вошли двое стражников, оба высокие, в черных полумасках, какие носят помощники палача.
    — Софи Чампьон! — загремел один из них, и женщины разом замолчали. — Софи Чампьон, сделайте шаг вперед.
    — Я Софи Чампьон, — тряхнув головой, заявила Хелена, прежде чем Софи успела опомниться.
    — Нет, — ответила она, благодарно улыбнувшись Хелене, а затем с достоинством обратилась к стражникам: — Софи Чампьон — это я.
    — Которая из них? — спросил один из стражников у своего спутника, и тот молча указал на Софи.
    Первый решительно двинулся к ней, но путь ему преградила живая стена возмущенных дам.
    — Что вам нужно? Что вы собираетесь с ней сделать? — встала на ее защиту Хелена.
    — Бросьте ревновать, красотки, — нагло усмехнулся стражник, поглаживая себя между ног. — Вам всем хватит. Только сперва мы выведем отсюда мисс Чампьон.
    — Она никуда с вами не пойдет. Она останется здесь, — заявила розовощекая дама.
    — Как тебе это нравится? — обратился стражник к приятелю. — Они хотят на это посмотреть. Жаль, что мы не можем сделать им такое одолжение. — С этими словами он подошел совсем близко к женщинам. — А теперь я сосчитаю до трех, и вы уберетесь с дороги, старые ведьмы.
    — Не беспокойтесь, леди, — сказала Софи, выходя вперед. — Сомневаюсь, что этот неотесанный пень умеет считать больше чем до двух.
    — Ты не говорил, что она из остроумных, — продолжал первый стражник. — Я никогда таких особенно не жаловал.
    — Давай заканчивать с этим, — впервые подал голос тот. — Чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.
    Софи не могла разглядеть лица под черной полумаской, но при звуке этого голоса кровь застыла у нее в жилах. Неужели он смог найти ее? Скорее всего это ее собственное воображение играет с ней злые шутки. Но голос так похож на тот, который мучил ее в ночных кошмарах. У Софи вдруг засосало под ложечкой, виски заломило, а горло сдавил не могущий вырваться наружу отчаянный крик. Она задыхалась, в глазах у нее потемнело, мысли спутались.
    Софи не помнила, что случилось потом. Она пыталась кричать, драться и царапаться, но тщетно. Он добрался до нее, как и обещал, несмотря на все ее нечеловеческие усилия воспрепятствовать этому. Такова была ее последняя отчетливая мысль, когда она услышала его голос, и первая, когда несколько часов спустя она очнулась в чужой постели обнаженная и изнывающая от боли.
    Софи разбудили чьи-то шаги по мраморному полу. Судя по приглушенному звуку, ходили не в комнате, а за ее пределами, но Софи все же боялась открыть глаза. Такого страха она не испытывала никогда в жизни. Она понимала, что ее спасение в том, чтобы как можно скорее бежать от этого человека. Но силы оставили ее, она не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть полной грудью.
    Софи заставила себя открыть глаза и осмотреться в своей новой темнице, но вдруг услышала, что шаги за дверью стихли и кто-то вошел в комнату. Когда человек подошел к кровати, Софи уже успела перевернуться на бок и притвориться спящей.
    — Я знаю, что вы не спите, — раздался знакомый голос. — Я догадался по вашему дыханию. Вы и вправду великая притворщица.
    Софи открыла глаза и убедилась, что слух не подвел ее. Голос принадлежал графу Сандалу. Облегчение и радость при мысли, что он рисковал жизнью, чтобы спасти ее, заставили ее сердце забиться чаще. Однако эти положительные эмоции вскоре уступили место смущению, а затем и злости.
    — Мерзавец! — возмущенно отрезала она и натянула на себя бордовое покрывало.
    Криспин, скрыв радость по поводу того, что Софи пребывает в полном здравии и в своем обычном расположении духа, укоризненно покачал головой:
    — Я надеялся, что вы пробудитесь с более оригинальной фразой. Например, «жалкий слизняк».
    — Где он? — пропустив мимо ушей его остроумную реплику, резко спросила Софи.
    — Эта уже немного лучше, — смиренно отозвался Криспин.
    — Черт побери, отвечайте! Где он?
    — Кто?
    — Ваш хозяин. Или сообщник. Я не знаю, кем он вам приходится. Где тот человек, который притащил меня сюда из тюрьмы?
    — Это был я, — ткнув себя пальцем в грудь, ответил Криспин, присаживаясь на край кровати. — Хотя, по-моему, слово «притащил» не вполне уместно. Скорее, я принес вас на руках.
    — Вы лжете, — заявила она.
    — Можете спросить у любой из тех женщин, которых мы освободили вместе с вами, — предложил Криспин, стараясь не поддаться странному чувству, охватившему его. — Хелена все еще в «Курятнике», и я могу в любой момент послать за ней, если вы по-прежнему считаете меня лжецом.
    — Вы хотите, чтобы я поверила в то, что вы освободили меня и всех этих женщин в одиночку? — спросила Софи, проигнорировав его предложение.
    — Нет, со мной был Лоуренс.
    — Лоуренс? — переспросила Софи со смешанным чувством недоверия и ненависти. — Значит, вы с Лоуренсом переоделись в подручных палача и…
    — Нет, то были другие люди, — перебил ее Криспин. — Мы были одеты матросами.
    — А кто тогда были те, другие?
    — По правде говоря, мы не стали дожидаться, пока они придут в себя, чтобы выяснить их личность, — удивился такой настойчивости Криспин, — но могу сказать только, что один был лысым под колпаком, у другого была пышная темно-каштановая шевелюра.
    — Это точно? Темно-каштановая?
    — А почему вас так это интересует? Вы кого-то ждали? — Криспин несколько растерялся. — Обещаю в следующий раз обращать больше внимания на тех, с кем мне придется расправляться, освобождая вас из тюрьмы.
    — Следующего раза не будет, — решительно заявила Софи.
    — Почему вы так в этом уверены?
    — Потому что я не повторю своей ошибки и не доверюсь больше ни вам, ни вашим друзьям, лорд Сандал. Вы находите это забавным? Завлечь женщину в свои сети, отправить ее в тюрьму, а затем устроить маскарад и освободить ее?
    Криспину было неприятно это слышать, но он готов был понять причину ее гнева. Даже не зная, что ей пришлось пережить ночью в тюремной камере, он пришел в ярость, когда ему стало известно о ее аресте.
    — У Лоуренса не было другого выхода, — объяснил он. — Королевские гвардейцы прибыли к нему за час до нашего прихода. Они догадались, что мы станем искать убежище у него. Переступив порог Пикеринг-Холла, мы оказались в ловушке. Они пригрозили убить вас, если Лоуренс попытается предупредить нас об опасности.
    Софи засомневалась. Человек из ее кошмаров не был ни лысым, ни темноволосым. Возможно, голос одного из подручных палача показался ей знакомым, потому что она часто слышала его во сне. Хотя все же вряд ли. Поэтому она решила настаивать на своем недоверии.
    — Вы с вашими сообщниками придумали очень интересную историю. Полагаю, вы считаете, что я должна быть вам благодарна. Как кстати вы оказались рядом, чтобы снова спасти меня! Но не рассчитывайте на то, что я попадусь на эту удочку во второй раз.
    — Мисс Чампьон, даю вам слово, что никто ничего не придумывал.
    — А почему я должна вам верить? — запальчиво спросила она.
    — Потому что это правда, — просто ответил Криспин. «Потому что я вскипел от ярости, увидев вас в тюремной камере, — продолжал он мысленно. — Потому что я восхищался тем, как мужественно вы сопротивлялись стражникам. Потому что вы не хотели, чтобы я вас спасал, а мне хотелось быть вам нужным. Потому что я…» — Я понимаю, что вы огорчены, — сказал он, отгоняя докучливые мысли. — Но теперь вы в безопасности.
    — Вы ничего не понимаете! — набросилась на него Софи. Как передать тот ужас, который ей пришлось пережить? Как он может ощутить то состояние, в которое ее повергает этот голос? Как передать чувство пустоты, охватывающее ее при мысли, что он ее предал? — Что вы можете понять? Вы, кто изматывает мне душу, кто играет со мной, сначала спасая, а потом выдав констеблям. Что вы понимаете? — кричала она, стуча кулаками по кровати. — Почему вы помогаете мне, а потом ввергаете в новые неприятности?
    Черт побери, до чего она упряма.
    И красива.
    И опасна.
    — В мои намерения входит только первое. А неприятности — это по вашей части, — ответил он холодно.
    — Вот как? — Софи выпрямилась и прямо взглянула ему в лицо. — По-вашему, это я предложила поехать в дом Лоуренса? — К ее досаде, отвратительный червяк даже не дрогнул.
    — Нет, — сказал Криспин, снова напоминая себе, что ей не следует доверять. Нельзя также ею восхищаться. И уж совсем недопустимым было возникшее вдруг у него желание бросить ее на кровать и овладеть ею. — Но если бы я не вмешался, вас арестовали бы гораздо раньше.
    — Может быть, — насмешливо согласилась Софи. — А может быть, вообще не арестовали бы. В любом случае я не намерена больше попадать к ним в руки. Скажите, где моя одежда? Я хочу уйти отсюда.
    — Нам пришлось выбросить вашу одежду. Во-первых, в ней успели завестись вши. А во-вторых, она ужасно выглядела.
    — Интересно, как выглядели бы вы, проведя ночь в тюрьме? — Софи ткнула Криспина пальцем в грудь.
    — Не знаю, — ответил он, поймав ее палец. — Я никогда не оказывался в тюрьме.
    — А следовало бы. — Она придвинулась ближе. — Это трусость и подлость — отправлять меня туда, где вы сами никогда не были.
    Криспин прилагал огромные усилия, чтобы сохранять спокойствие и отчужденность при такой близости их друг от друга.
    — Ваша логика не устает поражать меня. Я не отправлял вас в тюрьму, мисс Чампьон, я освободил вас оттуда. Причем рискуя своей жизнью и репутацией.
    Последнее его слово вызвало усмешку на ее лице, при этом Софи придвинулась к нему еще ближе, так что он ощущал ее дыхание на своей щеке.
    — И что же послужило причиной такой жертвы? Вам захотелось еще раз увидеть меня обнаженной?
    Ее голос возбуждал Криспина, и он резко отстранился от нее, отпустив ее палец.
    — Заверяю вас, мисс Чампьон, мысль о вашем обнаженном теле никогда не приходила мне в голову.
    Софи не заметила, каким напряженным был его тон, когда он отвечал ей. Она ощутила лишь острую боль в сердце от его слов, которая еще усилилась, когда он поспешно отстранился. Пока они сидели рядом, она не отдавала себе отчета в их близости, но теперь, когда он отодвинулся, почувствовала его отсутствие.
    — Хорошо, — с усилием кивнула она и поднялась с кровати, прихватив с собой покрывало. — Я очень рада. А вы, я полагаю, будете рады, если мое обнаженное тело, мысль о котором не приходила вам в голову, покинет эту комнату. Обещаю вам, что вы никогда больше не увидите меня. Мне не нужна ваша помощь, я ее не хочу. И я больше не стану сидеть сложа руки и ждать, пока за мной снова придут констебли. — Закончив свою высокопарную речь, Софи прошла через библиотеку и скрылась за первой же обнаруженной ею дверью, захлопнув ее за собой.
    Криспин даже не попытался догнать ее. И не потому, что скрыться от правосудия в голом виде, завернувшись в покрывало, достаточно трудно и в конце концов она поймет, что идти ей некуда. А просто потому, что ему вдруг стала безразлична ее судьба. Эта лживая женщина представляет угрозу для его рассудка, поэтому будет лучше, если она исчезнет из его жизни навсегда.
    И еще потому, что она без разрешения ворвалась в его туалетную комнату.
    Софи мысленно осыпала Криспина ругательствами, стремительно шагая из угла в угол по маленькой комнатке. Мерзавец, скотина, ублюдок, слизняк. Она была зла на Криспина за то, что по его вине оказалась в таком жалком положении, и на саму себя за то, что у нее не хватило ума этого избежать. Стоило разыгрывать такой драматический уход, чтобы в итоге оказаться запертой в туалетной комнате! Впрочем, комната была достаточно уютной — стульчак обит бархатом, серебряная ночная ваза в углу, душистые травы на полу, картины на стенах. И все же это была туалетная комната, и запах здесь стоял соответствующий. И единственный способ выбраться отсюда — это вернуться обратно и пройти через библиотеку, встретившись взглядом с ее злорадствующим хозяином.
    Софи живо представила себе, как Криспин ожидает ее появления, чтобы с глумливой усмешкой остроумно заметить, что только что получил красноречивое подтверждение тому, как она умеет выпутываться из неприятностей, не прибегая к его помощи. Он станет издеваться над ней до тех пор, пока не явятся констебли — тогда он изобразит изумление — и, надев на нее наручники, не уведут ее. Софи изо всех сил пнула ногой ночную вазу, жалея, что это не голова Криспина. Или ее собственная. К чему ей голова, которая отказывается соображать! Женщины в тюрьме были правы, говоря, что Софи Чампьон никогда не оказалась бы в таком положении. Софи Чампьон повела бы себя разумнее.
    А что значит разумнее? Это значит, что она не позволила бы снова арестовать себя только лишь из боязни насмешек отвратительного негодяя.
    Софи плотнее завернулась в покрывало и решительно двинулась к двери, чтобы выйти, однако дверь оказалась распахнутой.
    — Можно войти? — спросил Криспин с порога. Софи не сразу нашлась что ответить, потому что Криспин вовсе не был похож на отвратительного негодяя. Он снял камзол и остался в бриджах и тонкой сорочке. В этой домашней одежде его плечи казались еще шире, а ноги еще стройнее.
    — Как вам угодно, — отозвалась она наконец.
    — Я пришел сообщить, что ваша ванна готова, мисс Чампьон, — сказал Криспин, погасив невольно вспыхнувшие в глазах искорки.
    Софи поймала себя на том, что ей ужасно хочется прикоснуться к золотистым волосам, виднеющимся в глубоком вырезе его сорочки. Это отвлекло ее, и она не сразу поняла смысл его слов. Когда же они дошли до ее сознания, она, запинаясь, вымолвила:
    — Мне не нужна ванна. Кроме того, я ухожу.
    — И все же я посоветовал бы вам принять ванну. Она освежит вас, вы почувствуете себя лучше и сможете спокойно поразмыслить о том, как быть дальше. Уверяю вас, вы получите большое удовольствие.
    Последнюю фразу Криспин произнес таким вкрадчивым, соблазняющим тоном, что моментально сломил оборону Софи. Он вошел в комнатку, наполнив ее своим присутствием, запахом и ощущением двусмысленности своих слов. «Уверяю вас, вы получите большое удовольствие». Эта фраза продолжала звучать в ушах Софи, но теперь вместо ощущения неловкости ее будоражило вполне откровенное желание — желание попробовать на вкус его губы. Желание почувствовать его пальцы, ласкающие ее грудь, живот, бедра, ягодицы. Желание оказаться в его объятиях, прижаться к его жаркому, гибкому телу, услышать свое имя, слетающее с его губ. Внутренний голос кричал, что желания эти порочны. Желания развратной женщины.
    — Я не могу, — твердо сказала она, холодея от отвращения к самой себе. — Я не могу принимать ванну вместе с вами.
    — Со мной? Разумеется, нет. Вам нечего бояться. Я и пальцем не прикоснусь к вам, мисс Чампьон, — пожал плечами Криспин, неправильно истолковав натянутость ее тона.
    Его слова причинили ей боль. Софи не догадывалась, что Криспин лишь повторяет вслух клятву, которую дал сам себе, пока она спала: не прикасаться к ней и не подходить ближе, чем это необходимо. Он убедил себя в том, что спас ее из тюрьмы, чтобы получить от нее информацию. А для этого нужны ясная голова, не замутненное ненужными мыслями сознание. Вот почему следует держаться от нее на безопасном расстоянии.
    В ее отсутствие эта идея казалась ему здравой, но когда Софи была рядом, и особенно в тот момент, когда она, выходя из туалетной комнаты, едва не коснулась его плечом, Криспин уже не был так в этом уверен.
    — Если я правильно понял, вы согласны принять ванну? — заключил он, выходя следом за ней.
    — Да, — натянуто ответила Софи, стараясь подчеркнуть сохранявшуюся между ними дистанцию. Она докажет ему, самой себе, преследующему ее голосу и всему миру, что вовсе не безнравственна. — Но только для того, чтобы потом скрыться.
    — Хорошо. Идите следом за мной. — Криспин провел ее через спальню, отодвинул щеколду на огромном витраже, образующем ближайшую к кровати стену, и жестом предложил войти внутрь. Они вместе прошли по великолепно подстриженному газону висячего сада, который занимал весь второй этаж дома, потом по мощеной дорожке, ведущей из спальни и теряющейся в густых зарослях цветущей лаванды. Изумрудная листва была густо осыпана фиолетовыми цветами, наполнявшими воздух чарующим ароматом.
    Криспин пропустил Софи вперед, и она, завернув за живую изгородь, онемела.
    Все в этом саду было необычно, восхитительно и экзотично, но то, что предстало в этот миг взору Софи, просто потрясло ее. Она оказалась на берегу маленького пруда с прозрачной голубой водой, под которой поднимались клубы пара. Голова кружилась от смеси утонченных цветочных запахов — роз, львиного зева, гардений, флердоранжа и душистого горошка. Статуя богини Венеры словно парила в воздухе на противоположном берегу пруда, серебристые водяные струи мелодично низвергались с ее пьедестала, белый мрамор статуи приобретал пурпурно-розовый оттенок в густеющих сумерках.
    Софи смотрела на фонтан как зачарованная. Влажный туман окутал ее, приглашая раствориться в неге, но она не могла шевельнуться. Отвращение к себе без остатка растворилось в окружении этой красоты, и Софи погрузилась в состояние блаженной истомы и немого восхищения.
    — Что-нибудь не так, мисс Чампьон? — после продолжительного молчания спросил Криспин.
    Его голос был холодным и резким, как удар кинжала. Он нарушил тишину и благолепие, разом напомнив Софи, где она находится и кто она есть. Она покачала головой и отвернулась от Криспина.
    — Нет, — ответила она поспешно, но, не владея собой, тут же добавила: — Вернее, да. — Она снова повернулась к нему и решительно взглянула в глаза. — И вообще, что в моем положении «так»? Я здесь в заточении, меня обвиняют в убийстве, я бегу от королевского правосудия… — «Я пленница порочных желаний», — подумала она, но вслух сказала: — Я пленница человека, который меня ненавидит безо всякой…
    — С чего вы взяли, что я вас ненавижу? — Глубокая морщина прорезала лоб Криспина.
    — Вы даже не пытаетесь скрыть это, милорд.
    — Это верно, — кивнул Криспин. — Продолжайте.
    — Зачем? — Софи была раздосадована его бессердечностью и тем, что по щекам у нее текли слезы. Она была смущена и чувствовала себя глубоко несчастной. Она ненавидела Криспина за то, что он привел ее в это райское место и заставил расплакаться, она ненавидела себя за то, что снова попала в его ловушку. Она говорила, не слыша себя, ей казалось, что слова не слетают с ее губ, а доносятся откуда-то со стороны. — Зачем продолжать? Чтобы дать вам новый повод для насмешек? Чтобы вы в очередной раз могли убедиться в том, какая я дура? Чтобы стали презрительно рассматривать меня бесстрастными глазами? Чтобы снова дали мне понять, что я нежеланна? — Софи дрожала, и вместе с жестокими словами поток горечи изливался из ее души. — Чтобы показать вам, что вы заставили меня воспылать страстью, мучиться от желания отдаться вам и проснуться на рассвете в ваших объятиях? Чтобы потом вы стали говорить, какая я порочная и грязная…
    Криспин шагнул к ней, обнял и заставил замолчать, крепко прижав губы к ее губам.

Глава 11

    Позже Криспин старался убедить себя, что сделал это лишь из стремления завоевать ее доверие, расположить к себе и вызвать на откровенность, чтобы получить ответы на свои вопросы. Позже он говорил себе, что действовал так, повинуясь профессиональному инстинкту, чтобы ускорить свое расследование. Но в тот момент он думал только о своем желании, которое всецело завладело им; о необходимости остановить поток ее горьких слов, стереть их следы с ее губ, избавить ее от боли, страха и стыда, которые слышались в ее голосе, защитить ее. Для него существовало лишь желание целовать, трогать, ласкать, любить эту женщину, познать ее близость.
    Софи забыла себя в этом поцелуе. Казалось, будто искра обожгла ей губы, превратив в пепел ее страсть к самобичеванию, ненависть к себе, остатки прошлого и воспламенив кровь в жилах. Голос, звучавший в ее мозгу, смолк, вытесненный странными ощущениями, жаром, который распространился по всему телу.
    Софи прижалась к Криспину, сосками сквозь покрывало ощущая его тепло. Ее губы раскрылись навстречу ему, она чувствовала, как его язык нежно щекочет ей небо, разжигая пламень желания. Ей хотелось, чтобы он прикоснулся к ней, и, словно прочитав ее мысли, он медленно провел ладонями по гладкому шелку покрывала и остановился на груди, нащупав большими пальцами соски. Он ласково трогал их, отчего по ее груди волнами растекалось блаженное томление. Софи тихо застонала от наслаждения, поразившись тому, как его прикосновение отозвалось во всем ее теле.
    Не отрываясь от губ Криспина, она сбросила с себя покрывало и оказалась перед ним полностью нагой.
    Криспин не в силах был остановиться. Желание обладать Софи стало почти мучительным, когда она приникла к нему обнаженной грудью. Он проводил кончиком языка по контуру ее губ, одновременно лаская безупречные полусферы ее груди, изысканный изгиб талии, упиваясь атласной шелковистостью ее кожи. Ему казалось, что еще никогда он не касался такой мягкой и в то же время упругой женской плоти. Его мужскому естеству стало тесно в бриджах, оно напряглось и рвалось на свободу, с каждой секундой все больше твердея, особенно после того, как Софи провела ладонью по его груди и положила руку ему на живот.
    Она была взволнована ранее не изведанным ощущением, тем, как выпуклость в его бриджах отвечала на ее прикосновения. Значит, ему нравится, когда она его трогает. Его возбуждение передавалось ей, удесятеряя сладостное томление в чреве. Криспин, угадав ее желание, стал ласкать ей ягодицы, постепенно охватывая бедра и устремляясь к их внутренней поверхности.
    Криспин провел пальцами по контуру треугольника рыжеватых мягких волос, а затем его пальцы скользнули между ее ног, в горячую и влажную ложбинку, где притаилась маленькая жемчужина плоти, разбухшая от его прикосновения.
    В этот момент Софи вздрогнула и тихо вскрикнула. Криспин внимательно посмотрел на нее.
    — Что-нибудь не так? — спросил он с искренней озабоченностью, но не отнимая руки.
    Софи не могла ответить. То, что он трогал ее там, то, как смотрел при этом на нее, лишило ее дара речи.
    — Нет, — с трудом прошептала она. — Просто никто… — Ее шепот оборвался.
    — Ты хочешь, чтобы я остановился? — Криспин пытался встретиться с ней взглядом.
    — Нет, пожалуйста, — с чувством ответила Софи. — Нет, милорд, прошу вас. — Она не отдавала себе отчета в том, что говорит, и только хотела, чтобы он не останавливался, а, напротив, ласкал ее еще более страстно, чтобы избавить от мучительного напряжения, от которого ее тело готово было разорваться на части. Она не переставала удивляться, насколько умелы и неспешны его пальцы: большой прочно утвердился на клиторе, а средний плавно скользил между ног.
    В тот миг, когда Софи подумала, что ничего прекраснее, чем такие ласки, быть не может, Криспин стал настойчивее. Теперь все пять пальцев его левой руки принимали участие в игре: он то потирал клитор подушечкой большого пальца, то слегка сдавливал его указательным и средним пальцами. Он прижимался к ней членом, тем самым усиливая напряжение в ее чреве и приближая развязку. Видя, что она близка к оргазму, он стал покрывать жаркими поцелуями ее шею, грудь, живот, постепенно опускаясь ниже, и, наконец, его голова оказалась у нее между ног. Он потерся щекой о мягкие, ароматные кудряшки и обхватил горячими губами заветную жемчужину.
    Софи показалось, что настал ее смертный час. Ничто на свете не могло заставить ее испытать такие чувства, только нереальностью происходящего можно было объяснить такое смешение жары и холода, истомы и напряжения, которые наполняли каждую клеточку ее тела. Его язык, нежный и вместе с тем настойчивый, пришел на смену губам. Он раздвигал пальцами влажные лепестки ее цветка, чтобы беспрепятственно добраться до самой сердцевины. И вдруг она почувствовала, как его палец проникает все глубже и глубже внутрь ее.
    Палец Криспина то погружался, то снова выходил на поверхность, затрагивая самые чувствительные места ее влагалища. Он сильнее раздвинул ей ноги, и когда она посмотрела вниз, то увидела розовый кончик его языка, ласкающего клитор — медленно, быстрее, легко, настойчиво.
    Смотреть на то, как он доставлял ей наслаждение, было еще мучительнее, чем чувствовать на себе и в себе его прикосновения, и у Софи закружилась голова, как будто она балансировала на краю пропасти или как будто ее медленно доводили до сумасшествия. Вместо того чтобы погасить пламя в ее чреве, Криспин раздувал его, и оно становилось неуправляемым. Всякий раз, когда она замирала в ожидании вулканического извержения, Криспин прекращал ласкать ее, ко не оставлял совсем, обдавая ее жарким дыханием, но ничего не предпринимая. И только когда Криспин решал, что она перестает кипеть, он возобновлял ласки, начиная с малого и кончая неистовством. Он словно дразнил ее, доводя до беспамятства и вынуждая изнывать от желания.
    — Пожалуйста, Криспин. Прошу тебя, сделай что-нибудь, — стонала Софи, сильнее прижимаясь к нему, умоляя и настаивая. Она понимала, что проиграла этот поединок, полностью утратив контроль над собой, а он упрямо продолжал свою игру.
    Софи почти в беспамятстве бормотала какие-то слова, тем более что в следующий момент Криспин приник губами к отверстию и стал жадно слизывать пахучую влагу.
    Она почувствовала, что колени ее подгибаются, огненный шар, давно пульсирующий в ее чреве, вдруг разорвался на ослепительно белые пламенные полосы, которые окружили ее, завертели в гигантской воронке, обожгли грудь, лодыжки, бедра и губы. Она словно распалась на части, но в следующий миг все ее ощущения сосредоточились где-то в глубине чрева и вдруг разом вылились наружу.
    Софи отталкивала Криспина от себя и одновременно притягивала его, пыталась вывернуться из его рук и крепче прижималась к ним. Она тихо застонала, потом ее стон превратился в конвульсивный, истеричный хохот, с которым она упала на землю, не чувствуя своих ног.
    Криспин лег рядом и обнял ее. То, как Софи отвечала на его ласки, и более всего ее смех явились для него полной неожиданностью. Его переполняло чувство радости и гордости, неведомое ему прежде. И это не говоря о возбуждении, которое стало мучительным, когда Софи, немного придя в себя, прильнула к нему и стала ласково гладить его по шее и груди.
    — Спасибо, — прошептала она. — Это было великолепно.
    — Да, — признал Криспин. — А теперь пора принимать ванну.
    — М-м, — отозвалась Софи, подкрадываясь к его животу. Она нащупала завязки бриджей и стала неумело с ними возиться, стараясь развязать. Теперь настала его очередь стонать от изнеможения, потому что Софи то и дело касалась его возбужденного члена. Наконец она проникла внутрь, взяла в руку его член и легонько сдавила.
    — Что ты делаешь? — стиснув зубы, спросил он.
    — Я тоже хочу доставить тебе удовольствие. — Софи ощупывала его орган, словно изучая его строение. — Я хочу ласкать тебя так, как ты ласкал меня.
    Ее руки возносили его ввысь. Без крыльев, без какой-либо поддержки он парил над неизведанной землей, таящей в себе бесчисленные опасности. Криспин знал, что эта женщина обладает над ним магической властью и может его уничтожить. Он не был готов подчиниться тому влиянию, которое она на него оказывала, тем более что оно простиралось далеко за пределы физического влечения. Он собрал остатки своей воли и остановил ее.
    — Что случилось? — тревожно спросила она.
    — Вы забыли про ванну, — сухо ответил он.
    — Но… — хотела возразить она, но Криспин перебил ее.
    — Сначала ванна. А потом… — Он неопределенно махнул рукой, словно прощался с непознанной землей, минуту назад манившей его своими тайнами. — Потом посмотрим.
    Не дожидаясь протеста с ее стороны, Криспин поднялся и взял ее на руки. Он отнес ее к пруду и осторожно поставил на землю.
    — Примите ванну.
    — Я сделала что-то не так? — Она печально опустила голову и опять услышала коварный внутренний голос, о существовании которого Криспин заставил ее на время забыть. — Простите, лорд Сандал. Я не смогла остановиться. Мне пора идти.
    Криспин, в голове которого был сумбур, не сразу понял смысл ее слов.
    — Простить? Идти? — переспросил он. Нет, и речи быть не могло о том, чтобы она куда-нибудь ушла. По крайней мере до тех пор, пока не ответит на интересующие его вопросы.
    — Мне не следовало вести себя таким образом. Так… так распутно. — Она не смела поднять на него глаза.
    — Вы вовсе не распутны. Вы прекрасны. Понимаете? — сказал Криспин, взяв ее за подбородок и заглядывая в глаза.
    — Вы очень добры, говоря так, но я знаю, что вы думаете обо мне на самом деле.
    — Сомневаюсь, — отозвался он странным тоном, непонятным для Софи, в котором, однако, не было и тени отвращения. — Очень сомневаюсь, — повторил Криспин, понимая, что и сам не знает, как относится к ней. — Софи, в том, что произошло между нами, нет ничего неправильного или дурного. Может быть, вы думаете иначе?
    — Но вы оттолкнули меня. Я вызываю у вас отвращение.
    — Отвращение? Вы действительно так считаете? — Криспин не был уверен, что правильно понимает ее.
    Софи молча кивнула.
    Криспин подошел к ней совсем близко, взял ее руку и положил на член, который мгновенно вернулся в прежнее возбужденное состояние от одного только ее прикосновения.
    — Уверяю вас, что мои чувства к вам далеки от отвращения, — вымолвил он вкрадчивым, глухим голосом, от которого сердце Софи затрепетало. — Я всего лишь хотел предложить продолжить это в ванне.
    — Вы влезете туда вместе со мной?
    — Я вернусь через минуту. Полезайте сначала вы. — Невзирая на ее слабый протест, Криспин поцеловал ее в лоб и подтолкнул к краю. — Обещаю скоро вернуться.
    Софи спустилась в ванну и села на подводный выступ, который служил скамейкой, а Криспин вернулся в спальню. Ему нужно было все спокойно обдумать и организовать защиту, прежде чем продолжить осуществление своего плана. Без сомнения, женщины становятся более уступчивыми и охотнее отвечают на вопросы, находясь в состоянии влюбленности. Зная это, Криспин и предпринял попытку соблазнить Софи. Но ему вряд ли удастся задать ей какие-нибудь разумные вопросы, если он будет не в состоянии владеть собой. Он устало провел рукой по волосам. От обвинения в измене его отделяют всего шесть дней. Эти шесть дней он будет делить ложе с Софи. На это время она станет частью его жизни. В этой ситуации следует сохранять четкое понимание того, что важно, а что несущественно. А пока сейчас нужно зажечь в саду факелы, чтобы Софи не испугалась надвигающейся ночной темноты.
    Вернувшись, Криспин застал ее в живописной позе: одно плечо погружено в теплую воду, глаза закрыты, губы слегка прикрыты. Она была похожа на персонаж из античного мифа, на настоящую сирену или на одну из тех нимф, которые искушали богов, на мифическое создание, способное сбить с пути истинного самого стойкого и непреклонного мужчину. В свете факела, который Криспин зажег на берегу пруда, капли воды на ее локонах напоминали алмазные нити с вкраплением рубинов. Он сбросил халат, в который переоделся в спальне, опустился в воду рядом с Софи и осторожно поцеловал ее в губы.
    Она открыла глаза, посмотрела на него, но ничего не сказала. Поцелуй стал более жарким. Софи погладила Криспина по спине, изучая и запоминая рельеф его мускулов, ощущая, как они приходят в движение, когда он обнимает ее. Она провела по золотистой поросли на его груди, потом ее руки скользнули вниз и завладели его набухшим членом.
    Все его планы и даже зловещие слова «шесть дней» померкли перед этим прикосновением. Воля его была парализована; он стонал, ощущая, как она массирует его член.
    — Возьми меня, Криспин, — выдохнула Софи ему в ухо. — Я хочу ощутить тебя внутри себя.
    Окончательно его сбили с толку даже не ее слова, а то, как она произнесла его имя. И еще, конечно, близость ее тела. Криспин задыхался от напряжения. Он схватил ее руку, поднес к губам и поцеловал.
    — Ты уверена? — Он решил проявить осторожность.
    — Я знаю, чего хочу, — без тени колебания ответила Софи. — Я хочу тебя.
    Криспин поднял ее на руки и посадил к себе на колени так что ее атласные бедра обвили его талию, лишая Криспина остатков самообладания. Он напоминал себе о необходимости действовать медленно, чтобы не причинить ей боль. Это было особенно трудно, потому что он желал ее с такой звериной необузданностью, с какой человеческая воля совладать не могла.
    Софи задохнулась от восторга, прикоснувшись к его возбужденному естеству. Криспин поймал ее блуждающий взгляд:
    — Ты уверена, что хочешь этого?
    Софи кивнула, будучи не в силах вымолвить ни слова, но отчетливо понимая, чего она хочет от него.
    — Абсолютно уверена? Это может быть сначала больно. Это может…
    — Я хочу ощутить тебя внутри себя, Криспин. Я никогда ничего так сильно не хотела, — вымолвила Софи, прижавшись к нему изо всех сил.
    Криспин задохнулся от восторга. Софи улыбалась ему и стонала то ли от боли, то ли от наслаждения. Она дарила ему свое тело, и Криспин был счастлив получить такой бесценный подарок.
    Софи не чувствовала боли, только огромное наслаждение оттого, что он проник в ее лоно.
    — Криспин, — стонала она, — это рай. Я хочу, чтобы это длилось вечно. — Она прижалась к нему грудью и поцеловала в губы.
    Криспин взял ее обеими руками за голову, притянул к себе и впился страстным поцелуем в губы, раздвигая их кончиком языка. Этот поцелуй стал последней каплей, переполнившей чашу. Софи прижалась к нему, и он услышал ее счастливый смех. Продолжая смеяться, она извивалась всем телом, чтобы продлить непередаваемое ощущение, пронзившее ее, и Криспин наконец был сполна вознагражден за свое терпение.
    Их тела все еще посылали друг другу пульсирующие сигналы, Криспин все еще был внутри ее, когда Софи перестала смеяться, поцеловала его в шею, затем в плечо и склонила голову ему на грудь.
    — Мы можем повторить это еще раз? Точно так же? — спросила она, отдышавшись.
    — Нет, — решительно ответил Криспин. Он испытывал странное чувство. С момента его последнего любовного похождения прошло не так много времени, чтобы он забыл, на что это похоже. Он знал, что обычно это не бывает похоже на пробуждение ото сна в прекрасном мире, наполненном фантастическим светом, запахами, цветом и вкусом, о существовании которых ты никогда раньше даже не подозревал. Обычно после этого не появляется ощущение, что ты вдруг оказался дома после долгого пути.
    — Нет? — переспросила Софи, оторвав голову от его груди и испуганно глядя на него, встревоженная его ответом и долгим молчанием.
    — Нет. Во всяком случае, не так, как было. — Он нежно поцеловал ее в лоб. — Существует еще много разных вещей, которые стоит попробовать.
    — Давай попробуем. Прямо сейчас.
    — У нас много времени впереди, — солгал он, ласково обнимая ее. — А теперь, tesoro, пора в постель.
    — Что ты сказал? Как ты назвал меня? — встрепенулась Софи, игравшая кудряшками на его груди.
    Это слово вырвалось у Криспина невольно, как если бы он говорил сам с собой.
    — Я сказал tesoro. Это означает «сокровище».
    — Tesoro, — повторяла Софи вслух, пока Криспин на руках нес ее в спальню и укладывал в огромную постель под шелковым покрывалом. Когда он лег рядом, она взяла его руку и положила себе между ног.
    — Спасибо, — тихо вымолвила она, благодарная за те восхитительные ощущения, которые он ей доставил. — Спасибо тебе за… — Не закончив фразы, Софи провалилась в глубокий сон.
    Криспин смотрел, как умиротворенно она спала, доверчиво свернувшись калачиком рядом с ним, любовался ее чертами, смягченными лунным светом, волосами, разметавшимися по подушке, восхитительной грудью, равномерно вздымающейся при каждом вдохе, и чувствовал себя обитателем рая.
    Облака только начинали розоветь, когда слуга бесшумно закрыл за собой дверь конюшни Сандал-Холла. Прижав к груди грязную тетрадку, он оглядел окна, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, и направился вниз по Стрэнду. Вскоре он остановился, потоптался на месте и, оглядевшись на пустынной улице, шмыгнул в соседнюю аллею.
    Старая нищенка, сидевшая на земле напротив Сандал-Холла, поднялась и последовала за ним. Она двигалась проворно и энергично и теперь выглядела моложе, чем казалась на первый взгляд. Вдруг она замерла на месте. Аллея была пуста. Слуга со своим тщательно составленным сообщением о том, что происходило минувшей ночью в висячем саду на втором этаже особняка лорда Сандала, бесследно исчез.

