Скачать fb2
Дремучие двери (Том 2)

Дремучие двери (Том 2)


Иванова Юлия Дремучие двери (Том 2)

    Юлия Иванова
    ДРЕМУЧИЕ ДВЕРИ
    ТОМ II
    Фантастический роман Юлии Ивановой "ДРЕМУЧИЕ ДВЕРИ" стал сенсацией в литературном мире ещё в рукописном варианте, привлекая прежде всего нетрадиционным осмыслением - с религиозно-духовных позиций - роли Иосифа Сталина в отечественной и мировой истории. Не был ли Иосиф Грозный, "тиран всех времён и народов", направляющим и спасительным "жезлом железным" в руке Творца? Адвокат Иосифа, его Ангел-Хранитель, собирает свидетельства, готовясь защищать диктатора на Высшем Суде. Сюда, в Преддверие вечности, попадает и героиня романа, ценой собственной жизни спасая от киллеров Лидера, противостоящего новому мировому порядку грядущего Антихриста. Здесь, на грани жизни и смерти, она получает шанс вернуться в прошлое, повторить путь от детства до седин, переоценить не только свою личную судьбу, но и постичь всю глубину трагедии великой страны, совершившей величайший в истории человечества прорыв из царства Маммоны, а ныне умирающей вновь в тисках буржуазной цивилизации, "знающей цену всему и не видящей ни в чём ценности"... Книга Юлии Ивановой привлечёт не только интересующихся личностью Иосифа Сталина, одной из самых таинственных в мировой истории, не только любителей острых сюжетных поворотов, любовных коллизий и мистики - всё это есть в романе. Но написан он прежде всего для тех, кто, как и герои книги, напряжённо ищет Истину, пытаясь выбраться из лабиринта "дремучих дверей" бессмысленного суетного бытия.
    "Народ Мой! Вожди твои вводят тебя в заблуждение, и путь стезей твоих испортили." /Ис. 3,12/
    "Тогда говорит ученикам Своим: жатвы много, а делателей мало; Итак молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою." /Мф. 9, 37-38/
    "На кого он всё-таки похож?" - снова подумалось ей. Ребята убежали, а Глеб тут же принёс Иоанне "Столп и утверждение истины" Флоренского, первые шесть писем. Бедный Глеб изо всех сил старался отвлечь её от Гани. Он не ведал, что они и есть та самая двоица, о которой фантазировал Егорка. Когда-то одна душа, одна рассечённая мелодия, разорванная нотная тетрадь, где доставшаяся Гане часть так же составляла сущность Иоанны, как её часть - Ганину. И через тысячу километров, и через стену флигеля с выдранной птицами паклей, и через вечность они всегда будут слышать, помнить и знать эту общую, закодированную лишь в единении, в слиянии, суть. Глеб предупредил, что книга местами сложная, но одолеть, в основном, можно. Егорка, во всяком случае, одолел. - Вам, наверное, приходится с ним много заниматься? - Это Егорка со всеми нами занимается, - сказал Ганя, присаживаясь рядом на скамью и закуривая. Тогда он ещё курил, когда работал. Иногда, две-три сигареты в день. Потом они будут часто так сидеть плечом к плечу на этой скамье - она с книгой, он с сигаретой или просто так, иногда подолгу, перебрасываясь редкими словами и растворяясь блаженно в этой лишь им слышной мелодии. Потом Ганя исчезал неожиданно и бесшумно, как и появлялся. Он бился над "Преображением". Искал тот особый, волшебный свет преображённой божественной плоти, одежды, лика. Фаворский Свет. Свет, который буквально ослепит их с Глебом, когда через несколько недель Ганя покажет им картину, и в сумеречную мастерскую, в дождь за окнами будто прорвётся - нет, не солнце, нечто, от чего захочется броситься одновременно прочь и навстречу, сгореть, как мусор, и воскреснуть, и пасть на лицо у ног Христа вместе с Петром, Иаковом и Иоанном. Сам Ганя их мнения узнать не пожелает. Буркнет, что ничего не вышло, и сбежит в отчаянии. Но это потом, а пока она листала Флоренского, Ганя курил, и их, только их музыка звучала над разомлевшими от жары вишнями. Неведомые инструменты, струны-нервы ткали мелодию когда-то единой и нераздельной, по егоркиной версии, души. Мелодия эта истекала в вечность, в чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца, в неземной Фаворский свет, который снова и снова уходил Ганя рисовать, и спрашивал тревожно: "Ты не уйдёшь?" Картина, казалось, съедала его целиком, он был на грани нервного истощения. Иоанна сокрушалась, что не может передать ему свою энергию. Строгая уединённая жизнь в посте и молитве - вот источники подлинного вдохновения духовного. Ганя уходил туда один, а её "нечто" не допускало в "святая святых", отторгало, как Марию Египетскую от дверей храма. Егорка потом объяснит, что бывает энергия плотская, душевная и духовная. И вдохновение Штрауса совсем не то, что Баха, что есть разговор с телом, есть с сердцем, а есть - с Богом. И однажды, через несколько лет, в конце Великого поста в Чистый четверг, после вечерней службы, Ганя на церковном дворе передаст ей горящую свечу, от которой надо было зажечь дома у иконы лампаду. Сильный ветер развевал его тогда уже серебряные волосы, чёрную мантию, нещадно рвал со свечи трепещущего огненного мотылька. "Погаснет", - думала Иоанна, пытаясь поскорей открыть застывшими пальцами дверцу машины, пальцы не слушались. - Держи, пусть светит, - Ганя передал ей свечу, ветер снова рванул, она охнула и всё смешалось - она, Ганя, машина, липа в церковном дворе, её сползшая на лоб косынка - всё, казалось, сдвинулось с места, полетело вместе с людьми, каплями апрельского дождя. Но пламя, - она это отчётливо увидала, - едва оторвавшись, вновь метнулось к фитилю. Будто повинуясь непреодолимо-неведомой силе. И сила эта была сейчас в Гане, в ней, в негаснущем пламени свечи, которую Ганя поставил в молочном пакете на сидение и которая не упала и не погасла до самого дома. И в её восторге, что свеча не гаснет, а от ледяного ветра жарко, и дивная огненная волна расплавляет и сплавляет их мгновенно вместе со свечой в восторженно бьющееся на ветру негасимое пламя. Но это потом, а пока она сидела на скамье, смиренно одолевая Флоренского. Глеб с Ганей работали, Егорка купался с малышнёй на озере, рыжий дух Альмы лежал под кустом, изнывая от жары. Потом обедали - постный рисовый суп с морковью и луком, жареная картошка и компот из ревеня. Потом стал ещё прибывать народ - они просачивались откуда-то со стороны озера и леса, через заднюю калитку, по двое, по трое, мужчины приветствовали друг друга тройным целованием, женщины - сдержанным кивком, тут же повязывали головы косынками и разбредались по саду в ожидании отца Киприана. Потом совершенно неприметного вида блондин в застиранной джинсовой курточке, с молодёжной сумкой через плечо, прошёл по дорожке к дому походкой спешащего на лекцию студента, и его "хиповая" косичка, стянутая на затылке аптечной резинкой, подпрыгивала в такт шагам. Вокруг началось всеобщее движение этих расставленных в беспорядке фигурок - к нему, "батюшке", как поняла Иоанна. А он, на ходу благословляя, взбежал по ступеням крыльца и прикрыл за собой дверь. Оставшиеся, будто на какое-то мгновенье объединённые его появлением, снова, распались на составляющие, трансформированные в некую странную очередь, более всего похожую на безмолвно-замкнутое ожидание у врачебного кабинета. Снова и снова, и тогда и потом - во время богослужений - её будет удивлять эта взаимная отчуждённость, - обособленность каждого там, где, казалось бы, должно быть полное единение. Назавтра по дороге в Москву она задаст этот вопрос отцу Киприану, и он скажет, что "все во всём" возможно лишь после преображения мира, когда внутри каждого сгорит грязь, зло и непроницаемая ныне оболочка самости, и всё исполнится Духа и Света. И всё, и вся... Больные, поражённые грехом души, непроницаемость друг для друга вот причина глубокого внутреннего разделения. "Бездна бездну призывает голосом водопадов своих". Каждый человек - мир, бездна, он ищет сближения, тоскует, но бездны, самоутверждаясь, враждуют друг с другом. В миру людей часто объединяют страсти, общая суета /танцы, толпа на стадионах, всевозможные демонстрации, желание добиться каких-то социальных прав/... Объединение "внешних" для внешних целей. Когда "внешние" пытаются вести иную жизнь, "воцерковляются", объединяющая их прежде суета, пустая болтовня о том, о сём уже представляется грехом, а истинной спайки, единства в Любви и Духе, ещё нет. Отсюда и состояние отчуждённости. Иоанна возразит, что неверующих может объединить не только грех, но и защита Родины, подвиг, другие высокие цели, она это не раз видела, работая в газете. У советских людей да и у других "невоцерковлённых" народов бывают высочайшие духовные состояния, когда они творят именно коллективные чудеса. В моменты всяких катаклизмов, войн, катастроф, когда многие преодолевают себя... Отец Киприан тогда скажет очень странную и крамольную с её точки зрения вещь, что присутствие Бога в человеке определяется состоянием его души, сердца, а не "воцерковлённостью", что "по плодам узнаете их", и если дерево приносит добрый плод, то тут Господь несомненно Руку приложил, ибо "Без Меня не можете творить ничего". И если там, где Бог - добро; то и если где-то добро, там, значит. Господь. Другое дело, что мы не всегда знаем, что такое добро. Ну а Церковь - это корабль, помогающий пересечь бурное море житейское. И если кто полагает, что справится с волнами и бурями вплавь, в одиночку или коллективным заплывом, пусть себе. Но если и на корабле не подвизаться, не трудиться, а спать в каюте, развлекаться, то осуждение будет ещё суровее. Церковь - это лечебница, куда приходят лечить душу те, кто ощущает милостью Божией свою болезнь и опасность, а больной должен смиренно показать врачу свои язвы, принимать процедуры, лекарства. Если же больной таковым себя не считает, не желает лечиться, то никакой корабль, никакая церковь ему не помогут. Чем более я чувствую себя прокажённым, тем менее замечаю язвы других. Больные избегают светского общества, но они должны помогать таким же больным и нуждающимся в помощи, чтоб левая рука не знала, что делает правая. Потому что если кто-то любуется собой, делая добро, то это гордость и тщеславие. А сердце молчит. Значит, опять дьявол обошёл на повороте... Но этот разговор состоится завтра, а пока дверь откроется и все пройдут на террасу. И Иоанна рискнёт покинуть пост у мастерской, чтобы взглянуть, что там внутри происходит. - А мне можно зайти? Дежурившая у входа Варя после некоторого колебания посторонится, погрозив пальцем малышне у крыльца. Иоанна проскользнёт в дверь. - Общая молитва, - шепнёт Варя, - Положено перед исповедью. Косынку повяжи. Веранда преобразилась. Рамы задрапированы плотными шторами, съёжился обеденный стол-сороконожка, горят свечи и лампады перед иконами, плывёт над склонёнными головами стоящих полукругом исповедников туманный шлейф ладана. И неузнаваемо преображённый из тщедушного нищего-студента в величественно-державного небожителя отец Киприан, и молитвенная вязь таинственных слов, и смолисто-медовый аромат ладана... Она будто стоя провалилась в какой-то полусон, она была слишком полна Ганей, чтобы проникнуться происходящим. Просто коротала время, а душа оставалась там, в саду. Странно-шуршащий шум, будто внезапный ветер закружил вокруг сухие листья, вытолкнул из дрёмы, и Иоанна с ужасом обнаружила, что все стоят на коленях, а она одна возвышается над всеми, неприлично и нагло. Хотя никто не смотрит на неё - лишь согнутые спины и склонённые головы вокруг, и отец Киприан не отрывается от молитвенника, - невозможность, недопустимость этого одиночного стояния заставляет её в панике бежать. Почему-то самое простое - последовать их примеру - оказалось совершенно невыполнимым, мозг взбунтовался, категорически отказавшись отдать такой приказ; одеревенели ноги, будто предупреждая, что никакая сила в мире не заставит их согнуться. И Иоанну "вынесло". - Вынесло? - сочувственно улыбнется, шагнув навстречу, Ганя. "Их" словечко, обозначающее неприятие церковных таинств омертвевшей в грехах душой, о чём в общине рассказывали немало всяких историй. В данном случае, видимо, сработал ее неосознанный бунт против христианского коленопреклоненного смирения, требуемого на исповеди. Это она тоже узнает потом, а пока им были дарованы сорок минут прогулки по вечереющему лесу, молча, рука об руку, всего сорок минут, потому что ганин духовный отец из Лавры благословил его ложиться в десять, а вставать с первыми петухами. Потому что молитва в предрассветной тишине особенно слышна и угодна Тому, Кому отныне принадлежал Ганя. Только Небо могло теперь определять их отношения. В таком бесплотно-блаженном слиянии гуляли, на верное, Адам и Ева в раю. И в этот вечер, и потом, все сорок три дня её волшебного проживания в Лужине, будет им принадлежать этот час перед сном. Только вместо райских деревьев - смешанный лужинский лес с рыжими предзакатными бликами на ёлках, дубах и берёзах. И рыжий дух Альмы, виляя огненно-закатным хвостом, всегда их сопровождал, то тепло терся об ноги, то вдруг исчезал, рванувшись навстречу отдалённому собачьему лаю, но вскоре возвращался, вспомнив, видимо, о своей бесплотности. Не было никаких шансов, что Ганин духовник благословит долгосрочное пребывание Иоанны в Лужине, поэтому расставались они снова навсегда. Завтрашний день опять разрубал их, как сиамских близнецов, надвое, и несколько дней в ожидании приговора отца Бориса кровоточила разрубленная пополам плоть Иоанны в нестерпимой тоске по теплу Ганиной руки, сжимающей её пальцы - только это, не более, но это было всё... Она уже не понимала, как могла годами жить своей жизнью, довольствуясь лишь тайным знанием об их извечной сопричастности друг другу. Нездешней синей птице, чтобы взлететь в вечность, ещё предстояло преодолеть земное притяжение. Назавтра Иоанна чуть свет отвезёт отца Киприана в Москву, где он должен был служить раннюю обедню. Поездка, с одной стороны, как бы примирит его, как и прочих обитателей Лужина, с пребыванием Иоанны в их строго конспиративном мирке в качестве штатного шофёра. Но, подвергнув Иоанну во время поездки строгому допросу, и не шокированный, как ни странно, её духовным состоянием (глубокое невежество в вопросах веры, свойственное русской интеллигенции в продолжение двух последних веков, невоцерковлённость, и всё же безусловное признание божественного происхождения человека, что уже много, готовность к духовному деланию и учёбе), отец Киприан пришёл к выводу, что пребывание в Лужине могло бы оказаться для Иоанны весьма полезным. Но Ганя... Тут отец Киприан сразу всё понял, и это "всё" было если не против самой Иоанны, то уж во всяком случае, против их одновременного нахождения в любой точке, будь то Лужино, дрейфующая полярная льдина или кратер Везувия. Из дальнейшего разговора стало ясно, что он считает свою поездку в жигулёнке Иоанны последней, потому что его брат и друг отец Борис, Ганин духовник из Лавры, с которым он, разумеется, поделится своими опасениями, скажет своё решительное "Нет".
    ПРЕДДВЕРИЕ
    "Привет Москве, столице нашей Родины - в день её 800-летия. Вся страна празднует сегодня этот знаменательный день. Она празднует его не формально, а с чувством любви и уважения ввиду великих заслуг Москвы перед Родиной. Заслуги Москвы состоят не только в том, что она на протяжении истории нашей Родины трижды освобождала её от иноземного гнёта - от монгольского ига, от польско-литовского нашествия, от французского вторжения. Заслуга Москвы состоит, прежде всего, в том, что она стала основой объединения разрозненной Руси в единое государство с единым правительствам, с единым руководством. Ни одна страна в мире не может рассчитывать на сохранение своей независимости, на серьёзный хозяйственный и культурный рост, если она не сумела освободиться от феодальной раздробленности и от княжеских неурядиц. Только страна, объединённая в единое централизованное государство, может рассчитывать на возможность серьёзного культурно-хозяйственного роста, на возможность утверждения своей независимости. Историческая заслуга Москвы состоит в том, что она была и остается основой и инициатором создания централизованного государства на Руси. Но этим не исчерпываются заслуги Москвы перед Родиной. После того, как по воле великого Ленина Москва вновь была объявлена столицей нашей Родины, она стала знаменосцем новой советской эпохи. Москва является теперь не только вдохновителем строительства новых советских социально-экономических порядков, заменивших господство капитала господством труда и отвергающих эксплуатацию человека человеком. Москва является вместе с тем глашатаем освободительного движения трудового человечества от капиталистического рабства. Москва является теперь не только вдохновителем строительства новой советской демократии, отвергающей всякое, прямое или косвенное, неравенство граждан, пола, рас, наций и обеспечивающей право на труд и право на равную заработную плату за равный труд. Москва является вместе с тем знаменем борьбы всех трудовых людей в мире, всех угнетённых рас и наций за их освобождение от господства плутократии и империализма. Нет сомнения, что без такой политики Москва не могла бы стать центром организации дружбы народов и братского сотрудничества в нашем многонациональном государстве". /И. Сталин/
    "Отец полюбил Россию очень сильно и глубоко, на всю жизнь. Я не знаю ни одного грузина, который бы настолько забыл свои национальные черты, и настолько сильно полюбил бы всё русское. Ещё в Сибири отец полюбил Россию по-настоящему: и людей, и язык, и природу. Он вспоминал всегда о годах ссылки, как будто это были сплошь рыбная ловля, охота, прогулки по тайге. У него навсегда сохранилась эта любовь". /Св. Аллилуева/
    "А уж когда отца "убеждали факты", что ранее хорошо известный ему человек, оказывается, дурной, тут с ним происходила какая-то психологическая метаморфоза. Быть может, в глубине души он и сомневался в этом, и страдал, и думал... Но он был подвластен железной, догматической логике: сказав А, надо сказать Б, В и всё остальное. Согпасившись однажды, что Н - враг, уже дальше необходимо было признать, что так это и есть; дальше уже все "факты" складывались сами собой только в подтверждение этого... Вернуться назад и снова поверить, что Н не враг, а честный человек, было для него психологически невозможно. Прошлое исчезало для него - в этом и была вся неумолимость и вся жестокость его натуры. Прошлого - совместного, общего, совместной борьбы за одинаковое дело, многолетней дружбы, - всего этого как не бывало, оно им и зачёркивалось каким-то внутренним, непонятным жестом, - и человек был обречён. "А-а, ты меня предал, - что-то говорило в его душе, какой-то страшный дьявол брал его в руки, - ну и я тебя больше не знаю!" Старые товарищи по работе, старые друзья и соратники могли взывать к нему, помня о прежнем его отношении к ним, - бесполезно! Он был уже глух к ним. Он не мог сделать шаг обратно, назад, к ним. Памяти уже не было. Был только злобный интерес - а как же ведёт себя теперь Н? Признаёт ли он свои ошибки?" /Св. Аллилуева/
    "...отца я увидела снова лишь в августе, - когда он возвратился с Потсдамской конференции. Я помню, что в тот день когда я была у него, пришли обычные его посетители и сказали, что американцы сбросили в Японии первую атомную бомбу... Все были заняты этим сообщением, и отец не особенно внимательно разговаривал со мной. А у меня были такие важные для меня - новости. Родился сын! Ему уже три месяца и назвали его Иосиф... Какое значение могли иметь подобные мелочи в ряду мировых событий, - это было просто никому не интересно..." /Св. Аллилуева/
    "Сталин вызвал к себе Наркома боеприпасов - одного из будущих руководителей атомной промышленности СССР. Вспоминая об этом разговоре, Ванников отметил: "Сталин вкратце остановился на атомной политике США и затем повёл разговор об организации работ по использованию атомной энергии и созданию атомной бомбы у нас в СССР: "Такое предложение заслуживает внимания. В НКВД имеются крупные строительные и монтажные организации, которые располагают значительной армией строительных рабочих, хорошими квалифицированными специалистами, руководителями. НКВД также располагает разветвлённой сетью местных органов, а также сетью организаций на железной дороге и на водном транспорте". Однако затем... Сталин посчитал, что надо создать специальный комитет, который должен находиться под контролем ЦК и работа его должна быть строго засекречена... Комитет должен быть наделён особыми полномочиями. Во взглядах на будущее развитие работ т. Сталин сказал, что не стоит заниматься мелкими работами, а необходимо вести их широко, с русским размахом, что в этом отношении будет оказана самая широкая всемерная помощь". /Ю. Н. Смирнов/
    По отношению к учёным т. Сталин был озабочен мыслью, как бы облегчить и помочь им в материально-бытовом положении. И в премиях за большие дела, например, за решение нашей проблемы. Он сказал, что наши учёные очень скромны, и они никогда не замечают, что живут плохо - это уже плохо, и хотя, он говорит, наше государство и сильно пострадало, но всегда можно обеспечить, чтобы несколько тысяч человек жило на славу, имело свои дачи, чтоб человек мог отдохнуть, чтобы была машина". /И. В. Курчатов. 1946 г/
    "Огромная процессия потянулась по плохим тогда ещё дорогам... Останавливались в городах, ночевали у секретарей обкомов, райкомов. Отцу хотелось посмотреть своими глазами, как живут люди, - а кругом была послевоенная разруха... Он нервничал, видя, что люди живут ещё в землянках, что кругом, ещё одни развалины". /Св. Аллилуева/
    "...Даже Сталин, даже Ворошилов и Молотов трое пели! Мы все трое были певчими в церкви. И Сталин, и Ворошилов, и я. В разных местах, конечно. Сталин - в Тбилиси, Ворошилов - в Луганске, я - в своём Нолинске. Это было не тогда, когда мы были в Политбюро, а гораздо раньше. /Смех/. Сталин неплохо пел. - В Политбюро тоже петь надо, когда Жданов на пианино играл, а вы за столом... - Пианино, когда немного выпьем. Ворошилов пел. У него хороший слух. Вот мы трое пели. "Да исполнится молитва моя..." и так далее. Очень хорошая музыка, пение церковное..." /Молотов - Чуев/
    "Денежная реформа 1947 года призвана ликвидировать последствия второй мировой войны в области денежного обращения, восстановить полноценный советский рубль и облегчить переход к торговле по единым ценам без карточек. Денежная реформа усилит значение денег в народном хозяйстве, повысит реальную заработную плату рабочих и служащих и повысит ценность денежных доходов сельского населения. Проведение денежной реформы будет содействовать повышению уровня материального благосостояния трудящихся, восстановлению и развитию народного хозяйства и дальнейшему укреплению могущества Советского государства." /Предс. Совета Министров СССР И. Сталин. 1947 г/
    "Поздравляю строителей, монтажников и эксплуатационников газопровода Саратов-Москва с производственной победой - завершением строительства и освоением первой в стране дальней газовой магистрали". И. Сталин.
    "Приветствую и поздравляю строителей и монтажников "Запоржстроя" и металлургов "Запорожстали" с большой производственной победой возрождением первой очереди разрушенного немецко-фашистскими захватчиками завода "Запорожсталь" и выпуском холоднокатаного стального листа". И. Сталин.
    "Поздравляю строителей, монтажников Военморстроя № 10 и коллектив завода "Ростсельмаш" с большой производственной победой - окончанием восстановления первой очереди разрушенного немецко-фашистскими захватчиками крупнейшего в стране завода сельскохозяйственного машиностроения "Ростсельмаша" и освоением производства нового типа комбайнов "Сталинец-6".
    "Поздравляю коллектив строителей и монтажников "Днепростроя" с достигнутой победой - вводом в работу четвёртого мощного агрегата Днепровской гидроэлектростанции, изготовленного советскими заводами".
    ...Не я и не другой - ему народ родной Народ-Гомер хвалу утроит. Художник, береги и охраняй бойца: Лес человечества за ним поёт, густея, Само грядущее - дружина мудреца И слушает его всё чаще, всё смелее.
    Он свесился с трибуны, как с горы, В бугры голов. Должник сильнее иска. Могучие глаза решительно добры, Густая бровь кому-то светит близко...
    Глазами Сталина раздвинута гора И вдаль прищурилась равнина Как море без морщин, как завтра из вчера До солнца борозды от плуга исполина. /Осип Мандельштам/
    СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА: Великое древо БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА с уходящими в вечность корнями питается от божественного животворящего источника. Виноградник, виноградная лоза Евангельский образ. Многие корни засохли или обрублены, дерево тяжко больно. Каждую осень на нём умирают старые листья, чтобы оплодотворить почву и дать жизнь новым, молодым листьям - но всё, "сеющее в жизнь" бессмертно. Такова воля и милость Садовника-Виноградаря, ибо лишь в Царствии древо вечно, а листья всегда молоды и зелены. Но здесь, на земле, многие листья убеждены, что древо существует для них и ветви, и другие листья. Так по Замыслу и есть, но при условии, что каждый лист будет идеально и послушно воле Творца исполнять свою функцию, получая от дерева ровно столько питания, сколько требуется для служения, а не оттягивать на себя лишние соки от других листьев и Целого. Награда безмерна и бесценна - Жизнь. Забыв об обрубленных засыхающих корнях, о связи с Небесным Отечеством и Творцом своим, погибающее дерево отвергло и Сына Господина, поливающего его и животворящего по великой милости Своей. Распятый, замученный, Он победил смерть своей Любовью и снова стал ухаживать и спасать, не помня зла. Но силы тьмы подговаривали дерево гнать Его, внушая, что выросло древо само по себе, что не нуждается оно ни в корнях, ни в садовнике, ни в уходе любящего Сына. Что оно свободно и растёт как хочет. Более того, каждая ветвь /нации/, каждый лист /отдельный человек/ тоже свободны и от самого дерева, и друг от друга, а главное в том, чтобы суметь и от других ветвей-листьев, и от самого Целого урвать как можно больше жизненных соков... Дурную эту свободу, ведущую в конечном итоге к гибели, силы тьмы объявили "Богом данной", назвали "демократией". И по сути провозгласили основой современной цивилизации право пожирать всё, что не может защититься. Пить кровь у ближних и дальних, у самого Целого, губя тем самым других, дерево и себя. Да, каждому листу, каждой ветке дана свобода самоутвердиться вне дерева, то есть засохнуть и быть сожжёнными за ненадобностью, ибо вне Целого нет Жизни. Когда же человеки это поймут? Ведь повсюду разместил Творец учебные пособия, свидетельствующие, что даже на биологическом уровне вне Целого смерть. Таков Замысел, идущий от Троицы Единосущной и Нераздельной, таково растущее к Небу древо Богочеловечества, где у каждого листа, у каждой ветки - своё предназначение. Послужить, получив в награду жизнь. Личное время преобразовать в вечность. Жизнь временную - в вечную. Христос добровольно предался в руки палачей, чтобы, искупив человека божественной своей Кровью, спасти, обожить, искупить грехи "лежащего во зле мира". И победить смерть. Побеждают ли смерть те, кто подставляет свою шею и шею ближних и дальних вампирам? Не плодят ли зло - губя и пьющих кровь, и жертвы, ибо вампиризм заразен? "Не противься ЗЛОМУ", - сказал Господь, но не ЗЛУ. То есть личному твоему обидчику прости, а не обидчикам других... Невозможно представить себе христианина, не вступившегося за слабого, не защитившего, но можно - прощающего личную обиду, не дающего сдачи в ответ на удар, не мстящего. Вся система Вампирии основана на ПРАВЕ СИЛЬНОГО обижать ДРУГИХ, более слабых, вся система капиталистической конкуренции, которую отверг Иосиф.
    * * *
    Отец Киприан со своей хипповой косичкой, спрятанной под джинсовую кепку, в потёртой студенческой курточке и с таким же потёртым портфелем на коленях, который он ни на секунду не выпускал из рук, потому что именно там были волшебные предметы, превращающие неприметного студента в таинственно-всесильного посредника между землёй и Небом... Иоанне, столько раз возившей в своём жигулёнке актёров, бросилась в глаза ощутимая разница - отец Киприан и в облачении "студентика" оставался "отцом Киприаном", он всё время держал дистанцию. Как она ни пыталась разговорить его на светскую тематику и наконец-то ощутить себя в безопасности, он, хоть и был в курсе последних фильмов, спектаклей и даже закулисной возни, в чём с изумлением убедилась Иоанна, разговор поддерживал с такой вежливо-отчуждённой усмешкой, что Иоанна сама ощутила вдруг скуку смертную от так называемой "совбогемы" и сдалась. После чего отец Киприан перехватил мгновенно инициативу, и ей пришлось рассказывать свою биографию, особенно о связях с так называемыми "силовыми министерствами", где, как честно призналась Иоанна, ей предоставляли материалы для фильмов, консультировали и визировали. Но диссиденткой она никогда не была, потому что советская родная власть, хоть и является симбиозом детсада с дурдомом, её, Иоанну, в общем-то устраивает. Это условная игра, где надо просто играть по правилам, и тогда будешь иметь свой необходимый жизненный минимум и, как ни странно, свободу. - Да-да, - кивнёт согласно отец Киприан, - Эта власть даёт хлеб насущный и оберегает человека от самого себя и собственных дурных страстей. Нашу церковь часто упрекают в лояльности к безбожной власти, но... Богу Богово, а кесарю - кесарево. Власть не требует от нас отречения от Символа Веры и церковных канонов, что же касается прочего... Жизнь наша, по апостолу Павлу, похоть плоти, похоть очей и гордость житейская. Тело ищет удовольствий, глаза - обладания, гордость - возвышения над всеми. Там, на Западе, - отец Киприан махнёт рукой на проносившиеся за окном машины подмосковные берёзки, - там - культ самости. Культ страстей человеческих, полная их свобода. Разгул всего, что уводит от Бога, от заповедей. Наша власть худо-бедно помогает удерживать человека в рамках. Тесным путём духовного восхождения идут единицы. Большинству нужен кнут, чтобы не заблудиться в дебрях греховных. Это печально, но факт. "Битиё" определяет сознание. - И все же власть исповедует атеизм, а вы вот её признаёте, но опасаетесь. И меня опасаетесь, у вас жесткая конспирация... - Раньше было хуже. Я про двадцатые-тридцатые не говорю - при Хрущёве вон сколько позакрывали церквей! Но... не гонений надо бояться - они выковывали святых и лишь укрепляли веру. Бояться надо, как ни странно, обмирщения церкви. И когда в храм насильно тащат. Господь сказал: "Мои овцы знают Мой Голос". И если человек не слышит Голоса своего Творца, а Господь призывает каждого, тебе ли, горшок, возомнить себя выше горшечника? Мы можем только помочь тем, кто хочет идти, кто к нам приходит. И по возможности оградить их от неприятностей, по работе, например, в институте... Хотя для христианина величайшая честь - быть гонимым за веру. Христианство - прежде всего крест, лёгкой жизни оно не обещает. А власти... Что власти! Наше дело - исповедовать Истину. Без Голгофы не было бы Воскресения. Мы хоронимся - бесы ищут. - И здесь игра... - Только на кону не просто жизни, а судьбы в вечности. От великого до смешного, как известно, один шаг. Они ведь, власти, прекрасно осведомлены о нашей общине. Они просто требуют, чтобы мы "не высовывались". Никакой работы в массах, никакой проповеди, особенно это касается религиозной литературы. То есть никакого миссионерства, просветительства и почему-то благотворительности. Она, видите ли, унижает. Списки у них давно есть, мы для них - безнадёжные фанатики, чокнутые. А вот незнакомцы... Вы для них незнакомка. Тем более, с даром слова, с выходом в эфир, в массы... - А если и я своя? - спросит Иоанна, - Если я тоже пришла "на голос"? - и сама оторопеет от сказанного, вспомнив недавние мистические совпадения. Только ли Ганя привёл её в Лужино? - Много званых, но мало избранных. Святая Мария Египетская была блудницей. Она села на корабль, чтобы искушать христиан-паломников, но когда Господь позвал её, она бросила всё и до конца дней своих жила в пустыне... - Я убежала, - подумает Иоанна, - Да, это бегство. От всего, что прежде наполняло жизнь, составляло суть, а теперь превратилось просто в опостылевшую роль, которую надо было неизбежно время от времени проигрывать. Полноте, это всегда было ролью, только поначалу увлекательной, в новинку... Но, никогда не было сутью. И только ли к Гане она бежала? Видимо, и отец Киприан подумал о том же. - Решать должен отец Борис, Игнатий у него в послушании, пусть решает. Он за него отвечает перед Богом, если что-то случится... - И вы боитесь за них, за ваших духовных детей, да? Простите, ради Бога, наверное, так нельзя, я не умею говорить со священниками... - Нечего, Иоанна. Да, мы слабы, а враг силён. - Клянусь, от меня никто ничего не узнает. - Никогда не клянитесь, Иоанна. Верю, намерения у вас наилучшие. Но повторяю, враг силён... А власть... Её тоже можно понять. У нас многонациональное государство, есть мусульмане, буддисты, униаты, католики, иудеи, сектанты всякие, даже язычники. Правомерно ли делать государственной ту или иную религию? Материализм, кстати, тоже вера. Мы верим, что у каждого здания, тем паче мироздания, должен быть строитель, а они, верят что кирпичи сами себя построили. - И всё же вы, Церковь, лояльны верхам... Потому что всякая власть от Бога? - Да, в пределах невмешательства в основы веры. "Не отдавать Богово кесарю". Ничто земное не в силах запретить душе верить, иначе это была бы хула на Бога - вроде бы кесарь сильнее. Мы же не будем ругать пастуха, который сберёг для господина стадо, лишь за то, что пастух был тёмен или не слишком любил господина? Народ, орущий "Распни!" - за исключением отдельных убежденных сатанистов - просто тёмное стадо. Хмель кружит голову, веселит, однако, потом неизбежно наступает похмелье. Алчные пастухи, тёмное стадо, а тучи зла сгущаются... Не устоит дом, построенный на песке, - пророчески изрёк отец Киприан, - И падение будет великое. Пощади, Господи, Россию... Ну а конкурентная борьба в корне противоречит второй христианской заповеди о любви к ближнему. Если ты любишь ближнего, как самого себя, как ты можешь его разорить? Даже просто обыграть, а не отдать последнюю рубашку, как того требует заповедь? Вот я вам расскажу притчу. Два монаха задумались - как это люди ссорятся из-за собственности? Взяли кирпич и стали друг ко другу тянуть. Один говорит: "Мой кирпич". А другой отвечает: "Твой, брат, твой"... Что же касается роли государства в нашем понимании - оно не должно, по крайней мере, сеять сорняки. Сорняки и так вырастут.
    "Пусть решает сам Игнатий", - ответит отец Борис из Лавры. Итак, им была дарована свобода. Наскоро распрощавшись с тётей Любой и Ильичёвкой, где она поселит знакомую зубную врачиху к восторгу хозяйки, которую вечно мучила зубная боль, Иоанна возьмёт с собой лишь самое необходимое, в том числе застрявшую где-то на восьмой странице очередную серию "Чёрного следа" и скатанную трубкой "Иоанну", пролежавшую на дне дорожной сумки до возвращения в Москву. Для всех Иоанна по-прежнему проживала в Ильичёвке, в случае чего врачиха должна была немедленно позвонить Варе. Но судьба улыбалась Иоанне. Денис был всё ещё занят на картине, дела и обязанности по дому она, в основном, выполнять успевала, друзей у неё не было. И никто так и не хватится её в эти сорок дней. Охладев к Ильичёвке, она легко и радостно распрощается с ней, как прощаются с пристанью, от которой отплывает в страну обетованную твой корабль. И дарованы ей будут Господом и либеральным отцом Борисом волшебные сорок семь дней того лужинского лета. Она обнаружит, что к счастью можно привыкнуть, что можно в ожидании прогулки с Ганей рука об руку перед сном /в любую погоду, иногда просто по шоссе под огромным чёрным парижским зонтом/, - что можно довольно успешно сочинять жизнь и необыкновенные приключения советского супермена капитана Павки Кольчугина, если рассматривать его войну с "подпольем" как дело Божие. И Павка тоже как бы поселился в Лужине, жил своей жизнью, мужал, совершенствовался духовно, невольно впитывая в себя благотворную лужинскую ауру. Что можно полоть грядки и помогать на кухне, беседовать с Егоркой или просто слушать его и не его споры и рассуждения на вечные, но совершенно для неё новые темы, невольной слушательницей которых ей приходилось бывать постоянно. Потому что открытая беседка, где обычно собирались лужинцы, спасаясь от дождя, находилась как раз под её балконом, её пол был потолком, душисто-лунный водопад каприфоли и винограда - общей стенкой. И когда её мансарда в полдень накалялась, Иоанна на балконе за круглым плетеным столиком авторучкой вещала миру о новых Кольчугинских подвигах. Его физически и идейно-духовно закалённое пуленепробиваемое супертело преодолевало "пространство и простор", злую изнанку действительности. И он, Кравченко, снова принадлежал ей, ее таланту и фантазии. И то, что обычно возбуждало, теперь оставляло абсолютно невозмутимой. Будто не она тогда безумствовала, будто теперь само её тело подчинялось лишь голосу разумной необходимости полоть, помогать на кухне, сочинять очередную серию. Оно механически исполняло необходимые функции, продолжая, вырвавшись само из себя, идти рука об руку с Ганей по лужинскому лесу, где полыхали на стволах закатно-огненные блики и рыжий дух Альмы обжигал мокрые от росы ноги. Покусывая по привычке дужку очков, которые ей с недавнего времени прописали для работы, Иоанна погружалась в странный коктейль из захватывающих кольчугинских подвигов, его смертельной схватки с Денисовым подпольем, где каждый - потенциальный преступник и убийца, где бегут, стреляют и "гибнут за металл", и искусственным совковым мирком, отчаянно пытающимся сдержать дурные человеческие страсти. И трогательно-наивный, но и всё же прекрасный герой-одиночка Павка Кольчугин, продолжатель "безнадежного дела" того Павки двадцатых, самозабвенно защищал "совковые" идеалы, которые на поверку оказывались христианскими ценностями, в чём постепенно всё более убеждалась Иоанна, слушая поневоле разговор на вечные темы внизу, под водопадом винограда и каприфоли. "Человек человеку - друг, товарищ и брат", чисто новозаветное презрение к богатству, "депутат - слуга народа" /больший из вас да будет вам слугой/, - где и когда исступлённо ищущие Бога потеряют Его, выплеснув с водой ребёнка? Почему именно сейчас, в начале восьмидесятых, когда мало кто всерьёз воспринимал "всемирную перманентную революцию" как актуальный лозунг, диссиденты набросились на коммунистические идеалы? Общество "красиво загнивало". Именно сейчас становилось всё ясней, что "строители отвергли камень, стоящий во главе угла". Что основное внимание необходимо уделить внутреннему преображению человека, когда религиозно-нравственные поиски Высшего Смысла бытия приобретали решающее значение. "Мы будем петь и смеяться, как дети"... Дети выросли, постарели и поумирали, отошли в небытие и вожди, чьи портреты помещались на обложках букварей там, где должна была находиться рублёвская икона Спаса. Общество, формально следующее, вроде бы, по пути христианской этики, задыхалось ему нужен был воздух, выход в Небо. И вот маленькая православная община, как некие матёрые преступники, обмирая при виде милицейской машины, тайком пробирается к лужинской даче, чтобы очистить душу исповедью, отдать в общую кассу последние сбережения на добрые дела, духовную литературу, или в тени под балконом Иоанны вполголоса поговорить на вечные темы... С каким наслаждением Иоанна поглощала в Лужине эти почти слепые ксероксы и машинопись!.. Хомяков, Вл. Соловьёв, Сергий Булгаков, Ильин, Трубецкой, Флоренский... Именно русское религиозное возрождение конца 19-го - начала 20-го, хотя Ганя говорил, что здесь много игры ума и просто ереси, что читать надо святых отцов, где всё о том же самом, но гораздо проще и ближе к истине. Но Иоанна, охотно соглашаясь с фактом испорченности своего разума, всё же упивалась именно религиозными философами, сокрушаясь одновременно, как же деградировала наша так называемая интеллектуальная элита в её лице, безуспешно разыскивающая перевод в конце страницы на ту или иную цитату на греческом, латыни или французском, которые та элита вызубрила еще в гимназии. Или с дымящимися от напряжения мозгами пыталась продраться сквозь формулы гениального отца Павла Флоренского. Она была постыдно дремучей. Их с Денисом положительный герой, романтичный совковый супермен и бесстрашный борец со злом, приемник мученика времён гражданки Павки Корчагина - у них обоих была несомненная неуловимая связь и с обрывками разговоров на вечные темы, невольно подслушанными ею на лужинском балконе, и с ошеломляющими страницами взахлеб прочитанных ночью книг... Эта её лужинская серия получилась одной из самых удачных, хотя и вызвала у начальства некоторое замешательство. Кольчугин стал размышлять о жизни и смерти, о добре и зле, о свободе и необходимости. Вместе с невидимыми собеседниками под её балконом и с ней, Иоанной, ломавшей мозги над исканиями отца Павла. И с Ганей, с его отчаянным дерзновенным порывом передать на холсте Свет Фаворский. Менялся Кольчугин, менялась и Иоанна. Вначале она попробовала жить сама по себе, готовить по утрам привычную яичницу, но Варенька-младшая, дочь Вари-старшей, заставшая её за этим занятием, воскликнула с таким искренним ужасом: "Тётя Иоанна, яйца в пост нельзя!", что пришлось капитулировать и тут же смиренно просить Варю-старшую подключить её к общей трапезе. Варе это понравилось. Варя вообще опекала её, считая, видимо, что само Небо поручило ей Иоанну, которую надо как можно скорей просветить, воцерковить и сделать полноценным членом общины. Просвещалась Иоанна, можно оказать, запоем. Да и в церковь местную ходила вместе со всеми, выстаивала, томясь, длинные службы, ничего толком не понимая и чувствуя себя чужой. "Мне неловко смотреть, как молятся другие - это как подсматривать в чужие окна", - жаловалась она Варе. "Ни на кого не смотри, ты пришла к Богу. Смотри на свечу, которая догорает. Это твоя жизнь, надо спешить. Ты сознаёшь себя виновной перед Богом?" - отвечала та. Виновной она сознавала. Она помнила все свои дурные поступки с раннего детства, включая тёмные помыслы, которым когда-то ужасалась, и вполне искренне была самого отрицательного мнения о состоянии своей души. Просто полагала, что Небу не до какой-то там Иоанны Синегиной, её тайных и явных пороков. Варя горячо убеждала её в обратном, что "Господь вочеловечился, чтобы мы обожились", что преодолеть свою тьму и состояться в Замысле Божием - решить свою судьбу в вечности. Что когда тело не чувствует боли это признак отмирания. Так и душа в грехе, не осознающая опасности своего состояния, близка к духовной смерти. Что единственные лекарства смиренная исповедь и причастие; все разговоры о том, что можно спастись вне церкви - бред. Это всё равно что пытаться переплыть в одиночку бушующее море. А церковь - корабль, здесь соборная молитва - все за одного, один за всех, и церковные таинства, из которых главное причастие. Где под видом хлеба и вина мы принимаем в себя Тело и Кровь Христовы, ту самую Кровь, что Он пролил за нас... Что это - великая Жертва, соединяющая человека с Богом. Что Бог стал человеком, "чтобы мы обожились", взял на Себя наши грехи, искупил нас Своей Кровью и заповедал: "Приимите, ядите, сия есть Кровь Моя Нового Завета"... Конечно, это вроде бы хлеб и вино, но обычные хлеб и вино в нашем теле превращаются в обычную кровь, а причастие - в Кровь Божественную, соединяющую нас с Богом, дающую силы бороться с силами тьмы и собственной греховной природой. Прорыв в бессмертие с Богом... Что отвергающие причастие отвергают Христа и спасение, ибо сказано: "Я - Дверь". То есть отдай Мне свои грехи, свои язвы, и Я спасу тебя... Церковь Иоанна, конечно же, не отвергала. Просто на память приходили нередкие базарные перепалки в храмах, злющие старухи. "Разве причастники не грешат?" - спрашивала она, а Варя отвечала, что грешат, конечно, только одни, исповедуя свои грехи, воспользовавшись бесценным Божьим даром брать на Себя наши язвы, освобождаются от них, в то время как другие этот дар безумно отвергают, умирают во тьме и отторгаются Небом, куда ничто тёмное не войдёт. А церковь - лечебница, туда приходят больные лечиться. И враг там нападает ещё злее, чем в миру, не желая выпускать души - вон даже в монастырях случается вражда. И сулила Иоанне, если та начнёт христианскую жизнь, встречу с самыми огненными искушениями. Что же касается "злющих старух", которых ещё Владимир Соловьёв назвал "православными ведьмами", то Варя сказала, что в их свирепости есть и положительная сторона, они охраняли храмы в те времена, когда появилось много безбожников, хулиганствующей молодёжи, осквернителей святыни... Именно они, эти злющие старухи, когда в двадцатые - тридцатые власть утверждала, что Церковь умерла и народу уже не нужна, народ туда не ходит, - именно они упорно заполняли храмы, не давали их закрыть, в то время как интеллигенция Церковь предала. И надо всё этим старухам простить, надо им в ножки поклониться, хотя, конечно, она. Варя, согласна, что старухи эти особенно люто набрасываются на новоначальных и молодёжь - не так стала, не так одета... Что Лукавый использует этих старух, чтобы отвадить новоначальных от церкви... Для Вари этот "Лукавый", как и для других членов общины, был вполне реальным, осязаемым, которого они не только боялись, но и оживлённо обсуждали его козни, едва ли не с удовольствием, и Ганя дал этой странности своё объяснение. Они подсознательно радовались лишнему доказательству бытия Божия. Ибо если есть Лукавый, то есть и Бог, - враг нападает, а Господь - охраняет и спасает. Это непрерывное состояние внутренней войны, на церковном языке "духовной брани" - свидетельство правильности пути, богоизбранности, несения креста. Ибо Господь "кого любит, того наказует", а в тишине и довольстве обычно живут лишь те, кого враг считает своими и не трогает.
    ПРЕДДВЕРИЕ
    "- Вячеслав Михайлович, я хорошо помню ваши слова. В прошлом году было. Я сказал, что мне месячную зарплату не жалко отдать для Чили, а вы ответили: "Что это, зарплата? Жизнь за революцию надо отдать! Так вы сказали. - Буржуазный строй лучше, чем социалистический? Лучше? В чём? Лучше, потому что насквозь заражены хрущёвщиной. А хрущёвщина - это буржуазный дух. Я Хрущёву прямо в рот говорил эти вещи, и я, считавшийся в партии человек, потом оказался не нужен. Я вам скажу: нельзя плестись за Хру-щё-вы-ми! Хрущёв не один, у нас их очень много, их подавляющее большинство. И вот нам, людям, которые считают, что надо стоять на других принципиально позициях, немножко надо бы поглубже... Почему у нас такое положение? Какая причина? Один Хрущёв виноват? Так его легко было вышибить. А кругом Хрущёвы сидят, только они помалкивают, а теперь они поняли... Пожить все хотят - законное требование, но, если мы теперь направим на это наше внимание, люди, которые себя считают сознательными коммунистами, то мы поплывём по буржуазному полю на помощь Хрущёву, будем держаться за его палкой, - как бы нам не отстать... Мы только рассуждаем о социализме, обо всём остальном только упоминаем, не хотим разобраться, не разбираемся"./Молотов - Чуев. 1972г./
    Свидетельство об ответе Черчилля в палате лордов на тост в его честь, как непревзойденного в деле нанесения вреда СССР: "К сожалению, сейчас имеется человек, который нанес стране Советов урон в 1000 раз больше, чем я, это Н.С. Хрущев, так похлопаем ему". (1964 год)
    "Разговор зашёл о присвоении Сталину звания Героя Советского Союза после войны. Сталин сказал, что он не подходит под статус Героя Советского Союза. Героя присваивают за лично проявленное мужество. "Я такого мужества не проявил", - сказал Сталин. И не взял Звезду. Его только рисовали на портретах с этой Звездой. Когда он умер. Золотую Звезду Героя Советского Союза выдал начальник Наградного отдела. Её прикололи на подушку и несли на похоронах. - Сталин носил только одну Звёздочку - Героя Социалистического Труда. Я иногда, задевал орден Ленина, - добавляет Молотов. ...Упорно предлагали одно время Москву переименовать в город Сталин. Очень упорно! Я возражал. Каганович предлагал. Высказывался: "Есть не только ленинизм, но и сталинизм!" Сталин возмущался. ...Надо учесть всю сложность характера Сталина... Насчёт русскости он считал, что правительство должен возглавлять русский. Долго не соглашался Председателем Совнаркома стать. Ну не то что не соглашался, но не ставился этот вопрос. Я ему писал, между прочим, перед тем, как я стал возглавлять Совнарком: лучше бы тебе быть. Это было в конце 1930 года. Рыкова больше нельзя оставлять, вот тебя мы хотим назначить. Я в ЦК работал Секретарём. Он был в отпуску. В Сочи. Он мне написал письмо, что меня надо назначить. Я ему ответил, что я не случайный член Политбюро, конечно. Если я подойду, если народ найдет, что я подхожу, пусть будет так, но было бы лучше, если бы тебя на это место. Так было принято, при Ленине так было. Ленин был фактическим лидером партии и Председателем Совнаркома". /В. Молотов/
    БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:
    1947г. Зарегистрирован кандидатом в депутаты Верховных Советов союзных и автономных республик. Избран депутатом Верховного Совета союзных и автономных республик. Участие в совместном заседании Совета Союза и Совета Национальностей 3 сессии Верховного Совета СССР. Руководство работой пленума ЦК ВКПб. Приём министра иностранных дел Французской республики. Приём министра иностранных дел Великобритании. Приём государственного секретаря США. Участие в заседании сессии Верховного Совета РСФСР. Переговоры с албанской правительственной делегацией об оказании экономической и культурной помощи Албании. Приветствие в связи с 800-летием Москвы. Зарегистрирован кандидатом в депутаты Московского областного Совета. Постановление "О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары". "Советская торговля есть наше, родное, большевистское дело, а работники торговли, в том числе работники прилавка, если они только работают честно, - являются проводниками нашего, революционного, большевистского дела". И. Сталин. "Силы революционного движения в Китае неимоверны. Они ещё не сказались как следуют. Они ещё скажутся в будущем. Правители Востока и Запада, которые не видят этих сил и не считаются с ними в должной мере, пострадают от этого... Здесь правда и справедливость целиком на стороне Китайской революции. Вот почему мы сочувствовали и будем сочувствовать Китайской революции в её борьбе за освобождение китайского народа от ига империалистов и за объединение Китая в одно государство. Кто с этой силой не считается и не будет считаться, тот наверняка проиграет". И. Сталин.
    Живое двигая вперёд, Могучих партия ведёт, Шагает трудовой народ И ты их знамя, Сталин.
    Для всех трудящихся, как свет Горишь ты с юношеских лет, Ведя туда, где горя нет. Где только радость, Сталин.
    Идут года - за годом год Нас охраняешь от невзгод И дальний виден небосвод Тебе, вершина, Сталин.
    Ты вражью жадность иссушил, Ты нас победам научил, Ты в руки слабых ключ вручил От новой жизни, Сталин.
    Известен всей вселенной ты, Деяний славных мастер ты, Познавший мысли бедноты. Тебе пою я, Сталин!
    /Сулейман Стальский/
    "...А вот есть такая тема, которая очень важна, - сказал Сталин, - которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей... у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя ещё несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идёт от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. Посмотрите, как трудно было дышать, как было трудно работать Ломоносову, например. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, - сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: засранцами, - усмехнулся и снова стал серьёзным. - Простой крестьянин не пойдёт из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия. У военных тоже было такое преклонение. Сейчас стало меньше. Теперь нет, теперь они и хвосты задрали. Сталин остановился, усмехнулся и каким-то неуловимым жестом показал, как задрали хвосты военные. Потом спросил: - Почему мы хуже? В чём дело? В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать. Бывает так: человек делает великое дело и... сам этого не понимает, - и он снова заговорил о профессоре, о котором уже поминал, - Вот взять такого человека, не последний человек, - ещё раз подчёркнуто повторил Сталин, - а перед каким-то подлецом-иностранцем, перед учёным, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет своё достоинство. Так мне кажется. Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов". /К. Симонов/
    "Сталин оказал мне самый сердечный, самый любезный и внимательный приём. Он осведомился о моём здоровье, вспомнил об условиях, в которых я жил в годы подполья, показав тем самым, что он в курсе этих событий... Думая о той огромной роли, которую играл Сталин во время войны, я восхищался простотой этого человека. Как и 23 года назад, он был в скромном кителе, в сапогах и с неизменной трубкой. На меня Сталин произвёл сильное впечатление не только тем, что он говорил, но ещё в большей степени тем, что он представлял в моих глазах. Одно его присутствие придавало всему происходящему историческое значение. Со своей стороны, я весьма непринуждённо участвовал в общей беседе, затрагивавшей самые разнообразные темы... В конце обеда у меня состоялся продолжительный разговор наедине со Сталиным о проблемах текущего момента, политике империалистов, начале переговоров о заключении перемирия в Корее, войне в Индокитае, продолжающемся тюремном заключении Анри Мартена, о трудностях, с которыми французские колонизаторы сталкивались в Тунисе и Марокко, о результатах выборов 17 июня, на которых была применена система блокирования списков кандидатов разных партий, о развитии правительственного кризиса во Франции". /Ж. Дюкло/
    "Я ездила к отцу специально для разговора об этом шаге. С ним вообще стало трудно говорить. Он был раз и навсегда мной недоволен, он был во мне разочарован. Был май, всё цвело кругом у него на даче - кипела черёмуха, было тихо, пчёлы жужжали... "Значит, замуж хочешь?" - сказал он. Потом долго молчал, смотрел на деревья... - "Да, весна", - сказал он вдруг. И добавил: "Чёрт с тобой, делай, что хочешь..." ...Только на одном отец настоял - чтобы мой муж не появлялся у него в доме. Нам дали квартиру в городе, - да мы были и довольны этим... И лишь одного он нас лишил - своего радушия, любви, человеческого отношения. Он ни разу не встретился с моим первым мужем и твердо сказал, что этого не будет. "Слишком он расчётлив, твой молодой человек... - говорил он мне, Смотри-ка, на фронте ведь страшно, там стреляют, - а он, видишь, в тылу окопался..." Я молчала и не настаивала на встрече, она плохо бы кончилась." /Св. Аллилуева/
    "...Точно было известно - мелодрамы у него не были в чести, и совсем нетерпимо он относился к малейшим намекам на сексуальные сцены. Однажды Большаков в очередном "пакете" иностранных фильмов привёз "для разрядки" подобную ленту, которая, конечно, ни в какое сравнение не идёт с теми, что ныне заполняют экраны. Достаточно было Сталину понять, что из себя представляет картина, как в зале раздался его разгневанный голос, подкреплённый ударом кулака по столу. "Вы что, Большаков, бардак здесь разводите!" - поднялся и ушёл. За ним потянулись члены Политбюро". /Г. Марьямов/
    "Враги" показаны лучше, интереснее "друзей". На описание первых красок хватает, там есть логика, инициатива. Когда этих людей изображаете, у вас находится аргумент и всё, что угодно, а когда наших людей изображаете, то краски иссякают, наши люди получаются какими-то замухрышками. Рабочий класс в целом - это революционный, передовой класс, но и в рабочем классе есть отдельные люди... Вы думаете, каждый рабочий на вес золота? Вы ошибаетесь... Среди рабочих передовых есть один слой, который пользуется своим рабочим происхождением и выбирает всё соответствующее для того, чтобы устраивать свои дела и потом повыгоднее для себя предать интересы рабочего класса. Это закон жизни". /И. Сталин о фильме Авдеенко "Закон жизни"/
    "Столь же жёстко отзывается оратор о партийной принадлежности Авдеенко по сути тот-де никогда не был членом партии и проник в неё с заднего хода. "Разве может коммунист, - возмущается Сталин, - рисовать одного из своих героев этаким Дон Жуаном и проповедовать "трактирную любовь", ультранатуральную любовь - "Я вас люблю, а ну, ложитесь". Это называется поэзия! Погибла бы тогда литература, если бы так писали люди". Патриархальные чувства вождя были задеты "вольными" разговорами да и поступками некоторых персонажей, хотя многое тут вполне соответствовало действительности. Но искусство, как полагал Сталин, призвано улучшать, преобразовывать жизнь, воспитывая людей в духе коммунистического идеала". /Свидетельствует Е. Громов/
    "Я бы предпочёл, чтобы наша литература показывала врагов не как извергов, а как людей, враждебных нашему обществу, но не лишённых некоторых человеческих черт. У самого последнего подлеца есть какие-то человеческие черты, он кого-то любит, кого-то уважает, ради кого-то хочет жертвовать"... "Троцкий - враг, но он был способный человек, бесспорно, изобразить его надо как врага, но имеющего не только отрицательные черты". /И. Сталин/
    "Помнится, в четвёртом часу пополудни раздался длительный телефонный звонок. Вызывали "товарища Пастернака". Какой-то молодой мужской голос, не поздоровавшись, произнёс: - С вами будет говорить товарищ Сталин. - Что за чепуха! Не может быть! Не говорите вздору! Молодой человек: - Даю телефонный номер. Набирайте! - Пастернак, побледнев, стал набирать номер. Сталин сообщил, что отдано распоряжение, что с Мандельштамом будет всё в порядке. Он спросил Пастернака, почему тот не хлопотал. "Если б мой друг поэт попал в беду, я бы лез на стену, чтобы его спасти". Пастернак ответил, что если бы он не хлопотал, то Сталин бы не узнал об этом деле. "Почему вы не обратились ко мне или в писательские организации?" "Писательские организации не занимаются этим с 1927 года". - "Но ведь он ваш друг?" Пастернак замялся, и Сталин после недолгой паузы продолжил вопрос: "Но ведь он же мастер, мастер?" Пастернак ответил: "Это не имеет значения"... Б. Л. думал, что Сталин его проверяет, знает ли он про стихи, и этим он объяснил свои шаткие ответы... "Почему мы всё говорим о Мандельштаме и Мандельштаме, я так давно хотел с вами поговорить". - "О чём?" - "О жизни и смерти." Сталин повесил трубку". /Свидетельствует Анна Ахматова/ Пастернак назвал Сталина "гигантом дохристианской эры", имея в виду его ветхозаветное мышление.
    СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
    Революция для Иосифа - принудительное спасение. Он скорее всего интуитивно сознавал, что насильственное религиозное спасение противоречит СВОБОДЕ во Христе, Который не может спасать насильно, ибо Его надо избрать СЕРДЦЕМ, родиться свыше, ПОЛЮБИТЬ итогом всей земной жизни. Поэтому Иосиф использовал идеологию коммунизма, наиболее близкую христианству идею государственного устройства. Виновен ли он в своём выборе - решит Суд. Во всяком случае я утверждаю, что было бы куда хуже, если бы Иосиф употребил для насильственного коллективного спасения православие. Или бы постепенно "обуржуазился" или соблазнился "мировой революцией"... Недозволенное священнику позволялось кесарю. Без воли Неба нет начальников и "кому много дано, с того больше спросится". Кесарь обязан ограждать вверенный ему народ "от Лукавого", от соблазнов враждебного Богу царства Мамоны. Большинство народа, если взглянуть правде в глаза, дети неразумные, а большинство верующих плохо себе представляют, во что верят. Каждым отдельным "человеко-ребёнком" никто не занимается, за церковной оградой он оказывается порой полностью во власти армии тьмы. "Имя им легион". Спасение народа - прямой долг кесаря, которого Творец будет судить "по плодам" - по жатве Господней. Если человеко-ребёнок верит сердцем, воцерковлён - прекрасно, остальных же надо провести, подобно Моисею, по пустыне, оградить от хищников, расчистить, как закопчённую икону, до "образа Божия"! Предоставить каждому богоугодную работу, "хлеб насущный", по возможности "избавить от Лукавого". Христос - Путь, Истина и Жизнь, и там, где человек стоит "на Пути", приносит добрые плоды - Спаситель обязательно приходит. "Без Меня не можете творить ничесоже", то есть лишь на Божьем дереве добрый плод. "По плодам их узнаете их"... Задача кесаря - привести свой народ не к пропасти, а к Дому Отца, а там уж пусть решает Отец... Или Сын, про Которого сказано: Я - Дверь. Hо тут уже вопрос о методах. Имеет ли право кесарь защитить свой народ "железным занавесом", стрельбой, репрессиями? Когда часто гибнут и невинные под горячую руку... Помимо "воцерковлённых" в ведении Иосифа, в его винограднике были и "привитые" и просто "дикие" сорта. Если считать не по количеству посещающих храмы /истинно верующих определить невозможно, да и не в вере дело, ибо если веришь, но не слушаешься Учения - сугубый грех/ - если отталкиваться от количества тёмных, задавленных унизительным бытом и нуждой народных масс царской России, а также "эксплуататорских классов" /выражаясь языком Иосифа/, вампиров /выражаясь нашим языком/, или пирующих среди нищих Лазарей /на языке Евангелия/, - в ком за годы правления Иосифа был расчищен Образ Божий и осуществлён Замысел? Таких найдётся немало, овец, сбережённых от расхитителей. Может быть, даже в сравнении с царской Россией, не говоря уже о России Эсэнговской, хотя Союз и считался официально атеистическим государством. Причём здесь мы имеем дело не с религиозностью внешней, фарисейской, а с исповеданием Пути, с глубоким внутренним, хоть и чаще всего неосознанным служением Истине, отличающим советского человека в двадцатые, тридцатые, сороковые, пятидесятые... Да и потом, пока номенклатурные оборотни не распахнули ворота крепости Иосифа и не ринулась во внутренность храма всякая нечисть.
    * * *
    И всё же Иоанна так и осталась для них чужой. Длинноволосые интеллигентные молчуны с отстранённо-настороженной улыбкой, их подруги и девушки тоненькие и какие-то пришибленные, в длинных юбках и косынках, с неизменным молитвенником в сумочке, иногда с чётками, мелькающими в тонких пальцах, перешёптывающиеся и переглядывающиеся о чём-то лишь им ведомом они производили странное впечатление. Иоанну одновременно раздражала и восхищала их замкнутость на себя, порой беспощадное к себе внимание с неизбежным самобичеванием не только за поступки, но и за неподобающие мысли, их стоическое умение выстаивать длиннющие службы, подолгу молиться дома, выдерживать посты, не раздражаться в отношениях с детьми, которым Иоанна давно бы надавала подзатыльников. Их бесстрастно-учтивое обращение друг с другом, беспрекословное подчинение отцу Киприану, который требовал иногда послушания в самых радикальных вопросах - вроде как бросить престижную работу, имеющую весьма отдалённое отношение к атеизму, продолжать жить с Драчуном и пьяницей мужем, не говоря уже о запрете применять противозачаточные средства, пусть даже детей этих уже мал мала меньше. Плакали, но подчинялись безропотно. Иоанне во всём этом виделось воистину казарменное насилие над личностью, настоящий террор, а Варя в ответ толковала ей, что наша воля испорчена, греховна, равно как и желания наши, что наилучший выход для человека отречься от своей воли и позволить Господу вершить через духовного отца твою судьбу. Ибо "сила Божия в немощи совершается" и "научи меня творити Волю Твою"... Варя сказала, что нам часто не дано напрямую знать эту Волю и что нам полезнее, мы иной раз даже ропщем, что не выполняются наши просьбы и желания. Допустим, вы опаздываете на самолёт к больному ребёнку, молитесь, чтобы успеть, но опаздываете и недовольны, а самолёт разбивается... Разве мы можем предвидеть будущее? А священникам часто открыто, они ближе к Небу. С этим Иоанна была согласна. "Бойтесь ваших желаний, они иногда осуществляются," - сказал кто-то мудрый. И ещё Варя расскажет историю про одного дворянина, который решил бросить греховную жизнь и уйти в монастырь. В монастыре он попросил у настоятеля одинокую келью, кувшин воды и краюху хлеба в день. И чтоб его заперли. Настоятель ответил, что рано тебе, брат, в затвор, этот подвиг для тебя не по силам, твори лучше послушание со всеми братьями, корзины плети. Не хочу, говорит, со всеми, хочу в затвор. Ну ладно, дали ему отдалённую келью, хлеба, воды и заперли, - рассказывала Варя, - Стал он молиться. День проходит, два, навалились на него помыслы, вспомнил о прежней своей беззаботной жизни, пирах, женщинах, носятся перед глазами лакомые блюда, напитки, красотки, - подвижник не сдаётся, молится прилежно, все видения греховные отметает. Так проходит неделя, другая... Всё победил, исчезли помыслы, бесы, наступила тишина. Желания греховные пропали, а внутри пустота кромешная! Выходит, кроме мерзости этой, суеты, низких помыслов и бесов, ничего нет в его душе. Пуста душа, значит, вроде бы, и его самого нет, одна пустота. "Скорлупка", как говаривала мадам Блаватская. - Тут он как заорёт, - рассказывала Варя, - Отоприте! - орёт, выскочил из кельи, трясётся, как безумный, плачет, пустоты своей ужаснулся. Так наказал его Господь за гордость. Еле привели в чувство, посадили со всеми корзины плести. Стал он смиренно со слезами молить Господа наполнить эту отравную пустоту светом. И тогда постепенно начал в нём восстанавливаться образ Божий, который мы своей злой волей искажаем и уродуем. Так не разумнее ли этой своей волей отречься от неё, воли? Добровольно предать себя в руки Творца? И не мешать спасать... Иоанна возразила, что священник - не Бог, он может и согрешить, и ошибиться. Ну а Варя скажет, что даже если и ошибётся, то и спрос будет с него, потому что твой духовник отвечает за тебя перед Небом. - А как же свобода? - спросит Иоанна, - Или она действительно "осознанная необходимость"? - Осознанная необходимость творить Волю Божию. То, что в миру называют "свободой" - всего лишь возможность творить собственную греховную волю. Похоть плоти, похоть очей и гордость житейская. Плен у собственных страстей и похотей. Никакая это не свобода, а самое настоящее рабство. Бремя страстей человеческих. Господь сказал: "Познайте Истину, и Истина сделает вас свободными". Очисти полностью сосуд своей души от собственных страстей, позволь Господу наполнить его Светом и познаешь подлинную свободу. Потому что лишь Бог свободен... Иоанна не уставала удивляться, что вот, есть в центре атеистического Союза такой уникальный заповедник. Нет, не монастырь, а миряне, советские люди, в основном, молодые. Учёные, студенты, художники, врачи, школьники, которые самоотверженно борются со страстями (даже нарядное платье, пирожное, косметика, всякое праздное зрелище считалось здесь грехом), читают длинные молитвы, отстаивают долгие службы в храме, соблюдают все посты, включая среду и пятницу (в среду Христос предан Иудой, в пятницу распят), неустанно хлопочут на клумбах и грядках, молча творя Иисусову молитву, чтобы отсекать всякие праздные и дурные помыслы, твердо верят, что после этого призрачного, злого, неправедного бытия, где "сатана правит бал", наступит иное, прекрасное и вечное Царство Света. "И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло". "Побеждающий наследует всё, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном". - "Побеждающий",.. - повторила Варя, - Мы здесь в наказание. Помнишь - "В поте лица"... И рожать в муках. А потом болезни, потери близких, несчастья кругом, старость, смерть... Какой уж тут пир! Если и пир, то во время чумы. Мы здесь на войне за погибающие души. Думать иначе - просто хула на Бога! - горячилась Варя, - Думать, что Господь призвал нас лишь для земной жизни с её страданиями - кощунство, даже если мы сами в них виноваты. Ведь Он знал изначально, что человек падёт, будет изгнан из рая на страдания и смерть. Думать, что Господь сотворил человека лишь чтобы подвергнуть наказанию - значит подозревать Творца в жестокости. Эта самая фраза Достоевского о слезинке ребёнка... Да, никакой кратковременный земной рай не может оправдать страданий предыдущих поколений. Только вечная жизнь в Царстве. Это всё объясняет и оправдывает. Иисус указал нам путь. Он стал человеком, прошёл через все страдания и воскрес. Он сказал: "Я есть Путь, Истина и Жизнь". Почему? Чтобы мы шли Его путем. Он создал нас для счастливой вечной жизни. Он даёт нам шанс - Себя, Свою Плоть и Кровь. Земная жизнь - наш шанс. Единственный. "Претерпевший до конца спасётся"... - Ты подумай, ведь если бы прилетели, ну, к примеру, инопланетяне и сказали бы: "Вот вам, земляне, инструкция, правила жизни, закон великой Любви и Единения, и если вы его исполните, смерть для вас станет лишь переходом в наш мир, прекрасный и вечный. Наверное, почти все бы с радостью согласились. Почему же мы не слушаемся Творца Вселенной, Который искупил нас Своей Кровью? Разве это не безумие? Мы боимся потерять ничтожные сомнительные удовольствия, мы хотим пировать здесь. Земное счастье... Разве оно вообще возможно, даже в нравственном аспекте, когда вокруг столько страданий? Истинно мудрые искали счастья там, где повелел Творец. Гениальный Паскаль подсчитал и доказал, что если даже есть один миллионный шанс Бытия Божия, безумие не поставить все на эту, говоря условно, карту, ибо в случае существования Бога проигрыш, вечное отторжение Света - бесконечно велик, абсолютно непропорционален тем сомнительным удовольствиям, которые дают нарушения заповедей. А в случае "ставки на Бога" бесконечно велик выигрыш, а проигрыш - всё тот же сомнительный пир во время чумы, да отравленный к тому же периодическим несварением желудка," - убеждала Варя.
    Его души незримый мир Престолов выше и порфир... О, верь, ничем тот не подкупен, Кому сей чудный мир доступен.