Глава 12

    — Уже пора?
    — Что пора?
    — Пора попробовать сделать то, что мы не успели ночью? Ты сказал, что еще многое осталось.
    — Так и есть, tesoro, но, я думаю, нам лучше подождать с этим, — ответил он, ласково гладя ее по волосам. — К чему спешить?
    — Хорошо. Разбуди меня, когда придет время, — пробормотала Софи и, устроившись поудобнее рядом с ним, снова заснула.
    Несколько минут Криспин любовался ею и наслаждался ощущением ее близости, совсем забыв о том предмете, который держал в руке. Он даже стал подумывать о том, что время у них действительно есть, но память о профессиональном долге вернула его с небес на землю. Осторожно перевернувшись на бок, чтобы не разбудить Софи, Криспин поднес странный предмет к глазам.
    На ощупь это был обычный камень, завернутый в бумагу. Но Криспина однажды уже пытались отравить ядовитой пылью — стоило ее вдохнуть, и уже через пять минут наступала смерть. Эта пыль была насыпана в складки письма, выглядевшего совершенно невинно. Кроме того, как-то раз он был едва не взорван бомбой, которая внешне напоминала обычный камень, но была напичкана порохом. Поэтому сейчас он разворачивал камень с величайшей осторожностью, однако, как выяснилось, напрасно. Камень оказался просто камнем, а лист бумаги — просто листом бумаги.
    Правда, необычным листом. Разгладив его на простыне, Криспин узнал источник, из которого исходила угроза. Сверху крупным типографским шрифтом было набрано: «Новости двора ее королевского величества», а внизу помельче: «Отпечатано Ричардом Тоттлом, эсквайром, по приказу ее величества». Содержание разобрать было невозможно, потому что поверх текста была криво нацарапана надпись:
    ВАША СВЕТЛОСТЬ НЕ ЛЕЗЬТИ НИ В СВАЕ ДЕЛО ИНАЧЕ ПОЖАЛЕИТИ.
    Криспин громко хмыкнул и разбудил Софи.
    — Теперь уже пора? — спросила она, не открывая глаз.
    — Нет, tesoro, еще нет. — Он поцеловал ее в лоб. — Но мне пора вставать.
    — Чтобы принести что-нибудь поесть? — Она открыла один глаз. — Как хорошо, что ты тоже проголодался. Я готова съесть две дюжины апельсиновых пирожных.
    Не успела она произнести эти слова, как раздался стук в дверь. Софи испуганно вздрогнула.
    — Не волнуйся, — успокоил ее Криспин. — Это наверняка Терстон. — Он встал с кровати, подошел к двери и приоткрыл ее настолько, чтобы можно было разговаривать.
    — Доброе утро, ваша светлость, — невозмутимо сказал Терстон, как будто привык разговаривать через щель в двери со своим хозяином, когда тот, совершенно голый и всклокоченный, с цветами лаванды в волосах, расхаживает по своей спальне. — Их сиятельства шлют вам приветствие и просят посетить их в самое ближайшее удобное для вас время. Я подумал, что вам следует знать об этом прежде, чем вы отправитесь по делам.
    Дверь приоткрылась еще немножко, слуга и господин обменялись несколькими фразами шепотом, после чего Криспин вернулся к Софи и поставил на покрывало серебряный поднос с завтраком. Софи тем временем с величайшим интересом изучала камень и записку.
    — Что это? — спросила она, взмахнув листком в воздухе.
    — Я бы сказал, что это шутка, — ответил Криспин, с аппетитом откусывая кусок бисквита и протягивая другой Софи.
    — Мне это шуткой вовсе не кажется, — сказала она с набитым ртом. — Записка оказалась здесь вместе с камнем?
    — Да, камень бросили в окно. Детский розыгрыш. Никто не станет посылать настоящую угрозу таким способом. Господи, да ты, похоже, не притворялась, что умираешь с голоду.
    Софи улыбнулась ему, приканчивая третий бисквит, но тут же снова нахмурилась:
    — И что ты собираешься предпринять?
    — Сначала отряхнуть бисквитные крошки с твоего рта, а потом забыть об этой глупой записке.
    — Я бы не стала относиться к ней так легкомысленно. — Софи нахмурилась еще больше. — Нельзя быть уверенным, что это шутка. По-моему, тебе следует прекратить свое расследование.
    Криспин, который пытался соорудить баррикаду между Софи и остатками завтрака, тающего на глазах, взглянул на нее и удивленно приподнял бровь:
    — Ты действительно хочешь посоветовать мне прекратить расследование?
    — Именно, — кивнула Софи, отодвигая подушку, которая таинственным образом возникла между ней и подносом с бисквитами.
    — Мисс Чампьон, — помрачнел вдруг Криспин, — я не ожидал от вас этого. Не думал, что вы станете применять тактику, достойную интриганки. — Он разочарованно покачал головой.
    Софи оставила попытки дотянуться до подноса, что требовало немалой гибкости и сноровки, чтобы не свалиться с кровати, и спросила:
    — Что вы имеете в виду?
    — Не трудитесь отрицать это. Без сомнения, вы рассчитывали выиграть спор, запугав меня.
    — Вы думаете, что это я подбросила вам записку? — воскликнула Софи. — Вы хотите обвинить меня в мошенничестве? В том, что я…
    Криспин улыбнулся, и она поняла, что он шутит. И снова отметила, как он красив. И опасен.
    — Вы… вы… — Она смешалась, подыскивая нужное слово.
    — Негодяй? — пришел ей на помощь Криспин.
    — Вонючий клоп, — предпочла Софи свой вариант. — Вы издеваетесь надо мной.
    — Это единственный способ спасти вас от обжорства. — С этими словами он отправил в рот последний бисквит с малиновой начинкой.
    Софи отвернулась от него, и не потому, что сожалела об утраченном лакомстве, а потому, что на подбородке Кристина осталась капля начинки, и Софи ощутила страстное желание слизнуть ее. Это заставило ее думать о поцелуе, о его ласках, о том, что произошло между ними ночью. А если разрешить себе эти мысли, то ни о чем другом уже думать будет нельзя. Ей же предстояло поразмыслить о многом.
    Едва Криспин успел доесть бисквит и вытереть с подбородка сладкую каплю, в чем Софи убедилась, взглянув на него украдкой, она обратилась к нему с вопросом:
    — Что Терстон имел в виду, когда говорил о том, что вы отправитесь по делам? — Она постаралась, чтобы вопрос прозвучал как можно более непринужденно.
    — Ничего особенного, — ответил Криспин, слизывая начинку с пальцев. — Просто сегодня мне нужно кое-что сделать.
    Его маневр почти удался. Софи была так поглощена этим зрелищем, представляя себе его губы на своих пальцах, что едва не пропустила мимо ушей крохотную паузу, предшествовавшую его ответу.
    — Лорд Сандал, — серьезно произнесла она, — я не предполагала, что вы прибегнете к такой коварной тактике. — Она отмахнулась от него, когда он попытался возразить. — И не трудитесь это отрицать. Без сомнения, вы пытаетесь выиграть спор при помощи откровенной лжи.
    — Вы правы, — сокрушенно вздохнул Криспин, закатив глаза. — Мои дела напрямую связаны с расследованием. Я разослал некоторым подписчикам Ричарда Тоттла письма, в которых сообщается, что я намерен купить его издательское дело и хочу обсудить с ними условия подписки, прежде чем принять окончательное решение.
    — Милорд, это великолепный план. — Софи воодушевилась. — Я давно подозревала, что с подписчиками не все ладно, а так мы сможем выяснить это наверняка.
    — Я выясню это наверняка. Вы со мной не пойдете.
    — Почему? Что может мне помешать? — сердито взглянула на него Софи.
    — Ордер на ваш арест, который есть у констеблей, и королевская премия в размере двухсот фунтов, назначенная за поимку вас как беглой преступницы, которую сможет получить любой горожанин, — невозмутимо ответил Криспин. — Не забывайте, что вы разыскиваетесь за побег из тюрьмы и что петля виселицы, можно сказать, болтается у вас на шее. На вашем месте я бы поостерегся показываться в публичных местах.
    Софи сощурилась и в крайнем раздражении сморщила нос, а Криспин порадовался, что ему удалось загнать ее в угол своими железными доводами. Он демонстративно не обращал на нее внимания, стряхивая крошки с покрывала. И если бы он не отвернулся, чтобы поставить поднос на столик возле кровати, то увидел бы коварную улыбку, осветившую вдруг ее лицо и не предвещавшую ничего хорошего. Криспин не был готов к тому, что за ней последовало, и едва не выронил поднос, когда услышал испанскую речь:
    — Дон Альфонсо, который, к счастью, оставил здесь свою одежду позапрошлой ночью, благодарит его светлость за заботу и уверяет, что останется никем не узнанным.
    — Нет. Абсолютно исключено, — решительно покачал головой Криспин, прежде чем повернулся к ней. Оказывается, он недооценивал ее.
    — Почему нет? Может быть, угроза моего ареста для вас всего лишь отговорка, при помощи которой вы надеетесь раскрыть убийство первым?
    — Ваш маскарадный костюм испорчен. — Криспин не мог допустить такого подстрекательства. — Вас узнает любой человек в пределах графства Кент.
    — В «Единороге» меня никто не узнал, — усмехнулась Софи.
    — Я узнал, — справедливо заметил Криспин.
    — Да, но вы на редкость проницательны. И кроме того, что вы теряете, если позволите мне пойти? Если меня арестуют, то отправят в тюрьму, и вы выиграете спор. Единственную причину вашего нежелания брать меня с собой я вижу в том, что вы признаете мое интеллектуальное превосходство и боитесь проиграть.
    В этот момент, глядя на обнаженную Софи, лежащую на кровати, он признавал за ней превосходство только лишь в умении досаждать окружающим. Однако его профессиональное чутье снова дало о себе знать: если он позволит ей принять участие в расследовании, то лишь укрепит доверие, которое он надеялся вызвать к себе, и тогда он сможет рассчитывать на искренность в ответах на свои вопросы. Не говоря уже о том, что у него появится возможность полюбоваться ее стройными ногами в бриджах.
    — Хорошо, мисс Чампьон, пусть будет по-вашему. Дон Альфонсо может присутствовать на этой встрече. Но только при двух условиях. — Софи бросила на него скептический взгляд, но Криспина это не смутило. — Во-первых, вы будете сидеть тихо и молча. И во-вторых, я сам подберу для вас усы.
    Через четыре часа Криспин Фоскари, граф Сандал, и его секретарь-испанец дон Альфонсо заканчивали беседу с предпоследним подписчиком. Им удалось выяснить несколько любопытных вещей. Например, что сэр Ичибальд Рифф считает единственно приемлемой темой для беседы-достоинства своей новой жены, которая на сорок шесть лет младше его и любит болтать, как неугомонная сойка; что леди Элери шагу не может ступить без своей любимой собачонки, терьера Карлайла, и без своего послушного племянника Гордона; что Карлайл равнодушен к воронам, а Гордон неравнодушен к деньгам своей тетушки и поэтому считает, что тратить их на «писанину Ричарда Тоттла» — величайшая глупость; а также то, что герцог Гроут неравнодушен к французскому бренди Криспина. Софи, исполняя обязанности секретаря, тщательно записывала все до мелочей и, кроме того, делала наблюдения, не имеющие отношения к издательскому делу Ричарда Тоттла. Все трое опрошенных утверждали, что подписались на издание Ричарда Тоттла потому, что хотели быть в курсе дел королевы Элизабет, причем сэр Ичибальд случайно проговорился, что сделал это по настоянию жены, которая стремилась стать образованнее. «А я между тем женился на ней вовсе не ради ее мозгов», — хитро подмигнул он, и Криспину пришлось громко рассмеяться, чтобы заглушить ворчание Софи.
    Беседы проходили в библиотеке Криспина, здесь же они с Софи ожидали последнего визитера. Никто из подписчиков не бросил в сторону Софи подозрительного взгляда, о чем она считала своим долгом сообщать Криспину всякий раз после ухода гостя. Криспин же упорно объяснял это качеством подобранных им усов.
    Софи усмехнулась, вспомнив, как происходил их выбор. Терстон явился с коробкой, полной фальшивых усов и париков, и Криспин выбрал для нее подходящие усики — тонкие и закрученные на концах, незавидные и оттого не привлекающие внимания. Криспин не удовлетворил любопытство Софи, поинтересовавшейся, зачем ему столько усов и париков. Он пробормотал что-то насчет юношеского увлечения театром, и Софи так и не узнала, что носит предмет маскировочного гардероба Феникса, позволявшего ему беспрепятственно путешествовать по всем европейским столицам не будучи узнанным. Ей очень понравились усы, прежде всего тем, что в отличие от предыдущих не раздражали кожу.
    — Я хочу, чтобы вы рассказали Октавии, каким клеем пользуетесь, — сказала она Криспину, когда за слегка шатающимся от возлияний герцогом Гроутом закрылась дверь. — От ее клея мне становится плохо.
    — Прошу вас, не уверяйте меня, что вы намерены и впредь проводить время, расхаживая по Лондону в усах, — ответил Криспин, задерживаясь у двери туалетной комнаты. — На улицах и так не протолкнуться от праздношатающихся щеголей, — заключил он и закрыл за собой дверь.
    Софи хотела возразить, но ей помешало появление невысокой модно причесанной пышнотелой дамы средних лет в темно-зеленых шелках.
    — Леди Долорес Артли, — доложил Терстон и с поклоном удалился.
    Взгляд ярко подведенных глаз леди Артли обшарил библиотеку и остановился на Софи, которая сидела у дальней стены и самодовольно подкручивала кончики усов. Легкая, призывная улыбка заиграла на ярко накрашенных губах леди Артли, когда она подошла к Софи и сделала книксен. В этот момент платье соскользнуло с плеча леди, обнажив щедро напудренную грудь почти полностью.
    — Для меня такое удовольствие познакомиться с вами, лорд Сандал, — промурлыкала она.
    — Это для меня удовольствие, леди Артли, — понизив голос и по-мужски широким жестом предложив даме кресло, ответила Софи. Ей хватило всего нескольких секунд, чтобы выработать дальнейшую тактику.
    — Это для меня удовольствие, — прокричал ворон Грип, заставив леди Артли вскочить с места и порывисто броситься в объятия Софи.
    — Не бойтесь, леди Артли, это всего лишь птица, — пробормотала Софи глухо, стараясь высвободить руку, которую стиснула гостья, и угрожающе глядя на ворона. Софи готова была поклясться, что Грип игриво подмигнул ей.
    — Прошу вас, называйте меня Долорес, — придя в себя, попросила леди Артли. — Я так давно восхищаюсь вами, лорд Сандал. — Если у Софи и были сомнения по поводу того, чем именно в графе она восхищается, то леди быстро развеяла их, склонившись к Софи и проведя ее рукой по своей разгоряченной груди. Одновременно она жарко шептала ей в ухо: — Я всегда думала, что мы могли бы получить от общения друг с другом такое удовольствие. Два светских человека — вы и я.
    Софи задумалась о том, часто ли случаются с графом Сандалом такие приключения. От необходимости отвечать леди Артли ее избавило возвращение Криспина из туалетной комнаты, сопровождаемое еще одним заверением Грипа, что «это для меня удовольствие». Леди Артли резко отстранилась от Софи и поправила сползшее с плеча платье.
    — Кто этот человек? — спросила она натянуто.
    — Не беспокойтесь, Долорес, — ободряюще усмехнулась Софи, предполагая, что так поступил бы на ее месте Криспин. — Это всего лишь мой секретарь дон Альфонсо. — Криспин раскрыл рот от изумления, но Софи бросила на него предостерегающий взгляд. — Он будет молчать и записывать нашу беседу.
    Леди Артли оглядела Криспина с головы до ног и поморщилась, давая понять, что он не удовлетворяет ее представлениям о модном секретаре.
    — Мне бы хотелось остаться с вами наедине, лорд Сандал, — потребовала она и тут же сменила строгий тон на прежнее мурлыканье. — Я хочу так много рассказать вам, а испанцы меня раздражают. Вы не могли бы отпустить его? Ради меня?
    Криспин дважды с усилием моргнул, чтобы убедиться, что зрение не обманывает его, как, безусловно, обманывает слух. Однако он утратил даже способность моргать, как только услышал властный голос Софи:
    — Идите, дон Альфонсо. Я позвоню, если вы мне понадобитесь.
    — Щите, дон Альфонсо, — повторил Грип, подскакивая на одной ноге. — Приведите девчонку.
    — Послушайте, я… — начал было Криспин, подходя к дамам.
    Внезапное появление Терстона перебило его на полуслове, к огромному облегчению Софи.
    — Прошу прощения, милорд, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но внизу вас ждет какой-то человек, который настаивает на немедленной встрече.
    Ухватившись за такую счастливую возможность, Софи обернулась к Криспину и с усмешкой сказала:
    — Дон Альфонсо, я буду вам бесконечно признателен, если вы узнаете, в чем там дело, пока я продолжу беседу с нашей очаровательной гостьей.
    Софи, не предполагая, что в библиотеке есть потайное окошко, через которое можно увидеть и услышать все, что здесь происходит, была удивлена и обрадована уступчивостью Криспина. Не моргнув глазом он поклонился и произнес обычную в таких случаях реплику Терстона: «Слушаюсь, милорд», после чего вышел следом за слугой из библиотеки.
    Оказавшись наедине с Софи, леди Артли возобновила свою атаку:
    — Вы выпроводили этого человека так решительно. Вы пугающе властны.
    Софи резко поднялась с кресла, стремясь избежать прикосновения накрашенных губ, которые медленно, но неуклонно приближались к ней.
    — Ну что ж, — ответила она небрежным баритоном и подошла к клетке с вороном, чтобы наградить его грозным взглядом. — Иногда приходится применять силу. — Она принялась расхаживать взад и вперед по библиотеке, покручивая усики и стараясь вспомнить, как Криспин начинал беседу с гостями. Ворон, похоже, внял ее строгому предупреждению и задремал, сунув голову под крыло. — Скажите, Долорес, вы были довольны подпиской на «Новости двора» Ричарда Тоттла?
    — Нет, я была решительно недовольна.
    Софи остановилась и оставила усики в покое. Это была первая важная для их расследования реакция на издание Ричарда Тоттла, а также, возможно, первый ключ к раскрытию его загадочных махинаций. Софи постаралась говорить как можно более спокойно и даже изобразила на лице досаду:
    — Жаль это слышать. Вас не устраивало содержание?
    — Для меня это такой больной вопрос, — жалобно отозвалась леди Артли. — Вы не могли бы сесть рядом со мной?
    Софи вернулась на прежнее место и смирилась с тем, что леди Артли взяла ее руку в свою и поднесла к щеке.
    — Я рассказываю вам об этом, потому что вы сможете меня понять. — Она растерянно хлопала накладными ресницами. — Мне пришлось пережить такой ужас. Невозможно передать, что я испытываю.
    Софи, рука которой была теперь крепко прижата к груди леди Артли, сочувственно кивнула, поскольку дрожь, пробежавшая по телу бедной женщины, красноречиво свидетельствовала о ее волнении.
    — О, лорд Сандал, это ужасно! А все мой муж Гарри, это он подписался на эти проклятые листки. Я догадалась, что дело нечисто, когда нам стали доставлять меренги. Видите ли, Гарри ненавидит сладкое и все же продолжает платить этому ужасному кондитеру Суитсону сотню фунтов в месяц за его отвратительные французские пирожные. А стоит мне заговорить с ним об этом, он отвечает, что я лезу не в свое дело.
    Софи, которая понятия не имела о том, каким образом супружеские пары договариваются о заказах сладкого, не поняла, в чем суть проблемы, но со знанием дела покивала головой:
    — Представляю, как вам было тяжело.
    — Правда? — Леди Артли воодушевилась и приблизилась к Софи. — Я так и знала, лорд Сандал. Вы так хорошо можете понять женщину. Вы способны заглянуть ей в душу.
    Леди Артли попыталась погладить Софи по щеке, но та поспешно отстранилась и для виду закашлялась. Она не знала, насколько наклеенные усы стойки к женской ласке, и не хотела рисковать.
    — Бог мой, милорд, вы больны? — заботливо поинтересовалась дама. — Позвольте, я потрогаю ваш лоб…
    — Ничего страшного. Всего лишь легкая простуда, на днях я попал под дождь. — Софи тут же перестала кашлять. — Беспокоиться не о чем. Скажите, а что вы предприняли, когда стали доставлять меренги?
    — Ничего, — уныло ответила леди Артли. — А что я могла предпринять? Кроме того, на несколько месяцев этот кошмар прекратился, и я решила, что Гарри понял свою ошибку. А потом начали приходить эти ужасные листы.
    Софи не смогла прочитать текст на листке, в который был завернут камень, но на первый взгляд в нем не содержалось ничего, что подходило бы под определение «ужасное».
    — Вы имеете в виду издания Ричарда Тоттла?
    — Нет, те стали приходить позже. Нет, я имею в виду… — Леди Артли глубоко вздохнула. — «Дамский путеводитель по итальянской моде». Представляете, Гарри читал модный журнал! Тогда-то мне все стало ясно.
    Голос леди Артли задрожал, и Софи, хотя и не понимала ничего, видела, что дело и впрямь серьезное.
    — Леди Артли… Долорес… — начала было Софи тихо, но дама жестом остановила ее.
    — Прошу вас, оставьте сострадание и утешения. Я знаю, что у моего мужа роман. Другого объяснения быть не может. Сначала французские сладости, потом итальянская мода. Он содержит любовницу, я уверена. Скорее всего это одна из фрейлин королевы. Зачем бы иначе ему было подписываться на издание Ричарда Тоттла, если не для того, чтобы любоваться именем своей содержанки на его страницах?
    Софи снова попыталась вставить хоть слово, но безуспешно.
    — Нет, я знаю, что вы хотите сказать. То, что мужчина, женатый на женщине с такими внешними данными, с таким изысканным стилем, каким обладаю я, не может иметь любовницу. Что я желанна для любого мужчины. И вы не первый, кто говорит мне это. Но Гарри человек неблагодарный и неотесанный. Он не понимает, каким сокровищем обладает в моем лице. Он не похож на вас. Он не в состоянии оценить меня так, как вы. Вот почему я пришла к вам сегодня.
    Последние слова дамы повергли Софи в крайнее смущение. Неужели леди Артли пришла к лорду Сандалу с предложением завести роман, чтобы вернуть своего неверного супруга? Она выдержала паузу и спросила как можно более непринужденно:
    — Я могу быть вам чем-нибудь полезным?
    — Я хочу, чтобы вы нашли любовницу Гарри и отбили ее у него. — С этими словами леди Артли достала из-за корсажа носовой платок и поднесла его к покрасневшим глазам. — Вам ничего не стоит сделать это, лорд Сандал. Ни одна женщина не может устоять перед вами. — Она отняла платок от глаз и преданно взглянула на Софи. — Даже я, замужняя женщина, не в силах оставаться равнодушной к вашим чарам. Должна признаться, что ваши портреты никогда не волновали меня, но теперь, когда я увидела вас лично, увидела ваши усы… — Она опустила и медленно подняла ресницы.
    — Вы мне льстите. — Софи выпрямилась в кресле, стараясь держаться как можно более официально.
    — Лорд Сандал, ни к чему излишняя скромность. — Леди Артли склонилась к Софи. — Вы заслуживаете большего, чем обычный светский комплимент. Я именно та женщина, которая способна оценить ваши выдающиеся достоинства. — Ее палец медленно прополз по подлокотнику кресла и начертил вызывающе прямую линию на бедре Софи.
    На Софи напал очередной приступ кашля, отчего ее лицо густо покраснело, а голова тут же оказалась на сострадательной груди леди Артли. Софи не могла кашлять постоянно и должна была поскорее придумать способ окончить эту эксцентричную беседу. В этот момент часы в холле пробили очередной час.
    — Боже! — встрепенулась леди Артли. — Мне пора идти. Очень не хочется оставлять вас простуженного, одинокого и несчастного. И нет никого, кто позаботился бы о вас.
    — Не беспокойтесь, я скоро поправлюсь, — заверила ее Софи, предусмотрительно покашливая, чтобы не дать возможности гостье снова действовать руками. — Будет лучше, если вы уйдете. Не хочу, чтобы кто-нибудь что-то заподозрил.
    — Конечно. Гарри не должен знать, что я была здесь. Он такой ревнивый, настоящий тиран. Я не хочу, чтобы вы дрались с ним на дуэли из-за меня.
    — Я постараюсь избежать этого, — ответила Софи, не желая подвергать риску жизнь Криспина. Она подошла к колокольчику на стене и позвонила. — Будьте осторожны, выходя отсюда. Терстон вас проводит.
    — Я уверена, что вскоре мы снова встретимся, — сказала леди Артли, величественно поднимаясь и шурша зелеными шелками. — Вы ведь сделаете то, о чем я вас просила, не так ли? Сделаете это ради меня, ради вашей милой Долорес? — Софи закашлялась, но не успела среагировать на порывистое движение дамы. — Благодарю вас, лорд Сандал. Я знала, что могу рассчитывать на вас.
    Леди Артли бросилась к Софи, очевидно ожидая, что та примет ее в покровительственные объятия, но этого не случилось. Софи увернулась от ее алых губ и, склонившись, учтиво поцеловала ей руку.
    — Вы такой галантный, — вздохнула леди Артли. — Такой божественный! — Ее излияния прервало появление Терстона, и она растворилась в водовороте зеленого шелка.
    Внизу возле лестницы она столкнулась с Криспином и надменно кивнула ему:
    — Всего доброго, дон Альфонсо. Потрудитесь посодействовать вашему хозяину в том, что он собирается сделать для меня. Ваш хозяин такой чудесный человек.
    Криспин молча кивнул, онемев от количества зеленого шелка, вдруг свалившегося на него с лестницы, а также оттого, что Софи, очевидно, согласилась предпринять что-то в интересах его обладательницы. Впрочем, он тут же забыл о ней. Ему не терпелось высказать Софи все, что он о ней думает. Взбегая по лестнице через две ступеньки, он горел негодованием, предвкушая то, как отчитает ее за недостойное поведение. Софи нарушила условие, на котором он позволил ей присутствовать при беседах, и теперь она пожалеет об этом. Сначала он запрет ее в спальне. А потом заставит отвечать на свои вопросы. И только правду. У него оставалось всего пять дней на то, чтобы спасти свою голову, и он намерен был заставить ее говорить. Сегодня он узнает, что она на самом деле делала в «Единороге», что произошло между ней и Тоттлом и почему ее так живо интересует Феникс. И еще правду о ее отношениях с крестным. При мысли об этом он почувствовал что-то похожее на укол ревности, но предпочел не обратить на это внимания. Войдя в кабинет, он увидел Софи, которая сидела за его столом, в задумчивости накручивая кончик усов на палец. Его решимость несколько поколебалась, но слова «пять дней» вернули ее.
    Что-то в разговоре с леди Артли не давало покоя Софи, что-то в словах этой модной дамы беспокоило ее. Софи старалась понять, откуда взялось это странное ощущение, и была слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить появление Криспина.
    — А, это вы, — очнулась она наконец. — Я ужасно проголодалась. Что у вас на ужин? И кто ждал вас внизу?
    — Это не ваше дело, — грубо отозвался Криспин. — Какого дьявола вы представили меня этой женщине таким образом?
    — Вы что-то говорили о жареной свинине под яблочным соусом? — продолжала Софи, не принимая всерьез его раздражения. — И о суфле из шпината. Что, шпината не будет? Хорошо, тогда подойдет брюссельская капуста.
    — Отвечайте на мой вопрос. Почему вы выдали себя за меня, проигнорировав мои распоряжения?
    Видя, что он не намерен обсуждать меню до тех пор, пока она не удовлетворит его любопытства, Софи вздохнула и ответила:
    — Вы ничего не говорили о том, что я не могу выдавать себя за вас. Кроме того, я этого и не делала. Она сама приняла меня за вас. А я лишь не стала ее поправлять. Вам, должно быть, будет интересно узнать, что она считает меня, то есть графа Сандала, менее красивым на портретах, чем в жизни. И еще ей понравились мои усы.
    — Не могу передать, как сильно вы заставили меня ревновать. Что же вы обещали сделать для нее, ваша светлость?
    — Она хочет, чтобы я, то есть вы выяснили, нет ли у ее мужа любовницы, и если есть, то соблазнили бы ее, — мрачно ответила Софи. — Для вас это не составит труда. Она считает, что граф Сандал ежедневно занимается такими делами. Перед завтраком. — Софи жалела, что не может ударить себя за то, что в ее голосе вдруг появились жалобные нотки, поэтому она изо всех сил стукнула кулаком по столу.
    — Перед завтраком? — насмешливо переспросил Криспин, забыв, что еще минуту назад сердился на нее. Эта трогательная сцена ревности польстила ему. — Никогда. Обычно это происходит перед ужином.
    — Ужин? — воодушевилась Софи. — Голуби, фаршированные шпинатом, луком, изюмом и хлебным мякишем, жаренные двадцать минут каждый в соусе из белого вина и сливочного масла, да?
    — Что еще вы узнали у нее? — Криспин не обратил внимания на ее слова.
    — Ничего, — снова поникла Софи. — Она лишь попросила об этой услуге. Надеюсь, она хорошенькая.
    — Кто?
    — Любовница ее мужа, которую вы должны соблазнить.
    — Я стараюсь ограничить себя и соблазняю не более одной дамы в неделю. Я еще не закончил с вами, — сказал Криспин, но тут же укротил свое желание распространиться на эту тему. — Впрочем, наша работа тоже не закончена. Остался еще один подписчик, которого мы не опросили.
    — Кто это? — рассеянно спросила Софи, подумав о том, что это можно было бы сделать после ужина и любовной близости.
    — Вы.
    — Но я не была его подписчиком! — изумилась она. От ее рассеянности не осталось и следа.
    — Ваше имя фигурирует в бухгалтерской книге наряду с суммой, взимаемой за подписку.
    — Возможно. — Софи покачала головой, стараясь осмыслить происходящее. — Но это не означает, что я подписывалась на его издание. Я никогда не встречалась с Ричардом Тоттлом. И не давала ему никаких денег.
    — Правда? — усмехнулся Криспин с неприкрытым недоверием.
    — Да. — Она поразмыслила с минуту и вдруг выпалила: — Я признаю, что пришла в «Единорог» для встречи с Тоттлом, мне сказали, что он в курительной комнате, но когда я вошла туда… — Она замолчала.
    — Что же случилось? — терпеливо расспрашивал Криспин. — Он был уже мертв?
    — Я не знаю, — жалобно вымолвила Софи, и вид у нее был несчастный. — Там было темно. Очень темно. — Она вздрогнула. — Я… я не входила туда. Просто развернулась и ушла.
    Криспин вдруг вспомнил, что ему пришлось зажечь свечи, когда он вошел в курительную комнату, и понял то, что следовало бы понять уже давно. Если Софи боялась идти по темным лабиринтам Пикеринг-Холла, значит, испугалась она и тогда, в «Единороге», но признаться в этом ей не позволяла гордость.
    — Понятно. Но рядом с телом Тоттла нашли ваш чек. Если не вы ему его дали, то кто?
    — Я не знаю, — ответила Софи с видимым облегчением, и Криспин сразу же насторожился.
    — Поставим вопрос по-другому, — сказал он, обойдя вокруг стола и приблизившись к ней. — Кому вы выписали этот чек?
    — Я не помню, — испуганно и отчасти вопросительно вымолвила она.
    — Не лгите мне, Софи. — Криспин наклонился к ней, упершись в подлокотники кресла, и внимательно посмотрел в глаза. — Я хочу помочь вам, но смогу сделать это, только если вы будете откровенны со мной.
    При других обстоятельствах она сказала бы ему, что не нуждается в его помощи и не хочет ее. Но сейчас, когда лицо Криспина находилось всего в нескольких дюймах от ее лица, ей было трудно сформулировать и высказать эту мысль. Его близость гипнотизировала ее. В полной растерянности она вдруг, словно со стороны, услышала свой голос, прилежно отвечающий на его вопросы:
    — Чек, который нашли у Тоттла, действительно принадлежал мне. То есть я его выписала. Но я не давала его Ричарду Тоттлу. Я дала его своему крестному, лорду Гросгрейну, в то утро, когда он уехал из дома и не вернулся. Он сказал, что собирается встретиться с Тоттлом, но передать ему чек не смог — его убили спустя несколько минут после того, как мы расстались, в конце нашей улицы. Издательство Тоттла находится более чем в миле от этого места. Убийца наверняка нашел чек и забрал его, чтобы потом подбросить к телу Тоттла и таким образом навести подозрения на меня. Так же он поступил и с моим пистолетом.
    — С вашим пистолетом?
    — Да. Из него и был убит Ричард Тоттл. По словам Октавии, лорд Гросгрейн взял его за день до того, как был убит. Он терпеть не мог оружие, вообще ненавидел всякое насилие, и если взял его, значит, всерьез опасался за свою жизнь. — Она пристально посмотрела на Криспина. — Неужели вы не понимаете? Лорд Гросгрейн подозревал, что кто-то может убить его, и взял пистолет, чтобы защитить себя.
    — От кого?
    — Не знаю, — ответила Софи каким-то странным голосом. Криспин насторожился, и она сдалась под его пронзительным взглядом. — Я не знаю, но у меня есть одно подозрение. Я думаю, это сделал некто по прозвищу Феникс.
    Криспин убрал руки с подлокотников кресла и стал взволнованно шагать из угла в угол.
    — Почему вы так думаете?
    — Потому что лорд Гросгрейн сказал, что вернет мне эти деньги, «если Феникс не доберется до меня раньше». — Софи была разочарована, что Криспин так и не поцеловал ее. — Это его точные слова. — Криспин остановился и молча уставился в стену перед собой. — Вам это о чем-нибудь говорит, милорд?
    — Не думаю, — произнес он вслух, обращаясь к стене, а затем повернулся к Софи. — Однажды Лоуренс говорил мне, что назначена награда за поимку какого-то Феникса. Говорят, он тайный шпион королевы Элизабет. — Заметив, что на лице Софи отразилось смятение, а губы приоткрылись с намерением засыпать его вопросами по поводу Феникса, Криспин решил сменить тему: — Давайте вернемся к тому, о чем вы сказали раньше. Вы утверждаете, что ваш крестный был убит, а не погиб в результате несчастного случая?
    — Да, — подтвердила Софи. — Я в этом уверена. А что касается…
    — А потом убийца лорда Гросгрейна нашел у него ваши пистолет и чек и подбросил затем Ричарду Тоттлу, чтобы навести подозрения на вас? — продолжал допрос Криспин.
    — Именно. Но Феникс…
    — Это означает, — шел напролом Криспин, — что тот, кто убил лорда Гросгрейна, убил также и Ричарда Тоттла. А затем постарался обвинить в этом вас. — Он хотел, чтобы это объяснение стало убедительным не только для Софи, но и для него самого, поэтому тщательно обдумывал все его слабые места. Оно казалось вполне разумным, но никак не сочеталось с первоначальным нежеланием Софи признаться, что она выписала этот чек лорду Гросгрейну.
    — Скажите, а почему лорд Гросгрейн попросил у вас двенадцать сотен фунтов? — обманчиво беспечным тоном поинтересовался Криспин, останавливаясь перед столом напротив Софи.
    — Он сказал, что должен отдать эту сумму Ричарду Тоттлу, но не хочет, чтобы чек был подписан его именем, а таким количеством золота он не располагал.
    — И вам не показалось странным, что он попросил денег у вас, а не у кого-нибудь другого?
    — А что в этом странного? — Софи запрокинула голову. — Он мой крестный. Мы с ним были большими друзьями. Почему он не мог попросить у меня денег?
    Криспин ощутил сильнейшее разочарование. Почему она не может просто рассказать ему правду? Почему не хочет довериться ему?
    — Потому что он платил вам по тысяче фунтов ежемесячно, — сказал он наконец.
    — Простите?
    — Поставим вопрос иначе. — Криспин ощущал сильные удары своего сердца. — Зачем было лорду Гросгрейну просить у вас двенадцать сотен, если он регулярно снабжал вас деньгами? Или вы намерены это отрицать?
    — Нет. Это были мои карманные деньги, — объяснила Софи так, как они с крестным договорились много лет назад. — Только… — Она осеклась, стараясь сдержать дрожь в голосе. Их с лордом Гросгрейном тайна, которую они хранили столько лет, оказалась под угрозой раскрытия. Софи овладела собой и продолжила уже спокойно: — Только я не понимаю, какое это имеет отношение к вашему расследованию его убийства. Мои деньги и их источник вас не касаются.
    Терпению Криспина пришел конец. Черт бы побрал ее саму и ее ложь! Разочарование обернулось гневом, он подошел к Софи, стараясь держаться спокойно, но выражение его лица было таким, что сейчас Криспина трудно было назвать привлекательным.
    — Боюсь, вы не понимаете, мисс Чампьон. Вы не оправданы законом, пока не найден настоящий убийца Ричарда Тоттла. А поскольку никто, кроме меня, не верит в вашу невиновность, найти его смогу только я. Я единственный человек, который может вам помочь, раскрыв эту тайну, и в ваших интересах говорить мне правду.
    Софи отчаянно пыталась найти способ сменить тему и наконец ей это удалось.
    — Очень искусная уловка, чтобы выиграть спор, милорд, — надменно заявила она. — А почему вы решили, что я сама не в состоянии раскрыть тайну убийства?
    — По многим причинам. Прежде всего потому, что я намерен запереть вас в этой комнате, когда уйду, и вы не сможете выйти отсюда до тех пор, пока честно не ответите на все мои вопросы, — объяснил Криспин.
    — Вы не посмеете! — Софи стремительно поднялась, в ярости оттолкнув его от себя.
    — А вот здесь вы заблуждаетесь, мисс Чампьон. Еще как посмею!
    — Я полагала, лорд Сандал, что вы человек благородный и вашему слову можно доверять, но жестоко ошиблась, — презрительно отозвалась она. — Вы жалкий трус, ничтожество. Вы готовы пойти на любую низость, чтобы выиграть спор. — Произнося эти слова, Софи заметила, как лицо Криспина потемнело, взгляд налился свинцом, но она уже не могла остановиться, поражаясь своей смелости и не предполагая, насколько ее обвинения были близки к истине. — Готова поклясться, то, что произошло между нами прошлой ночью, все, что вы делали и говорили, было лишь уловкой, способом расположить меня к себе, добиться моего доверия и выведать все, что мне известно об этом деле.
    — В борьбе все средства хороши, — снисходительно пояснил Криспин ледяным тоном.
    — Но запереть меня вы не сможете! — дрожа от злости и еще какого-то трудноопределимого чувства, воскликнула Софи, желая обидеть его. — И обращаться со мной как с пленницей вы не имеете права. Вы ведете себя как подлый трус, который ни перед чем не остановится — даже перед тем, чтобы соблазнить невинную девушку, — лишь бы добиться своего.
    — Вы правы, мисс Чампьон. — В глазах Криспина появился холодный блеск, а в голосе не осталось ни одной теплой нотки. — Я думал, что вам нужна моя помощь, но вы доказали мне, что я ошибался. Делайте что хотите. Что касается меня, то мне все равно, что с вами будет.
    Его последние, убийственные слова продолжали звучать в комнате даже после того, как дверь за ним захлопнулась. Они кружились вокруг Софи, стучали у нее в висках, оскорбляли своей грубостью. «Мне все равно, что с вами будет, — ликовал хор голосов в ее мозгу. — Мне все равно, что с вами будет».
    День сменился ночью, а Софи все продолжала сидеть, не двигаясь с места, не шевелясь, ничего не чувствуя и ни о чем не думая. С застывшим взглядом, с еле слышным дыханием, она словно превратилась в каменную статую.
    Слезы, двумя ручейками стекающие по щекам, были единственным признаком того, что жизнь в ней не остановилась.

Глава 13

    Золото — путь к красоте (зачеркнуто).
    Золото — способ достижения красоты (зачеркнуто).
    Дорога к красоте вымощена золотом (зачеркнуто).
    Золото. Золото, золото, золото. У меня должно быть золото.
    У красоты должно быть золото. Много золота, очень, очень много.

    Направляясь шаркающей походкой к двери мастерской, возвращаясь тем же путем несколькими минутами позже, человек с повязкой на глазах слышал лишь скрип пера, продолжающего прерванные записи.
    Путь к красоте лежит через золото — начертало перо.
    Он не заметил, как Кит взял его под руку, как они спустились вниз по ступенькам. В эту минуту для него не существовало ничего, кроме отголоска тихих слов, которые он только что услышал.
    — Мой человек из Сандал-Холла сообщает, что граф и Софи Чампьон находятся в близких отношениях, — шепотом повторял голос у него в мозгу, полунасмешливо, но с оттенком угрозы.
    Путь к золоту лежит через кровь — выписывало перо.
    Человек не в силах был сдержать свой гнев. Переступив порог мастерской, он с такой силой сорвал повязку, что едва не повредил фальшивый шрам на любу. Однако он не заметил этого, как не заметил и присутствия Кита.
    Плата за золото — кровь.
    Взгляд его был прикован к величественным стенам Сандал-Холла. Он смотрел на них с вызовом, словно хотел испепелить взором. Его ладони сами собой сжались в кулаки.
    Плата за золото — смерть.
    За этими стенами находилась Софи Чампьон. Женщина, поисками которой он был занят всю свою жизнь.
    Плата за золото — жертва.
    Эта женщина будет принадлежать ему, чего бы это ни стоило.

Глава 14

    Криспин промок до нитки. Прежде чем он успел разнести грязь по холлу, войдя в дом с заднего двора, появился Терстон и забрал у него мокрый плащ и обувь.
    — Добрый вечер, ваша светлость, — приветствовал его слуга, ожидая пока Криспин развяжет тесемки плаща. — Надеюсь, вы хорошо провели день?
    — Хуже некуда, — проворчал тот. Однако это было не совсем так. Если не считать отвратительной погоды и ужасного настроения, то день сложился неплохо, прежде всего потому, что ему удалось выяснить кое-что важное.
    Следуя указаниям посланца, доставившего письмо, когда Софи беседовала с леди Артли, он отправился в дом на окраине города. У черного хода его встретила очень молодая встревоженная женщина, которая тут же принялась сердечно благодарить его за приход.
    — Прошу прощения, что заставила вас совершить такой долгий путь, — извинилась она, — но я не могла прийти для беседы к вам, а доверить секреты кому-нибудь другому не решилась.
    Девушка повела его по узкому коридору, объясняя на ходу, что дом принадлежит ее дяде Мэтью Грею, в прошлом преуспевающему торговцу, а ныне беспомощному инвалиду, который нуждается в постоянном уходе, почему она и не может долго отсутствовать. Она попросила Криспина прийти в полдень, поскольку в это время служанка отправляется за покупками, а значит, никто не узнает о его визите.
    Девушка говорила шепотом, не осмеливаясь повысить голос. Вскоре они оказались в полуподвале дома, где находилась кухня. Криспин повсюду замечал остатки былой роскоши. Ему бросилась в глаза огромная, инкрустированная драгоценными камнями шкатулка, которая стояла посередине стола.
    — Я храню их здесь, — сказала девушка и, открыв шкатулку маленьким ключиком, достала из нее пачку бумаг. Она быстро просмотрела их, выбрала одну и протянула ее Криспину. — Почти все они таковы.
    — «Насколько хорошо Мэтью Грей знает свою племянницу? Ходят слухи, что слишком хорошо», — вслух прочел Криспин и удивленно взглянул на девушку. — Откуда это у вас?
    — Прислали дяде. — Она протянула Криспину другой листок.
    — «Если вы не хотите, чтобы сэр Эдгар увидел это, согласитесь на подписку. Материал будет вам выслан в течение двух недель», — снова прочел Криспин. — Кто такой сэр Эдгар?
    — Мой жених, — ответила девушка и смущенно покраснела. — Сэр Эдгар Уэллит. Он из очень состоятельной и добропорядочной семьи. Если он или кто-то из его родных увидит такую записку, помолвка будет расторгнута. Я не знаю, что мне делать.
    — И что было потом? — сочувственно поинтересовался Криспин. — Вы согласились подписаться у Ричарда Тоттла?
    — Нет, это случилось позже. А сначала дядя подписался на «Дамский путеводитель по итальянской моде» на целых полгода, по сто фунтов в месяц. Потом ничего не было. А через некоторое время возобновились письма, и стали приходить материалы Ричарда Тоттла.
    Шантаж. Криспин отметил про себя, что форма этого шантажа на редкость изощренна и почти гениальна. Содержание писем не обязательно должно быть истинным — как скорее всего в данном случае, но угроза разоблачения настолько сильна, что вынуждает людей опустошать кошельки. А поскольку шантаж осуществляется через подписку, выяснить личность мошенника, а значит, разоблачить его практически невозможно. Издателю остается лишь отвалить кругленькую сумму благодетелю, который обеспечил ему такое большое число подписчиков. Криспин предполагал, что и Ричард Тоттл, и издатель «Дамского путеводителя по итальянской моде» даже не догадывались о том, что являются звеньями в цепи шантажа.
    — Вы знаете, кто издает «Дамский путеводитель по итальянской моде»? — спросил Криспин.
    — Нет, — покачала головой девушка. — Я уничтожала все экземпляры не читая, чтобы никто их не увидел и не догадался. А вчера пришел какой-то человек из кондитерской и сказал, что вместо Ричарда Тоттла мы должны теперь ежемесячно платить его хозяину.
    — Он назвал имя хозяина?
    — Суитсон, с Милк-стрит. Я решила рассказать вам об этом, потому что Эдгар, мой жених, читал обо всех ваших приключениях и очень лестно отзывается о вас.
    Дядя не может больше платить по сто фунтов в месяц, и я боюсь, что когда он откажется… если он откажется раньше, чем мы сыграем свадьбу, то… — Она поежилась. — Вчера, когда принесли ваше письмо, дядя Мэтью спал, и я прочла его первой. Я поняла, что это спасение, о котором я так долго молила Бога. Я подумала, что все расскажу вам, и даже если они все-таки отправят Эдгару письмо, то вы сможете поговорить с ним и убедить его не прогонять меня. Он поверит всему, что вы скажете. Я понимаю, что о такой услуге недопустимо просить незнакомого человека, но мне больше не к кому обратиться за помощью.
    Криспин согласился поговорить с Эдгаром, если в этом возникнет необходимость, и ушел, обдумывая схему, которая выстроилась у него в голове. Она не только не облегчала его расследования, но, напротив, усложняла его и вряд ли могла принести пользу. Увеличивалось число подозреваемых в убийстве Ричарда Тоттла, поскольку любой из тех, кого вынудили подписаться таким варварским способом, мог покончить с ним, чтобы избавиться от кабалы. Значительное число потенциальных убийц ставило под сомнение прямую связь между смертью Тоттла и людьми, которые пытались уничтожить Феникса. А ведь Криспин принялся за расследование смерти издателя только потому, что надеялся выйти на этих людей.
    И все же новый поворот событий не выбил Криспина из колеи. Когда же он вскочил в седло Фортуны и направил ее к дому, его мыслями снова завладела Софи Чампьон. Эти мысли, а вовсе не озабоченность поимкой убийцы Тоттла или врага Феникса, побудили его описать свой день Терстону в таких мрачных красках. И досадовал он прежде всего на отвратительную сцену, которую устроил Софи.
    Криспин вынужден был признать, что его поведение было недостойно, несправедливо и бестактно. Разумеется, она что-то скрывает от него, утаивает правду об отношениях с крестным, но это не повод, чтобы так грубо вести себя с ней. В глубине души Криспин понимал, что она лжет прежде всего самой себе. А он сказал, что ему все равно, что с ней.
    Многие люди лгали ему в его бытность Фениксом, и он ни разу не вышел из себя, не сорвался, сохраняя хладнокровие Криспин на собственном опыте знал, что ложь легче всего раскрыть, когда лгун убежден, что ему верят. Он осуждал свое поведение при последней встрече с Софи, зная, что так ничего не добьется. Он вдруг потерял способность мыслить здраво, и это раздражало его больше всего. Он досадовал на то, что, не зная правды об отношениях Софи со своим крестным, он не смог ни смириться с грязными слухами, ни отторгнуть их от себя. Софи была права: все это действительно не имеет отношения к его расследованию. Интересы Феникса никоим образом не были связаны со знанием истинных отношений между Софи Чампьон и Милтоном Гросгрейном. Криспин неустанно повторял себе, что ему следует прежде всего озаботиться интересами Феникса, а не графа Сандала.
    Криспин уже направился было с визитом к кондитеру Суитсону, уверив себя, что действует в интересах Феникса, а не себя лично, когда ему в голову пришла счастливая мысль немедленно извиниться перед Софи, что пойдет на благо и Фениксу, и графу Сандалу. Таким образом он сможет вернуть ее утраченное доверие и получить ответы на оставшиеся незаданными вопросы. И еще перестанет наконец чувствовать себя законченным хамом. Криспином руководило вовсе не желание как можно скорее услышать голос Софи, когда он развернул Фортуну и пустил ее галопом к дому, а потребность вернуть себе внутреннее спокойствие. Он собирался уже взбежать по лестнице наверх, как вдруг налетел на невозмутимого Терстона.
    — Ваша светлость, — докладывал слуга, пока Криспин снимал мокрый плащ, — у меня есть сообщение для вас от их сиятельств, ваших тетушек.
    — Тетушки теперь решили надоедать мне своими лекциями через тебя? — угрюмо поинтересовался Криспин.
    — Нет, милорд, они лишь просили меня выяснить, откуда вчера ночью раздавался такой странный смех. Они решили, что так может смеяться только сумасшедший, и хотят быть уверенными, что вы не прячете в доме какого-нибудь безумца. Ваш отец, покойный Хьюго, никогда не стал бы держать в доме умалишенного — это они просили передать вам.
    Напоминание о безудержном хохоте Софи, который так неверно истолковали тетушки, развеселило Криспина.
    — Надеюсь, ты подтвердил, что я действительно прячу в доме сумасшедшую женщину? — спросил он.
    — Да, милорд. Но они, похоже, мне не поверили.
    — Жаль. Кстати, а как поживает эта сумасшедшая?
    — Не могу знать, милорд. Я не видел ее последние несколько часов. Она не притронулась ни к обеду, ни к ужину.
    — Она ничего не ела? Странно. — Криспин решил, что она всерьез расстроена, если даже отказалась от еды.
    — Она попросила меня отправить письмо в «Курятник», — продолжал Терстон. — Я подготовил его копию для вас, равно как и запись ее беседы с леди Артли.
    — Что-нибудь интересное?
    — Не думаю, милорд. Ответа на письмо не было. Заходил мистер Пикеринг, чтобы засвидетельствовать свое почтение мисс Чампьон.
    — Хитрец Лоуренс, ну и хитрец, — покачал головой Криспин. — И как она приняла его?
    — Он не входил к ней, милорд. И вскоре ушел — мне показалось, что ему не хотелось встречаться с их светлостями. Может быть, вы сообщите мисс Чампьон, что он приходил? Когда я в последний раз заглядывал в библиотеку, ее там не было.
    — Хорошо, — кивнул Криспин и стал подниматься по лестнице, но вдруг обернулся к слуге. — Вы пользуетесь одеколоном, Терстон? — спросил он, принюхиваясь.
    — Гвоздичным маслом, сэр, — ответил Терстон. Криспин готов был поклясться, что впервые за все время их знакомства увидел, как его слуга покраснел. — Этот запах считается приятным и освежающим, сэр.
    — Безусловно. Доброй ночи, Терстон.
    Последние слова Криспин бросил уже через плечо торопясь вверх по лестнице. Ему и в голову не приходило, что Софи может уйти из дома — деваться ей некуда, да и мимо Терстона проскользнуть незамеченной довольно трудно, — однако теперь он подумал, что напрасно был так уверен в этом.
    Опасения Криспина оправдались. Несколько часов назад Софи действительно ухитрилась незаметно выбраться из Сандал-Холла. Она отошла уже на приличное расстояние от дома, но потом вдруг передумала и вернулась в покои Криспина.
    Ворон Грип вывел ее из оцепенения, пробудившись от спячки спустя пару часов после ухода Криспина. Он закачался на жердочке, хлопая крыльями, и стал кричать «меренги, меренги, меренги». Софи вздрогнула и очнулась, решив, что птица проголодалась. Но когда Грип отказался от предложенного ужина, который и сама Софи оставила нетронутым, ее неожиданно осенило: он повторяет слово, услышанное во время ее беседы с леди Артли. И это было не просто слово, а тот ключ, который Софи искала и не могла найти. Конечно! Меренги.
    Не теряя времени, она написала письмо Октавии и отправила его в «Курятник» через Терстона. Досадно, что она сама не имела возможности пойти туда, но возле ее дома констебли наверняка устроили засаду. Даже дон Альфонсо вряд ли сможет миновать ее. Так что Софи решила дождаться ответа от Октавии, а затем уйти из дома до прихода Криспина.
    Но когда ответа ни через час, ни через два не последовало, она поняла, что придется обойтись без него. Убедившись, что ее накладные усы на месте, она прихватила с собой несколько свечей и трутницу и выбралась из библиотеки через узкий потайной ход, который обнаружила ранее. Он был полуразрушен, но достаточно широк, и через несколько минут Софи оказалась на Стрэнде, на безопасном расстоянии от дома.
    Здесь она приняла окончательное решение. На память ей пришли слова Криспина, не те жестокие и равнодушные, которые глубоко обидели ее, а другие, сказанные чуть раньше. «Я единственный человек, который может помочь вам, раскрыв тайну убийства». Софи отчасти признавала справедливость этих слов. Но все же она не собиралась полностью возлагать расследование на Криспина, как он того хотел. Она могла воспользоваться его помощью, вернее, сведениями, которыми он располагал, чтобы самостоятельно найти убийцу крестного. Несмотря на все отвратительные качества его характера, нельзя было не признать, что Криспин обладал важной для нее информацией. Значит, следует дождаться его, выведать то, что ему известно, а затем уйти.
    Решение вернуться было продиктовано логикой, основанной на необходимости восстановить справедливость. Никакого отношения к желанию увидеть графа Сандала оно не имело. Зачем ей видеться с человеком, который так жестоко обошелся с ней? Конечно, он может доставить ей невероятное наслаждение, дать почувствовать себя красивой и желанной, но только для того, чтобы в следующую минуту растоптать и уничтожить. Софи все еще была смущена тем, что произошло между ними ночью, смущена своими чувствами и желаниями, его добротой и открытостью, с которыми так не вязалось жестокое равнодушие его слов. «Мне все равно, что с вами будет». Эти слова эхом отозвались у нее в ушах, доставляя мучительную боль, причину которой она вдруг поняла. Дело в том, что она не могла бы ответить ему тем же.
    Граф Сандал прекрасно обойдется без нее, для него, возможно, лучше, если она навсегда исчезнет из его жизни. Она перестанет обременять его своим присутствием. Она не скажет ему, что никогда не чувствовала себя так свободно и легко, как рядом с ним, и не ночью, в момент близости, а утром, когда они уютно завтракали в постели. Она не признается, что чувствовала себя в его объятиях превозносимой и почитаемой, как принцесса, потому что он каждым словом, каждым жестом давал ей понять, как высоко ее ценит, уважает и восхищается ею. Когда он был рядом, она становилась сильнее, и те несколько часов, которые они провели вместе, заставили ее впервые в жизни порадоваться тому, что она родилась женщиной. Она не скажет ему, что уже одиннадцать лет не плакала так горько, как сегодня утром. Она не станет делиться с ним сокровенными тайнами души и задержится в его доме лишь столько времени, сколько потребуется, чтобы выведать у него сведения. Так рассуждала Софи, возвращаясь в Сандал-Холл, вылезая из потайного хода в библиотеку, а затем садясь играть в кости, принадлежавшие дону Альфонсо, на скамеечку в висячем саду возле пруда, где они с Криспином впервые познали близость. Софи думала об этом и тогда, когда появился Криспин в мокрой насквозь одежде, прилипшей к телу и подчеркивающей каждый мускул, что делало его похожим на античного бога.
    — Я рад, что вы все еще здесь, — сказал он, сердясь, что сердце в его груди забилось учащеннее, чем ему хотелось бы.
    — Что вы сказали? — Софи перестала встряхивать кости в руке.
    — Я сказал, что рад, что вы остались. — Он прошел через лужайку и сел на скамейку напротив Софи. — Я хочу извиниться перед вами за свое сегодняшнее поведение.
    Такой поворот событий не вязался с планом Софи. Она ожидала от Криспина холодной надменности, а возможно, и саркастической усмешки. К этому она успела внутренне подготовиться, а как реагировать на извинение, не знала.
    — Вы не можете так поступать, — заявила она.
    — Как?
    — Вы не можете сначала обойтись с человеком жестоко, а потом пойти на попятный и принести извинения безо всякого предупреждения, — сердито взглянула она на Криспина.
    — Сожалею, — опешил он от такого приема. — Наверное, я отвык общаться с людьми. «Да и не нуждаюсь в этом», — добавил он мысленно. — Мне не следовало этого делать.
    — Да, черт побери, не следовало. — Глаза Софи теперь яростно пылали. — Вы со всеми женщинами так поступаете? Сначала приводите их сюда и соблазняете вон там. — Она ткнула пальцем в сторону пруда и статуи Венеры. — А потом заявляете, что вам все равно, что с ними будет?
    — Я никогда никого, кроме вас, сюда не приводил, — тихо отозвался Криспин.
    — Прекрасно. И не нужно этого делать. Если, конечно, вы не собираетесь обойтись с ними так же, как со мной. — Она с интересом стала разглядывать свою ладонь. — Вы не можете подчинять себе людей и ожидать от них подчинения, обращаться с ними как с пленниками и вести себя так низко, а потом…
    — Я боялся, что вы уйдете.
    Его слова моментально остудили ее гнев. На секунду она замерла, а потом подняла на Криспина повлажневшие глаза.
    — Неужели вы не понимаете, что я захотела уйти только потому, что вы так жестоко обошлись со мной?
    — Я знаю. Но вы остались. Почему? — Он криво усмехнулся. — Чтобы отругать меня?
    Софи опустила глаза, чтобы не видеть ни его самого, ни его улыбки, тщетно стараясь вспомнить, почему осталась. Она встряхнула кости и бросила их на скамейку. Кубики стукнулись о нее и замерли, но Софи даже не взглянула на выпавшее число. Она разрывалась между желанием поверить его новым словам и невозможностью забыть прежние. Но как бы ей хотелось, чтобы «Я рад, что вы остались» стерли навсегда из ее памяти «Мне все равно, что с вами будет»! Граф Сандал, очевидно, привык метать слова так же лихо, как игральные кости. Она не должна доверять ему, ей следует немедленно подняться, пересечь чудесную лужайку и уйти навсегда…
    — Вы выиграли, — неожиданно вторгся в ход ее мыслей голос Криспина. Судя по ее растерянному виду, она не поняла, о чем речь, и он протянул ей кости. — Вы выбросили шесть, а я девять. Вы выиграли. Теперь я должен ответить на любой ваш вопрос.
    — О чем вы?
    — Об игре, в которую я обычно играю с Лоуренсом. Тот, кто выбросит число, наиболее близкое к семи, выигрывает. Проигравший честно отвечает на любой его вопрос. Вы выиграли, так что можете спрашивать о чем хотите.
    Софи уже собиралась подняться, чтобы уйти, окончательно приняв это единственно правильное решение. Но ведь она выиграла. Так как же можно упустить возможность задать Криспину любой вопрос? Любой. В конце концов, она осталась только для того, чтобы выведать у него интересующие ее сведения. И вот он сам предлагает ей это сделать.
    — Хорошо, милорд, я задам вам вопрос. Почему вы хотели встретиться с Ричардом Тоттлом?
    Криспина снова охватило неприятное чувство, которое он расценил как разочарование. «Неужели я интересен ей только в связи с расследованием?» — досадовал его внутренний голос.
    «Ну и что же? — вторил ему кто-то другой. — Расследование — единственное, что по-настоящему важно».
    «Для тебя — возможно, но…» — не унимался первый.
    — Вы хотите, чтобы я напомнила вам правила игры, лорд Сандал? — спросила Софи. — Напрасно вы придумываете, как уклониться от ответа. Игра предполагает полную искренность.
    — Ничего подобного, — покачал головой Криспин, стараясь отмахнуться от навязчивых голосов. — Я возмущен вашим обвинением, мисс Чампьон. — Он улыбнулся. — Я хотел встретиться с Ричардом Тоттлом, потому что он всегда был в курсе дворцовых сплетен, а мне нужна была кое-какая информация.
    — Какая? — заинтересовалась Софи.
    — Теперь вы хотите, чтобы я напомнил вам правила игры, мисс Чампьон? Один бросок костей — один вопрос.
    Софи взяла кости и выбросила на этот раз пять. Ее торжествующая улыбка погасла, когда Криспин следом выбросил восемь.
    — Теперь моя очередь спрашивать, — объявил он и увидел, что она явно встревожилась. Самый подходящий момент, чтобы спросить ее о крестном. Теперь она не сможет не ответить или солгать. Феникс не упустит шанс узнать наконец об этой женщине всю правду. Вместо этого граф Сандал придвинулся к ней поближе и спросил:
    — Какое ваше самое счастливое воспоминание?
    — Самое счастливое воспоминание? — Его вопрос застал Софи врасплох. Она бросила взгляд в сторону пруда и решила не говорить правды. — Это купание при лунном свете в пруду возле Пикок-Холла, загородного поместья лорда Гросгрейна.
    — Холодно не было? — нахмурился Криспин.
    — Нет. Вода подогревалась огромной печью, которая находилась в лаборатории лорда Гросгрейна, в подвале дома. Люди приходили туда купаться со всех окрестностей. Говорили, что эта вода обладает целебными свойствами.
    — А что лорд Гросгрейн делал в своей лаборатории с этой печью? — поинтересовался Криспин.
    — Это уже другой вопрос, милорд, — вызывающе взглянула на него Софи. — А значит, придется еще раз бросить кости.
    Криспин нетерпеливо бросил их, выпало число четыре. Он решил уже, что проиграл, но на долю Софи выпало одиннадцать.
    — Лорд Гросгрейн проводил опыты по алхимии, — сказала она, не дожидаясь, пока он повторит свой вопрос. — Он мечтал найти способ превращать свинец в золото и работал дни и ночи. До тех пор, пока не встретил Констанцию, — добавила она и осеклась.
    — Почему? Чем ему помешала Констанция?
    — Она сделала его счастливым, — небрежно отмахнулась Софи. — И он захотел отплатить ей тем же, а для этого нужно было переехать в Лондон и перевезти туда лабораторию. Лорд Гросгрейн снял дом в Сент-Мартин-Филдз, в предместье Лондона.
    — Вы ревновали его к Констанции? — продолжал расспрашивать Криспин, удивляясь тому, как охотно Софи рассказывала.
    — Ревновала? — повторила Софи, примеряясь к этому слову, к новой для себя мысли. — Вовсе нет. Я была в восторге, потому что никогда не видела своего крестного таким счастливым. Констанция подарила ему такую радость, что ее невозможно описать словами. То, как загорались его глаза, когда он видел ее или даже просто говорил о ней… — Софи вдруг замолчала. Раньше она действительно никогда не испытывала ревности, но теперь отчетливо ощутила ее в своем сердце. Ей захотелось самой внушать кому-нибудь такие же чувства: чтобы кто-то смотрел на нее восхищенными глазами, радовался ее присутствию, заботился о ней.
    Софи внезапно поняла, что недооценила опасности, которой она подвергается, оставаясь в Сандал-Холле, рядом с Криспином. Никакие сведения того не стоили.
    — Вы задали мне целых три вопроса вместо одного, милорд, — сказала она изменившимся голосом. — А теперь мне пора идти. До свидания, лорд Сандал.
    Она попыталась подняться, но Криспин усадил ее на место.
    — Почему вы уходите? Вы не можете так поступить.
    — Почему? — спросила Софи вызывающим тоном, но ее взгляд умолял Криспина не позволить ей уйти.
    — Потому что… — начал Криспин и задумался в поисках какой-нибудь веской причины. «Потому что сейчас темно и идет дождь, а если я последую за тобой, ты сочтешь это вызывающим. Потому что я не хочу, чтобы ты уходила. Потому что я никогда этого не захочу. Потому что в тебе моя надежда на успех расследования, на счастье…» — Потому что за вами еще один вопрос, — закончил он фразу. — Я действительно нарушил правила и хотел бы компенсировать свой промах.
    Голос Криспина был ровным, но он затаил дыхание в ожидании ее ответа. Софи колебалась: она понимала, что должна встать и уйти, но соблазн выведать у Криспина полезные сведения был сильнее. К тому же всего один вопрос не отнимет много времени. Последний вопрос. Он должен быть тщательно продуманным и корректно заданным.
    — А какое ваше самое счастливое воспоминание, милорд? — спросила она, забыв вдруг о деле.
    Криспин с облегчением вздохнул и ответил с поразившей их обоих откровенностью:
    — То, как вы называли меня Криспином.
    Оба сидели не шевелясь: она — потому что боялась расплакаться или засмеяться от счастья, он — потому что боялся выпустить ее руку и тем самым позволить ей уйти.
    — Вы смеетесь, милорд? — Софи первая нарушила молчание.
    — Криспин, — поправил он ее. — И я вовсе не смеюсь.
    — А как же то, что случилось сегодня днем? — Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. — Вы сказали, что вам безразлично, что со мной будет. А теперь…
    . — Нет, я сказал не так. Я сказал, что мне все равно, что с вами будет. Это совсем другое. — Он ласково провел большим пальцем по ее щеке и заглянул ей в глаза. — И потом, я, возможно, ошибался.
    — Возможно? — Удары сердца отдавались у нее в ушах, как дробь плохо натянутого барабана.
    — Возможно, — хрипло отозвался он. Ему вдруг ужасно захотелось привлечь ее к себе, ощутить ее мягкие волосы на своей щеке, поцеловать в кончик носа. Он встал со скамьи, поднял ее за собой и аккуратно отлепил усы. Обняв ее за плечи, он наклонился, чтобы нежно поцеловать ее, но вдруг поймал себя на том, что страстно и жадно прильнул к ее губам, охваченный чувством более сильным, чем просто влечение.
    Софи ответила на его поцелуй благодарно и радостно. В этом поцелуе не было ничего от «возможно», только их неудержимая тяга друг к другу. Криспин целовал ее щеки, по которым сегодня днем текли слезы, и удивлялся их солоноватому привкусу; целовал ее шею в вырезе туники, затем ухо, висок, кончик носа. Он через голову снял с нее тунику, поцеловал грудь, темные ореолы и розовые соски, которые немедленно затвердели, и протянул руку к завязкам бриджей.
    Затем Криспин стянул рубашку с себя и придвинулся ближе, чтобы Софи могла ощутить тепло его груди. Он уверенно справился с завязками ее бриджей, пока она неловкими пальцами пыталась раздеть его. Наконец они избавились от одежды и, радостно смеясь, прильнули друг к другу совершенно нагие.
    — Tesoro, — прошептал он ей в ухо. — Я скучал без тебя сегодня, tesoro. А ты скучала без меня?
    — Возможно, — прошептала она в ответ, уткнувшись в его плечо. На глазах у нее сверкали теперь уже другие слезы — она плакала от счастья. Они стояли неподвижно, отдаваясь ощущению телесной близости: прохладная от слез щека прильнула к щетине, мускулистый живот касался нежной груди. Они наслаждались близостью, постепенно возбуждаясь.
    И вдруг в животе у Софи заурчало. Криспин отстранился от нее, а она смущенно покраснела.
    — Я проголодался, — заявил он.
    — Ты? А я нет. Хочешь тушеную говядину?
    — Не уверен, — поморщился он. — Я думал о жареном гусе с тушеной морковью.
    — Нет, ты не любишь морковь. Ты хочешь тушеной говядины с луком и бобами в масле. И еще персиков.
    — Ты права, я не люблю морковь. Я хочу тушеной говядины с луком, — повторил Криспин.
    — И бобами…
    — …в масле. И груш.
    Через два часа, сидя после обильной трапезы в шелковых халатах на кровати Криспина, они единодушно признали говядину превосходной, а бобы — восхитительными.
    — Криспин, это было так вкусно, — пробормотала Софи. — Но я не могла бы протолкнуть в себя больше ни кусочка.
    — Ты не можешь отказаться от десерта, — напомнил Криспин. — Это самая важная часть обеда. — С этими словами он убрал тарелки с кровати и вернулся со стеклянным блюдом, на котором лежали дольки персика и стояла вазочка с охлажденным кремом.
    — Я не уверена…
    Криспин обмакнул дольку персика в крем и поднес его ко рту. Софи смотрела на кончик его языка, неспешно, с удовольствием слизывающий крем, и представляла себе, что этот крем он слизывает с ее тела. Криспин обхватил персик ровными белоснежными зубами и медленно откусил.
    При виде его зубов, впивающихся в нежную, сочную плоть фрукта, Софи захотелось оказаться на месте персика, ощутить его нежность и отдаться в его власть немедленно. Она подвинулась к Криспину, чтобы почувствовать сладость его губ, прикоснуться к нему, заставить его войти в нее, но он жестом остановил ее.
    — Не сейчас. Сегодня мы будем делать все медленно.
    Ему потребовалось сконцентрировать всю свою волю, все физические силы, призвать на помощь умение сдерживать сексуальные потребности, выработанное годами тренировок, чтобы не наброситься на нее, не повалить на кровать и не овладеть ею теперь же. Его мужское естество стало твердым от желания познать ее немедленно, но он сдержался.
    — Ложись, — приказал он, снимая с ее плеч халат.
    Каждая клеточка ее тела пробудилась, наполнилась жизнью. Все, с чем соприкасалось ее тело, казалось незнакомым на ощупь и возбуждало еще сильнее. Шелковое покрывало напоминало руки возлюбленного, ласкающего ей ягодицы; прикосновение полы халата Криспина казалось ей удивительно нежным; дыхание Криспина, которое она чувствовала на шее, было сравнимо по ощущению со страстным поцелуем, отчего между ног у нее стало влажно.
    Широко раскрытыми глазами Софи наблюдала за тем, как Криспин обмакивает в крем еще один кусочек персика. Он поднес его к ее губам, и она открыла рот, не разгадав его замысла. Он стал водить им в воздухе, не касаясь ее, пока капля крема наконец не упала в ложбинку между ее грудями. Тогда он склонился и слизал эту каплю, касаясь ее груди волосами и задевая сосок, отчего ее жилы словно наполнились расплавленным золотом. Софи потянулась к нему всем телом.
    — Лежи смирно, а то я перестану это делать, — сказал Криспин.
    Он снова обмакнул персик в крем и на этот раз прикоснулся им к губам Софи. Она приоткрыла губы, чтобы взять его в рот, но он провел им по ее подбородку, вниз по шее к груди, оставляя след прохладного крема, распалявшего ее желание все сильнее. Он обводил кругами сосок ее левой груди, всякий раз сужая их, пока не оказался в центре. Прохладный ароматный плод сводил Софи с ума, но она сжала кулаки и не двигалась.
    Ее ногти впились в ладони, когда Криспин стал слизывать белый след, оставленный на ее теле. Он действовал то кончиком языка, то всей его поверхностью. Затем принялся за нетронутый кремом сосок — стал водить по нему зажатым в зубах кусочком персика. Крохотные ручейки сладкого сока стекали по груди Софи, и она едва не закричала, когда Криспин, проглотив персик, слегка сдавил зубами ее сосок.
    Криспин запоминал, в какие моменты ее охватывала дрожь, помнил каждый ее сдавленный стон, когда он прикасался к разным местам; он полностью растворился в желании доставить ей удовольствие. Напряжение в нем росло с каждым прикосновением его губ к ее коже, становясь все более невыносимым. Не отрывая губ от ее соска, он дотянулся рукой до подноса и обмакнул в крем очередной кусочек персика. Теперь он проводил им по ее коленям, бедрам, между ног, пока не остановился на прекрасной жемчужине плоти, укрывшейся среди кудряшек.
    Глядя в глаза Софи, он поднес ломтик персика к своим губам и глубоко вдохнул аромат спелого фрукта, смешанного с запахом ее возбужденного тела. От этой магической смеси у него закружилась голова. Ломтик истекал не только своим соком, но и ее. Он положил его на язык.
    Софи прильнула губами к его влажному рту, и они вместе съели этот душистый фрукт, слизав весь его сок до последней капли друг с друга.
    — Теперь моя очередь. Ложись, — сказала Софи, обмакнув новый ломтик персика в крем.
    Криспин был уже близок к тому, чтобы достичь оргазма, и полагал, что от ее манипуляций это произойдет быстрее, чем следует. Софи развязала пояс халата и обнажила его плечи. Мускулы его живота напряглись, когда она, касаясь сосками его поросшей волосами груди, провела прохладным персиком, зажатым в зубах, по его телу.
    Криспин больше не мог рассуждать. Он жаждал только одного — потерять себя в страсти этой женщины, почувствовать ее всю. Перевернув ее на спину, он лег сверху, рукой раздвинул ей ноги и вошел в нее.
    Прекрасный бутон, давно зреющий в лоне Софи, раскрылся экзотическим цветком с огненными лепестками, обжигающими тело изнутри. Криспин резкими толчками раздвигал податливые стенки ее плоти. Она обхватила Криспина ногами за талию. Он распалял ее все сильнее, она ощущала испепеляющий жар между ног, запах любовного пожара, вкус…
    Глаза Софи стали огромными от ужаса, и в тот же момент Криспин перестал двигаться. Комната была полна черным, едким дымом, который ел глаза и проникал в горло, не давая возможности дышать. Кровать, на которой они лежали, была охвачена пламенем.