    Кому Господь дозволил взгляд В то сокровенное горнило, Где первообразы кипят, Трепещут творческие силы!
    Вот оно. Царство Божие внутри нас, о Котором говорил Господь, - Это не за гробом, это начинается здесь, сейчас!
    Зачем не в то рождён я время, Когда меж нами, во плоти, Неся мучительное бремя, Он шёл на жизненном пути!..
    Твоим страданием страдать И крест на плечи Твой принять И на главу венец терновый!
    Однако попытки Иоанны жить "как они" закончились полным фиаско. Относительно легко дался лишь пост. Молитва не получалась, одолевали посторонние мысли. Во время визитов в Москву она умудрялась каждый раз повздорить то с редактором, то со свекровью, то в очереди. Хорошо хоть Филипп уехал в Крым с приятелями! Долго боролась с собой Иоанна, но так и не смогла себя заставить дать взаймы одному вечно бедствующему знакомому на покупку кооператива, однако тут же вцепилась в американскую шубу из опоссума, которую примеряли в гримёрной кинодамы, млея и поёживаясь от цены. Презирая себя, Иоанна помчалась за деньгами, как тогда с люстрой, прекрасно сознавая, что шуба ей абсолютно ни к чему, она всё время в куртке и за рулём и вообще вряд ли когда-нибудь её оденет: оставлять в театре, ресторане, даже в гостях на вешалке по нынешним временам опасно упрут, да и не ходит она никуда в последнее время. Не по очередям же в ней, в самом деле, толкаться! И всё же вцепилась. Как когда-то в люстру, как когда-то в Дениса. Оплатила, отвезла домой, с наслаждением поглаживая торчащий из специального, защищенного от моли пакета шелковистый мех, когда машина останавливалась у светофора. Как же - моё! А дома запихнула пакет в шкаф, полный таких же ненужных тряпок, чтобы навсегда о нём забыть. Не врать тоже оказалось совершенно невозможно. Она обнаружила, что вся её жизнь состоит из вранья. Она просто говорила не то, что есть, а то, что надо говорить; знакомилась и поддерживала отношения с кем "надо" и эти "надо" были сплошным враньём, настолько привычным, что и не замечалось. А эти... Однажды в Лужине случился пожар, и кто-то сообщил, что вот, погорельцы с детьми сидят на вещах и никто из соседей не желает их приютить. Иоанна успела лишь возмутиться такому бессердечию, как одна из "молчашек" (так их называла про себя Иоанна - ещё не монашки, но молчашки, отвергающие всякие праздные разговоры), так вот, одна из "молчашек", жена известного композитора, уже через полчаса храбро повезла всё семейство с детишками, узлами, прокопчённое и зарёванное, в Москву (муж на даче, квартира все равно пустует). "Мужа" Иоанна знала и содрогнулась, представив, что ждёт бедную молчашку. И подумала со стыдом, что сама она никуда не годится по сравнению с этой композиторшей, которую прежде считала просто экзальтированной дамочкой. А дамочка, оказавшаяся впоследствии скрипачкой, почти месяц держала оборону, пока не удалось выхлопотать погорельцам жильё. Кормила и помогала деньгами, давая частные уроки. "Православие - вера очень строгая, - сказал отец Киприан, - Хватит ли у вас решимости начать новую жизнь?" Иоанна почти отчаялась; она, как тот монах из вариной истории, обнаруживала в себе всё новые непреодолимые мерзости. Почему Ганя парил в этом измерении легко, радостно и свободно, просто сбросив прежнюю жизнь, как ветхую одежду, отдав всё, что имел, вплоть до таланта, который отныне посвятил лишь Богу? Не такой "молчашкой", примерной женой, матерью, смиренной прихожанкой с опущенными долу очами, иссушённой борьбой с обыденностью и страстями, продирающейся к Небу по унылой житейской трясине (так ей, по крайней мере, казалось) хотелось ей быть, а как Ганя - гореть самозабвенно в том священном Огне... Пост, молитва, уединение для него были не повинностью, а Божественным топливом, которое сжигало всё лишнее, тяжёлое, земное, облегчало и освобождало душу и тело в неудержимом стремлении к Небу. "Отдай плоть, прими дух". "Ещё подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое нашедший человек утаил, и от радости о нём идёт и продаёт всё, что имеет, и покупает поле то". / Мф. 13, 44/ - Ганя - сын, а мы - рабы, - говорила Варя, - Раб подчиняется воле господина, сын - исполняет её легко и радостно, как свою собственную. Это даётся лишь благодатью Святого Духа. Помнишь, в каком смятении пребывали ученики Христа после распятия? Вспомни Фому Неверующего! А потом внезапно сделался шум с неба, и сошли на них как бы огненные языки, и с тех пор они исполнились Духа, стали смело проповедовать Евангелие и почти все приняли мученическую смерть за Христа. А ведь они и раньше верили, видели чудеса, которые творил Иисус! Они изменились. Это чудо - рождение свыше, о котором говорил Господь в беседе с Никодимом. "Если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия. Рождённое от плоти есть плоть, а рождённое от Духа есть Дух. Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, так бывает с рождённым от духа". Это - высшее состояние, дарованное Господом своим избранным. Царство Божие уже при жизни. "Пророку" Пушкина открылись высшие тайны. И Иоанну Дамаскину:
    И моря пенистые воды. Земля, и солнце, и луна. И всех созвездий хороводы. И синей тверди глубина
    То всё одно лишь отраженье, Лишь тень таинственных красот, Которых вечное виденье В душе избранника живёт!
    - Избранника... А мы - рабы. Иоанна изумилась - разве не все равны перед Богом? - Тут дело в дарованной свободе, в нас самих. Когда в притче Господь позвал на Свой пир, званые отказались - кто женился, у кого - хозяйство или прочие хлопоты. То есть опять - променяли первородство, бессмертие в Боге на чечевичную похлёбку. И тогда Господь сказал с горечью: "Много званых, но мало избранных". То есть избравших узкий путь. Господь избирает тех, кто сердцем избирает Его. Кто упорно ищет Бога. Кто, услышав зов, бросает всё и бежит к Нему. А мы оглядываемся на тленное, земное. Нам жалко его терять, и мы каменеем, как жена Лота. Мы рассудочны и холодны. Вернее, думаем, что рассудочны, а на самом деле безумны... Теплохладны. А Господь говорит: "Дай Мне, сыне, сердце твоё". Если ты не ищешь Бога, не хочешь верить, ты Его никогда не найдёшь. Господь не навязывает нам Свою любовь. Он сотворил нас свободными... "Да, Варя права, я холодна, - думала Иоанна, - Я здесь из-за Гани. Но ведь я верю в Тебя, Господи, верила всегда. И знала, что моя душа бессмертна. Почему же Я так равнодушна к своей судьбе в вечности? Или она, душа, действительно атрофировалась, онемела в бесчувствии, как говорит Варя. Не чувствует боли, не чувствует опасности... Я знаю, что есть Бог, Который дал мне всё - жизнь, здоровье, талант... Но я не отдала Ему сердце. Знаю, что близкие и неблизкие нуждаются в моей помощи, но я равнодушна. Я отношусь к людям, как к вещам, которыми хочется или не хочется обладать. Вещи служат, приносят пользу, удовольствие, развлекают, надоедают, наконец, причиняют неудобства. Не мать, не жена, не дочь - я сама по себе... Волшебный костёр по имени "Ганя"... Пламя, в котором он самозабвенно, без остатка сгорал, лишь иногда опаляло её нестерпимо жаркой нездешней искрой, если она подходила чересчур близко. Этот призывающий и одновременно не подпускающий к себе огонь был для Гани средой обитания, жить означало гореть. У огня были свои законы: сгореть, чтобы возродиться, умереть и воскреснуть. Приближение к Богу, прорыв в иное измерение. "Свет Фаворский" никак не давался, получался слишком тяжёл и груб, он был земным. Гане мешало всё - собственная плоть с её потребностями, самый незначительный шум, даже мысли. Вся жизнь земная, казалось, стояла на пути к постижению этого Света, Который сжигал его и никак не хотел передаваться на холсте. Ганя понимал, что это от гордости - погоня за непостижимым, но ничего не мог с собой поделать и был на грани нервного истощения, почти перестав есть и спать. Часами молился беззвучно, закатное солнце, проникнув сквозь пыльное стекло мастерской, выхватывало его слившуюся со стеной фигуру с сомкнутыми губами и веками. Лишь изредка оживала рука в крестообразном полёте, складывалось в поясном поклоне тело и снова врастало в стену недвижно-безмолвной мумией. Выходил он к терпеливо дожидавшейся каждый вечер Иоанне, едва держась на ногах - пепельно-серый, прокуренный, хоть и пообещал отцу Борису постепенно бросить курить к началу занятий. Машинально проглатывал оставленный на террасе ужин, всё ещё пребывая там, на Фаворе, - заросший, даже не худой, а какой-то иссушённый, только глаза горели жадным голодным огнём в тщетной погоне за непостижимым. Она понимала, что он столь же счастлив, сколь несчастлив, никто не мог ему помочь, и уже не оставалось сил в гордой губительной попытке свести Небо на землю. Они брели плечом к плечу среди пылающих закатных стволов, с каждым днём всё раньше гаснущих согласно астрономическому календарю. И вся накопленная ею за день энергия помолодевшего, расцветшего от счастливо-привольной лужинской жизни тела переливалась в Ганю - здоровая деревенская еда, парное молоко с малиной, солнце, под которым она часами жарилась на берегу озера с очередной умной книгой, или гоняя с егоркиными малышами мяч, а потом до одури плавая на зависть ребятишкам. "Тётя Яна, пора вылезать, простудитесь!" - орали они хором, и она вылезала, как русалка, пропахшая тиной, вытаскивала из волос длинные зелёные водоросли, переодевалась в кустах, натягивая сарафан прямо на ещё влажное тело, прыгала, как в детстве, пока из ушей не вытечет вода. А потом крепко спала с открытым окном. Лето кончалось, кончались и комары, можно было пить всласть ночной лужинский воздух, настоенный на цветах и травах. - Иоанна...
    Ганя сжимал её руку, они гуляли, чаще всего молча в блаженном единении, вмещая в себя весь мир, который вмещал их. И краснозакатные деревья склонялись над головами, и сонно пели им птицы, и рыжий дух Альмы ласкался о ноги. И постепенно капля за каплей её накопленная за день энергия, жизненная сила переливалась в него, она видела, как распрямляется, наливается жизнью его изнурённое тело, розовеют щёки, губы. - Пройдёмся ещё, - просил он, но она мотала головой, выпитая, сожжённая до дна, дотла и безмерно счастливая, что ей удалось пусть косвенно, но взойти на его костёр и сгореть, чтобы рухнуть головешкой на девичью койку в своей мансарде и наутро снова набираться сил для безумной ганиной гонки за Фаворским светом. Он воспринимал, как должное, что с нею будто воскресает, он привык, как и она, к чуду их единения, когда они были обречены, наверное, на общее кровообращение, как сиамские близнецы, становясь по очереди то вампиром то донором. Да, она была холодна к Богу и ближним. Ганя не в счёт. Ганя был из иного мира, чудом, а к прочим обитателям Лужина Иоанна приглядывалась с любопытством, с симпатией, иногда с восхищением, оставаясь "кошкой, гуляющей сама по себе". И к ней относились с опаской как к "невоцерковлённой". Она была чужой, "не с нами", как бы агентом из неприятельского лагеря, от которого всего можно ждать. И Варя, и остальные ждали от неё решительного шага, а отец Киприан запретил им настаивать и агитировать, пока Иоанна не решит изменить жизнь. Теперь, когда она отвозила его в Москву, он держался всё сдержаннее и официальное, убеждаясь, что Иоанна, судя по всему, случайная в Лужине птичка и улетит с окончанием сезона. Гордая, умничающая, тепло-хладная интеллигенция. Душевная, а не духовная. Званая, но не избранная. Ну а Ганя... Ганя никогда не агитировал, видимо, просто уверенный, что всё должное исполнится в свой срок. И старик-хозяин дядя Женя, которого она исправно снабжала зарубежными детективами и который зазывал её иногда на ужин со стаканом домашнего красненького, радовался, что вот, хоть нормальный человек в доме, есть с кем поговорить "за жизнь", а то одни святые кругом - лишнего не скажи, по спине не хлопни - того гляди крылья ангельские сломаешь. А вот его отец, священник, дедушка Глеба, считал себя самым грешным. И весёлым был, и вино любил в меру, а чего только не перенёс - на Колыме восемь лет оттрубил, потом в ссылке, потом сколько народу при оккупации спас в церковном подвале, дали ему орден, как герою. Донеси кто - расстреляли бы немцы со всей семьёй. И никогда не ходил с постной физиономией, а учил за всё благодарить Бога и радоваться. Потому что Христос воскрес и победил смерть, а прочее всё ерунда. Варя действительно считала дядю Женю еретиком, хоть и исправно за ним ухаживала и любила по-своему, всё прощая; а Глеб говорил, что это вроде бы удобно - жить вне церкви и её канонов, культивировать собственные мелкие слабости, но где мелкий бес - там они берут количеством, и легко можно пасть, нельзя переплывать море без корабля. И видно было, что оба осуждают её дружбу со стариком, считают, что тот на нее плохо влияет. Но вряд ли что-либо в Лужине, включая и духовно-философское чтение, произвело на Иоанну большее впечатление, чем письмо, которое дядя Женя хранил между страниц Евангелия, регулярно перечитывая. Письмо было написано сыну незадолго до кончины - своеобразное завещание, итог земного пути, где умирающий священник признавался, что опальные годы на Соловках были самыми счастливыми в его жизни - никогда Господь и Его спасающая Рука не были так близко. Никогда он не чувствовал себя таким нужным людям, как здесь, на грани бытия, никогда не приводил столько людей к вере, исполняя Волю Божию... Впоследствии самый изнурительней пост и самый упорный молитвенный подвиг не могли повторить это блаженное ощущение "тяжести Креста Господня на недостойных, слабых моих плечах - писал умирающий, - Сопричастности Его Страданию и Воскресению". Впоследствии она часто будет вспоминать это письмо, слушая мирские рассуждения о гонениях на церковь, покушениях на религиозные свободы и права верующих, совершенно игнорирующие духовно-мистическую сторону этой проблемы, и думала, что ни святые, ни мученики не могли бы состояться по законам этой цивилизации. Зато сам Христос был осуждён на распятие демократическим путём... Разве не годы гонений на христиан дали миру наибольшее число святых, скрепили веру немощных их кровью и спасли тысячи душ? "Иго Моё благо, а бремя Моё легко"... Твоим страданием страдать, И крест на плечи Твой принять, И на главу венец терновый!
    ПРЕДДВЕРИЕ
    "В течение ноября-декабря 1952 года Комиссией был подготовлен проект постановления ЦК КПСС "О главном разведывательном управлении МГБ СССР". В ходе подготовки этого проекта на одном из заседаний Комиссии И. В. Сталин высказал следующие замечания о разведке: "В разведке никогда не строить работу таким образом, чтобы направлять атаку в лоб. Разведка должна действовать обходом. Иначе будут провалы, и тяжёлые провалы. Идти в лоб - это близорукая тактика. Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств - это будет ненадёжный агент. Полностью изжить трафарет из разведки. Всё время менять тактику, методы. Всё время приспосабливаться к мирной обстановке. Использовать мировую обстановку. Вести атаку маневренную, разумную. Использовать то, что Бог нам предоставляет. Самое главное, чтобы в разведке научились признавать свои ошибки. Человек сначала признаёт свои провалы и ошибки, а потом уже поправляется. Брать там, где слабо, где плохо охраняется. Исправлять разведку надо прежде всего с изжития лобовой атаки. Главный наш враг - Америка. Но основной наш удар надо делать не собственно на Америку. Нелегальные резидентуры надо создать прежде всего в приграничных государствах. Первая база, где нужно иметь своих людей - Западная Германия. Нельзя быть наивным в политике, но особенно нельзя быть наивным в разведке. Агенту нельзя давать такие поручения, к которым он не подготовлен, которые его дезорганизуют морально. В разведке надо иметь агентов с большим культурным кругозором профессоров /привёл пример, когда во времена подполья послали человека во Францию, чтобы разобраться с положением дел в меньшевистских организациях, и он один сделал больше, чем десяток других/. Разведка - святое, идеальное для нас дело. Надо приобретать авторитет. В разведке должно быть несколько сот человек друзей /это больше, чем агенты/, готовых выполнить любое задание. Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец. Агентов иметь не замухрышек, а друзей - высший класс разведки. Филерская служба, по-моему, должна быть разбита по различным управлениям". /Свидетельствует М. Лобанов/
    Свидетельствует Г. Димитров: "Когда немцы были под Москвой, настала общая неуверенность и разброд. Часть центральных партийных и правительственных учреждений, а также дипкорпус перебрались в Куйбышев. Но Сталин остался в Москве. Я был у него тогда в Кремле, а из Кремля выносили архивы. Я предложил Сталину, чтобы Коминтерн выпустил обращение к немецким солдатам. Он согласился, хотя и считал, что пользы от этого не будет. Вскоре мне пришлось уехать из Москвы. Сталин же остался и решил её оборонять. В эти трагические дни он в годовщину Октябрьской революции принимал парад на Красной площади: дивизии мимо него уходили на фронт. Трудно выразить то огромное моральное воздействие на советских людей, когда они узнали, что Сталин в Москве, и услышали из неё его слова, - это возвратило веру, вселило уверенность в самих себя и стоило больше хорошей армии".
    "...Сталин сразу перешёл к отношениям с королевским югославским правительством в эмиграции, спросив Молотова: - А не сумели бы мы как-нибудь надуть англичан, чтобы они признали Тито единственного, кто фактически борется против немцев? Молотов усмехнулся - в усмешке была ирония и самодовольство: - Нет, это невозможно, они полностью разбираются в отношениях, создавшихся в Югославии. Меня привёл в восторг этот непосредственный обнажённый подход, которого я не встречал в советских учреждениях, и тем более в советской пропаганде. Я почувствовал себя на своём месте, больше того - радом с человеком, который относится к реальности так же, как и я, не маскируя её. Не нужно, конечно, пояснять, что Сталин был таким только среди своих людей, то есть среди преданных ему и поддерживающих его линию коммунистов. ...Когда я упомянул заём в двести тысяч долларов, он сказал, что это мелочь и что это мало поможет, но что эту сумму нам сразу вручат. А на моё замечание, что мы вернём заём и заплатим за поставку вооружения и другого материала после освобождения, он искренне рассердился. - Вы меня оскорбляете, вы будете проливать кровь, а я - брать деньги за оружие! Я не торговец, мы не торговцы, вы боретесь за то же дело, что и мы, и мы обязаны поделиться с вами тем, что у нас есть. ...Затем Сталин пригласил нас к ужину, но в холле мы задержались перёд картой мира, на которой Советский Союз был обозначен красным цветом и потому выделялся и казался больше, чем обычно. Сталин провёл рукой по Советскому Союзу и воскликнул, продолжая свои высказывания по поводу британцев и американцев: - Никогда они не смирятся с тем, чтобы такое пространство было красным никогда, никогда!" /М. Джилас/
    "...Сталин изложил свою точку зрения и на существенную особенность идущей войны. - В этой войне не так, как в прошлой. Кто занимает территорию, насаждает там, куда приходит его армия, свою социальную систему. Иначе и быть не может. Он без подробных обоснований изложил суть своей панславистской политики: - Если славяне будут объединены и солидарны - никто в будущем пальцем не шевельнёт. Пальцем не шевельнёт!.. - повторял он, резко рассекая воздух указательным пальцем. Кто-то высказал мысль, что немцы не оправятся в течение следующих пятидесяти лет. Но Сталин придерживался другого мнения: - Нет, оправятся они, и очень скоро. Это высокоразвитая промышленная страна с очень квалифицированным и многочисленным рабочим классом и технической интеллигенцией - лет через двенадцать-пятнадцать они снова будут на ногах. И поэтому нужно единство славян. И вообще, если славяне будут едины - никто пальцем не шевельнёт. В какой-то момент он встал, подтянул брюки, как бы готовясь к борьбе; или кулачному бою, и почти в упоении воскликнул: - Война скоро кончится, через пятнадцать-двадцать лет мы оправимся, а затем - снова! Что-то жуткое было в его словах: ужасная война ещё шла. Но импонировала его уверенность в выборе направления, по которому надо идти, сознание неизбежного будущего, которое предстоит миру, где он живёт, и движению, которое он возглавляет. ...Пора уже поговорить и об отношении Сталина к революциям, а следовательно, и к революции югославской. В связи с тем, что Москва - часто в самые решительные моменты отказывалась от поддержки китайской, испанской, во многом и югославской революций, не без основания преобладало мнение, что Сталин был вообще против революций. Между тем это не совсем верно. Он был против революции лишь в той мере, в какой она выходила за пределы интересов советского государства. Он инстинктивно ощущал, что создание революционных центров вне Москвы может поставить под угрозу её монопольное положение в мировом коммунизме, что и произошло на самом деле. Поэтому он революции поддерживал только до определённого момента, до тех пор, пока он их мог контролировать, всегда готовый бросить их на произвол судьбы, если они ускользали из его рук..." /М. Джилас/
    КРАТКАЯ БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:
    1948г. Участие в совместном заседании Совета Союза и Совета Национальностей 4-й сессии Верховного Совета. Подписание договора о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи между Советским Союзом и Румынской Народной республикой. Подписание договора о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи между Советским Союзом и Венгерской Народной республикой. Торжественное заседание, посвящённое 30-летию Советской Армии. Подписание договора о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи с Болгарской Народной республикой. Подписание договора о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи между Советским Союзом и Финляндской республикой. Речь о значении советско-финляндского договора. Ответ на открытое письмо г-на Уоллеса. Приём представителей США, Франции и Великобритании по вопросу о положении в Берлине. Ответы на вопросы корреспондента "Правды" о международном положении.
    "Я говорю: вот что, я прочитал вашу записку, я вижу, что вы человек, который не хочет помогать Советской власти, а работает против Советской власти. Я с вами больше никаких бесед вести не буду, потому что либо вы откажетесь от того, чтобы к иностранным корреспондентам обращаться, - она и в турецкое посольство тоже обращалась, - либо я с вами не желаю иметь дело. Отшил её. И больше она не появлялась. Она потеряла веру - вот о чём речь! Не верят люди. Куда ни обращайся, никакого толку. Она и к местным органам обращалась. По её записке собиралось совещание представителей министерств в Рязани и из исполкома областного были люди. Видимо, кое-что сделали, но ничего существенного. Она - как один из примеров того, что люди теряют веру." Заговорили о событиях в Чехословакии, их причинах, тяжёлом положении в экономике. - Я думаю, как бы у нас такого не было, - сказал Молотов, - Ибо мы сейчас находимся в глубокой экономической яме. Выход из неё - не повышение цен. Я думаю, надо менять социальные отношения. Начать с партмаксимума для коммунистов. Это будет иметь громадное и моральное, и материальное значение для страны. Дело в том, что хрущёвцы ещё преобладают даже в ЦК. После смерти Сталина мы жили за счёт запасов, сделанных при Сталине. За Сталина! - сказал Молотов и стукнул рюмкой по тарелке. - Ибо никто бы не вынес, не выдержал того, что он вынес на своих плечах - ни нервов, ни сил ни у кого не хватило бы!" /Молотов - Чуев/
    СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
    "Империя зла"... "Тюрьма народов"... "Безбожное общество"... Всё это - обычная сатанинская ложь и подмена, ибо, повторяю, не может царство тьмы приносить плоды добрые, иначе оно рухнет. Церковь не имеет права спасать насильно за волосы и спасает только "своих", тех, кто верит строго так, как велит данная конфессия, или добровольно приходит в храм за помощью. Кесарь же должен не только спасать каждого тонущего подданного независимо от веры, но и не позволять ему в шторм лезть в море, отвести для купания безопасные места, специальную купальню для детей и женщин. И вообще, чем меньше количество утопших за годы правления данного кесаря, тем угоднее такой кесарь Творцу, желающему "всем спастися и в разум Истины прийти". Задача кесаря - установить максимально пригодный для переплывающих житейское море строй. Искушения, падения, травмы и связанное с ними порой очищающее состояние катарсиса - не дело кесаря. Угодное Богу государство позволяет примирить Богово с кесаревым и не отдать то и другое князю тьмы. Всемирную революцию может осуществить и осуществит в конце концов Сам Господь; кесарю же стремиться "отменить тьму" во вселенском масштабе утопия, гордыня, если не сказать "безумие". Ибо насильственное "спасение всех" противоречит Божьему Замыслу о свободе выбора и избранничестве, об отделении "овец от козлищ" в конце времен... Советская Антивампирия просуществовала семьдесят лет, и это уже чудо, связанное с предназначением Иосифа и Божьим промыслом об очищении Руси и веры православной от фарисейства: "Приближаются ко Мне люди сии устами своими и чтут Меня языком; сердце же их далеко отстоит от Меня; Но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим." /Мф. 15-8, 9/ "... Он начал говорить сперва ученикам Своим: берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие". /Лк. 12, 1/ Отказавшись от троцкистской идеи Всемирной революции и став великим государственником Антивампирии, Иосиф продемонстрировал осознанное или неосознанное понимание Замысла и послушание ему. Что невозможно смертному стать превыше Бога и объявить себя спасителем мира, победив на земле дьявола до конца времён. Можно лишь оградить от него вверенных ему Небом подданных путём создания Антивампирии соответственно повелению Творца: "Выйди от неё, народ Мой..." Тьму нельзя ликвидировать, это свершит Господь в конце времён - но ей можно противостоять! Можно и нужно. Указатели "верного курса" Евангельские заповеди, соответствие Замыслу, духовно-нравственная цензура, защита от лжепастырей и "вождей слепых", закон Неба - "все за одного, один за всех"... И так вместе пройти тьму "лежащего во зле мира". Во главе с пастырем, если он служит Творцу. Явно или тайно. Иосиф, кесарь-пастырь огромного многонационального государства, таковым и предстанет перед Судом. Заставил он детей Божьих служить своим амбициям или амбиции эти были направлены на то, чтобы, получив власть, употребить ее и всю жизнь свою до последнего вздоха на спасение своего народа, не только для Иерусалима земного, но и Небесного? Угодное Богу государство должно обеспечить каждому своему сыну возможности для раскрытия в нём Замысла и Образа Творца во имя спасения в Доме Отца: Объединённого Любовью Царства Будущего века. Ибо смысл истории богочеловечества - возвращение измученного страданиями на чужбине блудного сына, прощённого и воскрешённого любовью Творца, в Дом Отчий.
    * * *
    Произошло всё одновременно обыденно и чудесно. В соседнем с Лужиным поселковом магазине "выбросили" гречку, и Иоанну снарядили на машине взять пару мешков. Парень, который помог ей погрузить мешки, от вознаграждения отказался, а сказал, что специально пришёл к магазину поймать попутку, чтоб отвезти домой батюшку, который соборовал его больную бабку, а до храма километра три и дождик капает. Батюшка - отец Тихон из местной церкви, куда лужинские обитатели ходили по воскресеньям причащаться, про которого рассказывали, что он "великий постник", ест только овощи, фрукты да иногда кашу без масла. Седенький, голубоглазый, с детски-старческой беззубой улыбкой. - А, Иоанна, вот кого Господь послал... Ну давай, давай, вези... Было удивительно, что батюшка знал её имя - в храме они никогда не общались. Впрочем, кто-то из лужинцев мог позвать её по имени, имя редкое. - Ты почему не причащаешься, Иоанна? Ваши все причащаются, а ты - никогда? Иль шибко нагрешила?.. А может, некрещёная? Он спросил с таким искренним участием и даже волнением, что она сама заволновалась и поспешила уверить, что нет, ничего такого, просто ещё не решила, сможет ли изменить жизнь. Да, она верит в Бога, да, она сознаёт, что больна и что в таком греховном состоянии её душа погибает, но надо подготовиться, решиться... - А кто сказал, что у тебя есть время? Разве ты знаешь свой час? По спине пробежал холодок. Увидала в зеркале выцветшие голубые жалостливые глаза батюшки. - Ни разу не причащалась... А тебе, матушка, поди за сорок? Это что такое. Царица Небесная? Господь принял мученическую смерть, чтоб мы исцелились. Он тебя любит, ждёт, а ты отвергаешь... - Да не отвергаю я... Батюшка едва не плакал. И Иоанна вместе с ним. - Вот тут перечень грехов перед исповедью. Читай, потом вернёшь. Сверь, что на совести... С самого детства вспомни... Вспоминай и пиши в тетрадочку. Всё пиши, не бойся, мы потом всё сожжём. Для Бога пиши... В воскресенье праздник, ваши в Лавру, сказывали, едут, а ты ко мне приходи. Пораньше, чтоб на исповедь поспеть. Пост соблюдаешь? - Когда как, батюшка. - Соблюдай. Ни есть, ни пить после полуночи. Канон прочти покаянный, молитвы к причащению. И ко мне... Небось, и младенцев убивала во чреве? Иоанна кивнула в смятении. - Так ты убийца, матушка. Убийца и блудница, ибо в браке церковном не состоишь. С такими-то грехами по земле ходить! Ты вон на машине ездишь, всякое может случиться... - Я приду, батюшка. Иоанна наклонила голову. Отец Тихон благословил её и засеменил к церковным воротам. В руке осталось ощущение его крепкого быстрого пожатия - сколько раз потом, подходя под благословение иногда к совсем незнакомым священникам, она ощутит это пожатие - тайный знак. Неканонический, послабление для немощных. Верь, надейся, держись - мы все вместе... И с нами Бог. Наверное, не страх, а именно это ободряющее неканоническое пожатие, от которого вдруг перехватило в горле, решило всё. Не убедительные проповеди отца Киприана, не блестящие построения Соловьёва и Флоренского, не увещевания Вари, а именно этот тайный знак. Пароль сухих старческих пальцев. Разумеется, она никому не расскажет, куда собирается в воскресенье. Так же чудом окажется в ящике стола её мансарды школьная тетрадка в линеечку, почти нетронутая, лишь на первой странице старое расписание поездов, которое Иоанна выдрала. И стала тетрадь как новенькая, с розовой промокашкой, и опять о чём-то таинственно напоминала. О детстве, когда верующая пионерка Яна Синегина поклялась Богу Ксении, Который чудесно спас её от страшной грозы, стать хорошей в своей самой лучшей в мире стране, которая только что победила фашистов и собиралась и дальше строить Светлое будущее коммунизма. Отлично учиться, добросовестно выполнять порученную работу, уважать старших, помогать слабым, не лгать, не красть, не гордиться перед товарищами, выручать попавшего в беду друга. Делиться последним и трудиться не ради выгоды, а ради людей и этого самого светлого будущего. Не копить денег и вещей... И, если понадобится, отдать жизнь за это будущее, за светлые идеалы, за свою страну и за народ. И Бог, и страна требовали от неё, в основном, одного и того же, - не было в её детском сознании никакого противоречия, кроме нелепого, иногда доходящего до неё утверждения, что Бога нет. Но взрослые всё время поминали именно Бога, существовали церкви и вообще в послевоенные годы стали появляться фильмы, вроде "Золушки", где у Золушки была крёстная. И где в финале звучало: "Когда-нибудь спросят: а что вы, собственно можете предъявить? И тогда никакие связи не помогут сделать ножку маленькой, душу большой, а сердце справедливым". И совершенно ясно, что здесь имелось в виду. Яна-маленькая знала, что когда она замечательно проживёт жизнь во имя счастья людей и светлого будущего, которое смутно представлялось ей в виде сияющей снежной вершины, когда она станет старой и умрёт (прежде эта мысль представлялась чудовищной, невероятной и несправедливой), - верующая Яна знала, что когда её, как бабу Ксению, зароют в землю и оставят совсем одну, и никто, ни мама, ни друзья, ни товарищ Сталин ей не сможет помочь тогда прилетит Он, Бог, Всемогущий Волшебник с ясными добрыми глазами, подарит, как Дюймовочке из сказки, крылья, подаст руку, и они улетят в чудесную сказочную страну, где всегда лето, где живут только хорошие и добрые, где всем хорошо. И так будет всегда. Страна эта где-то высоко на небе, может быть, за этими самыми "сияющими вершинами". И коммунизм, и Царство Небесное Яна представляла себе примерно одинаково. Вечный сад, счастливые люди с крыльями, и всем хорошо, потому что все хорошие. Только не могла понять, как в светлом будущем всем может быть хорошо, если они будут по-прежнему болеть и умирать? Нет, так не может, не должно быть! Должен быть обязательно Бог, любящий, могущественный и справедливый. Который заберёт всех из ямы и спасёт, когда уже никто-никто не сможет помочь. Бог - нечто завершающее, окончательное, та самая итоговая справедливость, без которой всё мироздание в её детских глазах разваливалось и не имело смысла. Товарищ Сталин - здесь. Бог - там. И когда говорят взрослые, что Бога нет, имеется в виду "здесь". Всё в её мироощущении тогда гармонично заняло свои места. И теперь, оставив позади большую часть жизни, уже "возвращаясь с ярмарки", она вновь сидела над школьной тетрадкой с розовой промокашкой, чтобы переворошить память, переоценить заново и беспощадно отсечь всё, что будет "чернеть внутри" и не даст взлететь душе, когда наступит её час. И посмотреть подобно монаху из вариной притчи, что же останется после этой перетряски? Когда отсеется всё червивое, растает всё лживое и призрачное, сгорит всё темное и злое... Что останется настоящего? Что такое будет она, Иоанна, когда настанет время взлететь?.. Она поняла, наконец, смысл исповеди и причастия, и ужаснулась себе. Яна-маленькая, верующая пионерка, знала, что нельзя капризничать, хулиганить, лениться, предавать, воровать, лгать, обижать, зазнаваться, жадничать. Что надо любить товарищей, свою Родину, и быть готовой ради них на любой подвиг. Она выросла на советских фильмах, книгах и песнях, которые учили, что "всегда надёжный друг в беде протянет руку", "мне в холодной землянке тепло от моей негасимой любви", "ты меня ждёшь и у детской кроватки не спишь и поэтому знаю, со мной ничего не случится"... Она пела про "священную войну", про "часовых Родины" и "не было большего долга, чем выполнить волю твою". И "Где найдёшь страну на свете, краше Родины моей?" и "Страна встаёт со славою на встречу дня", и "Во имя счастья и свободы летите, голуби, вперёд", и "Дивлюсь я на небо"... И сейчас, перетряхивая детство и юность, она пришла к выводу, что это было христианское воспитание, во всяком случае, внешне оно нисколько не противоречило христианской этике. За исключением разве что стихов Багрицкого "Смерть пионерки", которые ей уже тогда показались глупыми и кощунственными и она не стала их учить. Да её никто и не заставлял. Иоанну потрясло, что она так хорошо это помнит, все свои детские грехи, подростковые, юношеские - абсолютно все! До мельчайших подробностей. В отличие от других событий, уже порядком стёртых в памяти. Всё, что делала плохого верующая пионерка Яна, осуждалось одновременно в обеих инстанциях. Во всяком случае, было два определяющих всё фундамента: молитва "Отче наш", которую она выучила в ту страшную грозу в эвакуации, и клятва на Красной площади: "Обещаю жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином моей социалистической Родины"... Она писала, писала в мансарде лужинской дачи. Всё мельче, боясь, что не хватит тетрадки, а память выискивала всё новые чёрные крупицы прошлого, будто мышиный помёт в горсти зёрен, отбирала, просеивала всю жизнь. Бегал по школьной тетрадке, не успевая за "грехами", подаренный Денисом "Паркер". Как, оказывается, умела безошибочно отделять память зёрна от плевел! Всё, что отлучало от Бога, от Жизни. Всё меньше оставалось зёрен сплошная чёрная груда ядовитого мусора, а она всё вспоминала... Если действительно даровано нам Небом такое чудо - всё это зло, посеянное тобой в мире, сжечь, вычеркнуть, если не из бытия /хотя Богу возможно всё/, то хотя бы из собственной судьбы, - как можно продолжать таскать с собой все эти улики прошлых преступлений? "Не казаться, а быть"... Да, что-то сломалось именно после знакомства с Денисом, истории с Лёнечкой, переезда в Москву, что-то рухнуло. Окружающие стали для неё вроде собственности. Играет, пока не надоест. Или деловые знакомства. Только брать, брать... Тщетно силилась Иоанна отыскать хоть какие-то свои добрые дела - их просто не было! На память приходило лишь нечто смехотворное вроде мелочи нищему или кому-нибудь десятки в долг до получки. Да, она помнила всё. Но верила ли прежней детской верой в Того, Кто в её последний страшный час, как тогда в грозу, протянет всесильную Руку помощи, вырвет из могильной тьмы и спасёт? Обычно под верой понимают "уверенность", а это скорее - духовно-нравственный выбор, упование, страстное желание бытия Божия. Из-за страха собственного небытия. Или выбор разума, вычислившего божественное устройство мира, или выбор души духовно-нравственный. И, наконец, выбор сердца - жажда любви Творца, томление по Нему. Иногда эти моменты совпадают. Вера - это не уверенность в бытии Божьем, иначе мы бы двигали горы! Это - желание, жажда поверить, подвижка навстречу. Будь, Господи! Будь таким, как написано в Евангелии. Владыка Мира, спаянного Светом и Любовью. И во веки веков. Выбор Христа это выбор Его учения. Его концепции мира. Больший служит, а не большему служат, т.е. я пришёл в мир послужить замыслу, а не чтоб мне служили именно в этом смысл земной жизни христианина. "Милости хочу, а не жертвы". Советские подвижники шли Его путём, не ведая того. В то время как "ведающие" ждали награды. "Товарищи" отдавали жизнь "за други своя", за счастье грядущих поколений просто по велению сердца, совершенно бескорыстно. Иоанна прошла стадию детского страха, духовно-нравственного выбора и выбора разумного, рационального. Сейчас она пришла в Церковь, к церковным таинствам. Вопрос не стоял для верующей советской гражданки Иоанны Синегиной, верит ли она в Бога, речь шла о доверии к Церкви, именно доверии. Вот где требовался большой подвиг, подвижка с её стороны - прежде всего понять, разобраться в смысле церковных богослужений, таинств, праздников, постов. Она поняла, что до сих пор Бог и Церковь не были связаны в её сознании несмотря на все усилия лужинцев. Отцу Тихону она почему-то поверила целиком и сразу. "Я зло и тьма, признавалась тетрадке Иоанна, - Но мне почему-то не страшно. Я больна и безумна, я это понимаю умом. Я умираю и не чувствую боли, я никого не люблю, даже себя..." О Гане она ничего не написала. О Гане, принадлежащем Ему. Она наконец осознала, что пришла "во врачебницу", с этой детской тетрадкой с чёрными от грехов страницами, во врачебницу, куда заказано было ходить пионерам, комсомольцам и вообще "культурным" людям, для которых Бог если и был, то чем-то философски-возвышенным, недоступным, а отнюдь не "врагом больных и прокаженных, среди которых душно, непонятно и утомительно". Она убеждалась, что надо всё сделать именно так, как принято - надеть тёмное платье, платок и стоптанные туфли, чтобы выстоять длинную службу, и что именно так все должно быть - почти бессонная ночь над тетрадкой, по-осеннему моросящий дождик, путь к храму по мокрому шоссе - почти бегом, чтоб не опоздать, потому что опоздать было невозможно. Ещё пустой полутемный храм, лишь кое-где зажженные свечи, и женщины, не обратившие на неё никакого внимания, и подмокшая тетрадь - вода накапала с зонта, и неуместно яркий зонтик, который она не знает, куда сунуть, и стук сердца кажется, на весь храм, и смиряющий запах ладана... Да, именно так всё должно быть, как ни протестует разум, зовущий к "сияющим вершинам", к ганиному "Свету Фаворскому"... Она поняла внезапно смысл этих поверженных в прах человеческих фигурок у ног Христа. Страх Света. Какие уж тут "Сияющие вершины!" Ужаснувшаяся собственной тьмы падшая душа, прячущаяся от Света. Именно так должно быть. И смиренное ожидание исповеди в дальнем углу храма, и страх, что отец Тихон про неё забыл, и опять страх, когда он пришёл, и снова исчез в алтаре, потом появился, но на неё не смотрит, будто всё забыл. И про их договорённость, и про тайно-ободряющее пожатие... Он читает долгие молитвы, подзывает мальчика, потом одну бабку, другую. Будто её, Иоанны, и нет совсем. Храм тем временем наполняется людьми, пора начинать службу. У Иоанны подкашиваются ноги. Может, он не узнал её? Этот дурацкий плащ, платок... И непреодолимое желание сбежать. - Подойди, Иоанна. Стукнуло сердце. Взять себя в руки не получается. Да что это с ней? "Не иди, умрёшь! - будто шепчет кто-то, - Извинись, что плохо себя чувствуешь, и беги. Всё плывёт, ты падаешь..." Всё действительно плывёт, но отец Тихон уже взял тетрадку, надел очки. - Что, худо? Сейчас пройдёт, это духовное. Это враг, он сейчас не знает, куда деваться. Держи свечу, Иоанна. Ближе. Он читает её жизнь, шевеля по-детски губами. Они только вдвоём в исповедальном углу, полная народу церковь ждёт, монотонный голос псаломщика читает "часы". Потом начинается служба, отец Тихон в нужных местах отзывается дьякону, продолжая читать. Ей кажется, все смотрят на неё. Господи, тут же целый печатный лист! Он до вечера будет читать... Отец Тихон по одному вырывает листки, бросает в блюдо на столике и поджигает свечкой. Корчась, сгорают листки, чёрные страницы иоанновой жизни. Листки полыхают всё ярче, на всю церковь. Настоящий костёр - или ей это только кажется? Так надо. Что останется от тебя, Иоанна? Господи, неужели всё прочёл? Так быстро? Это невозможно... Но сама знает, что возможно, здесь совсем иной отсчёт времени. Отец Тихон снимает очки. На блюде корчится, догорая, последний листок. Отец Тихон отдаёт ей обложку с промокашкой, которую Иоанна машинально суёт в карман плаща. - Прежде матерей-убийц в храм не пускали, у дверей молились, - качает головой отец Тихон. И Иоанна уже готова но всему - пусть выгонит, опозорит на весь храм, лишь бы скорее всё кончилось... Но происходит нечто совсем неожиданное. - Разве можно так себя ненавидеть? Надо с грехом воевать, а ты - с собой... Бедная ты, бедная... Это ошеломляет её, привыкшую считать себя самовлюблённой эгоисткой. Как он прав! Ведь она уже давно ненавидит себя... С какой злобой она тащила себя, упирающуюся, в яму на съедение тем, кого не получалось любить. И они охотно жрали, насиловали её, как плату, искупление за эту нелюбовь. Но разве они виноваты, имеющие право на подлинник, а не эрзац? Она сама ненавидела этот эрзац - Иоанну одновременно изощрённо-чувственную и ледяную. Рассудочную, самовосстанавливающуюся всякий раз подобно фантому, для нового пожирания. Не они виноваты, не виновата и та ганина "Иоанна", вечно юный прекрасный лик, одновременно грустный и ликующий, обречённый на разлуку с реальным миром, летящим прочь по ту сторону бытия. Рвущийся в него и отвергающий. Лишь она, Иоанна Падшая, достойна казни... Сейчас отец Тихон осудит её, прогонит, назначит долгую епитимью. Он не должен жалеть её. Не должен так смотреть... Опираясь на её руку, отец Тихон медленно, с трудом опускается на негнущиеся колени. Вся церковь ждёт. Псаломщик начинает читать "по новой", пока батюшка с истовой жалостью молится о "заблудшей рабе Божьей Иоанне". Невесть откуда взявшиеся слезы заливают ей лицо. "Бедная ты, бедная!.." Годами убивающая себя и не ведающая, что творящая... Или ведающая? Она опускается рядом. - Нельзя на коврик! Для батюшки коврик! - шипит кто-то в ухо. Она послушно отодвигается, умирая от жалости, ненависти и любви к бедной Иоанне Падшей... - Неужели сразу причаститься разрешил? - изумится вернувшаяся вечером из Лавры Варя, которой Иоанна, не утерпев, всё поведает. - Ему же за тебя перед Богом отвечать, если сорвёшься. Всё равно что преступника на поруки. Слишком мягкий он, отец Тихон... Прости меня. Господи, батюшке, конечно, видней... Но у тебя теперь будет огненное искушение - жди. Так случается, когда без епитимьи к причастию... Взрыв бывает - мир и антимир.
    ПРЕДДВЕРИЕ
    "- Нам хочется удобно жить, а империализм с этим не согласен. - Я понимаю, что он не согласен, - говорю я. - Так ни черта вы не понимаете, - горячится Молотов, - вы только на словах это признаёте. А на деле развёртывается всё более жестокая и опасная борьба. Только нам этого не хочется, потому что мы хотим и жить хорошо, и бороться. Ну, а так ведь не бывает. Те события, которые в Польше происходят, они могут и у нас повториться, по-моему. Если мы будем вести такую благодушную линию, что каждый день только пишем приветствия... Это болтовня, это самореклама. Нам нужна борьба, как это ни трудно, а мы создаём иллюзию... Я смеюсь, получаю к Новому году приветствия: желаю вам спокойной жизни и прочее. Они желают спокойной жизни, а я знаю, что это невозможно! Если я захочу спокойной жизни, значит, я омещанился! Свою задачу как министр иностранных дел я видел в том, чтобы как можно больше расширить пределы нашего Отечества. И кажется, мы со Сталиным неплохо справились с этой задачей".
    "...Вспоминается рассказ А. И. Мгеладзе /Первый секретарь ЦК КП Грузии в последние годы жизни И. В. Сталина/, дополненный Молотовым, о том, как после войны на дачу Сталина привезли карту СССР в новых границах небольшую, как для школьного учебника. Сталин приколол её кнопками на стену: "Посмотрим, что у нас получилось... На Севере у нас всё в порядке, нормально. Финляндия перед нами очень провинилась, и мы отодвинули границу от Ленинграда. Прибалтика - это исконно русские земли! - снова наша, белорусы у нас теперь все вместе живут, украинцы - вместе, молдаване вместе. На Западе нормально. - И сразу перешёл к восточным границам. - Что у нас здесь?.. Курильские острова наши теперь, Сахалин полностью наш, смотрите, как хорошо! И Порт-Артур наш, и Дальний наш, - Сталин провёл трубкой по Китаю, - и КВЖД наша. Китай, Монголия - всё в порядке... Вот здесь мне наша граница не нравится!" - сказал Сталин и показал южнее Кавказа". /Молотов - Чуев/.
    КРАТКАЯ БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:
    1949г. Ответы на вопросы генерального европейского директора американского агентства "Интернейшнл Ньюз Сервис". Постановление "О новом снижении с 1 марта 1949 года государственных розничных цен на товары массового потребления". Переговоры с правительственной делегацией Корейской Народно-демократической республики об экономическом и культурном сотрудничестве. Участие в совместном заседании Совета Союза и Совета Национальностей пятой сессии Верховного Совета СССР. Приветствие Марселю Кашену. Приветствие Вильгельму Пику и Отто Гротеволю. Приветствие Ким Ир Сену. Поздравление московскому автозаводу им. Сталина в связи с 25-летием завода. Поздравление Маршалу Чойболсану и монгольскому народу в связи с 25-летием провозглашения Монгольской Народной республики. "В связи с 70-летием поступило 15040 подарков и более 800 тысяч рапортов, благодарственных писем и адресов. Кроме того, в течение последних двадцати пяти лет на имя товарища Сталина было прислано 4140 подарков и 104048 рапортов, благодарственных писем и адресов. Всего на 15 апреля 1950 года поступило 19180 подарков и около миллиона рапортов, благодарственных писем и адресов. Подарки и пр. шли со всех концов мира. Поступление продолжается". "Сталин не рассматривал эти подарки как личную собственность. В его понятиях они принадлежали государству, с которым он себя отождествлял. 22 декабря 1949 года в Музее изобразительных искусств им. Пушкина, в Музее революции СССР и Политехническом музее была развёрнута выставка подарков любимому вождю". /Е. Громов/
    СЛОВО К ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ
    /Исаковский. 1949 год/
    Спасибо Вам, что в годы испытаний Вы помогли нам устоять в борьбе. Мы так Вам верили, товарищ Сталин, Как может быть не верили себе.
    Вы были нам оплотом и порукой, Что от расплаты не уйти врагам. Позвольте ж мне пожать Вам крепко руку, Земным поклоном поклониться Вам...
    За Вашу верность матери-Отчизне, За Вашу мудрость и за Вашу честь, За чистоту и правду Вашей жизни, Зато, что Вы такой, какой Вы есть.
    Спасибо Вам, что в дни великих бедствий О всех о нас Вы думали в Кремле. За то, что Вы повсюду с нами вместе. За то, что Вы живёте на земле.
    "...Главное достоинство романа Лациса состоит не в изображении отдельных героев, а в том, что главным и подлинным героем романа является латышский народ... Роман Лациса есть эпопея латышского народа, порвавшего со старыми буржуазными порядками и строящего новые социалистические порядки". /И. Сталин/
    "Второй вопрос относился к Достоевскому. Я с ранней молодости считал Достоевского во многом самым большим писателем нашего времени и никак не мог согласиться с тем, что его атакуют марксисты. Сталин на это ответил просто: - Великий писатель - и великий реакционер. Мы его не печатаем, потому что он плохо влияет на молодёжь. Но писатель великий!" /М. Джилас/
    "...Димитров, примирительно и почти послушно: - Верно, мы ошиблись. Но мы учимся и на этих ошибках во внешней политике. Сталин, резко и насмешливо: - Учитесь. Занимаетесь политикой пятьдесят лет и - исправляете ошибки! Тут дело не в ошибке, а в позиции, отличающейся от нашей. Я искоса посмотрел на Димитрова: уши его покраснели, а по лицу, в местах как бы покрытых лишаями, пошли крупные красные пятна. Редкие волосы растрепались, и их пряди мёртво висели на морщинистой шее. Мне его было жаль. Волк с Лейпцигского процесса, дававший отпор Герингу и фашизму в зените их силы, выглядел уныло и понуро. Сталин продолжал: - Таможенный союз, федерация между Румынией и Болгарией - это глупости! Другое дело - федерация между Югославией, Болгарией и Албанией. Тут существуют исторические и другие связи. Эту федерацию следует создавать чем скорее, тем лучше. Да, чем скорее, тем лучше - сразу, если возможно, завтра! Да, завтра, если возможно! Сразу и договоритесь об этом". - Следует свернуть восстание в Греции, - он именно так и сказал: "свернуть". - Верите ли вы, - обратился он к Карделю, - в успех восстания в Греции? Кардель отвечает: - Если не усилится иностранная интервенция и если не будут допущены крупные политические и военные ошибки... Но Сталин продолжает, не обращая внимания на слова Карделя: - Если, если! Нет у них никаких шансов на успех. Что вы думаете, что Великобритания и Соединённые Штаты - Соединённые Штаты, самая мощная держава в мире, - допустят разрыв своих транспортных артерий в Средиземном море? Ерунда. А у нас флота нет. Восстание в Греции надо свернуть как можно скорее". /М. Джилас/
    ..."Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключалось в том, чтобы изменить его". Коммунизм и коммунисты всегда и всюду побеждали - пока возможно было осуществление этого единства их учения с практикой. Сталину же непостижимую демоническую силу придало упорство и умение соединять марксистско-ленинское учение с властью, с государственной мощью. Потому что Сталин - не политический теоретик в полном смысле этого слова: он говорит и пишет только тогда, когда его к этому принуждает политическая борьба - в партии, в обществе, а чаще всего и тут и там одновременно. В этом слиянии мысли и реальности, в этом деловитом и неотвлечённом прагматизме и состоит сила и оригинальность взглядов Сталина... Следует добавить: упуская и недооценивая это качество его взглядов или формально подходя к его текстам, и догматики на Востоке, и многие серьёзные исследователи Сталина на Западе затрудняют себе сегодня разгадку его личности и условий, в которых он пришёл к власти. Необходимо ещё раз повторить, что сталинский марксизм, сталинские взгляды никогда не проявляются - как будто их вовсе не существует, отдельно от нужд послереволюционного советского общества и советского государства. Это марксизм партии, жизненная необходимость которой - превращаться во власть, в "ведущую", господствующую силу. Своё отношение к Марксу и Энгельсу Сталин, разумеется, никогда открыто не высказывал. Это поставило бы под угрозу веру верных, а тем самым и его дело и власть. Он сознавал, что победил прежде всего потому, что наиболее последовательно развивал формы, соединяющие догматы с действием, сознание с реальностью. Сталину было безразлично, исказил ли он при этом ту или иную основу марксизма". /М. Джилас/
    "Законченность, то есть "научность" марксизма, герметическая замкнутость общества и тотальность власти толкали Сталина на непоколебимое истребление идеологических еретиков жесточайшими мерами, - а жизнь вынуждала его самого "предавать", то есть изменять, самые "святые" основы идеологии. Сталин бдительно охранял идеологию, но лишь как средство власти, усиления России и собственного престижа. Естественно поэтому, что бюрократы, считающие, что они и есть русский народ и Россия, по сегодняшний день крутят шарманку о том, что Сталин, несмотря на "ошибки", "много сделал для России"... Кто знает, может, Сталин в своем проницательном и немилосердном уме и считал, что ложь и насилие и есть то диалектическое отрицание, через которое Россия и человеческий род придут наконец к абсолютной истине и абсолютному счастью?" /М. Джилас/
    СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
    Итак, Иосифу досталось засыхающее, почти лишённое корней дерево, где, умирая, каждый лист, каждая ветвь пытались в агонии оттянуть соки на себя. А общественное мнение утверждало, что смешно и даже преступно /поскольку ущемляет права каждого отдельного листа/ работать на Целое. Что этого Целого вообще нет, и смысла ни в чём нет, и Истины нет. Что вообще искать Истину и Смысл - преступление и блажь, что Россия вечно "мутит воду", за что её давно пора стереть с лица земли или, по крайней мере, надеть на неё смирительную рубашку и изолировать от "приличного общества". Как выразился изящно господин Парамонов с радио "Свобода" - "Автор продолжает искать истину, не подозревая, что истина в гонораре". - Так и сказал? - захлопал АГ чёрными ладошками. - Спиши мне эту песню! - Уже списал, дарю для Суда. Истина для таких господ если и есть, то она вроде пушкинской Золотой рыбки, должной служить у старухи - цивилизации "на посылках". Чем это кончилось - всем известно. Итак, Иосифу оставалось лишь одно - заставить засыхающее дерево функционировать в соответствии с Замыслом - все его части согласованно служить Целому. Это была основа его идеологии, он принуждал их это делать. Ну а иные, лучшие "листья" Иосифа, служили Замыслу жертвенно и радостно, хоть и не верили в божественное своё происхождение, зная, что скоро облетят и исчезнут, просто став удобрением для будущих листьев и жизни Дерева. Это делало их подвиг ещё более прекрасным и трогательным - не ведающих, что Дерево растёт к Небу, и давший кому-то жизнь сам становится жизнью. "Все да едины будут" во имя исполнения Замысла, который есть Жизнь - вот девиз царствия Иосифа. Так за что же им, листьям - и рабам, и сынам, и наёмникам - судить его, спасшего их, избавившего от страшной участи бесполезных засохших ветвей, которые, по грозному Божию определению, "отсекают и бросают в огонь"? За что судить человека, который, увидав умирающее дерево, попытался спасти его? Пусть даже не строго по закону, неумело, порой варварскими методами, но всё же СПАСТИ! Он прозрел Божий Замысел исторического процесса - формирование преображённого Нового Адама, богочеловека, способного жить в Царствии, где каждая животворящая клетка, /дающая другим жизнь/ станет необходимой составной частью этой единой вселенской души богочеловечества. Где каждая часть - вечна, неповторима и бесценна... Если осознает и исполнит на земле своё предназначение - животворить, сеять в жизнь. "А в общем, надо просто помнить долг, от первого мгновенья до последнего..." - как пелось в самом популярном советском сериале. Лучше не скажешь. Ты получил от Творца в долг жизнь, силы, здоровье, таланты, разум и должен, реализовав их, исполнить то, для чего призван. Помнить ДОЛГ, возвращать его "от первого мгновения до последнего" - таков путь в Царствие. Путь этот индивидуален, нельзя сказать, что государство Иосифа всех вело к Жизни. Но можно твердо сказать, что оно уводило от "смерти второй". "Выйди от неё, народ Мой"... Иосиф пытался "кроить новые мехи", сам быть "инженером человеческих душ", способных жить в "будущем веке" и отчаянно призывал, а то и принуждал служителей культуры, обладающих даром слова, стать его соратниками. Они это делали плохо, с кукишем в кармане, и Иосиф втайне презирал и ненавидел их, предающих не столько его лично, но Дело.
    * * *
    Варя оказалась, как всегда, права. После нескольких младенчески-светлых, беззаботных и умиротворённых дней придёт предотъездная суета и суматоха, на тридцатое августа уже была заказана машина. Варе надо было готовить детей к школе, срочно что-то выкапывалось, солилось, консервировалось, закатывалось. Выдохшийся в погоне за недосягаемым Фавором Ганя бросил кисти и то спал, то впадал в отчаянье, раздражался, взрываясь по малейшему поводу, и бывал совершенно несносным, терпя только общество Иоанны. Благо свою работу она благополучно сдала. Теперь они практически не разлучались, спасаясь от непривычного разора вокруг, всех этих ящиков, корзин, банок, крышек, одуряющих запахов, беготни и криков. Уходили в лес или на озеро, захватив с собой хлеб, яблоки и книжки, и всё вроде бы было по-прежнему, но нет. ЭТО, тёмно-душное и жаркое, как предгрозовое дыхание, надвигалось на них, выжидало, и оба его ощущали всё острей. Уже не сплетали гуляя, по-детски руки, старались не касаться друг друга, прятали взгляды, но чем более они отодвигались, тем неудержимее их тянуло друг к другу, и бросало в жар, каждая клетка трепетала, казалось, от случайного взгляда или прикосновения. Как плюс и минус. Ближе, ближе... Предвкушение огненного, как молния, соединения и смертельного стремительно-блаженного падения в бездну. Оба понимали, что это совершенно невозможно, они стали бояться друг друга и самих себя и в глубине души радовались, что приближается тридцатое, когда все, кроме деда, уедут. А следом и Иоанна отвезёт свои и ганины вещи в Москву, картины - на квартиру к Златовым, а сам Ганя поедет в Лавру, где начинаются занятия. И видеться они будут крайне редко, и их отношения снова обретут неземную чистоту и бесплотность, и можно будет при слове "Ганя" не замирать в смертельно-сладкой истоме сползания в пропасть, а как прежде, будто два крыла одной птицы, невесомо парить над этой пропастью. Был ещё некто третий, заметивший перемену в их отношениях. Последние несколько дней Иоанна часто ловила на себе до неприличия неотвязный сумрачный взгляд Глеба. Глеб тоже не принимал участия в предотъездных хлопотах, которые его заметно раздражали, демонстративно сидел на скамье в глубине сада у калитки. Иоанна с Ганей вынуждены были всякий раз проходить мимо, он едва откликался на приветствие, сверлил взглядом, а накануне отъезда, поймав Иоанну одну, жестом приказал сесть рядом. - Ехала бы ты сама, Иоанна. А Игнатий с нами, на машине. - Там ведь кузов открытый... - Ничего картинам не сделается, погоду обещают хорошую, плёнкой прикроем. Уезжай, Иоанна. Она всё поняла, молчала растерянно. - Не обижайся, ты же умница, сама всё знаешь. Дай ему свободу, слышишь? Игнатий принадлежит Господу. - Я это знаю лучше тебя. И вообще... Может, ты позволишь нам самим... - Не позволю! - рявкнул Глеб, - Знаю, ты на всё согласишься, и мужа бросить, и матушкой стать, и сама в монашки... Но нет, никогда! Пусть хоть он вырвется! Нет, уж ты погоди, послушай... Ты знаешь, я люблю Варю, детей, но один Господь знает, как я завидую Игнатию... Что он свободен, принадлежит лишь Небу... Избранничество, царский путь... И я бы мог... Господь иначе распорядился, у меня свой крест, жаловаться грех, но... Смотри, Игнатий возненавидит тебя!.. Возможность ганиной к ней ненависти была настолько нелепой, что Иоанна усмехнулась невольно, чего, видимо, не стоило делать, ибо Глеб, окончательно рассвирепев, хотел выкрикнуть что-то совсем уж непотребное в её адрес, но сдержался и ринулся к дому. Бедный Глеб в роли Пигмалиона! Ученик превзошёл учителя. О эта жажда свободы и полёта... Как несовместима она с необходимостью "в поте лица зарабатывать хлеб свой", выращивать детей в каждодневной суете, несовместима с этим Божьим проклятием - "смертию умрёшь"... Продолжить род... и исчезнуть с лица земли. Иоанна прекрасно понимала Глеба и не обижалась. "Материя" опутала его по рукам и ногам. Многие из лужинцев с многочисленными детьми, грядками, вареньями и соленьями, многословными обязательными, зачастую формальными холодными молитвами и бухгалтерским подсчётом грехов, - они придавлены к земле, - думала Иоанна. Вот почему её не влекло к ним. Суровый приговор: в поте лица хлеб, в муках дети, терние и волчцы... Угодная Богу жизнь - терпеливое несение креста. В этом послушании родовой необходимости - их путь к спасению, к вечности. Потому что там, в миру - игры. Будь то "чистое искусство" или игры политические, где вместо карт и шахматных фигурок - судьбы людские. Или примитивные утехи плоти, ярмарка тщеславия, обладания - всё это дерзкие опасные игры, ведущие в никуда. "И вырвал грешный мой язык, и празднословный, и лукавый...". "И если глаз твой соблазняет тебя - вырви его"... Вырви! Если не можешь быть сыном, будь рабом, но не ослушником... Земная жизнь с её страданиями и неизбежной смертью имеет смысл лишь как некая исправительная темница, иначе был бы правомерен бунт Ивана Карамазова против замкнутой злой темницы, не имеющей выхода в Небо. Всё правильно. Кто не в послушании Богу, тот служит дьяволу, - говорят святые отцы, - "Кто не с нами, тот против нас", ибо человеческая воля - воля бесовская. Есть рабы, есть сыны, подобные Гане... А она? Кто теперь ты, Иоанна? Уже не "внешняя", как они называли чужих, но еще даже не раба. Теплохладная и бескрылая, умершая /как ей самой казалось/ для земли, но не родившаяся для Неба. И поэтому Глеб всерьёз думает, что она способна причинить вред Гане... Неужели он не понимает, что это немыслимо, что она скорее умрёт? Однако паника Глеба передалась и ей. Может, он действительно прав и им грозит опасность? Может, в самом деле, лучше мигом собраться, завести машину и удрать? Ганя всё поймёт и будет благодарен, наверное... Но Боже, какой позор! Неужели она и вправду собой не управляет? И потом - это, скорее всего, их последние часы вдвоём - вечер, ночь и завтрашняя поездка вместе в Москву, о которой она так мечтала... Картины на заднем сиденье, всё прочее в багажнике, а впереди - они с Ганей, плечом к плечу. И скорость - не более семидесяти, а лучше вообще шестьдесят, чтоб, не дай Бог, не тряхнуло картины. Несколько лужинских пейзажей, этюдов, портретов, включая замечательный портрет Егорки, где тот ей особенно кого-то напоминал. И Ганину муку - так и не завершённый "Свет Фаворский". Она будет ехать еле-еле, и остановится время... И теперь от всего этого отказаться из-за каких-то глупых глебовых фантазий? Ни за что! И она отправилась помогать паковать вещи, которых со всякими банками-склянками оказалось неправдоподобно много. Потом наскоро поужинали, потом таскали тюки и коробки в машину, и все помогали, и Ганя помогал, и стал накрапывать дождик /"Вот видишь, Глеб, а ты хотел картины везти, да и куда бы ты их поставил?"/. И Глеб кивнул, соглашаясь, отмахнулся, ему уже было не до них с Ганей, он рассаживал в кузове детей, совал кому кусок плёнки, кому брезент. Потом что-то забыли, потом, наконец, тронулись, перекрестившись на дорожку, замахали весело из-под плёнки и брезента, хлопнула дверца кабины и... Ловушка захлопнулась. Ловушка захлопнулась. Иоанна осознала это как-то сразу, глядя на неестественно застывшую ганину улыбку вслед удаляющейся машине. И откровенно облегчённый зевок дяди Жени, означающий, что он сейчас посмотрит "Время" и отправится спать с одним из подаренных Иоанной детективов - несколько обязательных страничек перед сном. А может, и сразу заснёт после трудного дня. Дядя Женя любил пору, когда все уезжали, и задерживался иной раз до морозов. Дождик, слава Богу, продолжал капать, что исключало, прогулку. Ганя пробормотал, что идёт паковать картины, а Иоанна с дедом пошли к дому, скучному и непривычно пустынному на фоне серого промокшего неба и голого обобранного сада. - Спокойной ночи, дядя Женя, завтра рано вставать. - Спокойной ночи. Она пошла к себе наверх, тоскливо осознавая, что ее твердо-благоразумное намерение сейчас же лечь спать абсолютно неосуществимо, что стук захлопывающейся дверцы кабины, ладошки и мордашки из-под брезента, деревянная ганина улыбка, голый сад, голый парник, трепещущий обрывками плёнки в такт колдовскому бормотанию дождя, - всё это означает лишь одно они с Ганей только вдвоём. Может, в последний раз в земной жизни, на клочке вселенной в 15 соток, огороженном дощатым забором. Им дарована ночь с тридцатого на тридцать первое августа, в последней четверти двадцатого века, и невыносимо провести её врозь. Но ещё невозможнее - вместе, потому что проклятая память упорно увлекала её в ту ночь между Москвой и Ленинградом, в пропахшее мандаринами и винными парами купе. Их когда-то рассечённые и спустя вечность вновь соприкоснувшиеся тела в блаженно-смертельной агонии иллюзорного соединения, её пальцы в спутанной ганиной гриве, его аспидно-чёрные зрачки в разорвавшем тьму свете проносящейся станции, зажавшая ей рот рука, запрокинутое лицо в белесом ореоле видавшей виды эмпээсовской подушки... И нещадно чавкающая лязгающая качка - будто сама преисподняя заглатывает жадно, дробит, молотит зубами их одну на двоих плоть, гибнущую в последней муке вселенской катастрофы. Начала конца и конца начала... Она помнила только это, всё отчётливее и ярче, каждое мгновение, каждую деталь, и колдовское бормотание дождя внушало ей, что сейчас всё повторится и никуда от этого не уйти. Тот крик летящей в бездну, воссоединившейся на миг и снова рвущейся надвое плоти, встречи жизни со смертью, муки с блаженством, благословения с проклятием. Снова испытать это и умереть. Нет, не умереть, смерть - это слишком легко, если под этим понимать небытие. В ад, в пекло... "Будто ты знаешь, что такое пекло!" пробовала она себе возражать, тут же отметая возражение, потому что пеклом - всепожирающим, нестерпимым, адским был терзающий её сейчас огонь, от которого корчилось в муках тело, рвущееся к Гане. Она шагнула на балкон, но дождь не принёс облегчения, он казался горячим. Невидимые капли обжигали и без того раскалённое тело, казалось, превращаясь в кипяток, в пар. И было лишь одно спасение - смутное пятно света в глубине сада, окно ганиной мастерской. Хуже всего было знание, что на том же огне сейчас сгорает Ганя, глядя сквозь колдовскую дождевую стену на застеклённую дверь балкона. Или не глядя, но всё равно видя лишь её запрокинутое лицо в ореоле эмпээсовской подушки, в пляске огней проносящейся станции, вдыхая запах мандаринов и слыша лишь её крик под своей ладонью. Они были одно, она не только рвалась к нему, но и желала себя его глазами, желала первозданной полноты бытия, сознавая одновременно, что это искус, обман. И горела, как и он, обоюдным огнём. Невозможно было преодолеть этот безудержный порыв к воссоединению предназначенных "в предвечном совете" друг другу половинок некогда рассечённой плоти. Она тщетно попробовала молиться, от слов молитвы пламя лишь на мгновение утихало, чтоб туг же снова взметнуться до небес, терзая взбесившееся тело. И она знала, что так же тщетно пытается молиться Ганя, и так же не в силах вырваться из адского плена. - Иди же ко мне, иди! - неотступно звал ганиным голосом, кажется, зарядивший на всю ночь дождь. Ей стало совершенно ясно, что не в человеческих силах выстоять. Но ещё невозможнее было не выстоять. И тогда подвернулось решение совершенно экстравагантное и дикое, вернее, не решение, а инстинкт отравленного зверя, находящего вслепую и ползком нужную травку. На одном дыхании она кинулась вниз на кухню к дяди жениному заветному шкафчику, достала литровую бутыль с настоенным на калгановом корне самогоном, плеснула в стоящую на столе немытую чашку золотистую жидкость и стараясь не смотреть на входную дверь, глотнула залпом вместе со всплывшими чаинками. Запила прямо из чайника заваркой, прислушалась к себе, плеснула ещё. Допила заварку и плюхнулась на табуретку, откусив от почему-то оказавшегося в руке неправдоподобно кислого яблока. Всё. Из-за двери дяди жениной комнаты доносился, слава Богу, храп. А ведь он мог и не спать с очередным детективом и выйти на шум... Она представила себе ту ещё сценку, но улыбнуться не получилось - лицо одеревенело, стены комнаты, все предметы вокруг и сама Иоанна сдвинулись с мест, словно катастрофически пьянея вместе с ней. Теперь скорее наверх! Только б не упасть. Так, молодец... Теперь дверь изнутри на ключ. А ключ вниз с балкона на дорожку. Она услыхала, как он звякнул о бетонную плитку. Всё. Золотое ганино окно медленно уплывало в вечность, покачиваясь на волнах мироздания, и качалась вместе с балконом комната, и одураченный колдовской дождь в бессильной ярости плевал в стекло балконной двери. - Всё! - неизвестно кому в третий раз сказала Иоанна и рассмеялась. Платье, лицо были мокрыми - то ли от слез, то ли от дождя. Боже, какая она пьяная, никогда столько не пила... Почему-то в комнате уже не было света может, она сама и выключила, но до койки теперь не добраться. Славный самогон у дяди Жени! И опять, как зверь, она слонялась по тёмной комнате, борясь с дурнотой, пока не ткнулась носом в связку засушенной мяты. Вдох, ещё, ещё... И отступила дурнота, постепенно угомонилась вселенская качка, наконец-то проступили в кромешной тьме очертания койки-пристани, на которой так и проспала она до утра мертвецким сном. Одетая, в обнимку с колючим мятным снопом из лужинского леса. Славный был самогон у дяди Жени, славная мята в Лужине... Наутро у неё совсем не болела голова, только слегка пошатывало, и тело казалось уязвимо-хрупким, будто из тонкого стекла. Дождя как не бывало, сверкал каплями, греясь на последнем летнем солнце, умытый сад. Дед внизу гремел вёдрами, таская дождевую воду из полных бочек в дом. Иоанна крикнула, что уронила ключ, и он ничуть не удивился, освободил пленницу, сказав, что поставил чайник и чтоб она сходила за Ганей. Ганя крепко спал на диване среди упакованных вещей, тоже одетый, и Иоанна подумала, какое счастье, что можно просто сесть рядом, провести рукой по волосам, по щеке и позвать пить чай, потому что всё прошло... И услышать его светлое, как солнце из-за туч: - Иоанна... И содрогнулась, что всё могло быть иначе. Никогда они не расскажут друг другу, как преодолели последнюю свою лужинскую ночь. Последнюю, они оба знали, что она - последняя. Они победили, наваждение прошло. К Москве, как и мечталось, она старалась ехать как можно медленнее, Ганя дремал у неё на плече. И, дивная награда - райская первозданность единения, будто чья-то невидимая рука перенесла их в тот самый незакатный сад. Остановилось время, остановился её жигуленок, остановились и облака над подмосковной трассой и поток машин. Рабски-греховная, тяжко придавленная к земле плоть уже не довлела над ними. Они преодолели её, они были свободны - два крыла птицы, соединённые в свободном полёте друг с другом и с Небом. И если верно, что браки совершаются на небесах, то в то прекрасное мгновение между Лужиным и Москвой само Небо благословило их.