Глава 15

    Огненные языки ползли вверх по складкам балдахина, подбирались по шелковому покрывалу к любовникам. Криспин вскочил на колени, перевернул Софи и, выдернув из-под нее обгоревшее покрывало, сбросил его на пол. Он отмахивался от клубов дыма и оглядывался в поисках выхода из этого адского пекла. Дым застилал глаза и закрывал дальнюю часть комнаты. Однако путь к спасению лежал именно в том направлении. Им нужно опередить стремительно расползающееся пламя. Заметив просвет в стене огня, Криспин потащил за собой Софи, и тут одна из перекладин балдахина вдруг обрушилась на кровать и подпалила простыни. Теперь спастись можно было только через стену огня. Криспин набросил на плечи одеяло, схватил в охапку Софи, прижал ее к себе и бросился вперед.
    Его плечо пронзила острая боль ожога. Криспину казалось, что его поджаривают на медленном огне, живьем сдирают кожу, вонзают в тело тысячи раскаленных щипцов. И вдруг все кончилось. Стена пламени неожиданно осталась позади.
    К счастью, огонь еще не распространился по всей комнате. Криспин оглянулся на кровать как раз в тот момент, когда еще одна перекладина рухнула и разбросала в стороны снопы искр и угли. В душе Криспина клокотала ярость, смертельная ненависть к тому, кто устроил этот предательский поджог. Он не сразу заметил, что Софи как будто окаменела, не отводя застывших глаз от огня. И вдруг она бросилась к нему и не прижалась, а ослабела у него на груди, дрожа от страха.
    Даже если бы Криспин понял, что она ведет себя как-то странно, поразмыслить об этом у него не было времени. Сейчас нужно было как можно скорее созвать на помощь прислугу и потушить пожар, пока весь Сандал-Холл не превратился в груду углей. Но сначала следовало спрятать Софи.
    Туалетная комната, примыкающая к библиотеке, подходила для этой цели лучше всего — никто не имел права заходить туда.
    — Оставайся здесь, — приказал он.
    Софи даже не кивнула в ответ, устремив неподвижный взгляд в пространство.
    В течение следующих нескольких часов вся прислуга и все соседи были заняты тушением пожара. Даже старая нищенка со Стрэнда пришла на помощь и, заняв место в веренице людей, передающих ведра с водой от колодца на заднем дворе к спальне графа, настороженно и пристально разглядывала окружающих. Когда огонь потушили, оказалось, что большая часть мебели в спальне сгорела дотла. Каким-то чудом библиотека не пострадала вовсе, но пламя было таким сильным, а жара в комнате настолько адской, что обгорели деревянные панели на стенах и пострадала дверь, ведущая в сад. Осмотрев повреждения, Криспин убедился, что им с Софи удалось спастись лишь чудом. Очевидно, по замыслу поджигателя этого не должно было произойти.
    Ночное небо уже посветлело, когда Криспин закончил благодарить всех, кто пришел к нему на помощь. Он протянул сгорбленной нищенке золотой и, заглянув ей в лицо, наполовину скрытое капюшоном, вдруг почувствовал что-то знакомое. Но это ощущение пропало так же быстро, как и возникло. Когда нищенка опустила странно знакомые золотистые глаза и шаркающей походкой направилась к двери, Криспин уже забыл о ней, думая только о Софи.
    Его ярость, которая усиливалась, стоило ему обвести взглядом лежащую в руинах спальню, мгновенно растаяла, когда он открыл дверь туалетной комнаты и увидел ее. Софи сидела в углу на полу, обхватив колени руками и глядя прямо перед собой с тем же затравленным выражением, с каким он оставил ее. Она была похожа на дикого зверя, готового отчаянно защищаться от нападения. Криспином овладело беспокойство.
    — Теперь все в порядке, — сказал он, осторожно подходя к ней. — Пожар потушен. Ты можешь выйти.
    Она не ответила, лишь покачала головой и еще сильнее съежилась.
    — Софи, ты меня слышишь? — Он опустился перед ней на колени. — Ты в безопасности. Бояться нечего.
    — Он был здесь, — вымолвила она потускневшим голосом. — Он нашел меня. Говорил, что я не смогу нигде спрятаться от него, и оказался прав.
    Криспин сел на пол рядом с ней и обнял ее за плечи. Она вздрогнула, но сразу успокоилась.
    — Кто — он?
    — Мне так жаль, милорд. — Она закрыла глаза и склонила голову на грудь Криспину.
    — Почему?
    — Это я виновата. Мне следовало уйти. А теперь ваша великолепная спальня полностью уничтожена из-за меня.
    — Готов признать, что твои прикосновения воспламеняли меня, но не думаю, что они могли так же подействовать на шелковые простыни, — небрежно отозвался Криспин.
    — Это не шутки, милорд, — взглянула на него Софи.
    — Я и не шучу. Но как ты можешь быть виной пожара?
    — Это он поджег ваш дом из-за того, что я оказалась здесь. Он узнал об этом и решил наказать меня, напомнить мне о том, что я грязная и порочная. Напомнить, что я принадлежу ему.
    — Кому? — всерьез заинтересовался ее словами Криспин. — Кому ты принадлежишь? Кто этот человек? Ты замужем?
    — Нет, — ответила она тихо, стараясь решить, насколько ему можно открыться. Биение пульса отдавалось у нее в ушах; запах потного тела Криспина несколько успокоил ее, и она заговорила: — Когда мне было пятнадцать, мои родители погибли при пожаре.
    — Мне очень жаль, Софи. Я не знал. — Он притянул ее ближе.
    — Мало кто знал об этом. Но больше всего меня потрясло не это, а то, что случилось после. — Она замолчала, но потом решила продолжить: — Был один человек. Он сказал, что любит меня. Он вытащил меня из огня и отвез куда-то, чтобы, как он сказал, помочь мне. — Софи глубоко вздохнула. — Он запер меня в комнате без окон, в маленькой темной каморке, еще меньшей, чем эта туалетная комната. — Она невольно вздрогнула, вспомнив об этом. — Он продержал меня там три недели в полной темноте, пока я не сбежала. Долгие, ужасные дни одиночества и мрака. Я стучала в дверь, кричала, звала на помощь, но никто не отзывался. Только он. Он приходил каждый день и сидел под дверью часами, разговаривая со мной шепотом. — По щекам Софи потекли слезы, но она не обращала на них внимания. — Я пыталась зажать уши руками, спрятать голову, забиться в дальний угол каморки, но его слова настигали меня повсюду, наполняли темноту, преследовали меня. Наконец я перестала понимать, слышу ли я их в действительности, или они звучат в моем мозгу. Я перестала понимать, кто произносит эти слова — он или я сама. Он говорил, что я порочная, что я соблазняла его и склоняла к отвратительным, непристойным действиям. Он говорил, что я пыталась очаровать его, подвергала дьявольскому искушению, но у меня ничего не вышло, потому что он оказался стойким. Он говорил, что я грязная, что мое тело развращенно и мысли развратны, что мной владеет дьявол. — Ее голос дрогнул. — Он говорил… — Она была не в силах продолжать.
    Криспин крепче прижал ее к груди, а когда ее рыдания несколько утихли, осторожно спросил:
    — Что еще он говорил?
    Софи продолжила со слезами на глазах:
    — Он сказал, что меня нужно было наказать, показав опасность моего распутства, моих противоестественных желаний. Это он поджег дом. И сказал, что я виновата в смерти наших родителей, что это моя похотливость убила их. — Софи зажмурилась, чтобы сдержать слезы и справиться с болью. Криспин чувствовал, как она дрожит. — Он сказал, что если я покорюсь ему, то он никому не расскажет о моей распущенности. Сказал, что никто никогда не захочет взять меня в жены, если всем станет известно, кто я, какая я; что я принадлежу ему и всегда буду принадлежать, потому что только он знает, как меня любить, и я никогда не смогу скрыться от него. И вот сегодня…
    — Но ведь тебе удалось бежать от него, — перебил ее Криспин. — Ты спаслась и теперь находишься в безопасности. Он не сможет добраться до тебя.
    — Он уже добрался, неужели вы не поняли? Он поджег ваш дом, как некогда дом моих родителей. Чтобы заполучить меня. Чтобы напомнить мне. Чтобы показать вам, какая я. — Она отстранилась от Криспина и отвернулась, боясь, взглянув ему в глаза, увидеть в них отвращение.
    Софи слышала, как изменилось его дыхание, чувствовала, как напряглись его мускулы при мысли о том, кого он укрыл в своем доме. Она боялась рассказать ему о себе, боялась, что Криспин увидит в ней порочность и подтвердит каждое сказанное тем человеком слово. Однако в глубине души она все же надеялась, что этого не произойдет.
    Но Криспин не оправдал ее надежд. Он напрягся и отодвинулся от нее, очевидно, соглашаясь с мнением ее врага. Она действительно распутница, принесшая стольким людям боль, виновная в человеческой смерти, в разрушении его дома, его жизни. Софи увидела, что Криспин собирается заговорить, и остановила его жестом, не касаясь губ рукой.
    — Пожалуйста, не говорите ничего. Я все понимаю. Мне надо уходить.
    — Почему вы все время хотите уйти? И что, интересно знать, вы понимаете? — строго спросил Криспин. Гнев, который он испытывал по поводу поджога, мгновенно перешел в ярость, направленную на того, кто посмел так жестоко, так оскорбительно обращаться с его прекрасной, божественной, чувственной Софи. — Кто он? — Криспин решил разыскать и убить ее обидчика.
    — Я не могу сказать, кто он. Я не разглядела его лица в ночь пожара, а потом все время было темно, — неуверенно отозвалась Софи. — Мне жаль, потому что вы, вероятно, хотите поблагодарить его за предупреждение обо мне. Но я действительно не могу назвать его имени.
    — Вы думаете, я хочу его поблагодарить? — Криспин был настолько потрясен ее словами, что не обратил внимания на их двойственный смысл.
    — Конечно, нет, — поспешно поправила себя Софи. — Особенно после того, что он сделал с вашей спальней. — Она поднялась. — Простите, мне пора. Могу себе представить, каково вам видеть меня после всего, что случилось.
    — Неужели? — Криспин смотрел на нее снизу вверх и восхищался ее обнаженным телом, освещенным лунным светом. — И каково же?
    — Не будьте таким жестоким, милорд. — Она старалась говорить спокойно, но Криспин видел, что она дрожит всем телом. — Я не осуждаю вас за то, что вы находите меня отвратительной. Даже мерзкой. За то, что вы хотите, чтобы я ушла. За то, что мое присутствие… — она замялась, подбирая верное слово, — причиняет вам беспокойство.
    Наступила долгая пауза, в течение которой Софи все еще надеялась, что он простит ее.
    — Беспокойство, — повторил за ней Криспин. — Да, вы причиняете мне беспокойство.
    — Прощайте, милорд, — сказала она и, быстро отвернувшись, чтобы Криспин не увидел ее слез, направилась к двери. Худшие ее опасения подтвердились как нельзя более очевидно.
    — Подождите, — окликнул ее Криспин, когда она уже взялась за ручку двери. — Вы не дали мне закончить. — Он поднялся с пола и подошел к ней.
    — Я все это уже слышала однажды и не хочу услышать снова. Особенно от вас. — Голос ее дрогнул.
    — И все же вам придется меня выслушать, — Криспин положил руки ей на плечи и повернул ее к себе. — Когда вы рядом, Софи Чампьон, я испытываю ни с чем не сравнимое удовольствие. В вашей улыбке я вижу красоту, о существовании которой никогда не подозревал. С вами я готов смеяться от радости, как давно уже не смеялся. Я теряю здравый смысл, мой разум мне не принадлежит, и я никакими силами не могу убедить свой рот в том, что на свете есть вещи более вкусные, чем ваши губы. — Он говорил серьезно, без тени улыбки. — Все это причиняет мне огромное беспокойство. И одновременно делает счастливым.
    — Счастливым? — До Софи не сразу дошел смысл его слов.
    — Очень счастливым, — кивнул Криспин и, сняв пальцем слезинку с ее щеки, поднес ее к губам. — Прошу тебя, не уходи, tesoro. Мне нравится то беспокойство, которое ты мне причиняешь.
    Софи почувствовала, что у нее подгибаются колени, она не могла поверить ни своим ушам, ни глазам. Он улыбался, глядя на нее, отчего на его щеке появилась ямочка. Он говорил, что она ему нравится. Она. Софи Чампьон.
    — Мне тоже нравится испытывать беспокойство рядом с вами, — тихо прошептала она, прежде чем их губы соединились в поцелуе.
    В ту ночь они любили друг друга так нежно и бережно, что это потрясло их обоих. Их близость началась медленно, но постепенно, минута за минутой, час за часом, она все больше походила на яростную схватку двух диких зверей. Далеко за полночь они вцепились друг в друга, не желая завершать акт любви и не имея сил продолжать его, и одновременно достигли пика наслаждения, обессиленные и счастливые.
    Позднее, убедившись, что Криспин крепко спит, Софи прижалась губами к его груди и прошептала:
    — Я люблю тебя.
    — Я просил меня не беспокоить. — Лоуренс оторвался от бумаги, которую писал, и свирепо взглянул на мальчишку, трясущегося от страха на пороге двери.
    — Я знаю, сэр. Простите, сэр. Но пришел лорд Сандал, сэр. Чтобы повидаться с вами, сэр. Он говорит, что это срочно.
    — Пригласи его. — Нахмурившись, Лоуренс отложил перо.
    К тому моменту, когда Криспин вошел в кабинет, ни бумаги, над которой трудился Лоуренс, ни хмурого выражения на его лице не было и в помине.
    — Извини, если я помешал тебе, Лоуренс, но мне очень нужно было увидеть тебя, — сказал Криспин и сел к столу напротив хозяина.
    — Ты же знаешь, я всегда рад тебя видеть, — ответил Лоуренс с улыбкой, но сразу же стал серьезным. — Ты выглядишь разбитым.
    Но Криспин чувствовал себя великолепно. Его спальня была уничтожена, дом едва не сгорел, его жизнь висела на волоске — возможно, у него осталось всего четыре дня, — но в ушах у Криспина звенел радостный смех Софи, а на губах остался вкус ее поцелуя.
    — Напротив, жизнь в Англии идет мне на пользу. По крайней мере в некоторых своих аспектах, — уклончиво обронил Криспин.
    — Таких, например, как Софи Чампьон? — поинтересовался Лоуренс и вдруг рассмеялся, глядя на друга. — Боже, да ты влюблен по уши! Да?
    — Ты хочешь, чтобы я признался, так как тебе не терпится начать принимать ставки для брачного тотализатора? — постарался избежать прямого ответа Криспин.
    — Значит, ты влюбился в одну из самых интересных женщин Англии и отказываешься признать это. Но я хочу, чтобы ты знал, что я не ревную. И полностью одобряю твой выбор.
    — Не могу передать, как ты меня успокоил, — саркастически отозвался Криспин. — Однако я…
    — Я знаю, что тебе несвойственно замечать такие вещи, но Софи Чампьон — просто чудо, — перебил его Лоуренс. — Когда я увидел ее здесь впервые, она чуть не свела меня с ума, особенно своей соблазнительной ямочкой, которая появляется у нее на левой щеке, когда она улыбается…
    — На правой щеке, — поправил его Криспин.
    — Да, на правой, — удивленно приподнял бровь Лоуренс. — Я давно заметил, что она очаровательна, но только в Ньюгейте, когда она отбивалась от стражников так, что заставила их дрожать от страха, я понял, что она просто великолепна.
    — А неплохой спектакль она устроила в тюремной камере, правда? — невольно улыбнулся Криспин. — Помнишь, как перетрусил тот стражник, когда она просто взглянула на него? Не думаю, что он осмелился бы преследовать нас, даже если бы я не оглушил его.
    — А помнишь, как она отказалась идти с нами до тех пор, пока мы не освободим остальных женщин? — подхватил Лоуренс. — Я тогда и не надеялся, что после того как на меня набросилась Хелена, синяки и ссадины на моих руках быстро заживут. Мне ведь не сразу удалось убедить ее, что мы пришли, чтобы помочь Софи. Если верить Элвуду, то твоя мисс Чампьон слывет настоящей героиней в глазах многих людей, и ее побег из тюрьмы только укрепит эту славу. Простые люди считают ее едва ли не бессмертной.
    — И похоже, они правы, — ответил Криспин, вспомнив о деле, из-за которого пришел. — Кто-то пытался убить нас прошлой ночью, когда мы были в постели, и почти преуспел в этом.
    — Что?
    — Кто-то выстрелил горящими стрелами в окно спальни, отчего загорелся балдахин. Это была попытка убить меня. И Софи. Я хочу узнать, кто желал нам смерти, и надеюсь, что ты мне поможешь.
    — Ты говоришь, что для поджога были использованы стрелы? — нахмурился Лоуренс.
    — Да. Гениальное изобретение, которое наверняка было придумано именно для такой цели. Пламя на стреле каким-то образом не гаснет, хотя она летит по воздуху. Я подозреваю, что в этом случае используется порох, но сам я ничего подобного никогда не видел. Я сохранил одну стрелу и отправил ее своему брату Йену. И подумал, что ты можешь знать, у кого есть такое оружие. Или, возможно, слышал о том, что меня собираются убить.
    — Я ничего не слышал ни о стрелах, ни о заказе на твое убийство, — задумчиво покачал головой Лоуренс. — Есть еще какие-нибудь зацепки?
    — Только одна, название банка. «Лаундес и Уайнскот». Ты что-нибудь знаешь о них?
    — Скучное скопище тупых гадин, — в сердцах ответил Лоуренс. — Они как-то заявили мне, что не прикоснутся к моим деньгам. Изображают из себя принципиальных моралистов. Ублюдки! — пробормотал он.
    — И где же находятся эти образчики добродетели?
    — Где-то в северных графствах, — неопределенно махнул рукой Лоуренс. — Может быть, в Ньюкасле? Не помню, я давно выкинул их из головы. А почему ты спрашиваешь?
    — Что-то мне подсказывает, что они замешаны в этом деле.
    — Вряд ли. Среди них нет ни одного, у кого хватило бы воображения поджечь кровать. — Лоуренс вдруг хитро улыбнулся и добавил игривым тоном: — А ты уверен, что это не вы с мисс Чампьон постарались?
    — У вас развращенная фантазия, лорд Пикеринг.
    — Вы первый, кто говорит мне это, лорд Сандал, — елейным тоном промолвил Лоуренс. — Большинство людей считают меня образцом добропорядочности. Вы так болезненно реагируете на мои слова потому, что я разгадал ваш маленький секрет прежде, чем вы узнали о нем сами. Но скрыть это от меня вы все равно не смогли бы. Я — признанный эксперт в любовных делах.
    — Эксперт? Ты влюбился? Неужели Лоуренс Пикеринг влюбился? Не могу поверить.
    — Это правда, — ответил Лоуренс с такой счастливой улыбкой, что последние сомнения Криспина исчезли.
    — Кто она? Как это случилось? Когда? Почему я узнаю об этом последним? — обрушил он на друга поток вопросов.
    — Это женщина, с которой я давно знаком и которой давно восхищаюсь. Но только совсем недавно мы пришли к официальному соглашению.
    — Официальное соглашение? — недоверчиво переспросил Криспин. — Это значит, что ты намерен жениться?
    — Да, — кивнул Лоуренс. — Если только…
    Дверь кабинета распахнулась настежь, прервав признания Лоуренса. Не успели друзья опомниться, как помощник Лоуренса, Гримли, оказался посередине комнаты.
    — Милорд, мне необходимо переговорить с вами, — выпалил он, едва переведя дух. — Мне очень нужен ваш совет. Дело в том…
    — Вы видите, Гримли, что я занят, — перебил его Лоуренс, кивая в сторону Криспина.
    — Простите, милорд. — Гримли неуклюже поклонился Криспину. — Но дело очень важное. Лорд Пикеринг, мне нужно срочно поговорить с вами. Наедине.
    Криспин понял недвусмысленный намек и поднялся, хотя ему вовсе не хотелось прерывать разговор с Лоуренсом на таком интересном месте.
    — Я оставляю вас с вашими делами, — сказал он. — Но обещаю, Лоуренс, я вернусь, чтобы дослушать до конца твою волшебную сказку.
    Лоуренс широко улыбнулся другу, но как только дверь за ним закрылась, на его лице появилась глубокая озабоченность.
    Письмо доставили вскоре после ухода Криспина, и сделал это не посыльный, а сама Октавия. Терстон провел ее через потайной ход, чтобы никто не узнал о том, что она приходила. Софи сидела за столом в библиотеке и в задумчивости кидала кости. Она не слышала, как открылась потайная дверь, и подняла глаза, только когда шаги Октавии гулко прозвучали по деревянному полу. Увидев подругу, Софи просияла и бросилась к ней.
    — Как я рада видеть тебя, Октавия! Ты получила мое письмо?
    Октавия ответила не сразу. Направляясь сюда, она не знала, чего ожидать. Получив от Софи сначала одно загадочное письмо, которое доставил тюремщик, потом второе — его принес слуга графа Сандала — и наконец узнав о пожаре в Сандал-Холле минувшей ночью, она боялась, что ее подруга измучена или, хуже того, при смерти. Софи же выглядела здоровой и веселой.
    — Софи, с тобой все в порядке?
    — Да.
    — А граф Сандал? Он хорошо с тобой обращается?
    — Очень, — смущенно вспыхнула Софи. — У него превосходный повар. Только не говори об этом Ричарде.
    Октавия удивленно кивнула. Когда неразговорчивый посланец доставил в «Курятник» письмо из Сандал-Холла с сообщением о том, что Софи в безопасности и скрывается у графа Сандала, они с Эмми забеспокоились. Уже давно любимым развлечением Софи было чтение вслух историй о похождениях графа Сандала, которое она сопровождала нелицеприятными комментариями, награждая его при этом обидными прозвищами типа «червяк» или «слизняк». Они решили, что для Софи оказаться в его руках хуже, чем изжариться в раскаленном масле, быть покусанной сотнями диких пчел и всю оставшуюся жизнь прожить без апельсиновых пирожных. Они представляли себе, как Софи в ярости мечется из угла в угол по комнате, натыкаясь на мебель, и осыпает проклятиями и сам дом, и его хозяина.
    Поэтому Октавия очень удивилась, найдя Софи в благостном расположении духа сидящей за столом в одной сорочке и безмятежно играющей в кости. И если бы дело, которое привело ее сюда, не было бы так печально, Октавия от души расхохоталась бы.
    — Давай присядем, — сказала она серьезно.
    — Что такое? Что случилось? Что-нибудь с «Курятником»? — Улыбка исчезла с лица Софи, когда они с подругой уселись на серебристо-красный полосатый диван.
    — В «Курятнике» все в порядке, — ответила Октавия, дрожащей рукой убирая за ухо прядь светлых волос. — Тебя, наверное, порадует то, что Хелена хорошо устроена.
    — Хелена?
    — Та женщина, которая бежала из тюрьмы вместе с тобой. — Софи кивнула, вспомнив. — Остальным было куда идти, — объяснила Октавия. — А Хелена попросила разрешения остаться. Ричарде уже разрешает ей готовить поджарку. Она говорит, что у Хелены необыкновенный нюх и она прекрасно готовит приправы.
    — Ричарде допускает ее на кухню? — переспросила Софи со смешанным чувством удивления и зависти.
    — Да. Но я пришла не для того, чтобы рассказать тебе об этом. — Октавия потупилась и в нерешительности прикусила нижнюю губу. — Софи, мне трудно об этом говорить. Я не ответила на твое письмо вчера, потому что не знала, что ответить. Но Эмми убедила меня, что я должна сказать правду.
    — Ты имеешь в виду письмо про меренги? — Софи была озадачена. Она спросила в письме лишь о том, кто их поставляет и когда это началось.
    — Видишь ли, это я заказала меренги. У кондитера Суитсона.
    — Ну и прекрасно, — постаралась ободрить ее Софи.
    — Ничего нет прекрасного. Я не хотела этого делать. Я… — Несчастная девушка едва не расплакалась. — Меня шантажируют. Однажды пришло письмо, намекающее на кое-какие факты из моего прошлого, и к нему была приложена записка, где говорилось, что копии письма будут разосланы моим друзьям и клиентам, если я не соглашусь на подписку. Тогда-то и пришел человек от Суитсона с подписным листом. Он предложил меренги, за которые я должна была платить по сто фунтов в месяц.
    — Сто фунтов в месяц? — повторила Софи, не веря своим ушам.
    — Я не все оплачивала из средств на ведение хозяйства, — поспешила оправдаться Октавия, неправильно истолковав удивление подруги.
    Софи же удивилась вовсе не размеру суммы, а тому, что, умноженная на двенадцать, она равняется той, которую попросил у нее лорд Гросгрейн и на которую она выписала чек. Так вот для чего ему понадобились деньги! Неужели лорда Гросгрейна тоже шантажировали?
    — Но это бессмысленно, — вслух заключила Софи.
    — То, что я тратила заработанные на платьях деньги, чтобы платить шантажисту? — не поняла подругу Октавия.
    — Нет, прости, я подумала о другом. В такой ситуации ты могла использовать и общие, и лично мои деньги. Но почему ты не рассказала мне об этом раньше?
    — Я боялась, — призналась Октавия.
    — Боялась?
    — Боялась, что, если покажу записку вам с Эмми, вы захотите, чтобы я ушла.
    — Я не захочу, чтобы ты ушла, ни при каких обстоятельствах, — ошеломленно заявила Софи.
    — Даже если бы тебе сказали, что я убила человека?
    — Даже тогда, — не колеблясь ни секунды, ответила Софи, после чего склонилась к подруге и взволнованно спросила: — А ты действительно это сделала?
    — Я никого не убивала. — Почти сожалея о том, что придется разочаровать Софи, Октавия покачала головой. — Но выглядело все именно так. Это случилось, когда я была с Лоуренсом Пикерингом, и…
    — Ты тоже знакома с Лоуренсом? — перебила ее Софи.
    — И ты его знаешь? — спросила Октавия и, когда та кивнула, продолжила: — Да. Когда я была совсем юной, мы с ним любили друг друга. — Октавия невольно улыбнулась при этом воспоминании, а когда подняла глаза, то увидела на лице Софи выражение крайнего изумления.
    — Ты была любовницей Лоуренса Пикеринга? — переиначила ее признание Софи.
    — Да, если угодно. Когда мы были вместе, произошло убийство одного человека, причем было известно, что я его терпеть не могу, так что подозрение пало на меня. Спустя какое-то время Лоуренс нашел настоящего убийцу, но отношения между нами разладились, как я ни старалась их сохранить, и мне пришлось уехать в провинцию. Тогда-то я и познакомилась с Эмми и с тобой.
    — Ты рассказала Эмми про Лоуренса? — озабоченно поинтересовалась Софи.
    — Да. Ей это не очень понравилось, но она поняла меня. Это случилось четырнадцать лет назад. Мне было тогда шестнадцать, ему восемнадцать.
    — Ты была влюблена в него?
    — Влюблена? Тогда я думала, что да. А теперь, по прошествии времени…
    Софи оставила в стороне тысячу вопросов, которые ей хотелось задать подруге о ее отношениях с Лоуренсом, но решила поподробнее расспросить ее о шантаже.
    — А почему ты согласилась на эти условия? Почему не сказала, что ни в чем не виновата, и не отказалась платить?
    — Ты можешь представить себе графиню Иври, которая станет заказывать платья у той, которую пусть бездоказательно, но обвиняют в убийстве? Или в связи с Лоуренсом Пике-рингом? Это окончательно испортило бы мою репутацию.
    — Я бы поддержала тебя. Дала бы тебе столько денег, сколько нужно.
    — Зная тебя, могу сказать, что даже больше, чем нужно. Но дело не в деньгах. Я шью платья потому, что люблю это делать, а не только из-за денег.
    Софи рассеянно кивнула, размышляя, чем могли шантажировать лорда Гросгрейна. Судя по словам Октавии, поводом для шантажа могло стать либо реально совершенное преступление, либо недоразумение, непростительная оплошность, но она не могла вообразить, что предосудительного в жизни крестного отыскал его недоброжелатель. Она не переставала думать об этом.
    Эти мысли и побудили Софи навестить кондитера Суитсона. Она хотела выяснить, как осуществляется шантаж, знают ли люди, рассылающие подписные листы, о клевете или они всего лишь чьи-то агенты. И если верно последнее, то на кого они работают.
    Нарядившись в костюм дона Альфонсо и приклеив новые усы с помощью Терстона, она отправилась к Суитсону искать ответы на свои вопросы. Избегая большого скопления людей и больших улиц, она пробиралась по городу закоулками и наконец оказалась на задворках кондитерской.
    Она постучала в дверь, но никто не отозвался. Софи толкнула дверь, и та медленно отворилась.
    В задней комнате, превращенной в мучной склад, никого не оказалось, никого не было и в соседней с ней кухне. Софи увидела хозяина в передней комнате: он неподвижно сидел в кресле за столом, уронив голову на кучку муки.
    Ее предположение, что он крепко спит, опровергала струйка побуревшей, засохшей крови, которая вытекла у него из уголка рта и пропитала муку.
    Софи не могла отвести взгляда от окоченевшего трупа. Вдруг за спиной у нее раздался знакомый голос.