    ПРЕДДВЕРИЕ
    "...Явление Сталина весьма сложно и касается не только коммунистического движения и тогдашних внешних и внутренних возможностей Советского Союза. Тут поднимается проблема отношений идеи и человека, вождя и движения, роли насилия в обществе, значения мифов в жизни человека, условий сближения людей и народов. Сталин принадлежит прошлому, а споры по этим и схожим вопросам если и начались, то совсем недавно. Добавлю ещё, что Сталин был, насколько я заметил - живой, страстной, порывистой, но и высокоорганизованной и контролирующей себя личностью. Разве, в противном случае, он смог бы управлять таким громадным современным государством и руководить такими страшными и сложными военными действиями? Поэтому мне кажется, что такие понятия, как преступник, маньяк и тому подобное, второстепенны и призрачны, когда идёт спор вокруг политической личности. При этом следует опасаться ошибки, в реальной жизни нет и не может быть политики, свободной от так называемых низких страстей и побуждений. Уже тем самым, что она есть, сумма человеческих устремлений, политика не может быть очищена ни от преступных, ни от маниакальных элементов. Поэтому трудно, если не невозможно, найти общеобязательную границу между преступлением и политическим насилием. С появления каждого нового тирана мыслители вынуждены наново производить свои исследования, анализы и обобщения. При разговоре со Сталиным изначальное впечатление о нём как о мудрой и отважной личности не только не тускнело, но и, наоборот, углублялось. Эффект усиливала его вечная, пугающая настороженность. Клубок ощетинившихся нервов, он никому не прощал в беседе мало-мальски рискованного намёка, даже смена выражения глаз любого из присутствующих не ускользала от его внимания... Но Сталин - это призрак, который бродит и долго еще будет бродить по свету. От его наследия отреклись все, хотя немало осталось тех, кто черпает оттуда силы. Многие и помимо собственной воли подражают Сталину. Хрущёв, отрицая его, одновременно им восторгался. Сегодняшние вожди не восторгаются, но зато нежатся в лучах его солнца. И у Тито, спустя пятнадцать лет после разрыва со Сталиным, ожило уважительное отношение к его государственной мудрости. А сам я разве не мучаюсь, пытаясь понять, что же это такое моё "раздумье" о Сталине? Не вызвано ли и оно живучим его присутствием во мне? Что такое Сталин? Великий государственный муж, "демонический гений", жертва догмы или маньяк и бандит, дорвавшиеся до власти? Чем была для него марксистская идеология, в качестве чего использовал он идеи? Что думал он о деяниях своих, о себе, своём месте в истории? Вот лишь некоторые вопросы, искать ответы на которые понуждает его личность. Обращаюсь к ним как к задевающим судьбы современного мира, особенно коммунистического, так и ввиду их, я бы сказал, расширенного вневременного значения." /М. Джилас/
    "До сих пор выглядит несколько фантастическим, что - в дополнение к другим своим заботам и постам - Сталин возложил на себя обязанности Верховного Литературного Критика. Но он и на самом деле читал рукописи большинства известных писателей до их публикации, частью по соображениям политическим, но, очевидно, и из чистого интереса тоже. Удивительно, где он время находил? И тем не менее достоверных свидетельств - не перечесть. Сталин аккуратно вносил в рукописи исправления зелёным и красным карандашом. ...Нам, на Западе, нелегко уяснить, что писатели - и слово письменное - в России имеют куда более важное значение. И это одна из причин, по которой Сталин взял на себя роль верховного цензора: если вы считаете, что письменное слово воздействует на поведение людей, то упускать его из виду не станете. Цена нашей полной литературной свободы на Западе та, что в реальности, коль скоро доходит до дела, никто не верит, будто литература имеет какое-то значение. Русские же со времён Пушкина убеждены, что литература непосредственно сопряжена с делом, поэтому место и функция их писателей в обществе разительно отличается оттого, что выпадает на долю западных коллег. За своё место и за своё значение советским писателям приходится расплачиваться: частенько - ущемлением гражданских прав, порой - жизнью. Писатель у них - это глас народа до такой степени, какую мы чаще всего абсолютно не способны ни постичь, ни оценить. В царской России, где не существовало никаких иных легальных средств оппозиции, многие писатели возложили её функции на себя, сделалась средством протеста. Белинский, Чернышевский, Толстой, Горький - все они занялись делом, которое в нашем обществе творилось бы политиками". / Чарльз П. Сноу/
    "Мы не можем сказать, что его поступки были поступками безумного деспота. Он считал, что так нужно было поступать в интересах партии, трудящихся масс, во имя защиты революционных завоеваний. В этом - то и заключается трагедия!" /Н. Хрущёв/
    "Тогда Черчилль подробно раскрыл секретный план англо-американского наступления в районе Средиземноморья под кодовым названием "Факел". Сталин слушал внимательно, с растущим интересом. "Да поможет вам Бог в этом деле", - сказал он. Он задал много вопросов, потом кратко охарактеризовал важное значение этой операции. "Данная им замечательная характеристика этого плана произвела на меня глубокое впечатление, - писал Черчилль, Она показала, как быстро и полно русский диктатор овладел проблемой, до того не известной ему. Немногие люди могли бы за несколько минут так глубоко понять причины и мотивы, над которыми мы так долго бились. Он моментально разобрался во всём"./Я. Грей/
    "Когда я уходила, отец отозвал меня в сторону и дал мне деньги. Он стал делать так в последние годы, после реформы 1947 года, отменившей бесплатное содержание семей Политбюро. До тех пор я существовала вообще без денег, если не считать университетскую стипендию, и вечно занимала у своих "богатых" нянюшек, получавших изрядную зарплату. После 1947 года отец иногда спрашивал в наши редкие встречи: "Тебе нужны деньги?" - на что я отвечала всегда "нет". - "Врёшь ты, - говорил он, сколько тебе нужно?" Я не знала, что сказать. А он не знал ни счёта современным деньгам, ни вообще сколько что стоит, - он жил своим дореволюционным представлением, что сто рублей - это колоссальная сумма. И когда он давал мне две-три тысячи рублей, - неведомо, на месяц, на полгода, или на две недели, - то считал, что даёт миллион... Вся его зарплата ежемесячно складывалась в пакетах у него на столе. Я не знаю, была ли у него сберегательная книжка, - наверное нет. Денег он сам не тратил, их некуда и не на что было ему тратить. Весь его быт, дачи, дома, прислуга, питание, одежда, - всё это оплачивалось государством, для чего существовало специальное управление где-то в системе МГБ, а там своя бухгалтерия, и неизвестно, сколько они тратили... Он и сам этого не знал. Иногда он набрасывался на своих генералов из охраны, на Власика, с бранью: "Дармоеды! Наживаетесь здесь, знаю я, сколько денег у вас сквозь сито протекает!" Но он ничего не знал, он только интуитивно чувствовал, что улетают огромные средства... Он пытался как-то провести ревизию своему хозяйству, но из этого ничего не вышло - ему подсунули какие-то выдуманные цифры. Он пришёл в ярость, но так ничего и не мог узнать. При своей всевластности он был бессилен, беспомощен против ужасающей системы, выросшей вокруг него как гигантские соты, - он не мог ни сломать её, ни хотя бы проконтролировать... Генерал Власик распоряжался миллионами от его имени, на строительство, на поездки огромных специальных поездов, - но отец не мог даже толком выяснить где, сколько, кому..." Св. Аллилуева/
    "Дармоедкой живёшь, на всём готовом?" - спросил он как-то в раздражении. И узнав, что я плачу за свои готовые обеды из столовой, несколько успокоился. Когда я переехала в город, в свою квартиру, - он был доволен: хватит бесплатного жительства... Вообще никто так упорно как он не старался привить своим детям мысль о необходимости жить на свои средства. "Дачи, казённые квартиры, машины, - всё это тебе не принадлежит, не считай это своим", - часто повторял он". /Св. Аллилуева/
    "Вот какой разговор состоялся у Джиласа со Сталиным в 1944 году, в то время, когда Рузвельт и Черчилль поздравляли друг друга с ловкостью, с какой они ладят с Дядюшкой Джо: "Вы, может, полагаете - на том только основании, что мы союзники англичан, - будто мы забыли, кто они такие и кто такой Черчилль. Им ничто не доставляет большего удовольствия, как обвести своих союзников вокруг пальца. Во время первой мировой войны они постоянно обманывали русских и французов. А Черчилль? Черчилль - это человек, который у вас из кармана копейку утащит, если вы за ним не будете приглядывать. Да, да, копейку утащит из кармана! А Рузвельт? Рузвельт не таков. Этот руку запускает только за крупной монетой. А вот Черчилль - Черчилль и за копейку готов..." /Чарльз П. Сноу/
    "С его точки зрения, России предстояло самой позаботиться о себе: спасать её некому. Советской системе суждено либо выжить в России, либо погибнуть в ней. Стране необходимо полагаться на себя самоё. Эту точку зрения он завуалированно изложил задолго до революции. Высказаться до конца откровенно ему так и не пришлось, но, несомненно, что внутренняя логика его политической жизни основывалась именно на этом. С годами Сталин всё больше убеждался в том, что ни одно развитое общество не допустит революции. Централизованная государственная власть год от года делалась всё более неколебимой. По-видимому, произвела на него впечатление и приспособляемость капиталистических структур. Изначальное суждение Сталина оказалось верным. Суждение это /или точнее - это интуитивное провидение/ наделяло Сталина целеустремлённостью и силой... Страну предстояло силой втащить в современное индустриальное государство за половину жизни поколения, иначе она отстала бы безнадёжно. Что бы Сталин ни натворил, в этом он был явно прав. Решения абсолютные не принимались им до тех пор, пока не была выиграна битва за власть. Начать с того, что почти всё время, пока был жив Ленин, Сталин действовал осторожно. Тихой сапой он прибрал к рукам аппарат партии, пока другие либо не замечали, что он творил, либо считали это рутинной организационной работой, к какой он был пригоден. Сталин понимал больше. Он завладел партийной кадровой машиной, ибо сознавал: тот, кто управляет кадрами, управляет львиной долей государственных структур. Назначения, продвижения, смещения, понижения - тому, на чьём столе собраны все эти личные дела, и принадлежит реальная власть... Припоминаю, как-то раз в конце 40-х годов мне довелось позвонить приятелю-чиновнику /с тех пор он сам стал важной персоной/ по поводу назначения, которое касалось нас обоих. Я упомянул Казначейство. Голос приятеля в телефонной трубке упал до почтительного шепота: "Они знают об этом ужасно много". Что ж, Сталин знал ужасно много о подающих надежды назначенцах в коммунистической партии". /Чарльз П. Сноу/
    "Не теряя времени, он приступил (в какой-то мере был вынужден к тому, ибо ход подобных процессов неумолим и неизбежен, тут одна из причин, почему его враги оказались столь слабы) к величайшей из промышленных революций. "Социализм в одной стране" должен был заработать. России в десятилетия предстояло сделать примерно то же, на что у Англии ушло 200 лет. Это означало: всё шло в тяжёлую промышленность, примитивного накопления капитала хватало рабочим лишь на чуть большее, чем средства пропитания. Это означало необходимое усилие, никогда ни одной страной не предпринимавшееся. Смертельный рывок! - и всё же тут Сталин был совершенно прав. Даже сейчас, в 60-е годы, рядом с техникой, не уступающей самой передовой в мире, различимы следы первобытного мрака, из которого приходилось вырывать страну. Сталинский реализм был жесток и лишён иллюзий. После первых двух лет индустриализации, отвечая на мольбы попридержать движение, выдержать которое страна больше не в силах, Сталин заявил: "Задержать темпы - это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! Старую Россию... непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы или польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все - за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно. Помните слова дореволюционного поэта: "Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка Русь". ...Мы отстали от передовых стран на 50 - 100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут". Доныне на это никому из умеренно беспристрастных людей возразить нечего. Индустриализация сама по себе означала лишения, страдания, но не массовые ужасы. Коллективизация сельского хозяйства дала куда более горькие плоды. Осуществление грандиозной индустриализации требовало больше продуктов для городов и меньше работающих на земле. Крестьянское хозяйство для того не подходило... В Советском Союзе оба процесса приходилось осуществлять в одни и те же месяцы, в те же самые два-три года. С чудовищными человеческими потерями. Целый класс богатых крестьян /кулаков, то есть фермеров, использовавших наёмных рабочих/ был стёрт с лица земли... Трудно не признать: некий вид коллективизации, действительно, диктовался ходом событий. Старое российское крестьянское сельское хозяйство, по западным меркам, пребывало в средневековье. Так что провести в ней с совершеннейшим мастерством и человечностью коллективизацию было бы непросто. На деле же её провели из рук вон плохо, хуже некуда, и современная Россия по сей день расплачивается за это. ...Только не надо думать, будто Сталин, несмотря на признание Черчиллю, воспринимал эти события как личное страдание. Люди дел и свершений, даже склонные к доброте /чего у него никто не замечал/, сделаны не из того теста - иначе они не стали бы людьми свершений и дел. Решения, затрагивающие тысячи или миллионы жизней, принимаются без особых эмоций или, если воспользоваться более точной технической терминологией, без аффекта... Так поступил Асквит, необычайно сердечный человек, утверждая решение о наступлении при Сомме в 1916 году, так поступил Черчилль во вторую мировую войну, так поступил Трумэн, подписывая приказ о применении атомной бомбы". /Чарльз. П. Сноу/
    * * *
    Она отвезёт благополучно Ганю с картинами к Варе, назавтра Ганя уедет учиться в Лавру, они уже не будут видеться. Иоанна снова с головой окунётся в суету, сценарные и семейные дела, лишь по ночам ей будет сниться Лужино, рыжие стволы закатных лужинских сосен, рыжий дух Альмы трётся о мокрые от росы ноги, и она с Ганей бредут рука об руку и разговаривают молча, без слов. Она будет мечтать, что весной опять напросится к дяде Жене в мансарду, и собирала для него все детективные бестселлеры, но в феврале деда внезапно увезут в больницу с инсультом. Варя будет самоотверженно выхаживать его, не отходя от койки, и вроде бы поставит на ноги, но на восьмое марта несознательные больные раздобудут спирта и устроят женский праздник. В результате - повторный инсульт. На похороны Иоанна поехать не смогла, была на сороковины, где узнала, что дядя Женя оставил неожиданное завещание, определив полдачи в Лужине племяннику Глебу. Что многочисленная прямая родня в ярости, считает, что выжившего из ума деда охмурили "проклятые сектанты" и грозит судом. Судиться отец Киприан не благословил и повелел от наследства отказаться, что и было исполнено к величайшему огорчению Иоанны. Хота она в глубине души и восхищалась послушанием Глеба Закону свыше, не позволяющему судиться. Наследники, видимо, не очень-то веря в твёрдость глебовых намерений, да и не питая особого желания проводить каждое лето в совместных скандалах и препирательствах, решили дачу продать, а деньги поделить. Прошли весна, лето. Поправки, худсоветы, съёмки, магазины, ссоры с окончательно отбившимся от рук Филиппом и свекровью, которая к старости совсем оборзела, затем в сентябре три недели с Денисом в Пицунде в доме Кинематографистов. Денис видел - что-то с ней творится, но предпочитал ни о чём не спрашивать и не будить спящую собаку. Прогрессирующая потеря интереса к жизни. К киноновинкам, книгам, разговорам, прежним знакомствам и связям. Она будто исправно играла давно надоевшую роль, с покорным равнодушием ожидая, когда же прозвучит её последняя реплика и можно будет уйти со сцены. После лужинской библиотеки Иоанна начисто охладела к так называемой "светской культуре". Однажды Денис увидел, что она читает на пляже ксерокс - "Лествицу" преподобного отца Иоанна. Прочёл наугад: "Нередко червь, достигнув совершенного возраста, получает крылья и уносится в высоту; так тщеславие, достигнув своей полноты, рождает гордость, сию начальницу и совершительницу всех зол". - Ну вот, жена в монастырь собирается, а этот - вообще графоман... "Графоманом" был Кравченко, отдыхавший с ними в Пицунде с женой Ниной и сыновьями-близнецами, мастерами спорта по плаванию. Сыновья целыми днями штурмовали море, Нина штудировала зарубежные научные журналы, а остепенившийся, сидящий на диете Кравченко /он в последнее время стал раздаваться/, глотал вместо еды какие-то американские порошки и запоем сочинял детские стишки из жизни насекомых, рыб и млекопитающих. Все были при деле, но Дениса это ужасно раздражало, он считал это "закидонами", мешающими делу. Их общему делу. -Червь получает крылья и уносится в высоту... Здорово! Тщеславие рождает гордость, сию начальницу и совершительницу всех зол... Разве гордость такое уж зло? Иоанна ответила, что за гордость сатана был низвержен с неба, возомнив себя вторым богом, отключив мир бесплотный, а потом и людей от единственного Источника Жизни и ввергнув мироздание во тьму, катастрофу и смерть. Она сказала, что всё, что мы имеем, - дары от Бога, и гордиться этим - безумие. - Разве от нас ничего не зависит? Иоанна сослалась на Евангельскую притчу о талантах, данных отлучающимся из дома господином нескольким рабам. Можно талант приумножить и заслужить от Господина похвалу, можно зарыть в землю и просто сохранить, но какой от этого сохранения прок? А можно, что ещё хуже, и врагу служить данными Богом талантами. Здесь у нас свобода выбора. Тогда Денис спросил, кому же, по её просвещённому мнению, служат они? Иоанна уже привыкла к неприятию обществом разговоров на религиозные темы, порой прямые усмешки. Они считались чем-то неприличным, вроде разговоров о смерти. Поначалу это обижало, возмущало, изумляло. Как всякой неофитке ей казалось, что стоит лишь заговорить о том, что вдруг стало ясней ясного и важней важного для неё самой, окружающие будут слушать, разинув рот, и побегут если не в церковь, то по читальням и букинистическим в поисках столь труднодоступной тогда духовной литературы. Но семя редко попадало на благодатную почву, люди чаще всего отмахивались, переводили разговор на другую тему, самые просвещённые привычно отшучивались, иные раздражались. Или откровенно намекали, что она "малость того". Иногда, правда, выслушивали, разинув рот, залпом прочитывали, ахали, восхищались и... продолжали спокойненько жить, как жили. "Мои овцы знают Мой Голос"... А она - разве идёт на Зов? Разве ведёт христианскую жизнь? Она по-прежнему теплохладная, между Небом и землей. Она всё более изнемогала от этой вроде бы нормальной, как у всех, жизни, и опять ненавидела себя. Особенно худо становилось во время так называемого "отдыха", когда, освобождённая от суеты и работы, она оказывалась наедине со своими бичующими мыслями. - Ну, а мы кому служим, а, Жанна? Этот денисов вопрос насчёт их совместного творчества она не раз себе задавала и, как ни странно, тут её совесть молчала. Они обличали пороки, высвечивая в людях тёмную, греховную сторону, учили мужеству, честности, добру, справедливости, любви к Родине, защите слабого... Формально далекие от религии, их фильмы были христианскими по сути. Почти вся так называемая культура соцреализма взяла на деле на вооружение христианскую этику. И Кольчугин - вовсе не Джеймс Бонд, хоть и супермен. Бонд защищает совсем другую цивилизацию, мышление, образ жизни. Даже Господь сказал: "Милости хочу, а не жертвы"... То есть не надо Мне ваших подношений, люди. Дайте спасти вас, оказать милость... Так примерно Иоанна ответит Денису, и это ему понравится. Едва приехав, уже в середине октября, она позвонит Варе и заодно с информацией о Гане, который всё лето служил "на требах" в подмосковном храме, узнает также, что покупатели на лужинскую дачу уже есть, ждут только документов на наследство и будут оформлять продажу... Хотели пятьдесят тысяч, но покупатель, хоть и денежный, зубной техник, упёрся, что больше сорока пяти не даст. На том и порешили. Даже им с Глебом пообещали пять тысяч отстегнуть, что очень кстати - ремонт в квартире затеяли, теперь все подорожало... До этого разговора она гнала от себя мысли о продаже Лужина, как о неизбежной смерти в каком-то неопределенно далёком абстрактном будущем. И вдруг этот зубной техник, сорок пять тысяч... Сумма показалась одновременно огромной и смехотворной. Да можно ли вообще оценивать Лужино? Лужино было свято. И при мысли, что в ганиной мастерской, её мансарде, за дяди жениным столом и в райски ухоженных уголках сада вместо худеньких тургеневских созданий в длинных юбках и косынках, склонившихся над грядками с Иисусовой или Богородичной молитвами, бородатых их мужей с мудрёными духовными разговорами, их таких обычных и необычных детишек, соблюдающих посты и ходящих на исповедь - всего этого, пусть чужеродного, но единственно возможного в этом доме мира - разместится какой-то зубной техник за сорок пять тысяч, специалист по "мостам" и золотым коронкам, его многочисленные жирные пациенты и пациентки с золотыми зубами, потому что нежирные лечатся в районных поликлиниках, - которые будут пить водку, вытаптывать газоны, жрать в пост отбивные свежевставленными зубами и совокупляться в её мансарде,.. - при этой мысли она испытала почти физическую боль. И сознание, что в профессии зубного техника нет ничего крамольного и тот может оказаться вполне интеллигентным, непьющим, хорошим семьянином и даже верующим, облегчения не приносило. Желание увидеть Лужино последний раз прежним, неосквернённым, заставило её на другой же день помчаться туда, отложив все дела. Но лучше б она не ездила. Дом был заколочен, грядки вытоптаны, из многочисленных дыр в заборе просачивалась от соседей всякая прожорливая живность - копались в разорённом цветнике куры, поодаль козы что-то шустро обгладывали, шныряли туда-сюда собаки... Иоанна сама проникла через какую-то дыру, как воровка, и прочие воры её не испугались, но всё-таки с явным возмущением и неохотой /подумаешь, командуют тут всякие!/ покинули территорию. Иоанна осталась одна, ей хотелось плакать. Дом без хозяина - прежние уже не хозяева, новые - ещё не... Их с Ганей Лужино, которое она видела во сне по ночам, - глоток воды в пустыне, - казалось мёртвым. Даже рыжий дух Альмы его покинул - снова, наверное, ушёл в её детство, в двухэтажный дом с дремучими дверями, откуда и был родом. Только промозглый ноябрьский ветер хлопал разбитой форточкой. И всё-таки чудо явилось - в лице отца Тихона, к которому завернула она на обратном пути, не надеясь, что храм открыт - день был будний, а время около одиннадцати. Но батюшка отпевал покойника, возле церкви стоял автобус. Ей, можно сказать, повезло. "И сотвори им вечную память..." "Святый бессмертный, помилуй нас..." Автобус отъехал. - Батюшка, Вы меня узнаёте? - А, Иоанна... Добрые выцветшие голубые глаза, от белых редких прядей и сухой горячей руки, над которой склоняется Иоанна, пахнет ладаном. - Ну что, голубка, стряслось? От его "голубки" у неё сразу же глаза наливаются слезами, и она начинает выкладывать всё подряд - про новые грехи, злые помыслы и по-прежнему суетную дурацкую свою жизнь - вроде бы все нормально, как у всех, а тошно и скучно, с каждым днём всё хуже, а тут ещё дача продаётся, где все они жили позапрошлым летом... - Они теперь по Павелецкой снимают, - сказал батюшка, - Отцу Киприану добираться удобнее, так что слава Богу... - Да я знаю, я про себя... - А если про себя, так и покупай дачу-то. - Я?! - она оторопела. Это ей в голову не приходило. - Сама жалуешься - жизнь в миру тяготит. Вот я и благословляю... На уединение, труд на земле. И в храм будешь почаще ходить, я уж тогда за тебя возьмусь. А то в ванной, небось, каждый день полощешься, а душе бедной никакого внимания. А потом удивляешься, что душа криком кричит... Не дороже ли душа тела? Купить Лужино... Это ей казалось всё менее безумным. - Но ведь... Уже есть покупатель!.. Сорок пять тысяч! Зубной техник. - А ты полсотни дай. Чего смотришь? Грешит батюшка? Так я этот грех на себя и беру. Я их знаю - продадут тому, кто поболе даст. Купить Лужино! Теперь она будто на качелях взлетела, захватило дух. Милый, потрясающий отец Тихон! Неужели это возможно? А почему бы нет? Тысяч пятнадцать у неё есть, что-то можно продать, что-то даст Денис, свекровь, знакомые в долг... Собрать можно - она загоралась всё больше. - А не хватит - добавлю, - батюшка неожиданно озорно, по-молодому улыбнулся, - Тут такое дело. Люди на храм жертвуют, а потратить деньги мы не можем - государству надо почти всё отдавать. А где гарантия, что они на богоугодное дело пойдут? Вот и лежат, вроде кассы взаимопомощи, раздаём понемногу нуждающимся. - Спасибо, батюшка! - Благодарить будешь, когда хозяйкой станешь. И не меня, а Господа, если будет на то Его святая Воля. И, дав Иоанне необходимые наставления относительно её духовной жизни, отец Тихон отпустит с миром. Хотя мира в душе не было - идея покупки Лужина уже овладела по макушку, как всегда случалось с её желаниями. Сначала она кинулась звонить Варе, едва разыскала её на работе. Варя отнеслась ко всему неожиданно спокойно. - Ну что ж, было бы неплохо. Отец Тихон - батюшка прозорливый, дурного не посоветует. Дерзай. И дала телефоны прямых дяди жениных наследников. Те были приятно удивлены, как и предсказывал батюшка, быстро сориентировались и, немного поломавшись /"как же, неудобно, слово дали"/ - запросили пятьдесят пять. Сошлись на пятидесяти двух, оформление за её счёт. Потом ещё долго шла игра на нервах - то зубной техник тоже соглашался повысить цену, то рассказывали фантастические истории, что вот, мол, какие-то знакомые за пятьдесят тысяч сарай купили, даже без электричества, а другие за сорок и вовсе недостроенный сруб, да ещё рядом - радиоактивная свалка... Потом позвонил сам зубной техник и сказал, что дача в Лужине дрянная, полы прогнили и хозяева - дрянь, а он, горячий поклонник их сериала, подыскал очаровательное местечко в районе Истры, там продаются деревенские дома и очень дёшево, можно оформить в сельсовете, если сунуть председателю тысчонку-другую и посулить открыть там библиотеку или зубную поликлинику... И неплохо бы им с Иоанной махнуть туда на тачке в ближайшее время, подыскать пару домиков и послать лужинских рвачей-хозяев подальше. В союзники зубной техник неожиданно завербовал себе Дениса, который вообще-то рассматривал намерение жены как очередную блажь. Но уж если блажь, то подешевле. Пушкину вон как славно писалось в деревне! А Иоанна тем временем лихорадочно собирала деньги, и когда коварный зубной техник тоже согласился на пятьдесят две, объявила, что даёт пятьдесят пять со своим оформлением. И более того, согласна выплатить сразу под расписку тридцатитысячный аванс - деньги срочно нужны были для покупки к свадьбе кооперативной квартиры глебову племяннику. Иоанна привезла деньги, которые были мгновенно уплачены за квартиру, и в сумочке у Иоанны оказалась решающая расписка: в счёт оплаты за покупку дачи, заверено нотариусом. "За покупку дачи..." За Лужино... И хотя всё ещё могло случиться, она перекрестила расписку, потом поцеловала и вообще не знала, что бы с ней ещё сделать и куда положить. И потом тряслась и не находила себе места до марта, пока оформлялись права на наследство и пришлось-таки вновь собирать деньги, заняв недостающую сумму у отца Тихона. На дачу она не зашла - дорога к дому была занесена снегом. Можно было пройти и пешком, но Иоанна торопилась в Москву. Лишь сладко замерло сердце при виде знакомого мезонина. С двумя бутылками шампанского на последнюю десятку она приехала домой. - Я победила, победила! Лужино - моё! - хотелось ей орать на весь мир. Филипп, как всегда, возился со своей аппаратурой. - На эти деньги, ма, можно до конца жизни в Сочах и на Взморье каждое лето кайф ловить, - покачал головой Филипп, но шампанское всё-таки выпил, Помещица Синегина... Звучит! - Ненавижу дачи, - вздохнула свекровь, взбивая миксером сливки, - С детства. Там в жару жарко, в холод - холодно, там комары, мухи, мыши. Но как говорится, каждому своё. Чем бы дитя не тешилось... И тоже пригубила из бокала. А потом всё чуть не сорвалось, потому что Лужино присоединили к соседнему посёлку городского типа и селиться там стали разрешать лишь с пропиской "особо заслуженным". Таковым был Денис, партийный и лауреат всяких там премий. Иоанна числилась лишь соавтором сценариев. Решено было оформлять дом на Дениса, который, запасшись справками и характеристиками, проявил, как всегда, недюжинную деловую хватку. Иоанна, не выдержав треволнений, свалилась с жестоким гриппом, температура двое суток держалась под сорок. Денис мотался между съёмками, дачными делами, аптекой и пуфиком подле болящей Жанны, которую он настойчиво пичкал липовым чаем и соками. К 8-му марта он преподнёс ей подарок - оформленный и подписанный договор о покупке Лужина. Дом и место ему понравились /"Неплохое вложение капитала"/. - Но учти, это всё твоё, я там на следующий день повешусь на первом попавшемся пепин-шафране с тоски, ты же знаешь... Иоанна знала. Денис не мог более суток пребывать в одной точке мироздания, а отдыхать не умел вообще. Пришлось ему, бедняге, выдержать и "последний решительный" с наследницей, которая с блокнотом и карандашом провела его по Лужинским комнатам и прочим объектам, фиксируя всю мебель, тряпки, электрические лампочки и лопаты и проставляя цены - хотите - забирайте или я устрою распродажу. Я продала дачу, а не обстановку... Денис плюнул и заплатил, хотя сумма набежала кругленькая. - Подвинься, мать, ну разве я не заслужил? - Не валяй дурака. Тоже хочешь заболеть? Прикосновение его прохладных рук к раскалённому телу было приятно. Муж... Скоро серебряная свадьба, для киношного мира до неприличия долгий альянс. Только ли творчески-деловой? Можно ли назвать удачным их в общем-то свободный брак? Общая работа, дом, постель, сын, имущество, теперь вот дача... Был период внутренней борьбы, перетягивания каната, от которой, кажется, оба освободились. Муж... Они переболели страстями, соперничеством, постепенно становясь близкими друзьями, компаньонами, удобными друг для друга партнёрами по необходимому порой, как традиционный воскресный обед, сексу. Они то тянули дружно эту упряжку под названием жизнь, то рука об руку карабкались на какую-нибудь очередную творческую вершину, то разбегались - каждый в свою степь, то вновь сталкивались, их тянуло друг к другу, и соединялись на мгновение, чтобы снова разбежаться. Наверное, по нынешним временам, они были всё-таки удачной парой. Но однажды, когда во время исповеди священник предложил ей повенчаться, Иоанна впала в панику и наотрез отказалась. У нее был один суженый перед Богом - Ганя. И там, в иной жизни, Ганя и та вечно юная Иоанна с его картины, оставшаяся по ту сторону бытия, вновь встретятся. И Господь воссоединит навсегда их руки, сердца и тела. И "двое да едины будут". Ибо "браки совершаются на небесах"... И будет там вечно закатная аллея лужинских сосен, и рыжий дух Альмы, и костёр впереди, который не преодолеет ничто темное. И если суждено ей дотла сгореть в этом Огне, пусть та, изначальная Иоанна останется с Ганей навеки... Но священнику она ничего такого сказать не посмела, просто сослалась, что муж неверующий и некрещёный. Хотя к вопросам веры Денис относился с уважительно-мистической осторожностью, в отличие от свекрови, воинствующей атеистки /т.е. верю, что Бога нет/ и Филиппа, который на все её запоздалые материнские муки совести, что сын некрещёный, и уговоры креститься, несмотря на строжайший запрет отца Тихона "не наседать", отвечал: "недостоин". Денис же сразу серьёзнел, сникал, если заговаривали "об этом", старался перевести разговор на другую тему или уходил. Или прямо заявлял: - Может, помолчим?.. - И Иоанна, в глубине души соглашалась с ним - у каждого свой сокровенный путь к Богу и "тайна сия велика есть". Лишь однажды Денис замечательно высказался сам ни с того, ни с сего: - Знаешь, Бог, конечно, есть, просто я в Него не верю. Удивлённая Иоанна молча ждала продолжения. - Помнишь ту вгиковскую историю с гибелью Симкина и твой по этому поводу опус? Ещё бы ей не помнить! Даже теперь давней глухой болью замерло сердце. - Ты писала, что с Симкиным был я, а не Пушко. И мне всё больше кажется, что это действительно был я... Молчи, не перебивай. Но Бог сделал так, чтобы мною оказался Пушко. Бог спас меня, иначе всё бы рухнуло, понимаешь? Вся жизнь... Конечно, это невероятно, невозможно, я сам не верю, но... Почему же я тогда знаю, что был там, если меня не было? Знаю, почему в конце концов я вообще об этом так часто думаю - мало ли всякого случалось и похлеще?.. Но, когда я грешу, слышу: "А помнишь, как Я тогда спас тебя? Ведь это был ты, а не Пушко. И только мы оба это знаем. Я - Бог, и ты".
    ПРЕДДВЕРИЕ
    "Он обладал исключительным, почти интуитивным проникновением в психологию отсталого элемента российской действительности... С недоверием и подозрительностью он относился не только к угнетателям - помещикам, капиталистам, священникам и жандармам, но также и к угнетаемым, - тем самым рабочим и крестьянам, на защиту которых он встал. В его трактовке социализма отсутствовало чувство вины. Бесспорно, Сталин испытывал некую долю сочувствия к классу, к которому и сам принадлежал. Однако ненависть к власть имущим и зажиточным классам была в нём намного сильнее. Классовая ненависть, проповедуемая революционерами из высших сословий, была для них не определяющим чувством, а производным от их теоретических взглядов. Классовая ненависть Сталина была у него не вторичным, а именно основным чувством. Учение социализма тем его и привлекало, что казалось бы, предоставляло моральное право для самовыражения. В его взглядах не было ни грана сентиментальности. Его социализм был холоден, трезв и жесток". /Исаак Дойчер/
    "Была уже пора начинать, но Коба всё не появлялся. Он всегда приходил позже всех, не то чтобы опаздывал, но неизменно являлся одним из последних... С его появлением атмосфера резко менялась. Становилась не столько деловой, сколько гнетущей. Коба возникал с зажатой под мышкой увечной левой руки книгой и садился где-нибудь с краю или в углу. Он молча слушал, пока выскажутся все. Сам всегда выступал последним. Выждав, он мог таким образом сопоставить взгляды товарищей, взвесить свои доводы... и представить своё выступление в качестве заключительного аккорда, как бы подытоживая дискуссию. И оттого всё, что он говорил, обретало какое-то особое значение". /Ф. Кнунянц/
    "По мнению Гитлера, немцы были высшими существами, высшими, по сравнению с народами Восточной Европы, а пропасть, которая отделяла их от славян и ещё больше от евреев, базировалась не на культурных или исторических особенностях, а на врождённых биологических различиях. Они были существами другого рода, вовсе не членами человеческой расы, а низшими существами, что касалось славян, и паразитами, которые грабили и разрушали человеческие существа, в отношении евреев. С 1933 года эти взгляды получили научную видимость и преподавались в качестве курса расовой биологии в немецких школах и университетах. Множество молодых людей, служивших на восточном фронте, находились под влиянием этих взглядов. Впервые применённая в Польше, эта расистская идеология стала для немцев руководством к действию в проведении военных операций и в осуществлении оккупации. В отношении этого Гитлер настаивал на том, чтобы и армия, и СС рассматривали "предстоящую компанию не как простое военное столкновение, а как конфликт двух идеологий". Он повторил ту же мысль на встрече с высшими офицерами 30 марта. Гальдер пишет о его обращении: "Столкновение двух идеологий... Коммунизм несёт огромную опасность в себе для нашего будущего. Мы должны забыть о товариществе между солдатами. Коммунист - не товарищ, как до, так и после сражения. Это - война на уничтожение... Мы ведём войну не для того, чтобы щадить врага". В так называемом "комиссарском приказе" от 13 мая Гитлер требовал от армии уничтожения советского руководства, а для этого нужно было убивать на месте всех захваченных в плен партийных функционеров и комиссаров". /Алан Буллок/
    - Не удивляйся, сын тьмы, что я промотал историю немного назад. Это специально для тех, кто ставит знак равенства между фашизмом и коммунизмом, между Иосифом и Адольфом... Немножко заполним у этих господ "провалы памяти".
    "Однако Англия и Франция отвергли политику коллективной безопасности, коллективного сопротивления и заняли позицию нейтралитета... А политика невмешательства означает молчаливое согласие, попустительство агрессии, потворство в развязывании войны. Это опасная игра, равносильная погружению всех воюющих сторон в трясину войны... с тем, чтобы ослабить и измотать друг друга, подстрекающая немцев идти на Восток, обещая лёгкую наживу и внушая: "Только начните войну с большевиками, и всё будет в порядке." /И. Сталин/
    "Враг надеялся, что Россия станет нашим противником после покорения Польши. Он недооценил моё стремление идти до конца. Как гром среди ясного неба, прозвучало сегодня официальное сообщение о пакте о ненападении с Россией. Послезавтра Риббентроп завершит переговоры. Последствия пока непредсказуемы. В политике перед нами стоят далеко идущие планы. Мы начнём с разрушения мировой гегемонии Англии. Теперь, когда я сделал необходимые приготовления в политическом плане, путь для солдат открыт." /Адольф Гитлер/
    "Несгибаемой поступью по всей земле... Длительный мирный период не принесёт нам пользы... Задача номер один - разгром Польши, даже если на Западе разразится война. Я позабочусь о пропагандистских доводах в защиту войны, независимо от того, имеют они под собой реальную почву или нет. Победителей не судят. Когда воюешь - важна лишь победа. Закройте ваши сердца для жалости. Действуйте безжалостно. 80 миллионов человек должны получить то, что они заслуживают. Максимум жестокости. Вина за неудачи ляжет на тех командиров, которые поддадутся панике. Наша цель разрушить Польшу до основания. Главное - скорость. Преследовать до полного уничтожения." /Адольф Гитлер/
    "Англия надеется на Россию и Соединённые Штаты. Если надежды на Россию не оправдаются, то и Америка останется в стороне, потому что уничтожение России чрезвычайно увеличит мощь Японии на Дальнем Востоке... Россия фактор, на который больше всего полагается Англия... Когда Россия будет раздавлена, последняя надежда Англии рассыплется в прах. Тогда Германия станет господином Европы и Балкан. Решение: уничтожение России должно быть частью этой борьбы. Весна 41. Чем скорее Россия будет раздавлена, тем лучше. Нападение может достичь цели, только если корни российского государства подорваны одним ударом. Захват части страны ничего не даст... Если мы начнём в мае 41-го, у нас будет пять месяцев, чтобы всё закончить. Лучше всего было бы закончить всё в текущем году, но в это время невозможно провести объединённые действия". /Адольф Гитлер/
    "Я скажу тебе ещё одну вещь, дуче. Впервые с тех пор, как передо мной встала необходимость принять это трудное решение, я чувствую себя внутренне свободным. Сотрудничество с Советским Союзом... я рассматривал как измену самому себе, моим идеям, моим прежним обязательствам. Теперь я счастлив, что свободен от этих внутренних терзаний". У нас не было другого выхода, и мы были вынуждены убрать русскую фигуру с Европейской шахматной доски. Упреждающий удар по России был нашим единственным шансом разбить её... Время работало против нас... На протяжении последних недель меня не отпускал страх, что Сталин опередит меня. Населению более северных районов России, особенно городскому, придётся страдать от жесточайшего голода. Они должны будут или умереть, или эмигрировать в Сибирь. Усилия, направленные на спасение населения оккупированных территорий от голодной смерти посредством поставок продовольствия из чернозёмных районов, могут быть предприняты только за счёт Европы. Это подорвёт способность Германии выдержать напряжение войны и противостоять блокаде. В этом вопросе должна существовать полная ясность. Следствием такой политики будет угасание промышленности и вымирание большого количества человеческих существ и в без того малолюдных регионах России." /Гитлер/
    "Прекрасную возможность проникнуть в умонастроения Гитлера 1941 - 1942гг. дают его "застольные беседы" и записи монологов, которые приходилось выслушивать после обедов как его гостям, так и окружению. Это происходило обычно в штаб-квартире Гитлера, в капитальном сооружении в Восточной Пруссии, которое он называл "Волчье логово", или в его временной резиденции под Винницей, на Украине, именуемой им "Оборотень". Очертания империи были темой, которая воспламеняла его воображение и не сходила с его языка. 27 июля, после ужина, он определил её пределы линией в 2300 километров к востоку от Урала. Немцы должны будут удерживать эту линию вечно и никогда не позволят другой военной державе упрочиться к западу от неё". /А. Буллок/
    "Мы будем в состоянии контролировать области на Востоке, и для этого нам потребуется 250000 человек плюс контингент хороших управляющих. Давайте учиться у англичан, которые при помощи 250000 человек в общей сложности, включая 50000 солдат, управляют 400 миллионами индийцев. Мы должны всегда господствовать на этих пространствах России... Стало бы непростительной ошибкой с нашей стороны пытаться образовывать там массы. Мы возьмём южную Украину, особенно Крым, и превратим её в исключительно немецкую колонию. Не будет вреда в том, что мы вытесним население, которое обитает там сейчас. Немецкий колонист станет солдатом-крестьянином... Тех из них, кто вышел из крестьян, Рейх обеспечит полностью оборудованными фермами. Землю мы получим даром. Всё, что от нас потребуется, - это построить фермы... Эти солдаты-крестьяне получат оружие, так чтобы при малейшей опасности они смогли занять свои места, когда мы их призовём. Что касается этой русской пустыни, мы заселим её... Мы европеизируем её. С этой целью мы предпримем строительство дорог, ведущих в самую южную часть Крыма и на Кавказ. Эти дороги по всей своей протяжённости будут усеяны немецкими городами, вокруг которых поселятся наши колонисты... А что касается двух или трёх миллионов человек, которые нам потребуются для выполнения этой задачи, мы найдём их быстрее, чем нам кажется. Они прибудут из Германии, Скандинавии, западных стран и Америки. Я уже не увижу всего этого, но уже через 20 лет Украина станет домом для 20 миллионов обитателей, не считая туземцев... Мы не станем селиться в русских городах, мы позволим им развалиться без нашего вмешательства. И что самое главное - никаких угрызений совести по этому поводу. Перед этими людьми у нас нет никаких обязательств. Бороться с лачугами, изгонять блох, давать немецких учителей, печатать газеты - это не для нас. Мы ограничимся, пожалуй, установкой радиопередатчика, который будет постоянно под нашим контролем. Что до остального, то мы позволим им знать ровно столько, сколько необходимо, чтобы понимать наши дорожные знаки и избежать риска быть задавленными нашими автомобилями. Дли них слово "свобода" - это только право вымыться в бане в праздничный день... Что мы должны, так это заселить эту страну немцами, германизировать её и смотреть на коренное население как на краснокожих... В этом вопросе я буду хладнокровен и пойду прямо вперёд. Никто и никогда не отнимет у нас восток. Мы скоро завалим пшеницей всю Европу, равно как и углем, сталью и лесом. Но чтобы эксплуатировать Украину, эту новую Индийскую империю, нам нужен мир с Западом... Пользоваться выгодами континентальной гегемонии - вот моя цель... Тот, кто хозяин в Европе, тот имеет господствующее положение в мире. Население рейха - 130 миллионов человек. 90 миллионов будут жить на Украине. Добавьте к этому население других государств новой Европы и нас будет 400 миллионов человек, сравнительно со 130 миллионами американцев." /А. Гитлер/
    "Уничтожение русской армии, захват наиболее важных индустриальных районов и уничтожение остальных станут целью этой операции. Нужно захватить также район Баку. Когда Россия будет разбита, британцы или сдадутся, или Германия продолжит войну, имея в своём распоряжении ресурсы целого континента. И с другой стороны, если Россия будет разбита, Япония сможет выступить против США всеми своими силами и таким образом помешать американцам вступить в войну в Европе. Затем, имея в своём распоряжении все неисчислимые богатства России, Германия сможет в будущем вести войну с целыми континентами. Никто не будет в состоянии победить её. Если мы осуществим эту операцию, Европа затаит дыхание. Через несколько недель мы будем в Москве. Я сотру этот чёртов город с лица земли, а на его месте построю искусственное озеро. Само название "Москва" исчезнет навсегда." /А. Гитлер/
    "Никогда прежде... государство не принимало решения, что определённая группа людей, включая её стариков, её женщин, её детей, её новорождённых, будет убита в возможно кратчайшие сроки, и затем осуществляло это постановление, используя для этого все имеющиеся в распоряжении государства средства." /Эверхард Иакель/
    "Только тот, кто видел бесконечные, заснеженные поля России в ту зиму наших бед, кто чувствовал на лице тот ледяной ветер,.. сможет судить о тех событиях." /Гудериан/
    "В критический момент солдаты вспоминали, что они слышали об отступлении Наполеона из Москвы в 1812 году, и жили под впечатлением этого. Если они только начали бы отступать, всё закончилось бы паническим бегством." /фон Типпельскирх/
    "Самым сокрушительным ударом для человечества стало появление христианства. Большевизм - законное дитя христианства. И то, и другое изобретение "еврея". Умышленная ложь в религии появилась на свет благодаря христианству. Большевизм использует ложь той же природы, когда утверждает, что несёт свободу людям, только для того, чтобы поработить их... Слово святого Павла окончательно извратило учение Христа... Христос был арийцем, а святой Павел собрал преступный мир и подонки общества и таким образом создал протобольшевизм." /Адольф Гитлер/
    "Четырнадцать лет марксизма подорвали Германию. Один год большевизма уничтожил её. Если мы хотим видеть политическое и экономическое возрождение Германии, нужно действовать решительно. Мы должны перебороть растление нации коммунистами."
    "После глубокой внутренней борьбы освободился я от ещё оставшихся в моей душе с детства различных религиозных представлений. Сейчас я чувствую себя таким же свободным и свежим, как жеребёнок на лугу". /Адольф Гитлер/
    "Его голова слегка покачивалась, левая рука бессильно висела, а пальцы заметно тряслись. В глазах плясали неописуемые блестки, и эффект был какой-то пугающий и неестественный. Его лицо и подглазья производили впечатление полного истощения. Все его движения напоминали дряхлого старика". /Офицер Вермахта о Гитлере в феврале 1945 года/
    * * *
    Весна была уже в разгаре, когда, ослабевшая после болезни, она вырвалась, наконец, в Лужино. С ключами в кармане, с полной машиной дачного скарба бельё, посуда, ненужное в Москве тряпьё, безделушки, семена, удобрения, пособия по садоводству, огородничеству и цветоводству, подшивка "Приусадебного хозяйства", подаренная Варей. Оставшиеся после ремонта квартиры старая дверь, доски, обрезки фанеры и оргалита, прежде загромождавшие лоджию, - теперь уместились на крыше багажника. Так и станет с тех пор её жигулёнок рабочей дачной лошадкой: возили на нём мебель, арматуру для фундамента, мешки извести, цемента и шлаковаты, от которой чесалось всё тело - чего только ни возили, - вплоть до раскалённого битума в молочных флягах! Но это потом, а сейчас она сидела на нагретом солнцем крыльце, подставив лицо уже жарким лучам, а вокруг пело, свистело, чирикало, журчало, звенело - ручьи, синицы, скворцы, капель с крыши, детские голоса на соседнем участке... Перекликались петухи. И двадцать пять соток этого славящего Бога ликующего мира принадлежали ей, Иоанне Синегиной. И отсыревший, разорённый, как после татарского нашествия, дом, и разросшийся запущенный сад, и вытоптанные соседской живностью клумбы и грядки, и поломанный то тут, то там забор, и ганина мастерская с разбитыми окнами - всё жаловалось, требовало, взывало о помощи к ней, единственной теперь хозяйке. "Лужино - моё. Моё..." - думала Иоанна. Совершенно непривычное чувство. И оторопь, как перед всякой возможностью страсти, превращающей одновременно в госпожу и рабыню. Всё жаждало подчиниться ей, желая в то же время поработить. И она безоглядно нырнула в этот омут с головой - разгружала, загружала, мыла, скоблила, копала, сажала, прочищала канавы, белила стволы, обрезала ветки, то и дело заглядывая в учебную литературу или бегая консультироваться к соседям - лужинская община соседей избегала, и Иоанна впервые с ними знакомилась, от каждого черпая что-то полезное. Но чем больше она делала, тем больше оставалось. Дела росли, как снежный ком. Вечером топить печь уже не было сил, Иоанна включила электрокамин, согрела кипятильником стакан чаю, заела парой бутербродов и, одетая, завалилась замертво в ледяную дяди женину постель, даже не поменяв бельё. Наутро её разбудил вернувшийся дух Альмы, звавший прогуляться по весеннему лужинскому лесу. Куда там! И завтра, и послезавтра, и через неделю, и всё лето она будет вкалывать по-чёрному, лепя по-своему, преобразовывая, обихаживая своё владение практически одна - Денис с Филиппом приезжали лишь пару раз на самый тяжёлые земляные работы, качали головами: - Ну, купила ты, мать, концлагерь!.. И когда, наконец, всё вроде бы зазеленело, зацвело, заколосилось, а дом подремонтировали и подкрасили, грянуло по посёлку - ведут газ! Желающие могли записаться на АГВ, газовое отопление. Это имело смысл, если дача зимняя, то есть утеплённая, а ещё лучше, по-настоящему тёплая, с удобствами, чтоб можно было проживать и зимой. То есть дом надо было заново перестраивать. Нет, не сносить, разумеется, а, как подсказали умные люди, обстроить кирпичной стеной, где вплотную, а где - отступив на пару метров. Тогда получится ванная комната и туалет. Всё складывалось неправдоподобно удачно - то этот газ нежданно-негаданно, то непрерывные ЗИЛы, КРАЗы и МАЗы, гружённые прекрасным брусом б/у, старым кирпичом, кровельным железом, половыми досками, тёсом - в поселке неподалеку, ставшем городом, начали строить многоэтажный микрорайон. Сносились срочно деревянные особняки, сараи, всё это продавалось за бесценок, прямо с доставкой. Иоанна хватала всё подряд, участок вскоре стал напоминать стройплощадку. Все мысли крутились вокруг плана будущего дома - где будет дверь, лестница, перегородка. А главное - где достать деньги? Она и так была в долгах по уши, ближайшие поступления ожидались через полгода, не раньше. А лето кончалось, строить надо было срочно - через неделю освобождались мастера, и уже вроде бы договорились о приемлемой цене - 25 рублей каждому в сутки с умеренной выпивкой и кормёжкой. Оставалась надежда лишь на отца Тихона, к которому Иоанна теперь регулярно ходила в храм по воскресеньям и праздникам и который согласился стать её духовником. Но опять просить у батюшки было мучительно стыдно и Иоанна молчала, пока он не предложил сам: - Я дам тебе на стройку. Вернёшь понемногу, как заработаешь... - Ох, батюшка, когда ещё гонорар будет... - Опять "гонорар"... Не должно, Иоанна, продавать Слово. Слово от Бога, торговать им не должно. Труд на земле - вот твой кормилец. Земля. Сам Господь благословил... Вон ты какие красивые цветы в храм принесла - пойди да продай в следующий раз... - Ой, что вы, батюшка, я не сумею! - Сумеешь, - твердо сказал отец Тихон, давая понять, что разговор окончен, - Благословляю. Иоанна склонилась над его рукой. Опять это мгновенное, ободряющее пожатие. "Держись, чадо, с нами Бог!" Ей нравилось быть в послушании. Может, это отчасти и, было игрой, но спрашивать на всё благословение, расслабиться и, закрыв глаза, довериться высшей воле на утомительно-суетном зыбком земном пути оказалось удивительно приятным. Хотя, надо сказать, воля отца Тихона ни разу не шла вразрез с ее собственной, как случалось у духовных чад отца Киприана, которые порой рыдали от его крутых: "Или слушайся, или ищи другого духовника". Рекомендации отца Тихона скорее изумляли, озадачивали. Торговать цветами... На студии узнают - в обморок попадают... Ну и пусть падают!.. Смысл послушания, насколько она понимала, означал, что наша дарованная Творцом свобода заключается в ежедневном, ежечасном выборе между добром и злом. Божьим Законом и собственной волей, которая согласно мнению церкви, является волей дьявольской, результатом грехопадения прародителей. И "Кто не с нами, тот против нас". Мы не вольны в жизненных обстоятельствах, они сами по себе ни хороши и ни плохи, нельзя судить по месту действия, будь то тюрьма или поле боя, что это плохо, а прекрасный день на пляже или парадная зала дворца, или даже крестный ход на пасху - хорошо. Всё зависит от того, как ведут, проявляют себя люди в той или иной ситуации. Для человека верующего каждая жизненная страница - испытание, то есть искушение. "Существую я и мои искушения" - можно сказать, перефразируя классика. Но иногда мы не можем определить волю Божию, колеблемся, особенно когда предстоит выбирать из двух зол меньшее, как обычно бывает в "лежащем во зле мире". Суетные и грешные, мы часто не видим указующего перста Божьего, не слышим Его Голоса, а иногда и сознательно предпочитаем не видеть и не слышать, действуя, как легче и привычнее, что почти всегда является выбором ошибочным. Легче катиться с горы, чем на неё взбираться. А мы даже не знаем, что будет через несколько часов, даже минут, как беседующий с Воландом Берлиоз на Патриарших. И Господь, как гениальный шахматист, или, вернее, автор сценария Мироздания, предвидит всю партию, всю историю, знает, чем всё закончится. Знает изначально, одновременно предоставляя нам свободу действовать во времени и вершить свою собственную судьбу. Он написал для нас роль, предназначение, замысел, ведущий к нашему спасению в вечности. А мы самовольно играем иные роли, сплошь и рядом недостойные, отступающие от Замысла. Поэтому тут единственно верный путь - добровольный отказ от своей воли. И это не рабство, нет. Почти по классикам: Свобода это осознанная необходимость подчиниться Воле Творца. Бог бесконечно благ и свободен. Вручая Ему свободно свою волю, я, маленькая капля, становлюсь частью свободного Всего, то есть свободной. Падший ангел, в своём бунте против Бога утверждая свободу непослушания Творцу, попал в рабство у тьмы, зла, хаоса и смерти. Видимо, мироздание, задуманное как единение всех со всеми, не терпит любого разделения за исключением отделения света от тьмы. Тьма - это не месть Бога миру, это отсутствие Бога в мире, отсутствие Света, результат нашей злой воли. Выдернули вилку из штепселя, и свет погас, мир погрузился во тьму, зло, хаос и смерть, ибо единственным источником вечной жизни был Свет. Подчиняясь церкви, священнику, я отдаю свою волю в руки Божий. В случае равнодушия, неправоты, отступления священника от Истины, он полностью несет ответственность за свою паству. В связи с этим на плечи церкви ложится неизмеримая вина за любой шаг в сторону. Грозные слова Божии звучат в "Откровении" Иоанна: "Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: "я богат, разбогател и ни в чём не имею нужды"; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ, и слеп и наг." /От. 3, 16/ Эти слова опровергали мнение о непогрешимости церкви, но не о пользе послушания. Ибо если ты плывёшь на корабле простым матросом - драишь палубы, чистишь в трюме картошку - ты в послушании, а за курс корабля отвечает стоящий у руля капитан. Но всё же Иоанна думала, что послушание касается скорее вопросов веры, символики, церковного устава, предания и дел житейских. Через десять лет придёт время, когда даже в церковных кругах не будет единства взглядов на те или иные события и придётся руководствоваться лишь компасом записанного в сердце Закона. Компаса совести. Итак, цветы. У неё были две гряды прекрасных гладиолусов - луковицы презентовала Филиппу одна из его работающих на ВДНХ подружек. И с десяток кустов сортовых георгинов. К торговле Иоанна подготовилась основательно. Съездила на вокзал, где крутились цветочницы с вёдрами, понаблюдала, какие ёмкости удобнее, раздобыла три кило целлофана, посмотрела, как бабки зазывают покупателей, как переругиваются и бегают от милиции. Выяснила спрос и предложение, в какое время больше всего покупателей и т. д. Вот где ей пригодились журналистская и киношная практика! В застиранном дачном платье и босоножках, в надвинутой на лоб косынке она подъехала к вокзалу, выгрузила цветы и, развернув складной столик, принялась за дело. Машину оставила неподалёку, одела для конспирации тёмные очки. Нельзя сказать, чтобы она не волновалась, да и не всё сошло гладко. - Шеф, я знаю, здесь торговать не положено, но позарез нужны деньги, стройка у меня, понимаешь? - и совала кому букет, кому заграничный сувенир, кому смятую бумажку в карман. Хуже было с бабками-конкурентками, здесь с каждой приходилось работать индивидуально, вплоть до крепких выражений и обещаний поделиться дефицитными сортовыми луковицами. А торговля тем временем продвигалась бойко. Иоанна вошла во вкус, освоилась моментально, будто всю жизнь торговала на вокзале цветами. Может, сказывались материнские гены, но она оказалась первоклассной торговкой бойкой, хитрой, налету схватывающей положительный опыт конкуренток, а главное, получающей удовольствие от этой новой игры, более всего похожей на рыбную ловлю, хотя саму рыбалку Иоанна терпеть не могла - было скучно и жалко рыб. К середине того дня, порядком уставшая с непривычки, но зато с набитой трёшками и пятёрками сумкой, Иоанна села в машину и, жуя ватрушку, пересчитала выручку. Ого! Месячная редакторская зарплата. Вот тебе и несчастные бабульки с васильками-ромашками... Цветочница... Ещё месяц назад она сочла бы это хохмой, но вот поди ж ты она уже своя среди торговок, более того, она ас. Она прекрасно подбирает букеты, лихо, одним движением рук, закручивает целлофан, умеет безошибочно определить покупателя, назначить нужную цену, чтоб "не сорвался" и чтоб самой не прогадать. Она знает всех и все знают её. И никто не знает, кто она. Она уже прекрасно говорит на их языке, и редко-редко что-то случайно сорвётся с губ, она начнет, забывшись, говорить "не то", но первый же удивлённый взгляд возвращает её в роль. А главное - роль ей ужасно нравится, редко что она делала в жизни с таким удовольствием. Даже нравилось, спасаться от милиции /это было задолго до перестройки, когда торговлю на улице объявили легальной/. Долг отцу Тихону она вернула очень быстро. Кончились свои цветы, подружилась с девчатами из Киева и Адлера, брала у них оптом розы. Были первое время разборки с монополистами-перекупщиками так называемой "кавказской национальности", но и те её зауважали, когда она нескольких человек вызволила из районного отдаления милиции за торговлю в неположенном месте, предъявив втайне своё киношное удостоверение. Правда перепродажу, то есть спекуляцию, отец Тихон не одобрял /"Ну ладно, батюшка, к следующему лету. Бог даст, свои цветы выращу"/. К тому же каялась Иоанна, что подсовывает иногда покупателям не очень-то качественные цветы, да и вообще - мало ли в торговом деле греховных соблазнов! Итак, с утра до двух торговля, потом она приезжала, кормила строителей обедом /разумеется, не без рюмочки/, давала руководящие указания, убирала мусор, копалась в огороде, ездила за гвоздями, цементом, трубами, стонами... "Да, купила ты, мать, концлагерь"... Вели газ, канализацию, заливали фундамент, клали кирпич, к осени успели возвести дом под крышу. Зимой предстояли внутренние и отделочные работы. Знающие люди сказали, что дело это самое дорогое и хлопотное, а Иоанна-то надеялась, что основные расходы позади! И цветочный сезон кончился... Отец Тихон опять пришёл на помощь. И понеслось. Полы /двойные, разумеется/, утепление потолков, штукатурка, сварка отопления, плитка, окна, двери, окраска, обои... Новые незнакомые игры... Смогу ли? - думала Иоанна. Это казалось выше человеческих возможностей. И она копала вместе с рабочими, укладывала арматуру, заливала жидкий бетон, красила полы, окна, клеила, поддерживала, подвинчивала, подстукивала, приобретая понемногу навыки всех строительных профессий, о которых когда-то писала в юности. Как, кстати, помогла ей та журналистская практика, коммуникабельность в контактах с людьми! - С ума сошла! Да ты не сможешь, не справишься! - говорили ей. "Неужели смогу?" - удивлённо и восхищённо спрашивала она себя. Она смогла. Она была подручной, поварихой, официанткой, посудомойкой /иногда за стол садилось до двадцати человек/. Рабочие пили водку, буянили, падали с лесов, приставали с гнусными предложениями, матерились, халтурили одновременно у соседей, приворовывая у неё стройматериалы, и партачили, где только можно. Она выдержала. Прогоняла одних, нанимала других. Однажды двое студентов стройотряда долго раздумывали вместе с ней, как поставить на лоджию слишком высокую стеклянную дверь, которая, по всем признакам, укорачиванию не подлежала /какие-то филёнки, замки, болты кругом/ ..."А может, поднять потолок или опустить пол?" - предложила Иоанна. - Ладно, что-нибудь придумаем. Ребята уехали, а Иоанна в полном отчаянии отправилась к деду-фронтовику на соседней улице, по профессии кузнецу, в армии - конюху, а вообще, по слухам, могущему всё, но уже давно не при деле из-за болезни ног. Старика и впрямь с виду ветром качало. - "Дедуль, ты хоть дойди, посмотри, посоветуй насчёт двери", - умоляла Иоанна. Уговорила-таки. Боялась - по дороге рассыплется. - Вот, дедуль, высока... То ли пол прорубать, то ли потолок. Не влезает. - Ладно, щас прорубим. Струмент какой есть? - Да вот, в ящике. - Ладно, иди пока погуляй часок-другой... Когда Иоанна вернулась из магазина, дед курил беломорину, а дверь стояла на месте. Пол и потолок - тоже. Иоанна протёрла глаза - дверь ничуть не изменилась, лишь укоротилась, будто по волшебству. Где, как? Никаких следов. - Дед, как ты это сделал? - А чего там делать-то? Посидели, выпили. - Дед, иди ко мне работать. Тебе ничего тяжёлого делать не придётся, ты только этими чайниками руководи. А, дед? - На кой они мне нужны - руководить - вон они понашлёпали чего! Один хрен, что горшками командовать. Коли надумаю - один возьмусь. Пособишь, коли что? - Дедуля, миленький, конечно пособлю! И чмокнула его в небритую седую щёку. Дед спас её - он действительно умел всё. Приходил в восемь, уходил в пять. В час они обедали - и стопку, по окончании работы - ещё стопку с огурчиком. Брал он немного - двенадцать рублей в день, работал степенно, добросовестно и требовал лишь одного чтоб его не торопили. Она не уставала удивляться, какие чудеса он выделывал на своих больных ногах. За зиму они практически вдвоём произвели всю внутреннюю отделку дома. Иоанна не только помогала, но и училась, восхищаясь, как легко он находит выход из, казалось бы, самых безвыходных ситуаций. Вытянуть нужную неподъёмную балку из штабеля, забить в недоступном месте гвоздь, положить кафельную плитку на обитую оргалитом перегородку /"чего мудрёного, рабицу надо прибить и на раствор!"/. Она ловила себя на том, что влюблена в этого деда, ему нравилось её восхищение, он при случае хлопал её фамильярно по бедру или коленке, звал "Яничкой" и за работой они пели дуэтом популярные песни - военные, народные, романсы. И деда восхищало, что Иоанна помнила все слова. Одержим победу, К тебе я приеду На горячем боевом коне. Она пела, а дед подмурлыкивал, расплывался, таял. - Я тебе, Яничка, перильца на лесенке вырежу. Увидишь, какие, как сестре родной. Мужик твой шляпу обронит. Денис никогда не носил шляп, дед видел его лишь пару раз, но резко различал его и Иоанну. Если она была "своя", то он - чужак, "шляпа" и "барин". "Шляп" дед дурил, заламывая цену, лебезил фальшиво, в глубине души презирая за неумение даже вбить гвоздь. Но дерзость странным образом сочеталась с самоуничтожением, особенно когда слышал дед от "шляп" мудрёные разговоры, которых не понимал. Сразу тушевался и превращался из кудесника в пришибленного, как рыба об лёд, тщедушного старичка с несвежими носками на распухших ногах, с трудом влезающих в самые большие бахилы. И может быть, только Иоанна угадывала в этом его якобы тупом молчании воистину патрицианскую благородную ненависть к дилетантству, позёрству и фальши. Дед был убеждён, что каждый должен быть на своём месте, где его "судьбина определила", как он выражался. Что сапожник должен шить сапоги, а пирожник пироги печь. Иоанна была, подобно ему, конём необъезженным, смело бросающимся на любое препятствие в фанатичной жажде испытать себя, самоутвердитъся или сломать шею. "Смогу ли?" - думала она и лезла под потолок прибивать с дедом огромный лист оргалита. Или училась резать стёкла, или оклеивала обоями неровные стены... - Ровные-то любой дурак может, - поддразнивал дед, - А вот тут как ты вырежешь для розетки дырку, чтоб на место стала и шов сошёлся, а? - Любимый город может спать спокойно,.. - пела Иоанна, найдя решение, и дед радовался с ней и за неё. Они были чудной парой, их бы пропустила любая космическая комиссия на какой-нибудь "Союз-12", как образец совместимости. Дом оформлялся, преображался, хорошел. Каждый день приносил какую-то новую победу, каждый день выковывался результат. Она и не подозревала, что это так здорово - своими руками строить жилье, напевая старые песни, есть простую пищу под рюмочку, "с устатку", и вечером, читая определённое отцом Тихоном вечернее молитвенное правило, падать замертво в одежде на дяди женин диван и засыпать здоровым крепким сном трудяги, выполнившего честно свой дневной долг. Литературную работу она делала из-под палки, когда гром грянет, а московскую квартиру и вовсе забросила - благо, Филипп женился, и Лизанька, сокровище, находка, взяла хозяйство в свои руки. Идеально прибрано, приготовлен обед, холодильник полон, всё выстирано, а ведь она ещё и училась во ВГИКе, и снималась... "Мама, вы не волнуйтесь, мне это нетрудно", - у Лизы был счастливый вид человека на своём месте, и у неё было своё восхождение день ото дня, и Филя ходил гоголем, и свекровь признавала, что внук, кажется, нашёл достойную пару. Теперь даже Денис стал чаще бывать дома, признавшись, что впервые в жизни наслаждается лицезрением давно занесённого в красную книгу экземпляра - идеальной женщины. Симбиоза красавицы, неплохой актрисы и хранительницы очага, плюс секретаря комсомольской организации. А приехавший в Лужино Денис был ошеломлён размахом строительства "Неясной Поляны". - Слушай, откуда у тебя на всё это деньги? - Бог посылает, - сказала совершенную правду Иоанна. Про торговлю цветами он, разумеется, ничего не знал, он бы наверняка схватился за голову. А Иоанна к весне с учётом конъюнктуры запаслась парниковой плёнкой, навозом, дед соорудил ей из остатков от стройки пару теплиц и приходилось разрываться между домом и участком. Был великий пост, она говела, часто ходила в храм, похудела и дочерна загорела апрельским подмосковным загаром. Сменила телогрейку и валенки на свитер и резиновые сапоги с шерстяными носками - почва ещё не просохла. Подсобница, архитектор, штукатур, отделочница, маляр, садовод, огородница и цветочница... "Цветочница Анюта", как она теперь себя именовала. Эти новые игры, такие непривычные, азартные и в то же время серьёзные. Давние, умиротворяющие, как сами эти слова: дом, сад, цветы, земля... Она впервые творила мир - не пером, не фантазией, не словом, а из дерева, глины, песка, земли, навоза, цемента и краски... И всё это, наконец, материализовалось во взаправдашний дом, уютный, удобный и красивый, в нежно зазеленевший вдруг как-то в одну ночь после тёплого ливня сад, в ровные грядки под плёнкой с нарциссами и тюльпанами, уже набирающими бутоны... И надо было ко всему ещё и торговать - к Пасхе, к Первому мая, на День Победы и на Красную Горку... А возвращаясь в электричке поздним вечером, пока хватит сил, надо было ещё обдумать и набросать несколько страничек, ибо студия и зрители требовали продолжения сериала /как им только не надоело!/. Так называемая "светская культура" теперь её вообще оставляла равнодушной, горы рождали мышей. - Ну, поехал, давай суть,.. - ворчала она, продираясь сквозь Денисовы наброски очередного эпизода. Суть же была одна - чушь это собачья. А наиболее точно определялась одной-единственной толстовской фразой, полной ужаса и отвращения: "Чем занимаются!.." Великий граф с его религиозно-нравственными исканиями, ремонтировавший крышу бедной вдове, граф-пахарь и сапожник был ей теперь наиболее близок, хоть отец Тихон и считал, что тот пал жертвой собственной гордыни.
    ПРЕДДВЕРИЕ
    Генерал Гальдер о Гитлере: "За исключением момента, когда он достиг вершины своей власти, для него не существовало Германии, не существовало германских войск, за которые он лично отвечал. Для него - сначала подсознательно, а в последние годы вполне сознательно - существовало только одно величие, величие, которое властвовало над его жизнью и ради которого его злой гений пожертвовал всем - его собственное "Я"."
    "Такие существа неподотчётны; они появляются, как судьба, беспричинно, безрассудно, бесцеремонно. Они неожиданные, как вспышка молнии, слишком ужасные, слишком внезапные, слишком неумолимые, слишком "иные", чтобы можно было их ненавидеть... Ими движет тот ужасный механизм художника, художника с пронзительным взглядом, который наперёд чувствует себя бесспорно оправданным в своём "творении", как мать в своём ребёнке". /Фридрих Ницше/ - Это что же за "художник с пронзительным взглядом?" - покачал АГ чёрной головкой в белой панамке. - Начальство надо знать в лицо! - покачал АХ белой головкой в такой же панамке.
    Лев Троцкий: "Когда в начале 1926 года "новая оппозиция" /Зиновьев, Каменев и др./ вступила со мной и моими друзьями в переговоры о совместных действиях, Каменев говорил мне в первой беседе с глазу на глаз: "Блок осуществим, разумеется, лишь в том случае, если вы намерены вести борьбу за власть". "Как только вы появитесь на трибуне рука об руку с Зиновьевым, - говорил мне Каменев, - партия скажет: "Вот Центральный Комитет! Вот правительство!" Уже в течение ближайших полутора лет ход внутрипартийной борьбы развеял иллюзии Зиновьева и Каменева насчёт скорого возвращения к власти... "Раз нет возможности вырвать власть у правящей ныне группы, заявил Каменев, - остаётся одно: вернуться в общую упряжку. К тому же заключению... пришёл и Зиновьев".
    "Круг гомосексуальных связей Мейерхольда был достаточно широк... В старой России свобода и нетривиальность сексуальной жизни не поощрялись. Возможно, Мейерхольд связывал с большевистским переворотом выход в царство подлинной свободы, в том числе творческой, в том числе и сексуальной. Он не мог предположить, что этот переворот принесёт ещё большую несвободу, закрепощение всех и каждого, что гомосексуализм будет преследоваться как уголовное или даже государственное преступление... В последние годы им владел, помимо всего прочего, и страх за гомосексуализм". / "Новый журнал"/ "Видел Я прелюбодейство твоё и неистовые похотения твои, твои непотребства и твои мерзости на холмах в поле. Горе тебе, Иерусалим! ты и после сего не очистишься. Доколе же?" /Иер. 13:27/
    * * *
    "Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы и тем создавала себе популярность в народе. Теперь от либерализма не осталось и следа. Нет больше так называемой "свободы личности", права личности признаются теперь только за теми, у которых есть капитал, а все прочие граждане считаются сырым человеческим материалом, пригодным лишь для эксплуатации. Растоптан принцип равноправия людей и наций, он заменён принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправия эксплуатируемого большинства граждан, Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести вперёд, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять." (И. Сталин)
    * * *
    "Я хотел бы, чтобы, вы обратили внимание на следующее обстоятельство. Рабочие на Западе работают 8, 10 и 12 часов в день. У них семья, жёны, дети, забота о них. У них нет времени читать книги и оттуда черпать для себя руководящие правила. Да они не очень верят книгам, так как они знают, что буржуазные писаки часто обманывают их в своих писаниях. Поэтому они верят только фактам, которые видят сами и могут пальцами осязать. И вот эти самые рабочие видят, что на востоке Европы появилось новое, рабоче-крестьянское государство, где капиталистам и помещикам нет больше места, где царит труд и где трудящиеся люди пользуются невиданным почётом. Отсюда рабочие заключают: значит, можно жить без эксплуататоров, значит, победа социализма вполне возможна. Этот факт, факт существования СССР имеет величайшее значение в деле революционизирования рабочих во всех странах мира. Буржуа всех стран знают это и ненавидят СССР животной ненавистью. Именно поэтому буржуа на Западе хотели бы, чтобы мы, советские лидеры, подохли как можно скорее. Вот, где основа того, что они организуют террористов и посылают их в СССР через Германию, Польшу, Финляндию, не щадя на это ни денег, ни других средств." / из беседы с Ромэном Ролланом/
    "Как мы знаем, Сталин был ненормально подозрительный и в то же время здравый и разумный человек... Он был разумен, но обезличенно беспощаден, убеждён, что его режим /и, разумеется, его личное положение/ должны оставаться неприкосновенными. Сталин знал об опасностях автократического правления, в заговорах разбирался как никто: извне ему грозила отнюдь не вероятная, а весьма определённая перспектива неизбежной войны, заговоры были вероятны - в партии, в армии. За тридцать лет до того он возглавлял тайные революционные организации, секретнейшие из секретных, и знал: единственный противовес тайным организациям - тайная полиция. Сталин готов был использовать и использовал тайную полицию, как никто прежде её не использовал. Ему нужно было уничтожить и он уничтожил самоё возможность альтернативного правительства: не только оппозицию, но и тень оппозиции в самых отдалённых закоулках, откуда могла бы выйти другая администрация. С помощью таких мер он, режим, страна выстояли в войне. После войны времени на передышку не было вовсе. Ему приходилось приглядывать за Америкой, вооружённой атомными бомбами. Вновь, в который раз, режим нуждался в защите. Те же самые меры. Та же секретность. Такие же, если потребуется, жертвы невинных. И так - до тех пор, пока не останется никого, кто мог бы стать средоточием опасности. Кое-что в этом аналитическом конструировании со счетов не сбросишь. Не так уж и невероятно, что Тухачевский и другие высшие армейские чины составили заговор с целью устранить Сталина. Фактически это априори вероятно. При такой концентрации власти и при отсутствии какого бы то ни было законного инструмента её замены /тут одновременно трагедия и знамение сталинской эры, это было предсказуемо и предсказывалось/ единственной альтернативой становилась армия. Такого рода урок усвоен римскими автократами задолго до наших дней, им пользовались люди, насколько мы можем судить, сравнительно уравновешенные, такие, как императоры Септимий Север и Константин". /Чарльз П. Стоун/
    "Я должен сознаться, что для меня Сталин остаётся самой непостижимой, загадочной и противоречивой личностью, которую я знал. Последнее суждение должна вынести история, и я оставляю за нею право". /А. Гарриман/
    "...Один мой знакомый писатель привёз из Парижа книжку А. Авторханова "Загадка смерти Сталина" и дал мне почитать. Я, в свою очередь, дал её Молотову, а через несколько дней пришёл послушать его мнение. - Она такая грязная, - говорит Молотов. - Он всех рисует в каком-то разбойничьем виде! Доля правды, конечно, тут есть. Берия - это человек, так сказать, не столько прошлого, сколько будущего... Из реакционных элементов он активный, поэтому он старался проложить дорогу для частной собственности. А вне этого он не видит. Он социализма не признаёт. Он думает, что идёт впереди, а на самом деле тянет назад, к худшему... - Хрущёв - он, безусловно, реакционного типа человек, он только примазался к коммунистической партии. Он не верит ни в какой коммунизм, конечно. Булганин действительно ничего не представляет - ни за, ни против, куда ветер подует, туда он и идёт. Берия - это, я считаю, чужой человек. Залез в партию с плохими целями. Маленков - способный аппаратчик. Почитаешь немножко жутко становится... - Могло быть, что эти четверо сплели заговор против Сталина? - как пишет Авторханов. - Тройка, тройка. Без Булганина, да, она могла иметь всякие планы. Роль Берии не выяснена... По-моему, в последние годы Сталин не вполне владел собой. Не верил кругом. Я по себе сужу. А Хрущёва пододвинул. Тут он немножко запутался. - По этой книжке получается, что он перестал доверять Берии. - Я думаю, да. Он знал, что Берия пойдёт на любое, чтобы себя спасти. Тот же Берия подбирал охрану фактически, а Сталин выбирал из того, что ему давали, думал, что сам всё делает. А Берия подсовывал. - Могло быть, что они отравили Сталина, когда выпивали с ним в последний день перед болезнью? - Могло быть. Могло быть. Берия и Маленков были тесно связаны. Хрущёв и примыкал к ним и имел свои цели. Он всех перехитрил! У Хрущёва была почва более крепкая, потому что мещанство было везде. А он на мещан ориентировался, Хрущёв, не интересуясь идеями. Как одно с другим слепить. А идеями построения коммунизма он не интересовался." /В. Молотов - Ф. Чуев/ "- Я был у Поскрёбышевых, разговаривал с дочерью Власика, она рассказала, что когда арестовали её отца, незадолго до смерти Сталина, он произнёс: "Дни Сталина сочтены. Ему мало жить осталось." Он понял: Берия убирает всех преданных Сталину людей, - рассказываю я. - Правильно. Тогда говорили, что разложился Власик. Разложились ещё кто-то из окружения Сталина, с бабами путались чужими. Но я уже тогда мало был в курсе дела. - Авторханов пишет: "...единственный, кто искренне относился к Сталину, был Молотов"... - Да, во время похорон из трёх выступавших, дескать, искренне, один... Я тоже допускаю, что так и есть. - Я не думаю, что Хрущёв горевал о смерти Сталина. - Нет, он был очень зол на Сталина. А Берия тем более, конечно, Сталин иногда выражал пренебрежительное отношение к Берии. Убрать хотел. А кому доверял - трудно сказать. Кажется, никому. Хрущёву? Никак уж не мог, конечно, доверять. Булганин никак не подходил. Сказать, что Маленков был близок к Сталину, по-моему, нельзя. Молодых заметных не было. Ленинградцев он отшил. - Авторханов пишет, что Сталин придумал "дело врачей", чтобы свалить Берию. А что, он без этого не мог? - Так тоже не бывает. Надо, чтоб для других было убедительно. Промолчат, но не поверят... - В сообщении о врачах было о небдительности наших органов Госбезопасности - сильный намёк на Берию. - Да, правильно. Видел, что Берия старается, но не вполне искренне... Что Берия причастен к этому делу, я допускаю. Он откровенно сыграл очень коварную роль". /Молотов - Чуев/
    "Сталин лежал на диване. Глаза закрыты. Иногда он открывал их и пытался что-то говорить, но сознание к нему так и не вернулось. Когда он пытался говорить, к нему подбегал Берия и целовал его руку. - Не отравили ли Сталина? - Возможно. Но кто сейчас это докажет? Лечили хорошие врачи. Лукомский хороший терапевт, Тареев... ... - Говорят, его убил сам Берия? - Зачем же Берия? Мог чекист или врач, - ответил Молотов, - Когда он умирал, были моменты, когда он приходил в сознание... Вот тогда Берия держался Сталина! У-у! Готов был... Не исключаю, что он приложил руку к его смерти. Из того, что он говорил, да и я чувствовал... На трибуне мавзолея 1 мая 1953 года делал такие намёки... Хотел, видимо, сочувствие моё вызвать. Сказал: "Я его убрал". Вроде, посодействовал мне. Он, конечно, хотел сделать моё отношение более благоприятным: "Я вас всех спас!" Хрущёв едва ли помог. Он мог догадываться. А возможно... Они всё-таки близко... Маленков больше знает. Больше, больше... - Сам Сталин, помнится, сказал во время войны: "Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора. Но ветер истории безжалостно развеет её!" - И ещё одна деталь. Он пишет, что 17 февраля 1953-года Сталин принял посла Индии К. Менона. Рисовал на листках блокнота волков: "Крестьяне поступают мудро, убивая бешеных волков!" Вроде бы он имел в виду некоторых членов Политбюро. - Рисовал для забавы, - ответил Молотов". /Молотов - Чуев/ Люди, люди развращённые, То рабы, то палачи, Бросьте, злобы изощрённые, Ваши копья и мечи. Не тревожьте сталь холодную, Лютой ярости кумир Вашу внутренность голодную Не насытит целый мир. Ваши зубы плотоядные Блещут лезвием косы. Так грызитесь, кровожадные, До последнего, как псы.
    /А. Полежаев - современник Пушкина/
    "Что с нами сделалось, братья? Почему лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели, издеваясь над нами, глумясь над нашими верованиями, пользуясь нашей наивностью, захватили власть, растаскивают богатства, отнимают у народа дома, заводы и земли, режут на части страну, ссорят нас и морочат, отлучают от прошлого, отстраняют от будущего - обрекают на жалкое прозябание в рабстве и подчинении у всесильных соседей?.." / Из "Слова к народу". Страница Истории, 1991 год/
    СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
    Он максималистски признавал только "спасающийся" народ, только "верных", служащих Делу. Он интуитивно выбирал, выращивал в своём царстве лишь пригодных для "светлого будущего" самоотверженных сподвижников высокой божественной мечты. Тайны, а не пресловутой "бочки варенья", отвергая слуг царства тьмы и Мамоны. Он строил страну "героев, мечтателей и учёных", "готовых на подвиг и на труд", искал "крылатых" и часто разочаровывался, когда "крылатые" оказывались упырями и демонами. А бескрылые - ползали на брюхе. Но Иосиф упорно продолжал непосильную свою селекционную и инкубаторскую работу, свою реанимацию "мёртвых душ", не щадя ни себя, ни других, следуя проштудированным в семинарии понятиям о вселенском зле, от которого он как "пастырь добрый" должен увести своих овец согласно повелению Неба: "Выйди от неё, народ Мой..." "Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов..." "Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног..." Он пытался "отделить зерно от плевел", понимая, что "кадры решают всё". В фильме тех лет "Золотой ключик" куклы свирепого жадного Карабаса-Барабаса улетают в сказочную страну Спасения на странном диковинного вида летательном аппарате, очень похожем на библейский Ковчег. Иосиф построил для своего народа такой летающий Ковчег - нелепого вида, громоздкий, варварскими методами - но аппарат летал! Там "дружба помогала делать настоящие чудеса!", а конструкция была очень близка к Замыслу. Каждая часть должна была служить Целому, быть на своём месте, то есть исполнять предназначение. У Иосифа "пастыря" не было "родни" - лишь сподвижники - "матерь и братья". Он не менял "солдат на генералов", даже собственного сына. Кесарь-пастырь Иосиф часто использует библейскую лексику, запрещает религиозные секты, убийство детей во чреве, вводит цензуру на нравственность - построже, чем при царе, вводит раздельное воспитание мальчиков и девочек. Считает "святым делом" защиту социалистического отечества, избавившего народ от "служения Мамоне". Он был "хранителем виноградника" в отсутствие Господина - восстанавливал, взращивал, охранял, защищал... Он старался заставить их отречься от сидящего в душе алчного зверя, первородного греха. Он убивал зверя порой звериным способом и считал, что это лучше, чем соблюдать "права зверя".
    * * *
    Великий граф с его религиозно-нравственными исканиями, ремонтировавший крышу бедной вдове, граф пахарь и сапожник был ей теперь понятен и близок, хоть отец Тихон и считал, что граф пал жертвой собственной гордыни. "В безумии дерзнул Евангелие переписывать! А гордыня - стена, отделяющая от Бога" Иоанна понемногу "воцерковлялась". Ходила по воскресеньям и по праздникам в храм, старалась соблюдать посты, регулярно читала утренние и вечерние молитвенные правила, бывала на исповеди и причащалась. Привыкла к долгим службам, к тычкам бесноватых бабок, которые тоже к ней привыкли и даже разрешали подежурить у подсвечника перед иконой Спасителя. Ей это нравилось - менять догоревшие свечи, гасить подушечками пальцев, почему-то не обжигаясь, принимать новые, перекрестившись с поклоном, расставлять полукругом по росту, снимать с подсвечника ещё тёплые подтёки воска - так она, казалось, могла стоять часами, испытывая странно-блаженное состояние умиротворения. И ещё ей нравилось, что теперь она хоть отчасти могла оградить впервые или случайно пришедших на службу, на которых накидывались бабки: не так стоишь, не так крестишься, чего без платка, чего губы накрасила, чего в брюках - ну и так далее - с явной целью навсегда отвадить от храма. Она тут же брала жертву под защиту, ставила её свечку на лучшее место, и улыбалась, и ободряла и шепотом просила простить старух, которым во времена богоборчества приходилось защищать храм от беснующихся хулиганов едва ли не клюками... Вот и бдят по привычке, охраняют святыню, как умеют. Так что надо нам всем приходить в храм почаще, становиться хозяевами и исправлять грехи отцов и дедов. Вот в хор нам голоса нужны... Самой Иоанне петь в церковном хоре тоже нравилось - подвязавшись под подбородок платком, тоненько выводить со старухами: "Бога человекам невозможно видети, на Него же не смеют чины ангельские взирати..." Но в общем-то ей, наверное, так и не удалось воцерковиться по-настоящему, как, например, лужинской общине, Глебу и Варе... Они жили этим. Не говоря уж о Гане. Бог и церковь для неё всё ещё не слились в одно, но её уже тянуло в храм, к подсвечнику, к бабкам из хора, к отцу Тихону, который считал её своим духовным чадом. И она, выросшая без отца, по-детски безропотно исповедывала ему то, в чём никому другому ни за что бы не призналась. - Мне кажется, я никого не люблю, - опять сокрушалась она, - Вот родные, семья... Я, конечно, исполняю что надо, но это так, поневоле... Отношения поддерживаю только с нужными людьми, от которых что-то могу получить, друзей у меня нет. Для меня что люди, что вещи - захотела, теперь имею. Они требуют внимания, иногда это приятно, иногда тяготит. Матери писала неохотно и редко, открытки в день рождения и на новый год. Она мне сначала писала длинные письма, всё жаловалась на тоску и одиночество... Потом, наверное, поняла, что кричит в пустоту, писала всё реже. И я не знала, что она тяжело больна. Даже на похороны не приехала, не стала прерывать заграничную поездку. "Возлюби ближнего"... - Но как возлюбить, батюшка, если не получается? - А ты хочешь, чтоб получилось? "Возлюбить", Иоанна, значит пожертвовать. Самостью пожертвовать, то есть собой. Ближний съест твоё время, покой, жизненные силы, сядет на шею. И отплатит порой самой чёрной неблагодарностью... Человек лукав и грешен. Это великий подвиг - отдать себя на распятие ради других. И опять же человек лукав. Как совместить слова: "Возлюби ближнего, как самого себя" и "Кто ради Меня не оставит мать, мужа, детей, тот не достоин Меня"? Надо отличать любовь к ближнему от идолопоклонства и человекоугодия - это всё грехи тяжкие, а грань иной раз едва различима... Увидеть в каждом Образ Божий и Образу этому служить, очищать от скверны - вот к чему призывает Господь. Или милосердие. Накорми, приюти, перевяжи раны, утешь, посети в тюрьме. Но и тут можно запутаться. На днях вот ко мне парень пришёл, сын одной прихожанки. Руки дрожат, сам весь трясётся. "Дай, говорит, батюшка, трёшку опохмелиться, сил нету, а то грех будет, украду или повешусь". Ну что с ним сделаешь - дал. Прав или не прав - сам не ведаю. А если бы и впрямь что сотворил? А так вроде пронесло. Потом трезвый приходил, лечиться пообещал... Лишь на Господа упование наше, сами мы и добра от зла порой отличить не можем, своих грехов не видим. Это большой дар - видеть свои грехи, это уже полдела. Благодари за то Господа. Но и спрос с тебя строже, коли ведаешь, что творишь. Молись так: Господи, у меня холодное сердце, и я даже не хочу, чтобы Ты его растопил, ведь так? Я как тот отрок из сказки, у которого сердце превратилось в кусок льда и он ничего не чувствовал. А ведь сказано: даже если чудеса творишь, а любви не имеешь - не войдёшь в Царствие. Как же нам, немощным, быть? Только молиться смиренно молитвой мытаря: "Буди, Боже, милостив Мне грешному". Верю, Господь услышит, ибо "жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит". Предай свою жизнь Господу, Иоанна, и устроит Он всё чудесным образом. И сердце оживёт для добра, и душа расправит крылья. "Отвергнет прах земных сует", как Пушкин писал, и полетит, полетит... - Батюшка, вы же сами благословили зарабатывать трудом на земле, и цветы продавать благословили. Сами говорили: "Побудь, Иоанна, Марфой..." - Благословил. А несвежие цветы продавать - грех, сама поняла. Убыток понесёшь материальный, а так - душа пострадает, куда хуже. Покупатель букет принесёт жене на именины, а цветы облетят - стыд-то какой! И выскажутся в твой адрес, а Господь слушает... Кладёшь в карман, а крадёшь-то у души, у вечности! Об этом мы, безумные, не думаем. Рубля нам жалко, а души не жалко... - Я больше не буду, батюшка... - Будешь, Иоанна. Господь сказал Никодиму: "должно вам родиться свыше". То есть от духа. Вон даже апостолы после распятия Господа... Поначалу испуганные, растерянные, а как сошли на них в день Пятидесятницы огненные языки, так исполнились все Духа Святого и заговорили на незнакомых языках, и все их понимали... И не колебались боле, шли на смерть, ибо почувствовали, что бессмертны, как боги. "И на рабов Моих и на рабынь Моих в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать,.. - читал из Евангелия отец Тихон, - Солнце превратится во тьму, и луна в кровь, прежде нежели наступит день Господень великий и славный; И будет: всякий, кто призовёт имя Господне, спасётся". Есть, Иоанна, хорошие сказки, мудрые. Вот лежит красавица и спит, и вокруг всё царство спит. В паутине все, во грехе. Но так сладко спать! И ждём вот явится принц и разбудит... Все мы до поры до времени спим, Иоанна. А спать нельзя - лес дремучий и волки вокруг. Когда осознаешь неправедность земного бытия и собственную немощь этой неправедности противостоять, и невозможность жить во зле и тьме, тогда закричишь: Спаси, Господи, погибаю! Закричишь, как роженица в муках - к таким Он приходит. И преобразует, рождает свыше. Всякий плод должен созреть, а иные так и висят до зимы, пока не сгниют или замёрзнут. Теплохладностью надо переболеть, как коклюшем или ветрянкой, и молить о выздоровлении. И кто записан в Книге Жизни, обязательно родится свыше. "А я? - со страхом думала Иоанна, - Записана ли я? Вроде слышу Зов, и иду, но так медленно. И опять играю..." - Не горюй, - будто читая её невесёлые мысли, ободрял отец Тихон, сказано нам в утешение: "Ты никогда бы не искал Меня, если б Я уже не нашёл тебя"... Это я насчёт Книги Жизни. Будь ревностна - "Много званых, но мало избранных". Господь любит и зовёт всех, но мало кто избирает Царство, оставаясь теплохладным. Тогда приходят скорби, лишения, страдания - чтоб через них смягчилось сердце, пришло отвращение к греху. Господь кого любит, того наказует. Господь всех призывает, но знает, чем всё кончится, ибо для Него нет времени. Нет настоящего, прошлого, будущего Он и изначально всё знает. Время течёт для нас, и в нём мы свободны выбирать между добром и злом. Вот Пушкин знал, что Татьяна не станет прелюбодейкой, и за то любил её, так?.. Тебе даны разум и Образ Божий. И закон в сердце, и свобода выбирать - свет или тьму. Всякий грех, помни, кража у себя самой. Тот же букет с изъяном - кладёшь в карман, отнимаешь у души. Искушение - брань, то есть сражение, бой. Выиграл-проиграл. Проиграл, согрешил - значит, ранен. Много ранений - возможная смерть. Никто бы не спасся, но мы искуплены Божественной Кровью, Господь победил смерть. Веруй и моли о милости. "И, по молитве их, поколебалось место, где они были собраны, и исполнились все Духа Святого и говорили слово Божие с дерзновением. У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее. Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного. И полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чём кто имел нужду". /Деян.4:31, 32, 34, 35/ Вот он где, настоящий коммунизм... А она думала о Гане, которому было даровано рождение свыше. И о том, что у избранников и искушения бывают огненные. Никогда она не заговаривала с отцом Тихоном о Гане, ни так, ни на исповеди, и снова и снова благодарила Господа, что тут ей не в чем было каяться... Всё лето они не виделись - она вкалывала по-чёрному - на стройке, на участке, на рынке, отрабатывая долги. И ещё ухитрялась по вечерам со слипающимися глазами сочинить несколько страничек. Спать удавалось по пять-шесть часов, она себе изумлялась, что выдерживает, и выдерживала. И вот, наконец, в октябре дом был, в основном, готов, цветочный сезон окончен, сценарий сдан, долги почти все выплачены. И тогда остро захотелось увидеть Ганю, которого она целую вечность видела лишь во сне один и тот же сон: они бредут рука об руку среди закатных лужинских сосен, и рыжий дух Альмы невесомо, как и их похожая на полёт поступь, едва касается в бесконечно длинных прыжках росистой травы. Он куда-то исчез, этот дух, с тех пор как началась суета со стройкой, торговлей и долгами. С тех пор как появился в Лужине привезённый Денисом "немец" Анчар - от медалистов Антея и Чары, которого купил Филипп. Но когда из пушистого трогательного комочка вымахал здоровенный волкодав, которого нужно было не просто выгуливать регулярно, но "с нагрузкой", который в квартире грыз с тоски всё подряд, и поскольку дома сидела, в основном, свекровь, перед ней стала трагическая дилемма: или ходить целыми дня ми по комнатам с валидолом и тряпкой, или спускаться во двор и там гоняться за Анчаром. Который, в свою очередь, гонялся за всеми движущимися предметами - другими собаками, кошками, машинами и мотоциклами. Денис приходил только ночевать, Филипп с невесткой Лизой укатили в Пицунду, и свекровь торжественно заявила, что хоть и очень любит собак и вообще мухи не обидит, и Анчар красавец и умница, но вопрос стоит о её жизни и смерти. И раз уж у них теперь есть дача, а она лично освободила Иоанну от забот по дому, воспитания внука и стирки Денисовых рубашек, то пусть она, невестка, хоть в чём-то поступится личным комфортом ради семьи и возьмёт Анчара хотя бы на лето. Напрасно Денис втолковывал, что лужинский "личный комфорт" напоминает скорее полевой стан и стройплощадку - свекровь лишь твердила, что они все сговорились сжить её со свету. В Лужине Денис появлялся редко, в основном, чтобы обговорить тот или иной сценарный эпизод. Стройка и связанная с ней разруха, горы мусора, досок и щебня внушали ему ужас, как и новый облик жены - отощавшей, дочерна загорелой, в драном спортивном костюме, стоящем на ней колом от подтёков клейстера, раствора и краски. Яна, одна среди всего этого апокалипсиса, непостижимым образом с ним управляющаяся, не требующая ни Денисовых мужских рук, ни денег, чего тот ужасно боялся, ибо ни того, ни другого не было... Яна, перескакивающая с высокой духовной тематики на строительно-торговый жаргон, а то и срывающаяся в выяснении отношений с "работничками" на площадную брань. Он не понимал, что происходит, каким образом из скромной запущенной дачи, на которую они весной кое-как наскребли деньжат, вырастает нечто масштабно-фундаментальное. И откуда в литературной даме, с которой он прожил уже четверть века, проснулся вдруг эдакий многопрограммный строительно-огородный (он ещё не знал, что и торговый) суперробот, квалифицированно ныряющий то с пассатижами в забарахливший газовый котёл, то с кистью на стремянку под потолок, то корчующий ломом старый смородиновый куст... - Погоди, я сейчас! - орала она, продираясь мимоходом через тысячу неотложных дел. Когда можно будет, наконец, умывшись и переодевшись, приложиться к его щеке и вернуться на несколько часов в обычную жизнь. Помирая со смеху - такое у него было лицо! Он боялся, что она его попросит помочь и одновременно боялся её новую - супербабу с отбойным молотком, всезнающую и всесильную, ни о чём не просящую. И когда она, наконец, становилась прежней и они работали бок о бок, как всегда, и он сидел за дяди Жениным столом, потягивая любимый свой жасминовый чай /"твой барин", как говорил дед/ - он постепенно успокаивался и заговаривал о том, о сём, а Яна делала вид, что ей интересно. И он понимал, что она лишь делает вид, но предпочитал не докапываться. "Докапываться", будить спящую собаку он терпеть не мог. Да и что она могла ему рассказать? Про неведомую силу, которая так властно и настойчиво уводит её от знакомого, привычного, а она, страшась Огня, играет в чужие игры, порой самозабвенно до изнеможения, сама не очень-то понимая, зачем этот дом ей, жаждущей полёта, свободы от суеты, а ставшей батрачкой, рабой дома и куска земли, прикованной к этим строительно-садовым делам и долгам... Теперь вот Анчар, в восторге носящийся за птицами и бабочками, с которым надо было не только регулярно гулять, но и ухаживать за ним, как за младенцем - больше чем на несколько часов не отлучишься. И которого всё же пришлось взять, потому что свекровь была права - Иоанна действительно ей подкинула, вольно или невольно, свою семью, жила своей жизнью. Надо было хоть как-то её уважить. Да и вообще на даче собака нужна. Иоанна стряхивала, сдирала с себя прежнюю жизнь, привычки, связи, как пловчиха тину, выбравшаяся наконец-то на желанный, но незнакомый берег из какого-то опостылевшего замкнутого водоёма. Новое рабство принёс этот берег или это какой-то неизвестный покуда, непроявленный вид свободы? Она не знала. Просто неведомая сила, которой она своей волей подчинилась, распорядилась так, а не иначе: И возможно, это добровольное подчинение и являлось свободой, как осознанной необходимостью, подчиниться этой Воле... Послушание воле? Наверное, - думала она, - весь вопрос в том, чья она, эта воля. Два, казалось, бы взаимоисключающих начала заложены Творцом в человеке: свобода и послушание. Рабство и бунт - вот история человечества, особенно России. И путь каждого конкретного человека. Мы жаждем свободы, а наша злая, греховная, разрушительная воля разрушает и нас, и всё вокруг, и тогда... мы жаждем рабства. Подчиниться чьей-то иной воле - мудрой, справедливой, очищающей, благой. И мы творим себе кумиров, не находим таковых в лице грешных земных правителей, тоже рабов кого-то и чего-то, разочаровываемся во всяких "измах", в собственных рабских страстях, похотях и кумирах, и вновь жаждем призрака свободы. Заколдованный круг. Свобода не как противодействие, противостояние, а как единение, слияние такое возможно лишь в Боге. Святая Троица, триединство, свободно соединённое любовью. Трое в Одном. Лишь Истина абсолютно свободна. Добровольное подчинение самой Свободе - только здесь могут примириться две бездны. Слившись свободно, свободно подчинившись абсолютно свободному, я сама становлюсь свободной. Дух свят и свободен и, слившись добровольно с Духом, я становлюсь свободной. "Я сказал, вы - боги", т. е. Дух Божий присутствует в нас, животворит и "ходит, где хочет", это - наша суть, тоскующая по родной стихии. Свобода - освобождение от всего, мешающего соединиться со Свободой. Две бездны, по Достоевскому, - они необходимы. Без них не было бы свободы, была бы бессмысленная история. Их совмещение - конец всемирной истории. И в этом совмещении, примирении свободы и послушания - глубинный смысл истории, путь от грехопадения и распятия до воскресения, дорога "к солнцу от червя"... Но если без выбора нет свободы - Он, Творец... Имеет ли выбор Сама Истина? Да, конечно, - разъяснит впоследствии отец Тихон, - Уничтожить падшее ослушавшееся человечество или спасти? Искупить собственной мукой на кресте... Бог стал человеком, чтобы падший человек вновь обожился. Искупленное Божественной Кровью возвращение каждого человека к первичному богоподобию /по образу и подобию/ - смысл земного пути. И горе тому, кто крадёт у Бога. То есть, соблазняя других, заставляет их отдавать своё время, здоровье, способности не делу спасения и просветления бесценной человеческой души, а собственной неограниченной похоти. На чём и основано все общество потребления. То есть она в корне порочна и противна Богу. Ты воруешь не только у своей души, у её судьбы в вечности, но и других заставляешь служить своему греху. "Вы куплены дорогой ценой"... Христос свободно и добровольно избрал крестную муку, чтобы нас спасти. "Да минует Меня чаша сия... Впрочем, не как Я, а как Ты хочешь". Вот он, выбор, вот где сомкнулись две бездны. Свобода и послушание. Свободное послушание делу несения общей муки, твари и божества, делу великой жертвенной любви во имя восстановления единства мира. Бога и человека... "Твоя от Твоих Тебе приносящих о всех и за вся"... Вот указанный нам путь. Свобода - осознанная необходимость послушания Творцу, Который есть Путь, Истина и Жизнь. Ну а как её узнать, эту Божественную Волю? Вручить свою жизнь, единственную и неповторимую, простому деревенскому священнику - миру это показалось бы безумием. Миру, из которого она ушла. Иоанна осознала окончательно, что сбежала, как и благословил отец Тихон. Кто же она теперь? Помещица? Цветочница? Наступит осень, она заколотит окна, вернётся в Москву и надо будет жить, как прежде. Играть себя прежнюю, Иоанну умершую, но не родившуюся свыше. Кто она теперь? Как жить дальше? - Господь укажет, - отвечал отец Тихон, будто предвидя, что Денису удастся, как заслуженному деятелю искусств, выхлопотать разрешение на первоочередное подключение газа - этой осенью, а не будущим летом, как планировалось. Пришли на разведку шустрые ребята и, поскольку она на радостях не стала торговаться насчёт щедрых "премиальных", сходу притащили ацетилен-кислород, трубы, шланги. И работа закипела. А через несколько дней на кухне неиссякаемая дальняя огненная речка прорвалась четырьмя горячими трепещущими голубыми гейзерами. И ожил, зашумел натужно нагревательный котёл, что-то там завоздушило, долго не пробивало, котёл постукивал, гудел, распалялся, ребята колдовали с ключами и вёдрами, что-то сливали, подливали, подкручивали, матерились. И вот, наконец, пробило, котёл загудел ровно и умиротворённо, одна за другой теплели, оживали под рукой Иоанны ледяные радиаторы, и всё это здесь, в Лужине, казалось чудом. "Чудо" тут же обмыли под солёные огурцы и сваренную на плите картошку в мундире, ребята ушли, весьма довольные, получив, кроме денег, по экземпляру детской книжки Кравченко-Кольчугина с фото и автографом /украла у Дениса - счастливый новоявленный писатель отвалил пачку для группы/. Ребята почему-то никак не хотели верить, что Кравченко - тот самый Кольчугин, так и эдак вертели фото, мол, "не похож". Кравченко был похож. Просто он старел, старел и их сериал, Иоанна подумала, что печальный факт "ничто не вечно под луною", в том числе и бесконечные сериалы, может обернуться для неё счастливым освобождением. Когда не надо будет ездить ни на Мосфильм, ни в Останкино, ни на съёмки, и ничего не надо будет сочинять, и никаких тебе поправок и замечаний, никаких худсоветов... При этой мысли она испытала невыразимое блаженство и вознесла к Небу молитву, чтобы сбылось это как можно скорее и давнишние мечты Дениса о совместных зарубежных постановках всяких столь Любимых дядей Женей "ихних" детективов, наконец, осуществились. Вскоре в доме воцарилась африканская жара. Иоанна открыла на ночь окна, но котёл не отключила, так ей нравилась эта новая игрушка. Весь следующий день она будет красить окна и батареи, печь в духовке картошку, без конца кипятить чайник... Лужинский дом всё более подгонялся под неё, её привычки, вкусы, становясь таким же увесисто-необходимым и удобно-защитным, как панцирь для черепахи. Каждый уголок, каждая деталь были продуманы ею, дом становился незаметно её частью, она уже не могла без него, еще не отдавая себе в этом отчёта, с привычной тоской думала о неизбежном переезде в Москву /не зимовать же, в самом деле, на даче, как медведица!/. В конце концов, у неё семья, обязанности, надо совесть иметь... Прошёл август, наступил сентябрь, грянули первые заморозки. Цветы, вроде бы, кончились, а работы в саду становилось всё больше, конца не видно. Выкопать георгины, гладиолусы, посадить под зиму тюльпаны, нарциссы, всё подсушить, уложить на хранение... А сад, огород, всякие там перекопки, обрезки, консервы... Грязная, одичавшая, с по-крестьянски загрубевшими руками /если случалось по необходимости появиться в свете и кто-то пытался привычно поцеловать ей руку, она протягивала сжатый кулак/, - Иоанна питалась, в основном, хлебом, молоком и чаем с "подушечками" по рублю килограмм. Денег у неё не осталось, долгов тоже. Анчара кормили соседи он охранял и их участки. Однажды она поехала на электричке на склад за гвоздями. Повезло - купила "семидесятку", да ещё в магазине на последний рубль - буханку горячего ржаного хлеба и полтора кило маринованных килек. Был дивный тёплый день, бабье лето. Она сидела на скамье, подставив лицо солнцу, жевала кильку с хлебом, думала, что дома от души ещё и чаю напьётся... И неожиданно поняла, что ничего другого не хочет. "Мой дом - моя крепость". Покой и воля. "Какое счастие - не мыслить, какая нега - не желать"... Однако вдруг захотелось увидеть Ганю. Только его домик она почти не тронула в своей глобальной перестройке - лишь кое-где необходимый ремонт. Здесь всё было, как при Гане. Она входила, затаив дыхание, как в храм, садилась на потёртый диван и закрывала глаза. Ганя был рядом, она это чувствовала, и они вели молчаливый диалог без слов, где было неважно содержание, где всё заменяло чудо его незримого присутствия, даже запах его сигарет. Хотя Варя сказала, что Ганя принял постриг и теперь совсем не курит. И вот она не выдержала и поехала в Лавру, дав себе слово просто глянуть на него незаметно и тут же уйти. Как она и рассчитывала, Ганя направлялся с братией к трапезной, она его различила мгновенно - в монастырском облачении, как и другие, он нёс что-то белое - рулон бумаги или свёрток, не разберёшь. Она стояла в молчаливой толпе женщин в платках, была в таком же платке и тоже не шелохнулась. Он не остановился, увидев её, лишь чуть замедлил шаг. - Иоанна... - эта его улыбка из "прекрасного далека"... - Я знал, что ты сегодня придёшь... Да, я тебя звал. Такой период одиноко и трудно... Но искушения пройдут, ты молись за меня... Как хорошо, что мы увиделись, Иоанна... Иоанна... Он молча, без слов, всё это сказал ей, удаляясь с толпой братьев. Эта улыбка по имени Иоанна... Свободной от свёртка рукой он перекрестит, благословляя, всё более разделяющее их пространство, и она непостижимым образом ощутит на лбу, сердце и плечах обжигающее прикосновение его пальцев. "Во имя Отца и Сына и Святого Духа..." Остановись, мгновенье. А дальше всё устроится само собой. С наступлением холодов она неделю поживёт в Москве, мотаясь каждый день в Лужино. Основными проблемами было отключение котла /оставлять - страшно, совсем отключить - дом промёрзнет, залить антифриз - ядовито, а вдруг где течь?/ Ну, и Анчар, конечно, кормить его, прогуливать... А забрать в Москву - мучить всех, и людей, и пса. И однажды соседка, которая до смерти боялась подходить к анчаровой будке, каждый раз принимая перед кормёжкой валерианку, проворчит Иоанне: "Носит тебя холера, сидела бы дома!" Она явно имела в виду не московскую квартиру, а Лужино. "Дома"... Да, Валя права. Её дом уже давно здесь, московская квартира Градовых так и не стала ей "домом", в отличие, например, от невестки Лизы, которая там сразу прижилась, безраздельно господствовала, совершенствовала и благоустраивала. Не стала Иоанна и горожанкой, москвичкой, задыхаясь от беспросветного одиночества на фоне массы ненужных знакомств, мероприятий, дел и развлечений. - Не могу же я бросить дом и Анчара... Она это представила как подвиг, самопожертвование. Домашние особо не возражали - с появлением Лизы действительно всё утряслось, вплоть до стирки Денисовых рубашек. Только сочинять сценарии Лиза, к сожалению не умела. Поэтому Иоанне приходилось всё же время от времени появляться "в миру". Ну, и не уклоняться от супружеских обязанностей /впрочем, достаточно приятных/, как ей велел отец Тихон, чтобы "не вводить мужа во грех блуда", и приезжать иногда в Москву. Потом в Лужине выпал снег, который как-то сразу прекратил все дела. Иоанна наслаждалась его первозданной белизной, тишиной, лыжными пробежками с Анчаром, иногда даже ночью, по серебристо-лунной лыжне под звёздами, лёгкой постной едой - /винегреты да кашки с салатами, орехи, мёд/ - и духовной пищей в изобилии: Варя попросила отвезти в Лужино и сохранить несколько коробок с книгами. У них были какие-то неприятности с ксероксом, упрекали в слишком активной религиозной деятельности. "Своего" парня в типографии, кажется, даже арестовали - расспрашивать Иоанна не стала. "Скажешь, книги остались от прежних хозяев, в случае чего", - вполголоса наставляла Варя, загружая коробки в машину. Она была не на шутку напугана и призналась со стыдом, что совсем не готова к подвигу. Случись что, как же дети, что с ними будет? А Иоанна всё никак не могла понять ни прежде, ни теперь - какая необходимость была коммунистам брать на вооружение атеизм, богоборчество? После полувека советской власти, которой церковь доказала свою лояльность? Поскольку большевиков жизнь после смерти не интересовала, то и не было никакого противоречия между земной жизнью праведного коммуниста и верующего. Грядущее счастье человечества, если разуметь под этим не ненасытный разгул страстей, всемирную обжираловку и общих жён, а царство духовности, высоких идеалов, творчества, единения человечества, свободного от греха, преодолевающего зверя в себе и познавшего Небо уже в земной своей жизни - это ли не общая мечта? Этот бунт был скорее не только против во многом дискредитировавших себя церковников, но и во многом результат невежества в вопросе понимания основ Божественного откровения, Замысла о мире и человеке. Роковое недоразумение, ибо нет более неприемлемого явления для мечтающей о светлом будущем человеческой души, о всеобщем счастье и справедливости, чем материализм, грубое обуржуазивание бытия. - Не волнуйся, с меня что взять? - отшутилась от Вари Иоанна, - Тётка с ума съехала, сидит у себя в дыре, починяет примус. Так, наверное, про неё и думали. Отдельные неудачные попытки "достать" её, импровизированные набеги с вином и шашлыками уже создали ей в свете ту же репутацию "трехнутой", что когда-то была и у Гани. Знакомых гнало в Лужино любопытство, иногда корысть, возможность дачного прикола для самых разных и сомнительных целей. Ахали, восхищались, расспрашивали. Иоанна же, помятуя о тайной возможной духовной подоплеке каждого визита /от врага искусить, от Неба - за вразумлением/, выпив рюмку-другую, оживлялась, заводила иногда вдохновенную проповедь, и нельзя сказать, чтоб её не слушали. Тоже ахали, задавали вопросы, иногда даже плакали. Растроганная Иоанна звала приезжать ещё, но при повторном визите убеждалась, что гость начисто не помнит предыдущего разговора, всё надо начинать с нуля, а затем опять с нуля, и заканчивается всё, в конечном итоге, отсутствующим взглядом, зевком и "осетриной с душком". Обычные разочарования неофитки... Вскоре она к ним привыкла, не впадала в отчаяние по поводу потерянного драгоценного времени, а просто отфутболивала всех непрошеных гостей то хитростью, то ссылками на крайнюю занятость или нездоровье. А потом и вовсе, чтобы их отвадить, подыгрывала слухам о "съехавшей крыше" каким-либо экстравагантным поступком или заявлением. В общем, её в конце концов оставили в покое в ту первую лужинскую зимовку - наедине с прекрасными вариными книгами, снегом, тишиной /если не считать лая Анчара/. И с Небом. В погребе было вдоволь припасено картошки, солений, компотов, яблок; можно было спокойно соблюдать посты и в магазин не ходить вообще, разве что за хлебом, по воскресеньям бегать на лыжах к отцу Тихону, сунув в рюкзак юбку /в лыжном костюме входить в храм не полагалось/. А по дороге, купив хлеб на всю неделю, сидеть целыми днями у камина с ногами в кресле и вместе с великими избранниками Неба размышлять о смысле жизни, замысле Творца о человеке и о путях восхождения к Нему. А после причастия светло и радостно лить слезы, потому что на душе покойно и чисто, и любишь весь мир. И, о чудо! - синицы, которых ты кормишь, клюют прямо с ладони, и прибегает белка, и кажется, само солнце клонит тебе на плечо голову. И здоровается идущий из школы незнакомый пацан, и всё прекрасно, и кажется, так будет всегда. Если б навеки так было... Казалось, так и будет всегда. Отрадные весенние хлопоты в саду, азартная летняя торговля, дающая возможность по благословению отца Тихона постепенно высвобождаться от материальной зависимости у телевидения, Дениса, государства... И Денис постепенно освобождался от неё. Как-то сам собой приказал долго жить их сериал, постаревший Кравченко ушёл в театр играть Чехова. И писал свои сказочки. Денис наконец-то пробил совместно с французами проект о международной мафии, сценарий написал сам - Иоанна лишь чуть-чуть помогла, радуясь, что он оперился и теперь сможет летать. Взял сниматься Лизу, которая произвела фурор неземной своей красотой, ухитрилась между съёмками родить и вести хозяйство. Свекровь впилась в правнука, как когда-то в Филиппа, но скандалов не было, Лиза крепко держала вожжи в прелестных своих ручках, умело укрощая даже дурные страсти Филиппа по части Бахуса и Эроса, во всяком случае, он её боялся и буквально умолял, заехав как-то в Лужино с какой-то двухметровой манекенщицей /Иоанна их, разумеется, выгнала/: - Ты, мать, только Лизке не брякни!..
    ПРЕДДВЕРИЕ
    "Их можно по праву назвать героями, ибо они черпали свои цели и своё призвание не просто из спокойного, упорядоченного, освящённого существующей системой хода вещей, но из скрытого источника, из внутреннего духа, ещё не видимого на поверхности, но рвущегося в наш мир и разбивающего его на куски, как скорлупу. /Таковы были Александр, Цезарь, Наполеон./ Они являлись практическими и политическими деятелями. Но одновременно они были и мыслящими людьми, остро осознающими требования времени, видящими то, что созревало для перемен. То была истина их века, их мира. ...Именно их делом было узреть этот нарождающийся принцип, этот необходимый ближайший шаг в развитии, который предстояло сделать их миру, превратить его в свою цель и вложить в её осуществление всю свою энергию. Вот почему всемирно-исторических людей, Героев своей эпохи, следует признать проницательными людьми; именно их действия, их речи - лучшие для данного времени... Ведь всемирная история совершается в более высоких сферах, нежели та, в которой своё место занимает мораль, то есть что носит личный характер, являясь совестью индивидуумов... Нельзя к всемирно-историческим деяниям и к тем, кто их совершает, предъявлять моральные требования, неуместные по отношению к ним. Против них не должно раздаваться случайных жалоб о личных добродетелях - скромности, смирении, любви к людям и сострадательности... Такая великая личность вынуждена растоптать иной невинный цветок, сокрушить многое на своём пути". /Гегель/
    "В большом зале, где лежал отец, толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного /академик В. Н. Виноградов, много лет наблюдавший отца, сидел в тюрьме/, ужасно суетились вокруг. Ставили пиявки на затылок и шею, снимали кардиограммы, делали рентген лёгких, медсестра беспрестанно делала какие-то уколы, один из врачей беспрерывно записывал в журнал ход болезни. Всё делалось, как надо. Все суетились, спасая жизнь, которую нельзя было уже спасти. Где-то заседала Академия медицинских наук, решая, что бы ещё предпринять. В соседнем небольшом зале беспрерывно совещался какой-то ещё медицинский совет, тоже решавший, как быть. Привезли установку для искусственного дыхания из какого-то НИИ, и с ней молодых специалистов, - кроме них, должно быть, никто бы не сумел ею воспользоваться. Громоздкий агрегат так и простоял без дела, а молодые врачи ошалело озирались вокруг, совершенно подавленные происходящим... Все старались молчать, как в храме, никто не говорил о посторонних вещах. Здесь, в зале, совершалось что-то значительное, почти великое, - это чувствовали всё - и вели себя подобающим образом. Только один человек вёл себя почти неприлично - это был Берия. Он был возбуждён до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были - честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть... Он так старался, в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы не недохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного, - отец иногда открывал глаза, но по-видимому, это было без сознания, или в затуманенном сознании. Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть "самым верным, самым преданным", каковым он изо всех сил старался казаться отцу и в чём, к сожалению, слишком долго преуспевал. ...А когда всё было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: "Хрусталёв! Машину!" Это был великолепный современный тип лукавого царедворца, воплощение восточного коварства, лести, лицемерия, опутавшего даже отца - которого вообще-то трудно было обмануть. Многое из того, что творила эта гидра, пало теперь пятном на имя отца, во многом они повинны вместе, а то, что во многом Лаврентий сумел хитро провести отца, и посмеивался при этом в кулак, - это для меня несомненно. И это понимали все "наверху"... Сейчас всё его гадкое нутро пёрло из него наружу, ему трудно было сдерживаться. Не я одна, - многие понимали, что это так. Но его дико боялись и знали, что в тот момент, когда умирает отец, ни у кого в России не было в руках большей власти и силы, чем у этого ужасного человека. Как странно, в эти дни болезни, в те часы, когда передо мною лежало уже лишь тело, а душа отлетела от него, в последние дни прощания в Колонном зале, - я любила отца сильнее и нежней, чем за всю свою жизнь. Он был очень далёк от меня, от нас, детей, от всех своих ближних. На стенах комнат у него на даче в последние годы появились огромные увеличенные фото детей, - мальчик на лыжах, мальчик у цветущей вишни, - а пятерых из своих восьми внуков он так и не удосужился ни разу повидать. И всё-таки его любили и любят сейчас, эти внуки, не видавшие его никогда. А в те дни, когда он упокоился, наконец, на своём одре, и лицо стало красивым и спокойным, я чувствовала, как сердце моё разрывается от печали и от любви... Когда в Колонном зале я стояла почти все дни /я буквально стояла, потому что сколько меня ни заставляли сесть и ни подсовывали мне стул, я не могла сидеть, я могла только стоять при том, что происходило/, окаменевшая, без слов, я понимала, что наступило некое освобождение. Я ещё не знала и не осознавала - какое, в чём оно выразится, но я понимала, что это освобождение для всех и для меня тоже, от какого-то гнёта, давившего все души, сердца и умы единой общей глыбой..." /Св. Аллилуева/ - Они радовались, что кончилось Восхождение! - печально прокомментировал AX, - Что можно не карабкаться по скалам к Небу, обдирая 6 кровь руки, задыхаясь от нехватки воздуха, поддерживая друг друга, вытаскивая из пропасти, страдая от боли и усталости, - а можно, наконец-то остановиться, оглядеться, передохнуть, посидеть, а потом на этой же "пятой точке" понемногу начать движение вниз. Всё быстрей, быстрей, пока не скатятся благополучно на исходные позиции... А иные и пониже поверхности земли умудрятся - прямо в ваши владения, отпрыск тьмы. "Обрушились народы в яму, которую выкопали; в сети, которую скрыли они, запуталась нога их." /Пс. 9:16/. "Но папочка и мамочка заснули вечным сном, а Танечка и Ванечка - в Африку бегом!" - захлопал чёрными ладошками АГ, - Прямо Бармалею в лапы!.. Свобода, блин... Вместо культа личности - культ наличности.
    * * *
    "- Деньги при социализме должны быть или не должны быть? Они должны быть уничтожены. - Снижение цен, постоянная зарплата, хлеб в столовых бесплатно лежал... Приучали, - говорю я. - Бесплатно - едва ли это правильно, рано. Это тоже опасно, это за счёт государства. Надо думать и о бюрократизме в государстве, потому что, если государство будет бюрократизироваться, оно постепенно будет загнивать. У нас есть элемент загнивания. Потому что воровство в большом количестве. Вот говорят, отдельные недостатки. Какие там отдельные! Это болезнь капитализма, которой мы не можем лишиться, а у нас развитой социализм! Мало им развитой - зрелый! Какой он зрелый, когда - деньги и классы! - Не могу понять, что же такое социализм. У нас начальная стадия развитого социализма - я так считаю. - Какой зрелый? Это невероятно уже потому, что кругом капитализм. Как же капитализм так благополучно существует, если зрелый социализм? Потому капитализм ещё и может существовать, что наш социализм только начал зреть, всё ещё незрелый, он ещё только начинает набирать силу. А ему всё мешает, всё направлено против - и капитализм, и внутренние враги разного типа, они живы, - всё это направлено на то, чтобы разложить социалистическую основу нашего общества... Ругают наш социализм, а ничего лучшего нет, пока что не может быть. А то, что есть, - социализм венгерский, польский, чешский - они держатся только потому, что мы держимся, у нас экономическая основа принадлежит государству. У нас, кроме колхозов, всё государственное... У нас единственная партия стоит у власти, она скажет - ты должен подчиняться. Она направление дала. - А если направление неправильное? - Если даже неправильное направление, против партии нельзя идти. Партия великая сила, но её надо использовать правильно. - А как же тогда исправлять ошибки, если нельзя сказать? - Это нелёгкое дело. Вот надо учиться... Лучше партии всё равно ничего нет. Но и у неё есть недостатки. Большинство партийных людей малограмотные. Живут идеями о социализме 20-30 годов, а это уже недостаточно. Пройдены сложные периоды, но впереди, по-моему, будут ещё сложнее... - Сейчас бытует такое мнение, что неплохо бы нам устроить небольшой процент безработицы. Некоторые так считают, - говорю я. - Найдутся такие. Это мещане, глубокие мещане. - Много бездельников. - Меры должны приниматься. - А вот как при социализме заставить всех работать? - Это, по-моему, простая задача. Но так как мы не признаём уничтожения классов, то и не торопимся с этим. Это имеет разлагающее влияние. Воровства, спекуляции, надувательства много. Но это и есть капитализм в другой форме. С этим борьбы нет, на словах борются. При капитализме это вещь обычная, а при социализме невозможная. Коренной разницы не признают и обходят вопрос. - Революционность очень сильно утратили. - Её и не было, - говорит Молотов, - социалистической революционности. Демократическая была. Но дальше не шли. А теперь теоретики совсем отказались от уничтожения классов. - Они говорят: колхозы и совхозы - теперь одно и то же, всё подчиняется плану, райкому партии, разницы больше уже не видно. - Большой разницы нет, но она имеет разлагающее влияние, эта разница. Об этом как-то надо особо говорить. Пока это очень запутанный вопрос. А если мы до этого не додумаемся, пойдём назад к капитализму, безусловно". /Молотов - Чуев. 1984г./
    - Иосиф заставлял их восходить, грести против течения, ибо "Царствие силою берётся", - заметил AX, - Теперь, как пишет Светлана, "наступило некое освобождение"...
    "Дыхание всё учащалось и учащалось. Последние двенадцать часов уже было ясно, что кислородное голодание увеличивалось. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми, губы почернели... В какой-то момент - не знаю, так ли на самом деле, но так казалось - очевидно в последнюю уже минуту, он вдруг открыл глаза и обвёл ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошёл всех в какую-то долю минуты. И тут, - это было непонятно и страшно, я до сих пор не понимаю, но не могу забыть - тут он поднял вдруг кверху левую руку /которая двигалась/ и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ, и неизвестно к кому и к чему он относился... В следующий момент, душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела. Душа отлетела. Тело успокоилось, лицо побледнело и приняло свой знакомый облик, через несколько мгновений оно стало невозмутимым, спокойным и красивым. Все стояли вокруг, окаменев, в молчании, несколько минут, - не знаю сколько, - кажется, что долго... Пришли проститься прислуга, охрана. Вот где было истинное чувство, искренняя печаль. Повара, шофёры, дежурные диспетчеры из охраны, подавальщицы, садовники, - все они тихо входили, подходили молча к постели, и все плакали. Утирали слезы, как дети, руками, рукавами, платками. Многие плакали навзрыд, и сестра давала им валерьянку, сама плача... Пришла проститься Валентина Васильевна Истомина, - Валечка, как её все звали, - экономка, работавшая у отца на этой даче лет восемнадцать. Она грохнулась на колени возле дивана, упала головой на грудь покойнику и заплакала в голос, как в деревне. Долго она не могла остановиться, и никто не мешал ей. Все эти люди, служившие у отца, любили его. Он не был капризен в быту, наоборот, он был непритязателен, прост и приветлив с прислугой, а если и распекал, то только "начальников" - генералов из охраны, генералов-комендантов. Прислуга же не могла пожаловаться ни на самодурство, ни на жестокость - наоборот, часто просили у него помочь в чем-либо, и никогда не получали отказа. А Валечка - как и все они - за последние годы знала о нём куда больше и видела больше, чем я, жившая далеко и отчуждённо. И за этим большим столом, где она всегда прислуживала при больших застольях, повидала она людей со всего света. Очень много видела она интересного, - конечно, в рамках своего кругозора, - но рассказывает мне теперь, когда мы видимся, очень живо, ярко, с юмором. И как вся прислуга, до последних дней своих, она будет убеждена, что не было на свете человека лучше, чем мой отец. И не переубедить их всех никогда и ничем... Было часов пять утра. Я пошла в кухню. В коридоре послышались громкие рыдания, - это сестра, проявлявшая здесь же, в ванной комнате, кардиограмму громко плакала, - она так плакала, как будто погибла сразу вся её семья. "Вот, заперлась и плачет - уже давно", - сказали мне. Все как-то неосознанно ждали, сидя в столовой, одного: скоро, в шесть часов утра по радио объявят весть о том, что мы уже знали. Но всем нужно было это УСЛЫШАТЬ, как будто бы без этого мы не могли поверить. И вот, наконец, шесть часов. И медленный, медленный голос Левитана, или кого-то другого, похожего на Левитана, - голос, который всегда сообщал что-то важное. И тут все поняли: да, это правда, это случилось. И все снова заплакали - мужчины, женщины, все... И я ревела, и мне было хорошо, что я не одна, и что все эти люди понимают, что случилось, и плачут вместе со мной. Здесь всё было неподдельно и искренне, и никто ни перед кем не демонстрировал ни своей скорби, ни своей верности. Все знали друг друга много лет. Все знали и меня, и то, что я была плохой дочерью, и то, что отец мой был плохим отцом, и то, что отец всё-таки любил меня, а я любила его. Никто здесь не считал его ни богом, ни сверхчеловеком, ни гением, ни злодеем, - его любили и уважали за самые обыкновенные человеческие качества, о которых прислуга всегда судит безошибочно... ...я смотрела в красивое лицо, спокойное и даже печальное, слушала траурную музыку /старинную грузинскую колыбельную, народную песню с выразительной, грустной мелодией/, и меня всю раздирало от печали. Я чувствовала, что я никуда не годная дочь, что я ничем не помогала этой одинокой душе, этому старому, больному, всеми отринутому и одинокому на своём Олимпе человеку, который всё-таки мой отец, который любил меня, как умел и как мог, - и которому я обязана не одним лишь злом, но и добром..." /Св. Аллилуева/
    СПУСТЯ ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ ЛЕТ.
    ДАЧА СТАЛИНА:
    "Дом ходил ходуном. Из-за невесть откуда появившейся стойки прямо у входа давали в бумажных стаканчиках виски и шампанское. На пиршественном и одновременно политбюровском столе в гостиной валялись пустые бутылки из-под пива; под немыслимые в этих стенах рок-н-рольные ритмы отплясывала развесёлая молодёжь; кто-то нежно целовался в углу, кто-то лежал поперёк коридора; кто-то развалился на Его диване, где издал он последний хрип; а с балкона кабинета на втором этаже кто-то затаскивал заначенные бутылки и упаковывал их для завтрашнего похмелья. И невозмутимый стоял Роберт Дювалл, исполнитель роли Сталина, уже разгримированный, в красном пуловере с натуральным орденом Ленина на груди. Потом давали гамбургеры, воздушные куски торта, вкатили огромный торт из мороженого, по-моему, с надписью "Сталин" и, кажется, с его головой, не хватало только 112 свечей, а заодно и помела, рогов и копыт, приличествующих этому случаю". /Свидетельствует А. Авдеенко о работе съёмочной группы Ивана Пассера с амер. компанией Эйч-би-оу/
    Шёл он от дома к дому, В двери чужие стучал. Под старый дубовый пандури Нехитрый мотив звучал.
    В напеве его и в песне, Как солнечный луч, чиста, Жила великая Правда, Божественная мечта.
    Сердца, превращённые в камень, Будил одинокий напев, Дремавший в потёмках пламень Взметался выше дерев.
    Но люди, забывшие Бога, Хранящие в сердце тьму, Вместо вина отраву Налили в чашу ему.
    Сказали ему: "Будь проклят! Чашу испей до дна! И песня твоя чужда нам, И правда твоя не нужна!"