Глава 16

    — У вас тоже, — резко обернулась к нему Софи. — Я натыкаюсь на них всякий раз, когда вы оказываетесь рядом. И вообще, что вы здесь делаете? Следите за мной?
    — Следить за вами, когда вы в бриджах, доставило бы мне огромное удовольствие. Но я здесь по своим делам. А вы? Вам не хватило сладостей в Сандал-Холле?
    — Как вы можете шутить в его присутствии? — Софи кивнула на мертвеца.
    — Уверяю вас, он нас не слышит. Я полагаю, вы не имеете отношения к его смерти, но мне хотелось бы услышать это от вас.
    — Вы снова хотите обвинить меня в убийстве? — испугалась Софи.
    — Нет. Просто обращаю внимание на странное совпадение — вы и покойник. Так вы не убивали его?
    — Я пришла сюда за пять минут до вас, — смущенно проговорила Софи.
    Криспин заметил, что она не решается прямо ответить на его вопрос, и, обойдя вокруг стола, внимательно осмотрел труп.
    — В данном случае я готов утверждать, что вы невиновны. Кровь высохла много часов назад, возможно, еще утром.
    Софи молча кивнула, мысленно обдумывая, как ей поступить: если Криспин не знает про шантаж, то говорить ему не следует, а если знает, то, возможно, располагает сведениями, которые могут быть ей полезны. Она решила пойти на риск в интересах раскрытия убийства лорда Гросгрейна.
    — Откуда вы узнали про шантаж?
    — От осведомителей. А вы?
    — От Октавии. Ее вынудили покупать меренги. А вы знаете, что они с Лоуренсом Пикерингом были любовниками?
    — Ваша подруга Октавия и мой друг Лоуренс? — искренне изумился Криспин.
    — Да. Много лет назад. Поэтому ее и шантажировали.
    — Октавия, — задумчиво пробормотал Криспин. — Да, действительно.
    — Там было что-то связанное с убийством. Шантажисты прислали ей письмо…
    — Я знаю. Очень хитроумная схема. Ее тоже вынудили подписаться на материалы Тоттла?
    — Нет, только на меренги. Но «Новости» Тоттла наверняка работают по тому же принципу. Каждый из тех подписчиков, с которыми мы встречались, мог бы быть прекрасным объектом для шантажа.
    — Вы осматривали тело? Нужно убедиться, что где-нибудь вокруг или в руке покойного не остался клочок бумаги с вашим именем.
    Софи с отвращением наблюдала, как Криспин приподнял голову кондитера со стола. Глаза покойника были широко раскрыты, а на лице застыло выражение ужаса, как и у Ричарда Тоттла. Убийца, несомненно, заставал свои жертвы врасплох, скорее всего они знали этого человека, доверяли ему и не ждали с его стороны никакой для себя опасности. Софи размышляла над этим, пока Криспин обыскивал тело, камзол и бриджи, стараясь не задеть длинный нож, торчавший из живота кондитера.
    — Ничего, — заключил Криспин, возвращая тело в прежнее положение. — Они, должно быть, полагали…
    Он не договорил. Впервые он обратил внимание на руку кондитера, свисающую с кресла. Она показалась ему странной, и, приподняв ее, Криспин понял почему. Пальцы мертвеца крепко сжимали что-то яркое. С большим трудом Криспин разжал один за другим окоченевшие пальцы и высвободил странный предмет. Это был кусочек голубой ткани, на которой сидел красивый искусственный шмель. Криспин показал его Софи.
    — Это же шмель Октавии! — воскликнула она. — С одного из ее платьев, которые известны именно этой деталью.
    — у вас есть платья с такими шмелями? Например, из голубой тафты, такой, как эта?
    — Как раз такое платье у меня и есть, — побледнела Софи. — Октавия просила меня надевать его на балы несколько раз подряд, чтобы продемонстрировать ее новый фасон.
    Криспин представил себе, как привлекательно должна была выглядеть Софи в таком платье и каким запоминающимся оно должно было стать для окружающих. Каждый, кто увидит шмеля на голубом фоне, обязательно свяжет его с образом прекрасной преступницы, которую уже разыскивают по обвинению в убийстве. За тот краткий путь, который он совершил от дома Лоуренса до кондитерской, Криспин только и слышал, что разговоры о Софи Чампьон. Это были либо проклятия в адрес убийцы, либо восхищение ее удивительным побегом. Ему довелось услышать и обрывки бесчисленного множества рассказов о том, как кто-то получил от Софи Чампьон деньги на открытие собственного дела, кто-то был спасен от жестокого обращения отца, брата и мужа. Делая скидку на преувеличения, к которым склонны болтуны, Криспин подумал, что Софи должна была истратить на благотворительность огромное состояние, и едва удержался от вопроса, откуда у нее столько денег. Однако даже безграничные денежные ресурсы, не важно, какого происхождения, все равно не могли спасти ее от виселицы. И тот, кто пытается отправить туда Софи, должен быть найден. И как можно скорее.
    В замке входной двери со скрежетом повернулся ключ, прерывая размышления Криспина. Он засунул кусок ткани в карман сюртука и потащил Софи к двери, которая, судя по всему, вела в туалетную комнату. Едва они закрыли за собой дверь, как в комнате послышались шаги — человек подошел к трупу и остановился перед ним.
    Криспин и Софи оказались в тесной холодной каморке, совершенно темной, если не считать узкой полоски света, проникающей сюда из-под двери. Криспин взял Софи за руку и крепко сжал ее. Позади них мрак сгущался сильнее, и Криспин предположил, что там находится лестница, ведущая в погреб.
    Эта лестница и полная темнота, защищавшая и, были единственной надеждой на спасение, но они же могли и снова возродить панический страх Софи. Оставаться в доме было нельзя — констебли наверняка захотят обыскать дом в поисках улик, поэтому у них был лишь один выход — притаиться внизу. Криспин снова сжал руку Софи, и она слабо ответила на его пожатие.
    Констебли возились с трупом, и производимый ими шум заглушил шаги беглецов, спускающихся по каменным ступеням в погреб. Криспин шел первым, часто останавливаясь, чтобы дать Софи возможность перевести дух. В какой-то момент, когда темнота стала совсем непроглядной, она остановилась и прижалась плечом к стене.
    — Иди один, — прошептала она. — Я не могу. Пожалуйста, оставь меня.
    — Закрой глаза, Софи, — ласково сказал он, чувствуя, что ее ладонь стала холодной и влажной от страха. — Все будет хорошо. Помнишь, как в прошлый раз? Все ведь обошлось. Я не причиню тебе вреда. Закрой глаза и доверься мне, tesoro.
    Звук его голоса и это магическое слово, как всегда, подействовали на нее успокаивающе. Она покорно закрыла глаза и почувствовала себя в полной безопасности, когда он обнял ее, а затем взял на руки. Ее дыхание стало ровным, но окончательно она пришла в себя, только когда Криспин преодолел последние ступени лестницы.
    Пол в погребе был застлан тростником, который хрустел при каждом шаге. Здесь было еще холоднее, чем наверху, и к запаху тростника примешивался молочный.
    — М-м, — протянула Софи. — Масло!
    Софи была права. Они попали непосредственно в кондитерскую Суитсона или в ее кладовую. А если так, то здесь должна быть еще одна дверь, ведущая на задний двор, через которую выносят заказы, чтобы не поднимать их по узкой лестнице со щербатыми ступенями.
    — Софи, если я опущу тебя на пол, ты сможешь стоять? — обратился к ней Криспин.
    — Не оставляй меня одну! — отчаянно взмолилась она.
    — Я и не собираюсь. Я хочу осмотреть помещение и найти дверь. Если же мы будем искать вместе, то наделаем много шума.
    — Ты не бросишь меня здесь? — Она крепко обняла его за шею.
    — Нет, tesoro. Никогда. — Криспин почувствовал, как она разняла руки, и осторожно поставил ее на пол. В темноте он ногой нащупал покрытый сеном чурбан и усадил на него Софи. — Сиди здесь и не двигайся.
    Софи послушно сидела с закрытыми глазами и прислушивалась к звукам вокруг себя. Она смутно различала голоса, по крайней мере два, и шаги наверху. Судя по тяжелому стуку, констебли перевернули тело и потащили его к входной двери, однако что-то им, видимо, помешало, потому что все звуки вдруг стихли.
    Через минуту шаги возобновились возле двери, за которой скрылись они с Криспином. Софи отвлекло то, что чурбан под ней тает — наверное, Криспин усадил ее на огромный кусок масла, — и в этот момент дверь со скрежетом отворилась. Софи открыла глаза и увидела, что две трети лестницы залиты светом, который, к счастью, не достигал самого погреба. Софи изогнулась на своем скользком сиденье и посмотрела вверх.
    В дверном проеме стояли двое. Один был настолько широк в плечах, что почти полностью загораживал свет, но его все же хватило, чтобы разглядеть того, кто в числе прочих арестовывал ее в доме Лоуренса. Второго Софи видела только в профиль, но и его она узнала — он тоже принимал участие в ее аресте.
    — Пошли, внизу никого нет, — сказал маленький, потянув за рукав своего товарища.
    — Чем-то пахнет. Подозрительный запах, — ответил тот.
    — Это масло, идиот. Ты никогда не слышал о том, что кондитеры используют для выпечки масло? Надо унести труп отсюда, пока другие не подоспели. У нас нет времени обыскивать погреб.
    Широкоплечий спустился на одну ступеньку и, нагнувшись, вгляделся в темноту. Он смотрел прямо на Софи, и она испугалась, что он ее заметит.
    — Ладно, давай унесем тело, — выпрямился он. — Иди, я запру дверь и догоню тебя. Все таки там внизу есть что-то подозрительное.
    Они вышли и заперли за собой дверь, и Софи снова оказалась в кромешном мраке. Она услышала, как через дверные петли протянули цепь и повесили на нее замок.
    Шаги наверху постепенно стихли. Воцарилась могильная тишина, особенно жуткая в полной темноте. Холодок пробежал у нее по спине, когда она услышала шорох тростника и почувствовала на щеке чье-то дыхание.
    — Криспин, — прошептала она. Ответа не последовало.
    — Криспин, — позвала она снова, пугаясь еще сильнее. — Это ты?
    Шорох стих, но ответа так и не было. И вдруг она ощутила, как кто-то прикоснулся сначала к ее руке, а затем к бедру.
    Софи раскрыла рот, готовясь закричать, но ни единого звука не вырвалось из ее гортани. Она повторила попытку, но чья-то рука зажала ей рот. Софи в ужасе всхлипнула и замахала руками в темноте. Слезы текли у нее по щекам, она была слишком напугана, чтобы услышать голос, что-то прошептавший ей в ухо.
    — Тихо, Софи, это я, — повторил Криспин. — Не бойся, — успокоил он ее, и Софи перестала отбиваться от невидимого врага. — Если я уберу руку, ты не закричишь, tesoro?
    Софи покачала головой.
    — Что так напугало тебя? — спросил он, прижимая ее к груди.
    — Почему ты не отвечал мне? Почему, когда я позвала тебя по имени, ты промолчал? — сердито выпалила Софи.
    — Я не слышал, как ты называла меня по имени. Я был в дальнем углу.
    — Значит, здесь есть кто-то еще. — Она вцепилась в его руку. — Он трогал меня. Я чувствовала его дыхание. И теперь он заперт вместе с нами.
    Даже в полной темноте, не видя ее лица, Криспин понимал, что Софи окаменела от страха. Он знал, что никакими силами не сможет заставить ее подняться и следовать за собой.
    Софи вцепилась в его руку, но свободной рукой Криспину удалось нащупать в кармане камзола трутницу и огарок свечи. Теперь, когда они оказались запертыми снаружи на замок, можно было зажечь свечу. Крошечный огонек вспыхнул и осветил помещение. Они действительно находились в кладовой, где хранились огромные глыбы масла, а вдоль стен стояли металлические ванны с холодной водой. Софи с облегчением вздохнула, увидев, что ее страхи были напрасны и что здесь, кроме них двоих, никого нет.
    Софи никогда бы прежде не подумала, что будет так рада оказаться запертой в темной комнате наедине с мужчиной. Она почти успокоилась, ее сердце стало биться ровнее, как вдруг по стене рядом с ней промелькнула тень. Софи бросилась Криспину на грудь, толкнув его так сильно, что он покачнулся и упал, выронив свечной огарок. Кладовая снова погрузилась в леденящий душу мрак.
    — Кто здесь? — громко спросил Криспин, вскакивая с пола. Одной рукой он обнял Софи, а другую положил на эфес шпаги. — Назовите себя, или я буду вынужден атаковать вас.
    В ответ раздался шорох. Криспин обнажил шпагу с угрожающей порывистостью. Свист, с которым стальное лезвие разрезало воздух, эхом отразился от каменных стен. Криспин несколько раз взмахнул шпагой, ощупывая темноту вокруг себя, и вдруг прямо перед ним кто-то тихо всхлипнул.
    — Прошу вас, — раздался жалобный женский голос. — Не убивайте меня. Я не сделала ничего дурного.
    — Кто вы? — спросил Криспин, направляя острие шпаги на голос.
    — Горничная. Я работала у Суитсона.
    — А что вы делаете в кладовой? — уже мягче поинтересовался он.
    — Мне велели здесь прятаться до тех пор, пока за мной не придут, ни с кем не разговаривать, а потом рассказать, что я видела.
    — А что вы видели? — полюбопытствовал Криспин.
    — Я видела, как она его убила. Дама в голубом. Я видела, как она заколола моего хозяина ножом.
    Софи ахнула, и Криспин крепче прижал ее к себе, призывая хранить молчание.
    — Дама в голубом. Вы видели, как она убила вашего хозяина, — повторил он.
    — Да, сэр. Дама в голубом.
    — А какого цвета у нее были волосы?
    — Мне не велели больше ничего говорить. Только то, что я видела даму в голубом платье. Из тафты.
    — Понятно. А сколько вам заплатили за то, чтобы вы это рассказали? — совсем другим тоном спросил Криспин..
    — Они ничего мне не заплатили, правда, — вздохнув, ответила горничная и замерла, когда Криспин звякнул монетами в кошельке.
    — Я полагаю, что они запретили говорить кому-либо о том, что заплатили вам, угрожая отобрать деньги. Верно?
    — Нет. — Девушка так решительно покачала головой, что это было слышно в темноте. — Они сказали, что если я расскажу кому-нибудь об этом, то деньги превратятся в пепел. Представляете, все золотые как один станут прахом. Поэтому я не скажу, кто мне заплатил. Только про даму в голубом.
    — Разумно. Скажите, а сколько золотых вам дали? Я однажды держал в руках целых два.
    — А у меня их четыре, — надменно ответила она. — Четыре штуки, и все блестят, как солнце. Хотите, покажу?
    — Очень, — с энтузиазмом отозвался Криспин. — Но сначала давайте выберемся отсюда. Вы, конечно, знаете, где здесь дверь на задний двор?
    — Если вы дадите мне руку, я вас провожу, — предложила девушка уже другим, хозяйским тоном.
    Всего лишь пару раз налетев в темноте на мягкие кубы масла, Криспин, Софи и их проводница вышли на задний двор кондитерской. Софи жадно вдыхала свежий воздух, упиваясь им, а двое ее спутников отошли в сторону.
    На вид горничной можно было дать не больше десяти лет. У нее были огромные глаза и каштановые волосы, свисающие на лоб грязными прядями. Она застенчиво улыбнулась Криспину, разглядев его при дневном свете.
    — Давай посмотрим на твои золотые. — Он подмигнул девочке и протянул руку.
    — Вам я покажу. А он мне не нравится. — Она кивнула на Софи. — Не люблю мужчин с усами.
    — Я тоже, — доверительно сообщил ей Криспин, знаком показав Софи, чтобы она не подходила к ним. — Ему мы их не покажем.
    Девочка кивнула и достала из складок нижней юбки кошелек. Он был голубого цвета и сшит из той же ткани, обрывок которой сжимали пальцы мертвеца. Горничная развязала тесемки кошелька и высыпала на ладонь четыре золотые монеты.
    — Правда, красивые? — гордо улыбнулась она, когда ее сокровища заблестели на солнце. — Самые золотые из всех золотых, да?
    — Да, — с чувством подтвердил Криспин. — Скажи, а ты не хочешь заключить со мной одну сделку?
    — Сделку? — насторожилась девочка.
    — Да. Я дам тебе целых пять золотых в обмен на твои четыре. — Криспин тут же достал их из кошелька, тем самым усиливая соблазн.
    — Ваши грязные, а мои чистые, — заметила девочка.
    — Зато они не превратятся в пепел, если ты скажешь мне, кто тебе заплатил. И потом, у тебя будет пять золотых вместо четырех.
    — Пять, — повторила она задумчиво и кивнула в знак согласия. Она обменялась с Криспином монетами и стала их рассматривать. Вдруг она подняла на него испуганные глаза и спросила: — А вы не скажете им, что я обменяла их золотые? Я не хочу, чтобы они подумали, будто их монеты мне не понравились.
    — Клянусь, что не скажу. Но ты должна мне рассказать, кто эти люди, чтобы я случайно не проговорился.
    — Я видела даму в голубом платье из тафты. Она убила моего хозяина, — упрямо заявила девочка.
    — Я это уже слышал. Но кто заплатил тебе? — терпеливо повторил свой вопрос Криспин.
    — Я ничего не знаю, только про даму в голубом платье, — скрестив руки на груди, повторила она.
    — Я же сказал, что мои золотые не превратятся в пепел, если ты мне скажешь. Ну и кто же это был?
    — Это были вы, — радостно улыбнулась она, как ученица, знающая правильный ответ на вопрос учителя. — Вы мне заплатили.
    — Похоже, она разбила вас наголову, милорд, — заметила Софи, которая все это время прислушивалась к их разговору.
    — Я знаю, что дал тебе пять старых монет, — не обращая на Софи внимания и стараясь сохранить терпение, улыбнулся Криспин. — Но кто дал тебе другие? Те, блестящие?
    — Я не хочу, чтобы они превратились в пепел у вас в кошельке, — упрямо покачала головой девочка. — У него — пускай. — Она ткнула большим пальцем в сторону Софи. — А вы мне нравитесь.
    — Похоже, вы пользуетесь чрезмерной любовью прекрасного пола, — сказала Софи, когда они возвращались обратно в Сандал-Холл. — Если позволите, я дам вам один совет, милорд…
    — Я не нуждаюсь в советах дона Альфонсо по поводу женщин, — проворчал Криспин.
    — Хорошо, — пожала плечами Софи, — но дона Альфонсо никогда не смогла бы одурачить девчонка, которая моложе его втрое. Никогда.
    — Замечательно! — неохотно отозвался Криспин.
    — И это еще не все, — продолжала Софи, словно не замечая недовольного тона Криспина. — Дон Альфонсо всегда получает за свои деньги то, что хочет.
    Криспин не ответил ей, только тихо улыбнулся своим мыслям, перебирая в кармане золотые. Он тоже получил за свои деньги то, что хотел. И даже более того.
    Теплый ветерок залетал в комнату через открытое окно и слегка шелестел страницами книги, которую изучала Софи. Она боялась зажечь свечу и обнаружить свое присутствие в кабинете лорда Гросгрейна на верхнем этаже его дома, поэтому села поближе к окну, чтобы можно было разобрать написанное при скудном лунном свете.
    Когда они вернулись в Сандал-Холл, Криспин сказал, что должен уйти по важному делу и дон Альфонсо сопровождать его не сможет. Он приготовился услышать протест Софи, но против ожидания она не стала с ним спорить.
    Софи ждали собственные дела. Как только Криспин ушел, она покинула Сандал-Холл, перешла через улицу, перелезла через боковую стену Гросгрейн-Плейс, примыкавшую к «Курятнику», и через окно забралась в кабинет лорда Гросгрейна. Софи хотела отыскать то, что могло стать поводом для шантажа крестного. В кабинете он хранил важнейшие бумаги, и, пожалуй, только эту комнату во всем доме он воспринимал как свою собственную. Здесь они с крестным сначала раз в неделю, потом реже встречались, чтобы обсудить проблемы управления компанией «Ливеридж холдингз». Здесь они виделись в последний раз, когда он попросил у нее этот злосчастный чек. Здесь он упомянул про Феникса.
    Перед их последней встречей они не виделись с лордом Гросгрейном шесть недель. За несколько месяцев до смерти он стал молчаливым и замкнутым. И расточительным. Листая его бухгалтерские книги, Софи поняла, что он попросил у нее чек на двенадцать сотен фунтов не только потому, что не хотел ставить на нем свое имя, но и потому, что у него попросту не было таких денег. Каким-то образом ему удалось потратить целое состояние за очень короткий срок.
    Софи догадывалась об этом и раньше, когда просматривала его бухгалтерские записи. Они с Эмми и Октавией не раз ломали голову над тем, какие новшества и улучшения в хозяйстве Гросгрейн-Плейс могут стоить тысячу фунтов, если на управление королевскими дворцами требуется сумма в десять раз меньшая. Софи вернулась сюда, чтобы, еще раз просмотрев записи, понять, куца уходили деньги крестного, и, может быть, найти ключ к разгадке его убийства.
    Впрочем, была и еще одна причина ее тайного визита в этот дом: Софи искала у крестного защиты и совета. Она пришла в это безопасное, укромное место, чтобы подумать о Криспине и привести в порядок свои мысли, веря в то, что мудрость и уравновешенность крестного, которыми была пропитана атмосфера его кабинета, помогут ей в этом. Вот почему Софи так легко согласилась отпустить Криспина одного. Ей нужно было время, чтобы побыть наедине с собой и поразмыслить над теми странными, захватывающими чувствами, которые он заставлял ее испытывать.
    Софи прикусила губу, вспомнив, что произошло утром — она шепотом призналась Криспину в любви. Раньше она не могла себе представить, что способна сказать кому-то такие слова. Это случилось само собой, помимо ее воли и разума. Но она не жалела об этом. Напротив, это радовало ее, но вместе с тем и пугало.
    Она понимала, что и речи быть не может о том, чтобы Криспин испытывал к ней такие же чувства. Граф Сандал был самым известным холостяком не только в Англии, но и в Европе. И если он вернулся сюда с целью жениться наконец на какой-нибудь знатной даме, то ее он, конечно, в расчет не принимал. Да и сама она не была уверена, что хотела бы выйти за него замуж. Она давно дала себе слово никогда не выходить замуж, потому что считала, что люди вступают в брак только по материальным соображениям. Сама же она относилась к браку иначе. Она уж скорее согласилась бы быть любовницей графа Сандала, чем потерять свою независимость и стать его женой.
    И вдруг Софи поняла, что обманывает себя. Нет, она не хотела за него замуж. То, чего она хотела, было несравнимо больше и в то же время меньше, чем брак. В глубине души она мечтала о том, чтобы Криспин полюбил ее. Те мгновения, когда он говорил, что счастлив с ней рядом, были для нее едва ли не дороже мгновений физической близости с ним. В эти минуты для нее открывался новый мир, мир наслаждения без стыда, страстного желания без страха, близости без порока.
    Она больше не понимала, кто такая Софи Чампьон, чего она хочет. Все, во что она верила раньше, после встречи с Криспином стало сомнительным. Аксиомы, которыми она привыкла руководствоваться в жизни, оказались ложными. Чувство к Криспину сделало ее в чем-то слабее, а в чем-то она ощущала себя более сильной; вместо опустошенности пришло ощущение полноты жизни. Она хотела стать его частью, поделиться с ним своими мечтами, рассказать ему всю правду о себе. Но что-то останавливало ее всякий раз, когда она готова была открыться ему. И сейчас, в спокойной тишине кабинета крестного, она поняла, что это было. Она не была уверена, что может ему доверять.
    Вернее, что ему следует доверять. Софи посмотрела вокруг, словно надеясь увидеть какой-нибудь знак, намек, указание, которое помогло бы ей разрешить сомнения.
    Но ничего похожего в кабинете не оказалось. Она была предоставлена самой себе, как и десять лет назад, перед тем как поселилась в доме лорда Гросгрейна. Долгие годы он потратил на то, чтобы сделать ее сильнее, научить доверять себе, своим чувствам. Софи знала, что никто не может принять решение вместо нее. Она сама должна сделать это.
    Растревоженная воспоминаниями, навеянными кабинетом крестного, Софи поднялась, чтобы уйти. Она провела здесь несколько часов, было уже за полночь, и Криспин мог вернуться в любую минуту. Софи расставила книги по местам, любовно погладив кожаные переплеты, и вылезла в окно. Стараясь не шуметь, она соскользнула с подоконника и взялась рукой за шпалеру, по которой забралась в кабинет. Решетка густо поросла жасмином, плети которого заглушали звуки и позволяли удобнее схватиться за переплет. Софи начала осторожно спускаться, стараясь делать это как можно быстрее, чтобы ее темный силуэт не заметили на серой гранитной стене дома. Одно окно было освещено, и Софи, пробираясь мимо, не удержалась и заглянула внутрь.
    Констанция, полностью обнаженная, с распущенными волосами, сидела в кресле, обращенном к окну. Перед ней на коленях стоял мужчина. Его голова была на уровне лица Констанции, потом опустилась ниже, к груди, и, наконец, по настоянию самой Констанции, оказалась у нее между ног. Она изогнулась навстречу губам любовника, и Софи представила себе, что она сейчас чувствует. Очень хорошо представила. Потому что этим любовником был Криспин.

Глава 17

    Впрочем, тут не было ничего удивительного. Граф Сандал был вправе иметь столько любовниц, сколько ему заблагорассудится. Недаром он был знаменит своими любовными победами. И не только в Англии, но и за ее пределами. Ничего другого от него ожидать не следовало, да Софи и не ожидала.
    Она отказалась от мысли проникнуть в «Курятник», чтобы проверить, в каком состоянии находится ее голубое платье из тафты, пересекла Стрэнд и направилась в Сандал-Холл. Постучав в парадную дверь, которую открыл ей заспанный швейцар, Софи не стала подниматься наверх в апартаменты Криспина. Она прошла через холл и оказалась в главном саду. Не задержавшись ни на мгновение, чтобы полюбоваться недавно посаженными датскими розами и зарослями вереска, она направилась к Темзе и вскоре вышла на каменную лестницу, ведущую к самой воде.
    Софи вглядывалась в темную зеркальную гладь, стараясь отделаться от мучительной картины, стоявшей у нее перед глазами, — Криспин на коленях перед Констанцией, но тщетно. Она чувствовала себя жестоко обманутой. Мысли, с которыми она пыталась бороться в кабинете лорда Гросгрейна, снова обступили ее. Софи сняла кафтан и бриджи дона Альфонсо, отлепила усы и погрузилась в воду совершенно обнаженная.
    Полчаса спустя Криспин вернулся домой. Он взбежал по лестнице, прыгая через две ступеньки от нетерпеливого желания поскорее увидеть Софи, но нашел свои апартаменты пустыми. В библиотеке, куда временно поставили для них кровать, ее тоже не оказалось. Криспин осмотрел обугленную спальню, висячий сад, туалетную комнату, гардеробную. Он искал Софи под столом, за напольными часами. Ее нигде не было. То, чем ему пришлось заниматься в этот вечер, пробудило в нем настолько сильное желание увидеть Софи, что он готов был поднять на ноги всю прислугу, чтобы сообщить, что Софи похитили. Он так и поступил бы, если бы случайно не выглянул в окно, выходившее в сад Сандал-Холла, за которым виднелась Темза.
    Его внимание привлекли не сад и не река, а зрелище неожиданное и оттого еще более восхитительное.
    Тысячи белых звездочек плясали на поверхности воды, крутясь то в одном, то в другом направлении. Они разбегались по темной глади затейливым узором, крохотными вихрями магического света, нежными лучами, расходящимися из центра. На глазах у Криспина светящиеся точки стянулись в одну, из которой вдруг возникло прекрасное создание. Звездочки заструились по обнаженному телу женщины, по ее волосам и груди: заискрились на ее ресницах, на кончике носа, на сосках, затем на бедрах и коленях, когда она выходила из воды. Красота ее была совершенной, слишком совершенной, чтобы быть реальной: кожа отливала мрамором в тающем лунном свете, влажные волосы струились по спине. Криспин завороженно смотрел на нее, не ведая, откуда явилась эта неземная богиня, и в то же время зная, что ею может быть только единственная на свете женщина.
    Криспин сбежал по лестнице еще быстрее, чем поднимался. Он не удосужился взглянуть на цветы, не сомневаясь, что оросительная система Сандал-Холла работает превосходно, поливая зеленую изгородь, не заметил и ям, нарытых неугомонными кротами. Он не думал в этот момент о том, что дворянину не пристало кружиться с обнаженными нимфами на виду у всех, пусть даже в собственном саду, тем более что окна тетушек выходят как раз на реку. Ничто не могло удержать его от стремления к этому сверкающему, таинственному существу, мелькающему в дальнем конце сада. Когда Криспин подбежал к воде, Софи стояла на верхней ступени лестницы спиной к нему, капли воды блестели на ее теле, как россыпь драгоценных камней, отчего она больше походила на сказочное видение, чем на женщину из плоти и крови. Криспину казалось, что он спит и ему снится удивительный сон.
    — Софи, — прошептал он ей на ухо, подойдя сзади и обняв ее за талию. — Tesoro.
    Он появился так неожиданно, что Софи в первый миг растерялась, почувствовав его руки на своей талии и мускулистую грудь, прижавшуюся к ее спине. Она хотела вырваться, но ощущение его близости было так естественно, так восхитительно, что она не смогла сделать этого. И вдруг легкий ветерок донес до нее запах духов Констанции. Это поставило все на свои места, придав Софи силы отстраниться от этого похотливого ничтожества, которому она не позволит оскорблять себя.
    — Вы провели приятный вечер, милорд? — учтиво спросила она.
    — Сносный, — беззаботно ответил Криспин, вдыхая аромат ее волос, которые щекотали его нос. — Впрочем, пожалуй, более чем сносный.
    — Должна заметить, что вы с Констанцией Гросгрейн составляете красивую пару.
    — М-м, — промычал в ответ Криспин, занятый тем, что хватал губами ее непослушный локон и старался завести его за ухо.
    — Я говорю вполне серьезно, милорд, — строго заявила Софи. — Вам следует жениться на ней.
    — Жениться на ком? — Суровый ее тон привлек наконец его внимание.
    — На Констанции.
    — Жениться на Констанции? — переспросил он, не ожидая такого поворота разговора. — Ты говорила с тетушками?
    — Нет. — Софи изо всех сил старалась не обращать внимания на то, какой жар исходил от его тела, и упрямо смотрела в темноту. — Вам будет хорошо вдвоем.
    — М-м. — Криспин снова занялся игрой с ее локоном, не видя смысла в этом разговоре.
    — Этот брак сделает счастливыми многих людей, — рассуждала вслух Софи. — И вы будете не последним в их числе.
    — Счастливым? — Это слово, единственное из ее речи, оторвало Криспина от созерцания ее восхитительного затылка и вернуло к действительности. — Счастливым я могу стать прямо сейчас, если сорву с себя одежду, нырну в воду и буду любить тебя, глядя на звезды, а потом засну в твоих объятиях. Я грязный, влюбленный и очень уставший.
    — Могу себе представить. Вы, должно быть, потрудились на славу.
    — Да, — подтвердил ничего не подозревающий Криспин, — спина разламывается. А коленей и плеч я вообще не чувствую.
    Софи снова увидела перед собой Криспина, стоящего на коленях перед Констанцией, склонившего голову между ее лог, и задрожала всем телом.
    — А почему вы не легли? — не удержалась она от ехидного вопроса.
    — Не лег? Потому что было много дел и мало времени. И потом, мне хотелось поскорее вернуться к тебе.
    — Ко мне? — глухо вымолвила она. — Вы хотели вернуться ко мне?
    — Да, чтобы рассказать тебе обо всем. Я догадывался, что тебя это развлечет.
    — В этом нет необходимости, — ледяным тоном отозвалась Софи. — Я уже достаточно слышала.
    — Но я ведь еще ничего не рассказал. — Криспин удивился, что она не проявляет никакого любопытства. — Мне пришлось преодолеть серьезное сопротивление…
    — Мне так не показалось, — тихо пробормотала Софи, отстраняясь от него.
    — Что?
    — Ничего.
    — В конце концов мне удалось справиться с замком и проникнуть в главное помещение, и ты не поверишь, что я там нашел! — продолжал Криспин.
    — Рай, подобного которому никогда прежде не знали? — вяло предположила Софи.
    — Рай? Нет, я бы не сказал. Внутри оно…
    — Оно? — вышла из себя Софи. — Как вы можете называть ее «оно»?
    — А как же это назвать иначе?
    — Можете назвать ее по имени. — Софи резко оттолкнула Криспина, но не решилась повернуться к нему лицом.
    — Что за имя? Я не знаю никакого имени, но если ты настаиваешь, изволь. Она оказалась огромной и готовой.
    — Как вы можете рассказывать об этом? Как вы можете относиться к ней как к пустоте, нетерпеливо ждущей, когда вы ее наполните?
    — Ничего не понимаю. — Криспин потер лоб. — А как еще относиться к пустому складу?
    — Склад? — Софи в ярости развернулась к нему. — Вы называете ее складом? Может быть, для вас любая женщина — это склад, место, куда вам не терпится поместить свой… свой товар?
    — Мой товар? О чем ты, черт побери, говоришь?
    — О том же, о чем и вы. Хотя я не ожидала, что такой светский человек, как вы, лорд Сандал, станет прибегать к непомерному количеству эвфемизмов.
    — Эвфемизмов? Каких?
    — «Замок», «главное помещение», «склад», — перечислила Софи, загибая пальцы на руке. — Почему вы просто не сказали, что занимались любовью с Констанцией Гросгрейн в ее гардеробной?
    — Чем я занимался?
    , — Я вас видела. Видела вашу голову у нее между ног. Когда вы «старались проникнуть в ее склад», если использовать вашу терминологию.
    Криспин с минуту молча смотрел на нее. Смысл их разговора постепенно дошел до него, и вдруг он начал хохотать.
    — Бог мой, Софи! Мой товар! Ты подумала, что я… — сквозь смех вымолвил он.
    — Это вовсе не смешно, милорд. — Софи старалась держаться непринужденно. — Разве вы не взломали сегодня ночью замок Констанции Гросгрейн?
    — Меня удивляет ваш вопрос, Софи. Честно говоря, я действительно это сделал. Но совсем не в том смысле, на который вы намекаете.
    — Что вы имеете в виду?
    — Я взломал замок, который принадлежал покойному мужу Констанции, вашему крестному. Настоящий замок, — поспешил уточнить он. — Замок на двери его лаборатории.
    — Это было до или после того, как вы занимались с Констанцией любовью в ее гардеробной? — без обиняков спросила Софи.
    — Софи, я не занимался любовью с Констанцией Грос-грейн в ее гардеробной, — ответил Криспин, сдержав улыбку, так как видел, что Софи на самом деле расстроена.
    — Ни к чему отрицать. Я вас видела.
    — Меня? Сегодня? В гардеробной? С Констанцией? — раздельно повторил ее слова Криспин, надеясь, что так они обретут смысл. — Но я даже близко не подходил к ее будуару.
    — Где же вы были?
    — В Сент-Мартин-Филдз. На складе фальшивомонетчика.
    — Вы же сказали, что были в лаборатории лорда Грос-грейна. Или это еще одна метафора для описания прелестей Констанции?
    — Прошу тебя, Софи, оставь в покое Констанцию и ее… замок. — Криспин снова чуть не рассмеялся. — Это не имеет никакого отношения к нашему разговору. Я отправился в лабораторию лорда Гросгрейна, а обнаружил там склад со множеством оттисков монет разных стран и мешки с фальшивыми золотыми, готовые к вывозу из страны.
    — Вы хотите сказать, что мой крестный был фальшивомонетчиком? — недоверчиво вымолвила Софи.
    — Боюсь, что это так. Во всяком случае, он имел отношение к крупнейшей в Англии организации фальшивомонетчиков.
    — Но это невозможно. Он никогда не разбирался в деньгах.
    — Что не помешало ему сколотить внушительное состояние на угольных шахтах, — заметил Криспин.
    — Я не могу в это поверить, — отмахнулась от его слов Софи. — Крестный не мог быть фальшивомонетчиком.
    — Организация, которую я разоблачил сегодня, колоссальна, и если он не был ее идейным руководителем, то наверняка возглавлял какую-нибудь ее часть. Например, ведал тем, что касалось химии.
    — Но как он… — Софи осеклась, решив задать более интересный вопрос: — А как вы догадались заглянуть на склад?
    — Очень просто. Монеты, которые дала мне сегодня горничная Суитсона, оказались подделкой. И очень хорошей подделкой, что под силу только человеку, привыкшему иметь дело с разными металлами.
    — Например, алхимику, — вставила Софи. — И поэтому вы решили, что это имеет отношение к лорду Гросгрейну?
    — Отчасти да. Но оставался еще один вопрос — его шантажа. Это и привело меня сегодня в его лабораторию, — сказал Криспин. Ему не следовало говорить Софи, что он узнал эти монеты сразу же, как только увидел их на ладошке девочки; он распознал в них подделку, причем весьма своеобразную — такие фальшивые золотые Феникс впервые увидел и конфисковал два с половиной года назад. Тогда он сорвал планы преступной организации, не позволив пустить монеты в оборот, но ему пришлось уехать из страны прежде, чем он смог добраться до руководителей организации и уничтожить ее полностью. На этот раз он надеялся довести дело до конца.
    — Значит, лорда Гросгрейна шантажировали, зная, что он был фальшивомонетчиком? Поэтому его и убил этот шпион Феникс?
    — Феникс его не убивал, — уверенно возразил Криспин и готов уже был сказать больше, но Софи перебила его, боясь упустить свою мысль:
    — Но это бессмысленно. Зачем было лорду Гросгрейнустановиться фальшивомонетчиком?
    — Возможно, ему нужны были деньги. Ведь он платил тебе по тысяче фунтов в месяц.
    — Но он имел огромные деньги, — покачала головой Софи.
    — Ты уверена? Он владел угольными шахтами, но цены на уголь в последнее время упали. Ты наверняка знаешь, что он был платежеспособен?
    — Да, безусловно. Я… — Софи хотела что-то сказать, потом передумала и замолчала, затем решилась: — Ты действительно не был сегодня сКонстанцией?
    — Я надеялся, что это мы уже выяснили, — нахмурился Криспин, но тут же добавил: — Я действительно не был с ней.
    — Если это был не ты, то кого же я видела?
    — Ты хорошо разглядела того мужчину?
    — Я видела его со спины, но и этого было достаточно.
    — Ну, это все объясняет. Смею думать, что такого привлекательного лица, как у меня, больше ни у кого нет, но готов признать, что сотни мужчин в Англии похожи на меня со спины.
    Софи не могла с этим согласиться, но промолчала. Вместо этого она пристально взглянула ему в лицо:
    — Скажи, я могу доверять тебе, Криспин?
    — Конечно.
    Софи на мгновение прикрыла глаза и тут же решительно их открыла.
    — То, что я собираюсь рассказать тебе, я хранила как страшную тайну целых десять лет. Это не моя тайна, но я призвана ее хранить. Если я разделю ее с тобой, ты будешь хранить ее так же свято?
    Нимфа из его сна вдруг превратилась в величественную богиню. Криспин с достоинством кивнул, отдавая должное торжественности момента.
    — Я знаю точно, сколько денег было у лорда Гросгрейна, потому что это я давала ему их, — начала Софи.
    — Что значит «я давала ему деньги»? — изумился Криспин. — Разве лорд Гросгрейн не владел угольными шахтами по всей стране?
    — Нет, это я ими владела. Они принадлежат мне.
    — Тебе?
    — Да. А также ветряные мельницы, водопроводные сооружения, четыре судоходных канала и полдюжины овцеводческих ферм. Я начала все это покупать, когда мне не было еще и шестнадцати, поэтому мне нужен был человек для официального заключения сделок. Тогда я наняла лорда Гросгрейна.
    — Наняла? Своего крестного?
    Софи поняла, что проговорилась и едва не раскрыла слишком многое.
    — Да, вроде того. Согласись, никто не стал бы иметь дело с шестнадцатилетней девчонкой, — объяснила она, стараясь сгладить свою оплошность. — А с лордом Гросгрейном было приятно работать, хотя он ничего и не смыслил в делах.
    То, что рассказывала Софи, казалось невероятным. Но, судя по тому, что Криспину было о ней известно, вполне возможным.
    — Он платил тебе тысячу фунтов в месяц, — сказал Криспин. — Ты говорила, что это твое содержание, но если ты сама всем владеешь, зачем тебе оно? Почему он платил тебе?
    — Он хотел вернуть мне долг, — с тоской вымолвила Софи. — Когда мы покупали нашу первую шахту, он оказался без средств к существованию, потому что потратил свое состояние на алхимические опыты. Он был настолько беден, что вынужден был отправить Бэзила жить к родственникам. Я немного разбиралась в алхимии, достаточно, чтобы помочь ему сделать себе на этом имя и вернуть хотя бы часть денег. У меня тоже были кое-какие сбережения. Мы объединили наши средства и вложили их в шахту. Она начала приносить прибыль, и лорд Гросгрейн снова разбогател и захотел отблагодарить меня за то, что я вернула ему былое благосостояние. Я отказалась брать у него деньги. Я всегда находила способ незаметно вернуть ему их обратно.
    — Да, я понимаю, — кивнул Криспин, словно не видел ничего странного в том, что шестнадцатилетняя девочка с кошельком, в котором достаточно денег, чтобы купить угольную шахту, и туманными представлениями об алхимии объединяет усилия с нищим стареющим лордом, чтобы вести крупные финансовые дела. — Тогда получается, что лорд Гросгрейн оставил тебе по завещанию все свое имущество не из-за того, что ты его шантажировала, а потому, что оно принадлежало тебе?
    — Именно, — подтвердила Софи. — Мы не хотели, чтобы стало известно, кто настоящий хозяин, потому что это нанесло бы удар по его репутации. Таким образом, мы хранили истину в тайне. Если честно, я специально распустила слух о том, что шантажирую его, чтобы избежать вопросов о наших отношениях. Но лорд Гросгрейн боялся, что если он прямо не укажет в завещании, кто является настоящим владельцем, то после его смерти найдутся люди, которые поставят под сомнение мой авторитет и способность управлять делом.
    — Твой авторитет, — повторил Криспин. — Значит, это ты принимала решения, а он только публично оглашал их?
    — Что-то вроде того, — согласилась Софи. — Теперь, конечно, все изменилось.
    — Могу себе представить, — сказал Криспин. Он догадывался, какие чувства испытывает Софи, поскольку для него теперь тоже многое переменилось. Наконец-то он получил долгожданные ответы на все мучившие его вопросы: каковы отношения Софи с крестным, не является ли она шантажисткой, откуда у нее столько денег на благотворительность, а в своих чувствах к Софи Криспин уже не сомневался. Он прикоснулся к ее щеке.
    — Вы ведь никому про это не расскажете, милорд? — спросила Софи, ласково потеревшись щекой о его ладонь. — Для лорда Гросгрейна не было ничего дороже его репутации, и если станет известно, что он получал деньги от меня, если Констанция узнает… — Софи покачала головой.
    — Я никому не скажу, — пообещал Криспин и наклонил голову, чтобы поцеловать ее.
    — Хорошо, — сказала Софи, прежде чем он успел прикоснуться к ее губам, — потому что, если вы не сохраните тайну, мне придется выпотрошить вас.
    — Мне кажется, — целуя ее, вымолвил Криспин, — ты однажды… — поцелуй в подбородок, — уже угрожала мне… — он коснулся губами шеи, — подобным образом. — Его губы оказались возле самого ее уха. — Мне бы не хотелось считать тебя хвастуньей, но… — Он не закончил фразы, предпочитая при помощи поцелуя, а не слов выразить свою мысль.
    — Дважды вам так не повезет, — задыхаясь, вымолвила Софи. — На этот раз, милорд… О, Криспин, на этот раз… — Ее слова потонули в стонах.
    Криспин развернул ее к себе спиной и целовал теперь в затылок, лаская грудь.
    — Криспин, я люблю тебя.
    Эти слова прозвучали неожиданно для них обоих.
    — Я хотела сказать, что люблю причинять тебе беспокойство, — поправилась Софи.
    Криспин пристально посмотрел ей в глаза.
    — Я тоже люблю, когда ты причиняешь мне беспокойство, — серьезно заявил он.
    — Правда? Ты действительно это любишь? — искренне удивилась она.
    — Более того, я без этого уже не могу жить.
    — Криспин…
    — Да, Софи?
    — Криспин, я должна тебе кое-что сказать.
    — Сначала я должен кое-что тебе сказать… В чем дело, Терстон?
    — Доброе утро, милорд, — невозмутимо поклонился слуга, как будто он привык заставать хозяина на рассвете в саду возле реки в объятиях нагой богини. — Мне не хотелось мешать вам, милорд, но вас ждут какие-то люди.
    — Люди?
    — Люди с ордером на обыск Сандал-Холла и всех прилегающих построек, милорд.
    — Ордер на обыск? Какого черта им нужно? — возмутился Криспин.
    — Полагаю, милорд, цель их поисков — мисс Чампьон.

Глава 18

    — Что вы себе позволяете?
    В порыве ярости он не сразу заметил Бэзила Гросгрейна, стоящего позади двух своих спутников.
    — Я сожалею о том, что на меня как на мирового судью нашего прихода возложена эта неприятная обязанность. — Бэзил протянул Криспину бумагу, предусмотрительно оставаясь на безопасном расстоянии от него. Пока Криспин читал ордер, он брезгливо осматривал его грязную и помятую одежду, затем льстиво продолжил: — Приношу свои извинения за визит в столь ранний час, милорд. Надеюсь, что не оторвал вас от важных дел.
    — Я работал в саду, — отозвался Криспин, бросив на Бэзила взгляд поверх бумаги. Он вернул ему ордер на обыск, который выглядел вполне официально и предписывал лорду Бэзилу Гросгрейну, мировому судье и кавалеру ордена Подвязки, обыскать Сандал-Холл, включая кладовые, коридоры, служебные постройки, потайные ходы, молельни и прочие помещения. Целью обыска объявлялся поиск Софи Чампьон, особо опасной преступницы, обвиняемой в убийстве Ричарда Тоттла и осужденной на казнь через повешение. Во время обыска никому не дозволялось входить или выходить из дома, стражники не должны спускать глаз с Криспина.
    — На каком основании выдан этот ордер? — спросил Криспин.
    — На основании анонимных доносов. Нескольких доносов. — Глаза Бэзила сверкнули. — Мне жаль, что я вынужден это делать, лорд Сандал, но я выполняю свой долг.
    — Долг — прекрасное алиби на любой случай, — кивнул Криспин, делая особое ударение на слове «алиби», отчего Бэзил невольно вздрогнул. — Не могу понять, с чего вы взяли, что эта женщина… — он заглянул в ордер, как будто забыл ее имя, — эта Софи Чампьон прячется у меня. Почему вы решили, что я стану предоставлять ей убежище?
    — А вы не догадываетесь? — ухмыльнулся Бэзил.
    — Нет. Вы, похоже, знаете об этом больше меня. И вообще, я впервые услышал имя этой женщины от вас и от констебля, который пришел узнать, где находились вы — вернее, мисс Чампьон — во время убийства. Кстати, как фамилия того художника, картину которого вы помогали вашей мачехе приобрести в тот вечер? Лайер? Лайес?
    — Лайл, — вымолвил Бэзил побелевшими от напряжения губами. — А что?
    — Я не знаю, лорд Сандал. Я знаком только с его пластическими композициями.
    — Ясно. Впрочем, любая живопись — обман, иллюзия реальности, не так ли? Художники — наши самые искусные притворщики. И это большая удача для вас, не так ли? — Он посмотрел на Бэзила добродушно и даже весело.
    — Я вас не понимаю, милорд.
    — Я и не имею в виду ничего особенного. Просто в мире столько отвратительного, что если вы действительно знаток прекрасного, то должны быть благодарны обманчивой кисти художника. В любом случае, думаю, этот ваш Лайер[4] сможет дать мне то, что я ищу. — С этими словами Криспин по-дружески похлопал Бэзила по спине.
    — Мы должны начать обыск, милорд, — напомнил Бэзил, вывернувшись из-под руки Криспина.
    — Конечно. Я едва не забыл о цели вашего визита. Полагаю, вы хотите поскорее покончить с этой неприятной обязанностью, чтобы успеть позавтракать с вашей мачехой. Вы ведь каждое утро завтракаете вместе, не так ли?
    — Да, но едва ли…
    — Не нужно ничего объяснять, — перебил его Криспин. — Прошу прощения. Мне следует быть более аккуратным в словах, потому что для вас они, безусловно, болезненны. Вы ведь завтракали вместе с Констанцией в ее гардеробной, когда сообщили о гибели вашего отца, не так ли? Прошу прощения за бестактность.
    — Вам не в чем упрекать себя, лорд Сандал, — сквозь стиснутые зубы процедил Бэзил.
    — Вы очень добры, — отозвался Криспин. — А вот вам есть.
    — Что есть?
    — Есть в чем упрекнуть себя, вернее… — Он улыбнулся своей оговорке. — Вернее, упрекнуть меня. Мне не следовало отнимать у вас столько времени своей болтовней. Но ведь так важно хорошо знать своих соседей.
    Бэзил бросил на Криспина ненавидящий взгляд. В гостиной появились тетушки.
    — Лорд Гросгрейн-младший, как мило с вашей стороны, что вы зашли к нам, — сказала леди Присцилла с едва заметным раздражением в голосе.
    — И привели с собой этих людей, — добавила леди Элеонора. — Мы давно с нетерпением ждали, когда вы придете представиться.
    — Кстати, мы с Бэзилом как раз беседовали о том, насколько важно хорошо знать своих соседей, — вставил Криспин.
    — Не стоит судить обо всех нас по нашему племяннику, — обратилась леди Присцилла к Бэзилу, бросив неприязненный взгляд на костюм Криспина. — Как говаривал мой дорогой брат Хьюго, «если яблоко падает далеко от яблони, оно быстро гниет».
    — Нет, сестра, — возразила леди Элеонора. — «Если у жеребенка слабые ноги, он пропадет» — вот как говорил Хьюго. Я уверена, что именно так.
    «Уверена?» — готово было сорваться с языка леди Присциллы, когда Бэзил грубо ее перебил:
    — Прошу прощения, леди, но я должен произвести обыск.
    Бэзил допустил первую серьезную ошибку. Тетушки как по команде уставились на него, готовые встать на защиту светских приличий.
    — Вы действительно намерены обыскать этот дом, молодой человек? — спросила леди Элеонора тоном, который мог бы отправить на тот свет двух мужей разом.
    Бэзил замялся, а леди Присцилла тем временем обратилась к Криспину:
    — Дорогой племянник, что за вздор я слышу? Ты прячешь в доме что-то недозволенное?
    — Конечно же, нет, — ответил Криспин. — Не знаю почему, Бэзил решил, что я прячу у себя беглых преступников. Такое подозрение оскорбительно для меня, моего имени, моего дома и памяти моего отца, не говоря уже о духе добрососедства. Очень оскорбительно.
    Тетушки одобрительно кивнули Криспину, сочтя его слова достойными, и обратились к Бэзилу, перенеся на него свою неприязнь.
    — Видите ли, лорд Гросгрейн-младший, — начала леди Присцилла, — наш племянник, возможно, не такой безупречный джентльмен, каким был его отец, но он не настолько дурно воспитан, чтобы делать из своего дома убежище для преступников. Преступники не признают законов приличного поведения и разрушают основы британской нации.
    — Безусловно, вы понимаете, что мы не можем находиться под одной крышей с такими людьми, — продолжила ее мысль леди Элеонора. — Таким образом, вам должно быть понятно, что не следовало присылать этих людей, чтобы обыскивать дом.
    — Это крайне оскорбительно для нас, — заметила леди Присцилла.
    — И крайне неучтиво с вашей стороны, — подытожила ее сестра.
    — «Поспешишь — людей насмешишь», как говорил наш брат Хьюго, — добавила леди Присцилла.
    — Нет, сестра, — нахмурилась леди Элеонора. — Он говорил: «Если ешь без соли — куска не проглотишь». Именно так…
    Леди Присцилла надменно приподняла бровь, и сестра покорно замолчала. Воспользовавшись паузой, леди Присцилла обратилась к Бэзилу:
    — Мы склонны расценивать обыск как нанесение личного оскорбления нашей семье.
    — Уверяю вас, я не имею намерения оскорбить вас, но вынужден исполнить свой долг. Я делаю это по приказу ее величества.
    — Вас прислала Лиззи? — недоверчиво переспросила леди Элеонора. — Лиззи знает, что вы явились сюда?
    Бэзил сжался и словно уменьшился вчетверо, когда услышал, как знатные дамы, которые с ним беседуют, называют королеву Англии попросту Лиззи.
    — Я являюсь полномочным представителем ее величества в этом приходе, — запинаясь, ответил он.
    — Значит, это не она вас прислала. Я так и думала. Лиззи никогда не позволила бы нанести нам такое оскорбление. Племянник, принеси мне бумагу и чернила, — приказала она Криспину. — Я напишу ей немедленно.
    Криспин с радостью готов был исполнить приказание тетушки, когда над ухом у него вдруг тихо кашлянул Терстон.
    — Вы посылали за мной, милорд? — спросил он и кашлянул еще два раза.
    — Да. — Криспин понял условный знак и поклонился тетушкам. — Прошу прощения, если это огорчит вас, поразмыслив, я решил позволить Бэзилу осмотреть дом ради интересов долга и добрососедских отношений.
    — Но, дорогой племянник, это возмутительно, — начала леди Элеонора.
    — Я понимаю, что это доставит вам неудобство, — продолжал Криспин. — Но это лучшее, что можно сделать в данной ситуации. Я хочу раз и навсегда развеять сомнения относительно того, что под добропорядочной крышей Сандал-Холла могут происходить недостойные вещи. Если я намерен найти добродетельную супругу, мое имя, мой дом и моя честь должны быть незапятнанными.
    Против такой логики возразить тетушкам было нечего. Опасаясь, что племянник придумает что-нибудь еще, например, пустится танцевать голым джигу на улице, они поспешили снова потребовать бумагу и чернила и удалились в свою гостиную составлять список достойных невест для Криспина.
    Бэзил дождался, пока тетушки покинул зал, а затем повернулся к Криспину с выражением благодарности на лице:
    — Благодарю вас, милорд.
    — Я англичанин, и мой долг — служить правосудию и его сестре истине, — торжественно ответил Криспин. — Я полагаю, вы захотите начать обыск с половины слуг.
    Это наиболее подходящее место, чтобы спрятать преступника, не так ли? Кстати, я забыл спросить. Я надеюсь, что мне и моему слуге будет позволено сопровождать вас, дабы проследить, чтобы моему имуществу не был нанесен урон?
    — Это против всяких правил, милорд. — Выражение благодарности мгновенно исчезло с лица Бэзила.
    — Хорошо. Но в таком случае я оставляю за собой право возложить на вас ответственность за каждую вещь, которая будет испорчена или утрачена после обыска. Многое здесь принадлежало моему дорогому отцу Хьюго, и если я замечу на какой-нибудь вещице зазубрину или царапину, у меня будет чувство, словно я совершил отцеубийство. А отцеубийство — тягчайшее из преступлений. Вы согласны? — Криспин вопросительно посмотрел на Бэзила.
    Тот прошептал что-то вроде «грязный ублюдок», но Криспин предпочел услышать другие слова: «Да, совершенно согласен».
    — Разумеется, я говорю метафорически, — продолжал Криспин. — Просто хочу, чтобы вы поняли, как я ценю свое имущество. А вы бы разве не захотели защитить имущество отца, точнее, ваше имущество от небрежного отношения тех, кто пришел обыскивать ваш дом?
    — Поступайте, как вам угодно, лорд Сандал, — сжав губы в две тонкие линии, неприязненно отозвался Бэзил. — Но если вы станете вмешиваться в ход обыска, я удалю вас при помощи шерифа. Вам ясно? — Не дожидаясь ответа, он обернулся к коротенькому человечку, пришедшему вместе с ним: — Начинайте, шериф. Зовите ваших людей. Мы начнем обыск с апартаментов его светлости.
    — Вы рассчитываете найти преступницу в моей спальне? Впрочем, людям свойственно судить о других по себе, — сказал Криспин небрежно и последовал за Бэзилом в библиотеку. Он видел, как на шее у Бэзила пульсировала вздувшаяся жила, и не сомневался, что к концу обыска доведет его до апоплексического удара.
    Думать об этом было приятнее, чем о том, что будет, если по несчастной случайности ищейки Бэзила все-таки обнаружат укрытие Софи. Двенадцать человек перекрыли все входы в дом, и еще десять сопровождали Бэзила. При других обстоятельствах Криспин развлекся бы, наблюдая, как они ползают по обугленной спальне, вынимают из полок книги в поисках двери в потайную комнату, откручивают ножки у стульев, надеясь найти там рычаг. Но мысли Криспина неудержимо возвращались к Софи, к тому, что она сказала ему возле Темзы.
    Раз пятнадцать он испытывал острое желание отвести Терстона в сторону и узнать, где спряталась Софи, но каждый раз останавливал себя. Криспин не переставал задавать себе вопрос, захватила ли она свечи, чтобы не сидеть в темноте в своем укрытии, и успокаивал себя, отвечая на него утвердительно. Он был погружен в свои размышления, когда толстяк с глазками-бусинками, которого Криспин с самого начала счел наиболее сообразительным из всех, захлопал в ладоши.
    — Идите сюда. Кажется, я кое-что нашел. И принесите топор! — крикнул он остальным.
    — Принесите топор, — каркнул ворон, окончательно выведя Криспина из задумчивости и побудив к активным действиям.
    — Джентльмены, не хотите ли вина? — разыграл он гостеприимного хозяина. — Почему бы вам не передохнуть и не освежиться, прежде чем обрушиться с топором на мои стены?
    — Лорд Сандал, — отозвался Бэзил, — если вы еще раз попытаетесь прервать работу моих людей, я прикажу вас вывести.
    — Прервать? — удивился Криспин. — Напротив, я хотел помочь им, приободрить, а то они совсем упали духом. Посмотрите, они уже выглядят измученными. А им еще предстоит обыскать сорок две комнаты.
    — Сорок две, сорок две, принесите топор! — скороговоркой прокричал Грип.
    — Еще сорок две комнаты, помимо этой? — Это двойное напоминание нашло благодатную почву в душе шерифа. — Он прав, сэр. Немного вина не повредит моим людям.
    — Терстон, принесите несколько графинов лучшего вина, которое мы привезли из Франции, — улыбнулся Криспин.
    — Ваша светлость имеет в виду вино из погребов короля Франции? — осведомился Терстон.
    — Король Франции, — повторил Грип, раскачиваясь на жердочке. — Король Франции, сорок две, сорви маргаритку.
    — Разумеется. Для соседа и его друзей ничего не жалко. Бэзил встал в дверях, преграждая путь Терстону.
    — Шериф, я прошу вас пересмотреть ваше решение! — горячо возразил он. — Сейчас только половина шестого утра. К тому же вино может быть, отравлено. Уверяю вас, нам не придется обыскивать весь дом. Мы близки к нашей цели и скоро найдем девушку. Иначе зачем бы было графу предлагать нам отвлечься от поисков?
    — Я предложил вам вина, потому что хотел выпить сам, — вмешался Криспин, видя, что шериф колеблется.
    — Сэр, у меня в горле пересохло, — заявил коренастый участник обыска, обращаясь к шерифу. — Не худо было бы промочить горло перед работой.
    — Выпей вина, сорви маргаритку, — вмешался в дискуссию ворон.
    Однако поддержка Грипа оказалась излишней, потому что Криспин уже видел по выражению лица шерифа, что одержал победу.
    — Терстон, бургундского, — повторил он приказание, и на этот раз уходу слуги никто не препятствовал.
    К огромной досаде Криспина, эта заминка не отвлекла сыщиков от дела. У него на глазах они нащупали зажимы на панели под книжной полкой и, используя топор в качестве рычага, отогнули ее. Криспин молил Бога, чтобы Терстон с вином появился раньше, чем за панелью обнаружится пустое пространство. Он затаил дыхание, когда обладатель глазок-бусинок взял свечу и засунул голову за панель.
    Через секунду раздался его радостный вопль, что-то похожее на «черт бы меня побрал», как показалось Криспину, и первооткрыватель вынул голову из дыры в стене.
    Он был бледен как полотно, а его маленькие глазки округлились от возбуждения и стали нормального размера.
    — Ну что? Ты нашел ее? — нетерпеливо поинтересовался Бэзил.
    Тот медленно покачал головой, и Криспин готов был расцеловать его за это.
    — Я нашел вот это, — сказал он, сунув руку в дыру и вытащив на свет какой-то предмет. В полумраке комнаты, освещенной свечами, блеснули грани рубинового браслета. — И это еще не все. — Он повторил свое движение и извлек из темной дыры золотую цепь с восемью изумрудами величиной с ноготь большого пальца, ожерелье с двумя дюжинами бриллиантов и пару серег.
    Бэзил с ненавистью взглянул на Криспина, который опустился в кресло и смеялся сдавленным смехом, в то время как ворон рядом с ним в клетке пританцовывал, повторяя в такт:
    — Принесите топор, сорок две, сорви маргаритку, — и так до бесконечности.
    — Вы вздумали разыграть нас, лорд Сандал? — Глаза Бэзила налились кровью. — По вашему, мы тут развлекаемся?
    — Нет, мой друг. Ничего подобного. Просто я давно искал эти фамильные драгоценности, забыв, куда их положил. Наверное, они завалились за книги.
    Криспин видел эти вещи впервые и был уверен, что они не принадлежат к числу фамильных драгоценностей семьи Фоскари. Не знал он и об этом тайнике в стене. Он смеялся над превратностями судьбы и над обескураженным лицом Бэзила. Было забавно, что благодаря сыщикам в Сандал-Холле обнаружился тайник с драгоценностями. Но главное, его tesoro по-прежнему оставалось в надежном укрытии.
    — Я чрезвычайно признателен вам за то, что вы помогли мне их найти. Это действительно стоит отметить бокалом хорошего вина. — Криспин продолжал играть роль радушного хозяина.
    Появился Терстон и принялся разливать по бокалам вино из погребов французского короля, не забыв налить глоток ворону. Бэзил запретил своим людям пить до тех пор, пока Криспин и его птица не сделают это первыми, но уже через минуту сыщики жадно набросились на вино. Криспин жестом приказал Терстону снова наполнить бокалы, но Бэзил решительно вмешался, чем вызвал недовольство своих людей и досаду Криспина.
    Однако затея Криспина с вином лишь отсрочила обыск, но не прекратила его. Во второй раз он попытался напоить сыщиков, когда те обнаружили двойное дно в его платяном шкафу, однако Терстон знаком дал ему понять, что беспокоиться и понапрасну растрачивать прекрасное французское вино не стоит. В шкафу была найдена только старая пряжка от туфли.
    Сыщики едва закончили ковыряться в последней трещине, которыми была испещрена полусгоревшая спальня Криспина, и демонтировать то, что осталось от его кровати, готовясь приступить к следующей из сорока оставшихся комнат, как вдруг один из них громко присвистнул. Он внимательно изучал что-то на полу туалетной комнаты, примыкающей к спальне.
    Криспин бросился туда, заглянул ему через плечо, но ничего не увидел. Сыщик уже поднял с пола свою находку и держал ее трясущимися пальцами — длинный рыжий волос, драгоценность, сияющая в убогой обстановке. У Криспина мелькнула мысль проглотить волос, уничтожив тем самым улику, но ему помешал голос Терстона:
    — Это недоразумение, ваша светлость. Я должен был лучше следить за прислугой. Наверное, одна из горничных обронила волос, когда убирала здесь. Прошу прощения, милорд.
    — Вы говорите, он принадлежит кому-то из прислуги? — спросил шериф Терстона, не сводя при этом глаз с Криспина.
    — Да, верно, — закашлялся Криспин.
    — Мне бы очень хотелось увидеть эту вашу горничную, — заявил Бэзил таким тоном, каким обычно разговаривают с ребенком, утверждающим, что он видел в саду трех розовых единорогов. На лице у Бэзила сияла масленая улыбка. — Пришлите ее сюда. Если, конечно, она вдруг таинственным образом не исчезла.
    — Разумеется. Терстон, приведите девушку, которая здесь убирала. Ту, что с рыжими волосами. И не мешкайте.
    Криспин понятия не имел, есть ли среди его служанок рыжеволосые. Он вообще забыл о существовании слуг, настолько был охвачен беспокойством. Криспин знал, что в соответствии с указом королевы сыщики могут обыскать весь дом, но если не найдут ни Софи, ни свидетельств ее пребывания здесь, им придется уйти ни с чем. Однако если выяснится, что этот волос принадлежит Софи, они займут его дом на много дней, а возможно, и недель, перевернут здесь все вверх дном, разберут дом по кирпичикам, но найдут ее. Единственная его надежда, а значит, надежда Софи состояла в том, чтобы убедить сыщиков, что этот волос ей не принадлежит.
    Время текло медленно, Криспин не находил себе места от волнения, а Бэзил становился все более самодовольным. Прошло полчаса. Сыщики успели еще раз осмотреть туалетную комнату, но не нашли другого предательского рыжего волоса. Они собирались снять со стен галереи все сорок портретов предков Криспина, когда наконец появился Терстон в сопровождении высокой темноглазой женщины. Криспин узнал в ней одну из тех, кому он помог бежать из тюрьмы несколько дней назад. Тогда он был занят более важными делами и не заметил, что у нее длинные рыжие волосы.
    — Вот горничная. Ее зовут Хелена, — подтолкнул ее вперед Терстон.
    Бэзил взглянул на нее и побледнел.
    — Но… — начал он, но благоразумно замолчал.
    — В чем дело, Бэзил? — участливо поинтересовался Криспин. — Вас что-то волнует.
    Бэзил не ответил, уставившись на Хелену, которая смотрела на него спокойно и бесстрастно.
    — Вы знакомы? — спросил Криспин, наблюдая за ним.
    — Нет, — ответил Бэзил. — У нее действительно рыжие волосы. Наверное, она его и обронила. Эй, принимайтесь за дело, — обратился он к сыщикам.
    — Не хотите ли сравнить волосы, сэр? — предложил шериф.
    — В этом нет необходимости. За работу! — взмахнул рукой Бэзил. — Простучите все стены, нет ли где-нибудь потайной комнаты. Осмотрите все. Я знаю, что Софи Чампьон здесь. Я это чувствую.
    Криспин, который за долгие годы привык ничему в действиях своего слуги не удивляться, все же был удивлен. Когда сыщики занялись делом, а Хелена скрылась на половине слуг, он отозвал Терстона в сторону и спросил:
    — Что произошло?
    — Я случайно узнал, что мисс Хелена имела несчастье вчера столкнуться с лордом Гросгрейном-младшим на валу, который разделяет «Курятник» и Гросгрейн-Плейс.
    — Надеюсь, он не причинил ей зла? — Лицо Криспина помрачнело.
    — Нет, милорд. Но он был голым. И декламировал оды красоте. Собственного сочинения.
    — Бэзил? Голый? Читал стихи?
    — Да, сэр. Кошке, сэр. А на голове у кошки была диадема, которую вы два с половиной года назад преподнесли в подарок его мачехе. — Терстон говорил извиняющимся тоном. — Как вы понимаете, Бэзил не был в восторге оттого, что его застали в таком виде. Вот я и подумал, что, боясь быть публично опозоренным, особенно перед шерифом, он предпочтет отказаться от сравнения волос.
    Криспин постарался представить себе кошку в диадеме, исключив из воображаемой картины голого Бэзила, поэтому ответил не сразу:
    — Просто чудесно. Великолепно, неподражаемо. Соверше…
    Он мог бы продолжить список синонимов, если бы громкий стук в дальнем конце галереи не прервал его. Коренастый тип, который никогда бы не удостоился чести пригубить вино французского короля, если бы Криспин не настоял на этом, закричал во всю глотку:
    — Я нашел потайную дверь! На этот раз мы у цели!
    Криспин круто обернулся к Терстону, надеясь унять свое волнение отсутствием беспокойства на его вечно невозмутимом лице, но того уже не оказалось рядом. Терстон мчался к кричавшему человеку с неприличной поспешностью и на челе у него залегла глубокая тревожная складка.