    /Иосиф Джугашвили (Сталин)/
    * * *
    Она оказалась в одном из мучительных, суетно-хлопотных дней, когда, набрав кучу дел, вынуждена была ехать в Москву и разом всё прокручивать. Их последняя серия затянулась, душа к ней не лежала, и опять надо было выхлопотать хоть несколько дней пролонгации и избежать скандала. Но сначала Иоанна позвонила "на квартиру". "Домом" она теперь называла Лужино. Там всё принадлежало ей, только ей, там все вещи терпеливо ждали её в том порядке или беспорядке, как она их оставила, там восторженным визгом встречал Анчар. Там можно было запереться на все замки, выдернуть из розеток все теле- и радиовилки, даже вообще вырубить электричество и погрузиться во вневременную тишину. Или зажечь камин и послушать, как потрескивают дрова... А на квартире с тех пор как свекровь парализовало и родился Тёмка, был дурдом. Лиза разрывалась на части. Филипп "керосинил", надо было туда заехать, купить продукты, взять бельё из прачечной, сделать нужные звонки и ещё, ещё - огромный список дел на машинописную страницу через один интервал. Надо было жить. И Иоанна, стоя в очереди в гастрономе, в булочной, торгуясь на рынке из-за гранатов для Тёмки и даже проверяя сдачу с четвертака, - с любопытством наблюдала за собой будто со стороны надолго ли хватит? Денис уехал в загранку, теперь всё на ней, никуда не денешься. Из первой попавшейся будки позвонила на квартиру, подошла Лиза. Лиза в панике - Филипп не ночевал дома и ей мерещатся всякие ужасы. Будто в первый раз! В такой ситуации с ней разговаривать бесполезно. Иоанна, как может, успокаивает её, но в трубке уже сплошной рёв. И она поехала на студию. Там, использовав все дозволенные и недозволенные приемы, ей удалось вырвать у близкой к обмороку редакторши / "натура уходит", "у Петрова скоро новая роль, у Сидорова - в театре скандал" и т.д./ неделю пролонгации. Можно было, конечно, сказать правду, что ей всё это обрыдло, и заморозить "Черный след" на веки вечные... Но нет, она по-прежнему была рабой, и изворачивалась, врала, хитрила. И всё это напоминало бег петуха с отрубленной головой. Прачечная, сберкасса, квартира... Едва Иоанна выходит из лифта, Лиза выскакивает навстречу - дежурила у двери. Филиппа всё ещё нет. Лиза даже не пытается скрыть разочарование при виде свекрови, если можно назвать разочарованием печать вселенской катастрофы на её классически правильном беломраморном личике. Ни дать, ни взять - ожившая Галатея. Едва ожила, и тут же конец света. С такой внешностью прилично восседать где-нибудь под стеклом в бюро эталонов рядом с метром, килограммом и статуей Венеры Милосской. Венера без рук, а Лиза с руками. Руки её прекрасны, хоть и в муке. Лизе совсем не пристало сходить с ума из-за какого-то алкаша и балбеса, заночевавшего, видимо, у очередной владелицы теле- и видеоаппаратуры. Не может позвонить, кретин... Лиза ждёт второго ребёнка, и Артёма ещё не отняла от груди не в пример этим современным мамашам. За такие "концы света" Филиппу надо голову оторвать. Иоанна начисто лишена родовых инстинктов - в конфликтах сына со школьными приятелями, девушками, теперь вот с Лизой, Иоанна всегда проявляла третейскую объективность, в отличие от денисовой матери, которая делила мир на Градовых, Окуньковых /её девичья фамилия/ и на прочую шушеру. Иоанна была шушерой. Обитая с супругом преимущественно за границей, мадам Градова-Окунькова вначале не имела физической возможности вмешиваться в их с Денисом семейную жизнь, но после скоропостижной смерти свёкра целиком отыгралась на воспитании Филиппа. Она портила его и баловала с такой дьявольской последовательностью, будто задалась целью увенчать генеалогическое древо Градовых-Окуньковых величайшим монстром всех времён и народов. Ожесточённые стычки Иоанны со свекровью из-за Филиппа вели только ко взаимной ненависти, Филипп хужел день ото дня, ловко играя на баталиях взрослых. Денису же всё было до фонаря, кроме ДЕЛА. В конце концов, Иоанна отступила. Семья Градовых-Окуньковых с её неразрешимыми проблемами постепенно отодвигалась на второй план, а потом и вовсе перекочевала куда-то за кадр её бытия. "Филипп перебивается с двойки на тройку", "Филипп прогуливает уроки", "Филипп грубит учителям", "Филипп хулиганит", - эти сигналы из школы, а позднее из милиции Иоанна со злорадным спокойствием переадресовывала свекрови: "Балуй дитя, и оно устрашит тебя"... "Детей надо баловать, тогда из них вырастают настоящие разбойники". И та бегала по родительским собраниям, отделениям милиции, просто по обиженным гражданам. "Что вы хотите, мальчик растёт без матери. Вы её когда-либо здесь в школе видели? Нет? Ей плевать на сына. А отец что, отец очень занят. Режиссёр Градов, слыхали?.." В ход шли также слезы, заграничные сувениры. Иоанна на свекровь не обижалась, в глубине души зная, что та права. Сына она бросила, самоустранилась. Свекровь дала ей эту возможность. И желанная свобода, и совесть не грызёт, и вот уже чужой парень равнодушно прикладывается при встрече к её щеке, колясь усами: - Привет, ма. - Филипп и так помешался на своих дисках, а бабка ему японскую систему покупает. В доме невозможно работать... - Твоя мать, вот и скажи. - Этот деятель школу собирается бросать, а она, видите ли приветствует. Пусть, мол, идёт в техникум, у мальчика талант. Спидолы соседям за бабки чинит, Эйнштейн. На днях в "Узбекистане" видели, девчонок мантами кормил. А у меня на радиодетали клянчит. Больше не дам ни копейки... - ворчал Денис. - Мать даст, - усмехалась Иоанна. А сама всё-таки трусила, боясь катастрофы. Однако ни суперзлодея, ни гангстера из Фили не вышло, а губительная страсть к радиотехнике действительно обернулась положительной стороной. Свекровь оказалась права. Филипп стал работать в телеателье, очень быстро освоился, переходя от чёрнобелых телевизоров к цветным, потом к зарубежным, потом к видео. Клиентура росла и солиднела. Филипп уже не клянчил у "предков" десятку, а сам мог при случае снабдить сотней-другой, обзавёлся "Ладой" в экспортном исполнении. И, наконец, семьёй. Лизу Денис пригласил на эпизодическую роль английской леди в одной из серий "Чёрного следа". Он всегда относился скрупулезно к такого рода эпизодам, панически боясь обвинения в "клюкве", и хотел, чтобы леди выглядела самой что ни на есть настоящей. Две настоящих леди с родословными, которых ему удалось раздобыть то ли в посольстве, то ли среди иностранных студенток, выглядели на её фоне дворняжками. Критерий у Дениса был своеобразный: когда она входит, у меня даже мысли не должно возникнуть шлёпнуть её по заднице. Видимо, в отношении леди с дипломами, претендующих на аристократическую внешность, это желание у Дениса возникало - он всех отмёл. Напрасно Иоанна говорила, что и у аристократов бывает потомство и что критерий Дениса весьма спорный - поиски продолжались, пока один из друзей-режиссёров не сообщил ему, что во ВГИКе есть такая "потрясающе породистая" девчонка. Что её и приняли туда за "породу" и она уже снялась успешно в двух-трёх эпизодах. Когда на пробах в кадре появилась Лиза, эдакое роскошное мраморное изваяние с холодным эталонным блеском на обнажённых плечах, в поддельных бриллиантах на лебединой шее, с таким же ледяным блеском равнодушно устремлённых куда-то за линию горизонта прекрасных очей, Денис протёр глаза. Оставь надежду навсегда... Галатея, притом ещё не ожившая. Порода! Какие уж тут шлепки по заду! Иоанна была вынуждена признать, что он прав Лиза производила именно такое впечатление. Откуда у провинциальной курской девчонки такая стать? Об этом могла поведать лишь покойная мать Лизы, на которую она была совсем не похожа, как, впрочем, и на отца - фото висит у Лизы в комнате. Правда, лизина тётка, приезжавшая иногда в Москву за покупками, делала туманные намёки на семью каких-то ссыльных голубых кровей с мудрёной фамилией. Лиза почему-то сердилась. Лиза была молчаливой, держалась особняком - то ли характер, то ли совершенная её красота отпугивала поклонников и подруг... Находиться рядом с ней было рискованно - сразу бросались в глаза малейшие недостатки собственной внешности, одежды, поведения. Это было всё равно что гулять нагишом по Царскосельскому дворцу. И тут всех удивил Филипп. Лиза по просьбе редактора завезла Денису какие-то бумаги. Безвкусная иракская дублёнка, стоптанные сапожки и потёртая лисья ушанка выглядели на ней как на княжне Волконской, когда та собиралась к мужу-декабристу в Сибирь. Лиза казалась прекрасной и недосягаемой как никогда, на её расцвеченное морозом лицо боязно было смотреть. - Что за девочка? - и прежде чем Иоанна с Денисом успели ответить, Филипп схватил пальто и с криком: "Стойте, куда же вы?.." - кинулся следом, опережая лифт. Лизу внизу ждала машина. - Ой! - сказала Иоанна. - Сейчас будет вынос тела, - сказал Денис. Но выноса не последовало. Тело Филиппа уехало в машине с Лизой и к полуночи позвонило: - Передай бабушке, что я заночую у ребят, а то она будет психовать /он был уверен, что родители психовать не будут/ - А завтра прямо на вызов. - Но ты же без шапки! - заорал Денис в параллельный телефон, но сын уже повесил трубку. - Ничего, наденет её лисью, - сказала Иоанна. Но Денис не сдавался - это было бы для него в какой-то мере крушением иллюзий. Он поверил лишь через неделю, когда Лиза переехала в филиппову комнату, заставленную магами, телеками и видиками всевозможных цен и фирм. В доме произошли отрадные перемены - Лиза оказалась замечательной хозяйкой и женой. Прежде всего, стало тихо. И добилась она этого наипростейшим и безболезнейшим способом - заставила Филиппа пользоваться наушниками. Почему-то это красивое решение никому в голову не приходило. Стало не только тихо, но и чисто, уютно. Взамен бутербродов и консервов появилась нормальная домашняя еда, не то чтобы кулинарные симфонии, но щи, котлеты, творожники, разнообразные компоты вместо вечного кофе - быстро, полезно и вкусно... Иоанна к тому времени уже сбежала в Лужино, свекровь парализовало после инсульта, и присутствие в доме настоящей женщины было как нельзя более кстати. Ни Иоанна, ни свекровь никогда не были такими вот полноценными жёнами, хранительницами очага. Восхищаясь Лизой, Иоанна перебрала в памяти всех своих родственников и знакомых и пришла к выводу, что таких вот "хранительниц" пора заносить в красную книгу. К тому же Лиза ухитрялась одновременно рожать детей, продолжать учёбу, сниматься пусть в небольших, но вполне пристойных ролях и, вообще, оставаться эталоном физического и морального совершенства. Самые пламенные и изысканные комплименты действовали на неё как гудение бормашины в зубном кабинете. Похоже, Лиза действительно испытывала отвращение ко всему роду мужскому за исключением их с Денисом отпрыска. Филипп был довольно смазливым мальчиком, женщинам он нравился своей "загадочностью", как призналась Иоанне как-то одна из его подружек. По мнению Иоанны эта "загадочность" была просто плохим воспитанием свекрови, распущенностью и непредсказуемостью поведения. Ибо Филипп делал, что его левая нога хочет, и мог во время урока, собрания, юбилейной речи вдруг молча встать и выйти вон. Объяснение у него было однотипное: "Надоело". - Ты мне тоже надоел! - орала Иоанна, - Что же мне теперь, бросить тебя и сбежать? В конечном счёте она так и поступит. Так же непредсказуемо и неожиданно Филипп уходил из жизни своих подружек, чтобы потом ни с того ни с сего опять появиться или исчезнуть навсегда. Но не хамством же своим он завоевал такое совершенное создание как Лиза! Лиза - вот кто была для Иоанны настоящей загадкой. Она, мать, уже ненавидела Филиппа за те мучения, которые он доставлял Лизе, а та не просто терпела многие бабы терпят, но со скалкой, со скандалами или молча, со слезами, или расчётливо делая вид, что ничего не знают - Лиза всё знала. Она терпела, прощая. Техника шла вперёд. Приёмники и маги Филипп, как правило, ремонтировал дома, телевизоры прямо на квартирах, а уж о фирменных зарубежных системах и говорить нечего - кто ж отдаст оную в телеателье или куда-то еще. А квартира отдельная, благоустроенная, муж, естественно, на работе или в загранке, а принимает молодого симпатичного мастера Филиппа хозяйка в халатике, дама, как правило, импортная, по всяким там Сингапурам езженая. И халатик, и духи, и косметика у неё "самые-самые", в домашнем баре виски, в холодильнике - икорка. Службой дама не особенно обременена через год-два опять за кордон, а там с адюльтерами строго, у мужа может карьера полететь. Лучше уж здесь, в родном доме, где и стены помогают... И нравственность у дам тоже импортная, нагляделись всяких порно... Приедет мастер ведь не на пятнадцать минут, а на час-два, а то и больше, как тут не угостить, не поболтать о том, о сём... Эпоха видиков вообще стала стихийным бедствием. Понавезли всякого сомнительного ширпотреба, для нас - экзотика, у каждой хозяйки найдётся что-нибудь эдакое, а это уже на несколько часов. Иногда, до утра, иногда на бровях. И момент социального неравенства отсутствует: мастер - сынок этих самых "черноследников"... Что было хуже всего - Филипп понемногу начал спиваться. А Лиза терпела, страдала и... оправдывала. Для неё объяснить - означало оправдать. - Это от пустоты, - говорила Лиза, - И пьёт он от пустоты, и женщины эти... И они с ним от пустоты... Плохо им, всем плохо, как вы не понимаете... - Вот-вот! - бушевала Иоанна, - Все преступления в мире, милая, от пустоты... Пожалела мышка кошек. А тебя кто пожалеет? - Вы, - сказала тогда Лиза и неожиданно ткнулась лицом в её плечо. Иоанна чувствовала на шее её частое тёплое дыхание, свежий младенческий запах высветленных для очередной съёмки волос /Лиза употребляла только детское мыло/ и вдруг осознала, что кажется любит её, любит больше своего обормота Фильки с его загадочностью, хамством и всеобъясняющей пустотой. И сейчас, когда Иоанна видит невестку на лестничной площадке, несчастную и зарёванную, ей действительно жаль только её в этой истории, а не пропавшего без вести Градова-Окунькова Среднего, хоть бы он совсем провалился, сукин кот! Именно этого боится Лиза. Панический страх перед всякими несчастными случаями и стихийными бедствиями, пожалуй, единственный лизин недостаток. Повсюду ей мерещились автокатастрофы, пожары, убийцы-маньяки, внезапные остановки сердца и роковые стечения обстоятельств. Она белела при виде телеграммы, от визга тормозов за окном и удара грома. Болезненное воображение сразу подсовывало ей десятки вариантов возможных несчастий и тут уж с Лизой ничего нельзя было поделать - она металась, плакала, всё у неё валилось из рук, пока не поступала информация, что на этот раз, слава Богу, пронесло. Все попытки внушить Лизе, что состояние её ненормальное и надо лечить нервы, разбивались о неопровержимый её довод: "Но разве так не бывает?" - Да, бывает, но очень редко, обычно люди об этом не думают... - Редко! - рыдала Лиза, - А в "Скорую" не дозвонишься... И возразить ей было нечего. Роковая мистическая пропасть, куда свалиться можно в любой момент, действительно существовала, но большинство человечества благоразумно предпочитало её не замечать. Предохранительный клапан, почему-то отсутствующий у Лизы. Но зато Лиза, измотанная перспективами глобальных катаклизмов, не реагировала на обычные человеческие источники страданий вроде супружеских измен, неприятностей по работе, денежных затруднений и очередей за дефицитом. Потому и прозвали Лизу в актёрских кругах "Царь-Рыбой". Поглядели б они сейчас на эту Рыбу! Иоанна знала, что сейчас с Лизой разговаривать бесполезно, и, поцеловав её в мокрую щёку, стала искать свои тапки. Тапки тоже были лизиным нововведением ещё до появления Тёмки. Тёмка орал в гостиной как резаный, в кухне что-то горело, Лиза рыдала в телефон. И в довершение картинки периодически испускала истошные вопли свекровьина кошка Марта, требуя кота. Иоанна нашла тапки, выключила на кухне сгоревшие сырники, огрела кошку веником и пошла к внуку. Тёмка валялся на спине в манеже - упал и не мог подняться, ревел, дрыгая ногами, вокруг в таком же положении валялись заводные машины, звери и луноходы. Иоанна взяла его на руки - он был сухой и кормленый, ещё тёплая чашка с остатками каши стояла на столе. Тёмка ревел от унижения и одиночества, на руках он сразу замолчал. Иоанна усадила его на колени и, покачивая, принялась разглядывать. Подрос. А похож стал, пожалуй, на Дениса. Лиза опять кому-то звонила. Зря она - всё в порядке с нашим бесценным Филиппом, хотя бы по теории вероятности. Впрочем, у Лизы на этот счёт наверняка есть в запасе прецеденты... Она коллекционировала эти несчастья как значки. Тёмка тоже внимательно разглядывал "бабу". Интересно, что он о ней думает? Иоанна улыбнулась - он тоже. Эта ответная детская улыбка... Тёплое поползло по ноге - Тёмка пустил лужу. Иоанна сменила ему ползунки и пошла в ванную. Ей стало чуть легче. - Жанна! Это свекровь. Придётся зайти. Мадам Градова-Окунькова полулежала на подушках в своей до предела заставленной вещами комнате, напоминающей запасник какого-то фантастического музея всех времён и народов. Чего тут только не было! И павловский книжный шкаф красного дерева рядом с собратом из карелки, и письменный стол покойного Градова-Старшего со шведской шторкой, и пушкинский бюро-секретер с бронзой, и белый, будто из кружев, французский столик с таким же кружевным стульчиком... Современную мебель свекровь, к счастью, не любила, но зато отыгралась на мелочах - фонариках, вазах, безделушках и масках, развешанных по стенам между довольно приличными "голландцами" и русскими "академиками", в своё время купленными по дешёвке в Ленинграде и на Арбате. Когда Филипп подрос, бабушка великодушно отдала ему свою вторую комнату, но с вещами расставаться не пожелала и втиснула в девятнадцать метров и счастливое своё закордонное прошлое с Градовым-Старшим, и беготню по комиссионкам во время коротких визитов домой /купленная тамошняя фанера в обмен на тутошний антиквариат, пока у нас ещё не разобрались, что к чему/. И даже закордонные свои привычки, начиная с апельсинового сока с тостами по утрам и кончая игрой в бридж, к которому она от скуки пристрастилась вместе с другими посольскими дамами где-то в забугорье. Даже двух своих партнёрш удалось ей сохранить с тех далёких времён, и теперь они, все уже бабушки и вдовушки, собирались на бридж по четвергам и воскресеньям в свекровьиной комнате, жалея о четвёртой партнёрше, туземке-аптекарше русского происхождения по имени Наташа, научившей их этой интеллектуальной игре. Нынешней четвёртой их партнёрше приходилось терпеть обидные реплики вроде: "Наташа бы тебя за такой ход...", от которых она иногда плакала и бросала игру. Но всякий раз дамы мирились, потому что в Москве бриджистки на дороге не валяются. Свекровь полулежала на подушках в накидке из какого-то длинноворсового меха, при косметике и причёске - это означало, что сегодня она ждёт гостей. Наверное, в том же наряде она выходила когда-то на веранду посольского особняка, где её уже ждали приятельницы, и садилась за белый кружевной столик, и курила длинные сигареты, кутаясь в обезьянью накидку, защищавшую от ветра со стороны Средиземного моря. И на своей сдаче думала: "Остановись, мгновенье!.." Теперь ветер дул с шумной московской улицы, приносил запах бензина и тушёной капусты из ближайшей столовой, но дверь балкона приходилось держать открытой, потому что дамы нещадно курили - всё те же длинные тонкие сигареты, купленные в "Берёзке". И пили кофе, а то и джин с тоником из той же "Берёзки". Свекровь прекрасно выглядела, и если бы не неподвижно вытянутые ноги, прикрытые шотландским пледом, да въевшийся запах мочи, который не могли заглушить никакие духи, её можно было принять за активистку районной группы "Здоровье". Это было заслугой всё той же Лизы. И вообще, если бы не Лиза, антикварно-карточный домик свекровьиного бытия рухнул бы, когда подвернулся необычайно выгодный размен старой квартиры. Но любимый внучек Филипп наотрез отказался взять к себе бабушку. А с Дениса взятки гладки: дома он почти не бывал - съёмки, фестивали, дома творчества, а матери нужен постоянный уход. Иоанна же к тому времени постоянно жила в Лужине, к тому же она была "чужая", так что совесть её была чиста. И она не без тайного злорадства наблюдала, как Денис с Филиппом, два чистопородных отпрыска генеалогического древа Градовых-Окуньковых виртуозно отфутболивали свекровь друг другу, а потом, выдохшись, вспомнили о пансионате для престарелых. Но эту спасительную идею им развить не удалось. Лиза, молча гладившая в углу бельё, вышла из комнаты со стопкой рубашек и вскоре вернувшись, объявила: - Я позвонила, что мы от обмена отказываемся. Давайте чай пить. Подвиг Лизы никто не оценил, меньше всех сама свекровь. Иоанна слышала, как разъярённый Филипп кричал жене: - Кому нужна твоя жертва? Знаешь, что она думает? Что ты из-за её рухляди не хочешь переезжать. Чтоб тебе антиквариат этот хренов достался. Пусть, говорит, не надеется меня обдурить - правнукам завещаю после достижения совершеннолетия... Пусть, мол, меняется - так ей и передай... - Это она от гордости, - сказала Лиза, - И от обиды. Она вас любит и не верит, что вы могли бы её бросить. Последний козырь Филиппа не сработал - Лиза на бабку не обиделась, и выгодный обмен не состоялся. - Как же, уедет она! - ворчала Градова-Старшая. И действительно оформила завещание неведомо на кого, пригласив нотариуса. Но Лиза как ни в чём не бывало продолжала подавать ей судно, обмывать и делать массаж. Похоже, обижаться Лиза вообще не умела. "Она же старая", "Она же больная", "Она чудит..." - вот и всё. Поставить диагноз и пожалеть. Лиза была для Иоанны доказательством того, что есть категория людей, которые беспрекословно и радостно идут на Зов, часто не зная, чей он. И таких Господь обязательно спасёт, даже если они "не воцерковлены", просто они от рождения "правильные". Не безгрешны, конечно, а здоровы в главном - в шкале ценностей. И что Евангельское "Я - дверь", свидетельствующее, что только судом и решением Иисуса Христа можно туда войти, означает, что овцы, которые пришли на Зов к Двери, не ведая Имени Пастыря своего, могут быть впущены в Царствие Пастырем с большей вероятностью, чем знающие, чей это Зов, слышащие Его, но остающиеся пастись где-нибудь в злачном месте. Или вообще бегущие в обратную сторону... - Что он у вас без конца орёт? Не можете ребёнка успокоить, две бабы в доме, - проворчала свекровь. Иоанна жила то в Лужине, то в Доме творчества, но во всех домашних происшествиях оказывалась в ее глазах изначально виновной. - И что там у вас на кухне горит? - Уже сгорело. - Филипп звонил? - Нет. Лиза на стенке сидит, он её доконает, дубина. Воспитали вот, гордитесь. - Да от такой жизни кто угодно сбежит! Она его, вишь ты, от рук отучает, Тёмку, вот и орёт... А кошке кота надо, я уже договорилась. Ты-то сбежала!.. - Вам только кота не хватает, - Иоанна шагнула к двери. - Жанна! Свекровь плакала, размазывая по щекам чёрные от туши слезы. - Жанна, надо что-то делать. Я так боюсь за Филиппа - он спивается. Вот на днях, ночью... Я проснулась, он здесь. И пьёт. Ночью, прямо из горлышка. Тайком от неё... Жанна, вы с Денисом должны его устроить в больницу. Я так боюсь... А вдруг малыш родится больной - сейчас про это такие ужасы передают... - Да, да, я всё сделаю... Поскорей скрыться в ванной. Она стоит под душем в каком-то оцепенении, закрыв глаза и не чувствуя ни времени, ни бьющей по плечам слишком горячей воды. Она отвыкла от проблем, у неё просто нет сил... - Мама, вы скоро? Мы садимся обедать, - послышался за дверью веселый голосок Лизы. Это означало, что вернулся Филипп. Когда Иоанна вышла из ванной, квартира будто по мановению волшебной палочки преобразилась. Вокруг всё сияло уютом и чистотой, из кухни пахло чем-то вкусным, Тёмка спал, рядом в кресле спала кошка. Сам "волшебник" сидел за столом, хмуро размешивая в борще сметану. Вид у него был помятый. - Привет, ма. - Ты что, недоделанный, свой номер телефона забыл? - Он за городом был, - грудью встала на защиту Лиза, - Там телефона нет. Вечером свет погас, на даче часто свет гаснет, сами знаете... Не приезжать же по новой. Пришлось систему чинить с утра, провозился, а телефона нет. Он сам перенервничал, устал... Иоанна принялась за борщ, борщ был превосходный. Она вспомнила, что весь день ничего не ела. В дверь позвонили - пришли бриджистки. Лиза приветливо щебетала в прихожей, помогая гостьям раздеться. - Береги её... - С ней же невозможно, - взорвался Филипп, - Ну скажи, разве это нормально? Эти дети, старухи - они сожрут её. Лучшие годы, надо сниматься, играть, а она... Горшки, пелёнки... Говорил - избавься от второго, не время - вылупила глаза: - Он же человек!.. А если их двадцать будет, таких человеков?.. А она - не человек? И бабка ещё сто лет проскрипит - что же теперь, свою жизнь кошке под хвост? В пансионате врачи, уход... Подумаешь, бриджа там нет... Будет в "дурака" - какая разница? - Большая, - вставила Лиза, появляясь в дверях, - Врач говорит, для таких больных очень важно сохранить стереотип. И Тёмку она любит. Я их всегда вместе завтраком кормлю - тарелки подчистую. А врозь капризничают. - Капризничают, - передразнил Филипп, - Из-за этого губить жизнь... - Ну почему губить, - Лиза спокойно раскладывала по тарелкам жаркое, - Раз так получилось... Раз иначе нельзя... Мама, объясните ему... К Иоанне, к её дару слова Лиза относилась с благоговением. Именно к ней, а не к Денису. Иоанна была для неё "своей" - не по родству, а по духу, хотя попытки "воцерковить" Лизу особых успехов не принесли. Лиза была не по-женски "земная" и ни во что потустороннее не верила, просто шла в направлении, указанном внутренним компасом, не задумываясь, кто ей его заложил в глубины души. Единственно, чего Иоанне удалось добиться, это покрестить Артёмку, сама же Лиза, да и её Филипп, были некрещёными, а настаивать отец Тихон ей запретил и вообще велел не втягивать семью в религиозные дискуссии, чтобы не искушать. И всё же Лиза относилась к Иоанне так, будто только она знала и могла выразить словами какую-то общую их тайну, которую не умеет сказать она, Лиза. Эти её "мама, скажите им", - будь то спор с Филиппом, Денисом, бабкой или кем-то в общей компании, всегда повергал Иоанну в панику. Будто Лиза ждала от неё не рассуждений о чувстве долга, эгоизме и что "сам будешь старый", а какого-то иного "волшебного" слова, от которого сразу все всё поймут, заулыбаются, подобреют и пойдут, взявшись за руки, навстречу светлому будущему. - Лиза права, - сказала Иоанна. - Вот видишь! - обрадовалась Лиза. Филипп мгновенно воспользовался ситуацией. - За это надо выпить, за любовь к человечеству. - Ни за что. - Как это, за человечество не хочешь? А за маму? В кои-то веки мама приехала! Лиза со вздохом достала из-за зеркала полбутылки водки. - Лизке нельзя. А ты, ма? - А я за рулём. И тебе ни к чему. - Мать, я устал. Филипп выпил, заработал вилкой. Хорошо хоть закусывает. Зазвонил телефон. - Тебя, - сказала Лиза. - Отключи. Покоя нет. - Тебе надо менять профессию. Сопьешься. - А без меня они сопьются. - Кто "они"? - Граждане, - Филипп кивнул в сторону отключённого телефона, - Народ. Вот когда крутят хотя бы ваш "Чёрный след" - знаешь, сколько по статистике пустеет пивных, подъездов и подворотен? Народ трезв, народ у голубого экрана. Но вот ящик сломался. Народ приходит с работы, а мастера не было. Народ не знает, куда себя девать, у него повышается кровяное давление, адреналин и холестерин, падает производительность труда, народ орёт на жену, у него появляются всякие нехорошие мысли... Народ идёт на улицу, надирается и оказывается в милиции. Да, да, мамочка, это статистика, а против статистики, как известно, не попрёшь. - Больше читать будут, - сказала Лиза, - К нам в театр придут... - Ага, бегом в консерваторию на Баха... Много ты его у себя видела в театре, народу? Ему эти производственные диспуты на работе надоели. И ведь не переключишь. Сиди - уплочено... Филипп налил ещё. Он раскраснелся, глаза блестели. Иоанна отобрала у него бутылку. - Ты понимаешь, чем это кончится? - Всё кончится концом, мамочка, летай иль ползай. Рюмка-другая, и уже не так тошно. "Нормально, Константин. Отлично, Григорий!" Что вы взамен-то можете предложить, душеведы? "Карету мне, карету!"? "В Москву, в Москву" да? Ладно, театр кончился, я в Москве, ну и что? Теперь "за туманом" ехать прикажешь? Знаю я вашу духовную жизнь, нагляделся. Как "не надо" вы знаете, мастера. Нет, вы скажите, как надо, чтоб без сорокоградусной... Чтоб душа пела, а? Назови, мать, хоть что-то стоящее... Только про попов мне не плети, я их достаточно навидался... Похожий разговор был на скамье перед Исаакием. Много лет назад... - Тебе не повезло. Те, с кем знакома я, вообще "ящик" не смотрят. - Да сколько угодно стоящего, - вмешалась Лиза, - Сеять хлеб, выращивать детей, строить дома, сажать яблони... - И груши. Что дети? Вот меня бабка вырастила. А я её в богадельню чуть не сдал... Ну, наелся народ твоего хлеба, закусил яблоком, квартиру получил, зубы вставил... Ну, и что? Ну, аппендицит вырезали... А дальше? Зачем? Пришёл с работы и в ящик мой уставился, пока в другой ящик не сыграет. Потом сын его перед ящиком устроится, чтоб тоже в ящик сыграть. А зачем? Космос осваивать? Ну построим на Марсе многоэтажку, там сядем перед ящиком, там сыграем в ящик... - Мама, скажите ему... - Когда будет трезвый. Компот вкусный. Как ты готовишь? - Да это же ваш, консервированный, вчера открыли банку... А может, смысл в том, чтобы просто жить и радоваться жизни? - Слышишь, мать, глас народа? Отдай бутылку, я буду радоваться - "Ин вина веритас"... Радость, Лизок, понятие субъективное. Кто Америки открывает, кто законы, кто бутылки... А некоторые вообще радуются, когда крокодил заживо человека жрёт - такие кассеты нарасхват. Их едят, а они глядят... - Перестань! - замахала руками Лиза. В соседней комнате заплакал проснувшийся Тёмка и Лиза вышла. - Просто ты зажрался, - сказала Иоанна, - У нас таких вопросов не было. Ломоть хлеба - счастье, конфета - счастье, кукла тряпочная, мячик - всё счастье... - Стоп, приехали. Значит счастье - это когда война, голод, больница, коммуналка, да? Зачем же тогда делать жизнь лучше? Если мы можем чему-то радоваться лишь когда "этого" мало или нет? Недельку в новой квартире пожили - уже старуха бранится: выпросил, мол, дурачина квартиру... Итог разбитое корыто и опять же ящик. Слышишь, ма, тебя Лиза зовёт... Лиза её не звала, и когда Иоанна вернулась в столовую, бутылка на столе была, разумеется, пуста, а Филя заплетающимся языком продолжал выступать уже по телефону. Лиза с Тёмкой на руках вышла её проводить. Иоанна обняла сразу обоих и ощутила под тканью просторного халатика непривычную Лизину худобу - просто кожа да кости... Она такой не была. - Возьми ты академический, нельзя так надрываться. - Надо диплом получить, потом будет ещё трудней. - А как же Тёмка? - С бабулей договорилась со второго подъезда. Звоню, когда надо, она и приходит. Крепкая ещё бабуля, и за нашей присмотрит, если что. Нам бы до лета дотянуть... Мама, вы бы поговорили с ним, - Лиза кивнула на дверь столовой, откуда уже доносился храп Филиппа, - Это он врёт про радость, ему знаете как потом плохо бывает! Пульс щупает, темноты боится... При свете спим. Как-то плакал: Лиза, спаси меня!.. Он хороший, мама, очень хороший, но почему-то и актёры у нас - самые хорошие - пьют... - Дю, - сказал Тёмка. - Это его бабуля научила по-французски, "Адью" значит... Пронзительные утробные вопли снова обрушились на квартиру. Это проснулась кошка. - Вот ещё за котом надо ехать, а Филипп спит... - А ты её веником... - Она не виновата, - сказала Лиза, - Она сама мучается, пора пришла. Уже в пути Иоанна вспомнила, что надо заехать в поликлинику, где Денис проходил обследование. У дверей Беллы Абрамовны сидела очередь. - Извините, я только узнать, - она проскользнула в кабинет. Белла Абрамовна порылась в бумажках и сообщила, что у Дениса "что-то плохо с кровью". Однажды в компании развлекались привезённой из-за границы рулеткой. Зелёное сукно, прыгающий шарик, красное-чёрное, чёт-нечет; мелькающие числа, глаза гостей, тоже в лихорадке прыгающие вслед за шариком. Потом замедление, стоп, победа или поражение, недолгая радость или разочарование, и опять всё по новой, опять гонка за шариком. Жизнь рулетка. Банально... Игра. Сегодня ты, а завтра - я. Жизнь разбивается на периоды суетливого вращения, мелькания, когда видишь перед собой лишь цель - шарик. Потом остановка, поражение или триумф, выиграл-проиграл, и уже новые ставки, опять прыгает шарик, жадно следят за ним глаза гостей, можно сказать "на этом празднике жизни", не замечая ничего вокруг. Иоанна тогда подумала, что самое примечательное тут - передышка, когда рулетка стоит. Одни переживают результат, другие пытаются осмыслить причину, третьи торопятся сделать новые ставки. А четвёртые... Четвёртые вдруг прозревают в этих коротких остановках странное нездешнее дуновение иной жизни, трагически насыщенное молчание, спрашивающее и отвечающее, порицающее и прощающее, пугающее и манящее, сулящее одновременно полёт и падение, как край бездны. Что это? Конец всякой долгой интересной работы, начинания, увлечения... Даже в момент свершения и победы вдруг острое осознание, что подлинное бытие вовсе не в этой победе твоей и не в возобновлении игры, а в этой остановке... Когда начинаешь различать вокруг лица, предметы, когда видишь, что за шторой уже сумерки и слышишь, как бьют часы... И что сейчас позже, чем тебе кажется. А порой вдруг чья-то невидимая рука властно и неожиданно останавливает движение, и тогда визжат тормоза, бьётся посуда, летят с полок спящие пассажиры, летят под откос поезда. Или проносятся в нескольких метрах от твоей жизни. Иоанна смотрела на Беллу Абрамовну, которая что-то ей втолковывала, а стрелка рулетки неотвратимо замедлялась, затормозился привычный жизненный водоворот. И ни вскочить, ни убежать от этого было нельзя. Денису надо срочно приехать и получить направление в клинику на обследование, придётся сейчас ехать к нему в Болшево. О, Господи, что же теперь будет с "делом"?.. Какое уж тут "дело"... Всю дорогу она будет с тоской придумывать, как сказать Денису, который вообще никогда не болел, о необходимости лечь в больницу... И что вся работа теперь свалится на неё. А тут ещё Филипп, Лиза, свекровь... В малодушной своей панике она не заметит, что переезд закрыт, вернее и самого-то переезда не заметит, просто проскочит, притормозив, какие-то рельсы, увидит сзади в зеркальце бешено размахивающую руками женщину, и тут же сзади метрах в двух от машины загрохочет по одноколейке поезд. Надо было удирать. Жигулёнок, взревев, рванулся, разметал грязную лужу, заляпал стёкла и поскакал по асфальтовым буграм к спасительному повороту. От кого спасались они с машиной - от ГАИ или от костлявой, которая промахнулась косой на каких-то пару мгновений? Не поздоровилось бы обоим. Груда металлолома, костей... И никаких проблем. Стояла машина, стояла рулетка. Надо снова её раскрутить, придти в себя, придумать, как сообщить Денису... И прочесть молитву Ангелу-Хранителю... А в Болшеве Денис скажет, не отрываясь от стола: - Да, знаю, она недавно звонила, Белла. Лизе позвонила, а Лиза - сюда. Анализы нормальные, вышла какая-то путаница... С этими диспансеризациями всю дорогу так. Ты уж извини, что пришлось тебе такой крюк... Кофе будешь?
    ПРЕДДВЕРИЕ
    ИЗ БЕСЕДЫ С РОМЭНОМ РОЛЛАНОМ:
    Сталин. Наша конечная цель, цель марксистов - освободить людей от эксплуатации и угнетения и тем сделать индивидуальность свободной. Капитализм, Который опутывает человека эксплуатацией, лишает личность этой свободы. При капитализме более или менее свободными могут стать лишь отдельные, наиболее богатые лица. Большинство людей при капитализме не может пользоваться личной свободой. Роллан. Правда, правда. Сталин. Раз мы снимаем путы эксплуатации, мы тем самым освобождаем личность. Об этом хорошо сказано в книге Энгельса "Анти-Дюринг"... Там сказано, что коммунисты, разбив цепи эксплуатации, должны сделать скачок из царства необходимости в царство свободы. Наша задача освободить индивидуальность, развить её способности и развить в ней любовь и уважение к труду. Сейчас у нас складывается совершенно новая обстановка, появляется совершенно новый тип человека, который уважает и любит труд... Ударники и ударницы - это те, кого любят и уважают, это те, вокруг кого концентрируется сейчас наша новая жизнь, наша новая культура. Роллан. Правильно, очень хорошо.
    "...наша идеология такая: свергай капитализм социалистической революцией! Вот наша идеология. Если держаться этой идеологии, тогда вся наша мораль будет революционной, направленной к осуществлению этих задач. Наш гуманизм - марксистский, он не может походить на гуманизм буржуазный. Их гуманизм такой, чтоб никого не обижать - вот их гуманизм. Христианский, антихристианский, но это гуманизм буржуазный. Не трогать буржуазного строя, воспитывать людей Толстой проповедовал, да потому что он был помещик, не мог понять, что без изменения строя человека не изменишь. Если мы мораль направим на то, чтобы воспитывать в человеке добрые качества, а строй оставим, какой есть, - со взятками, с хищениями, если мы это оставим, то вся эта мораль останется гнилой. А если мы поставим задачи революционные, ломающие строй, доделывающие, тогда нужно приспособить мораль к победе, к борьбе за победу. Это другая мораль. Это все хотят обойти. Поэтому все разговоры о морали, о гуманизме, они насквозь фальшивы. Если нет корня - за что боремся, куда идём? За мирное сосуществование. Тогда одна мораль. У нас ещё нет социализма. У нас взятки, у нас хищения, у нас всякие безобразия... Троцкий - жулик, жулик стопроцентный, он упрекает Сталина, что неравномерность развития капитализма определили ещё буржуазные философы. Конечно, они вроде этого говорили, те или иные слова и фразы около правды были и у буржуазных философов, пока они верили в свои силы, они за революционные действия были. Словом, сорвали голову Карлу этому в Англии, уничтожили Людовика, не жалели, когда нужно было. Но на этом революция не кончается. Помещиков значит вышибли - это большое революционное дело. А дальше-то им не подходит. А рабочие были слабоваты. Можем ли мы на этом остановиться? Не можем. Вот в этом всё дело, что надо теперешние революционные задачи понять, в чём они заключаются, - не в словах о коммунизме, не в благих расположениях о мирном сосуществовании, а в уничтожении классов. Никаких других революционных задач решающих сейчас нет. А если есть, назовите... Об этом сейчас не говорят, потому что это революционные задачи. Сразу классы нельзя уничтожить, так давайте обсудим, как это сделать. А вот не обсуждают. И не хотят обсуждать. А есть ли другой путь? Сейчас работают лишь бы, лишь бы. Для этого надо воспитывать людей. Конечно, надо зарплату, но, кроме того, надо воспитание. А этого нет. Все думают, что деньгами возьмут. У нас революционные задачи не решены. Нам надо всё сделать так, чтобы не допустить мировой войны и, тем более, надо не сдать наши позиции, а усилить... Как это сделать? Борьбой. А борьба опасна. Вот тут и выбирай... ... - Сталин говорит: при коммунизме не должно быть государства, но, если останется капиталистическое окружение... - Армия и аппарат будут. - Какой же это коммунизм? - говорит Молотов, - Хорошее жильё, хорошая жизнь, обеспеченность - этого, с обывательской точки зрения, достаточно. Если все бедняки будут жить более-менее хорошо, значит, это уже социализм, не капитализм, Это ещё не полный социализм... ...Максимального удовлетворения вообще никогда не будет. Это очень зря Сталин употребил, это, так сказать, заигрывание. Каждый заведёт себе рояль, каждый заведёт себе авто - это же абсурд. Значит, не максимальное, а удовлетворение всех основных потребностей. Всё будут иметь, любой пользуйся - общественным. Вот теперь, я в том числе, и все министры и прочие пользуются столовой. Заплатил 60 рублей в месяц и получил все продукты. Маркс и говорит - каждый будет получать за проработанное своё количество дней. Работал, вырабатывал башмаки, 100 пар, проработал 100 дней над этими башмаками, ты берёшь лишь пару башмаков, а остальные 99 ты получишь другими продуктами, и выбирай, что тебе нужно." /Молотов - Чуев/. - Стоп! - всплеснул белыми ручками AX, - Вот он, тупик, край стола! Дальше ничего на плоскости не решается, дальше - только выход в Небо, или крах... Опять вливание молодого вина в старые мехи, опять - мещанство осуждает, а говорите материальной заинтересованности. С одной стороны - обогащайся, делай как можно больше, а с другой - обогащаться плохо - неравенство плодит, да и вообще развращает. Тупик. Мы тут вплотную к Егорке подходим, к РЕВОЛЮЦИИ СОЗНАНИЯ. Не материальная, а духовная заинтересованность! - Не было у них Егорок, - развёл чёрными ручками АГ. - Антивампирия была завоёвана, отвоёвана и отстроена, надо было продолжить ВОСХОЖДЕНИЕ, нужен был новый, если не пастырь, то хотя бы "проводник", и уже не "с жезлом железным", а с "сердцем горящим". Нужен был Данко, ибо на новом этапе восхождения должны стоять сыны во главе народа. Они, собственно, всегда были нужны, но после смерти Иосифа особенно... Данко, Прометей, Иоанны Богословы... Но "Других писателей у меня для вас нет"!.. В карманах жрецов советской культуры прятались гонорары и кукиши, жрецы были трусливы и алчны. Они оглянулись назад, как жена Лота, и превратились в камни. Их души омертвели, а слова... "Дурно пахнут мёртвые слова", - как сказал Гумилёв. А из номенклатурных яиц всё чаще вылуплялись змеёныши... На смену Вячеславам Молотовым пришли архитекторы перестройки - Александры Яковлевы: "Крот рыл изнутри. Иной раз можно выиграть сражение, поставив своих людей вместо полководцев противника". /Советский идеолог А. Яковлев о своей деятельности/.
    "Никто из должностных лиц, включая и секретаря генерального, и председателя Совнаркома, Совета Министров, - никто из должностных лиц не должен получать выше среднего рабочего. Это осуществляла парижская Коммуна. Но разве у нас это есть? А мы приукрашиваем недоделанное. А главное в том, что нельзя преодолеть бюрократизм, пока один 100 получает, а другой - 1000 в месяц... ...Организовать может только рабочий класс, а вот внести идеологию социализма - научно подготовленные люди, то есть интеллигенция". /М. - Ч./ - Ха-ха-ха!.. - как писал Иосиф на полях библиотечных книг. "- Правильно ли, что интеллигенцию назвали прослойкой? - Правильно. А что же она такое? - Какое-то унизительное звучание. ... - Сейчас у нас всё есть: сильная страна и содружество социалистических государств. Бояться нам некого и нечего, кроме собственной расхлябанности, и с этим нужно бороться, чтобы укрепить дело социализма..." /М. - Ч./ - Ха-ха-ха, - повторил АГ. "Вот этого крестьянина берегут, колхозника. А его беречь нельзя, если хочешь счастья этому крестьянину. Его надо освободить от этих колхозов. И сделать его тружеником социалистической деревни. Вот эти сторонники крестьянского, демократии, они-то как раз реакционеры, они крестьянина этого в том виде, в каком он есть, хотят заморозить. Отупели в своём мелкобуржуазном мещанстве. Не раз я вспоминал, сколько Сталин говорил, что бытие определяет сознание, а СОЗНАНИЕ ОТСТАЕТ ОТ БЫТИЯ! И думаю: ведь по сути дела мы должны мыслить коммунистически. А мыслится 17 веком: как бы кого спихнуть! - Ленин боялся власти денег, - говорит Кванталиани, - Высокое жалованье развращает людей. - При Сталине тоже жалованье давали, деньги, всё, но такого, как сейчас, кто из нас мог подумать. В мыслях не было. А сейчас, только занял какой-нибудь пост, скорей строить дачу. Каждый хапает кругом. Ленин, я часто думаю об этом, говорил, что ни одна сила Советской власти не подломит, кроме бюрократизма. Но этот бюрократизм, оказывается, порождает целую серию всяких других пороков." /М. - Ч./
    "...горе пастырям израилевым, которые пасли себя самих! не стадо ли должны пасти пастыри? Вы ели тук и волною одевались, откормленных овец закололи, а стада не пасли... и не будут более пастыри пасти самих себя, и исторгну овец Моих из челюстей их, и не будут они пищею их". /Иез. 34:2, 3, 10/
    "В марте Сталин умер, а уже в июне-июле Хрущёв возглавлял тот же самый ЦК. Как же это получилось так? Хрущёв, Микоян, люди правых настроений, они сидели и изображали из себя величайших сторонников Сталина. Микоян ведь сказал к его 70-летию: "Сталин - это Ленин сегодня". Вы не повторите, я не повторю, а он в своей статье к его 70-летию так изобразил, что вот вам был Ленин, а теперь такой же Сталин. А через несколько месяцев после смерти Сталина он от этого покрутился. А Хрущёв? Он ведь группу сколотил! Вот вам крепость. Вот вам и всё очистили! Вот вам уже и всё пройдено! Ничего ещё не пройдено!" /Молотов - Чуев/ "- Вы закончили борьбу, - говорит Шота Иванович. - Ничего мы ещё не закончили, - отвечает Молотов. - Внутри страны. - И внутри страны мы ничего ещё не закончили. Основы только построили. ...Да и при Хрущёве не закончено было, и теперь не закончено. Наоборот, идеология, которая у нас в Программе КПСС, - тормозящая. - Программа-то неверная, господи. - Не то что неверная - она тормозит строительство социализма. Рабочие двигают и двигают дело вперёд, крестьяне, колхозники медленно, но идут вперёд. У них нет настоящего руководства... Нет у Маркса, Энгельса, Ленина такого социализма, где продолжается господство денег... Найдите. А у нас продолжается... Колхозы - это переходная форма, переходная. И никакого социализма при двух формах собственности нет, законченного социализма. А мы говорим, что у нас развитое социалистическое общество, себя этим успокаиваем и тормозимся. Нам надо это ликвидировать и развернуть все силы народа. Это всё накаляется, оно найдёт свои пути. Но наши руководители сейчас не понимают, а те которые подсовывают им бумажки - просто мелкобуржуазные идеологи, которые не могут ничего сделать. Уже построены основы, повернуть назад не могут, и вот: "Это развитой социализм! Переходим к коммунизму!" и прочее. Ничего мы не переходим. Вот Брежнев один из таких руководителей, которые не понимают этого, не потому, что не хотят, а они живут мещанской идеологией. Мелкобуржуазной. Этого добра у нас ещё очень много, и это не может не тормозить. Но самое интересное то, что вы не найдёте серьёзных людей, которые над этим задумываются." /М. - Ч./ "- Ликвидировать колхозы, ввести государственную собственность? - Да, да. Чтобы это сделать, надо провести громадную подготовительную работу, а мы ещё не делаем, потому что будто бы всё построили, и этим задерживаем подготовительную работу к ликвидации и колхозов, и денег. И я должен сказать, что, кроме Сталина, никто не решился, да и не понимал просто - я прочитал и обсуждал со Сталиным это дело. И у Сталина вначале нерешительно сказано, а в последнем письме очень определённо - двадцать лет назад он сказал, что колхозы уже начинают тормозить. Теперь колхоз может на свои средства рассчитывать, а если государство вложит в это дело? Колоссально увеличатся темпы. Но суть-то, почему у нас сейчас плохи дела машинизация, механизация. А в Америке не нуждаются ни в хлебе, ни в хлопке, ни в свёкле - почему? Потому что кругом машины. Всё комплексно механизировано. А если мы сумеем это сделать, мы их обгоним... А если мы перейдём на совхозный тип строительства, когда государство всё будет делать, чтобы обеспечить механизацией всесторонне и комплексно, это было бы замечательно." /Молотов - Чуев./
    СТАРЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ:
    "Да приидет Царствие Твоё!" - молим мы Небо. Государство может участвовать в этом построении Царствия, помогая каждому желающему состояться в Образе и Замысле, то есть возвести Царствие в себе, в преображённой душе. И тогда Царствие Небесное прорвётся в лежащий во зле мир изнутри, благодатью и светом "рождённых свыше" душ.
    ЕДИНСТВО - соединение каждого с ЦЕЛЫМ, с ЦЕЛЬЮ /один и тот же корень/. У "рождённых свыше" - соединение каждого с Творцом, где всё пронизано жизнью и светом Божьим. "Святым духом всяка душа живится". Это - мир творческой свободы в Боге, общение в Любви. Центр Церкви и соборного сознания находится в каждой личности, соединённой со Христом. Это и есть "Царствие внутри нас". ЧУДО - прорыв духовной силы в природный порядок. Весь мир внутри меня, если я соединяюсь с Сыном, победившим мир. Мир не имеет надо мной власти, если я - воин Сына и больше не подчиняюсь миру. Я владею миром, когда перестаю быть у него в рабстве. И "мы" могут входить в "я", я могу добровольно присоединять "я" к "мы", и участвовать в какой-либо "стройке коммунизма" и быть счастливым, ибо сделал ДОБРО. И действовать так, по-Божьи свободно, по зову сердца, а вовсе не по причине рабства моего у тоталитарного режима или коллектива. То есть у "мы". Коллективные добрые дела не были рабством у мира. Единственный способ спасения сейчас - уход из мира, подчинённого Вавилонской блуднице. "Выйди от неё, народ Мой..." Здесь всё подчинено вещизму, власти Мамоны. Всё порабощает и втягивает в грех. Служение обществу не в Боге - идолопоклонство. Но те, кто строили, выращивали хлеб, лечили, учили, одевали, защищали, сеяли "разумное, доброе, вечное", вершили дела любви и милосердия, являлись тем самым творческими помощниками Создателя. "Вечные начала - ценности, реализованные в субъективном духе."
    ЦИВИЛИЗАЦИЯ зачата во грехе. Народная масса имела когда-то свою культуру, основанную на религиозной вере. Цивилизация же вместо веры в Истину предложила лишь мифы и символы национальные, социальные, классовые и т. д. Служение им - идолопоклонство. Страх, поклонение - не этого хочет от нас Творец, не дастся нам ни чуда, ни знамения. Даже не вера важна, ибо "и бесы веруют и трепещут". Нам нужно принять ПУТЬ Христа, признать и полюбить ПУТЬ, ИСТИНУ И ЖИЗНЬ, то есть отдать сердце Слову Любви, спасающей падший мир. Отдать не Властелину Вселенной, не Высшему Разуму, а жертвенной, ради нас распятой божественной любви, разделившей с нами все муки рождающейся новой Жизни - Нового Адама. Красоте и высоте Замысла Творца о грядущем Царствии, утверждённого кровавой печатью страданий Сына. Только отдав Сыну сердце, мы сможем жить в мире, где "все за всех".
    ТВОРЧЕСТВО есть бунт против объектности мира, против царства необходимости. Суть идолопоклонства - средство превращается в цель. Между тем как всё в этом мире - лишь средства, орудия Света или тьмы. Спасти или погубить. Включая науку, культуру, саму цивилизацию. Если Небу будет угодно продлить историческое время, чтобы свершилась РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ - новая цивилизация должна явиться средством спасения.
    КУЛЬТУРА призвана стать мостом, радугой между многонациональным и невоцерковлённым народом и Небом, воздействуя на душевную жажду Красоты и Истины всем многоцветьем красок, - в отличие от церкви, пробуждающей ДУХОВНОСТЬ, ДУХ. В условиях смертельной схватки Света с тьмой, особенно в последние времена, нет права у слова, "полководца человечьей силы" - услаждать и почивать. Когда самые высокие идеи берёт на вооружение похоть - наступает коллапс. Не "моральное удовлетворение", а "духовное удовлетворение". Смысл смирения - стать проницаемым для Света, гордыня - запертый изнутри сейф, наполненный тьмой.
    * * *
    О Сталинском стремлении к власти. Нынешние вожди не устают "якать". Иосиф же почти не употреблял слово "Я" и даже о себе говорил в третьем лице: "товарищ Сталин". Он фанатично служил Делу, начисто забывая о себе и требуя того же от других. Власть ему была нужна, чтобы "собрать расточенное", а нынешним - урвать побольше для себя и своего клана.
    * * *
    Вопрос смысла жизни: просадить, спустить свою жизнь в казино, как безумный игрок, или "беспробудно прохрапеть" своё время, или положить в банк на вечный счёт... Когда глубинное ведение в тебе свидетельствует, что удалось перевести в вечность своё время, это и есть "Царствие Божье внутри нас". Бывает и ад внутри, о котором "красный мученик" Николай Островский сказал: "Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое." Если мир исходит к чему-то злобой - значит, это близко к Небу. Всё, что "восходит", вызывает ненависть.
    * * *
    Господь осыпал её тогда незаслуженными милостями. Вскоре иеромонах отец Андрей, бывший в миру художником Игнатием Дарёновым, начал исполнять требы в небольшом, но весьма известном подмосковном храме. Из Лужина туда легко можно было добраться электричкой и загородным автобусом. Иоанна наведывалась с набитыми сумками лужинских даров - солёных огурцов, квашеной капусты, варенья, ягод и фруктов - в летнее время, а то и просто с банкой рыночного творога или каким-то удавшимся домашним блюдом /кроме, разумеется, скоромных в пост/. Она, прежде ненавидевшая любую суету вокруг еды, испытывала блаженство при мысли, что готовит для Гани /конечно, плюс вся братия - принесённые прихожанами дары сразу же выставлялись на общий стол/. За щедрые дары её привечали обслуживающие храм матушки и называли "походной кухней". Иоанна приезжала по будням с первым автобусом, но как бы рано она ни приехала, в исповедальне уже поджидал народ - религиозное возрождение семидесятых-восьмидесятых, скандально-популярная репутация знаменитого художника, эмигранта и теперь монаха, вернувшегося из капиталистического изобильного рая, чтобы служить Богу... Поначалу так объясняла себе Иоанна этот растущий ажиотаж вокруг нового батюшки. Но подслушанные разговоры ничего не понимающих в живописи и эмиграции простых прихожанок свидетельствовали об отце Андрее - молитвеннике, прозорливце и строгом постнике /как ни пыталась помешать последнему мнению Иоанна неуёмной своей стряпнёй/, требовательном жёстком наставнике. Сгорая сам, отец Андрей, считающий отныне небесным своим покровителем великого Андрея Рублёва, желал того же огня от духовных своих чад. Те стонали, но терпели. Число богато одетых дам, интеллигентов "на колёсах" и в дублёнках, среди которых попадалось немало знакомых лиц, росло день ото дня, оттесняя туземных бабулек, чем те были крайне недовольны. Поначалу их смиренно пропускали вперёд, побаивались, но потом пришельцы освоились и всё это стало напоминать пусть молчаливо-печальную, но всё же очередь. Многоликая советская толпа, блудные дети, наперебой тянущие руки к хлебу Небесному, к благодатному батюшке, похожему на подстреленного ворона своим будто нависшим над исповедником чёрным оперением. То - будто в бессильной смертной муке лежащими на аналое руками-крыльями, упавшим на руки лицом под сугробом как-то разом поседевшей, но по-прежнему пышной гривы, потом сугроб оживает, отец Андрей что-то говорит, иногда невыносимо долго, слышен лишь неразличимо-тревожный, как азбука Морзе, пульс слов... Опять чёрное крыло оживает: - Да простятся чаду Георгию грехи его... Мелькнёт то умилённо-счастливое, заплаканное, то пунцовое, обожжённое стыдом, то потерянно бледное от волнения лицо продирающегося к выходу исповедника, толпа выталкивает его из исповедальни, как пар под давлением, и каждый продвигается еще на шаг ближе к цели. И вот уже снова чёрный ворон, как подстреленный, падает на аналой, чтобы опять погрузиться во мрачные смрадные отстойники человеческой души, иной раз впервые пришедшей на исповедь, как и Иоанна когда-то. Впервые за десятки лет. Самое тёмное, злое, грязное, порой скрытое в помыслах, неосуществленных намерениях - дно души, преисподняя обрушивались на склонённую Ганину голову. Покорно, как перед гильотиной. Каждый раз - гильотина - как-то он признался ей в этом: "Господи, что же они творят!.. Самые умные, самые лучшие, самые надёжные как страшно и неожиданно падают!.." - Ганя едва не плакал - невидимый для посторонних глаз в глубине опустевшего церковного дворика, и потрясённая этой вдруг прорвавшейся плотиной то ли слабости, то ли Любви, Иоанна сокрушалась вместе с ним над чьим-то падением... Она-то знала это смертельно притягивающее к краю бездны объятие злого помысла. Так жутко и сладко манят рельсы под приближающимся поездом. Она вспомнила уже, казалось бы, поросшую быльём гибель Лёнечки, их с Денисом многолетний детективный сериал... Каждый - потенциальный преступник, убийца, каждый носит в душе замедленную мину первородного греха, нужны лишь определенные условия, соблазны, чтобы она сдетонировала... Или включились противостоящие греху силы, защитные механизмы. Никто не может судить другого, не побывав в шкуре того другого. На его дыбе, на его костре. Так сказал простивший её Денис. Лишь Господь, только Он - настоящий судья. Лишь у Сына - скреплённое кровью право... Так и прошептал в ту минуту силы или слабости Ганя: "Прости им. Господи, не ведают, что творят". Он не мог их исцелить, мог лишь молиться за них, выслушивать и отпускать грехи, любить и жалеть, несмотря на их безобразие, перевязывать раны, иногда резать по-живому... Но был лишь посредником, через которого передавалась исцеляющая сила благодати Божией. - Я ничего не могу, я только проводник, - сокрушался Ганя, - Они слушают, но не слышат, а если слышат, то не слушаются. А слушаются-то лишь внешне, противясь сердцем, а велено "не казаться, а быть"... Больной добровольно приходит в лечебницу, ложится на операционный стол, Ганя берёт скальпель, отсекает опухоли зла, делает переливание крови, но это ещё ничего не значит. Зло даёт метастазы, иногда более страшные, обычная кровь тут не поможет. "Сие есть Кровь Моя Нового Завета, еже на вы и на многие изливаемая во оставление грехов"... По вере, молитве, жалости и любви священника хлеб и вино превращаются в их сосудах, артериях не в обычную кровь, а Божественную. Всесильное исцеляющее чудо... "Примите, ядите..." - Почему они не исцеляются? Я, наверное, ничего не могу, я непроницаем для Света, я плохой пастырь... Потом Ганя каялся в грехе малодушия и уныния. Иоанна, как могла, утешала, ободряла, внутренне содрогаясь от сознания, сколько тайной мерзости приходится выслушивать каждый раз отцу Андрею. И не просто выслушивать, но брать на себя ответственность за отпущение греха, за выбор лекарства; и принимать единственно правильное решение, и давать один верный совет, находя ключ к каждой душе. "Среди лукавых, малодушных, больных балованных детей..." И за каждого отвечать перед Богом - для него это было предельно серьёзно. А ведь порой приходилось иметь дело просто с любопытствующими, желающими побеседовать с подавшимся в монахи известным художником... Так или иначе, число чад отца Андрея стремительно росло, что явилось, разумеется, поводом для недовольства властей и соблазном для других священников. Ганя буквально валился с ног и таял день ото дня от нервного истощения. Он вдохновенно служил литургию, признаваясь, что иногда теряет сознание от ощущения близкого присутствия Божия и собственной тьмы перед Огнём... А ведь кроме литургии - молебны, панихиды... Мёртвые, за которых он тоже отвечал, по-церковному усопшие. И отвечал за хор из прихожан, ездил причащать больных и умирающих, венчал и крестил, помногу молился, спал по четыре-пять часов... Она каждой клеткой чувствовала, как ему тяжко порой приходилось на этом костре, перед Престолом Господним, молилась за него слабой своей молитвой и больше ничем не могла помочь... Итак, она приезжала очень рано с набитыми сумками, в непривычно длинной, вместо обычных джинсов, юбке, в завязанном под подбородком платке и стояла незаметно где-нибудь в уголке во время исповеди, литургии, причастия, молебна, панихиды... Потом вместе со всеми подходила к кресту. - Иоанна... Поговорить им почти не удавалось - после службы выстраивалась уже во дворе длинная очередь к батюшке по личным вопросам, их безуспешно разгоняли послушницы при церкви - мол, имейте совесть, дайте батюшке отдохнуть, пообедать хотя бы, он тоже человек... И наконец, уже у дверей трапезной, Иоанна передавала ему сумки - сначала просто с едой, потом с распечатанными религиозно-познавательными брошюрками, которые она по его заданию размножала, иногда составляя сама для его духовных чад - тогда такая литература практически отсутствовала и была недоступна. Главы из различных источников: о Боге, вере, грехе, посте, молитве, христианской жизни, о таинствах. Как готовиться к исповеди и причастию, о Кресте, о смерти, о православных праздниках. Как-то незаметно эти брошюрки стали её основным делом, главным наполнителем лужинских дней. Служить Богу, помогая отцу Андрею сеять "разумное, доброе, вечное". "Если б навеки так было", - мечтала она, поджидая Ганю на скамье перед трапезной. Он возвращался с пустыми сумками - провизия отправлялась на общий стол, литературу Ганя прятал в келье и потом раздавал потихоньку. Религиозно-издательская деятельность весьма не поощрялась, в общине Глеба уже были крупные неприятности. Приходилось соблюдать предельную осторожность. Иоанну эта конспирация даже развлекала, все подобные запреты казались нелепыми, по-детски глупыми. Режим представлялся вечным, народ жил своей ребячьей жизнью, весело и беззлобно поддразнивая власть. "Ну, заяц, погоди!", "А ну-ка, отними", "Я от дедушки ушёл", "А нам всё равно..." По возможности сачковали, приворовывали, ходили в гости, спивались потихоньку. Техническая интеллигенция вкалывала и сачковала в бесчисленных НИИ, поругивая тупость и инертность вышестоящих органов, гуманитарная - митинговала на кухнях, потихоньку развратничала и тоже спивалась. Некоторые подались в модные восточные религии - буддисты, йоги, кришнаиты. Те же, кто преодолев гордыню и побратавшись с церковными бабулями вернулись в православие, - не умели верить сердцем, их "лжеименный" разум требовал доказательств, знаний и свидетельств. В основном, для них-то и составляла Иоанна свои брошюрки, одновременно убеждая и себя, укрепляя и свои шаткие религиозные догмы. Долгими лужинскими вечерами, обложившись литературой, она вела увлекательный разговор с Небом, спрашивая и получая ответы, стучала машинка, щёлкал скоросшиватель, брошюрки укладывались плотным слоем на дно сумок, сверху банки. Ганя относил сумки в келью и возвращался с одной - сумка в сумке. А в целлофановом пакете, засунутом в пустую трёхлитровую банку - инструкция и деньги, кому позвонить, что и по какому адресу раздать нуждающимся и т. д. Это подполье ей ужасно нравилось... Хотя она и понимала, что всё может плохо кончиться. Первое время деньги на благотворительность были лично ганины и общинные, потом она присоединила к ним и часть своих, вырученных за цветы. Для многодетных, больных, просто попавших в беду. "Ой, доченька, погоди, скажи хоть кого благодарить?.." - "Господь послал, бабуля..." Ей нравилось, как они неумело крестятся, распечатывая пакеты с рождественскими дарами, с каким детским восторгом извлекают оттуда какой-либо вкусный и полезный дефицит, и комната по-новогоднему пахнет мандаринами, навевая воспоминания о первых послевоенных подарках. И о преодоленном ею запретном плоде, о котором вспоминать было нельзя, да она и не вспоминала. Всё это было будто из другой, не её жизни, а в нынешней она развозила рождественские подарки на стареющем своём жигулёнке и рассказывала, что дед Мороз - это тот самый святой Николай Угодник, которого даже студенты просят послать на экзамене счастливый билетик. Санта-Клаус, святитель Николай. Однажды он ей даже приснился, промелькнувший в безликой толпе старец в кумачовой мантии, с белоснежной метелью волос, похожей на ганину, к которому она рванулась в восторге, догнала, прося благословения. Старец возложил ей на голову легкоснежную свою руку и вздохнул печально: - Веры в тебе маловато... Наверное, так и было, иначе зачем бы ей снова и снова искать разумом доказательства бытия Божия? Она тешила себя мыслью, что ищет - для других. Находила, несколько часов была счастлива и... искала новое. Их, этих доказательств, уже набралось около десятка, и это не считая всяких чудесных с ней происшествий, совпадений и волшебных снов - цветных, полных тайного высокого смысла. Впоследствии сбывшихся, направляющих, предупреждающих. Она рассказывала их лишь Гане или отцу Тихону, который вместе с ней восхищался, ужасался, толковал... Один он знал и об её подпольной деятельности, знал и благословил. И для него она иногда готовила брошюрки. Он опасался лишь их встреч с Ганей - "смотри, Иоанна, враг силён!.." Но в том священном благоговении, с которым она смиренно, как все, прикладывалась к руке отца Андрея, подходя под благословение, не оставалось места для плоти - всё сгорело тогда, в лужинском саду, смыло ливнем. В толпе атакующих прихожан ей удавалось перекинуться с ним лишь несколькими словами. Его караулили часами, как какую-нибудь эстрадную диву - обожали, ревновали, ссорились, интриговали. Чего тут было больше, неосознанного греха, религиозной экзальтации, жажды чуда, тайны? Кто знает... Но ничего не поделаешь, на земле где огонь, там и чад. Они боготворили батюшку, ловили каждое слово, потому что именно через него действовал Господь. И ждали от него чуда, спасения, помощи... Иоанна смотрела, как он подолгу стоит в тоненькой, развевающейся на ледяном ветру рясе посреди двора, окружённый этой жаждущей толпой, не внемлющей увещеваниям послушниц: "Отпустите, окаянные, батюшку, вы вон все в польтах, а он окоченел поди..." И однажды собственноручно, в первый и последний раз, связала под руководством знакомой цветочницы толстенный длиннющий свитер из мягкой тёмносерой шерсти горной козы, который едва поместился в сумке. Она побыстрей всучила ему сумку и удрала трусливо, сославшись на занятость. И когда в следующий приезд увидала его в окружении прихожан на морозном ветру уже в её свитере под рясой - просто в меру упитанный батюшка, высокий воротник надёжно защищает шею, кожа уже не напоминает некондиционного цыплёнка по рубль шестьдесят за килограмм... Вот оно, счастье. Отстоять службу, перекинуться несколькими словами и пожеланиями, приложиться, как все, к благословляющей руке. Бесконечно мало и бесконечно много. Однажды довелось им вдвоём служить удивительную панихиду. Это было в день смерти матери. Иоанна не помнила, в какую годовщину, в будний день /отец Тихон служил только по воскресеньям и праздникам/ она решила помянуть мать в ганиной церкви. У поминального креста, где обычно лежала стопка записок, белела всего одна с крупно написанным именем: "Юрий". Не было и певчих, догорал одиноко свечной огарок. Иоанна положила рядом с "Юрием" свою записку и стала ждать Ганю, которому уже сказала насчёт матери. Появилась знакомая прихожанка-художница, спросила испуганно: - А ты чего тут? - Да вот, батюшку жду, у мамы годовщина. Куда-то все делись... - Ты что, не знаешь? - Татьяна кивнула на записку, - Новопреставленный Юрий. - Ну и что? - Это же Андропов, по всем церквам ведено поминать... Вот и разбежались. - Почему? Татьяна понесла какую-то ахинею про космическое зло, про чёрную ауру, окружающую всех безбожных политиков, чьи грешные души отсасывают у молящихся за них всю энергию, так что можно даже помереть. Чем за большего грешника мы молимся, тем больше требуется духовной энергии. А этим, вершащим судьбы целых народов, не помогут и святые, так что лучше в такие дни вообще сидеть дома. Появился Ганя, и Татьяна спешно ретировалась. Иоанна в двух словах изложила татьянину версию. Отец Андрей отмахнулся, сказав, что мы лишь проводники, просители, а энергия - у Господа, неисчерпаемая для самого страшного грешника. И тогда она запишет в поминание кроме Юрия и Софии, Леонида и Иосифа, она помянула бы всё усопшее Политбюро, если б вспомнила их имена. Иосиф и София с Аркадием, она с детства поминала их вместе в молитве перед сном, о здравии и упокоении и сказала об этом отцу Андрею. Он ответил, что да, всё правильно. Ибо не может быть неправедной молитва ребёнка. - А как же "нельзя молиться за царя Ирода"? - Ирод искал гибели младенца Христа, он был богоборцем. Но скорее по неведению. Вообще я бы тут поспорил с Пушкиным. Молиться за всех можно... Отец Андрей отслужил потрясающую, на одном дыхании, панихиду, Иоанна была и прихожанами, и хором. Он был приятно удивлён её знанием заупокойной службы. Она стояла за его спиной, полузакрыв глаза, но ощущая каждой клеткой хлынувший откуда-то поток любви и жалости к тем, когда-то великим и могущественным, которым толпы кричали "Осанна!", а теперь боялись даже поминать... Кто уже ничего не может изменить в своей судьбе, остаётся лишь уповать на эту лукавую толпу, которая жаждет кумиров, выбирает жертву, возносит на высоту поднебесную, чтобы затем низвергнуть в пропасть, отказав даже в ходатайстве пред Богом за ею же учинённый соблазн. А ведь сказано: "Не сотвори себе кумира"! Она вспоминала и отца - за столом с зелёной лампой; маму, ту, юную, в шляпке с короткими полями и сером пыльнике, бабку Ксеню с её сундучком, кашлем и горячим тельцем, и вечно пьяненького оператора Лёнечку. И всех их, праведных материалистов-аскетов, лишённых церковных таинств, без веры в чудо, в личное бессмертие, или в "такого бога", противоречащего вписанному в сердце закону Неба. Вслед за отцом Андреем, открыв все силы души, нервы, сосуды, по которым нескончаемо и жарко текли в вечность потоки всепрощения, защиты и нездешней любви к ним, ушедшим, она осознала, что все они живы в ней... Так же как в Иоанне нынешней, молящейся сейчас за всех, "помощи и заступления требующих" - жива Иоанна-маленькая - Яна мамы, отца и бабки Ксении, и Иоанна-пионерка верующая, и Иоанна-юная, убитая - времён погибшего Лёнечки... Что во всякой живой формирующейся душе живы все, ближние и дальние, живы минувшие миры и поколения - Пушкины, Рублёвы, Блаженные Августины, Рембрандты, Чайковские и Шекспиры, равно как и дающие телу "хлеб насущный". И дававшие когда-то этот хлеб телу и душе жившим до неё поколениям; и Каин и Авель, и Адам и Ева - всех вмещает она, Иоанна, на стыке тысячелетий, как клетка - генетический код Целого. Как эта шумящая на церковном дворе береза - все свои листопады, а заодно и солнечное тепло, снега, ветры и дожди многих лет. Она поймет, что каждый - лишь промежуточное состояние, ступень некоей стадии развития возрастающего и формирующегося в непреходящем будущем бессмертного Целого, осуществляющейся Полноты Бытия, которая преодолевает все травмы, опухоли, болезни отсеивает всё препятствующее этому всепобеждающему прорыву в вечность, где лишь несущее жизнь получает Жизнь. И лишь вмещающий всё получает Всё. Вечно идти рука об руку с Ганей по тропинке лужинского леса, зная, что солнце никогда не закатится за горизонт, и тропа никогда не кончится. И никаких "завтра". "Завтра" - это был страшный зверь с одной из ганиных ранних картин. Иоанна молилась с отцом Андреем, и зверь тонул в море. Отцепились от скал его лапы, провалилась за горизонт голова в ржавых прутьях, освобождённый от когтей кораблик закачался на волнах... Смотреть на ганины картины того периода Иоанна вообще боялась, а от этой просто позорно спаслась бегством, придумав какой-то нелепый предлог. Но поздно - картина отпечаталась намертво в памяти как некий грядущий апокалипсис, как призрак отца Гамлета - предвестник роковых перемен. Вместо солнца над морем вставало чудовище. Оно уже уцепилось за прибрежные скалы огромными ручищами со звериными когтями - на одном из когтей болтался пронзённый насквозь кораблик... Уже показалась на горизонте поросшая острыми ржавыми прутьями голова, низкий гориллий лоб - отвратительный, волосатый, бугристый. И на всём - на лбу этом, на скалах и облаках, на море - зловещие кровавые сполохи от глаз чудища. Самих глаз не видно, они ещё не показались из-за горизонта, но совершенно ясно, что страшнее них нет ничего на свете. И всё живое - фигурки людей, горные козлы на скалах, чайки, крабы, собаки, змеи - в панике бегут, летят, ползут прочь. А Регина сказала, что картину купила фигуристка из ФРГ за фантастическую по тем временам сумму. В подарок своему жениху.
    ПРЕДДВЕРИЕ
    СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ
    Имение каждого - дары Божий. Заставлять кого-то служить тебе этими дарами - кража не только у личности, но и у Творца. Душа - ездок, ум - кучер, страсти - лошади, тело - телега. Тело и страсти - подчинить Разуму, Разум - Духу, Дух - Богу. Для Бога необходима свобода. Значит, понятие СВОБОДЫ не исключает НЕОБХОДИМОСТИ. СВОБОДА - осознанная необходимость свободы В БОГЕ, а не ОТ БОГА.
    Коммунизм построен на ОБЩИНЕ, социал-демократия - на ОБЩЕСТВЕ. Социальный - общественный. Коммунистический - общинный. Социализм - более-менее справедливые правила совместного проживания в гостинице. Коммунизм неписаные законы любящей и дружной семьи. Целого, основанные на Замысле. Устроение родного дома. Иосиф стремился сделать неписаные законы общины, семьи законами своего общества и отбрасывал всё, мешающее, несоответствующее этой цели. "Пережитки прошлого", "чуждые элементы", "паразиты и кровососы".
    * * *
    Хочешь убедиться в присутствии Истины - начни жить по Ее Замыслу - ведь даже наличие соли в супе определяется пробой! Жизнь не по Истине безвкусна и тошнотворна, какие бы ценные компоненты в неё не входили. Получая от Истины и Жизни жизнь, каждая отдельная душа должна нести в себе, вернуть Целому тоже жизнь. БОРОДАВКИ Целому не нужны. Творец говорит: дерзни жить по Истине - и получишь Жизнь. Жизнь с большой буквы в обмен на земную. Вечную в Царствии в обмен на временную в "лежащем во зле" мире. Можно ли отказаться? Вера в человеческую личность "по Образу и Подобию" означает: "Я сказал: вы боги и сыны Вышнего все вы." Человеческое "Я" безусловно в возможности и ничтожно в действительности. В этом противоречии - несвобода, зло и страдание, разрешаемые лишь РЕВОЛЮЦИЕЙ СОЗНАНИЯ. Познайте Истину, и Истина сделает вас свободными. Человеки... В детстве - в рабстве у родителей, в юности - у собственной плоти, в зрелости - у Мамоны, в старости - у немощи и болезней. И в довершение всего - у вечной смерти. Не безумие ли мириться с такой судьбой?
    Религиозная Истина имеет многочисленные ветви и листья, но единый корень.
    Вечные ценности остаются. Все предыдущие поколения Руси и Союза, все "братья, друзья, товарищи" сейчас снова встали в строй и сражаются против Вампирии прошлой своей жизнью - делом, словом, помышлением - вместе с ныне живущими. Они воины, сеятели - пусть взошло через несколько поколений, но отлилось в оружие духа и снова сражается на баррикадах.