Глава 19

    Дверь из галереи вела в давно забытую кладовку, где хранились старые игрушки, которые тетушки отбирали у Криспина и его брата Йена за плохое поведение. Криспин нашел здесь игральные кости, лопатку и свои любимые шашки, которые получил в подарок от дедушки, Бентона Уолсингема, на свой десятый день рождения.
    У Криспина хватило сил на то, чтобы ласково прикоснуться к любимым игрушкам, и пробужденные ими воспоминания детства вызвали улыбку на его лице. Он улыбнулся при мысли, что научит свою племянницу Туллию играть в шашки, когда она подрастет. Улыбнулся и тому, что случайное посещение этой комнаты так взволновало хладнокровного Терстона. Криспин мог позволить себе отдаться во власть воспоминаний и безмятежных мыслей, потому что еще не начал всерьез беспокоиться о Софи — не кончатся ли у нее свечи, если обыск затянется, не проголодается ли она, а главное, все еще оставалась угроза, что ее могут найти.
    Еще две ложные тревоги были объявлены, когда снова обнаружились тайники с драгоценностями — оказалось, что Криспин владеет бесчисленным множеством изумрудов, рубинов, сапфиров и бриллиантов, не говоря о жемчужной диадеме и аквамариновых пряжках для кафтана. Но даже в такой напряженный момент Криспин не мог удержаться, чтобы не представить себе Софи, осыпанную драгоценностями с головы до ног. Когда же была найдена четвертая дверь, за которой открывался тоннель, ведущий в большую круглую спальню под садом, Криспин почувствовал, что устал. И что очень обеспокоен.
    В самом начале обыска Криспин нисколько не волновался, потому что Софи была спрятана в надежном месте — Терстон позаботился об этом. Но минуты сливались в часы, незаметно миновал полдень, и тщательность, с которой производился обыск, а также количество потайных комнат, найденных сыщиками, вселили в сердце Криспина нешуточную тревогу — действительно ли Софи настолько хорошо спрятана?
    Когда эта мысль стада отравлять Криспину удовольствие от издевательств над Бэзилом по поводу его отвратительного алиби, он решил, что пора что-нибудь предпринять. Ему хотелось выбраться из Сандал-Холла, пойти прогуляться, зайти к Лоуренсу, сделать что-нибудь, а не ходить тупо взад-вперед, пока на его глазах приводятся в негодное состояние полы, стены и мебель. Но он не мог уйти. Если все-таки Софи найдут и повезут обратно в тюрьму, он должен быть рядом.
    Однако больше всего его беспокоило не возвращение Софи в тюрьму, хотя мысль эта была неутешительной. Вопрос в том, что ожидало ее там. Ордер, который Бэзил предъявил Криспину, был подлинным, но кое-что при этом казалось подозрительным. Прежде всего он был составлен не по обычной форме. К тому же раздобыть бумагу, дающую право обыскать дом дворянина, даже человеку влиятельному и богатому, как сам Криспин, было невероятно сложно. И для этого недостаточно анонимных доносов. Нужно обладать существенным влиянием на тайном совете ее величества. И еще недюжинным упорством.
    Тот, кто сумел получить этот ордер, должен был иметь и реальное могущество, и очень серьезное намерение найти Софи Чампьон, руководствуясь не интересами правосудия, а какой-то другой причиной. Криспина беспокоила эта мысль.
    Но если быть совершенно честным, больше всего Криспину не нравилась перспектива провести ночь без Софи и не услышать того, в чем она хотела ему признаться перед приходом Терстона.
    Криспин вздрогнул от неожиданности, услышав крик, возвещавший об очередной находке, но тут же успокоился, поскольку был обнаружен еще один тайник с драгоценностями. Однако терпение Криспина было на исходе, и он решил воздержаться от наблюдения за дальнейшими поисками и заняться делами мирскими — поработать в саду. Криспин направился в гардеробную, чтобы переодеться, как вдруг его окликнул требовательный голос.
    — Племянник, — защебетала леди Присцилла, увлекая его в гостиную тетушек. — Мы составили для тебя список достойных невест и хотели бы обсудить его с тобой. Немедленно.
    — Я очень вам признателен, но сейчас у меня неотложные дела, — с ходу придумал отговорку Криспин.
    — У тебя не может быть дела важнее, чем устройство брака, — возразила леди Элеонора и кивком предложила занять строгое, с высокой прямой спинкой кресло. — Садись, и мы расскажем тебе об этих девушках, из которых тебе предстоит выбрать одну. Кто первая, сестра?
    — Алтея Бордайн, — прочла леди Присцилла имя на первой из целой пачки бумаг. — Очень хорошая семья из Харфордшира. Алтея ест только капусту.
    — Только капусту? — заерзал в неудобном кресле Криспин.
    — Да. Она считает, что наш современный способ питания, включающий множество ингредиентов, уничтожает вкусовые качества продукта и нарушает систему пищеварения, — пояснила леди Присцилла. — Подумай, как полезен такой образ мыслей для здоровья твоих будущих детей.
    — И это не говоря об экономии в хозяйстве, — добавила леди Элеонора. — Твой отец и наш брат Хьюго был таким экономным. — Она вздохнула, вспомнив о брате. — Кто следующий, сестра?
    — Анкония Рашер-Рашер, из норфолкских Рашер-Раше-ров. Твой отец, наш дорогой Хьюго, ходил в школу вместе с ее отцом, — сообщила леди Присцилла.
    — А она что ест? — мрачно поинтересовался Криспин.
    — Анкония ест все. Но она согласна жить только в сером доме, и чтобы мебель была тоже серой. Она считает, что яркие цвета обедняют чувства и препятствуют достижению духовного спасения.
    — Это очень духовно развитая девушка, — продолжила леди Элеонора, прежде чем Криспин успел выразить свое неодобрение. — Говорят, что она регулярно входит в спиритический контакт с архангелом Михаилом. Духовное воспитание будет очень полезно для твоих детей.
    — Прекрасно, — пробормотал Криспин, которому показалось, что кресло стало еще более жестким и неудобным.
    — Она тебе нравится, племянник? — с воодушевлением спросила леди Присцилла. — Может быть, мы остановимся на ней? Ты выбираешь ее?
    — Нет, — едва не крикнул Криспин. — Прошу вас, продолжайте. Вы проделали большую работу, и я хочу услышать про всех кандидаток.
    — Хорошо. — Леди Присцилла снова погрузилась в чтение списка. — Аполлония Сент-Адцерхист.
    — Сент-Алдерхист, — повторил Криспин, скрестив ноги и уже отчаявшись найти удобное положение в кресле. — Она тоже увлекается спиритизмом?
    — Нет. Если честно, то она немножко не в себе, — с извиняющейся улыбкой ответила леди Элеонора.
    — Это правда. Она не дотрагивается до воды, — добавила сестра.
    — То есть не умеет плавать? — не понял Криспин.
    — Нет, — объяснила леди Присцилла. — Она не может ни прикоснуться к воде, ни выпить ее, ни искупаться в ней. Она не доверяет воде. Поэтому она не мылась… как ты думаешь, сколько времени, сестра?
    — Лет двенадцать. С тех пор, как ее вытащили из пеленок. Криспина удивило и заинтриговало необычное поведение последней из потенциальных невест, а кроме того, ему стало казаться, что тетушки намазали кресло каким-то клеем, делающим любое движение невозможным. И вдруг его осенило.
    — Скажите, а как вы составили список? — Он постарался, чтобы его вопрос прозвучал бесстрастно.
    — В алфавитном порядке, разумеется, — ответила леди Присцилла. — Твой отец и наш брат, дорогой Хьюго, считал, что это единственно правильный способ составления списков.
    — В алфавитном порядке по первому имени, — уточнила леди Элеонора.
    — Понятно, — отозвался Криспин. — Мы дошли до Аполлонии. А сколько всего имен в списке, дорогая тетушка?
    Леди Присцилла склонилась над ворохом бумаг на столе и, шевеля губами, стала считать. Это заняло довольно много времени, после чего она снова подняла глаза на племянника:
    — Я сбилась со счета, но могу сказать, что их около сотни.
    — Около сотни, — раздельно повторил Криспин.
    — Может быть, продолжим? — предложила леди Элеонора и вдруг нахмурилась. — Племянник, почему ты сидишь в такой позе?
    — Да, почему ты сутулишься? — не упустила случая вмешаться в воспитание Криспина леди Присцилла. — Твой отец и наш дорогой брат Хьюго никогда не сутулились. «Осанка делает из мужчины джентльмена», — говорил он. А теперь давайте перейдем к Арианне Корнер-Бладстоун…
    Терпение Криспина лопнуло. Он вскочил с кресла, едва не вырвав подлокотник, поклонился тетушкам, пробормотал что-то по поводу того, что неважно себя чувствует, и стремглав выбежал из комнаты, прежде чем они успели понять, что произошло.
    Он мчался через холл как сумасшедший, жадно глотая воздух свободы, и едва не налетел на Бэзила и его компанию, когда свернул за угол, направляясь к себе.
    — Вот вы где, — сказал Бэзил, отшатнувшись от него, как от ядовитой змеи.
    — Чем могу быть вам полезен, джентльмены? — весело осведомился Криспин. Освобождение из плена тетушек и явное замешательство Бэзила привели его в прекрасное расположение духа.
    — Я шел к вам, чтобы сообщить, что мы закончили, лорд Сандал.
    — Неужели вы уже уходите? Какая жалость! Время обедать, у меня отличный повар. Ну что, вы нашли ее?
    — Пока нет, — с угрозой в голосе отозвался Бэзил.
    — Означает ли это, что я могу рассчитывать на ваш повторный визит завтра утром? — с надеждой поинтересовался Криспин. — Если ваши посещения станут регулярными, я позабочусь о том, чтобы увеличить запасы вина в моем погребе.
    — Где вы ее прячете? — напрямик спросил Бэзил.
    — Мой дорогой сосед, — шутливо раскрыл ему объятия Криспин. — Уверяю вас, что я нигде не прячу Софи Чампьон. У меня нет от вас секретов, как и у вас от меня.
    — Я еще вернусь, — сжал кулаки Бэзил, стараясь не обращать внимания на последнюю фразу Криспина. — Клянусь вам, что скоро я вернусь с еще одним ордером.
    — Буду с нетерпением ждать. Всегда приятно иметь дело с джентльменом, который так откровенно — если не сказать обнаженно — исполняет свой гражданский долг. Знаете, если бы вы проявили еще больше рвения в поисках Софи Чампьон, я бы заподозрил, что вы сами убили Ричарда Тотгла и стремитесь навести подозрения на нее.
    Криспин произнес эти слова в спину уходящему Бэзилу; тот, услышав их, круто обернулся.
    — Что вы сказали, милорд?
    — Ничего. Просто захотелось запросто поболтать с соседом. Всего доброго, лорд Гросгрейн.
    Бэзил некоторое время не мог двинуться с места, борясь с внутренней дрожью, затем молча развернулся и покинул Сандал-Холл вместе с шерифом. Их подручные последовали за ними, вереницей пройдя мимо Криспина, который проводил их притворно ласковой улыбкой, особенно выделив сыщика с маленькими глазками. Как только дверь за ними закрылась и была заперта на замок, Криспин крикнул:
    — Терстон!
    Ответа не последовало.
    — Терстон! Снова ничего.
    — Терстон, черт побери, где вы? — начиная беспокоиться, повторил свой призыв Криспин.
    — Он сказал, что отправляется на прогулку с леди, милорд, — робко ответил мальчик-лакей.
    — На прогулку? — удивился Криспин, зная, что Терстон никогда не проводит время таким образом. — Зачем? Куда? Когда?
    — Я не знаю, милорд. Совсем недавно, милорд. Простите, милорд.
    Криспин всегда гордился тем, что умеет нагнать страх на своих врагов, но пятнадцатилетние мальчишки не входили в их число.
    — Спасибо, — вежливо поблагодарил он слугу, взяв себя в руки. — Ты молодец, и извиняться тебе не за что.
    — Спасибо, милорд. Простите, милорд, — повторил мальчишка с поклоном и тут же убежал.
    Криспин выругался сквозь стиснутые зубы, переступая порог библиотеки. Терстон был единственным, кто знал, где спрятана Софи, и мог привести ее. И вот он исчез в самый неподходящий момент. Пошел на прогулку. Идиотизм! А что, если он попадет под экипаж или погибнет под копытами лошади и никогда не вернется? Тогда Софи будет обречена на голодную смерть. Она и так уже наверняка умирает от голода, и если Терстон задержится надолго…
    Криспин представлял себе разные напасти, которые могли случиться с Терстоном, когда Грип вдруг прокричал из клетки:
    — Король Франции, принесите топор, король Франции, сорок две, сорви маргаритку, король Франции, добудь девчонку!
    Продолжая воображать самые невероятные картины смерти Терстона, Криспин машинально перекладывал с места на место вещицы на письменном столе: перья, бумаги, статуэтку, книги, короткий кинжал, который подарил ему кто-то из родственников на десятилетие и который он использовал теперь для разрезания бумаг. Этот стол принадлежал еще его отцу, все здесь, включая статуэтку, сохранилось в том виде, каким было при его жизни. Криспин не стал ничего менять в библиотеке, когда вступил в права наследования, хотя и не испытывал сентиментальных чувств к отцу. «Дорогой Хьюго» всегда был в жизни Криспина скорее мистическим образом, созданным тетушками, чем реальным человеком. И не потому, что он хотел быть для сыновей фигурой совершенной и потому недосягаемой, просто у него никогда не хватало на них времени. Наиболее ярким воспоминанием, которое сохранилось у Криспина об отце, было то, что он находил его в каком-нибудь из многочисленных павильонов загородного поместья в пышных объятиях стонущей от наслаждения горничной.
    — Добудь девчонку, король Франции, сорви маргаритку, — не унимался ворон.
    Унаследовав поместье, Криспин решил продолжить славное дело отца в отношении горничных, чтобы хоть в чем-то походить на легендарного Хьюго. Но если отец наверняка находил что-то приятное в страстных объятиях и пышных формах прислуги, то Криспин оказался к ним равнодушен. Поэтому эти любовные привязанности, подчас длившиеся годами, не удовлетворяли его. Криспин часто задумывался о том, как отец мог довольствоваться любовью горничных, и даже предполагал в себе какую-то ущербность оттого, что сам он всегда хотел большего.
    — Принесите топор, король Франции, сорок две, — настойчиво кричал Грип.
    Криспин продал загородное поместье два с половиной года назад, когда покидал Англию, тогда же он расстался с большой частью мебели Сандал-Холла, но письменный стол в библиотеке оставил, поскольку он был на редкость удобным. На углу стола стояла статуэтка, как и при жизни отца. Криспин посмотрел на нее так внимательно, словно увидел впервые. Его потрясло, насколько она безвкусна.
    Что отцу могло нравиться в этой бронзовой девушке, обнаженной, но в кокетливой шляпке, стоящей среди овечек, напоминающих скорее упитанных поросят? Вся композиция располагалась на холме, подножие которого обвивала гирлянда цветов. Криспин не мог представить себе, чем такая безвкусица могла быть дорога отцу, и уже решил раз и навсегда убрать ее из библиотеки, как вдруг ворон снова прокаркал у него над ухом:
    — Сорви маргаритку, добудь девушку.
    Криспин медленно повернулся к ворону, который, он готов был поклясться, хитро ему подмигнул. Затем еще раз взглянул на статуэтку и потянул за единственный цветок в гирлянде, который отдаленно напоминал маргаритку. В тот же миг боковая стенка отцовского стола бесшумно отъехала в сторону.
    — Эй! — крикнул Криспин в темноту открывшейся дыры. — Эй, там есть кто-нибудь?
    Ответом ему была полнейшая тишина. И вдруг Криспин разглядел в темноте крохотный огонек. Потом из дыры показались кончики пальцев. Потом рука. И наконец лицо, которое ему хотелось сейчас видеть больше всего на свете.
    — Они ушли? — спросила Софи, и Криспин успел лишь кивнуть в ответ, как она уже продолжала: — Как мило, что ты спросил. Ничего особенного не нужно, просто перекусить. Может быть, парочку фазанов. Или целую корову. И поросенка. И барана. И еще шесть жирных пудингов.
    — Ты уверена, что этого будет достаточно?
    — Да, но только для меня. Себе закажи отдельно. А потом спускайся сюда, я тебе кое-что покажу.
    Криспин собирался уже выполнить ее просьбу, когда Софи снова окликнула его:
    — Подожди, я совсем забыла.
    — Что? — Он наклонился к ней, чтобы лучше слышать.
    — Криспин, я так скучала без тебя, — встав на цыпочки, вымолвила она и потянулась к нему губами.
    — Я тоже без тебя скучал, tesoro.
    — Я люблю тебя, Криспин, — слегка касаясь его губ своими, прошептала она. И, не дожидаясь его ответа, потому что знала, каким он будет, добавила: — Поторопись, а то я умру от голода и желания быть с тобой.
    Криспин бросился на кухню и стал сгребать всю еду, попадавшуюся ему на глаза, на поднос, так что повар проворчал что-то о недостойном поведении. Набор блюд получился разнородным, но у Криспина не было времени ждать, пока приготовят поросенка, ягненка, гуся и все прочее, что заказала Софи. Он едва не столкнулся с тетушками, которые разыскивали его по всему дому, но успел спрятаться в какой-то каморке для слуг, о существовании которой прежде даже не подозревал, и тем самым благополучно спасся. Через пару минут он осторожно выглянул из нее, чтобы убедиться, что путь свободен, и крадучись двинулся дальше.
    Криспин преодолел три ступеньки лестницы, когда за спиной у него раздалось осторожное покашливание.
    — Добрый день, милорд, — сказал Терстон, не выказывая никакого удивления по поводу того, что застал хозяина с подносом, заставленным дюжиной тарелок. — Я знаю, что вы разыскивали меня, пока я провожал мисс Хелену назад в «Курятник». Я вернулся, милорд, и хочу заметить, что этот приход…
    — Не сейчас, Терстон. У меня важное дело.
    — Я вижу, милорд. Но…
    — Нет. Я занят, — не слушая никаких возражений, прервал его Криспин.
    — Я понимаю, милорд, однако…
    Криспин локтем закрыл дверь библиотеки перед самым носом Терстона. Никогда прежде он не допускал подобной грубости по отношению к верному слуге. Если бы Криспин тогда знал, какой дорогой ценой ему придется заплатить за то, что он не остановился и не дал Терстону высказаться! Но в тот момент для него не существовало ничего важнее, чем желание быть рядом с Софи.
    Криспин поставил поднос на пол возле отверстия в столе и шепотом окликнул ее. В темноте задрожал огонек свечи, и показалось радостное лицо Софи.
    — Еда? — нетерпеливо осведомилась она.
    — Еда, — подтвердил Криспин, после чего в темной дыре скрылись графин вина, жареная баранья нога, тарелка щавеля в соусе, половина пирога, тарелка с чем-то зеленым, шесть свиных отбивных в соусе из грецких орехов, два каплуна, поджаренных до золотистой корочки, рис с миндалем и корицей, три дыни, тарелка холодной спаржи, вишни, форель в рассоле, шесть свечей, две ложки, несколько ломтей хлеба, поднос, а затем и сам Криспин. Он спускался вперед ногами, и Софи поддерживала его. Она вовсе не случайно провела руками по его бедрам, когда он застрял на полпути. Криспин хотел было воспротивиться, когда она начала возиться с завязками его бриджей, но это было свыше его сил. Следовало остановить ее, не позволять ей этого. Он уже открыл рот, чтобы сказать «перестань», но из его груди вырвался лишь стон, Мысль о протесте, да и все прочие мысли вылетели у него из головы, и он отдался наслаждению.
    Он не мог видеть того, что Софи делала с ним, потому что голова его по-прежнему находилась снаружи, и Криспин закрыл глаза, чтобы представить себе это. Никогда прежде он не испытывал похожих ощущений: он как будто смотрел эротический сон, который обострял его чувственность. Он ощущал прикосновения ее рук и губ.
    Все напряжение прошедшего тяжелого дня сосредоточив лось в его возбужденной плоти.
    Когда Софи отстранилась от него, обессиленный Криспин сполз в дыру. Он пошатнулся, коснувшись ногами пола, и чуть не упал, и только вид улыбающейся Софи помог ему сохранить равновесие. На ней была лишь красная с золотом шелковая рубашка, которую он дал Софи в ту ночь, когда она впервые разделась перед ним. Софи стояла в маленьком круге света, который отбрасывала свеча.
    — Простите, милорд, — сказала Софи с еще меньшим раскаянием в голосе, чем Бэзил, когда утром предъявлял ему ордер на обыск. — Я не смогла сдержаться.
    — А я не смог тебя сдержать, — отозвался Криспин, целуя ее в губы и глаза. — Не знал, что отцовский стол хранит в себе такую тайну.
    — Ты еще и половины всего не видел, — сказала она любуясь полуобнаженной фигурой Криспина.
    Вздохнув, Софи усилием воли заставила себя отвлечься от посторонних мыслей и сосредоточиться на главном. — Если ты наденешь штаны, чтобы я не отвлекалась, то я покажу тебе что-то потрясающее. Прошу тебя, Криспин, это настоящий сюрприз.
    — Ну что ж, если ты так считаешь… — Он натянул бриджи и, тщательно завязав их, взял у Софи из рук поднос. Она подняла свечу высоко над головой.
    Оказалось, что они стоят на маленькой деревянной площадке, от которой в темноту ведет лестница.
    — Я нашла потайной ход в столе вчера утром и объяснила Терстону, что его можно открыть, потянув за маргаритку, — рассказывала Софи, ведя Криспина за собой вниз по лестнице. — Это отличное укрытие, потому что стол не настолько большой, чтобы в нем мог спрятаться человек. А если постучать по доске, то пустота внутри покажется вполне естественной.
    — Ты думаешь, что это укрытие было сооружено с какой-то определенной целью? — спросил Криспин, которого охватило вдруг дурное предчувствие. Казалось, он слышал голос отца, который приказывал ему вернуться.
    — Конечно, — заверила его Софи, внезапно остановившись. — Подожди-ка.
    Софи воспользовалась потайным ходом в столе, чтобы выбраться из Сандал-Холла и вернуться обратно. Тогда же она заметила дверь в стене хода. Но ее занимали в то время другие проблемы: Софи не могла решить, хочет она навсегда уйти отсюда или остаться с графом Сандалом. Сегодня, когда Терстон закрыл за ней дверь хода, она вернулась к таинственной двери и была щедро вознаграждена за свое любопытство.
    Софи досконально изучила эту потайную комнату, знала каждую трещинку в стене, каждый ее дюйм. У нее было достаточно на это времени, поскольку обыск в доме Криспина затянулся. Она шла вперед впотьмах, то и дело наталкиваясь на невидимые препятствия, а мысли ее были заняты другим. Она не могла смириться с тем, что ее крестный оказался фальшивомонетчиком. Хотя это объясняло многое — шантаж, непомерно огромные траты в последнее время, страх перед Фениксом. Но с другой стороны, если его шантажировали, то зачем понадобилось его убивать? Какой смысл убивать того, кого шантажируешь?
    Оставалось загадкой и убийство Ричарда Тоттла, который либо сам занимался шантажом, либо был агентом мошенника. А если принять во внимание, что возле трупов были найдены ее чек и пистолет, то следует признать, что оба убийства совершены одним человеком. Ход размышлений Софи прервало досадное обстоятельство — она стукнулась ногой о стену и вскрикнула от боли. Придя в себя, она решила, что шантажировали не самого лорда Гросгрейна, а кого-то, кто был ему близок, за кого он сам добровольно платил. Этот кто-то вознамерился убить Ричарда Тоттла и тем самым избавиться от ярма, а его заставили убить и лорда Гросгрейна. Софи вспомнила тот день, когда принесла лорду Гросгрейну чек. Она слышала, как в его кабинете кто-то разговаривал на повышенных тонах, а затем Бэзил, красный от волнения, промчался мимо нее и выбежал из дома. Может быть, это Бэзила шантажировали? Бэзила, который…
    Софи снова уперлась в стену, в прямом и в переносном смыслах одновременно — она налетела на невидимую стену, и она не могла вообразить Бэзила убийцей. И вдруг Софи осознала, что ее свеча давно погасла и она большую часть своего заключения провела в кромешной тьме. И ни разу не испугалась.
    Криспин. Это его заслуга. Он избавил ее от страхов прошлого, вернул ей веру в себя. Софи вдруг поняла, что ничего на свете не боится. Ни темноты, ни преследовавшего ее голоса.
    Она вдруг почувствовала себя сильной и свободной. И очень благодарной Криспину. Софи пыталась вернуться к размышлениям об убийстве лорда Гросгрейна, но ее мысли неуклонно возвращались к Криспину, к тому чуду, который он сделал для нее. И именно в этот момент до нее донесся его голос, крикнувший в темноту. Он проник сквозь мрак, и Софи нестерпимо захотелось поскорее увидеть Криспина и выразить ему свою благодарность. Тем более что она может рассказать ему кое-что о нем самом, чего он не знает.
    Восторженное предвкушение сюрприза, который она собиралась сделать ему, достигло своей наивысшей точки, когда они рука об руку спустились вниз по лестнице. Софи провела его по узкому коридору в комнату, низко держа свечу, чтобы в первый момент он ничего не мог разглядеть.
    Криспин никогда не был здесь и не подозревал о существовании потайной комнаты под отцовским столом. Однако то, что он увидел, когда Софи подняла свечу высоко над головой, буквально поразило его.
    — Проклятые тетушки! — Его глаза округлились от изумления. Они стояли посреди маленькой комнаты, стены которой были сплошь покрыты зеркалами. Поверхность каждого зеркала пересекали шесть устланных бархатом полок. На каждой полке лежало по восемь — десять драгоценных вещиц, которые были тщательно рассортированы: рубины с рубинами, изумруды с изумрудами, сапфиры с сапфирами, жемчуга с жемчугами. Здесь были серьги и кольца, скипетры и эфесы шпаг, браслеты, пояса, броши, пряжки, короны, стоячие воротники и ожерелья всевозможных форм и размеров, но непременно инкрустированные драгоценными камнями.
    — Ты сказочно богат, — заявила Софи, принимая у Криспина из рук поднос с едой. — А еще ты сын вора.
    — Нет. Это невозможно, — глухо вымолвил Криспин, и глаза его стали огромными от ужаса.
    — Смотри. — Софи протянула ему пачку бумаг. — Я нашла их здесь. Подробный каталог «коллекции» Хьюго, графа Сандала, с указанием даты и обстоятельств получения каждой вещи. К сожалению, он опускал способ их получения. Некоторые записи просто великолепны. Мне больше всего понравилась от тринадцатого июня 1567-го. В тот день у него было любовное свидание с графиней В., во время которого он умудрился вытащить ее кольца из тайника под полом.
    Криспин выхватил у Софи бумаги и стал судорожно перелистывать их при тусклом свете свечи. Он пробегал глазами по строчкам, задерживаясь на особенно выдающихся «подвигах» отца, сравнивая предметы, выставленные на полках, с их описанием в каталоге, составленном, кстати, не в алфавитном порядке.
    — Здесь есть несовпадения, — сказала Софи, когда Криспин досмотрел каталог до конца. — Я не нашла некоторых вещей, обозначенных в каталоге. Я думаю, тебе следует попробовать вернуть их. Лично я с большим удовольствием взглянула бы на рубиновый браслет, который твой отец снял с руки самой королевы, ублажая ее под столом на званом обеде.
    — Я покажу тебе его, когда мы выберемся отсюда, — небрежно отозвался Криспин.
    — Ты хочешь сказать, что знал об этом?
    — Нет. И все еще не могу в это поверить. Но среди прочих секретов, которые утаивал от меня мой дом до сегодняшнего дня, оказалось несколько тайников с драгоценностями. Конечно, не таких… — Криспин обвел рукой комнату. — Но в каждом было по несколько очень дорогих вещей, в том числе и этот браслет.
    Криспин отложил каталог в сторону и еще раз огляделся. И вдруг начал безудержно хохотать. Неудивительно, что ему послышался голос отца, когда они спускались по лестнице. Его дух наверняка по сей день охраняет эту тайну от постороннего взгляда. Дорогой Хьюго, совершенный, изысканный Хьюго, Хьюго, для которого были гостеприимно раскрыты все двери и женские объятия, Хьюго, которого все обожали, Хьюго — автор мудрых изречений, Хьюго — образчик дворянской чести, Хьюго — его отец, на которого Криспин никогда не был похож — оказывается, крал драгоценности. Что может быть лучше?
    И что скажут на это тетушки? В этот момент в голове у Криспина настойчиво зазвучал предостерегающий голос, советующий поскорее уйти отсюда и не разглашать тайны, ему не принадлежащей, не рисковать фамильной честью. Криспин вдруг понял, что его отец был порабощен тетушками, как теперь и он сам, что «твой отец, наш брат, дорогой Хьюго» страдал от этой кабалы не меньше, чем теперь страдает его сын. И ужасная статуэтка на столе давала ему возможность сбежать от них, побыть одному.
    И давала возможность получить удовлетворение. Проникнувшись новым чувством к отцу, испытывая к нему сострадание, Криспин широко распахнул ему свои объятия.
    — Не волнуйся, отец, — сказал он вслух, — я не скажу об этом тетушкам. — И словно по волшебству, голос, тревожащий его, стих.
    Криспин повернулся к Софи, но она стояла к нему спиной. Проглотив половину спаржи и все вишни, она сдула пыль с рубиновой диадемы и водрузила ее себе на голову. Затем просунула в уши подходящую пару серег и застегнула на шее стоячий воротник. После чего сбросила с себя шелковую рубашку и предстала перед Криспином полностью обнаженной.
    Она была похожа на богиню, императрицу, небесное создание, сошедшее на землю, на сирену, колдунью — она была бесконечно, невыразимо прекрасна. Криспину захотелось прикоснуться к ней, дотронуться до ее кожи, чтобы убедиться, что это реальность — что она здесь, рядом с ним. Софи бросала вызов воображению Криспина, его разуму, способности что-либо понимать, во что-либо верить. Осыпанная рубинами, она сверкала и сияла, и этот свет проникал Криспину в душу.
    Не в силах сдержать своего восхищения, он приблизился к Софи. Они прикоснулись друг к другу сначала издали, постепенно сближаясь. С каждым шагом Криспин освобождался от очередного предмета туалета, и наконец между их нагими телами не осталось преград. Они стояли совсем рядом, не в силах оторвать друг от друга глаз и напрочь забыв о еде.
    Криспин расстелил шелковую рубашку на полу, и они легли на нее: Софи на спину, он рядом. Криспин протянул руку и нащупал рубиновое ожерелье — два крупных камня на золотой цепи. Раскачивая его как маятник, он провел им по ее груди, животу, прекрасному холму в излучине бедер.
    Ощущение гладких камней и неровной поверхности цепи вызвало у Софи дрожь во всем теле. Она шептала имя Криспина.
    — Криспин, войди в меня.
    Эти слова прозвучали как-то особенно, и Криспин поспешил вкусить амброзию с ее пахнущих вишней губ. Их поцелуй сначала был легким и нежным, но постепенно наполнялся страстностью. Они целовали и ласкали друг друга как одержимые, стремясь не пропустить ни единой частички тела. Они упивались вкусом, запахом, ощущением друг друга и их тела жаждали продолжения этой любовной увертюры.
    Их губы соприкоснулись, и она почувствовала, как Криспин движется внутри ее. Поцелуй становился все более ненасытным, яростным. Софи сначала медленно, потом быстрее стала двигаться кругами в такт ему. Она приподняла голову и потянулась вперед, чтобы Криспин мог целовать ее грудь.
    Не отводя от нее глаз, он осторожно сжал губами розовый сосок. Едва прикоснувшись к нему, он оставил его ради второго. Лаская соски попеременно то языком, то губами, он добился того, что они затвердели. Софи застонала громче.
    Она остро ощущала каждое прикосновение Криспина к своей груди, возбуждение горячими волнами растекалось внутри ее. Софи начала двигаться энергичнее, пользуясь свободой своего положения сверху.
    Тусклый свет свечи дрожал в тысячах граней драгоценностей, которые их окружали, отражался в зеркалах, наполняя комнату разноцветным блеском. На груди у Криспина, на щеках Софи, на ее руках и шее плясали десятки крохотных радуг. Их слившиеся тела растворялись в водовороте цветных искр. Радуги преломлялись в тех местах, где их тела соприкасались, отскакивали от кончиков пальцев, дрожали на губах, окружали их огненным шлейфом. Сияющие камни падали с полок, чтобы присоединиться к их прекрасному действу, чтобы дать им свое благословение, благословение вора, давно отошедшего в иной мир.
    Софи стиснула руку Криспина и сильнее сжала бедра. Он почувствовал, что отрывается от земли и парит в вышине. Его охватила всепоглощающая радость, для описания которой он не нашел бы слов. И Криспин вдруг понял, что у него есть все для того, чтобы быть по-настоящему счастливым.
    Мало того что он ощущал безграничный, необычайный подъем, он испытывал огромное чувство благодарности к Софи. Женщина, которая была рядом, смогла дать ему больше, чем он осмеливался попросить, больше, чем он умел просить.
    — Спасибо тебе, Софи, — прошептал он, едва придя в себя после того, как они одновременно достигли пика наслаждения. Никогда прежде Криспин не чувствовал себя настолько свободным, беспечным и живым. Он смеялся от полноты чувств, и Софи вторила ему, их смех заполнил Сандал-Холл, вырвался через трубы на крышу, поплясал на черепице и поднялся к солнцу, луне, звездам.
    Когда смех затих, они нежно обнялись. И хотя они оба не могли знать, что узы, которые так счастливо соединили их, вскоре будут жестоко разрублены, их объятия были таковы, словно они предчувствовали эту опасность.
    Они лежали неподвижно, соединив руки, их сердца бились в унисон. Криспин приподнялся и, подложив руку под голову, посмотрел на Софи. Он наклонился и поцеловал ее в кончик носа, однако его постигло разочарование — она даже не шевельнулась в ответ. Нужно было срочно что-то предпринять. Но прежде спросить ее кое о чем.
    Криспин поцеловал ее в веко. Опять ничего.
    — Софи, — прошептал он, — Софи, ты спишь? Молчание.
    — Софи, — настойчиво повторил он и потерся ногой о ее бедро, — Софи, ты меня слышишь?
    Не дождавшись ответа, он сел.
    — Софи. — Он посмотрел на нее и осторожно дотронулся пальцем до ее руки. — Софи.
    Она даже не моргнула.
    — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он обычным, громким голосом. — Открой глаза, и немедленно. Считаю до трех. Раз, два, т…
    — А что будет, если не открою? — с закрытыми глазами спросила она.
    — Будет плохо. Тебе это не понравится.
    Софи поморщилась, поцеловала Криспина в ладонь и медленно приподняла веки.
    — Лорд Сандал, вы чрезвычайно галантный кавалер. Сначала морите меня голодом. Потом не даете спать. И наконец, угрожаете. У меня такое чувство, что вы тренируете меня для военного похода против испанского флота.
    — Я должен кое о чем спросить тебя, — ответил Криспин, не испытывая никакого раскаяния по поводу своей военно-походной тактики.
    — Ну вот, а теперь допрос. — Софи перевернулась и легла головой на его колено, а его руку положила себе на талию. Она взглянула на него и, улыбаясь глазами, но с самым серьезным видом, сказала: — Я готова, адмирал.
    А Криспин вдруг понял, что сам он не готов. Минуту назад это казалось ему таким легким делом, но теперь слова отказывались слетать с его губ, стали тяжеловесными и неповоротливыми. Он решил изменить тактику.
    — Софи, — начал он неуверенно. — Софи прежде… после… когда в первый раз…
    — Это загадка? — Она удивленно выпрямилась и села. — Если так, то она довольно сложная. Мне может понадобиться бумага, чтобы ее разгадать.
    — Это не загадка, — серьезно отозвался Криспин. — И не шутка.
    — Однако очень похоже на шутку.
    — Софи, ты действительно так считаешь?
    — Нет, если ты не хочешь, чтобы я относилась к этому как к шутке, я не стану.
    — Я говорю, совсем не про это, и ты прекрасно меня понимаешь, — рассердился он. — Софи… — успокоившись, начал он снова.
    — Да, Криспин?
    — Скажи, что ты имела в виду, когда сказала, что… — Он сбился окончательно, и Софи стало его жалко. В этот момент Криспин был похож и на испуганного десятилетнего мальчика, и на страдающего от боли восьмидесятилетнего старца одновременно.
    — Ты хочешь спросить, что я имела в виду, когда сказала, что люблю тебя?
    — Да. Именно это я хочу спросить, — подтвердил Криспин.
    — Я имела в виду, что люблю тебя. — Она ласково погладила его по щеке. — И сейчас, против всякого здравого смысла, могу повторить: я люблю тебя, Криспин Фоскари.
    Криспин с облегчением вздохнул, но тут же нахмурился:
    — Против здравого смысла? Но почему? Что во мне не так?
    — Прошу, Криспин, давай оставим этот разговор.
    — Оставим? — Он помрачнел еще больше. — Нет, я хочу знать.
    — Я действительно не думаю…
    — Скажи мне. Я хочу знать свои недостатки. То, как ты их себе представляешь.
    — Хорошо, милорд, но помните, что вы сами на этом настаивали. Первое, вы упрямы. Очень упрямы.
    — Это не так.
    — Это так.
    — Нет, не так, — упрямо повторил он.
    — Второе, вы своевольны. Третье…
    — Я не своеволен. Не говори так. — Криспин вдруг стал находить эту игру занимательной. — И совсем не упрямый.
    — Третье, вы любите перебивать меня. Четвертое…
    — Я перебиваю тебя не чаще, чем ты меня. Ты всегда перебива…
    — Четвертое, вам больше идут бриджи, чем мне. Пятое, вы всегда хотите есть. Шестое…
    — Ты выйдешь за меня замуж, Софи?
    Софи от неожиданности замолчала, потом прошептала еле слышно:
    — Что?
    — Я спрашиваю: выйдешь ли ты за меня замуж? — Повторение этой фразы у него получилось увереннее.
    — Выйти за тебя замуж? Стать твоей женой?
    — Да, — ответил он медленно. Разговор шел не совсем так, как он предполагал.
    — Нет, я не могу, — решительно покачала головой.
    — Понятно. Ну что ж, хорошо, — холодно отозвался он.
    — Ты не хочешь знать почему?
    — Нет необходимости. Я все понял. — Криспин вдруг ощутил неудобство от своей наготы и потянул руку за бриджами, но Софи остановила его.
    — Я не могу выйти за тебя замуж сейчас. Но смогу, когда закончится наш спор.
    — Спор?
    — Да, как только я его выиграю, мы с тобой поженимся.
    — А если проиграешь?
    — Этого не случится, так что не волнуйся, — улыбнулась она ему. — Скажи, ты действительно этого хочешь? Чтобы я стала твоей женой?
    — Ты нужна мне, Софи Чампьон. Ты — единственная, кто мне нужен.
    Волнение в его голосе и блеск в глазах стали для Софи магическим зельем, наполнившим ее теплом, пробудившим в ее душе новый всплеск любви.
    Тогда она не понимала, каков в действительности его план. Ей понадобилось некоторое время, чтобы разглядеть в нем совершенно другого человека.

Глава 20

    Но я хотел еще больше золота. Мне было недостаточно. Золота никогда не бывает достаточно. И до сих пор это так.

    Перо остановило свой бег по пергаменту, когда в комнату ввели человека с повязкой на глазах.
    — Я ждал вас, — услышал пришедший голос над ухом, когда его усадили в кресло.
    — Я думаю, что вы меня ждете с тех пор, как получили мою записку, — улыбнулся он, обнажив два ряда неровных, гнилых зубов.
    — Это правда? Вы выяснили, кто такой Феникс? — Голос задрожал от нетерпения.
    — Правда, — подтвердил человек с повязкой. — Но мне нужна девушка. Где она? Сандал-Холл обыскали, но ее не нашли.
    — В Сандал-Холле множество потайных комнат, их гораздо больше, чем королевские констебли могут отыскать. Я уверен, что она все еще там. Уютно устроилась в объятиях Криспина. Или между его ног.
    — Вы хотите сказать, между ног Феникса? — натянуто уточнил его собеседник. Он услышал сдавленный хрип над ухом, после чего голос недоверчиво переспросил:
    — Значит, граф Сандал и есть Феникс? — Человек кивнул, но голос не унимался: — Докажите.
    Человек с повязкой заерзал в кресле и выронил из связанных рук листок бумаги.
    — Я перехватил это сегодня утром возле Сандал-Холла.
    Он слышал, как его собеседник нагнулся, поднял листок и развернул его. Секунду спустя сильная рука впилась посетителю в ухо и резко дернула его вверх.
    — Надеюсь, вы понимаете, что я не позволю шутить с собой? Если вы лжете, я убью эту вашу Софи Чампьон!
    — Я и не думал шутить. — Вывернувшись, пришедший выпрямился в кресле. — Записка зашифрована. На самом деле здесь написано: «Фениксу: фальшивомонетчики будут перевозить товар через три дня». Лакей должен был доставить записку лично в руки графу Сандалу.
    Атмосфера в комнате накалилась до предела. Кит, вероятно, повинуясь какому-то знаку, обошел вокруг стола и наклонился к хозяину, чтобы получить приказания. Человек с повязкой напряг слух и смог разобрать только несколько слов: «Ускорьте отправку… курьеры… завтра утром на складе». Он почувствовал на щеке слабый порыв ветра, после чего дверь у него за спиной хлопнула.
    — Я подумал, что вы сочтете содержание этой записки провокационным, — сказал он.
    — Ваши мысли интересуют меня постольку, поскольку они относятся к смерти Феникса, — раздраженным шепотом отозвался хозяин.
    — А вы меня интересуете только в связи с Софи Чампьон.
    — Когда вы уничтожите Феникса, получите девчонку. Даю слово.
    — А я даю вам свое, — сказал посетитель, неуклюже поднимаясь из кресла. — Завтра к полудню Феникс будет мертв.

    Покинув мастерскую, человек снял повязку с глаз, но не пошел прогуляться по Стрэнду, как делал это обычно после встречи, а сразу завернул в ближайшую приличную таверну, которая попалась ему на пути. Он заказал кружку эля, отпил несколько глотков и отправился на задний двор, чтобы облегчиться. Обычно он заходил в шесть или семь таверн, пока парень, следящий за ним от самой мастерской, не напивался и не предоставлял ему возможности скрыться от слежки. Однако на этот раз времени у него было в обрез. Убедившись, что его преследователь увлеченно играет в азартную игру дартс, он проскользнул в потайную дверь, внешне напоминающую обычную деревянную панель, за которой начиналась узкая лестница. Спустившись по ней и оказавшись в полной безопасности в глубине лабиринта Пикеринга, человек счистил темный налет с зубов, отлепил фальшивый шрам со лба и сбросил узкий, поношенный камзол, который всегда надевал на эти встречи. Полностью переодевшись и спрятав предметы маскарадного костюма в корзине со свечами, Криспин вздохнул с облегчением. Это перевоплощение давалось ему с огромным трудом и требовало величайшего самообладания, но теперь дело почти закончено.
    Криспин шел по лабиринту тоннелей, тихонько улыбаясь самому себе. Он добился своего, узнал, кто пытается причинить вред Софи и уничтожить Феникса и почему. Более того, ему удалось заставить фальшивомонетчиков изменить планы, играть по его схеме, давая ему возможность встретить их во всеоружии. Выйдя из потайного хода на задний двор другой таверны, он вскочил в седло Фортуны и направился в Сандал-Холл. По дороге он легкомысленно решил, что осталось всего лишь перевезти Софи в безопасное место, а затем захлопнуть ловушку.
    Однако сделать это оказалось не так просто, как он думал.