    Церковь должна быть отделена от государства. Православие - свободное избранничество, основа его - СВОБОДА. Принудительное исповедание ПУТИ, ИСТИНЫ И ЖИЗНИ, равно как и ущемление на этой основе гражданских прав иноверцев - кощунство. Но кесарь, желающий исполнить своё предназначение в сценарии Божьего Замысла, должен заботиться обо всех вверенных ему Небом подданных. Во всяком случае, об ограждении их "от лукавого". Была эпоха, когда идеология правящих классов, включая и социальную церковную проповедь, представила Христа если не защитником и покровителем Вампирии, то, во всяком случае, непротивленцем. В доказательство приводят обычно слова: "Не противься злому", хотя они относятся к прощению каждым "злого человека", своего личного врага и обидчика. Однако, не защищать от обидчика слабых - немилосердие и грех: "Никто не возвышает голоса за правду, и никто не вступается за истину; надеются на пустое и говорят ложь, зачинают зло и рождают злодейство. Потому-то и далёк от нас суд, и правосудие не достигает до нас; ждём света, и вот тьма - озарения, и ходим во мраке. Осязаем как слепые стену, и, как без глаз, ходим ощупью; спотыкаемся в полдень, как в сумерки, между живыми - как мёртвые". /Ис. 59:4, 9-10/ Непротивление Христа во время казни - не непротивление злу, а победа над злом, искупление грешного падшего мира Божественной Жертвой, Послушание Воле Отца и Замыслу. Мученический ореол Спасителя - не "непротивленца злу", а идущего на смерть крестную во имя победы над злом. "Молчанием предаётся Бог". Христовым путём шли Матросовы, а не толстовцы, подставляющие шеи вампирам и вводящие в соблазн одновременно и жертву, и хищника, умножая зло на земле. За это искажение Замысла ищущая Истину российская элита, а затем и народ соблазнились атеизмом. Церкви было недопустимо отдано КЕСАРЕВО. Роль кесаря - пасти ВСЕ народы многонационального государства. Духовенство таким образом оказалось в зависимости от кесаря и правящих классов, использовавших авторитет Церкви как средство давления на народ и оправдания насилия над ним и беззакония. БОГОВО было отдано кесарю.
    ВАМПИРИЯ пожирает своих детей, ввергает их в "смерть вторую" и окончательную. Это - ложная шкала ценностей, ложный образ жизни, а не какое-либо конкретное государство, страна, общество, берущие время от времени или постоянно Вампирию на вооружение. "Ешь, солгал Бог"... "ЗАПРЕЩАЕТСЯ ЗАПРЕЩАТЬ" - табу сатаны, губящее народы, поколения, нации и отдельные личности. Использование даров Божиих, наследства Отца на обслуживание Вампирии... Кредо большинства: "Жить, чтобы жить", "жить, чтобы есть", "жить, чтобы сделать карьеру" и т. д. вместо - "жить, есть, трудиться, чтобы СОСТОЯТЬСЯ В ОБРАЗЕ И ЗАМЫСЛЕ, ИСПОЛНИТЬ СВОЁ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ, умножив жатву Господню."
    Где, на каком этапе "товарищи" всё растеряли? "Страшнее Врангеля обывательский быт", - писал Маяковский. Антивампирию съедали лозунги обывателей, их образ мыслей, их правила игры. Вернее, игры без правил. "Догнать и перегнать Америку"... - зачем перегонять "Царство Мамоны", безудержного потребления?.. Неуклюжие попытки найти новые стимулы производительности труда типа соцсоревнования, основанного на грехе тщеславия, несовместимого с новой моралью. Ну и всякие прямые идеологические диверсии. Исторической миссией новой культуры должно было бы стать проложение пути к Небу, "напомнить человеку высокое призвание его". Возвращение крыльев, без которых всё постепенно погружалось в болото обыденности.
    СЛОВА-ОБОРОТНИ: СВОБОДА - вседозволенность, распущенность. ЛЮБОВЬ - секс. СОБОРНОСТЬ - стадность, ИСТИНА - правдоподобие, ВЕЧНОСТЬ - время.
    Частная собственность - химера, в этом мире существует лишь прокат, аренда. Отвергая мещанскую буржуазность, разнузданность, тщеславие, эгоизм - мы начинаем различать Зов Неба. Мир задыхается в железных тисках безумцев - упырей, влекомый нагло-призрачным волшебством "Вавилонской блудницы". Цель - заставить всех жить по законам зла и тьмы, из которых не вырваться, как из кошмара американских "ужастиков", совершенно однотипных: загнанный до полусмерти каким-либо человекоподобным чудищем человечек мечется среди торжествующего мертвящего царства материи - нагромождения стальных конструкций, трубопроводов, котлов, тоннелей, ящиков, прилавков, складов...
    "Идеал - в тебе самом. Препятствие к достижению его - в тебе же". /Т. Карлейль, английский историк/
    "Спасение придёт от обновлённого соборного духа". /Вячеслав Иванов/ "Собором и чёрта поборем". /Пословица/
    Была "тюрьма народов". Затем народы были "освобождены", и начались между ними кровавые разборки, прежние "товарищи, друзья и братья" превратились во враждующие звериные стаи. Для пробуждения в человеке зверя первородного греха нужны определённые условия, называемые на языке духовном "соблазнами". В данном случае свобода обернулась "отвязанностью". Апостол Павел предостерегал первых христиан: "К свободе призваны вы, братия, только бы свобода (ваша) не была поводом к угождению плоти; но любовью служите друг другу". /Гал. 5:13/ Слова эти обращены к верующим. Даже для них апостол видит в свободе определённую опасность. Что уж говорить о всех прочих... Дружная семья живёт в хорошей многокомнатной квартире. Затем, в результате развода и раздела, у каждого оказывается по комнате. И получается враждующая друг с другом коммуналка "суверенитетов" с вечными сварами из-за мест общего пользования.
    Важен не только профессионализм шофёра, но и в нужном ли он едет направлении.
    Тело - не только "темница для души", но и защитная камера от падших духов, пронизывающих весь космос. Но падшие ум, душа и тело, по сути лишённые животворящего, мобилизующего и возвышающего ДУХА, уже не составляют Целое, не слушаются друг друга и вообще напоминают дом с распахнутыми дверями и разбитыми стёклами. - Заходи, прохожий, выпей с нами тоже, - кивнул АГ чёрной головкой в белой панамке.
    Больному и страждущему миру нужна великая исцеляющая сила Божией Любви. Но мир свободной волей "лежит во зле" и предан князю тьмы, который "правит бал". Творец действует, влияет на мир через "сынов света", святых, сумевших монашеским подвигом преодолеть падшую природу и ставших проницаемыми для Божьей благодати, ее проводниками в мир. Господь спасает больных детей своих через святых. Для этих послушных Творцу избранников уже настало Царствие, которое "внутри нас есть". Они уже живут по законам иного мира. На одре болезни надо представлять себя распятым рядом со Спасителем, но, в отличие от Него, страдающим заслуженно и молящим, подобно "благоразумному разбойнику": "Помяни, мя. Господи, во Царствии Твоём!"
    СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА
    "Хоти, хоти! Ограбь, но получи! Изнасилуй, но получи! Убей, но получи! Взорви весь мир, но получи! Загуби душу, но получи!" Кредиты, реклама... Отовсюду - похотливая улыбка роскошно разодетой Вавилонской блудницы, сулящей немыслимые наслаждения телу, максимальное удовлетворение самых изысканных похотей. Получил сегодня - завтра опять желай, один раз живём! Ещё больше, ещё изысканнее или развратней - какая разница... Да ещё объявим, что Бог благоволит равно ко всем и приветствует любое наслаждение, любое непотребство. Будто и не слыхали о Содоме и Гоморре! Даже слово "любить" сюда приспособили... Любить Бога и ближнего. Любить блондинок, любить креветки - всё едино. Ближнего - тоже в суп. Бога служить "на посылках", иконы - часть интерьера. Безудержное "хочу" - мать всем преступлениям, убийствам и войнам на земле. Почему кто-то имеет, а я - нет? Это не просто беда той или иной страны, это - установка тьмы. Есть установка - весело встретить новый год... И есть установка всё время побуждать граждан к безудержно возрастающему вожделению тленных земных благ. Совершать нравственные и уголовные преступления и на этом наживаться. Тратить на грех лучшие силы души, таланты, драгоценное время жизни - такое можно творить, лишь игнорируя Бога и Его откровение. Порочная сатанинская установка современной цивилизации является, по широко распространённому мнению, стимулом некоего мифического "прогресса". Зомбирование, обольщение, волшебство рекламы... Всевозможные "права", "свободы" и "демократии" обслуживают и защищают эту установку - право не слушаться Бога. Установка Антивампирии Иосифа, если отвлечься от красивых призывов к построению "Светлого Будущего", - самоотверженный труд на общее благо, понимаемое не как излишки, а как накормить голодного, одеть, дать крышу над головой, учить, лечить и воспитать в рамке заповедей. Подтянуть пояс и быть "готовым к труду и обороне" в условиях внутренней и внешней Вампирии. Сражаться словом и делом с "пережитками прошлого", то есть с грехами и страстями человеческими, а проще говоря - против власти самого князя тьмы, в которого большевики, кстати, не верили. И строили прекраснодушные долгосрочные планы, будто его нет. Не Бога, а именно дьявола нет! Отменили частную собственность, осуждали вещизм, мещанство, эгоизм, разврат. Перерожденцев-номенклатурщиков время от времени клеймила печать, их подвергали репрессиям. Коммунистам остро не хватало Неба, Его тайны и таинств, без которых советский коллективизм приобретал постепенно внешний характер, превращаясь не в СОБОРНОСТЬ, а в социалистический муравейник. Кто-то из святых сказал, что величайшей хитростью сатаны стало то, что ему удалось заставить людей забыть о его существовании. Человечество всё более скатывалось в бездну, лежащий во зле мир проглатывал великую духовную культуру. Последняя попытка удержать этот процесс искусственно - Антивампирия Иосифа, Советский Союз. Но советская культурная элита пала, не сумев противостоять соблазнам Мамоны и не выполнив своего предназначения. "Увидеть Париж и умереть", мечтали они и умирали в Париже. В прямом и переносном смысле. "Мы ответственны не только за то, что делаем, но и за то, что не делаем," - сказал Мольер. "Культура имеет религиозную основу. В ней есть священная символика. Цивилизация же есть царство от мира сего. Она есть торжество "буржуазного" духа, духа "буржуазности". И совершенно безразлично, будет ли цивилизация капиталистической или социалистической, она одинаково безбожная мещанская цивилизация". /Н. Бердяев/ "Не только русские замечательные люди, но и наиболее чуткие и тонкие западные люди с тоской ощущали, что великая и священная культура Запада погибает, что на смену ей идёт чуждая им цивилизация, мировой город безрелигиозный и интернациональный, что идёт новый человек, парвеню /выскочка/, одержимый волей к мировому могуществу. Фауст на путях внешней бесконечности стремлений исчерпал свои силы, истощил свою духовную энергию. И ему остаётся движение к внутренней бесконечности". /Н. Бердяев/ - Всё это началось задолго до Фауста, - вздохнул AX, - Толпа кричала Христу "Осанна!", желая от Него количественной, внешней бесконечности даров. А на другой день, когда Он предложил ей Путь в Царствие "не от мира сего", то есть бесконечность внутреннюю, бессмертие в Свете, - заорали "Распни Его!"
    "Революции делаются средним человеком и для среднего человека, который совсем не хочет изменить структуры сознания, не хочет нового духа, не хочет стать новым человеком, не хочет реальной победы над рабством. ДУХ РЕВОЛЮЦИИ ОКАЗЫВАЕТСЯ ВРАЖДЕБНЫМ РЕВОЛЮЦИИ ДУХА". /Н. Бердяев/
    * * *
    "Роль Хрущёва очень плохая. Он дал волю тем настроениям, которыми он живёт... Он бы сам не мог этого сделать, если бы не было людей. Никакой особой теории он не создал, в отличие от Троцкого, но он дал возможность вырваться наружу такому зверю, который сейчас, конечно, наносит большой вред обществу. Значит, не просто Хрущёв... - Но этого зверя называют демократией. - Называют гуманизмом, - говорит Молотов. - А на деле мещанство... - Хрущёв попросил бывшего председателя КГБ Семичастного найти ему все документы, касающиеся его пребывания на Украине. Причём это было в разгар кампании против Сталина. - Наверное, принял меры, чтобы уничтожить подписанные им документы по репрессиям на Украине, - говорит Молотов. Как выдвинулся Хрущёв? Снизу. Как он попал в ЦК? Там у него оказалось много союзников, много таких людей, которые могут искать более надёжного для себя лидера, а Хрущёв пообещал более спокойную лёгкую жизнь наверху, и сразу многие за это ухватились. И внизу пообещал. Это очень нравилось, но это был обман. И этот обман многим дал возможность поспокойней жить. Очень опасное дело. Сталин в этом отношении был беспокойный человек... Сталин и Хрущёв... Но Хрущёв-то ноготка Сталина не стоит! А Сталин, несмотря на всё, сделал громадное дело. Он - великий преобразователь. Не дотянул в некоторых вопросах, и это тормозит, это против него. Теперь повторяют его ошибки, его же недостатки по крестьянскому вопросу повторяют. А то, что он сделал колоссальное дело, это стараются замазать. ...Хрущёв и Микоян в своё время дошли до того, что пытались доказать, будто бы Сталин был агентом царской охранки. Но документов таких сфабриковать им не удалось... Таких критиков много. Что вы хотите, если нашлись люди среди бывших репрессированных, которые пытались доказать, что Сталин - агент международного империализма? Вот такая ненависть, на всё готовы..." /М. Ч./
    * * *
    Так и шла её жизнь - подпольно-просветительская деятельность, цветы для поддержания бюджета, отец Тихон, иногда поездки по неотложным делам в Москву и к Гане. Казалось, так будет всегда. Так же незаметно будет клониться к закату её время вместе с лужинским солнцем, золотящим стволы сосен. И так же когда-нибудь растворится в густеющей звёздной тьме ганина "Иоанна". И её таинственно-прекрасный девичий лик за окном вечерней электрички, летящей к Москве почти три десятилетия назад, навсегда растает в вечности. Близилось пятидесятилетие, её ожидала закатная пора, и она мечтала написать книгу о пути к Богу, где надеялась донести до читателя основы богословия и Православия, что в то время было нужней воздуха. Но "завтра" вставало на горизонте неотвратимо и зловеще, как чудовище на картине раннего Дарёнова. Наступал 1985 год. Горбачёв позвонил Сахарову и вернул бунтаря из ссылки! Сбежавшей на запад балерине разрешили посетить Москву... Фантастика! - сказала потрясенная Наталья Макарова журналистам... "Свободу" перестали глушить! Иоанна начала прислушиваться к новостям, не понимая, почему события, из-за которых у неё недоумённо и тоскливо сжималось в груди от дурного предчувствия, вызывали всеобщее ликование среди знакомых, в семье, у большинства верующих. Теперь, мол, разрешат Бога. Не говоря уже об интеллигентских кругах. "Свежий ветер перемен" врывался в трещины раскачиваемого всеми собственного дома. Конечно, перемены назревали давно. Разлагающиеся низы и верхи, этот коллективный то ли дурдом, то ли детсад с кукишем в кармане... Наверное, необходимо было начать что-то осторожно подкручивать, где-то одновременно осторожно отпуская. Но в этой новой, с позволения сказать, мелодии с первых же шагов новой власти звучала сплошная фальшь, дисгармония, а то и просто молотком по роялю. Что-то нехорошее, сатанинское, начиная с кровавой отметины на темени генсека, главного дирижёра. Обрушившиеся вдруг серии аварий и катаклизмов, сбывающиеся библейские пророчества и, конечно же, первые аккорды новой власти - сплошные беспросветные провалы. Всё не туда, катастрофы с бесконечным продолжением. Она не могла бы назвать ни одной верной ноты - из двух зол всегда выбиралось большее, а чаще - оба. Менялись лидеры, власти, оппозиция, но к лучшему ничего не менялось. Вернее, получалось со знаком минус, всё было нелепо, вредно, беспомощно; не так, не то, не туда, ни к чему... Всё не удавалось. Ну хотя бы по теории вероятности хоть что-то должно было получиться - ан нет. Злобный целенаправленный развал, иначе не объяснишь, удушение, чтобы потом разорвать и сожрать. Когти хищника в беспомощно распростертом теле страны... В августе 91-го она было обрадовалась - спасена Россия, одумались! А потом в бессильном отчаянии смотрела "Лебединое озеро", на пьяную массовку на московских улицах, на трясущиеся руки "заговорщиков" и тонула во лжи, которая, всё более наглея, наконец, восторжествовала. И более не заботясь о правдоподобии, завопила о своей "полной и окончательной". Победный танец чёрного лебедя-оборотня... Через несколько лет он повторится, уже не на сцене. Поразительно похожая на Одетту Одиллия сеяла повсюду разрушение и смерть. Мистически-ритуальный характер происходящего особенно потрясал - странные убийства и самоубийства, совпадение переворотов с церковными датами, массовое обретение мощей, тайные посиделки на далёкой Мальте... Бушующий океан, масонский орден, продолжатель великого дела партии с кровавой отметиной - рядом с масонами... И дьявольский коктейль всеобщего оцепенения, безразличия, властолюбия и алчности... Ещё совсем недавно слова Валентина Распутина о возможности выхода Российской Федерации из состава Союза вызвали хохот, как нечто парадоксально-нелепое, более-менее удачная шутка. Но вот уже Верховный Совет, стоя, аплодирует собственному практически единогласному решению о российском суверенитете, не врубаясь, что проголосовали об отделении головы от тела. - Белены они объелись в своём буфете!.. - в сердцах вырвав из штепселя вилку телевизора, Иоанна выскочила на улицу, где прогуливались местные бабки, обсуждая последнюю серию то ли Барбары, то ли Изауры. Всякие на высшем уровне заседания, судьбоносные решения, суверенитеты и участь отечества им были до фонаря. Напрасно Иоанна орала про неизбежный распад страны, в результате чего их Лужино потребует отделения от Московской области, заведет собственную валюту и армию. Что русских теперь будут отовсюду гнать. Что наши предки веками собирали земли, поливая их потом и кровью, что единственная наша возможность выжить - быть вместе. Что всё развалится и что этого не должно быть, потому что не должно быть никогда... Бабки лишь кивали вежливо, а сами думали про пенсии, привезут ли навоз из ближайшего совхоза - кому и почём, и кто это сейчас идет от станции - не клавкин ли парень? "Так ведь, его в армию забрали?" "Ничего не забрали, Клавка справку достала, она рожна достанет"... "Ой, девочки, опаздываем!" И разбежались к своим Изаурам, Барбарам и донам Фернандасам. Спустя несколько лет в Грозном после бомбёжки откопают женщину. Первое, что она спросит - не о судьбе других членов семьи, а чем окончилась очередная серия... Самое трудное для Иоанны было свыкнуться с этой новой реальностью, вернее, ирреальностью, где всё, к чему ни прикасались новые правители, оборачивалось распадом и кровью; к этим апокалипсам в отдельно взятой стране, многосерийным ужастикам. То ли коллективное безумие, то ли атрофия. Как в фантастической повести, которую она когда-то написала о землянах, попавших на другую планету, где атмосфера убивала чувства, делая из людей нечто среднее между роботом и животным. И только двое с иммунитетом, Он и Она - среди живых мертвецов. Могла ли Иоанна тогда подумать, что такое случится с ней? Зомбирование? Зловещая роль СМИ, особенно Останкинской иглы? Козни "масонов"? Неужели это внезапное разрушение внешних барьеров, эти папуасские товары, лживые дешёвые байки по ящику лишили в одночасье вроде бы, как она привыкла думать, великий народ с великими духовными традициями разума и человеческого облика? Хотя бы сработал инстинкт самосохранения! Всё это ужасающе напоминало коллективное самоубийство, массовый выброс китов на берег. Её тоже поначалу охмурил бывший свердловский секретарь своими поездками на трамвае в районную поликлинику, но Иоанна быстро разобралась, что к чему. Народ же, как и полагается запрограммированному на самоубийство, снова и снова выбрасывался на берег, где этот ошалевший от фортуны и власти, спившийся пожилой ребёнок дурил, куражился и ломал всё, что попадалось под его беспалую руку - судьбы, законы, жизни, границы страны с её обезумевшими жителями... Ну простой народ - пусть, - в Евангелии народ назван стадом, нуждающемся в добром пастыре. Народ просто сорвался с цепи. У чукчей, например, вместо слова "свобода" употребляют "сорвавшийся с цепи". Когда "сорвавшийся с цепи", с ошалелым лаем носящийся по прежде недоступным просторам, чужим дворам и сучкам Анчар осознает свою беду? Когда захочет есть, или получит удар палкой? Потеряется, а, решив вернуться, обнаружит хозяйские ворота закрытыми, а будку занятой другим псом? Или вообще пепелище? Или попадёт под машину, то бишь под колесо истории? Их удалось купить дешёвым тряпьём, правом тявкать на кого вздумается и когда угодно, шляться, где угодно, и трахаться с кем угодно после семидесяти лет поста по-советски: отдавай все силы на благо Родины и общества... Личное обогащение и вещизм - недостойные пережитки прошлого... "Сам погибай, а товарища выручай", "хлеба горбушку, и ту пополам", будь скромен в быту, верен жене, подавай хороший пример детям. "Будут внуки потом, всё опять повторится сначала"... Всякие там диспуты о девичьей чести, может ли девочка дружить с мальчиком? Обсуждение аморалок на партбюро и комсомольских собраниях. Слушали - постановили: вернуться в семью... Смешно вспоминать? А как же в Библии насчет "соблазняющего ока", которое лучше вырвать? Тоже, вроде бы, не очень гуманно! А тут тебе как снег на голову, и "Эмманюэль" по ящику, и эротический массаж на дому и киви, Канары - пусть не по средствам, но ведь в принципе можно! Гуляй, Анчар, никаких цепей, всё дозволено. Что там Сочи, Ялта и Гагры с профпутевками, комнатами для дикарей рубль койка, с мандаринами и фейхоа по два рубля кило... Ату её, власть! Ещё вновь работать заставят на благо любимой Родины!.. Ату её, Родину! Кому она вообще нужна? Даёшь Америку! Вот, как мечтал когда-то Смердяков, "завоевала бы умная нация глупую", и победили бы нас немцы в 41-м, - жили бы сейчас, как в Америке... Будем у Запада прислугой, шлюхами, челноками - зато свободны! "Никакие вы не свободные, а "отвязавшиеся"! - хотелось крикнуть глупому соблазнённому народу и особенно тем из бывшего её круга, кого она так хорошо знала, - с какой злобой они теперь кусали и грызли когда-то кормившую их руку, которую прежде так подобострастно лизали! Участвовать в изощрённом обманном ограблении ближних в обмен на подачки с барского стола... "Зато я могу теперь поехать в Париж..." - как сказал один бывший "совестью нации" бард. Топтать покойников и идеалы, традиции многовековой российской культуры, которым когда-то поклонялись и учили поклоняться народ. Выплёскивать в новых книжках и фильмах - отстойники собственной души. Будто вся их с Денисом многосерийная нечисть, недобитая Корчагиным-Кольчугиным попёрла из подполья, заследив всю страну кроваво-чёрными следами... И это всё, что вы хотели сказать? Вы перекусаете прежних хозяев, прохожих и друг друга, затопчете и загадите все вокруг, перетрахаете таких же сорвавшихся шавок, а потом поползёте на брюхе к новым барам в новое рабство за миску похлёбки и кость. И будете брехать на кого велят - вот и вся ваша свобода! "Он знал, что поднимется в России лакей в час великой опасности для нашей Родины и скажет: "Я всю Россию ненавижу". В 12-м году было великое нашествие императора Наполеона французского первого, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки". /Ф. Достоевский/ Иоанна стала выписывать газеты, слушать "Свободу" и новости по ящику, надеясь, что вот-вот что-то случится, изменится по всем законам здравого смысла. Народ очухается, выйдет на улицы, прогонит, сметёт... Но ничего не случалось, разве что хужело день ото дня, развал давно переступил все мыслимые пределы. Невинные мальчики, открывшие первое частное кафе на Кропоткинской, первые фермеры, партийный миллионер Артём Тарасов, заплативший три миллиона членских взносов - давно ли все ахали по этому поводу, давно ли шла антиалкогольная кампания и жёны молились на портреты Горбачёва? И вот они же продают у метро низкопробную водку и сигареты, Тарасовы и частные кафе плодятся в геометрической прогрессии, а "слуги народа" публично сжигают партбилеты. "Никто не ищи своего, но каждый пользы другого". /1 Кор. 10:24/ "Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков." /1Кор. 7:23/. "Случилось страшное", - как утверждала популярная реклама. Знакомый незыблемый мир, в чём-то смешной, показушный, условный, в чем-то, может, и дурной, но в котором и ляпы, и недостатки были "наши", не вызывающие глубинного протеста, вдруг закачался, стал расползаться, а на смену пришло нечто инородное, совершенно чуждое, отторгаемое. Происходящее было невозможно, немыслимо. Это был конец света. Ганя, к которому она кидалась за разъяснениями и утешениями - снова превратился в диссидента и теперь пугал прихожан мрачными проповедями о нашествии темных сил на Россию, которую вновь распинают, и это только начало. Распинают святую Русь - да, не удивляйтесь мол, Русь советская была преемницей Святой Руси при всех злодеяниях власти, ибо удавалось держать народ в рамках заповедей. А за убийства священников и разрушение храмов ответят вожди, у которых народ был в послушании. Да, государство исповедывало атеизм, это его грех, но что касается народа - он хоть был невоцерковлён и лишён церковных таинств, но душа народная со всеми предрассудками, дуростью, суевериями была по-детски чиста и открыта вере, добру и любви. Бог жил в душах - об этом говорят плоды народного древа самоотверженный патриотизм - и в войну, и во время восстановления разрушенного хозяйства, в чистоте семейных и дружеских отношений, в бескорыстии и нестяжании... Да, вслух о вере не говорилось, но "по плодам их узнаете их". Бог победно прорвал бесовские, атеистические преграды и пророс в душах советских людей их добрыми деяниями... - А вы, так часто произносящие ныне имя Господне? - обличал отец Андрей требующие от нас, пастырей, благословлять торжища, пиры, банки? Ваши деньги пахнут кровью вдов и сирот, ограбленного народа, убитых в братоубийственных раздорах жителей когда-то великой страны - престола Господня! Вы жертвуете на храмы, но разве не знаете, что Господь не примет неправедной жертвы? Вспомните Каина... Не обольщайтесь - нельзя одновременно служить Богу и Мамоне. Вы захотели быть князьями и позволили разодрать на части собственную страну, предав дело Сергия Радонежского и других святых. Вы захватили народное достояние, нажитое совместным самоотверженным трудом ваших отцов и дедов... Вы развращаете женщин, девушек, детей, забыв, что сугубое горе тем, от кого исходят соблазны. Вы радуетесь возможности творить грех. Оковы пали, долой их! Ваше благочестие, ваша готовность служить Христову делу были лицемерием, фарисейством. - Вот вы скажете, как же так, священник взял под защиту безбожную власть!.. Ну, во-первых. Богу - Богово, а кесарю - кесарево... Да, церковь была отделена от государства, активным верующим было нелегко. Мы всё это на себе испытали. Но мы ходили в храм, причащали даже комсомольцев и членов партии. Хоть кого-то из вас заставляли отречься от Христа? Или государство вмешивалось в церковные каноны, в постановления соборов, учение наших святых отцов? А сейчас зарубежные секты хлынули потоком, не чаем, как отбиться... Священников на все модные тусовки тащат как свадебных генералов... По ящику колдуны, астрологи, экстрасенсы всевозможные - и все вроде бы с крестами, и все вроде бы от Бога... Серой попахивает ваша свобода, дети мои! Да, мы жили за оградой, но, как сказал философ: "приказывают тому, кто не может повиноваться самому себе". Господь нам дал всё необходимое. Да, мы жили без роскоши, но разве излишки - не грех?.. Да, у нас были жесткие порядки в отношении тунеядцев, бездельников - так про то ещё апостолом Павлом сказано: "Кто не работает, тот не ест". В отношении прав так называемых сексуальных меньшинств, - так это Господь определил как страшный содомский грех, за который вообще сожжены два города. Наркоманы, блудники, расхитители - насчёт всех этих грехов в Библии - самые жёсткие определения. "Демократия - в аду, а на Небе Царство", - сказал Иоанн Кронштадтский. Христос был отдан на распятие демократическим путём - так решило большинство. Так вот, мы, православные, должны были бы ожидать от нового кесаря, кроме возможности нести Слово Божие в каждый уголок страны и восстановления храмов, более строгого ограждения общества от лукавого... А свободы сексменьшинствам пусть требуют служители иного ведомства, имя им легион! Так нет же - вы, воины Неба, радуетесь вакханалии! - Господь дал нам защиту в лице государства. Учёба - бесплатно, многим даром квартиры, возможность нормального достойного труда и отдыха. Хотя уже тогда, конечно, процветало всякое жулье от номенклатуры и прочей элиты - вот с чем вы должны были бороться, а не сажать эту шушеру на трон с правами неограниченной власти! Вы ненавидели номенклатуру за спецпайки, а нынешним прощаете спецдворцы. Видимо потому, что они отпустили и ваш поводок. Но у вас-то он должен быть внутренним! Да истинные коммунисты своими привилегиями и не пользовались, они работали сутками, в партию отбирали лучших, нравственных, трудоспособных, талантливых... Хотя были, конечно, карьеристы, но у большинства благами пользовалась лишь многочисленная родня с маникюршами и портнихами. Да и то это приняло характер серьёзного заболевания, когда была подорвана идеология, по сути, антихищническая. У наших отцов и дедов, настоящих коммунистов, была одна привилегия - первыми в бой, на стройку, туда, где труднее. Это не агитка с митинга красно-коричневых, у меня отец был в Сибири секретарём обкома, и я знаю, какие люди тогда двигали горы. Господь даровал нам выстоять против фашизма, восстановить разрушенную страну - это сделали те, кого вы теперь топчете! Всё нам было даровано мир, достаток, с голоду никто не умирал, на помойках не рылся. И лечили, и всякие путёвки,.. профилактории, детсады, пионерлагеря, - забыли? Туберкулёз, бездомность детская, проституция, наркомания - об этом при коммунистах слыхом не слыхали, а это дорогого стоит! И в храмы мы с вами ходили, хоть и были ограничения. Но тем больше венец претерпевшим скорби и гонения за веру... "Поживём во всяком благочестии и чистоте..." - молились мы, и Господь давал! Мы жили в великой стране с православными традициями, в мире и согласии друг с другом. Конечно, всякое бывало, но ведь то была первая серьёзная попытка общества, - подчеркиваю - общества, а не отдельных религиозных общин! - противостоять падшей природе человека! Нас упрекают, что мы жили, будто Бога нет... Неправда! Мы жили, будто дьявола нет, будто мы можем в безопасности "жизнь красивую прожить" и шагать рука об руку в светлое будущее. И никто не будет нас искушать эгоизмом, жадностью, завистью, никто не будет нашёптывать: "съешь, не умрёшь"... Если бы не было дьявола, мы, возможно, и притопали бы в свой коммунизм, но он есть, дьявол. Он был тут как тут и одолел нас постепенно, а мы не призывали в помощь Господа, хоть "сей род одолевается лишь постом и молитвой" Как ни парадоксально, безбожное вроде бы государство заставляло нас жить по заповедям, проповедовало, что нет больше подвига, кто положит жизнь за други своя, "что хлеба горбушку и ту пополам"... А раз для людей, то и для Бога, ибо "кто их накормит, приютит, окажет милосердие, тот Мне помог". Вспомните притчу о Страшном Суде... Господь будет судить нас по делам милосердия, по отношению к ближнему, а не по тому, сколь часто ты повторяешь: "Господи, Господи". - Не собирай себе тленных сокровищ на земле, но нетленные, на Небе сказал Господь. Власть запрещала нам стяжать лишнее, особенно за счёт других и неправедным путём. Прудон сказал, что всякая собственность кража. Вспомните: "Отойдите от меня, делающие беззаконие". Разве вам запрещала власть творить добро, жить скромно, честно, нравственно? Сейчас ваша свобода - не стремление жить по-Божьи, нет. Вы лукавите, вы хотите свободы непотребства. Вы хотите пировать, когда у ног ваших сидит обобранный нищий народ. Вспомните - только за этот грех богач был низвергнут в ад, хотя наверняка тоже верил в Бога. А нищий Лазарь попал в рай. Кстати, про его веру тоже ничего не сказано. Один - сидящий в лохмотьях и другой - пирующий - только за это приговор вечной смерти. Ибо нельзя пировать, когда кому-то рядом плохо! Такая душа отторгается Светом, ибо она тьма. Да, говорю я вам сегодня - мне, конечно, жаль нищих, обобранных и роющихся в помойках, но мне куда больше жаль вас, дети мои, богатых! Ибо обиженные получат награду свою, а обижающих и соблазняющих отвергнет Небо... И себя мне жаль, вашего пастыря, который отвечает за вас перед Небом. Поэтому я за ту власть, которая помогала бы мне вас спасти и сохранить, как велел Господь, а не расставляла бы повсюду смертельные сатанинские ловушки, пробуждая самые тёмные звериные инстинкты. Даже в священники гомосексуалистов уже прочат, кричат о "правах человека"... А где тогда наши права, где защита самых основ нашей веры от сатанинских нововведений? Советская власть на каком-то этапе если и попускала бесноватым богоборцам крушить иконы и храмы, то, слава Богу, не лезла в основу основ православной этики со своими новшествами, что куда страшнее. В последнем мы уже скоро убедимся... И давайте подумаем, кто лучше - кесарь, который в силу своей должности вынужден проливать кровь, нарушать заповеди, хитрить, лгать, неважно даже из добрых или злых побуждений... Так вот, что лучше чтоб этот кесарь никогда не появлялся прилюдно перед народом в храме, прося благословение у Высшего духовенства "на работу жаркую, на дела кровавые"? Осуществляя своё право на исповедь тайно, или даже просто в сердце своём израненном, ибо такая кровавая ноша непосильна для любого человеческого существа - пусть даже в сердце своём повинится Богу?.. - Или пусть этот кесарь принародно с телетрансляцией будет просить и получать у церкви добро на продолжение своей деятельности? Думайте, не страшный ли это соблазн для прихожан - освящение церковью не слишком, мягко скажем, праведных дел? Бог, как известно, поругаем не бывает, но как насчёт духовенства? Такие случаи уже известны, приходит на память семнадцатый год, когда народ говорил: "До Бога высоко, до царя далеко" и "Никто не даст нам избавленья"... Так не должно быть, я глубоко в этом убеждён. Это я по поводу обвинения в адрес советской власти, особенно в кроваво-ассенизаторские периоды борьбы с врагами, что она не сближалась с церковью... Так что свобода мальчишек продавать сигареты или бензин вместо того, чтобы ходить в школу, сомнительна. И я, ваш пастырь, буду за такую власть, которая если и не будет помогать мне пасти овец, то хотя бы не сделает из них волков. Жаль вас, дети мои, так рвущихся открывать кафе, фирмы и банки. Да, представьте себе, я за такой порядок, где не будет богатых, ибо мало кто использует данное Богом богатство, как завещано: оно, как правило, развращает и губит душу. Начинаются зависть, гнев, злоба, разборки, кровь, убийства, революции, а тут уж и бедным спасения не видать. А национальные "суверенитеты"? Всё это грех идолопоклонства. Я понимаю стремление исповедывать свою веру, развивать национальную культуру, язык. Но свои армии! Эти царьки, готовые отделить руку от тела во имя получения личной власти и прибыли... Нет, лучше уж дружба в тюрьме, чем война на воле. Царьки нынче множатся как мухи. И всё себе хапают, начинаются разборки между собой, льётся кровь, "у холопов чубы трещат". И зарубежные болельщики тут как тут, им наши раздрай и слабость ох как кстати, ибо "разделяй и властвуй"... И о такой "свободе" вы просите Бога? Разве не догадываетесь, чем это кончится? Или ослепли, не понимаете, кто тут "правит бал"? Воистину, когда Господь хочет наказать, лишает разума. Вы имели возможность ходить в храм и причащаться, причащали детей и были за них спокойны. Да, вас могли за веру исключить из партии, иногда попросить с ответственной идеологической работы, исключить из комсомола, но разве это столь уж важно? Разве нас при Брежневе убивали за веру, как когда-то мучеников? Нет, Господь нас хранил в бесконечном Своём милосердии, и Церковь Православная молитвенно благодарила Его за это. Каких таких "прав человека" нам не хватало, где о них сказано в Библии? Свободы для "голубых", хищников, идолослужителей, блудников, наркоманов нам не хватало? Таковые Царство Божие не наследуют, забывших отсылаю к шестой главе Первого послания к Коринфянам. Неужели в конце двадцатого века вы, дети Христовы, читавшие не только Пушкина, Гоголя, Достоевского, но и имевшие доступ к святоотеческой литературе, к русским религиозным философам так называемого серебряного века, - неужели вас ещё надо учить, что не свободы похотей, а свободы от похотей ждёт от нас Господь? Как в Гоголевском "Вие" рвётся в наши души всякая нечисть. Та власть запирала двери, эта - распахивает. Жизнь земная - пребывание в камере смертников. Добиваться помилования для новой жизни или развлекаться в ожидании казни - вот наш выбор. - Я имею право так говорить, я прошёл весь ад земных "радостей" - И роптал, что мне не давали свободы безумствовать. Пока не подошел к черте... Отец Андрей предрекал страшные испытания "сорвавшейся с цепи" стране, неблагодарным народам, не сумевшим ценить щедрые дары и милости Творца и впавшим в безумие. Рекомендовал выкинуть телевизор или смотреть только новости и научно-популярные передачи, а ходящих к экстрасенсам предупредил, что не допустит к причастию. Он не благословлял отдавать деньги в рост - не только во всякие "Тибеты" и МММ, но и в обычные "надёжные" банки, спекулировать ваучерами. Привечал лишь производителей товаров. Но такие быстро прогорали. Ганина паства редела. Теперь прямо из храма, с исповеди, спешили на фирму. Приезжали на иномарках, в дорогих шубах и с мобильными телефонами, которые поднимали писк прямо во время службы. "Батюшка, так ведь работа, иначе не получается..." Выходили часто зарёванными. "Посмотри, - распекал отец Андрей, - У Натальи дети в драных ботинках, вон ноги мокрые... Перед кем ты красуешься, побойся Бога, ведь отнимется всё в одночасье"... Дамы шморгали носами и жертвовали "для Наташи" скомканные денежные купюры, наверняка думая про себя, что лучше б шли Наташины ребята торговать ну не водкой и куревом, так бензином. И никаких проблем... А потом и вовсе многие дамы перестали приходить. И Наташа не ходила, вросла в рынок и моталась в Турцию за куртками. - Вы лукавите, - повторял отец Андрей, - Вы ополчились на коммунизм не из-за его якобы безбожия, не из-за репрессий - крови прольётся и уже льётся неизмеримо больше... Вы жаждете воли своим непотребствам, которые сдерживала советская власть. "Все за одного, один за всех", - это не какая-то там "совковая" этика, это вторая новозаветная заповедь о любви к ближнему. Вся наша нынешняя жизнь - против этой заповеди, сам принцип конкуренции ей в корне противоречит... Так повелось со времён первых христиан - они со своей проповедью были как бельмо на глазу у лежащего во зле мира... - Да, сейчас можно проповедовать, распространять и печатать религиозную литературу, но много вы теперь проповедуете и распространяете? Когда ездили в последний раз в монастырь, как бывало прежде? Даже к преподобному Сергию, не говоря уже о Валааме? В Вавилон вы теперь ездите, господа. "Чтут меня языком; усердие же их далеко отстоит от меня", "Поедают дамы вдов и лицемерно долго молятся, примут тем большее осуждение". Ганя пророчествовал в начале перестройки, что власть грядет хуже некуда. Пребывающей в переетроечной эйфории пастве это не слишком нравилось, а после августа 91-го перестало нравиться и кое-кому из церковного начальства.
    ПРЕДДВЕРИЕ
    СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ
    Соборность - совокупность личных совестей. Коллективизм - одна коллективная совесть, которая всё-таки лучше, чем коллективное или индивидуальное изживание совести. Не говоря уже о коллективной бессовестности.
    Центр совести - в личности, понятие "советский человек" куда богаче, чем "татарин", "казах" или "эстонец". Национализм - языческого происхождения, а коммунизм - христианского. Великая советская культура с многоцветьем разных наций и узкая местечковость национальной культуры... Через идолопоклонство национализма лечится комплекс неполноценности маленького человека. Но национализм - тупик, ибо ценность нации может существовать по Замыслу лишь в контексте Целого. То есть лёгкие, рука или печень с их уникальными специфическими функциям вне Целого теряют всякий смысл. Поэтому "национальный вопрос" не может быть разрешен. Православие религия универсальная, а не национальная, как само учение Христа. Ближний - тот, кто в данный момент нуждается в твоей помощи, независимо от национальности. /Притча о добром самарянине/.
    Только Божье можно в объективном мире объявить священным. Поэтому утопия священной монархии, теократического государства - отдание кесарева Богу. Равно как и обожествление идеи нации, пролетариата и т.д.
    В Вампирии хищников несовершенный сильный всегда довлеет над слабым, и поэтому отрицание необходимости изменения такого миропорядка - поддержка зла. Но и коммунизм нельзя построить из-за несовершенства людей. Значит, необходимо искать третий путь. "Подлинно человеческое, человечное общество есть общество братское, в нём не может быть классового иерархизма, в нём по-другому будут определяться различия людей, в нём лучшие, качественно высшие будут определяться не правами, а обязанностями, долгом." /Н. Бердяев / "Больший из вас да будет вам слуга."/ Мф. 23:11/ "Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей; Ибо всё, что в мире: похоть плоти; похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира (сего). И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек". /1-е Иоан. 2:15-17/. "Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев. А кто имеет достаток в мире, но видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце своё, - как пребывает в там Любовь Божия? Дети мои! станем любить не словом или языком, но делом и истиною. И вот, по чему узнаем, что мы от истины, и успокаиваем пред Ним сердца наши; Ибо, если сердце (наше) осуждает нас, то кольми паче Бог, потому что Бог больше сердца нашего и знает всё. Возлюбленные! если сердце наше не осуждает нас, то мы имеем дерзновение к Богу." /1-е Иоан. 3:16-21/ Каждое слово этого послания апостола Иоанна осуждает Вампирию. Осуждение сердца... Лучшие люди России криком кричали более сотни лет при полном молчании церкви о жестокости и несправедливости окружающего мира. Что вынудило их искать истину вне храма. Советские люди имели "дерзновение к Богу", пусть "неведомому", ибо сердца не осуждали их, стоящих на Пути. Тот, кто живет в добровольном соответствии со вписанным в сердце Законом /совестью/, не делая над собой усилия - естественно, как дышит, - тот СВОБОДЕН. Внешне рабье советское государство давало свободу внутреннюю. В Вампирии свобода личности состояться по Замыслу Божьему ограничена прежде всего необходимостью "сколотить состояние", затем гипертрофированным потреблением" - соответственно "положению в обществе", искусственно подогреваемым рекламой, в том числе и "маркетингом греха". Здесь - власть конечного, потенциальное рабство у "смерти второй". Рабы Истины свободны относительно, они в послушании. Лишь святые свободные, преображённые Светом сыны уже на земле. "Познай Истину, и Она сделает тебя свободным." Конец мира - это Суд. Его боятся и рабы, и господа, все, кроме свободных... Личность первичнее бытия. Освободитель явился в мир не как власть, а как распятая любовь. Бог - освободитель, а не властелин. Принц спящего царства, заключённой в тереме невесты своей. Но, чтобы он мог свершить их пробуждение и освобождение - она должна полюбить принца. Хотя бы захотеть любви и свободы. " Верую, Господи, помоги моему неверию..." что означает: "Люблю тебя. Господи, помоги моей нелюбви, омертвелости, холодности..." Бог тоскует по ответной любви заколдованной князем тьмы души человеческой, ждёт от неё духовного подвига - продвижения навстречу... "Царство Божие внутри вас есть", - то есть обоюдное сближение Бога и человека, жизнь по-Божьи - вот единственный путь к освобождению от плена у злого мира, от собственных сна дремучего и мёртвости, которые святой Григорий Нисский назвал "Мёртвой жизнью" /некросбиос/, существованием на биологическом уровне. "Миссия позорно провалена. В прожитой жизни душа беспробудно храпела".
    Просто бегство из мира внешней суеты во внутреннюю пустоту и спячку скорее, модель ада, которую постепенно заполняют силы тьмы. Бог сотворил каждую личность свободной, отпавшие от Него оказались во "тьме внешней". Бог находится ВНУТРИ души, а не извне, страдая с каждым, кто Его призывает. Укрепляя и спасая. О чём свидетельствует мученический подвиг святых.
    "Русская способность - незримо возрождаться в зримом умирании, да славится в нас воскресение Христово!" /И. Ильин/ "Службу преврати в служение, работу - в творчество, интерес - во вдохновение. "Дела" освяти духом. Дела, заботы возвысить до замысла, жизнь освятить идеей, или, что то же самое, ввести себя в предметную ткань дела Божия на земле" /Революция сознания/.
    Убийство Раскольниковым старухи-процентщицы - направлено не на само ЗЛО, а на следствие ЗЛА. Обычно дурные люди - лишь следствие болезни общества, где внутренний вирус первородного греха, попадая в благоприятные условия Вампирии, начинает усиленно размножаться. Воинство Неба не может отменить первородный грех, но обязано бороться за максимально неблагоприятное для его разрастания общественное устройство. При котором было бы исключено появление и таких старух, и нищих-студентов, и президентов-самодуров и генсеков-оборотней. Следует ли насильственно изменить МИРОПОРЯДОК, плодящий старух-процентщиц, и жаждущих их убить нищих-студентов? - вот как правомерно ставить с вопрос.
    Дело Христово - СПАСЕНИЕ. Он - СПАСИТЕЛЬ. Нисхождение Высшего к низшему. Неба на землю, тем исполняющее Замысел. ВОСХОЖДЕНИЕ через НИСХОЖДЕНИЕ. Больший служит меньшему. И послушание Воле Отца /Замыслу/ до последнего вздоха. Верность Замыслу суть учения Христова, ибо оно - в тайне Его личности: /Я - Путь, Истина и Жизнь/. Послушание Отцу до последней капли крови, ибо Бог не может ошибаться. И спасение мира, восхождение к Отцу через НИСХОЖДЕНИЕ служение "малым сим".
    Представьте себе, что каждая клетка тела конкурирует с другими. Или рука с ногой, один глаз с другим за выживаемость, за блага в снабжении? Именно в этом искажение Замысла падшей цивилизацией, которое должна преодолеть РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ. Нельзя ставить грех, сеющий смерть и разобщение, локомотивом так называемого "прогресса". Конкуренция ведёт к заболеванию и гибели Целого, при ней каждый - потенциальная жертва или вампир. Или ты, или тебя. Господь дал российским народам эту великую, огромную и прекрасную землю по молитвам предков - христиан, мусульман, иудеев, буддистов, язычников... Все они хотели достойной чистой жизни и просили Иисуса Христа, Аллаха, Иегову или просто "неведомого Бога" уберечь тело для земной жизни и душу для вечности. Дал всем народам вместе, заповедал беречь и хранить, жить дружно - единой семьёй под крылом православной Руси. Помогал одолевать внутреннего и внешнего врага и каждый раз воскресать из пепла ещё более сильной и могучей. Не случайно страну называли "Святой Русью", "Третьим Римом". Поэт Рильке сказал, что "Россия единственная страна, граничащая с Богом". Народы Великой России были призваны Божьим Замыслом противостоять апокалиптической "вавилонской блуднице", "Вавилон" - собирательный образ мирового зла, торгашеского, ростовщического, растленного и роскошного сборища всех пороков, противных Богу и его законам. "Изнеженного, живущего беспечно"... Это, по толкованию лопухинской Библии, общество безудержного потребления, неудержимого распутства, гордого упоения собственной роскошью и богатством. Презревшего все повеления Божии об умеренной, достойной, целомудренной, милосердной к ближним и благодарной Богу жизни. Боговраждебного и развращающего другие народы. "С ней блудодействовали цари земные и вином её блудодеяния упивались живущие на земле". Блудница - "в пустыне", что в религиозно-нравственном смысле означает полную богооставленность за её злодеяния. Духовную смерть. "Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным". "Жена эта сидит на Звере", то есть драконе, дьяволе, который был скован, побеждён Христом, но снова выйдет из бездны в последние времена. "Воды, которые ты видел, где сидит блудница, суть люди и народы, и племена и языки. Восьмое последнее царство - антихриста, последнее, обречённое на погибель". "И десять рогов, которые ты видел, суть десять царей, которые ещё не получили царства, но примут власть со зверем, как цари, на один час". Это - пророчество о всемирном правительстве. Не дай Бог России стать одним из "рогов зверя"...
    Служить своему богатству, равно как и служить чужому, чужим страстям и похотям, потратить на это бесценный дар жизни - это ли не кощунство со стороны детей Неба, "купленных дорогой ценой"? Мы каемся, исповедуем свои излишества и страсти, как грехи перед Богом, но ревностно служим целым отраслям "темного царства" новоявленных нуворишей. Для нас даже престижно работать в их типографиях, где печатается порнопродукция, сроить им дворцы и казино, шить их блудницам прикольные шубы за счет тысячи ограбленных "лазарей"... Для вас грех самому украсть булку, но не грех помогать разворовывать страну, жизни, судьбы... Большинство советских людей уживалось с советской властью, ибо властью были "охранники", думающие о безопасности государства, о хозяйственных и прочих неотложных делах, взявшие на себя материальную сторону бытия. Иногда бездарно, глупо, наивно, порой и приворовывая, порой излишне опекая, наказывая, "закручивая гайки". Но они оберегали худо-бедно народ от всяких внутренних и внешних бед, а не "резали и стригли", подобно нынешним. Была и определённая мещанская прослойка Смердяковых, с первых же шагов советской власти - да она и до революции была в России /вспомним классику/: рвущаяся в объятия Вавилонской блудницы, а пока до поры до времени притворяясь - самыми что ни на есть "правоверными", чтобы не отпасть от кормушки. Эта "прослойка" и явилась идейной вдохновительницей Вампирии, посадив на трон упырей. Равнодушные к поискам истины эстеты - душевные, а не духовные. Их интересовало не "Что?", а "Как?" И, разумеется, гонорар. Советские люди подсознательно понимали необходимость некоторого над собой насилия со стороны государства, "твёрдой руки", цементирующей общество, превращающей его в единый организм согласно Замыслу.
    СВОБОДА - в верном направлении духа человека, - ввысь. Подлинная революция - освобождение ДУХА, а не тела, не телесных и душевных страстей. Внутреннее рабство гораздо страшнее внешнего - когда освобождённые бесчинствующие страсти пленяют дух.
    * * *
    Страх Жизни /подлинного бытия/; страх смерти - /небытия/. А между ними царство обыденности. У "рождённых свыше" - ужас именно перед "обыденностью".
    Правомерен ли выбор государства СПАСАЮЩЕГО, А НЕ ГОСУДАРСТВА УТОПЛЯЮЩЕГО? Оборудованного хотя бы спасательными лодками и табличками "за буйки не заплывать!", а не штатными русалками, которые "защекочут до икоты и на дно уволокут"? Исторический патриотизм утверждается на одинаковом подчинении всех социальных групп народа идее государства, как дела Божьего. Он предполагает родину-мать, которая не знает различия сынов и пасынков; он предполагает отчизну-семью, где все люди-братья, отличающиеся между собой лишь природными дарованиями и личными заслугами, понимаемыми, как долг.
    * * *
    "Некоторые ещё и сами не сознают, кто они в действительности, им ничего пока ещё не ясно. А вокруг Хрущёва объединилась вся верхушка. Вся верхушка. Насколько требовала революция в наших условиях более глубокой, более деятельной работы и преодоления ещё многих таких вещей, которые как будто уже ясны! А оказывается, ан нет. Даже для людей, которые как будто проверены уже, и то не достаточно. Настолько глубоко ушла революция и настолько не сразу она всё это показывает. Нет документов, статей, выступлений открытых, но Сталин всё это учитывал и, конечно, не без нарушений формальной демократии проходила эта политика 30-40-х годов, вплоть до 50-х. Тут, конечно, была крепкая рука и без этого мы бы не могли выдержать. Поскольку был такой авторитет у Сталина, он, безусловно, признавался и в партии, и в народе. Конечно, не все формальности нужны были, не всегда они проводились, но несмотря на это, лучшего-то, более демократического пути нельзя было избрать, иначе мы были бы ещё в более трудных условиях. Благодаря авторитету Сталина в этот период многое держалось крепко даже там, где были очень слабые люди, где были ненадёжные люди, - только потому что побаивались..." /Молотов - Чуев/
    "Хрущёв в душе был противником Сталина. Сталин - всё и вся, а в душе другое. Личное озлобление его на любые шаги толкает. Озлобление на Сталина за то, что его сын попал в такое положение, что его расстреляли фактически. После такого озлобления он на всё идёт, только бы запачкать имя Сталина. - Никита от сына отказался, да? - Да. - У него сын был вроде изменника. Это тоже о нём говорит. Хорош политический деятель, у которого даже сын и тот... - Сталин сына его не хотел помиловать. Хрущёв лично ненавидел Сталина. Это добавилось. Но не это главное. Он не революционер. В 1918 году только в партию вступил - такой активный! Простые рабочие были в партии. Какой же это лидер партии у нас оказался! Это абсурд. Абсурд." /М. - Ч/
    * * *
    В день, когда было объявлено о ликвидации СССР и спущен красный флаг над Кремлём, Иоанна уверовала окончательно в правильность ганиного утверждения насчёт зловеще-мистической сущности происходящего. Ее великую Родину распинали те, кто ещё вчера кричал "Осанна!", и безмолвствовал народ, и пилаты умывали руки... Начался многосерийный страшный сон, где всё было не так, всё распадалось, дробилось, где любое сопротивление и протест умирали, едва возникнув, а зло было бессмертно. Российский ужастик. Повзрослевшие советские мальчики и девочки с такими хорошими добрыми лицами, мыслями, поступками - о, Иоанна умилилась, когда одна женщина заявила, что " у нас секса нет". А другая на выставке-продаже шуб отмахнулась равнодушно - мол, ни к чему нам это баловство, было б побольше товаров практичных и дешёвых. А третья, едва живая бабуля, отказалась от гуманитарной помощи, сказав корреспондентке, чтоб отдала всё детишкам, а ей, старой, ничего не надо, поскольку всё есть... Так вот, у этих хороших советских людей - широкоскулых, курчавых, смуглых, светловолосых, узкоглазых, таких разных, но родных, своих, наших, таких замечательных - вдруг в одночасье что-то испортилось, зачернело внутри. Загорелись дурной алчной зеленью глаза, стали расти звериные клыки, когти, шерсть, гениталии... И вот уже новоиспечённые оборотни впились, жадно и победно рыча, брызгая слюной, кровью и спермой, дыша ресторанным перегаром - впились в шеи ближних и друг друга, в девчонок, в страну, раздирая "святую, великую и могучую" на части. Сердце, печень, руки лебединые, глаза синие - ничего не жалко, лишь бы жрать, жевать, захлёбываясь кровью. И всё, к чему прикасались эти звероподобные, тоже заражалось жаждой крови, власти, денег и совокупления... Называлось все это то перестройкой и "свежим ветром перемен", то суверинизацией и ваучеризацией, потом приватизацией, рыночными реформами... Они тянули каждый к себе огромное беззащитное распятое тело страны с рехнувшимся - не народом, нет, уже населением. И вот свершилось разбежались главные вурдалаки, волоча за собой кто руку, кто ногу, кто печень, оставляя кровяные следы, а другие вурдалята помельче, заражённые смертоносной суверенной эпидемией, жадно склёвывали остатки жуткого пиршества. - Родина-мать, великая Русь, - горестно размышляла Иоанна, - собравшая под своим материнским крылом народы... Для того ли берегли, защищали, отдавали за тебя жизни дети твои, чтобы их одуревшие бесноватые потомки погубили в одночасье, растащили по самостийным углам?.. "Моё! Моё!" Всё отделяется, народ приветствует, кричит "Распни?" Пипл хавает, ему до фонаря. От этих бредовых новостей хотелось зажать уши и биться головой о стену... "Целились в коммунизм, попали в Россию"... "СССР больше нет! Советский Союз приказал долго жить!" - ликующие вопли забугорных и, что убивало, "наших" палачей вызывали ассоциацию с "Распни!", с мистерией апокалипсиса. "И померкло солнце, и завеса в храме разодралась посредине..." И пока рядовые обладатели партбилетов, виновные разве что в своих высоких морально-деловых качествах, без коих какому-нибудь инженеру в партию было не пробраться, пока они терпели издевательства от "сорвавшихся с цепи" граждан, оборотни торжественно объявили, что Советского Союза, общего дома. Российской империи больше нет, как нет и общенародной собственности. Что всё отныне принадлежит им - земля, её недра, заводы и фабрики, пионерлагеря, дома отдыха и санатории, сберкассы вместе со вкладами, радио и телевидение. А сами упыри - русские, еврейские, кавказские, украинские, прибалтийские и среднеазиатские приступили к безнаказанному наполнению собственной ненасытной утробы, своих вампирш, вампирёнышей и голозадых блудливых ведьм - согласно поделённым зонам - зверо-волчьим... И при этом оборотни-борзописцы, лицедеи, телевизионщики воспевали свободу жертв орать при экзекуции, а некоторым - и славить прильнувшую к собственному горлу нечисть в надежде, что пробьёт и их час присосаться к чьей-либо шее... "Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит". /Мф. 2:25/ "Советского Союза больше нет"... "Несуществующее государство"... "Родины больше нет", "Отчизны, матери-Родины больше нет". Мы все земляне. Можно сказать: моя Родина - земля. Советский Союз - моя страна. Потом - моя республика, мой город, улица, двор, дом. Моя комната, или мой угол в комнате - всё более мелкое деление, само по себе совершенно не принципиальное. Это национальные, бытовые, культурные, религиозные различия, вполне позволяющие людям дружно жить вместе, бок о бок. Индивидуальные, национальные, расовые особенности никак не означают вражды - исповедуйте по-своему Бога, совершайте свои обряды, говорите на своем языке, учите детей, живите, в конце концов, в одном доме, районе, местности /"Китайский квартал", например, республики в бывшем Союзе/... Но зачем границы, своя валюта, армия, свои тысячи чиновников? Это уже не от Бога, это их, хищников, почерк - административное деление не для удобства, не для писем, а волчье-звериное, мафиозное, на зоны владения. Разделяй и властвуй. Многонациональная Святая Русь была объединена не национальной идей, а идеей единой богоспасаемой страны. "Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой и назовёт меня всяк сущий в ней язык: и гордый внук славян, и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык"... Идея общей отчизны, где гений-поэт считает своё творчество принадлежащим в равной степени всем народам, населяющим Русь. Он даже говорит не "народам", а "народу". Любезен "народу", объединяя всех именно любовью к "чувствам добрым". То есть Закону Божьему в сердце, восславлению "свободы" и призывом "милости к падшим". Причём под "свободой" подразумевается отнюдь не беспредел похоти... В часы забав иль праздной скуки Бывало, лире я моей Вверял изнеженные звуки Безумства, лени и страстей.
    /Филарету/
    "Хочу воспеть свободу миру, на тронах поразить порок". Вампирский порок тронов, развращающих и губящих всех и каждого - вот оно, рабство лежащего во зле мира. "Да будет воля Твоя на земле как на Небе"... Почему же мы сомневаемся в правомерности стремления к созданию Божьего порядка уже в этой жизни в противовес "лежащему во зле" миру? Разве не исполним тем самым волю Неба? Да, первая попытка была не слишком удачной, "строители отвергали камень, лежащий во главе угла", но разве не обязаны мы, пусть порой ценой крови и насилия, строить справедливый, угодный Богу мир? Или ценой ещё большей крови и насилия отдать его на произвол царству зверя? Когда делаешь добро - приходит Господь. И уходит, когда творишь злое. Независимо от того, атеист ты или верующий. ВАМПИРИЯ. Человеку заповедано в поте лица добывать хлеб свой. Нигде не разрешено питаться силами и жизнью других, ничего не отдавая взамен. Здесь сатана пасёт свою добычу - откормленный кровью других грех. Не ты ли в праздности и роскоши бредёшь, погоняемый его кнутом, в преисподнюю? РОДИНА - часть замысла Божия о тебе. Своеобразный предназначенный для тебя футляр, который не может быть сам по себе свят или грешен. Служить тьме, ради якобы Родины - идолопоклонство, жертва Небесным отечеством ради земного, вечностью ради временного. СЛУЖЕНИЮ ЧЕМУ была жизнь совков? Праздности и похоти номенклатуры? Очень в малой степени. Собственным похотям? Тоже нет, наверное, ибо была своеобразная "цензура похотей". Государственной машине? Родине? Да, скорее всего. И это служение было во многом положительным, ибо позволило уберечь от Вампирии православное отечество, дав народу шанс служить ближним добрыми самоотверженными делами. То есть жизнью "по-Божьи", несмотря на государственный атеизм. - Враньё, что самая производительная работа - на себя. - спорила Иоанна с видимыми и невидимыми оппонентами, -Вот где-то на севере строят в невероятных условиях город, куда должны скоро приехать люди его обживать. Прокладывать рельсы, долбить вечную мерзлоту... Эти люди делали чудеса... Работать на себя - пошло. На господина, алчного хозяина - унизительно, это вообще с церковной точки зрения человекоугодие. На благо отечества, если оно не принадлежит хищникам - да. На прогресс со знаком плюс /наука, техника, культура/ - да, но здесь очень легко заблудиться со знаками. На дела добра и милосердия - да, ибо это служение Небу. - А на кесаря? - Здесь по известной формуле: "Богу - Богово, а кесарю - кесарево". Солдаты шли в бой "За Родину, за Сталина!" Но если кесарь - вампир, предатель интересов отечества, самодур и пьяница, наплевавший на высшее свое предназначение - он губит паству, вместо того чтобы спасти и сохранить /не случайно слово "спасти" от "пасти".../ Служить такому кесарю - не только идолопоклонство, но и отдание Богова... Мы разделяем с ним грехи перед народом и Небом, ибо сами посадили его на трон.
    СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ
    Формула Достоевского "если нет бессмертия, то всё дозволено" была опровергнута исторической жизнью "товарищей" за семьдесят лет советской власти. В том смысле, что душа изначально знает, что она бессмертна, и стихийно живет согласно этому своему тайному знанию. Одни лихорадочно собирают материальные ценности, подобно пушкинскому скупому рыцарю, забывая, что придётся всё оставить, то есть перенося свою веру в личное бессмертие на земную жизнь. Другие инстинктивно находят верный путь и вершат дела Света - просто как потребность души летать. Инстинкт самосохранения в вечности порой сильнее греха, ибо все земные мощные стимулы - самоугодие, размножение, гордое тщеславие - лишь извращенные болезненные проявления заложенного в душе ведения о полноте бытия. Бог прорастает в душах людей. Весной 98г. новый премьер Кириенко заявил, что был убежденным комсомольцем, коммунистом, да и сейчас убеждён, что это самая лучшая и справедливая идея... Но поскольку она неосуществима, он стал банкиром и капиталистом. Вроде бы умный, обаятельный молодой человек... То есть корабль плыл к Земле Обетованной, потом капитан свихнулся и повернул к вечной мерзлоте, штурман и боцман передрались из-за корабельной казны, матросы спились, в трюме течь. И вообще на корабле чума. Но часть команды, здоровая, разумная, вместо того, чтобы взять руль в свои руки, арестовать предателей, заделать течь, излечить или изолировать чумных, протрезвить алкашей и попытаться всё-таки спастись, достичь Берега, - заявляет: "Раз на корабле всё плохо, давайте поплывём к айсбергам". Несколько веков Откровение Неба призывало "глаголом жечь сердца людей" лучшие умы и совесть Руси, отвергая категорически "широкий путь в погибель", которым вы сейчас собрались следовать. Открывая, ремонтируя, восстанавливая храмы, жертвуя на церковь и на словах примиряясь с Богом, вы отвергаете самое главное - курс, в котором одно несомненно - он указывает на "Прочь!" Вы можете не очень чётко знать "Куда?", колебаться, плыть по синусоиде, блуждать - Господь вам простит, но мы точно знаем, где это "не туда!", мы его выстрадали. Прочтите Евангелие и подумайте о пассажирах на корабле, за загубленные души которых Небо спросит с вас, с команды... Мы на словах начали исповедывать Бога, но Его стало меньше в нашей жизни, несмотря на открывающиеся церкви. Звериная лжесвобода поработила страну, и теперь мы пожинаем горькие гибельные плоды. Нынешние беды нам даны для нашего вразумления, ибо Небу нужна иная Россия, хранительница православных традиций, удерживающая мир от падения в бездну. Если мы не осознаем, что происходит, если сомкнёмся во зле с окружающим миром, с Вампирией, то пропали. В мире не станет "удерживающего", и мы всех утянем за собой пропасть. "Горе городу нечистому и осквернённому, притеснителю! Не слушает голоса, не принимает наставления, на Господа не уповает, к Богу своему не приближается. Князья его посреди него - рыкающие львы, судьи его - вечерние волки, не оставляющие до утра ни одной кости. Пророки его - люди легкомысленные, вероломные; священники его оскверняют святыню, попирают закон. Я истребил народы, разрушены твердыни их; пустыми сделал улицы их, так что никто уже не ходит по ним; разорены города их: нет ни одного человека, нет жителей. Итак ждите меня, говорит Господь, до того дня, когда Я восстану для опустошения, ибо Мною определено собрать народы, созвать царства, чтоб излить на них негодование Моё, всю ярость гнева Моего; ибо огнём ревности Моей пожрана будет вся земля." /Соф. 3:1-4, 6, 8/ "Ревность" - это так понятно человеческому сердцу! - размышляла Иоанна, это измена Богу, Его делу. Его замыслу о тебе. "Тогда опять Я дам народам уста чистые, чтобы все призывали имя Господа и служили ему единодушно." /Соф. 3:9/. То есть приобщение всех народов, в сердце чтущих Бога, - к истинной вере. "Горе тому, кто без меры обогащает себя не своим, - надолго ли? - и обременяет себя залогами!" Не восстанут ли внезапно те, которые будут терзать тебя, и не поднимутся ли против тебя грабители, - и ты достанешься им на расхищение? Так как ты ограбил многие народы, то и тебя ограбят все остальные народы за пролитие крови человеческой, за разорение страны, города, и всех живущих в нем. Горе тому, кто жаждет неправедных приобретений для дома своего, чтобы устроить гнездо своё на высоте и тем обезопасить себя от руки несчастия! Бесславие измыслил ты для твоего дома, истребляя многие народы, и согрешил против души твоей. Камни из стен возопиют и перекладины из дерева будут отвечать им: "Горе строющему город на крови и созидающему крепости неправдою!". Горе тебе, который подаешь ближнему твоему питье с примесью злобы твоей и делаешь его пьяным, чтобы видеть срамоту его! Ты пресытился стыдом вместо славы; пей же и ты и показывай срамоту обратится и к тебе чаша десницы Господней и посрамление на славу твою". /Авв. 2:6-12, 15-16/ "И будет в день жертвы Господней: Я посещу князей и сыновей царя и всех, одевающихся в одежду иноплеменников; Посещу в тот день всех, которые перепрыгивают через порог, которые дом Господа своего наполняют насилием и обманам. Рыдайте, жители нижней части города, ибо исчезнет весь торговый народ, и истреблены будут обремененные серебром. И обратятся богатства их в добычу и домы их - в запустение: они построят домы, а жить в них не будут, насадят виноградники, а вина из них не будут пить. Близок великий день Господа, близок - и очень поспешает: уже слышен голос дня Господня. Горько возопиет тогда и самый храбрый! День гнева - день сей, день скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы. И Я стесню людей, и они будут ходить, как слепые, потому что они согрешили против Господа, и разметана будет кровь их, как прах, и плоть их - как помет. Ни серебро их, ни золото их не может спасти их в день гнева Господа, и огнём ревности Его пожрана будет вся эта земля, ибо истребление, и притом внезапное, свершит Он над всеми жителями земли. /Сф. 1:8-9,11, 13-15,17-18/
    ПРЕДДВЕРИЕ
    СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ
    Благоприятные условия для создания Мирового правительства во главе с антихристом, согласно пророчеству: Всемирный экономбанк, Международный валютный фонд, объединение Европы, расширение НАТО, пожирающее остатки "соцлагеря", Интернет, единый социальный номер у каждого, единые кредитные карты /печать зверя/, кабальная зависимость от мировых финансовых центров - всё это признаки "последних времён".
    * * *
    "Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие, Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое..."/Втор. 30:19/
    * * *
    "Антихрист назовёт себя проповедником и восстановителем истинного богопознания: не понимающие христианство увидят в нём представителя и поборника истинной религии, присоединятся к нему". "Предложит антихрист человечеству устроение высшего земного благосостояния и благоденствия, предложит почести, богатство, великолепие, плотские удовольствия и наслаждения: искатели земного примут антихриста, нарекут его своим владыкой. Он удовлетворит безрассудному людскому любопытству и грубому невежеству, удовлетворит тщеславию и гордости человеческой: все человеки, руководствующиеся светом падшего естества своего, отчуждавшиеся от руководства светом Божьим, увлекутся в повиновение обольстителю". Противники же антихриста: "сочтутся возмутителями, врагами общественного блага и порядка, подвергнутся и прикрытому, и открытому преследованию... Малое число их будет казаться ничтожным перед всем человечеством, и мнению их будут предавать особенную немощь; общее презрение, ненависть, клевета, притеснения, насильственная смерть соделаются их жребием". /Св. Игн. Брянчанинов/ Сейчас вовсю орудует "коллективный акгихрист", "Зверь, выходящий из моря и бездны". Моря житейского, бездны грехов и преисподней. Царство Зверя - "уныние народов и недоумение". "Ангел влил чашу свою на престол зверя: и сделалось царство его мрачно, и они кусали языки свои от страдания". Душа чует опасность и болит, умирая духовно.
    "Западом и наказывал и накажет нас Господь, а нам в толк не берётся. Завязли в грязи западной по уши, а всё хорошо. Есть очи, но не видим; есть уши, но не слышим и не разумеем. Господи, помилуй нас! Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня". Св. Феофан Затворник.
    "Всякое такое приобщение народа к сознательности или его обинтеллигенчивание" начинается безразлично во всех интеллигентских партиях и по всем их программам разрушением религиозной веры и прививкой догматов материализма и философии нигилизма. Конечно, это детская, наивная вера, но ведь всё-таки она давала ему различие между добром и злом, учила жить по правде. По долгу, по-божески. Она воспитывала ту дивную красоту народной души, которая запечатлена и в русской истории, и в житиях русских святых, и в русской литературе, и в искусстве". /И. Гончаров/.
    Жажда деятельности, достойной жизни. Что делать среди моря слез и крови? Совесть обличает бездействие и покорность. Огненная молитва, святость удел святых. А миряне, задыхающиеся в "лежащем во зле" мире? Нельзя ставить образ Христа на службу вампирам, твердящим о том, что грех менять злой порядок. Его менять необходимо, как ежеминутно порождающий зло и вводящий человечество в соблазн богоотступничества /Бог не даст нам избавления/, губящий души. "Да будет Воля Твоя на земле как на Небе", заповедал молиться Господь. Если заведённый миропорядок противен Богу, о чём свидетельствует, вопиет Библия, то не нам ли, детям Неба, приказано: "разреши узы неправды, невольников отпусти на свободу!.."
    Всякое добро в злой среде обычно встречает сопротивление и сопровождается насилием. Общественная жизнь в миру зиждется, как правило, на "полезной лжи". Это к вопросу о советской пропаганде и агитации. Есть "положительные настрои" лжи. Своего рода прагматизм. В бывшем Союзе жажда Бога остро проявлялась в жажде Красоты, высокой культуры.
    Истинное духовное христианство - избранничество, "рождение свыше". Много ли таких? Народной массе в деле спасения нужно "сердце чистое", послушание пастырю "от Бога."
    Ещё невольник суетному миру Под грубою корою вещества Так я прозрел нетленную порфиру И ощутил сиянье божества.
    Поэт и религиозный философ Владимир Соловьев прозревает, как в коконе падшего человечества под грубою "корою вещества" формируются небесно-радужные крылья преображенного богочеловечества.
    Всё, чем красна Афродита мирская, Радость домов, и лесов, и полей, Всё совместит красота неземная, Чище, сильней, и живей, и полней.
    /Вл. Соловьёв/
    Русский народ - народ конца. От некогда Святой Руси пришло сознание, что прочно "устраиваются" на земле силы, отступившие от Евангелия, добрые же силы ищут Града Небесного. "Итак не заботьтесь и не говорите: "что нам есть?" или: "что пить?" или: "во что одеться?" Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всём этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам. Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы." /Мф. 6:31 -34/
    Иосиф Сталин любил рассказывать историю про молодого послушника, который спросил своего духовного отца, можно ли ему купить собственную Библию? Наставник ответил: "Сегодня ты хочешь иметь свою Библию, а завтра скажешь: "Принеси мне мою Библию".
    Организация общества должна способствовать осуществлению Замысла о богочеловечестве, умножению жатвы Господней. Помешать "правящему бал" князю тьмы вершить своё чёрное дело. Христианское откровение эсхатологично, оно свидетельствует о неизбежном конце падшего мира, о грядущем Царстве "не от мира сего". В отличие от укоренившихся в царствии земном западных христиан восточные исповедуют "странничество" - отрицание существующего злого миропорядка. Русская идея также исповедует коллективное, соборное спасение, где "все за одного, один за всех", что соответствует Замыслу. По этому принципу было организовано и государство Иосифа, установлена "государственная мораль". Оно противостояло миру, полагающему, что "Истина в гонораре" /Б. Парамонов/ и "лишь то, что съел - твоё". Оно вышло из злого исторического процесса и укрылось в подобии искусственного заповедника. Достоевский признаёт, что бунт против христианства - "тоже суть Христова лика". "Вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; Но между вами да не будет так". /Мф. 20:25-26/ "Князья твои законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки, и гоняются за мздою; не защищают сироты и дело вдовы не доходит до них". /Ис. 1:23/ "И земля осквернена под живущими на ней; ибо они преступили законы, изменили устав, нарушили вечный завет. За это проклятие поедает землю, и несут наказание живущие на ней". /Ис. 24:5, 6/
    "Горе живущим на земле и на море, потому что к ним сошел дьявол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени!" /От. 12:12/ Согласно Откровению сатана будет освобождён в последние времена, а мир будет предан подчинению Вавилонской блуднице - в рабство безудержному потреблению, распутству, эгоизму, накопительству... "Пойди, народ мой, войди в покои твои и запри за собою двери твои, укройся на мгновение, доколе не пройдёт гнев;.. и земля откроет поглощённую ею кровь, и уже не скроет убитых своих". /Ис. 26:20-21/ Советский союз прорвался в иное измерение на неуправляемой русской тройке. Формула спасения: "ВСЕ ИЗ НЕГО, ИМ И К НЕМУ". /Римл. 11:36/
    И вещим сердцем понял я, Что всё, рождённое от Слова, Лучи любви кругом лия, К нему вернуться жаждет снова. И жизни каждая струна, Любви покорная закону, Стремится силой бытия Неудержимо к Божью лону.
    /Тютчев/
    "Доколе будете вы судить неправедно и оказывать лицеприятие нечестивым? Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость; Избавляйте бедного и нищего, исторгайте его из руки нечестивых. Не знают, не разумеют, во тьме ходят; все основания земли колеблются. Я сказал: вы боги, и сыны Всевышнего - все вы. Но вы умрёте, как человеки, и падете, как всякий из князей". /Пс. 81:2-7/. Таков грозный приговор Творца сильным мира сего, не оправдавшим своего пастырского призвания.
    Когда человек выходит из комнаты, её изображение в зеркале исчезает - оно существует лишь в человеческом глазе! Если бы не было Бога, уход, смерть означал бы конец света. Наша свобода - в пределах исполнения собственной роли в сценарии Божьего Замысла. Чем больше наша жизнь ей, роли, соответствует, тем результативнее помогаем мы Творцу осуществлять Замысел, изменять мир в нужную сторону. Или, сопротивляясь - мешаем, разрушаем Замысел, служим князю тьмы, привнося в мир зло. Замысел - конечная победа Добра над злом, Света над тьмой - свершился "в Предвечном Совете" и теперь свершается в историческом времени. Здесь не поведение персонажей диктует идею, а Всеблагая Идея, Истина милостиво подсказывает людям верный путь к положительному решению собственной судьбы в вечности. Наиболее мудрые смиренно отрекаются "отсебятины" и свободной волей молят великого сценариста Самому во всех деталях продиктовать слово за словом их роль, продиктовать Волю, которая всегда благая, во спасение. Россия шла имперским, а не империалистическим путем. Российская соборность означала свободное единение людей на основе общего признания ими одних и тех же абсолютных ценностей. "Свободность, всеединство не подавляют тех, кто объединяется. Каждый момент может и должен быть всеединством, а следовательно, всеми прочими, но может только в своём индивидуальном бытии - как особая индивидуализация всеединства." /Л.П. Карсавин/ Вавилонская башня... Безумие гордыни забраться во грехе на Небо объединило людей, и Господь разделил их, вдруг переставших понимать друг друга, и осудил тем самым единение во грехе. Сошествие на апостолов огненных языков Духа, в результате чего они стали говорить на разных языках, но понимая смысл - указание пути в Небо. Соборность в Духе.
    * * *
    Приговор дьяволу-змею: " ты будешь ходить на чреве твоём, и будешь есть прах во все дни жизни твоей." /Быт. 3:14/. Наказание гордому отщепенцу от Света - предельная приземлённость. Владение князя тьмы - прах. И те из человеков, которые не избежали участи "из праха в прах".
    СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
    - Господь заповедал иметь лишь самое необходимое, насущное на сегодняшний день, а они, как безумные, набивают барахлом закрома. Бедные, бедные!.. Их такой внешне нарядный и благопристойный мирок, эти легковесно-мишурные жилища - почему они так сразу вспыхивают и разлетаются в фильмах - все, как один похожие на гибнущих в огне мотыльков, на однотипные ночные кошмары... Некто за кем-то неотвратимо гонится - среди нагромождения техники, пультов, автомобилей, труб, котлов, картонных коробок, хищных прессов, лифтов - катакомбы из всесильных бездушных машин. Пытаетесь спастись, удираете из последних сил, задыхаетесь, а этот "некто" снова и снова настигает вас. И гибель неизбежна. Не это ли зловещая символика загнанности, порабощённости хищной материей? Они в плену у самих себя, у собственного непослушания Творцу, призывающему довериться Его Воле - иметь лишь "хлеб насущный", никому не рыть яму и бежать "от Лукавого", могущего отдалить от Творца. Бежать от соблазнов, а не гоняться за ними! Гомосексуалы-священники - они даже до этого додумались! И ещё смели осуждать Иосифа за "железный занавес", которым тот пытался оградить свой народ от их обезумевшего "свободного" мира! Они ждали своего часа, передавая "своим" волчьи позывные... Они осмеивали бескорыстное служение, дружбу народов, целомудрие. Они прямо обхохотались, когда одна из советских женщин заявила, что "у нас секса нет". Теперь секс их стараниями есть, во всех витринах, экранах, киосках, на все содомогоморрские вкусы - спасибо, просветили! Забыв, что тем, через кого приходят соблазны, "лучше бы вовсе не родиться". Но Слову им верить не хочется. "Не бойся, ешь, не умрёшь... - ублажает их вкрадчивый шёпот, - солгал Бог..." Расплатиться придётся жизнью, ибо по Замыслу всякая бесполезная для Целого часть или, ещё хуже, оттягивающая на себя, отбирающая у других и Целого жизненные соки, разрастающаяся раковой опухолью - обречена на уничтожение. "Не было ни коллективизма, ни героизма, ни бескорыстия, ни нравственности, ни дружбы! - орут они, - Всё только из-под палки! Тюрьма народов, которые ждали лишь их долгожданной "свободы", чтобы вцепиться друг другу в глотку из-за территорий, власти и собственности. Вчерашние друзья станут заклятыми врагами, научатся друг друга убивать, жёны станут блудницами, дочери - шлюхами, а "освобождённые товарищи" ограбив, предав, обманув - начнут проматывать миллионы на курортах и в казино. А потом в безумии, не поделив добычу, - кромсать Родину, пока не разрушат. Кромсать и сетовать, что когда СССР был "тюрьмой народов", в этой самой "тюрьме" их волчьи инстинкты искусственно сдерживались. И обнаружилось, что волки сидят во всех. В самых добрых соседях, стоит лишь начать делить общий колодец или тропинку. В самой верной супружеской паре, если ежедневно показывать и пропагандировать порнуху. Самый честный и порядочный врач может отказаться лечить бедных, если его ежедневно будут искушать большими гонорарами "новые русские". И самый талантливый режиссёр поставит на низменную потребу публике нивесть что, если отменить цензуру и ориентироваться исключительно на кассовые сборы. То есть, если дать установку, что "истина в гонораре", что покупается всё, стоит лишь заплатить нужную сумму. В том числе и души. Что всё имеет цену, но ничто не имеет ЦЕННОСТИ. Значит ли это, что с крушением Союза ОСВОБОДИЛИСЬ народы, супруги, врачи, режиссёры и прочие товарищи? Или это просто означает, что освободился ГРЕХ, который прежде сдерживался "железным занавесом"? Можно ли назвать такое освобождение СВОБОДОЙ или всё же разнузданностью, вседозволенностью, распущенностью - тайной легализацией падшей человеческой изнанки, ведущей к "смерти второй"? За редким исключением, вроде расширения научных и культурных связей и возможности зарубежных путешествий, - освободилось греховное подполье, искусственно прежде сдерживаемое советской идеологией, близкой к христианской. Впрочем, и поездки эти имеют обратную сторону - отток бывших "товарищей" от науки и культуры из православного отечества в устоявшееся общество потребления, обслуживающего Маммону. Хорошо ли это для Замысла? Ответ - в Евангелии, да и в "Откровениях" других религий. Хорошо ли для тех, кто ни во что не верит? Тоже сомнительно, судя по всенародным проклятиям в адрес "новых русских" и кровавым разборкам при делёжке благ и территорий. В каждом сидит зло. Наряду с Замыслом и Образом - тёмная изнанка первородного греха, хищник Каин, готовый убить брата Авеля. То есть в каждом "Советском Союзе" заключается в потенции и расстрел Белого дома, и Чеченская бойня, и связанные с величайшей катастрофой всех времён и народов (так как освободилась, иначе не назовёшь, гигантская ядерная энергия зла и распада) - настоящие и грядущие немыслимые бедствия, имя им легион... - Да уж, - покачал чёрной головкой в белой панамке АГ, - грех - это спящая собака, которую надо разбудить... - Девушка может прожить чистейшую богоугодную жизнь, не зная, что она потенциальная блудница и пища адова, могущая утащить с собой в преисподнюю немало господ и товарищей: "Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: "два будут одна плоть". /1-е Кор. 6:16/ И многие советские люди тоже прожили чистую счастливую жизнь, не подозревая о "тюрьме народов" и "империи зла". И молодёжь из Латвии купалась в Чёрном море и каталась в Домбае на горных лыжах, не ведая о сговоре Молотова-Риббентропа, и процветали прибалтийские курорты за счёт "российских оккупантов". Теперь "просвещённые" народы разделились, и, как всякое разделившееся в себе царство, которое "не устоит", попали в явное или скрытое рабство к мировой Вампирии. Теперь они благодарят её за "просвещение", которое на языке Неба называется просто-напросто "СОБЛАЗНОМ". "Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит". /Мф. 18:7/ Это к вам обращается Слово, господа благодетели и просветители, знаменосцы дурной "свободы". К вам, "посеявшим ветер", превратившим дев в блудниц, товарищей и братьев - в самостийных идолопоклонцев, в оголтелых фанатов вражды и мести, а способную предприимчивую молодёжь - в воров и хищников, обобравших "вдов, детей и стариков"! "И многое простится тому, кто удержит грешника от греха", - говорится в Писании. Это я в защиту Иосифа. Но там ничего не говорится о нарушении прав хищников, ростовщиков, блудниц и сексуальных меньшинств. "К свободе призваны вы, братия, только бы свобода (ваша) не была поводом к угождению плоти; но любовью служите друг другу". /Гал. 5:13/ Может быть, не всегда "любовью" - она даётся благодатью "рождённым свыше", - но "товарищи" в царстве Иосифа служили друг другу по завету апостола. Хоть кнутом, хоть "железным занавесом", но добрый пастырь обязан сохранить стадо. Да, мы не знаем, призывал ли Иосиф на помощь Имя Божье, Небо ему судья. Но страшно даже помыслить, представить себе, что нынешние "свободы" обрушились бы на Русь в двадцатые, тридцатые, сороковые, пятидесятые... По меньшей мере три поколения огромной страны держал Иосиф в рамках заповедей, пусть "жезлом железным", но какой пастырь придумал лучшее в условиях схватки вселенской за души - отзовись, ау?.. Преображение, рождение свыше подвластно одному Господу... А человек Иосиф дерзнул лишь построить для вверенного ему Небом стада Антивампирию, оградить и отбиться от волков внешних, вырвать клыки и когти у волков внутренних. И попытаться если не изменить человека, то хотя бы обуздать, уберечь от соблазнов чёрных дыр тьмы. Худо-бедно, но он сберёг Великую Русь на несколько десятилетий. Из "Шариковых" сделал Матросовых, Гагариных, Стахановых, Ильюшиных... Коммунизм - это вера в божественное начало в человеке, в некий Образ и Замысел в нём, хотя имя Божье при этом не называется. Это "ход к Богу с чёрного хода", порой более результативный, чем "парадный" для некоторых фарисеев от веры. Коммунизм - это тоска по Небу и созидательное стремление к нему. Это бой буржуазности, "знающей цену всему и не видящей ни в чём ценности", бой болоту мещанской обыденности. Иосиф сделал всё, что мог. И всё, что мог, сделал народ. Страну погубила интеллигенция, культурная, литературная и окололитературная элита, которой дан был Творцом великий и страшный дар Слова, всесильное и грозное оружие. Чтобы им не разрушать, а созидать, не развращать, а укреплять "во всяком благочестии и чистоте"; не жрать, а пасти, соблюдать; короче, воевать на стороне Творца. Перевести революцию материальную в революцию Духа - для этого были созданы все исторические условия... Подхватить эстафету из рук ослабевшего Иосифа, а не стрелять "нашим" в спину, не дезертировать с кукишем в кармане. Активно искать Истину, а не отдавать это предназначение на откуп бездарным чиновникам. И не искать её "в гонораре"... Служить мостом между Небом и невоцерковлённым народом, - прямая высокая миссия жрецов от культуры. Стать "инженерами человеческих душ", как говаривал Иосиф, а на языке Евангелия - умножить жатву Господню... Сделаться "ловцами человеков". Вы отвечали за идеологию и обязаны были осторожно, шаг за шагом приближать её к божественному Откровению о Замысле. Напряжённо искать Путь в Небо и великими дарами своими помогать пастырям вести по этому Пути народ. Не позволять вливать молодое вино формирующегося в условиях Антивампирии нового человека - в "старые мехи" материальной заинтересованности. "Зачем нам нужно догонять Америку, которая стоит на краю пропасти?" - в этом анекдоте тех лет - разгадка того самого трагического противоречия: убежавшие от Вавилона вдруг бросились его догонять... Коммунизм - это свободно избранная жизнь по-Божьи в миру. Это мечта, которая, скорее всего, неосуществима полностью на грешной земле, недостижима, как звёзды. Но человек всё равно ориентируется в ночи, глядя на них. "Не бойся, малое стадо", - это Божье благословение христианам относится и к "коммунистам верующим", сражающимся против Вампирии на стороне Неба.
    "Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на Земле. Природа повелевает ему удалиться, и не замедлит сама привести в исполнение приговор." /Мальтус/ Таким образом, мир свободной рыночной конкуренции убивает слабых и лишних, что в корне противоречит Замыслу. "За столом никто у нас не лишний", пелось в стране Иосифа.
    * * *
    "Союз перестал существовать!", "Союза больше нет!" - откровенно ликующие вопли наших и зарубежных СМИ напоминали шабаш ведьм. Эта вселенская мистерия, катастрофа с её Родиной казалась настолько невероятной, что разум не хотел верить. Казалось, вот-вот они опомнятся, что-то случится, кого-то объявят врагом народа... Кто-то ведь должен был остановить это безумие, от которого она испытывала незнакомое, почти физическое страдание - смесь боли с яростью. Когда хотелось немедленно записаться добровольцем. И на коне в доспехах, как Орлеанская дева, именем которой когда-то нарёк её отец, сокрушить врага. Но враг был везде - не только эти то ли придурки, то ли оборотни в Кремле, не только обалдевшие от неожиданной добычи забугорные стервятники, но и этот самый народ, простые бывшие советские люди, взирающие на происходящий апокалипсис с тупым равнодушным любопытством олигофрена, у ног которого крутится граната. "Родина моя, ты сошла с ума!" - пел Тальков, пока его не убили. "Бойся равнодушных! - предупреждал Бруно Ясенский, - С их молчаливого согласия делаются все злодейства на земле". Но вокруг были не просто равнодушные, это были зомби. Они смотрели "Санта Барбару", жрали сникерсы и чизбургеры, радовались дешевым папуасским тряпкам и читали бульварную прессу. Что-то с ними сделалось. Это был уже не народ, а тупой, неорганизованный и трусливый табун, то ли не замечающий, что конюшня горит, то ли не желающий замечать. "А в остальном, прекрасная маркиза". Всё хорошо, лишь бы не коммуняки. Пусть всё пропадёт и сгорит, лишь бы не коммунисты... СССР, Россия, мы сами, весь мир - пусть всё сгорит, лишь бы коммуняки не вернулись... В этой ненависти тоже прозревалось что-то мистическое, сродни гонению на христиан. "Меня гнали, и вас будут гнать"... Мир любит своё. Не дадут грешить, заставят работать, будут всё на всех делить... Если живущим мирно народам предложат заново всё поделить - непременно начнутся войны. Если верному мужу каждый день показывать голых баб, он неизбежно начнёт шляться. Вам надо что-то сказать миру? - Говорите! Но держу пари, вам нечего сказать! Глаза у собственников стекленели. Глас вопиющего в пустыне. Иоанна ловила себя на том, что защищает Союз и советскую власть с религиозных позиций. Власть, в общем-то, не давала грешить! - не в этом ли ещё одна причина, о которой никто не говорил - ненависти к ней? Вернутся коммуняки и загонят в стойло заповедей. - Ты что, коммунистка? - злобно спрашивали Иоанну во время этих споров. Я - христианка, - отвечала она с вызовом. Чем более трескалось здание, тем яснее проступал зловеще-мистический смысл происходящего. Когда Господь хочет наказать, отнимает разум. Красный флаг опустили воровски, ночью. Давно, на сценарных курсах, им показали документальные кадры взрыва храма Христа Спасителя. Его взорвали красные, но такой же запредельный ужас она испытала, глядя ночью в Лужине, одна с Анчаром, по ящику, кадры спуска красного знамени. "Их" знамени. Нет, это было наше знамя! Её знамя, как и её храм. Иоанна не могла ещё в точности сформулировать понятие "наше", но "земля содрогнулась и завеса разодралась надвое"... Будто вырванное, истекающее кровью сердце миллионов их, живших когда-то, беспомощной красной тряпкой дрогнуло в агонии и мёртво повисло. Вот оно, знамение на темени последнего секретаря... Прелюдия большой крови. Собственная реакция на увиденное тоже ошеломила. В таком состоянии, наверное, поджигают, взрывают, нажимают на кнопки и курки... "Что же вы, иуды, делаете?!" - казалось, молча кричала застывшая, как перед казнью, декабрьская Красная Площадь. "Широко ты, Русь, по лицу земли в красе царственной развернулася..." "Цепи гор стоят великанами..." "Чуден Днепр при тихой погоде..." "Ташкент город хлебный...". "Поднимает грудь море синее, и горами лёд ходит по морю..." - пульсировало в ней нестерпимой яростной болью. "Нет, не помогут им усилья подземных и крамольных сил. Зри: над тобой, простерши крылья, парит Архангел Михаил!" "Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, От Финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясённого Кремля до стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, не встанет Русская земля?" Народ безмолвствовал. Будто не было великой веры, великой истории, великой культуры и крови великих мучеников тысячелетней Православной цивилизации... Они смотрели по другой программе "Рабыню Изауру". "Есть лишь одна страна, граничащая с Богом - Россия". Земля, где каждая пядь полита слезами, потом и кровью собравших её, отстоявших целостность и великое право не жиреть за счёт других, осознавших жизнь лежащего во зле мира как недостойную, ведущую в вечную погибель. И защитивших, казалось, навеки свои великие просторы, где человек человеку "друг, товарищ и брат", где "хлеба горбушку, и ту пополам" где "все за одного, один за всех", где "умри, но не давай поцелуя без любви"... Где верили, что человек приходит в мир не получать, а отдавать, послужить другим, а не чтоб ему служили. И что свобода не в бесконечном удовлетворении эгоистических и плотских желаний, а в освобождении от них во имя высокого предназначения человека. Пусть назвали свои мечты "светлым будущим", "счастьем человечества" разве не для поиска путей к этому самому "счастью" призвал нас Господь? Пусть заблудились, пусть не раз принимали за свет в конце тоннеля прожектор встречного поезда, который крушил многих из нас... Пусть было в нас мало веры, или не было вовсе, пусть мы ещё не нашли "спасенья узкий путь и тесные врата". Но и "широкий путь погибели", куда нас сейчас так неистово тянут... узаконенная страна Вампирия, Вожделения, Сребролюбия эта ВВС не для нас. И если сказано, что нельзя одновременно служить Богу и Мамоне, то мы, по крайней мере, не служили мамоне - мы строили города и заводы, возделывали землю, учили детей, лечили больных, защищали Родину, писали книги и верили, каждый по-своему, в Небо. Мы победили хищников и угнетателей, но не разглядели их оскал в нас самих. Падшее человечество перманентно беременно вампиризмом. О, как мы теперь это хорошо поняли, когда взлелеянные и призванные беречь нас охранники нас же стали пожирать, заражая "святую Русь" "болезнью к смерти". Ну и что же теперь? Приятного им аппетита?.. "Вампиры всех стран, объединяйтесь?" Большинство, как известно, идёт широким путём погибели. А демократическим путём был приговорён к распятию безвинный Иисус. Народ в массе своей предпочитает земные дары небесным и распинает Истину... Вдохновение, Воздержание, Восхождение. Против Вампирии, Вожделении и Вакханалии. Что-то глобально изменилось в мире, как после убийства, старухи-процентщицы для Раскольникова. Иоанна не убивала свою страну, но после уничтожения Союза, даже не территориального, нет, - а будто душу вынули у Родины - что-то зловеще изменилось в мире. Всё вокруг стало мертвым, катастрофически распадающимся, всё гнило и тлело, всё пахло мертвечиной. И её мучил страшный комплекс вины, как, наверное, их, стоявших когда-то в бездействии у распятия. Данная Богом земля-мать. Святая Русь - где душа твоя? Воскреснешь ли на третий день, или так и будешь на коленях вымаливать зарплату, заглатывать мыльные сериалы и рыть себе могилу, требуя лишь, чтоб выдали поострей лопату, да накормили перед тем, как туда спрыгнуть... Иль, судеб повинуясь закону Всё, что мог, ты уже совершил? Создал песню, подобную стону, И духовно навеки почил? "Не обманывайтесь, братие: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники царства Божия не наследуют". "Ни хищники, ни воры, ни блудники, ни лихоимцы"... Нам были дарованы Небом просторы, чтобы враг ими подавился, не смог проглотить. Знамя цвета крови... Куликово поле, Бородино, Севастополь, Прохоровка, Сталинград... Дмитрий Донской и Александр Невский, Сусанин, Зоя, Матросов, Неизвестный солдат и ещё миллионы неизвестных. "Мы просвистели наш простор, проматерили дух..." Где душа твоя, Русь? Великая богоизбранная земля "от потрясённого Кремля до стен недвижного Китая" умирала, истекая кровью, становясь просто "территорией". Непокорившаяся врагам, но распятая собственными детьми. Страна смотрела "Изауру", и красно-зелёные экраны телевизоров - миллионами вампирьих глаз наблюдали за величайшей агонией всех времён и народов. Вынести это было невозможно. Гибни, Отечество, стадо покорное! Свалка народов сгорит и сгниёт, Знамя советское, знамя народное, Вождь наш на рынке продаст и пропьёт... Пытаясь разобраться в происходящем, Иоанна теперь часто ездила в ганин храм, где в свободное от занятий время в помещении воскресной школы происходили настоящие баталии по проклятым русским вопросам: "Что делать?", "Кто виноват?", "Был ли мальчик?" "Русь, куда же несёшься ты?.." Как когда-то в Лужине обсуждались нескончаемо и горячо вопросы чисто духовные, так теперь ганина паства дружно повернулась к политике. Ганя то присутствовал, то уходил венчать, крестить, уезжал причащать больных, снова возвращался, разрешая возникшие в его отсутствие споры. Послушница поила всех чаем с конфетами, сушками и прочими приношениями, дискуссия разгоралась с новой силой. Потом их просили освободить для детей помещение, и они продолжали спорить на платформе, в электричке, в машине Иоанны, куда набивалось пять-шесть человек. Иоанна везла их до ближайшего метро, опасаясь, что хрупкий металлический коробок салона разорвёт от эмоций. Праведных и неправедных... Церковному начальству политизация прихожан не нравилась, но отец Андрей возражал, что если православная церковь не будет заниматься "проклятыми вопросами", то паствой займутся и уже занимаются наши и зарубежные секты. Однако более всего, видимо, верха пугало активное неприятие отцом Андреем "свежего ветра перемен". Считающего, конечно, плюсом что открываются храмы, но когда на каждый открывшийся храм приходится с десяток открывшихся кабаков, борделей, казино и колдовских центров - радостного мало. И что из того, что теперь можно открывать рты, если при этом закрываются совесть, сердце и разум? Похоже, разделилось и церковное начальство, появились всякие новомодные батюшки, сторонники экуменизма, консерваторы и обновленцы, проповедующие пользу обогащения как паствы, так и самой церкви. Толковали о "правах человека", "несвободе совести", заседали в парламенте, освящали банки, фирмы, заморские колесницы. Присутствовали на всевозможных презентациях, хотя отец Андрей и его единомышленники ссылались на постановления вселенских соборов, предавших анафеме нетрудовой и грабительский капитал и запретивших давать деньги в рост. Так Ганя из диссидента стал "краснокоричневым батюшкой". Часть паствы, желающая послужить одновременно "Богу и мамоне" и кивающая при этом на ценный американский опыт, от отца Андрея откололась. Ганя всё это переживал, говорил о "последних временах", всемирном правительстве, о нынешних и грядущих катастрофах и о возможном объединении церквей под знаменем "отца лжи и всемирного оборотня". О предвестниках антихриста, который "близ при дверях", и других признаках надвигающегося апокалипсиса, о чём ему поведал один прозорливый старец. Но странно - отец Андрей, да и многие из его духовных чад спорили о грядущем конце с каким-то странным восторгом. "А он, мятежный, просит бури"... "Пусть сильнее грянет буря!"...
    Историческое время - болезнь, ведущая к неизбежной смерти. Поэтому его конец, наверное, для всякого верующего - освобождение. Мы жаждем подлинного, настоящего, которого в этой жизни нет. Лишь прошлое - иллюзия консерватизма и будущее - иллюзия прогресса. Остановись, мгновенье!.. Мы жаждем встречи с Богом и одновременно страшимся её. Особенно в "минуты роковые", когда всё вокруг взывает о помощи, о спасении, когда рушится бытие, льётся кровь. И Господь, кажется, совсем отворачивается от обезумевшего мира. Когда время возвращать "долги наши". И ещё не испита до дна горькая чаша, и надо нести свой крест. И не только перед лицом Господа придётся предстать, но и перед сонмом великих, собравших, защищавших и возвеличивших богохранимое православное Отечество, которое мы позволили расчленить и осквернить рабам тьмы. И прах наш с строгостью судьи и гражданина Потомок оскорбит презрительным стихом, Насмешкой горькою обманутого сына Над промотавшимся отцом. Будут ли они вообще, потомки у погибающей Руси? Будут ли писать стихи или их читать? Или вообще уметь читать и писать? Да и будет ли она, великая Святая Русь? Или останется просто "территория", а великий народ превратится в "умирающее население"? "...И духовно навеки почил?.." Кто виноват?.. Что делать? Куда несёмся?.. Не даёт ответа. Боже, спаси нас, как Сам знаешь. "Пусть сильнее грянет буря!" Последняя революция. Твой апокалипсис. Господи!.. "И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет: ибо прежнее прошло. И сказал мне: свершилось! Я есьм Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой; Побеждающий наследует всё, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном; Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов - участь в озере, горящем огнём и серою; это - смерть вторая". /От. 21:1, 4, 6-8/ Не мы ли "боязливые и неверные"?
    Какой нас дьявол ввёл в соблазн И мы-то кто при нём? Но в мире нет её пространств И нет её времён.
    Что больше нет её, понять Живому не дано: Ведь родина - она как мать, Она и мы - одно.
    Она глумилась надо мной, Но, как вела любовь, Я приезжал к себе домой В её конец любой.
    В ней были думами близки Баку и Ереван, Где я вверял свои виски Пахучим деревам.
    Из века в век, из рода род Венцы её племён Бог собирал в один народ, Но Божий враг силён.
    И чьи мы дочки и сыны Во тьме глухих годин, Того народа, той страны Не стало в миг один.
    При нас космический костёр Беспомощно потух. Мы просвистали свой простор, Проматерили дух.
    К нам обернулась бездной высь, И меркнет Божий свет... Мы в той отчизне родились, Которой больше нет.
    /Борис Чичибабин, "Плач по утраченной родине". 1992г/
    ПРЕДДВЕРИЕ
    СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ.
    Такие смешные "совковые" характеристики - "моральный облик", "хороший товарищ", "отличный семьянин", "скромен в быту", "добросовестный общественник", "правдив, честен"... А всё это означало, в сущности, одно: соблюдаешь ли заповеди? Господь сказал: "Кто любит Меня, тот и заповеди Мои соблюдёт". Книги, песни, фильмы - были дорогой к Небу. Из них "товарищи" и умом и сердцем познавали Закон и Замысел... Не отреклись ли их авторы-оборотни от самого Творца, поменяв на 180 градусов мировоззрение? Ведают ли, что их нынешнее "свободное творчество" - лишь "пикантная подливка" к ядовитому блюду?
    Примета антихристова царства - служение человеку как Богу. Иосиф никогда не требовал служения себе, он сам служил Делу до последнего вздоха коллективному спасению. Не обожествление человеческой единицы, не поклонение роду, партии, нации, коллективу /муравейнику/, а лозунг: "Человек - бог лишь в Боге". Состоявшийся в Образе и Замысле.
    "Получить всё от жизни" и "отдать все во имя Жизни" - две цивилизации, два мира. "Царство Моё не от мира сего..." "Умираю, но скоро наше солнце взойдёт..."
    Гонка вооружений, сменяется гонкой самых передовых технологий, обеспечивающих контроль над разумом и психикой. Поработить дух дьявольской силой, не дать вырваться из плена низменных страстей и необузданных дурных желаний... Является ли благом процветание такого богопротивного государства? Как сказал Иосиф: "Зачем волам вытаскивать из грязи телегу, которая везёт их на бойню?"
    Иллюзия якобы свободного мира, находящегося в рабстве у самого себя модель ада, где душа тоже находится в вечном плену у собственной самости, у своей падшей природы, у непреодолённой, победившей смерти. Эгоцентризм и самость - первородный грех, нарушивший истинные отношения между личностью и Творцом, миром, дальними и ближними. Гордые эгоцентрики, жаждущие самоутверждения от внешнего мира, находятся у него в рабстве. Есть одиночество внутренней полноты /в Боге/ и внутренней пустоты.
    "Ищите прежде всего Царствия, а всё остальное приложится", - сказал Господь. Люди ищут "что приложится". Господь страдал вместе со своими детьми - падшим человечеством. Пастырь, кесарь, идущий путём Спасителя, не должен пировать во время чумы, тем паче заставлять народ Божий служить себе и своим вассалам. Точная цитата из Маркса: "Религия - это вздох угнетённой твари, сердце бессердечного мира подобно тому, как она - дух бездушных народов. Религия есть опиум народа".
    СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:
    Человек задуман и создан Творцом как существо единое, соборное, "соборница душ". "По образу и подобию" Божьему, Троицы Святой, единосущной и нераздельной. Собор - всеединство. Но соборность человека пребывала как бы в потенциальном состоянии и до грехопадения не реализовалась. Ибо ещё не было необходимости дробления единой человеческой души на множество отдельных душ, составивших многие поколения, сменяющие друг друга. Даже Адам и Ева были одной плотью, Ева была сотворена из Адамова ребра. "Двое да едины будут"... Разделение на мужское и женское начала, тоже бывшее в Замысле поначалу как возможность, стало явью в результате необходимости дробления и размножения. Адам познал Еву лишь после грехопадения, и она зачала, поскольку с момента грехопадения Адам и Ева стали смертны. Разделение в результате вошедшей в мир смерти. Смерти и дробления, размножения во имя продолжения жизни и грядущего воссоединения обновлённых, преображённых человеческих душ в Царстве Будущего Века. Итак, смерть во имя жизни. Какой жизни? Этот мир обречён и приговорён, в том числе и ветхое человечество. Пространство и время - лишь лабиринт "дремучих дверей" - искушений, которые надо успеть каждому преодолеть за земную жизнь, чтобы изменить с помощью Неба свою ветхую падшую природу и обрести бессмертие в Царствии. Речь идёт именно о новом, преображённом бытии в Боге. В конце концов, суть христианства - Благая весть о Царствии, о грядущем веке преображённого человечества, очищенного от греха. О трудном жертвенном пути к Нему. Поиски Христа, Который есть Путь, Истина и Жизнь поиски Истины. И обратно: поиски Истины - это стяжание Христа в противовес стяжанию земного царства Мамоны. Именно оно является "царствием земным", а не коммунистическая идея Светлого Будущего, за мечту о котором так часто упрекают истинных коммунистов. Здесь всего лишь очередная подмена, совершенная "отцом лжи" - считать, что стяжание земного богатства, (как правило, за счет ближнего), угодней Богу, чем самоотверженный поиск Истины за пределами личного бытия. Соблазнённые материализмом и не верящие в бессмертие "товарищи" имели внутреннее ведение о Царстве грядущего века и служили своей мечте, не требуя награды, просто по велению сердца. И в этом особая красота их подвига. Единое богочеловечество дробится в историческом процессе на миллионы отдельных личностей - так единое тело состоит из множества клеток. И каждая "клетка" - монада, каждое человеческое "Я" несёт свою неповторимую функцию, появляется в мир в определённое время, в определенном месте, с определённым цветом кожи, принадлежащим к той или иной нации, с набором склонностей, талантов, со своей судьбой. В каждой личности-судьбе - Замысел Божий, что и определяет в ней набор характеристик и качеств. Каждая несёт свою сверхзадачу, миссию, работающую на единую общую соборную душу БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА, на её восстановление в ином бытии в новом, преображённом виде. На Второго Адама. Эта миссия начинается на земле и продолжится там, за чертой. Поэтому про личность, оправдывающую в земной жизни своё предназначение, сказано "Царствие Божье внутри вас есть". И что "Царство уже наступило" для избранных. Это - особое состояние души, практически не ведающей смерти. СВЯТОСТЬ - преображённое личным подвигом и благодатью Неба состояние души (не только избранного, но и избравшего) прозревает исполнить свою сверхзадачу в едином Целом Богочеловечества. Общую соборную (все за одного, один за всех) задачу преображения, восхождения Целого и каждого в связке с этим Целым - к Небу. По дороге "к солнцу от червя"... Необходимость служения этому Целому, этому восхождению всеми своими способностями, возможностями, духом, временем, самой жизнью. Это высокое предназначение человека прозрел и "красный мученик" Николай Островский. "Чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое"... Не гнить, не коснеть в "лежащем во зле" мире, а преодолевать его, освобождая себя и других от его гнёта, от власти князя тьмы - вот где подлинная свобода, подлинный смысл жизни, интуитивно осознанный "правоверными" коммунистами. Необходимость "выкладываться", сгореть до конца, став, образно говоря, тем горючим, которое поднимет Целое к Небу. Лишь в этом подвиге - личное спасение и преображение, дорога в Царствие. Таков Замысел Творца. Каждая часть Целого в единении, слаженности с другими частями, должна максимально "выкладываться", исполняя своё предназначение в общей работе на Целое - таков залог успешной работы не только любого механизма, но, прежде всего, живых организмов. Каждая часть, орган, клетка, обеспечивая необходимо-достаточным, с максимальной отдачей и добросовестностью исполняет своё предназначение, получая в награду воистину бесценное - ЖИЗНЬ. На земле - земную, временную. В вечности - бессмертие в Боге. Лишь несущее жизнь получает жизнь. Всё, что "само по себе", противопоставляющее себя Целому, несущее заболевание, гибель, просто бесполезное - всякие бородавки, опухоли, разрастания - отсекаются, отторгаются. Не по причине жестокости Творца - просто они не годятся для жизни. Тем более для Царства, ибо в восхождении к нему Богочеловечества /без восхождения человечество превращается в муравейник/ - необходимо качественное преображение, индивидуальное и соборное "рождение свыше". В отличие от статичного социального "муравейника", не имеющего выхода в вечность, являющегося САМОЦЕЛЬЮ, - принцип единого Целого, по Замыслу, является СРЕДСТВОМ, ПУТЁМ, помогающим вечно восходить к непостижимой Истине. Это и есть великий Замысел Любви, сплавляющий индивидуальности ради жизни во взаимопроникновении и взаимопомощи. Замысел Троицы, Единосущной и нераздельной... Земной образ - Солнце, сжигающее себя во имя света и тепла, то есть жизни. Как временной, так и вечной. Животворящей всё мироздание. Максимальное "выкладывание", самосжигание каждой части во имя преображения и восхождения, соборного и личного, то есть апофеоз Любви, имеющий причиной и результатом преобразующую Любовь Святой Троицы к каждой живой части. "Не в конвентах, не в парламентах, не в декларациях прав человека, не в построениях, или утопиях всех коммунистов и социалистов, а отцами церкви выработан этот образец бессмертного общества. В представлении лиц Св. Троицы "нераздельными", т. е. неотчуждающимися, не отделяющимися друг от друга, не вступающимися в борьбу, которая сама по себе ведёт к разрушению общества и смерти, в таком представлении союз Божественных лиц является неразрушимым, бессмертным. Представлением же лиц Св. Троицы "неслиянными" устранялась их смерть, потому что неслиянность означает устранение поглощения одним лицом всех прочих, которые при нём теряют свою личность, делаются его бессознательными орудиями и, наконец, вполне с ним сливаются, обращаясь вместе с ним в полное безразличие, в ничто "
    Н. Фёдоров "Философия общего дела"
    Мир единый и нераздельный, спаянный любовью. Замысел Святой Троицы, единого и нераздельного триединства в одном. Свободная жертвенная любовь твари к Творцу и Творца к твари, имеющие результатом воссоединение в Доме Отца. В этом - смысл исторического временного процесса, конец времён и начало Будущего Века. Если можно говорить о "начале" в вечности. "Мудрость века сего - безумие пред Богом," - сказано в Писании. Советская власть в глазах "века сего" была порождением безумия. Историческая функция русского народа в российской империи, а впоследствии и в Советском Союзе - миссионерская, цементирующая, служение большего меньшим. Интуитивно прозрев эту миссию, Иосиф взял курс на Великодержавную Антивампирию. Он вообще часто следовал Замыслу интуитивно, хотя порой варварскими методами. Революционное соборное сознание. Это - революция СОЗНАНИЯ, то самое "рождение свыше", которого требует от нас Творец как необходимого условия вхождения в Царство. Каждое "Я" - бессмертная частица будущей Богочеловеческой полноты бытия Нового Адама. Каждый из людей - лишь ЧАСТЬ, не обладающая полнотой бытия и дарований. Она жаждет этой ПОЛНОТЫ, прозревает её в Грядущем царствии, в Богочеловечестве и Творце. В Новом Адаме, нетленном, свободной любовью послушном Творцу, призванном жить в Царстве, где всё пронизано "Светом Невечерним", всё спаяно воедино Великой жертвенной Любовью во имя Жизни. Каждая личность, не готовая свободной волей принять, выстрадать Замысел, просто неспособна существовать в Доме Отца, ибо утверждающая себя вне Замысла "самость", имеет, как говорят медики, "нарушения, несовместимые с жизнью". Именно за "несовместимость с жизнью" Творец изгнал человека из рая, разрушил Вавилонскую башню, карабкающуюся во грехе на Небо, осудив единение в страстях. Иосиф понял самую суть Замысла - взаимодополнение, взаимопроникновение, взаимопомощь народов, создав на этой основе своё царство, тоже "не от мира сего", ненавидимое противостоящей цивилизацией. "Носите тяготы друг друга, и так исполните закон Христов." /Гал. 6:2/ Мистический смысл терпения: мы все - одно во Христе. До поры до времени народ терпел беззакония князей, как бы покрывая их грех. Но ведь и нищий Лазарь терпел пирующего богача, однако богач всё-таки попал в ад! Есть, видимо, степень допустимости зла, когда терпение "во благо" превращается в попустительство. Тогда и свершаются революции. Людям дан разум, чтобы понять; сердце - свободно избрать и полюбить. Таланты - реализовать и послужить. Воля и время - начать восхождение. И успеть определиться за земную жизнь. Потому что "сейчас позже, чем тебе кажется". Итак, РЕВОЛЮЦИЯ ДУХА. Жизнь Вампирии совершенно не соответствует Замыслу, здесь каждая часть не просто служит сама себе, но и заставляет служить других, оттягивая силы от общего и целесообразного, не говоря уже о преобразующем и восходящем. В живом организме такие "взбесившиеся" клетки становятся раковыми, нарушают работу Целого, которое, в конце концов, губят. Кстати, погибая сами. Они непригодны для грядущего, просто как несущие СМЕРТЬ. Вот в чём дело, а не в какой-то небесной "юриспруденции". В живом организме, где всё взаимосвязано, жизненные сипы Целого сначала пытаются излечить плохо работающие клетки, а безнадёжно больных отторгают и заменяют новыми. Раковые опухоли, пока они не дали метастазы, хирург вырезает во имя спасения Целого... В "лежащем во зле мире", добровольно избравшем непослушание Творцу, такие операции не приводят, как правило, к ликвидации зла, а лишь ко временному оздоровлению, после чего неизбежно появляются метастазы. Отделять "пшеницу от плевел" - дело Творца, Страшный Суд в конце времён. Цель земной жизни - СОСТОЯТЬСЯ для жизни Будущего Века, умножить Жатву Господню, помочь благодати дойти до окаменевших душ, выбрав Свет и приняв бесценный дар Неба. Лишь то, что отдал - твоё, а не то, что съел или потратил. Отданное Замыслу вернётся к тебе сполна в новом преображённом качестве. Временное и тленное - живым и вечным. Ну а всё, что истратил на себя сверх разумно-достаточного - ветхое, посеянное в тлен - твой проигрыш. Твоё убитое время. Всё украденное, захваченное у Целого для себя сверх разумно-достаточного - кража у самого себя, у своей судьбы в вечности. Такова революция сознания. Всякие безумные излишества, игры "в жизнь" опасны, ибо "в чём застану, в том и судить буду"... В отличие от земных революций, пожирающих своих детей, где даже собранное в житницы служило лишь навозом для счастья "грядущих поколений" Революция Духа - для тебя. Для каждого, свободно избравшего Свет и Истину. Ибо в свободном сплаве Огня, Тепла и Света, дающих Жизнь, самая малая частица обретёт полноценное подлинное бытие, возможное лишь в Боге. - Кто был ничем, тот станет всем!.. - захлопал чёрными ладошками АГ.
    * * *
    Слава Богу, - октябрь 93-го уже не застал Ганю в Москве. Иоанна почти обрадовалась, что ему предложили быть настоятелем вновь открывающегося древнего монастыря на ганиной малой родине, в том самом сибирском городе, где когда-то ходил его отец секретарём обкома. Старик был ещё в здравии и памяти, жил с ганиной сестрой, внуками и правнуками, давно звал сына домой, оставаясь до конца дней убеждённым праведным коммунистом. А потом, не без влияния отца Андрея, и коммунистом верующим. В этом было что-то символическое. Монастырь нуждался в огромной реставрации, отцу Андрею предстояло по сути заново расписывать купол и стены, нужны были помощники, ученики, иконописцы. Разумеется, рванулся ехать вместе с Ганей и Глеб - дети уже подросли. Егорка, хоть и не стал священником, как все пророчили, а совсем нежданно подался в рок-певцы, затем в бизнесмены, но на обоих поприщах весьма преуспел, как и во всем, за что брался этот когда-то чудо-ребёнок. Семье на него можно было положиться, в том числе, и материально. И Иоанна уговорила Варю отпустить-таки Глеба, сказав, что времена надвигаются смутные, лихие и так всем будет спокойнее. В общем, эта почётная ссылка нежелательного "красного батюшки" была для Гани Божьей милостью, - так думала Иоанна, хоть и разделяли их снова несколько часов полёта, хоть они даже проститься не успели, так внезапно было приято решение. Но Иоанна радовалась - Ганя в безопасности, и Покров Божий над монастырём оградит братию от этого страшного подлого времени. Как если бы вдруг князь Андрей, князь Нехлюдов, князь Мышкин, Татьяна Ларина, Вера Павловна, Павел Корчагин, Ульяна Громова обернулись Диким, Кабанихой, Иудушкой Головлёвым, Салтычихой, Бармалеем, а первомайская демонстрация - сонмом гоголевской нечисти, доконавшей Хому Брута. Свои картины, хранящиеся у Вари, Ганя поручил ей продать без права вывоза за рубеж каким-то меценатам из новых русских - деньги должны были пойти на реставрацию монастыря. Лишь копию "Иоанны" Ганя увёз с собой - подлинник был в Питерском Русском музее. Иоанне он оставил в подарок пейзаж - закатные лужинские сосны, закатное небо в огненных сполохах и пылающая, уходящая в вечность тропинка. Когда-нибудь, если смилуется и простит Господь, они пойдут рука об руку до этой тропе, чтобы уже никогда не расставаться. Пойдут навстречу Огню. Они снова будут юными, и ночная звёздная Иоанна с витым старинным шнуром в летящих в вечность волосах спустится из синей тьмы в протянутые ганины руки. И огонь охватит, поглотит их, воссоздавая в первозданном естестве, сплавляя заново разорванные половины когда-то единой плоти для нового неведомого бытия... " Двое да едины будут..." Вот что он хотел ей сказать прощальным своим даром, тоже предвидя двигающийся на Россию апокалипсис, а на них - неизбежную старость, немощь и болезни. Закат жизни... Ничего не бойся, я всегда с тобой. И Он - с нами... Она повесит пейзаж в красном углу, чуть пониже икон, и, когда станет особенно тяжко, будет повторять наизусть слова молитв, мысленно ступая по огненной ганиной тропе, чувствуя рукой его руку. И огонь постепенно охватывал её, сжигая боль и страх, и молитвенная эта тропа воскрешала снова и снова, давая силы жить. Ганя бился над Светом Фаворским. Но "Огонь" ему удался. Однажды в один из своих неожиданно-редких наездов в Лужино на пейзаж обратил внимание Денис. Долго молча разглядывал. - Дарёнов всё-таки великий художник. Я бы на твоём месте это здесь не держал, мало ли что... Дарёнов - раритет, теперь особенно. Не представляю его монахом... Наверняка он в своё время видел "Иоанну" и о многом догадывался, но никогда ни о чём не спрашивал. Денис вообще не любил выяснять отношения, "будить спящую собаку", как, впрочем, и Иоанна. Может, поэтому их брак оказался на удивление долгим. Творчески Денис уже давно от неё не зависел, научился довольно лихо лепить отечественные боевики, а потом и делать совместные постановки из жизни бывшей совковой постперестроечной и зарубежной мафии, с гонками, оголтелой пальбой и эротикой. Сразу врубился в их ритм, зрелищность, присовокупив немного мистики и психологизма, экзотического "русского духа". Нашёл хороших спонсоров, имел успех и даже отхватывал какие-то там премии. Сказалось его зарубежное детство, хороший английский, природная хватка и выносливость, умение всех заставить выкладываться на полную катушку. Наступила его звёздная пора. Денис всё реже появлялся в Москве и вообще в России, только Лиза сообщала, что "звонил из Нью-Йорка папа, передавал привет". Наверняка, у него там были женщины, может, и другая семья, - Иоанна внутренне была к этому готова. Всё вокруг распадалось и рушилось, чего уж тут! И её всегда изумляло, когда он нежданно-негаданно, раз в полгода, появлялся в Лужине, весёлый, неизменно загорелый в экзотических заокеанских краях, с каким-нибудь редкостным дорогим вином и подарками, обнимал её: "Ну, как сама? Иди, отмойся хоть, мужик приехал!" И блаженно разваливался в кресле у камина, будто фермер, съездивший в город на пару часов за покупками. А она действительно бежала отмываться и переодеваться, и, если бы могла в то смутное время смеяться, наверное, представила бы себя глазами Дениса одичавшую, озверевшую, с чёрными пятками и с дочерна загорелой злющей физиономией. Злющей от телевизионных новостей, которые были для неё одним сплошным криком: "Наших бьют!". И ничего нельзя сделать, кругом ложь беспросветная, предательство и маразм. Иоанна уже собой представляла взрывоопасную смесь в смирительной бочке религиозных и нерелигиозных попыток осмыслить происходящий апокалипсис. Продолжая вкалывать по-чёрному на участке и убеждая всё более нищающих покупателей "купить букетик". Наскоро приведя себя в относительный порядок, она садилась рядом, и Денис начинал рассказывать, будто она все эти месяцы только и ждала, как Сольвейг, когда он, наконец, свалится ей на голову и отчитается о забугорной творческой командировке. Он приезжал будто из другого измерения, а они здесь, во всяком случае, она, жили будто в дьявольской мясорубке, перемалывающей всё привычное и надёжное в бесформенное кроваво-цементное месиво из осколков плоти, зданий, жизней, убеждений, идеалов, стекла и щебня. Всё летело в тартарары. Иоанна сидела в Лужине, как в окопе, сжималась в ужасе от снарядов несущейся из "ящика" информации, уже страшась его включать и ещё более - остаться в неведении. А Денис казался гражданином мира, которому везде хорошо, при любом строе и в любой стране - была бы интересная работа, ладилось бы дело, не было бы никаких ЧП и простоев. Чтоб актёры не болели, не выёживались и не заламывали выше крыши, и чтоб погода для натуры была соответствующая. И чтоб был кассовый успех, а зритель в массе своей везде одинаков, - ему нужно зрелище, чтоб нервы пощекотать и душу - что-нибудь для души. И обязательно - хэппи-энд... Только темпы там бешеные, чуть сбой - горишь, как швед. Но зато комфорт, стабильность, с этим - никаких проблем... Потом Денис заставлял её вспомнить, что она ещё женщина, жена, красивая и желанная, здесь тоже всё было, как прежде, слажено и привычно, как и десять, и двадцать лет назад, будто и не было никаких катаклизмов и драм в их долгоиграющей совместной жизни. А наутро он уезжал чуть свет, целовал её, едва живую после выпитого вина и бессонной ночи, отвыкшую от подобных "радостей жизни". - Ну, я поехал, Жаннуля, в десять встреча с этим, как его... И на аэродром. И опять улетал на несколько месяцев в заморские края. Павлин! Однажды он попросился сходить с ней в храм и долго о чём-то разговаривал с отцом Тихоном. Смущённо, как провинившийся школьник. Это было невыносимо - впервые в жизни она чувствовала себя бесконечно виновной перед всеми - Денисом, Ганей, Филиппом, Лизой, Артёмом, перед самой собой. Обменяться кольцами... "И что соединено на земле, будет связано на Небесах..." Она неловко отшутилась, что, мол, вроде бы, поздновато на старости лет, чувствуя себя ещё гаже оттого, что никогда не скажет ему правду. Плохая жена, плохая мать... Она с ужасом подумала, что если впрямь на Страшном Суде всё тайное станет явным, и ей предстоит предать Дениса перед лицом Истины, Вечности, то это и есть врата ада - вина перед теми, кто бок о бок прошёл с тобой жизненный путь, кого Господь доверил тебе жалеть и любить, перед их глазами и собственной совестью... Он, как всегда, не стал "будить собаку" и перевёл разговор на другую тему. И она никогда не узнает, что он при этом думал, всё было совсем не так просто, бесследно ничто не прошло, и в той тридцать лет назад летящей к Москве вечерней электричке она предала не только Ганю, но и Дениса, Филиппа, Лизу, Артёма с Катюшкой, и, конечно, себя. Наша совесть будет нас обличать на том Суде, - поняла она. Словно в бездну заглянула Иоанна и молила Бога о прощении. Только двое должны идти по огненной тропе. Кровные узы. Узы, узы... "И враги человека - домашние его"... "Родовая необходимость". Истощиться, выложиться, взрастив собою других... "Браки совершаются на небесах"... И только двое, он и она, сплавятся воедино на огненной дороге, только двое могут на неё ступить. И тогда разорвётся сердце. Семья, Родина, земля... При всякой попытке взлететь Иоанна оказывалась спелёнатой этими узами. Мы все повязаны друг с другом, и надо или рвать по живому, причиняя страдания, или задыхаться в паутине, погибать от множества мелких родных и близких паучков, пьющих твою жизнь - нет, не во славу Божию, не для спасения души все эти покупки, стряпня, стирка, уборка, грязная посуда, очереди, пелёнки... И ещё конфликты, капризы, ссоры, переходные возрасты, обиды, слезы, бессонные ночи. Всё это проклятье "в муках рожать", "в поте добывать", все эти "терние и волчцы"... Эти пошлые скучные тусовки - ярмарка тщеславия, эти дешёвые амбиции... Крест тяжкий, бремя, иго. И тут же Крест - спасение, и "Бремя Моё легко есть". Бремя Моё - есть бремя в Боге. Здесь таилась разгадка. Милосердие и человекоугодие. Божье дело и западня.
    Я оком стал глядеть болезненно-отверстым, Как от бельма врачом избавленный слепец. "Я вижу некий свет", - сказал я наконец. "Иди ж, - он продолжал, - держись сего ты света: Пусть будет он тебе единственная мета, Пока ты тесных врат спасенья не достиг, Ступай!" И я бежать пустился в тот же миг.
    /"Странник" А. Пушкин/
    Этот "некий свет" расшифрует через несколько лет Егорка Златов. А пока... Пока при всякой попытке взлететь Иоанна оказывалась спелёнатой узами необходимости, как кокон, и все это при соприкосновении с кожей болело, угнетало, мучило. Вся её прошлая жизнь, живые и неживые идолы... Крутые монахи... Они тоже жили в коконе постоянного послушания, но непрестанная молитва и пост делали их непроницаемыми для хищников. Они как бы законсервировались в жертвенном отдании "ветхого" в себе человека на заклание, на топливо новой бессмертной жизни, зреющей в них и в других спасающихся, за кого они пламенно молились. Прислушиваясь с восторгом, как рождается в спелёнутом жалком покорном черве их новое волшебно-прекрасное естество, зачатая светом бабочка; как формируются её мощные радужные крылья, которые она расправит, едва услышав: "Пора!". И как паутину разорвёт узы, навсегда покидая гибнущий во зле мир... Иоанна же, особенно с отъездом Гани, едва высунувшись из кокона, чувствовала вслед за тревогой и беспокойством - бессильное отчаяние. И, наконец, всё заполнила ненависть - и к оборотням, и к покорному стаду, не понимающему, что не "вклады", а души они теряют, соучаствуя в зловещем кровавом пиршестве... И снова спряталась Иоанна. Одолевали муки совести. Что надо что-то делать, что "молчанием предаётся Бог", что "с молчаливого согласия равнодушных делаются все преступления на земле". Прежде она такого никогда не испытывала. Вот он, пресловутый разлад с действительностью! Душа посылала сигналы бедствия. "Бывали хуже времена, но не было подлей"... Она начала понимать революционеров. "Чудище обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй..." "Звери алчные, пиявицы ненасытные!"... Кто мог выдумать, что этот чудовищный миропорядок, ежеминутно порождающий погибель и грех, нельзя менять? В отношении личных врагов - любить, прощать, пусть. Но возлюбить армию князя тьмы - призыв самого сатаны, ничего больше. Наглая ложь, которой пользуется человекоубийца со времен прародителей. "Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую". Ударит "Тебя", а не твоего ближнего! - "А Я говорю вам: любите врагов ВАШИХ, благословляйте проклинающих ВАС и молитесь за обижающих ВАС и гонящих ВАС." "ВАС", а не ближнего! Не "других"! "Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего; он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины; когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи". Она побежала в смятении к отцу Тихону. Тот твердо подтвердил, что да, именно к личным врагам нам заповедана любовь и всепрощение. Чураться врагов Христовых, а к врагам отечества - святая ненависть. Как у Дмитрия Донского, Александра Невского и православной церкви в годы войны, собравшей деньги на танк. - Ненависть, это как? - ошеломлённо спросит Иоанна, - Воевать? - Это всё бесы мутят. Бесы вражды, национализма, наживы, блуда. Ещё Сергий Преподобный сказал, что наше спасение - в единении, благословил русские войска на брань. Силы тьмы - вот подлинные враги. Ракета летит, к примеру, она выпущена супостатом, чтобы убивать. И если мы не можем уничтожить врага, он далеко, недосягаем, то ракету-то сбить можем! Эти разрушители ракеты сатаны! - Значит, сбивать? - Иоанна была потрясена воинственностью батюшки. - Скажем иначе - обезвреживать. Держать активную оборону. - Но как, батюшка? - Молись, Иоанна. Господь укажет. Бесы. Филиппом, например, овладел бес стяжания. Перепродажа видеотехники, затем компьютеров, и вот он уже зарегистрировал фирму, открыл собственный магазин радиотехники и электроники, потом пошли филиалы, иномарки... Филя мотался по этим точкам и филиалам, ошалев от баксов, вояжей, контактов и контрактов... Пить он, правда, начисто бросил, но Лиза недолго радовалась - появился новый постоянный страх, что его убьют из-за денег, похитят детей - угрозы от всевозможных рэкетиров, и письменные, и телефонные, следовали одна за другой. Пару раз Филиппу пришлось участвовать в разборках, пока к счастью, кулачных, он ходил в тир и спортзал, изучал каратэ и восточные единоборства, а однажды был ранен в ногу. Пару раз пытались поджечь дверь квартиры. Но Филипп от этих испытаний только борзел, стал разговаривать на "новорусском", завёл "крышу" из братвы и телохранителей бывшей "девятки", накачал мышцы, начал строить виллу в престижном посёлке - с бассейном и двухметровым кирпичным забором, настоящую крепость. Иоанне не верилось, что этот арийского вида, фирменно упакованный "качок" с ледяной сталью в глазах, жвачкой в зубах и пачкой баксов в бумажнике - её сын. Он был похож на отца, и внешне, и фанатичной страстью к "делу". И на бабку, её мать каким-то всепожирающим внутренним огнём, до поры до времени едва тлеющим где-то в полешках души в ожидании чуда - будто в один прекрасный миг количество баксов обернётся неким качественным свершением - венцом изнурительной самосжигающей игры, в которую он всё больше втягивался. Сталкивались они теперь обычно в дверях. - Привет, мать, отлично выглядишь. Извини, спешу. Ты как, в порядке? торопливый поцелуй, аромат дорогого лосьона, - Погоди, на вот тебе... Появляйся, мать... Ты там молись за меня... Последние слова доносились уже из лифта. Тревожно замирало сердце. Баксы она обычно возвращала Лизе, она боялась этих шальных денег. Что-то ей в них чудилось нехорошее, от Воланда, но и становиться в позу, не брать, отстраняться - нет, тоже нехорошо. Взяв их, она будто снимала с него часть вины, делила грех, если таковой был. Дурная мать... "Я не воспитывала его, как надо, - сокрушалась Иоанна, - не покрестила вовремя, не водила на исповеди. Моя вина. Господи..." Потом стала отдавать деньги Филиппа в разные благотворительные фонды, беженцам, на строительство храма, хотя и знала, что Господь не примет неправедной жертвы. "Накажи меня, только не их..." - молилась она в страхе. Пару раз она отлавливала сына, пыталась поговорить всерьёз. Задавала толстовский вопрос: "Ну представь, что все на свете компьютеры, рестораны, банки, тачки, Канары и Лас-Вегасы - твои. Ну и что?" Он отшучивался: "Луну купим. Марс, "черных дыр" - парочку"... - Дома не бываешь, ешь наспех, ночуешь в кресле... Ты - свихнувшийся игрок, Филька, ты проматываешь свою жизнь. Чёрное, чёт, зеро... Так и подохнешь среди фишек, мордой в сукно. На что разменял ты свои золотые? - На твёрдую валюту, мать. Тебе не угодишь. Пил - плохо, вкалываю - плохо. Проиграть жизнь - это даже романтично! Выиграть ведь всё равно невозможно. Во всяком случае лучше, чем влачить. Или, может, опять вкалывать на светлое будущее? Некоторые уже вкалывали однажды, а потом пришли номенклатурные дяди, поставили это их будущее на кон и разыграли на троих. Кусок Кравчуку, Ельцину, Шушкевичу... Ну там Шеварнадзе, Назарбаевым разным по ломтю, чтоб не плакали... Лихо, да? А те чудики в тайге мёрзли. Днепрогэсы строили, кровь проливали... Ну и что, где их выигрыш, куда твой Бог смотрит? Ты ещё о народе обобранном вспомни... - И вспомню. - Да народ твой за этих паханов сам и проголосовал, народу надоели ваши проповеди. Он хочет жрать водку, трахаться и пялиться в ящик. Ему ваши патриоты с коммуняками хуже чумы - ещё вернутся и заставят вкалывать, сериалы прикроют, голубых со шлюхами отправят к медведям... Эротические массажистки-комсомолочки, - вон они, целая полоса... Народ ваш, мать, скурвился. Разговор происходил на семейном ужине в честь пятилетия Катюши. Утром приходили дети, а вечером Лиза велела Иоанне непременно быть, потому что папа /Денис/ в отъезде, а бабуля со всеми в ссоре. Подруги её по бриджу как-то сразу вымерли, в доме теперь горничная - бывшая медсестра, беженка. Ухаживает за детьми и за бабулей, которой и инвалидное кресло специально из-за границы выписали, и необходимые лекарства, - всё самое лучшее. И ящик у нее со спутниковой антенной, и видак - живи не хочу. Но у бабули, как поведала Лиза, поехал чердак. Она проклинает перестройку, "продавшихся Западу Иуд", пенсию свою отсылает Зюганову, пишет статьи в "Правду" и частушки в "Совраску", а недавно приехали какие-то шустрые тётки и торжественно вручили ей новый партбилет. Бабуля у них теперь активистка, печатает на принте призывы и прокламации, вместо бриджисток у неё теперь вечно торчат какие-то пролетарии, гоняют чаи с бутербродами, митингуют, проводят среди горничной революционную агитацию, а Лизу презрительно обзывают "барыней". И детей - "барчуками". - Какая я им барыня? - чуть не со слезами жаловалась Лиза, - Вы же знаете, мама, мою жизнь... Ей действительно доставалось - тянула весь дом, терпела филипповы и бабулины закидоны, сводила концы с концами, растила детей и ещё как-то ухитрялась сниматься, озвучивать... А теперь получила приличную роль в театре, и передачу ведёт по телевидению, пусть пятнадцатиминутную, но для начала это очень много, и рейтинг у зрителей неплохой... Ну, да, пусть есть горничная, так без неё пришлось бы вообще ставить на карьере крест... Артём в лицее, хорошо учится. Катюша дома занимается с преподавателями, старательная... Какие ж они барчуки?
    ПРЕДДВЕРИЕ
    ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО.
    Россия - сфинкс. Ликуя и скорбя, И, обливаясь черной кровью, Она глядит, глядит в тебя, И с ненавистью, и с любовью.
    /А. Блок/
    "В последнее время русское общество выделило из себя нечто на манер буржуазии, то есть новый культурный слой, состоящий из кабатчиков, процентщиков, железнодорожников, банковских дельцов и прочих казнокрадов и мироедов. В короткий срок эта праздношатающаяся тля успела опутать все наши Палестины: в каждом углу она сосёт, точит, разоряет и, вдобавок, нахальничает... Это - ублюдки крепостного права, выбивающиеся изо всех сил, чтобы восстановить оное в свою пользу, в форме менее разбойнической, но несомненно более воровской... Повторяю: это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии /хотя и не без участия кровопивства/ завоевать себе положение в обществе; это просто праздный, невежественный и притом ленивый забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать нищающие вокруг массы "рохлей", "ротозеев" и "дураков". /Салтыков-Щедрин/
    "Юноша бледный со взором горящим" вечными вопросами больше не озабочен. Кто виноват, ему неинтересно, а что делать, он знает сам. Купить дешевле продать дороже, так много раз - и станешь миллионером". /В. Войнович. "Василий Чонкин"/
    Вихорь злобы и бешенства носится Над тобою, страна безответная, Всё живое, всё доброе косится... Слышно только, о ночь безрассветная, Среди мрака, тобою разлитого, Как враги, торжествуя, скликаются, Как на труп великана убитого Кровожадные птицы слетаются, Ядовитые гады сползаются!
    Дни идут... всё так же воздух душен, Дряхлый мир - на роковом пути Человек до ужаса бездушен, Слабому спасенья не найти!
    Где вы, певцы любви, свободы, мира И доблести?.. Век "крови и меча"! На трон земли ты посадил банкира, Провозгласил героем палача... О, кто ж теперь напомнит человеку Высокое призвание его?..
    /Н. Некрасов/
    "Наведи, Господи, страх на них; да знают народы, что человеку они". /Пс.
    9:21/
    - Горе им, всерьёз полагающим, что в смертельной вселенской схватке добра со злом Господь призвал их из небытия, чтобы угостить обедом. Им, полагающим, что Спаситель был распят, чтобы они на земле могли несколько десятков лет помусорить, поблудить, покоптить небо и погубить вокруг как можно больше природы, тел и душ человеческих... Что именно это "право" Творец оплатил на кресте Своей Кровью и мукой смертной... Страна Пушкина, Толстого, Достоевского, Сергия Радонежского и Серафима Саровского вдруг к концу 20-го века приходит как к откровению, что то самое "фараоново рабство" за сытную жратву и есть истина!.. - "Ха-ха-ха!" - как писал Иосиф на полях библиотечных книг.
    Можно быть зрителем жизненной игры, можно - участником. Можно выйти из игры - уйти спать или застрелиться. Жизнь по Замыслу - принципиально НЕ ИГРА! Спор между двумя цивилизациями - спор о смысле жизни. Есть ли он? Или просто "жить, чтоб жить"?