Глава 21

    — Вы граф Сандал? — спросил он, прикрывая ладонью глаза от света закатного солнца.
    — А вы кто такой?
    — Один джентльмен хочет поговорить с вами. Он вон там. — Оборванец показал рукой в проулок. Он велел мне дождаться вас здесь и проводить к нему.
    — Как его зовут?
    — Он не назвал своего имени. Просто велел передать его просьбу.
    — А что, что если я откажусь слезть с лошади и пойти к нему на встречу?
    — Он ничего не сказал, только дал вот это. — Оборванец проворно вынул из рукава длинный кинжал, лезвие которого ярко блеснуло на солнце.
    — Вы собираетесь использовать его против меня или против моей лошади? — учтиво осведомился Криспин.
    — Против лошади, — признался тот.
    Криспину понравился разумный ответ оборванца, и он решил отложить возвращение домой. Поэтому вместо того, чтобы пришпорить Фортуну и смять ею незнакомца, Криспин спокойно слез с лошади, шепнул ей что-то на ухо и двинулся за провожатым.
    — Ее не нужно стеречь, — бросил он на ходу. — Она сама найдет дорогу домой. — С этими словами он кивнул оборванцу и скрылся в проулке.
    Проулок оказался настолько узким, что в некоторых местах Криспину приходилось идти боком, чтобы не испачкать камзол о стены. Здесь было темно и пахло сыростью, по стенам пробегали странные тени, одним словом, место было мрачное и неприятное. Криспин шел вперед медленно, положив руку на эфес шпаги, но никакого предчувствия опасности у него не было. Напротив, несмотря на странный способ приглашения и неуютное место назначенной встречи, Криспин пребывал в полном спокойствии.
    И он не ошибся в своих ощущениях. Криспин находился уже на середине проулка, когда вдруг откуда-то справа раздался голос:
    — Остановитесь.
    Обернувшись, Криспин увидел крошечный дворик, в котором его ожидал Бэзил Гроарейн.
    — Стойте там, где стоите, — сказал Бэзил Криспину и откинул полу плаща, чтобы было легче выхватить массивную шпагу, которая висела у него на поясе.
    Криспин едва не расхохотался. Прежде чем его противник выхватит из ножен это громоздкое оружие и встанет в боевую стойку, Криспин успеет проткнуть его насквозь раз шесть.
    Однако вслух он этого не сказал, а лишь развел руки в стороны и учтиво поклонился:
    — Вы посылали за мной, лорд Гросгрейн?
    — Да. Нам нужно поговорить.
    — Есть множество более приятных мест, где можно было бы поговорить, — огляделся Криспин. — Например, моя библиотека.
    — Нам нужно поговорить там, где нас не подслушают. А забота о вашем удобстве меня не волнует.
    — Я думаю не о своем удобстве, — сказал Криспин.
    — Конечно. Вы, видимо, заботитесь о моем, — усмехнулся Бэзил. — И прекрасно продемонстрировали это сегодня утром, подвергая меня всяческим насмешкам в своем доме.
    — Я не понимаю, о чем вы говорите, Бэзил. Но если я сделал что-нибудь…
    — Замолчите! — Бэзил с силой стиснул эфес шпаги. — Вы ошибаетесь, если думаете, что это я убил своего отца.
    — Я ничего подобного не думаю.
    — Не лгите. Вы довольно прозрачно намекали на это сегодня. Вы сказали, что мое алиби фальшиво.
    — А разве это не так?
    — Замолчите! — В глазах Бэзила промелькнула безумная ярость, и Криспин решил подчиниться. — Вы думаете, что очень умны и остроумны. Интересно, как вам понравится, если я перережу вам глотку?
    — Мне это совсем не понравится.
    — Хорошо. Тогда молчите и слушайте. После того как вы выслушаете меня до конца, лорд Сандал, вам будет не до смеха.
    Криспина встревожило безумное выражение лица Бэзила, и он удержался от того, чтобы разуверить его в возможности перерезать человеку глотку такой шпагой.
    — Возвращаясь к вопросу об алиби… — начал Криспин.
    — Вы правы, мое алиби ложно. Я не был тогда со своей мачехой.
    — В обоих случаях? И тогда, когда убили вашего отца, и тогда, когда убили Ричарда Тоттла?
    — Да, но это еще не означает, что я виновен. Я не убивал их. И не о моем алиби вам следует беспокоиться.
    — Я предоставляю беспокоится вам. Благодарю за приятную беседу, — с учтивым поклоном ответил Криспин.
    — Вы не можете уйти? — воскликнул Бэзил.
    — Могу, лорд Гросгрейн. И намерен это сделать немедленно. Всего хорошего.
    — Спешите к Софи Чампьон, к этой шлюхе, запятнавшей руки кровью? — угрожающе шагнул вперед Бэзил. — А как насчет ее алиби? Почему вы защищаете ее? Говорю вам, она убийца, и я…
    Бэзил замолчал, оказавшись припертым к стене Криспином, который схватил его за ворот и, сильно тряхнув, приподнял над землей.
    — Не престало так говорить о леди, — сквозь стиснутые зубы процедил Криспин, приблизив к нему лицо.
    — Никакая она не леди. Она убийца. И я могу вам это доказать.
    — Ну что ж, докажите, — согласился Криспин, отпуская его. Он не предполагал, что Бэзил может быть настолько жестоким или доведенный до отчаяния.
    — Она и раньше это делала. Убивала. — Бэзил растер садившее горло.
    — О чем вы?
    — На прошлой неделе, после смерти отца, я нанял человека, чтобы разузнать о Софи Чампьон. И выяснились некоторые интересные факты. Во-первых, она не всегда была крестной дочерью моего отца. Они познакомились когда ей уже было шестнадцать. Она бежала оттуда, где совершила первое убийство.
    — Как они познакомились? — спросил Криспин, пропустив мимо ушей заявление Бэзила.
    — Какая разница? Важно то, что мой отец, как последний дурак, взял ее под свое крыло. А потом ей каким-то образом удалось втереться к нему в доверие, и он оставил ей все свое состояние.
    Криспин испытал величайший соблазн рассказать Бэзилу то, что узнал накануне от Софи, убедить его, что только по доброте этой женщины он вообще получил хоть какое-то наследство, но он не мог открыть чужую тайну.
    — Вы когда-нибудь слышали от отца о том, какое участие принимает Софи в его делах?
    — Софи? В делах? — хмыкнул Бэзил. — Единственное, что она умеет делать, это окручивать мужчин и тратить деньги.
    — Окручивать мужчин? — вопросительно приподнял бровь Криспин. Он не мог не признать, что Софи была очаровательна и привлекательна, но вряд ли она стала бы использовать свои чары в корытных целях. — Понятно. Она расставляла на них силки. И ее первая жертва в этих силках запуталась.
    — Перестаньте смеяться, Сандал. На свои первые жертвы она силки не ставила. Они погибли в своих постелях. Это были ее отец и мать.
    — Ее родители погибли во время пожара, — сказал Криспин, невольно выдавая свою осведомленность.
    — Значит, она рассказала вам об этом. А она не забыла упомянуть о том, что сама подожгла дом? Намеренно? Чтобы убить их? Нет, судя по вашему лицу, этого она вам не сказала.
    Лицо Криспина выражало лишь изумление по поводу того, как низко мог пасть Бэзил в своем стремление опорочить Софи.
    — Должен заметить, Бэзил, что это обвинение неубедительно. У вас есть доказательства?
    — Вы мне не верите? Тогда скажите, зачем она изменила имя, если невиновна?
    — Она изменила имя? — из чистого любопытства поинтересовался Криспин. Он не сомневался, что Бэзил это выдумывает.
    — Да. Софи Чампьон не существует. Ее настоящие имя Диана Голдхоук. — Он вынул из кармана и положил себе на ладонь золотой медальон с изображением богини Дианы и орла. — Она хотела подкупить с его помощью тюремщика, а мой человек выкупил его.
    — Диана Голдхоук, — равнодушно повторил вслух Криспин. — Не очень-то оригинально. Имя олимпийской богини. Если не ошибаюсь, у нее масса братьев и сестер — Венера, Зевс и Аполлон?
    — Насчет Аполлона не знаю, но у нее есть брат по имени Деймон, — усмехнулся в ответ на его издевку Бэзил.
    — Брат? А его она почему не сожгла вместе с родителями?
    — Очевидно, его не было дома в ночь пожара.
    — Как удобно! Мне хотелось бы встретиться с ним, чтобы из его уст получить подтверждение вашим словам.
    — Я не знаю, где он. Но даю слово, что я говорю правду.
    — Ваше слово! — восхищенно воскликнул Криспин. — Великолепная гарантия. Благодарю вас за нее и за то, что вы великодушно открыли мне правду о своем алиби. А теперь, с вашего разрешения, я хотел бы откланяться.
    — Вы совершаете глупость, не доверяя мне. Эта женщина опасна. Она вас погубит. Она убийца… — донеслось вслед Криспину.
    Он свернул из переулка на Стрэнд и в первый момент зажмурился от яркого света. Немного попривыкнув к нему, он направился в сторону Сандал-Холла. Ни в выражении его лица, ни в походке не произошло никаких изменений с тех пор, как он свернул в проулок. Он выглядел все так же спокойно и невозмутимо.
    Однако капля яда уже начала свою разрушительную работу.
    Двумя словами Бэзил поколебал фундамент, на котором Криспин строил свои планы. «Диана Голдхоук» было для него не просто именем — так звали сестру человека, которого он убил. Этот человек был одним из руководителей преступной организации фальшивомонетчиков, которую он разгромил, впервые выступая в роли Феникса.
    Криспин узнал медальон, который показал ему Бэзил, — он нашел его в туфле Софи в ту первую ночь, когда они встретились. Похоже на то, что она действительно Диана Голдхоук. А если это так, то не могла ли она использовать его, желая отомстить за своего брата? Или, того хуже, не была ли она главой организации фальшивомонетчиков, которая стремилась уничтожить Феникса?
    Все это не укладывалось в голове Криспина. Невозможно! Он почувствовал бы это. И потом, она не могла знать, что он — Феникс. А даже если и подозревала, то должна была попытаться проверить свою догадку, расспросить его или испытать как-нибудь, чтобы он раскрылся. Ничего похожего не происходило — он обязательно бы почувствовал, если бы она попробовала выудить у него какую-нибудь информацию. Она и для расследования убийства не смогла получить у него сведения, хотя имела для этого прекрасную возможность, когда они играли в кости в саду и она могла задавать ему самые рискованные вопросы. Конечно, шансов у нее было немного, потому что она все время проигрывала…
    Улыбка, коснувшаяся его губ при воспоминании об этом, тут же пропала. Криспин вдруг понял, что его испытали, да так ловко и незаметно, что комар носа не подточит. Ночью возле пруда Софи намеренно подкинула ему сведения о крестном и его алхимической лаборатории, которая могла заинтересовать только человека, уже сталкивавшегося с фальшивомонетчиками. Только такого, как Феникс. А потом она лишь терпеливо ждала, как он на нее отреагирует. Она рассказала ему об этом ненавязчиво, пользуясь тем, что проигрывала в кости, так что он ничего не заподозрил. В самой игре не было ничего неестественного, если не считать того, что они кидали ее кости, кости дона Альфонсо. Те кости, которыми Софи играла в «Единороге» в день их встречи. Эти кости сделаны таким образом, что при определенном способе броска позволяют проигрывать.
    Но это возможно только при определенном броске. А вдруг в ту ночь в саду она бросала их обычным способом? Вдруг Диана Голдхоук всего лишь плод фантазии Бэзила? Вдруг…
    Не отдавая себе в этом отчета, Криспин бросился бежать. Он должен был немедленно поговорить с Софи и узнать правду. Он вбежал в дом через заднее крыльцо, бросился вверх по лестнице и с такой силой распахнул дверь библиотеки, что на деревянной панели стены осталась вмятина от удара.
    — Где она? — Его взгляд обежал комнату и остановился на Терстоне, который стоял на пороге.
    — Полагаю, вашу светлость интересует мисс Чампьон? Она ушла около часа назад, следуя вашему распоряжению.
    — Чему?
    — Вашей записке, в которой вы просили ее прийти в контору Ричарда Тоттла. Ее доставили вскоре после вашего ухода. Мисс Чампьон была очень взволнована, когда я помогал ей наклеивать усы.
    — Но это невозможно. Дайте мне взглянуть на эту записку. — Криспин протянул руку.
    — Боюсь, что мисс Чампьон забрала ее с собой. Но я сделал копию… — Терстон выглядел растерянно.
    — Это не поможет. — Криспин провел рукой по волосам. — Мне нужны не слова, а бумага и почерк. Скажите, записка была похожа на ту, которую мог бы прислать я?
    — Да, сэр. Я ничего не заподозрил.
    — Подлые мерзавцы, — пробормотал Криспин. Он оказался в безвыходном положении. Если Софи Чампьон действительно была той женщиной, какой казалась, той, которая сказала ему: «Я тебя люблю», той, которую сегодня утром он просил выйти за него замуж, то она направляется сейчас прямиком в ловушку, расставленную ее врагами, и он должен вскочить в седло Фортуны и мчаться к Ричарду Тоттлу как можно скорее. Но если она Диана Голдхоук, сестра Деймона Голдхоука, которая хочет отомстить за брата и уничтожить Феникса, тогда в ловушке окажется он сам. Криспину хватило четырех секунд на то, чтобы принять решение: он спасет Софи, а там пусть будет что будет. В этот момент Терстон тихо кашлянул:
    — Есть еще одно послание, сэр. Его принесли утром. Из Пикеринг-Холла. Мальчик, который его доставил, сказал, что это очень важно. Я хотел вручить его вам сразу же после обыска.
    Криспин хмуро взглянул на Терстона, а затем на конверт, который тот ему протянул. Он быстро вскрыл конверт. Записка была короткой, но, прочитав ее, Криспин уже не сомневался, чему верить и что предпринимать.
    «Милорд, я только что получил от Элвуда следующие сведения и решил, что они вас заинтересуют. Награда за розыск и поимку Феникса была назначена теми мерзавцами, о которых вы спрашивали, Лаундесом и Уайнскотом. Награда выплачивается со счета Софи Чампьон.
    Вы уверены, что ей стоит доверять?
    Л.П.».
    Записка опускала Криспина с небес на грешную землю.
    Сердце готово было выскочить из груди у Софи, когда она взбегала по лестнице. Получив записку от Криспина с сообщением, что он обнаружил важную улику и просит ее прийти в контору Ричарда Тоттла, она немедленно отправилась на встречу с ним. «Я нашел то, что мы искали», — интригующе говорилось в записке, и Софи почувствовала, что приближается к концу расследования. Ее нетерпение объяснялось не только этим, но и радостью, что она сможет работать вместе с Криспином, а не против него.
    Софи была так взволнована содержанием записки, что не заметила, что за ней по извилистым улочкам и переулкам следовали какие-то люди. Она также не обратила внимания на старую нищенку, расположившуюся на тротуаре перед конторой Тоттла, когда, следуя инструкциям, открыла боковое окно, чтобы попасть в дом через типографию. Она не видела, что в окне напротив за шторой притаился высокий молодой человек, который мысленно подсчитывал, сколько секунд ей понадобится, чтобы подняться по лестнице, и затаил дыхание, когда увидел ее в окне розовой спальни на втором этаже.
    Он не мог видеть издали выражения ее лица, но догадывался, каково оно. Без сомнения, Софи была в шоке.
    Софи замерла на пороге, не выпуская дверной ручки, и долго не могла собраться с мыслями, чтобы что-нибудь сказать.
    — Констанция, что ты здесь делаешь? — наконец вымолвила она.
    — Садись, Софи. Я ждала тебя. — Констанция похлопала рукой по розовому покрывалу, предлагая ей сесть рядом с собой на кровать.
    — Ждала меня? — насторожилась Софи. — Откуда ты узнала, что я приду сюда? Где Криспин?
    — Тебе нечего бояться. Я не привела с собой констеблей. Меня прислал твой друг, наш друг.
    — Кто?
    — Пожалуйста, доверься мне. — Констанция улыбнулась приветливо и невинно, и Софи села. — Я не знаю, как долго нас здесь не побеспокоят, поэтому не стану терять времени. Софи, дорогая, мы ведь всегда были друзьями, не так ли?
    — Конечно.
    — Могу я говорить с тобой откровенно, как с подругой? Или как с сестрой? — Софи кивнула, и она продолжила: — Дело в том, Софи, что я не любила твоего крестного.
    — Это не важно, — ободрила ее Софи. — Ты была добра и ласкова с ним. Многие люди живут в браке без любви.
    — Разумеется. И я себя не упрекаю в этом. Но я не могла полюбить его, потому что любила другого человека. Криспина.
    — Мои поздравления. — Софи призвала на помощь всю свою выдержку. — Прекрасный выбор. Значит, это он был в твоей гардеробной вчера вечером?
    — Вчера вечером? — смутилась Констанция. — Да. Но как ты узнала об этом?
    — Не важно. Я очень рада за тебя. Если я правильно понимаю, он отвечает тебе взаимностью?
    — Да. Но в этом вся проблема.
    — Не вижу проблемы, — небрежно усмехнулась Софи. — Он твой. Мне от него ничего не нужно.
    — Ты не понимаешь. Все намного сложнее. И гораздо хуже.
    Софи не могла представить себе, что может быть хуже того, что она только что услышала, но оказалось, что Констанция не преувеличивает.
    — В первый раз Криспин сделал мне предложение когда мне было шестнадцать. Хотя я любила его, мне пришлось ему отказать. Моя мать заставила меня выйти замуж за другого. Он был старше, богат, недавно овдовел. Софи молча кивнула.
    — Около трех лет назад он умер. При загадочных обстоятельствах. Тогда я не придала этому значения и не видела ничего подозрительного в том, что несколькими днями раньше в поместье приехал Криспин. Я просто радовалась возможности снова оказаться в его объятиях, услышать, как он ласково называет меня tesoro. — На сапфировых глазах Констанции блеснули слезы, а Софи хотелось закричать от ужаса и боли. Констанция тихо всхлипнула, перевела дух и продолжила: — Мы с Криспином собирались обручиться, когда королева отправила его за границу. Я очень любила его и хотела поехать вместе с ним, но моя репутация, мое будущее оказались под угрозой. А когда стали приходить сведения о его любовных похождениях, я поняла, что не могу его больше ждать. Тогда Милтон, твой крестный, посватался ко мне, и я приняла его предложение.
    Софи не понимала, что заставляет ее выслушивать эту исповедь, однако у нее не было сил, чтобы подняться и уйти. Ей казалось, что из нее медленно вынимают все внутренности, распиливают череп, чтобы добраться до мозга.
    — Через два дня после того, как Криспин вернулся в Лондон, Милтон погиб. И снова я ничего не заподозрила. Мне хотелось лишь оказаться в объятиях возлюбленного в его уютном висячем садике с прудом. Но он не приходил ко мне очень долго. Только неделю спустя он переступил порог моего дома, и вскоре я поняла почему.
    Все это время Констанция говорила, глядя на свои руки, сложенные на коленях, и вдруг подняла глаза на Софи.
    — Из-за меня, — прошептала Софи. — Это из-за меня? Констанция, мне так жаль…
    — Не нужно извиняться, Софи, дорогая моя. Нас не в чем винить. Вся вина полностью лежит на Криспине. На убийце.
    — Криспин?! — воскликнула Софи, выведенная из оцепенения неожиданным заявлением. — Ты хочешь сказать, что это Криспин убил лорда Гросгрейна? — Она вспомнила слова крестного: «Если Феникс не доберется до меня первым». — А как же быть с Фениксом?
    — Криспин и есть Феникс, — лаконично отозвалась Констанция. — Это он отнял у меня Милтона. И убил двух других.
    — Тоттла и Суитсона, — словно в бреду проговорила Софи. — Значит, это Криспин пытается обвинить меня во всех этих преступлениях.
    — Да. — Констанция взяла ее за руку. — Мне ужасно жаль, что именно мне пришлось сообщить тебе об этом. Я сама ничего не знала, пока сегодня утром наш друг не открыл мне глаза. Тот человек, которого я любила, которого мы обе любили, оказался… чудовищем. — Не справившись с нахлынувшими на нее чувствами, Констанция разрыдалась.
    Софи обняла ее и прижала к груди. Констанция безутешно рыдала, Софи же погрузилась в немое оцепенение. Даже в ночных кошмарах она не чувствовала себя так, как сейчас. С ужасом и горечью она осознала, что ее предали, одурачили, что она глупо попалась на удочку, очарованная красотой, обаянием и лживыми словами Криспина. Картина, увиденная ею в гардеробной Констанции, отчетливо встала у нее перед глазами, и Софи поразилась, насколько легко она поверила оправданиям Криспина. Просто ей очень хотелось ему верить. «Tesoro», — произнесли его лживые уста, и она растаяла, забыв об осторожности, перестала сопротивляться. Стоило ему назвать ее так, как она сказала в ответ: «Я тебя люблю».
    — Софи. — Придя в себя, Констанция поднесла к глазам голубой носовой платочек. — Прости, но так ужасно знать, что он убил Милтона, чтобы отомстить мне.
    — Мне понятно, почему он убил лорда Гросгрейна, но зачем ему было убивать Ричарда Тоттла и Суитсона?
    — Ах, я чуть не забыла. — Констанция вытащила из-за корсажа два аккуратно сложенных листка. — Это доставили в дом совсем недавно. — Она протянула их Софи.
    — «Как умер первый муж Констанции Гросгрейн? Действительно ли это был несчастный случай?» — вслух прочла Софи.
    — В другой примерно то же самое, только она касается смерти Милтона, — пояснила Констанция. — И не я одна получила такие записки. Криспина, похоже, тоже шантажировали.
    — И чтобы избавиться от тех, кто это делал, он решил их убить, — задумчиво вымолвила Софи.
    — Да. А потом, как последний трус… он захотел обвинить тебя в преступлениях, которые совершил сам.
    — Но, Констанция, он ведь спас меня, — ухватилась за последнюю соломинку Софи. — Он помог мне бежать из тюрьмы. И просил меня выйти за него замуж.
    — Дорогая Софи, — печально покачала головой Констанция. — Ты ослеплена своей любовью. Неужели ты не понимаешь, что твое спасение и укрытие в Сандал-Холле — всего лишь часть его злодейской игры? Он просто хотел заручиться твоим доверием. Ему было нужно, чтобы ты оставалась на свободе до тех пор, пока он не закончит цепь намеченных убийств, чтобы потом взвалить на тебя вину за все. То же самое и с любовью. Для него это лишь орудие, способ достижения цели. Он лгал тебе и соблазнил тебя, чтобы ты ему поверила. Чтобы иметь полную власть над тобой.
    — Нет, это неправда, — покачала головой Софи.
    — Софи, дорогая, ты должна мне поверить. Со мной он поступил точно так же. Он улыбался мне, отчего на щеке у него появлялась восхитительная ямочка, говорил нежные слова. Уверял, что со мной ему так хорошо, как ни с кем никогда не было. Что я так прекрасна, как никакая другая женщина на свете. Что я заставляю его смеяться так радостно, как никто другой. Что его губы…
    — Перестань! — крикнула Софи, и в этом крике была вся скопившаяся в ее душе горечь. Она из последних сил цеплялась за надежду, что все сказанное Констанцией неправда, но чувствовала, что больше не может. Слышать слова, которые изменили ее жизнь, которые, как она думала, относились только к ней, из уст Констанции было невыносимо. Теперь у нее не оставалось сомнения в том, что все когда-либо сказанное Криспином было ложью, притворством. — Перестань! — Она зажала руками уши, чтобы ничего не слышать. — Прошу, перестань! Я больше не могу.
    — Прости, Софи. Я не хотела причинять тебе боль. Но я хочу, чтобы ты поняла, кто он. И тебе не за что винить себя. Криспин — мастер на такие дела. Он обманывал меня целых десять лет. Десять лет! Ты должна радоваться, что разоблачила его сейчас, пока еще не слишком поздно.
    — Не знаю, как я смогу посмотреть ему в глаза после всего этого, — тихо вымолвила Софи.
    — А тебе не нужно этого делать. Софи, неужели ты так и не поняла? То, что он отдаст тебя в руки констеблей, — вопрос времени. Ты не должна возвращаться в Сандал-Холл ни при каких обстоятельствах.
    Разумеется, Констанция права. В ее словах было столько здравого смысла. Оглядываясь назад, Софи удивлялась, как она раньше не обратила внимания на подозрительное совпадение: всякий раз, когда на ее жизненном пути возникал труп с указанием на ее причастность к убийству, рядом оказывался Криспин. Как она могла не заметить, что особенно настойчиво Криспин удерживал ее рядом с собой как раз в ту ночь, когда был убит Суитсон! И ведь он даже не пытался возражать, когда она прямо обвинила его в том, что он занимается с ней любовью, чтобы добиться ее доверия и заставить говорить! А то, как он совершенно спокойно сказал, что «ему все равно, что с ней будет»! Как она могла подумать, что его поцелуи искренни, ласки подлинны, что она доставляет ему такое же удовольствие, какое он доставляет ей!
    — Послушай меня, Софи, дорогая. — Успокаивающий голос Констанции вторгся в ее тяжелые думы. — У меня есть друг, дом которого здесь неподалеку. Это очень уютное и спокойное место, так что там тебя никто не побеспокоит. Я навещу тебя позднее, и мы вместе придумаем, что делать.
    Софи было абсолютно безразлично, остаться ли на розовом покрывале в одиночестве, чтобы тихо умереть, или идти в незнакомый дом. Софи подчинилась.
    Так же, как и Криспин, когда поздно вечером того же дня в библиотеку вошли пятеро дюжих констеблей, чтобы арестовать его по подозрению в убийстве лорда Милтона Гросгрейна Ричарда Тоттла и кондитера Суитсона с Милк-стрит.

Глава 22

    Когда зрители перестали кричать и возбужденный шепот сменил громкие возгласы, судья обратился к подсудимому:
    — Должен предупредить, лорд Сандал, что улики против вас весомы. Вы уверены, что не хотите чистосердечным признанием облегчить приговор?
    — Нет, ваша честь. Я невиновен в этих преступлениях.
    Зал суда снова взорвался истошными криками, но теперь одного лишь взгляда судьи оказалось достаточно, чтобы восстановить порядок.
    — Хорошо, — вздохнул судья. — Прошу вас хранить молчание во время допроса свидетелей. Вы получите возможность высказаться позже. Пристав, вызовите первого свидетеля.
    — Мисс Люсинда Флиппс, — объявил судебный пристав.
    Криспин нахмурился. Он знал, что обвинение, предъявленное ему, грубо сфабриковано, но не предполагал, что свидетелями против него будут выступать люди, которых он никогда и в глаза не видел. В зал проскользнула какая-то безвкусно одетая, вульгарного вида женщина, которая игриво помахала ему рукой и уселась в кресло для свидетелей.
    Королевский адвокат Фокс, жилистый рыжий человек, обратился к свидетельнице:
    — Мисс Люсинда Флиппс, сообщите суду род ваших занятий.
    — Я богиня наслаждения, милорд, — кокетливо улыбнулась та.
    На этот раз судье пришлось дважды ударить в гонг и несколько раз угрожающе пошевелить бровями, прежде чем публика утихомирилась.
    — Это не место для непристойных шуток, мадам, — отчитал ее судья. — Отвечайте на вопрос.
    — Я и не думала шутить, ваше превосходительство и меня и вправду так называют, да и других девушек с горы Олимп, где я работаю. Видите ли, гора Олимп — это место, где боги…
    — Я хорошо осведомлен о горе Олимп и ее истории, — перебил ее судья. — Адвокат Фокс, продолжайте допрос.
    — Расскажите, что произошло с вами в ночь с девятого на десятое мая этого года.
    — Я стояла на Флит-стрит и болтала с другими девушками, когда ко мне подошел человек и спросил, люблю ли я серебро, — с нарочитой серьезностью начала она.
    — Вы видите здесь этого человека? — спросил адвокат Фокс.
    — Вон он. — Она снова помахала Криспину. — А поскольку он настоящий красавчик, я сказала, что люблю, как и моя подружка, но предпочитаю золото, а он сказал, что даст мне золота, если я сделаю то, что он попросит, а я рассмеялась и сказала, что сделаю это бесплатно, а он улыбнулся и сказал, что я должна сделать, а я…
    — Повторяю вам, мадам, что это суд, а не место для фиглярства, — прервал ее строгий голос судьи. — Прошу вас, расскажите самую суть вашей беседы с лордом Сандалом.
    Люсинда растерянно посмотрела на адвоката Фокс, который покраснел так, что его лицо стало почти такого же цвета, как его пышные рыжие бакенбарды.
    — Расскажите о записке, — напомнил он ей.
    — Ах да. Он написал записку и велел подождать полчаса, а затем послать кого-нибудь к Лоуренсу Пикерингу.
    — Спасибо. — С облегчением вздохнул адвокат Фокс. — Вы прочли записку?
    — Он сказал, что я могу это сделать, потому что она зашифрована.
    — Вот как? — Адвокат дернул себя за бакенбарды и бросил в сторону Криспина испепеляющий, как ему казалось взгляд. — И что же было в записке?
    — Шифра я, конечно, разобрать не могла, но там было что-то о теле в курительной комнате одного роскошного клуба на Флит-стрит. Я толком ничего не поняла.
    — После этого ваш разговор с лордом Сандалом продолжился?
    — Разговор? — усмехнулась Люсинда. — Смешно, ей-богу! Дайте-ка припомнить. Нет, разговора больше не было. Ничего похожего. Он дал мне два золотых, а я предложила ему вести со мной столько разговоров, сколько он пожелает. Но он ответил, что у него нет времени. — Она посмотрела на Криспина. — Когда вы выйдете из Ньюгейта, милорд, знайте, что вам всегда открыт кредит. Я никогда не забуду вашу улыбку.
    Адвокат Фокс, ярко-пунцового цвета, проводил свидетельницу из зала, затем обратился к присяжным. Криспин вполуха слушал, как он, теребя свои бакенбарды, делал заключение для присяжных о том, что подсудимый обращался к Лоуренсу Пикерингу, самому известному в Лондоне преступному авторитету, чтобы тот помог ему избавиться от тела и тем самым скрыть следы преступления. «Зачем невиновному человек посылать такое письмо?» — задал адвокат риторический вопрос присяжным, и Криспин тоже невольно задумался над ним.
    Тогда эта идея показалось ему блестящей. Он давно прибегал к такому анонимному способу сообщать своему другу важную информацию, при котором обнаружить как ее источник, так и посредника было практически невозможно. Если, конечно, исключить возможность слежки со стороны человека, которому все про тебя известно. Такого, как Софи Чампьон.
    Гнетущее чувство, не покидавшее его с момента встречи с Бэзилом, теперь многократно усилилось. Все, во что он верил, все, что полагал истиной, рассыпалось в прах. Криспин был в ярости на себя самого за то, что оказался таким глупцом. Он вспомнил, что первым его ощущением, когда он увидел Софи в «Единороге» — несмотря на смешные усы, — было то, что она производит впечатление профессионала. Он тогда еще удивился, что ему удалось так быстро раскрыть ее. Теперь он не сомневался, что она не просто профессионал, а профессионал одного с ним класса.
    — Суд вызывает Берта Ноджина. — Голос пристава отвлек Криспина от размышлений. Это имя также было ему незнакомо, но он сразу же узнал толстого констебля из конторы Ричарда Тоттла. Он и несколько его напарников подтвердили, что застали Криспина в кабинете Ричарда Тоттла на следующий день после убийства, когда тот рылся в бумагах покойного. Ему удалось скрыться лишь потому, что он взял в заложницы девушку и пригрозил убить ее, если его попытаются задержать. Для Криспина это было неожиданной новостью, и он мысленно похвалил того, кто придумал такой правдоподобный ход. Но тут он получил настоящий смертельный удар от новой свидетельницы, леди Долорес Артли.
    — Дон Альфонсо, то, что вы согласились предстать перед судом вместо своего господина, делает вам честь, — успела она шепнуть Криспину, проходя к отведенному для свидетелей креслу. — Не волнуйтесь, я не выдам вашей тайны, — подмигнула она ему заговорщицки.
    Криспин растерялся, не зная, как реагировать на такое щедрое проявление поддержки, но момент уже был упущен.
    — Леди Артли, — начал допрос адвокат Фокс, — скажите суду, что вы заметили во время вашей встречи с лордом Сандалом три дня назад.
    — Прежде всего я заметила, что у его светлости такие изысканные манеры. И еще…
    — Прошу вас, сведите свой рассказ к тому интересному факту, о котором мы с вами говорили вчера, — жалобно взмолился адвокат.
    — Хорошо, — отозвалась леди Артли, недовольная тем, что ее так грубо перебили. — Я просто хотела рассказать суду, каков лорд Сандал на самом деле. Не стоит судить его таким, каким он предстал здесь. — Она снова подмигнула Криспину.
    — Что вы видели? — вернул ее в русло свидетельских показаний адвокат Фокс, подергав себя за бакенбарды.
    — Да. Несколько раз за время нашей беседы у лорда Сандала случались приступы кашля. Я забеспокоилась и спросила, в чем причина его недомогания. А он ответил, что простыл, потому что попал под сильный дождь и промок до нитки.
    — Вы помните, в какой именно день незадолго до этой встречи шел сильный дождь?
    — Помню абсолютно точно. В тот вечер у леди Куинси состоялся концерт, а мое платье, такое великолепное платье, оказалось полностью испорченным. Оно было просто уничтожено.
    — Да, но за сколько дней до встречи с лордом Сандалом это произошло? — нетерпеливо спросил адвокат.
    — За три дня.
    — Так. Как раз в ту ночь был убит Ричард Тоттл. Это доказывает… — адвокат повернулся к присяжным, — что лорд Сандал не находился дома в ночь убийства. Прошу вас сделать соответствующие выводы.
    Криспин задумался о том, какой смысл вкладывает адвокат Фокс в слово «доказывает». Следуя его логике, любой человек, промокший под дождем, может считаться виновным, а простуда приравнивается к смертному приговору. Криспин размышлял над тем, сколько еще подобных показаний потребуется, чтобы признать его виновным, как вдруг в зал ввели очередную свидетельницу.
    — Мисс Салли Танке, — объявил пристав и усадил в кресло десятилетнюю горничную Суитсона.
    Криспин решил, что это показание будет в его пользу.
    — Прошу вас, расскажите суду, как вы получили пять золотых, — обратился к ней адвокат Фокс.
    — Он дал мне их, — без колебания ответила девочка и показала пальцем на Криспина.
    — За что?
    — Не волнуйтесь, сэр. Я не допущу, чтобы ваши золотые превратились в пепел, — обратилась она сначала к Криспину и только затем к адвокату. — Я скажу правду. Он дал мне их. А моего хозяина убила женщина в голубом платье. Из тафты, — добавила Салли и широко улыбнулась Криспину, словно оказала ему огромную услугу.
    — Вы видели, кто на самом деле убил вашего хозяина?
    — Да, сэр, видела.
    — Вы можете сообщить суду, кто это был?
    — Леди в платье из голубой тафты, сэр. Так велел мне сказать джентльмен.
    — А если оставить в покое джентльмена, то кого вы на самом деле видели?
    — Женщину в голубом платье, — упрямо повторила Салли. — Я ничего другого не скажу. Ради этого джентльмена.
    В этот момент Криспин поклялся не иметь дела с женщинами вне зависимости от их возраста и социального положения до конца жизни. А судя по торжествующему выражению лица адвоката Фокса, конец этот должен был наступить скоро.
    Софи проснулась, когда колокола на соборе Святого Павла пробили одиннадцать раз. Голова у нее была тяжелая, веки распухли от слез, а в горле саднило оттого, что всю ночь напролет она осыпала себя проклятиями и упреками. Ей не хотелось открывать глаза, не хотелось просыпаться, чтобы снова столкнуться с очевидной реальностью, которую открыла ей Констанция, — Криспин предал ее и хотел оклеветать, а короткая кипучая сцена, разыгранная в Сандал-Холле, не более чем сон.
    Больше всего на свете Софи хотелось бы не знать правды. Если бы дело было только в том, что Криспин любит кого-то еще, она смогла бы это понять и продолжать жить дальше, хотя и с глубокой раной в сердце. Но то, что Констанция повторила те слова, которые Криспин говорил ей в минуты страсти, было слишком болезненно. Как она могла после этого сомневаться, что все было фальшью?
    Софи хотелось вырвать у себя сердце, причинявшее невыносимые страдания. Софи обвиняла Криспина в том, что она полюбила его. Он вернул ей веру в себя, способность испытывать чувства, забытые ею на целых одиннадцать лет, со времени ужасного ночного кошмара. Но, доверившись Криспину, она предала и себя, и, что еще хуже, человека, которому была обязана в жизни всем, — лорда Гросгрейна.
    Спокойная и удобная жизнь в родительском доме была плохой подготовкой к той борьбе за выживание, которую ей пришлось вести после пожара и побега с чердака, где ее держали пленницей. Оборванная, голодная, испуганная и полубезумная, она спряталась в лесу, а потом решила бежать как можно дальше от того ужасного места, пробираясь по дорогам только ночами, чтобы никто ее не видел, запутывая следы, чтобы сбить с толку преследователей. Она долго пробыла в полном одиночестве, от отчаяния даже приручив гусеницу, которую носила в кармане и которая стала ее единственным собеседником. На четырнадцатый день бегства — через три дня после того, как она ела в последний раз, и через неделю после последней встречи с людьми, — на четырнадцатый день страха и одиночества, когда она уже готова была потерять всякую надежду на спасение, Софи услышала крики, доносившиеся со стороны реки, вдоль которой она шла.
    Лорд Гросгрейн всегда говорил, что она его спасительница, хотя на самом деле все было наоборот. Софи спасла лорда Гросгрейна, когда тот тонул — он свалился в воду, когда собирал «лунную гальку», необходимую ему для опытов по алхимии, а он спас ее от себя самой. Не подоспей Софи, и лорд Гросгрейн погиб бы под жерновами водяной мельницы, но она успела заклинить механизм палкой и благополучно вытащила его на берег.</