    Совков погубила ненависть к цепям и решёткам вместо ненависти к собственному звероподобию. Ибо "приказывают тому, кто не может повиноваться самому себе".
    В дружбе гоголевского Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем уже была заложена возможность ссоры, равно как и в любви князя Андрея и Наташи Ростовой - возможность измены. При разделе наследства любящие родственники становятся заклятыми врагами. "Воловьи лужки - мои!" /А. Чехов/
    Все против всех - плод "свободы". "Все за одного, один - за всех" - плод "тюрьмы народов".
    Да здравствуют цепи, решётки и жезлы железные, данные нам во спасение!
    ДЕМОКРАТАМ НА ЗАМЕТКУ:
    "Не следуй за большинством на зло, и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды". /Исх.. 23:2/ "Даров не принимай; ибо дары слепыми делают зрячих и извращают дело правых." /Исх. 23: 8/ "И возвратился Моисей к Господу, и сказал: о, народ сей сделал великий грех; сделал себе золотого бога. Господь сказал Моисею: того, кто согрешил предо Мною, изглажу из книги Моей". /Исх. 32:31,33/ "И прошёл Господь пред лицом его, и возгласил Господь: Господь Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный, Сохраняющий милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвёртого рода". /Исх. 34:6-7/ "Землю не должно продавать навсегда; ибо Моя земля; вы пришельцы и поселенцы у меня". /Лев. 25:23/ "Если брат твой обеднеет и придёт в упадок у тебя, то поддержи его, пришлец он, или поселенец, чтоб он жил с тобою. Серебра твоего не отдавай ему в рост, и хлеба твоего не отдавай ему для прибыли". /Лев. 25:35, 37/ "Приближаются ко Мне люди сии устами своими и чтут Меня языком; сердце же их отстоит далеко от Меня; Но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим". /Мф. 15:8/
    Народ в массе своей всегда кричит о праведнике: "Распни Его!", а Пилаты умывают руки.
    Величие Руси не в нападении, а в ПРОТИВОСТОЯНИИ. ВЕЛИКОМ ПРОТИВОСТОЯНИИ.
    Всякий сильный мира сего, пытающийся властвовать над кем-то, берёт на себя ответственность за него перед Богом. Как государство употребило свою власть над подданными - узнаем по плодам на Суде. "Не ем, потому что повинуюсь из страха и послушания", - говорит раб. "Не ем, потому что не хочу," - говорит тот, кто избавился от страстей и желаний, неугодных Творцу. Он - сын и наследник. То есть СВОБОДНЫЙ. "Если кто праведен и творит суд и правду, ...жены ближнего своего не оскверняет... Никого не притесняет, должнику возвращает залог его, хищения не производит, хлеб свой даёт голодному и нагого покрывает одеждою, В рост не отдает и лихвы не берет, от неправды удерживает руку свою, суд человеку с человеком производит правильный, Поступает по заповедям Моим и соблюдает постановления Мои искренно, то он - праведник, он непременно будет жив, говорит Господь Бог". /Иез. 18:5-9/ "Взятки берут у тебя, чтобы проливать кровь; ты берешь рост и лихву и насилием вымогаешь корысть у ближнего твоего, а Меня забыл, говорит Господь Бог. И вот, Я всплеснул руками моими о корыстолюбии твоём, какое обнаруживается у тебя, и о кровопролитии, которое совершается среди тебя". /Иез. 22: 12,
    13/
    "Князья у неё как волки, похищающие добычу; проливают кровь, губят души, чтобы приобрести корысть. А пророки её всё замазывают грязью, видят пустое и предсказывают им ложное, говоря: "так говорит Господь Бог", тогда как не говорил Господь. А в народе угнетают друг друга, грабят и притесняют бедного и нищего и пришельца угнетают несправедливо. Искал я у них человека, который поставил бы стену и стал бы предо Мною в проломе за сию землю, чтоб Я не погубил её, но не нашел. Итак, изолью на них негодование Моё, огнём ярости Моей истреблю их, поведение их обращу им на голову, говорит Господь Бог." /Иез. 22: 27-31/
    СЛОВО АХА К ПАСТЫРЯМ:
    Если бы вы действительно радели о властях страны, о сильных мира сего, то после вознесения молитв об их здравии, читали бы ежедневно перед высокопоставленными исповедниками главу о богаче и нищем Лазаре и другие поучительные места из Евангелия, вразумляя властителей, что "хищники", пользующиеся на земле благами несчетными, в то время как у их ног сидят голодные нищие, лишаются Царствия. Что "кому много дано, с того больше спросится". Что вверенное им стадо принадлежит Господину. То есть его надо заботливо сохранить и приумножить, а не тащить к себе на кухню. Рыба тухнет с головы. Каков пастырь, таково и стадо. Но оборотничество, к счастью, обратимо, ибо нельзя убить Закон в сердце. Поэтому Господь сказал: "В чём застану, в том и судить буду". Многое зависит от Головы, пастыря, не может быть здоров организм, у которого больна голова. На неё и снизойдёт прежде всего гнев Неба. Гильотина - лучшее лечение для неизлечимо больной головы. Всё встанет на свои места, когда вы поймёте, что Антивампирия Иосифа была всего лишь средством, а не самоцелью. Коммунизм - следующая ступень восхождения, он достижим для избранников Неба. Он уже ближе к Царствию, но тоже средство. Цель - вечное восхождение к недостижимой Истине.
    Душно стало на Руси - пахнет замусоленными купюрами, спермой, тленом и кровью...
    "Господа" - над кем? Народ Великой Руси по призванию должен подчиняться лишь Господу и Его священству. И мирской власти, если она не требует отдавать Божье. Всё прочее - грех человекоугодия, идолопоклонства, каковыми являются служение чужой похоти. "Служить бы рад - прислуживаться тошно"...
    Святой говорит: возьми всё. Гуманисты и социалисты: возьми лишнее. Вампир: ничего не отдам и тебя сожру при первой возможности.
    Бог был бы бесконечно одинок, если бы не был Троицей. Человек "по образу и подобию" одинок, пока единица не станет ЕДИННИЦЕЙ - единое Богочеловечество в Доме Отца.
    Иосиф - укротитель мирового зла, а СССР - осаждённая крепость, жившая по законам военного времени.
    "И какой же русский не любит быстрой езды?" - Тот, на котором едут. Например, Хома Брут под ведьмой.
    "Есть такая сказочная фраза из восточных легенд: "Я раб лампы". Так вот, эти слова я с полным правом могу отнести к себе. И точно так же, как и джинн, я, действительно, всемогущ. Я могу всё". /Телеведущий Дм. Дибров, "раб лампы"./ - Наш человек, - кивнул АГ чёрной головкой в белой панамке.
    Что вы будете делать, когда на ваших глазах прежде милые, добрые, интеллигентные и порядочные люди вдруг превратятся в зверей? Одни оцепенеют от ужаса, ну а некоторые тоже начнут потихоньку звереть, огрызаться и кусаться.
    За великий Советский Союз! За святейшее братство людское! О Господь, Всеблагой Иисус! Воскреси наше счастье земное. О, Господь, наклонись надо мной. Задичали мы в прорве кромешной. Окропи Ты нас вербной водой, Осени голосистой скворешней. Не держи ты всевышнего зла За срамные мои вавилоны, Что срывал я Твои купола, Что кромсал я святые иконы! Огради! Упаси! Защити! Подними из кровавых узилищ! Что за гной в моей старой кости, Что за смрад от бесовских блудилищ! О Господь, Всеблагой Иисус! Воскреси моё счастье земное. Подними Ты мой красный Союз До Креста Своего аналоя.
    /Ник. Тряпкин/
    Последнее десятилетие века и тысячелетия - триумфально-показательный процесс в защиту Иосифа. Кто теперь посмеет всерьёз говорить о каких-то сфабрикованных процессах, несуществовавших врагах и о Сталинской паранойе? Откуда же сейчас, полвека спустя, взялась, полезла изо всех щелей эта нечисть - имя им легион? В одночасье всё на куски разодравших. Этот нынешний апокалипсис мы могли бы иметь 80 лет назад, если бы не вцепившийся в бороду Черномора Иосиф...
    Но между тем какой позор Являет Киев осаждённый? Там, устремив на нивы взор, Народ, уныньем пораженный, Стоит на башнях и стенах И в страхе ждёт небесной казни; Стенанья робкие в домах, На стогнах тишина боязни. И видят: в поле меж врагами, Блистая в латах, как в огне, Чудесный воин на коне Грозой несётся, колет, рубит, В ревущий рог, летая, трубит... То был Руслан. Как Божий гром, Наш витязь пал на басурмана; Он рыщет с карлой за седлом Среди испуганного стана. Где ни просвищет грозный меч, Где конь сердитый ни промчится, Везде главы слетают с плеч И с воплем строй на строй валится...
    Тогда Руслан одной рукою Взял меч сражённой головы И, бороду, схватив другою, Отсек её, как горсть травы. "Знай наших! - молвил он жестоко, Что, хищник, где твоя краса, Где сила?"... и на шлем высокий Седые вяжет волоса.
    /А. Пушкин/
    Божий Закон хранится в соборной памяти народа, в его соборном сердце, и народ может разрушить всякую материальную и социальную церковность, если они не соответствуют его памяти и представлению о Высшей Правде.
    Революционеры ДУХА. Восстание "горячих" против искажения образа Божия чиновным духовенством, против неверного представления об этике и Законах Неба привели к революции 17-го года. Это была не экономическая и не политическая, а религиозная по сути революция - "за лучший мир, за святую свободу". "Лучший мир" не подразумевал буржуазность, дурную количественную бесконечность, полное для всех корыто, а "святая свобода" - отнюдь не право жрать брата и блудить. Религиозная революция не против Бога, а против искажённого, уродливого представления о Боге, вошедшего в противоречие с Писанием и Законом Совести. Рабская бескрылая инертность по отношению к "лежащему во зле" миру не имеет никакого отношения к истинному христианству, которое революционно, действенно и возвышенно в своей сверхзадаче формирования воинства Христова, Богочеловечества, его соборного восхождения к Царствию. Дитя этой РЕВОЛЮЦИИ ДУХА - новый Адам, призванный жить в Царстве Света. Революционеры духа отвоёвывают время для Дела Божия. Освобождают время из-под ига материи, превращают время в вечность. Они освобождают и преобразуют самое материю свободным творческим актом - в "пароходы, строчки и другие долгие дела..." В Красоту, Добро, Свет. "Сейте разумное, доброе, вечное..."
    * * *
    Все уже сели за стол роскошный по меркам одичавшей в глуши Иоанны, а свекровь наотрез отказывалась выехать из своей комнаты на забугорном кресле и присоединиться к застолью. Уговорить бабушку предстояло Иоанне. - Мать, бронежилет надень, - посоветовал Филипп, - У неё там "Аврора" под койкой. Свекровь молча смотрела на Иоанну с видом партизанки, которую хотят "расколоть" враги. Помолодевшая, ухоженная, она сидела в комфортном своём кресле и слушала кассету с тогда почти запретными советскими песнями. Иоанна молча прикоснулась губами к пергаментной сухой щеке, пахнущей чем-то знакомо-далёким. Неужто "Красная Москва"? Наши нивы глазом не обшаришь, Не упомнишь наших городов, Наше слово гордое "товарищ" Нам дороже всех красивых слов, - старательно выводил Поль Робсон... Она вдруг неожиданно для себя рухнула на свекровьину грудь и разрыдалась, "Господи, что же мы натворили!.. Как же больно. Господи..." Потрясенная свекровь, обретя дар речи, сказала, что это лучшая минута в её жизни - знать, что хоть один в её семье оказался не предателем. Что покойный отец Дениса очень бы этому порадовался, а вот отчаиваться не надо, народ уже встаёт с колен и "снова будет небо голубое, снова будут в парках карусели...". Иоанна вовсе не была такой оптимисткой и не могла остановиться, оплакивая убитую свою страну - ту, священную, а не ее тело Руси, требующее средств для потребительской жизнедеятельности, ничего больше. Кто бы мог подумать, что их давний конфликт со свекровью разрешится на идеологическом уровне! Они неожиданно оказались по одну сторону баррикад, с одним великим общим горем, общим активным неприятием нового порядка и фанатичной готовностью вместе "встать грудью". Ещё не зная, за что, но точно зная, против чего. А путь и далёк, и долог, И нельзя повернуть назад, Держись, геолог, крепись, геолог, Ты ветру и солнцу брат, - подпевали они тонкому девичьему голоску, обнявшись. - А знаешь, наш Христос был тоже коммунистом, - сказала свекровь. "Наш Христос!.." Воистину, неисповедимы пути Господни... В дверь просунулась катюшкина мордочка. - Бабушки, мы вас ждём... - Да, бабушки, - вздохнула свекровь, - И ты вот теперь бабушка, поседела... Думали разве мы с тобой, чтоб такое под конец жизни... А ведь он предупреждал - и насчёт обострения классовой борьбы, и враждебного империалистического окружения, у меня всё выписано. А мы не верили, смеялись... Паранойя, мол... Вон пятая колонна из лагерей повыходила, страну разворовали, разорили и бежать... Выродки! За столом они сидели рядом. О политике договорились молчать. Пили за Катюшу, за Лизу, обеих бабушек и три последних поколения Градовых. Филипп пил только сок: - Я теперь, мать, не алкоголик, а трудоголик, - улыбнулся он, поймав её взгляд. - Ну, а мы выпьем за победу, - сказала захмелевшая свекровь, подмигивая Иоанне, - За НАШУ победу! - Шкаф давно продан, граждане, - отозвался Филипп, - есть никелированная кровать с тумбочкой. - А потом этого гада шлепнули, - злобно парировала свекровь. - Кадочников шлёпнул, помнишь? Именем преданного советского народа... - Бабуля, ты ж обещала! - Катюша сунула ей в рот банан. - Бизнес этот твой - наркотик, наваждение, - шептала тоже захмелевшая Иоанна, подсев к сыну. - Не перебивай, нам не так часто удаётся поговорить. Я знаю, что плохая мать, я очень виновата перед тобой... Не сумела научить главному, а может, этому и нельзя научить, не знаю... - Она гладила колючие, модным ёжиком, светлорусые волосы сына и совсем растрогалась, когда он, как в детстве, потёрся об её руку щекой, - Об одном прошу - остановись. Вспомни, ты не теннисный - туда-сюда мячик, не кассовый аппарат и не мешок с зелёными. Менять жизнь на баксы всё равно что забивать бриллиантом гвозди... Остановись, приезжай ко мне, попробуем разобраться вместе... - Ты, ма, когда-либо крутила хула-хуп? Чуть остановишься - обруч на земле. - Ну и крути, пока сам не рухнешь. Крути "до дней последних донца", так что ли? - Не крутить, а светить надо, верно, мама? - подсела к ним Лиза, - Я ему всё время говорю: займись чем-то для души. И чтоб не так опасно. - Богадельню открыть? - фыркнул Филя. - Зачем богадельню? Вон Савва Мамонтов железные дороги строил... - И то ли умер в нищете, то ли застрелился... - Ну, я сейчас неплохо зарабатываю, нищета тебе не грозит. Могу и больше. Даже Артём у нас теперь звезда. Кстати, мама, не хотите нам писать тексты? Лиза снова была в форме, похудела, стала прекрасно одеваться. Вместе с Тёмкой, хорошеньким, раскованным, и в то же время необыкновенно взрослым для своих одиннадцати - они неплохо смотрелись в передаче "Сынки-матери", разыгрывая разговорный мини-спектакль на самые разные темы. Собирались в ближайшее время подключить и Катюшу. - А вправду, баба Яна, зачем нам чужие авторы? - сказал Артём, снимая семейное торжество видеокамерой, - Плати им, да ещё тексты пишут - язык сломаешь. Будет у нас семейная передача, а? - Фарисейство, - буркнула свекровь," - Мы с мамой идём покупать меховую шубу... Гуманно ли убивать бедную норку?" Дискуссия на тему. А зрители в это время кошек жрут, потому что больше нечего. Ваше благополучие построено на костях народа и народ вас будет судить. - Тебя первую, бабуля, - беззлобно усмехнулся Филипп, - Вот, скажут, расплодила буржуев!.. - И правильно скажут. Разве мы, комсомольцы, такими были? А потом переродились, омещанились... Тряпки, ковры... "Оттепель" эта дурацкая, диссиденты. Никита со своими разоблачениями. Доразоблачались. Мало их сажали! Отстань, Катька, - та снова пыталась обезвредить революционерку куском банана. - Ты же сама рассказывала, что и вас с дедом чуть не забрали... - Да я бы сама попросилась сидеть до конца дней, только б наши вернулись. Думал ли дедушка, что его дети и внуки позволят развалить Родину, предадут идеалы и будут помогать изменникам дурить народ! - Бабушка, ты же обещала... - Шлюха продажная ваше телевидение, и интеллигенция ваша - говно, правильно Ильич сказал - "Говно нации"!... Кто платит, под того и ложатся... Артём в азарте снимал разбушевавшуюся Градову-старшую. - Бабуля, не митингуй, - Филипп невозмутимо щёлкал Катюше орехи, - Здесь дети. - Дети!.. Что они видят, ваши дети? Сникерсы, тампаксы, нимфеток полуголых. Детоубийцы! - И так всю дорогу, - жаловалась Лиза, - Вы уж приезжайте почаще, с вами она как-то ладит... Ну, откуда у жены дипломата такая классовая ненависть? Прямо боюсь - отравит или бомбу подложит, они что старые, что малые. Ну рухнуло - мы-то причём?.. А вообще-то она права во многом. Что-то не так, да, мама?.. Несёт нас, несёт, а куда вынесет - и думать не хочется. Страшно, и детей жалко... Давайте споём? - предложила она громко. - Отпустите меня в Гималаи? - скривилась свекровь. Но Лиза, умница, затянула тоненьким своим серебристым голоском: Вы слыхали, как поют дрозды? Нет, не те дрозды, не полевые... Подтянула Иоанна, подтянул и Филипп, все время пытавшийся разыскать какого-то "Сергеича" по мобильному телефону. Помягчев, замурлыкала и свекровь - песня была, что называется, "в десятку". Шапки прочь - в лесу поют дрозды, Для души поют, а не для славы... Спели "Дроздов", "Эх, дороги", потом "Когда весна придёт, не знаю", "На дальней станции сойду", по просьбе именниницы - "Крутится-вертится" и, конечно же, "Катюшу". Потом Артём продемонстрировал на экране, что у него получилось. - Дурдом, - сказал Филипп. - И в самом деле, - думала Иоанна, - Каждый - сам по себе, говорит своё и никто никого не слушает. Одна Лиза всех объединяет. Что-то в ней такое... По настоянию Иоанны Лиза с Филиппом повенчались. Лиза водила детей по воскресеньям в храм, причащала, но скорее из суеверного страха не прогневать некие высшие силы в это криминальное нестабильное время. Для неё вопросы веры не были мучительно-острыми, как для Гани, Иоанны, той же свекрови. Лиза просто жила по-Божьи, легко, как дышала, связанная со всеми своими, чужими, с природой, со всем миром какими-то незримыми нитями. Ей было всё про всех интересно знать, она пыталась понять другого, жалела, сочувствовала, помогала, она была из той редкой породы, для которой приветствие "Как жизнь?" - действительно требует обстоятельного ответа на вопрос, а не просто дань вежливости. Эти дары сопричастности, требующие от Иоанны невероятных усилий, были Лизе даны изначально. "Господи, что бы мы без неё делали?" - думала Иоанна. Семья их, несмотря ни на что, производила в эти годы "катастройки", когда "волосы застревали в горле", "кровь вставала дыбом" и " кости стыли в жилах", впечатление вполне удачливой. И экспортный Денис, и преуспевающий Филипп, и Лиза с детьми, вполне воспитанными, "воцерковлёнными", без буржуазных замашек. Да и свекровь с её новым умопомрачительным креслом... И всё же было что-то тревожно-нехорошее, воландовское и в этом кресле, и в треньканье мобильного телефона, и в артемкиной видеокамере. И в показанных в новостях кадрах то бомбардировки Ирака, то какой-то тусовки, до тошноты пошлой, обжирающейся и пресмыкающейся, то бала юных элитных отпрысков в бархатных, декольтированных платьицах, с драгоценностями на детских шейках, в чудовищной, до наглости назойливой рекламе, в злобном и, к сожалению, вполне заслуженном комментарии свекрови и присоединившейся к застолью её приятельницы-хирурга, объявившей, как о конце света, что скоро медицина станет платной и дорогостоящие сложные операции уже сейчас простым гражданам недоступны - во всём этом действительно был какой-то второй план с мельканием хвостов, копыт и говорящих чёрных котов. - Между прочим, Егор Златов, этот ваш блаженный, бард этот - ну всё про свечу пел... - теперь, между прочим, шинмонтаж открыл. Наваривает, резину меняет... Полный примус валюты. Я недавно гвоздя поймал, заехал, смотрю Егор. Что, - спрашивает, - изволите? Варим, парим, заколачиваем... И работнички у него - ребята из ансамбля. Пашут, между прочим, не слабо. Не веришь - адрес дам. Дать? Споёт тебе блаженный, что не в деньгах счастье... Неужели "И ты, Егор"! Иоанна хотела позвонить Варе, справиться, но так и не позвонила. Варя в последнее время тоже пребывала в некоторой эйфории как же, восстанавливаются церкви, можно издавать и продавать любую религиозную литературу, вести православные кружки /чем она и не замедлила воспользоваться/. Можно присутствовать на богослужениях прямо дома, во время телевизионных трансляций, и лицезреть сильных мира сего со свечками в руках. Варя развила бурную деятельность после отъезда Глеба, увлекшись идеей восстановления монархии. Иоанна соглашалась - да, новые церкви и вожди со свечками - всё это прекрасно, но мерещился почему-то опять же булгаковский Иванушка Бездомный, в кальсонах и рваной толстовке, с бумажной иконой и венчальной свечой. Гонимый силами тьмы. Последнее время даже варины восторженные охи-ахи стали ее раздражать, не говоря уже о реакции на происходящее других знакомых, с которыми она иногда по необходимости встречалась. Да что они, слепые? С ума посходили? Потом она устала спорить до хрипоты, проклинать, негодовать, выслушивать в ответ такие же яростные злобные обвинения в консерватизме, большевизме, фашизме и идиотизме. Пришли весна, лето 93-го с привычными огородно-цветочно-торговыми хлопотами. Пенсии ни на что не хватало, всё дорожало - небольшой её цветочный бизнес выручал, хотя уже появились в продаже роскошные голландские розы, хризантемы, лилии, постепенно вытесняя знакомых цветочниц из Сочи, Киева, Кишинёва с их размокшими картонными коробками. Всё уже становился круг покупателей, многие из прежних клиентов - учителя, инженеры, врачи, даже актёры - теперь спешили мимо, пряча глаза. Появились бритоголовые в вишнёвых пиджаках, бледнолицые в чёрных пальто до пят, их субтильные, донельзя костлявые подружки в дорогой коже с подрумяненными скулами и скрипящими коленками. Чтобы выдержать конкуренцию с забугорией, приходилось делать всё более замысловатые букеты с целлофановыми выкрутасами и бумажными лентами. Появились бедняки, выпрашивающие косточку на суп, и дети, промышляющие гнилыми персиками, группы каких-то то ли афганцев, то ли десантников "под мухой", время от времени крушащих прилавки, омоновцы с автоматами и собаками - в поисках наркоты. Но в дикий рынок она, можно сказать, вросла безболезненно, если не считать этого нарастающего ощущения разваливающегося жизненного пространства, цепной реакции распада всего и вся. Подземный гул вселенской катастрофы, разверзающейся бездны, готовой поглотить эти вишневые пиджаки, пирамиды киви и бананов, яркие папуасские прилавки вместе с вальяжными покупателями, черноволосыми продавцами, бомжами, голодными попрошайками и натасканными на наркоту псами. И ещё качающих какие-то права совков, не понимающих, что "случилось страшное", что разбужены "уснувшие российские бури, под которыми хаос шевелится". И вообще - "молилась ли ты на ночь, Дездемона?" Повальное всеобщее безумие, бубонная чума, кромешная богооставленность и махровая бесовщина. Несмотря на весь этот внешний религиозный "ренессанс", депутатов в рясах, батюшек, благословляющих биржи и презентации. Среди порнухи, рекламы и боевиков по ящику - отрывки из богослужений и "жития святых". Возвращалась она с рынка под вечер, смертельно вымотанная, сразу же вела гулять застоявшегося голодного Анчара. Кормила принесёнными с рынка отходами, потом до темноты делала "аварийку и неотложку" - дела, которые не могли ждать, - полить, прополоть, срезать на завтра цветы. И уже около одиннадцати за наскоро приготовленной, что Бог послал, едой, смотрела последние новости - очередную серию ужастика. Уповая - хоть бы что-нибудь случилось, вмиг и разом, как отцовская гневная оплеуха. Но тщетно. Расшалившиеся дети пошли вразнос. Оказывается, и хаос жил по своим кромешным законам. Она переключала программы - мимо дебильных сериалов, полуголых извивающихся поп- и рокзвёзд, импотентов-политиков, способных разве что держать свечку - в храме или в спальне - без разницы... Мимо насосавшихся, как клопы, косноязычных амбалов, сильных мира сего... Попадались в кадре знакомые лица - вот они, вчерашние приятели и приятельницы, братья по киношному цеху, много лет бок о бок, душа в душу совместные съёмки, озвучение, монтаж, вечеринки, просмотры, неприятности, сплетни, анекдоты, брюзжание по поводу всяких главков, которые "не пущали", клали на полку, вырезали... И всё-таки фильмы выходили, игрались спектакли, печатались книги, и многое в общем-то, было можно, только не сразу, не напролом, хорошенько подумав. Потом скандальные съезды, перевороты - блинов на сковородке, всякие "хватит" и "долой", хозрасчёт, гласность и "это сладкое слово "свобода"... Ну и что? Кто из них, какие нетленки создал или сообщил миру по сравнению с проклятым "застоем"? "Метили в коммунизм, попали в Россию". Всё в одночасье рухнуло. Откуда эта патологическая звериная ненависть к Родине, к бывшим охранникам её безопасности, которые пусть излишне бдительно, смешно и по-дурацки, но худо-бедно несли свою службу, охраняя вас и ваше жизненное пространство от вас же самих? Выплеснуть помои со дна души на головы граждан безо всякой цензуры - разве не кайф! И за это ещё приличные гонорары в валюте, по миру прошвырнуться, в казино сыграть, стриптизы там всякие, ночные клубы... Как сказал один покойный бард. Царство ему Небесное: "пусть во время Октябрьских волнений погибли женщины и дети, зато я теперь могу поехать в Париж...". Воландовский сеанс черной магии. Переодевшись в заграничное тряпьё, граждане топали модными туфлями, хватали сыплющиеся с потолка червонцы, а воландовская свита потешалась над ними. И уже к вечеру забегали по стране босые полуголые личности, червонцы-ваучеры и глубоковские миллионы обернулись бумажками, заполыхал огнём, казалось, незыблемый дом осквернённый нечистью Чубайс на оба ваших дома. По ящику мелькали знакомые лица "кающихся". Чиновников, писателей, актёров, больше всего номенклатуры. Жгли партбилеты - ритуальный пропуск на "пир богов". "Да мы никогда", "Да мы всегда"... Прокатилась волна самоубийств "товарищей", не выдержавших вакханалии. И никто не заявил: "Если считали систему столь ужасной и преступной и молчали, пользуясь всевозможными благами и помогая её укреплять, значит, подлецы вы, братцы! И каяться вам надо перед людьми и Богом до конца жизни, а не ходить в мессиях. А если полагали, что огромная страна, своим иным образом жизни бросившая вызов всему прочему миру, - может быть святой в условиях жесточайшей холодной войны и враждебного окружения, - значит, идиоты, и надо до конца дней лечить головку." Кру-угом, на сто восемьдесят градусов! И как дружно... Вспомнился ей Хан, смерть Лёнечки, её злополучный очерк. Сегодня так, завтра эдак - как прикажете... Сегодня - Мальчиш-Кибальчиш с его "военной тайной", завтра Плохиш с бочкой варенья... И надо же, юмор Князя тьмы ребята из одной семейки. Гайдары. Преемственность поколений. Воистину в чисто вымытый дом вселяется семь бесов. "Теплохладная" номенклатура несколько десятилетий под видом элитных цыплят вызревала в змеином инкубаторе, и, наконец, дождалась своего часа. Вылупилась! И теперь после долгого вынужденного поста, пребывания в "благочестивой скорлупе", сдерживавшей змеиные инстинкты - расползлась, пожрав собственную скорлупу, по стране. Шипя, жирея, наглея... Всё менее интересные, до ужаса пошлые и откровенно-звероподобные, карикатурные, и всё же страшные именно этим своим вдруг всенародно разверзшимся "подпольем" - гады. И выводок этот с ядовитыми жалами и шипением про "демократию и права человека" был откровенно антиправославным, антихристианским. Против всех заповедей разом. Ворошили какие-то стародавние события, лили ушаты грязи на покойников, устраивали откровенные телевизионные шабаши с убиением животных и символическим поеданием трупов и вполне серьёзно провозглашали, что вся многовековая история поисков Истины ни хрена не стоит, а истина - в баксах, в презентациях, в вояжах, тампаксах и газете "Спид-Инфо". Пакостили, расшатывали и смывались. Кто за бугор на постоянное жительство, кто "читать лекции", честно отработав право на сладкую жизнь. Обратно возвращаться в "освобождённую от коммунистического рабства" страну не спешили. Только единицы ужаснулись содеянному и повинились. "Метили в коммунизм, попали в Россию..." Мелькал порой в детских передачах со своими насекомыми Антон Кравченко /слава Богу, без плевков в прошлое/. Просто человек радовался, что теперь можно самому что хочешь издавать, были б деньги. Но последних, видимо, всё же не хватало, и Антон надолго исчез, по слухам, вместе с женой отбыв куда-то в забугорье - Нину пригласили для научно-исследовательской работы то ли в университет, то ли в лабораторию. Мелькала разбогатевшая и раздобревшая на бесконечных презентациях Регина, хозяйка картинной галереи, а может, и не одной, со своими вернисажами, новоиспечёнными "гениями" и мемуарами о "властью гонимых", но ею, Региной, хранимых, в том числе и о Дарёнове. Потом исчезла. Совсем. Регину убила какая-то шпана по дороге от гаража к дому - не из-за шедевра - из-за шубы. Даже не норковой, обычный мутон. Удавили обрывком провода, выдернули серьги из ушей, сапоги сняли, шубу и что-то ещё. Иоанна больше слушать не смогла, выключила "Криминальную хронику", сидела неподвижно, уставившись в мёртвый экран. "Та" Регина в серебристо-брючном костюме живо и пронзительно улыбалась из прошлого. - Господи, что же это... Сделай что-нибудь. Господи!.. В их жизнь вполз ужас - душа кричала об опасности, счётчик Гейгера где-то в глубине стучал с бешеной скоростью. Хотелось забиться в нору поглубже, обхватить руками колени и тихонько поскуливать от страха. Их насильно втянули в какую-то кровавую игру с неизбежным проигрышем, где вместо карт и фигурок - живые люди, а вместо доски - изнаночное подполье. Спасала Иисусова молитва, постоянная, сердцем, как учил Ганя. И его прощальный подарок - закатная дорога в вечность. Она ступала на неё и чувствовала, что Ганя рядом - его тепло, дыхание. Смилуйся, Господи... Впереди был Огонь, он разгорался ярче с каждым их шагом, и страх оставался там, позади. Разбуженный шевелящийся хаос клубком гадов откатывался вместе со страхом. Хаос боялся Огня и отступал. И она понимала, что этот хаос-страх - в ней, внутри. И чтобы сжечь, спалить его, надо тоже шагнуть в костёр. "Мы спасёмся, выйдем, но как бы из огня..." "Не бойся, малое стадо".
    ПРЕДДВЕРИЕ
    СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ
    "Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего; он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истинны; когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи." /Иоан. 8:44/ Князь тьмы, то есть "отец лжи" - великий путаник. Руси предстоит многотрудное блуждание по дремучему лабиринту "дверей" - российских путей к Небу, представлений о Небе, заблуждений и интуитивных откровений свыше. Надо отделить Слово от идеологии правящей власти, всегда толкующей Слово в свою пользу не без помощи части духовенства. Предстоит отделить зёрна от плевел. Прежде всего, при духовном делании, восхождении соблюдать три ступени ПОДЧИНЕНИЯ: Тело - подчинить разуму. Разум - духу. Дух - Богу. Дабы с самого пика, возгордившись, не свалиться к подножию.
    Бедные неразумные овцы, получившие свободу разрушить ограду, растоптать пастырей, подавить друг друга, скитаться по горам без присмотра, падать в пропасть и служить пищей волкам...
    Коммунисты-верующие - от каждого по талантам /притча о талантах/, каждому - хлеб насущный. Величайшая христианская добродетель - послушание - тоже вполне соответствовала сути иосифовой Антивампирии. Послушание кому? ответ на этот вопрос определит судьбу Иосифа в вечности. Судя по плодам стоит лишь сравнить "товарищей" с "новыми русскими" ("в крутую" "всмятку" и "в мешочек") - ответ однозначен. Советскую власть разрушила, накапливаясь, критическая масса коллективного греха.
    "Если вы не будете заниматься политикой, то политика займётся вами". /Бисмарк/
    - Революцию надо было делать, чтобы спасти богатых от пленения Вавилонской блудницей, а бедных - от зависти к ним. Борьба должна быть не классовая, не национальная, не политическая, не религиозная, а всего БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВА с князем тьмы. Во имя свершения Замысла - Новый Адам в Доме Отца. Верующие под Царствием понимают Дом Творца, неверующие - светлое будущее нового преображённого человечества. Или просто "помнят долг", что уже очень много. "НАШИ" - все, кто верит в "высокое призвание" человека. Кто никогда не продаст ТАЙНУ за "бочку варенья". Кто не променяет "первородство на чечевичную похлёбку". То, что одна цивилизация с библейских времён почитает "первородным грехом", болезнью к смерти /похоть плоти, похоть очей и гордость житейская/, вылечиться от которой - цель и смысл земной жизни, - другая цивилизация почитает за смысл и цель. Саму болезнь - со всевозможными тяжёлыми осложнениями /чем больше, тем лучше/ - обрастание вещами, домами, счетами, страстями - пудовыми гирями, не дающими взлететь.
    "ЗАПРЕЩАЕТСЯ ЗАПРЕЩАТЬ!" - лозунг сатаны. Одна цивилизация вслед за "отцом лжи" объявляет запреты нарушением "прав человека", а другая - предписанным врачом строгим больничным режимом, лечебной диетой во исцеление, надписью на флаконе: "Осторожно - яд!". На сигаретах: "Минздрав предупреждает". Для одной цивилизации излечение - пустота ада. Для другой - подлинная СВОБОДА. Вот где проходит черта разделения, а не по анкетным данным: материальное положение, национальность, партийность, вероисповедание, место жительства... Суд будет по СОСТОЯНИЮ СЕРДЦА, ибо Господь сказал: "Дай Мне, сыне, сердце твоё"... А не удостоверение личности.
    Ненависть оборотней к коммунистической идеологии сродни ненависти к христианству тех, кто ищет зеленой улицы и оправдания своему праву "болеть к смерти". "Бремя Моё легко есть..." Коммунистическая идеология тоже была легка для жизни. Народ находился в послушании у власти, имел "хлеб насущный", был освобождён от дурной рекламной "количественной бесконечности" желаний. И противостояние Вампирии /царству Мамоны/ вполне соответствовало христианству. Как, впрочем, и другим основным религиям. Как и "души прекрасные порывы" в годы гражданской и Великой Отечественной войн, великих строек... Человек тоскует по "высоким состояниям", по жертвенному подвигу, ибо по сути это царский Путь Христа. Эта тоска по военным годам... По утраченной чистоте, когда был мир с самим собой и с Богом. Пусть "НЕВЕДОМЫМ".
    Душа остро чувствует, прозревает опасность, несмотря на зомбирование рекламой и дурман "Останкинской иглы". Раньше у людей были совсем другие лица. Кстати "Останкино" - яркий пример того, что всё не может однозначно быть плохим или хорошим, в том числе и работа на телевидении. Самый строгий священник благословил бы "Голубой Огонёк", но в ужасе замахал бы руками и открестился от какого-нибудь "Про это". Ваш грех, господа телевизионщики, растиражированный ежедневными миллионными тиражами, - задумайтесь о поистине страшном оружии в ваших руках - куда там атомная бомба! "Не бойтесь убивающих тело, но душу!" А сколько детей под ваши "снаряды" попадает?
    Вампиры, как известно, бессмертны, в них можно только вбить осиновый кол. Ещё они боятся света, которого в людях, как правило, нет. Вампиры то и дело оборачиваются прекрасными панночками. Не защитишься магическим кругом - ворвётся нечисть даже в церковь. Гроб летает над головой, приводят Вия, и все вопят, желая погубить: - Где он?.. Где? Вслед за Евангелием великая русская литература учила не сворачивать на "широкий путь погибели". РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ не в том, чтобы отнять или перераспределить, а чтобы не желать, не иметь ЛИШНЕГО. "На злобу безответная, на доброту приветная, Перед людьми и совестью права..." Благовест о вхождении Царства Небесного в сердца людей - Евангелие свидетельствует, что Царствие начинается с земли. Иногда советские идеологи казались смешными, иногда - бездарными - так лебедь с подрезанными крыльями становится похожим на гуся. Порой вся эта игра /съезды, кампании, цензура/ представлялась чем-то иррационально-условным, но думалось: - а может, иначе нельзя? Нельзя без всевозможных запретов и ограничений? Может, и вправду - дай народу волю, дай послабления в частной собственности или морали - и всё рассыплется? Каково стадо, таковы и пастыри. - А ведь действительно все началось со звонка Горбачёва Сахарову, заболтал АГ чёрными ножками в белых сандаликах, - а кончится... "Ха-ха-ха!" - как написал бы Иосиф на полях библиотечной книги. - Но что безусловно было плохо, что трагически накапливалось - нестерпимая фальшь, двуличие верхов. Тот случай, когда от повторения правда портилась. Кто они - безнадёжные дураки или продажные циники? Чем ревностнее защищали они свои в общем-то правильные, не вызывающие сомнений заповеди, тем большее недоверие выбывали эти догмы у "совков". Пастыри "НЕ БЫЛИ", не соответствовали, они "КАЗАЛИСЬ". Так прикидывался овечкой крыловский волк, забравшийся по ошибке на псарню. Всё более лезли из-под костюмов от кремлевских кутюрье шерсть, клыки и звериные когти. Чем чаще они распинались о защите овец, о любви к стаду и о собственной "правоверности", бескорыстии, чистоте дел и помыслов, любви и дружбе, тем более вызывали сомнений у народа сами их ценности. "Дурно пахли мёртвые слова". Станиславский сказал бы "Не верю!" Вот против чего был скрытый протест в народе - против их испортившейся от лицемерно-частого повторения "правды", в которую люди когда-то поверили. Рыба тухла с головы, как и на предыдущих страницах Истории. И неразумный народ снова выплеснул с водой ребёнка, а затем оцепенело безмолвствовал от содеянного. Народ чувствовал, что их пасут всё более проявляющиеся ОБОРОТНИ, и стадо в панике устремилось в пропасть. Неверно делить людей на овец и волков. Дело в том, что все - ОВЦЕВОЛКИ.
    Социальное христианство - узаконенное рабство, всё проникнуто невыносимым мещанские морализмом. "Социализм" эпохи застоя также превратился в мещанское, лишённое духа общество.
    Ты долго ль будешь за туманом Скрываться, русская звезда, Или оптическим обманом Ты облачишься навсегда? Ужель навстречу жадным взорам, К тебе стремящимся в ночи, Пустым и ложным метеором Твои рассыплются лучи? Всё гуще мрак, всё пуще горе. Всё неминуемей беда. Взгляни, чей флаг там гибнет в море, Проснись - теперь или никогда. /Ф. Тютчев/
    Индивидуализм, замкнутость на себя - рабство у себя. И космический /нирвана/, и социальный коллективизм растворяются в безликой стихии мира. СВОБОДА ДУХА - выйдя из себя, преодолев себя, остаться собою - в Боге. Лозунг "Владыкой мира будет труд" - идолопоклонство. При капитализме труд - "работа вражия" на гиперболизированную похоть. Свою или других - не имеет значения. Рабство фараоново, служение Мамоне. Родовую необходимость труда на "хлеб насущный" Господь назначил как повинность, наказание за грех прародителей. При советской власти труд на Антивампирию объективно служил СПАСЕНИЮ, ОХРАНЕ личности. Ну, а для ОСВОБОЖДЕННОГО ДУХА труд - средство реализовать Замысел Божий в каждом. Страх близости Бога - Огня пожирающего и Света, разоблачающего тьму. "Отойди от меня. Господи, ибо я - человек грешный..."
    "Народ Мой! вожди твои вводят тебя в заблуждение, и путь стезей твоих испортили". /Ис. 3:12/ "И указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои; Ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра и матерь." /Мф. 12:49-50/ "Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино..." /Иоан. 17:21/.
    Движение вверх /восхождение / сближает всё в Боге - на вершине. Не в этом ли разгадка мистических свойств ПИРАМИДЫ? В христианстве должны быть соединены правда-Истина и правда-справедливость. "Чтобы победить неправду социализма, нужно признать правду социализма и осуществить ее". /Владимир Соловьёв/
    Рулетку - орудие погибели, изобрёл человек праведнейший - учёный Блез Паскаль. В монастыре, изучая вероятность совпадений в играх. Правомерно ли уповать на восстановление храмов, игнорируя разрушение "храмов внутренних"?
    Вампирия - вражда против Творца и Его Замысла. Армия воинов Неба отвоёвывает детей Света у тьмы - у ложной системы ценностей, у ложного образа жизни, у нашёптывания: "Ешь, не умрёшь..."
    АД - ожидание душой Страшного Суда, когда всё земное исчезло, а к вечности, к Свету ты не готов, страшишься, ибо видны будут неизбежно твои мерзости... Тьма, ужас, пустота, богооставленность...
    Давно на почве европейской, Где ложь так пышно разрослась, Давно наукой фарисейской Двойная правда создалась: Для них - закон и равноправность, Для нас - насилье и обман, И закрепила стародавность Их, как наследие славян.
    ...Лишь тот ушёл от их опалы И не подвергся их вражде... Кто для своих всегда и всюду Злодеем был передовым: Они лишь нашего Иуду Честят лобзанием своим...
    "Демократия - это диктатура подонков!" - Альфред Нобель.
    "Коммунизм есть русское явление, несмотря на марксистскую идеологию. Коммунизм есть русская судьба, момент внутренней судьбы русского народа... Коммунизм должен быть преодолен, а не уничтожен. В высшую стадию, которая наступит после коммунизма, должна войти и правда коммунизма, освобождённая от лжи. Русская революция пробудила и расковала огромные силы русского народа. В этом её главный смысл. Советская Конституция 1936г. создала самое лучшее законодательство о собственности". /Н. Бердяев/
    "Русская религиозность носит соборный характер. Христиане Запада не знают такой коммюнотарности, которая свойственна русским. Всё это - черты, находящие своё выражение не только в религиозных течениях, но и в течениях социальных. Главный праздник - Пасха. Христианство понимается прежде всего как религия Воскресения" /Н. Бердяев/
    Ложь воплотилася в булат; Каким-то Божьим попущеньем Не целый мир, но целый ад Тебе грозит ниспроверженьем...
    Все богохульные умы, Все богомерзкие народы Со дна воздвиглись царства тьмы Во имя света и свободы!
    Тебе они готовят плен, Тебе пророчат посрамленье, Ты - лучших, будущих, времен Глагол, и жизнь, и просвещенье!
    О, в этом испытанье строгом, В последней, в роковой борьбе, Не измени же ты себе И оправдайся перед Богом...
    /Ф. Тютчев/
    "Русские искания носят не душевный, а духовный характер. Русский народ, по своей вечной идее, не любит этого земного града и устремлён к Граду Грядущему, к Новому Иерусалиму, но Новый Иерусалим не оторван от огромной Русской земли, он с ней связан, и она в него войдёт. Для Нового Иерусалима, необходима коммюнаторность, братство людей, и для этого необходимо ещё пережить эпоху Духа Святого, в котором будет новое откровение об обществе. В России это подготовлялось". /Бердяев/
    Партийный аппарат Иосифа был скрепляющим цементом Антивампирии. Помни: хищники отбирают тебя у Бога!
    Христианская любовь в действии: разглядеть в каждом Образ и Замысел Творца и помочь его осуществить. В этом и РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ.
    "Завтра будет меньше, потому что больше было вчера..."
    Если б историческое зло не наказывалось Богом через людей /революции, войны, катастрофы/, то зло поглотило бы мир. Господь попускает зло уничтожать злом. Отходит в сторону, чтобы гангстеры в тёмной комнате перестреляли друг друга.
    Лишь прорыв в вечность проясняет смысл исторического процесса, ибо время вселенская болезнь к смерти, победа над которой и является смыслом человеческой жизни. Здесь люди являются сопричастниками Спасителя, победившего смерть, "смертию смерть поправшего" своим крестным подвигом. Сопричастность Христу является личным выбором каждого, даром свободно, самому решать свою судьбу в вечности. "Остановись мгновенье"! - тоска по НАСТОЯЩЕМУ, по полноте бытия, которого нет в историческом времени. Есть лишь иллюзия консерватизма /прошлое/ и иллюзия прогресса - /будущее/. Творчество - выход из исторического времени, прорыв в вечность. "Рукописи не горят". Пророчества - победа над временем. Бесконечность экзистенционального времени качественная, а не количественная. Равно как и Царствие, и ад - качественные состояния, а не количественные. "Между двумя метаисторическими явлениями Христа лежит напряжённое историческое время, в котором человек проходит через все прельщения и порабощения. История переходит в царство свободы ДУХА. Величайшие испытания человека и опыт прельщений выводят избранных к жажде свободы в Боге. Прогресс целиком во власти смертоносного времени... Конец истории - конец исторического времени". /Н. Бердяев/ Победа соборности над муравейником, творческая реализация человеческой личности в Образе и Замысле. Самость - муравейник - соборность Богочеловечество в Доме Отца. Таковы ступени перехода из времени в вечность.
    Напрасный труд - нет, их не вразумишь, Чем либеральней, тем они пошлее, Цивилизация - для них фетиш, Но недоступна им её идея.
    /Ф. Тютчев/
    Личность переживает историю мира как свою. Берет на себя ответственность за все происходящее, восстаёт против рабства исторического процесса не для самоизоляции, а для принятия его в свою бесконечную субъективность. Мы ответственны за всё. Невечное бессмысленно и должно быть преодолено, говорит РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ, - Перестать быть в рабстве у временного мира, прорваться в Царство Свободного Духа, добровольно подчинившись Воле Творца. Нужно стремиться к тем внешним изменениям в мире, которые прокладывают путь ко внутренней РЕВОЛЮЦИИ ДУХА. СВОБОДА - не права человека, а обязанности реализовать свою личность в Образе и Замысле. Как ступень к свободе всякая личность - микрокосм в потенциальном состоянии "по образу и подобию", сама вершащая свою судьбу. "Мы спасёмся, выйдем, но как бы из огня..." "Не бойся, малое стадо."
    * * *
    Памятным было знаменитое противостояние на Васильевском спуске. Случайно оказавшись поблизости в центре по делам, Иоанна поняла по обилию милиции что-то происходит. Оставила во дворе машину и пошла поглазеть. Толпа, разделённая надвое шаткими заграждениями, милицией и небольшим пространством, ощерившись, стенка на стенку, грозно гудела, как два роя над одним ульем. Как две тучи с противоположными зарядами. Сближались, высекали молнии оскорблений, лозунгов, проклятий и снова откатывались друг от друга. Белоголубые и краснокоричневые, демократы и оппозиция, новые и старые русские, "эти" и "наши". Ещё недавно единый советский народ, а теперь враги непримиримые. Так это было по-русски, злобно, страшно, и вместе с тем как-то по-разбойничьи весело, с гиканьем и свистом. Кто кого. Русская рулетка, азартная смертельная игра над пропастью. Разница была в цвете флагов, в одежде - у "наших" беднее. В возрасте, в выражении лиц. "Вот и я - злобная красная бабка", - усмехнулась Иоанна, продираясь вперёд, поближе к заграждению, пряча лицо от вездесущих теле- и видеокамер. "Красная" бабка в куртке и платке /она обмотала лицо шарфом/. "Наша". Может, и не целиком за этих, но наверняка против тех. Разрыв со своим классом или со своей "классовой прослойкой", как учили в школе.. Сжатая со всех сторон локтями, спинами, боками, она растворилась в толпе, в её злой, сдавленной хлипкими барьерчиками энергии, выплёскивающейся время от времени выкриками, свистом. - В отставку!.. Под суд!.. Вся власть Советам! Советский Союз! Она вместе со всеми горланила - то со стадным болезненным наслаждением сливаясь с толпой, отдаваясь её кипящей стихии, жаждущей выплеснуться через заграждение и обрушиться на "тех" - "торгашей", "ублюдков", "дерьмократов", "продажных интеллигентов"; то какого отрешённо сознавая, что, если это действительно произойдёт и толпа опрокинет заграждение, первые ряды будут наверняка затоптаны. Так это и бывает - неудержимая сила заставляла её вопреки инстинкту самосохранения пробираться всё ближе к составленным вместе барьерам, туда, где также плечом к плечу стояли омоновцы в камуфляже. Теперь она уже могла разглядеть в полутьме и противника - много молодёжи, почти все поддатые, есть и пенсионеры, как она. И тоже не боятся. - Коммуняк на свалку истории! Мумию из мавзолея!.. - Господи, мы все больны, - думала она, - Бесноватые. Нас отчитывать надо, "Петра Могилу" над нами читать... Ну хотя бы эта, в седых кудряшках её-то какой свободой соблазнили? Сын-коммерсант? Внук в загранколледже? Просто зомбирована сериалами? - Нонка с Пятницкой, - будто читая ее мысли, сообщил сосед, дыхнув смесью перегара и лука, - "Роялем" торгует. - Каким роялем? - Да спиртом. Разбавляет и косит под водяру. Нары по ней плачут. - Ну ты, самогонщица! Почём Родину продала, тварь пахлатая? Та огрызнулась в ответ совсем уж нецензурным. - Ель-цин! Ель-цин! - скандировали белоголубые. - Ой, смотрите, Павка! - вдруг восторженно пискнула рядом тётка, указывая на группу телевизионщиков в проходе, - Павка Кольчугин! Павка, к нам!.. Действительно, неизвестно откуда взявшийся Антон, постаревший, но всё ещё узнаваемый, спортивный, элегантный; фирменно упакованный, болтал со знакомым оператором, попыхивая сигаретой. С каких небес он свалился? Иоанна невольно отвернулась. Тени прошлого, зачем?.. Господи, как давно это было, совсем в иной жизни... Какой-то парень из "бёлоголубых" перелез через барьер и, обнимая, тянул Антона к своим, где махали приветственно ещё какие-то "крутые". Тот упирался, пытался что-то записать в блокнот. - К нам, Павка! - снова закричала тётка, - Народ, вот он, здесь! Эти предатели, иуды! К нам!.. - Пав-ка!.. Пав-ка!.. - подхватили краснокоричневые. Для них он был "Павкой Кольчугиным", символом силы, славы и правды прежней жизни, всего в одночасье утерянного. Их Робином Гудом, последним защитником. Прошлым, настоящим и будущим, спасением и надеждой, опорой и оправданием. Иоанна разом осознала это и, затаив дыхание, следила за происходящим. Это было драматично; потрясающе и необычайно важно, в том числе и для неё. Экзамен, проверка на прочность... Оправдание её, их с Денисом долгих споров, записей, мытарств по худсоветам и съёмкам. И ещё чего-то очень важного, чего она пока не могла сформулировать. - Антон, Кравченко! Сюда! - махали "белоголубые". - Пав-ка! Пав-ка! - ревели "товарищи". Одни звали актёра Кравченко, прилетевшего на пару недель в Москву. Другие - былую славу, совесть и непобедимость распинаемой ныне Родины, залог её грядущего воскрешения. Бессмертного своего Павку. Антон, видимо, тоже смутно это осознавал и стоял, растерянно улыбаясь, поглядывая то направо, то налево. - Пав-ка!.. Пав-ка! - ревела толпа. Это было так по-русски! Та самая "рулетка"... Иоанна не знала его нынешних убеждений, никогда не говорила с ним об этом. Ни прежде, ни потом, вообще ни о чём таком с ним не говорила, она лишь с замиранием сердца наблюдала, как Павка, придуманный ею, побеждает актёра Кравченко, кладёт на обе лопатки. Как заворожённый, он медленно двинулся навстречу жаждущей его толпе. Затем ко всеобщему восторгу лёгким тигриным прыжком, как и подобает Павке, перемахнул через двойное заграждение и оказался в объятиях ликующих "товарищей". - Ура-а!.. Толпа заколыхалась, рванувшись к Антону. Иоанна нырнула в образовавшуюся брешь и пошла прочь, совершенно счастливая. Значит, не только рукописи не горят, но и телефильмы. Ради таких минут стоило жить. Они, её фантомы, продолжают бороться! Они борются! А эти переметнувшиеся ныне к "Плохишу" и "буржуинам" - "Председатель" Михаила Ульянова, "Уля Громова" Мордюковой... Элина Быстрицкая и прочие "Окуджавы" - "комиссары в пыльных шлемах" - как бы они себя чувствовали, как вели, доведись им пройти через горнило Васильевского спуска? Последнее, что она увидела - это взлетающие над толпой кравченковские ноги в коричневых "саламандрах". Стояла ясная сказочная осень девяносто третьего. Она торговала на рынке последними тепличными георгинами и первыми хризантемами, стараясь не врубаться в надвигающуюся грозу у Белого Дома, уговаривая себя спасительным: "Что мы можем?", как думало и большинство её покупателей. Она побывала "там". Передала милиционеру у входа охапку бордовых гвоздик "для депутатов, чтоб держались", пожертвовала деньги в фонд защитников, послушала трансляцию заседания Верховного Совета. Шёл непрерывный митинг, регистрировали мужчин, имеющих право на оружие, мелькали флаги - черно-жёлтые монархические, андреевские, красные с серпом и молотом, православные стяги, иконы. То тут, то там слышались песни - от "Прощания славянки" и "Вставай, страна огромная" до "застойных" советских и перестроечных бардов под гитару. Продавались и просто раздавались всевозможные оппозиционные газеты, листовки; какие-то группы отправлялись их тут же расклеивать... Стояла всеобщая истеричная эйфория. Опять русская игра. Так было в семнадцатом, или иначе? Казалось, все жаждали столкновения, об опасности никто не думал. Тридцатого на "Веру, Надежду, Любовь" шла бойкая торговля, потом Первого октября - в день Учителя... А второго Иоанна не выдержала и снова пробралась к Белому Дому, где уже было оцепление, за которое никого не пускали. Ей удалось передать через кого-то из обслуживающего персонала все заработанные за праздники деньги /хотя не знала, чем тут могли помочь деньги/. Вон один мужик привёз корзину варёных кур - это дело! Другие передавали банки растворимого кофе, пачки чая, консервы, традиционные бутылки, которые, правда, отвергались категорически. Ни коммунисткой, ни монархисткой, ни националисткой Иоанна никогда не была. С Белым Домом она "дружила против", как обычно принято на Руси. Против буржуинов и Плохиша, продавшего Тайну. Вот и всё. Разобравшись, вроде бы, в себе, на следующий день в воскресенье она пошла в Елоховский, куда привезли из Третьяковки на умиротворение враждующих Владимирскую икону Богоматери. В храм Иоанна не попала, стояла в толпе, поджидающей на возвышении у главного входа, когда "Владимирскую" вынесут чтобы хоть взглянуть. Прикладываться не разрешили, и вообще доставили лишь на молебен. В желтой спецмашине, дежурившей туг же. Только "для умирения"... Политические страсти, казалось, достигли апогея. Сообщили, что патриарх пригрозил анафемой тем, кто дерзнёт пролить кровь. Шли какие-то непрерывные совещания и переговоры. А Москва, в общем, жила обычной жизнью. Ждать пришлось долго, но вот толпа колыхнулась: - Несут! Несут! Иоанна поднялась на цыпочки. Темно, не разглядеть. И вдруг лик разом высветился, вспыхнул в солнечных лучах, - в чёрном, золотом, оранжевом обрамлении, и Иоанна внутренне ахнула, - так Она была прекрасна! Иоанна представляла себе аскетически суровый образ, ждала какого-то тайного знака - намёка на грядущую милость к безумной заблудившейся своей стране, ждала чуда... И чудо свершилось, - но не в причастности к каким-то земным разборкам, а просто в явлении Красоты Небесной, ошеломляющей, обезоруживающей... Перед которой хочется просто опуститься на колени, всё забыть и плакать от счастья. Казалось, и сама Дева, и прильнувший к ней младенец не имеют никакого отношения к тревожным словам "переворот", "блокада", "конституционный кризис"... Просто видение Красы Небесной явилось на миг над обезумевшей Москвой и исчезло в отъезжающей спецмашине, как царевна за ставнями неприступного терема. Осталось только это щемяще-краткое, нездешнее прикосновение, светлый плач сердца. Захотелось поскорей уехать домой, в Лужино, запереться, не включать "ящик" и ничего не видеть и не слышать, кроме этого запечатленного в душе видения. Уговаривала себя, что всё будет хорошо.
    Ещё минута, и во всей Неизмеримости эфирной Раздастся благовест всемирный Победных солнечных лучей. И пред душой, тоской томимой, Все тот же взор неотразимый.
    Вставай же, Русь! Уж близок час Вставай Христовой службы ради! Уж не пора ль, перекрестясь, Ударить в колокол в Царьграде? Раздайся, благовестный звон, И весь Восток им огласися! Тебя зовёт и будит он, Вставай, мужайся, ополчися!
    В доспехи веры грудь одень, И с Богом, исполин державный!.. О Русь, велик грядущий день, Вселенский день и православный.
    /Ф. Тютчев/
    А назавтра утром прибежала соседка и сказала, что по телевизору показывают расстрел Дома Советов, а у неё ветер повалил антенну, плохо видно, и вообще телевизор чёрнобелый, так что: "Включи, если можно, я у тебя погляжу"... Иоанна не сразу осознала, что происходит. Происходило то, чего быть не могло никогда. Шла вселенская на весь мир, трансляция - показательное сожжение остатков царства Мальчиша-Кибальчиша, постаревшего, а может уже погибшего на военном или трудовом фронте, или даже в лагере по ложному навету набравших ныне силу, а тогда затаившихся в овечьих шкурах буржуинов. Детского царства мечты с его неразгаданной Тайной и захватившими власть Плохишами. Никто в этот страшный день не говорил о Тайне, - в лучшем случае, о верности конституции, о нынешнем обнищании масс, о правах народа... Шла в определённом житейском смысле разборка, политическое шоу, но это был лишь внешний пласт, за которым скрывалось именно эта временная победа Бочки над Тайной. Которую искали, прозревали глубинами души, за которую погибали избранники Святой и Советской Руси. Конечно же, победа была временной, потому что уже не раз менялось "первородство" на "похлёбку" и кричалось "Распни Его!" в жажде сытого земного Иерусалима. Но Тайна всякий раз воскресала, на то она и Тайна, и теперь именно из-за неё, глубинной, неразгаданной, интуитивно шли люди к Дому Советов, многие на смерть, именно по ней палили из танковых орудий слепые слуги Мамоны из Кантемировской дивизии, которым пообещали за это квартиры и бабки. Неразгаданная Тайна никому не раскрыла, "что Она есть, что Она такое", но раскрыла людям за несколько тысячелетий, что она "не есть". Что она "не есть" ни "бочка варенья", ни отдельная квартира, ни конституция с "правами и свободами", поскольку "закон - что дышло", придуман сильными мира сего. "Недорого ценю я громкие слова", - вздохнул Пушкин. Люди знали одно своё выстраданное право - не наступать снова на грабли, которые в Евангелии называются "служением Мамоне" и "сеянием в тлен", "смертью второй". То есть, фараоновым рабством, омертвением души. Не возвращаться на путь, отвергнутый Русью и омытый кровью тысяч мучеников. Не менять первородство - великий дар стать бессмертными сынами Божьими - на жалкую земную похоть. Власть, которую сейчас добивала взявшая реванш торжествующая буржуазность, хоть и не ведала Тайны, но берегла худо-бедно завоёванное право народа /народа, а не стада/ отвергнуть "широкий путь, ведущий в погибель" и идти своей дорогой. Дом Советов был последней корягой, препятствием на пути этого вдруг девятым валом вздыбившегося грязного, неотвратимого селевого потока властолюбия, алчности, вседозволенности - "семерых бесов", сдерживаемых прежде всякими советскими моральными кодексами, цензурами, партсобраниями, публикациями о "перерожденцах" и "проповедниках чуждой буржуазной идеологии". А теперь отравляющих всё на своем пути с дьявольской энергией взорвавшегося томного котла. Ужасны были даже не доблестные танки, молотящие хладнокровно по полному людьми зданию - свои по своим, не этот ритуальный, на всю планету, кровавый спектакль, - а восторженный рёв зрителей при каждом залпе... Обнимающихся на мосту, курящих, перебрасывающихся хохмами, надувающих на губах пузыри из жвачки - сатанинское зрелище, делающее весь мир соучастниками массового убийства... И это сборище на мосту, уже не народ, а "толпа", и каждого, сидящего сейчас у экрана, возбужденного необычным зрелищем, - соблазненного "оком". Это она впервые поняла и почувствовала, когда транслировали войну в Ираке, американскую "Бурю в пустыне". "Не убий", - сказано нам, с этим, вроде бы, мир согласен. Но какая прекрасная сатанинская идея - заставить все человечество скопом совершить убийство оком, слухом, сопереживанием, жаждой крови... А ведь сказано: если взглянул на женщину с вожделением, - уже виновен. А на убийцу - с восторгом, с солидарностью? Не сериал, не компьютерная игра - реальность. "Молчанием предаётся Бог". Как быстро нас приучили к преддверию ада, где до геенны всего один шаг, и уже не разберёшь, где кино, а где взаправду... И называется всё это "свободой", от которой нас так придирчиво и унизительно оберегали нехорошие цензоры "Империи зла". И вот сидим, балдеем... Да, неплохой улов для ада, если помножить на количество зрителей... Отец Тихон так ей и сказал: "если смотришь греховное и услаждаешься - участвуешь во грехе." Иоанна предложила соседке кофе. - "Спасибо, с удовольствием". Налила себе, сделала бутерброды. Кофе как кофе, сыр как сыр. В этой обыденности и заключалось самое страшное. Адаптация к аду, мертвенность души - следствие духовной гангрены. Вот так же, с горчичкой и кетчупом, скоро можно будет есть друг друга, а в кофейной чашечке размешивать кровь. Всё выше поднимается планка дозволенного. Ещё вчера мы говорили, что у нас "секса нет", а сегодня он у нас и групповой, и детский, и СПИДОНОСНЫЙ... Сегодня мы "впереди планеты всей". Эти плохие дяди из империи зла повторяли "Не ешь!", а теперь нам прогрессивные демократические дяди разрешают всё: "Ешь, не умрешь. Солгал Бог!.." Что нам дальше разрешат? Иоанна как бы со стороны смотрела на себя, пьющую кофе с бутербродом, потом ужаснулась, что нет, это нельзя, невозможно, - и отодвинула чашку. Но внутри было мертво и глухо, как в том расстреливающем танке. Она просто не врубилась, не могла никак врубиться в происходящее, горели на её глазах не живые люди, в том числе и дети, корчились в муках, атак, фигурки из компьютерной игры. Театр, политическое шоу, очередной ужастик... То, что с каждым залпом разрывается в клочья плоть и содрогается Небо - она не вмещала. Сгорели предохранители. Ведаем ли мы, что творим? Эти вампиры постепенно готовили нас к аду. Мы избрали их и поддержали, соблазнённые гееннской свободой пить у ближних кровь, поддержали своим "молчанием ягнят". Да, там, за чертой адовы режиссёры непременно получат своего "Оскара". Мы породили оборотней молчанием, и теперь они прильнули к нашим шеям и душам, причмокивают по-гайдаровски, мы мертвеем, и тоже жаждем крови. И пьём кофе с бутербродами... Господи, милосердный Боже, вбей в нас осиновый кол, только спаси души... - Ну, я пойду, - сказала соседка, - Всё одно и то же. Скорей бы перестреляли друг друга, ироды, им есть за что драться. Нахапали, а нам опять за газ прибавили. Ты сколько плотишь? Когда она ушла, Иоанна несколько раз пыталась выключить ящик, но не смогла, так и досмотрела до конца, дослушала про "Добей гадину!" и насчёт отрадных впечатлений после "спектакля" у её знакомых по творческому цеху и по литцехам, полюбовалась "тяжело здоровым" президентом и отправилась гулять с Анчаром. Там, в октябрьском стылом лесу, приключилась с ней истерика. Рыдала, кому-то слала проклятия, катаясь по собранной кем-то куче дубовых листьев. Анчар прыгал вокруг, скулил тревожно и пытался лизнуть в мокрое лицо. Что-то снова глобально изменилось то ли в мире, то ли в ней, как для Адама с Евой после грехопадения. Прежде она думала: "Дураки, вредители, разгильдяи". Теперь осознала - настоящий, уже не выдуманный Воланд появился в Москве со своей свитой, зло превзошло все прежние пределы, скинуло маску. Уже никто не соблазняет продать душу, продавцы сами ищут покупателей. "Купленный дорогой ценой", искупленный кровью Спасителя бесценный товар перестал быть дефицитом. Всякие демократии, права человека, болтовня про империю зла и свободу порабощённых коммунистическим режимом народов обернулись гробом с позолотой и рюшечками. Из-за моря вместо солнца вставало страшное ганино чудище. "Обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй"... Которому, если дать волю, по силам перевернуть весь мир. Ужасные бедствия, потом - конец истории. Она, история, началась с того, что мы стали различать добро и зло, съев яблоко с древа познания. Смысл истории - в отделении избравших добро от избравших зло. Мы, кажется, снова перестали отличать плюс от минуса, и в продолжении истории скоро не будет смысла. Дверь в новоявленное царство российской демократии "вдруг распахнулась, окно с треском вылетело вон, и страшная свиная рожа высунулась, поводя очами, как бы спрашивая: "А что вы тут делаете, добрые люди?" "Сказал, и в тёмный лес ягнёнка поволок". Изменить греховную человеческую природу в "лежащем во зле мире" невозможно, но не пытаться это сделать - величайший грех, ибо делает бессмысленным Замысел Творца и роль человека в истории. Спасение, в том числе и коллективное, - цель жизни, указанная Богом. Поэтому упреки коммунистам могут быть лишь по поводу "средств" - размышляла Иоанна... Сталин устраивал показательные процессы, но показательные расстрелы никогда! И сталинские процессы устраивались во имя спасения отечества, пусть порой и варварскими средствами, но не ради того, чтобы драть в клочья и грабить богохранимое православное государство и его граждан. Власти, вслед за показательной американской бомбардировкой Ирака, не только нарушили заповедь "Не убий" во имя своей отнюдь не бесспорной шкалы ценностей, но и ввели в этот грех народ, заставив соучаствовать даже не в исполнении судебного приговора, а в явной расправе. А ведь "горе тому, от кого исходят соблазны" и "кому много дано, с того много спросится". Христианская любовь - это любовь к светлой стороне в человеке, христианская ненависть - к тёмной изнанке. К вампиру, оборотню в каждом. Любовь и ненависть - две стороны одной медали по имени "сострадание", направленные на самое важное - дело спасения человеческой души, искупленной божественной Кровью и потому бесценной. Если мы будем любить в ком-то тьму, или ненавидеть свет, мы будем равно наносить человеку страшный вред, не заботясь о его судьбе в вечности. Ненависть к врагам отечества должна быть направленной по возможности не на их уничтожение, а на запрет их права влиять на судьбу страны, на отрешение от должности. Хотя и бывают ситуации, когда приходится из двух зол выбирать меньшее. Полюбить в каждом враге потенциального союзника, помочь ему освободиться от пут зла и перетянуть на свою сторону - вот христианское отношение к врагам. За время её жизни, при всех разногласиях, всё же в главном Господь и Советская власть были заодно. Теперь же впервые в ее сознании Небо и кесари стояли по разные стороны баррикад. Прямо пойдёшь - смерть найдёшь, направо или налево - неизвестность. Власть погнала всех кнутом прямо, на бойню, телесную и духовную, распевая всякие лживые походные марши про свободу и демократию. Власть была чужой, омерзительной и враждебной. Иоанна не желала с ней иметь ничего общего. Смутит её и позиция Патриархии, промолчавшей после показательного расстрела, а потом и братавшейся всенародно с кесарем-убийцей, искавшим почему-то церковного покровительства. В то время как столь ненавидимый нынешним кесарем Иосиф, созидатель и собиратель земель Руси Православной, то есть продолживший дело Преподобного Сергия, оградил Церковь от неизбежных при этом разборок. Власть вошла в сговор со слугами Мамоны и благословение её церковью с точки зрения Иоанны не шло на пользу Божьему делу. Объяснение "Бог наказывает властью" здесь не годилось. Да, Бог наказывает, воспитывает нас искушениями, предлагая каждый раз выбирать между добром и злом, но это не значит, что надо принимать искушение и подчиняться искушающей власти, соучаствовать в её грехе. Церковные пастыри тем самым тоже соучаствуют делам кесаря, разделяя с ним грех соблазна паствы. Сталин после процессов не просил благословения церкви и не стоял прилюдно со свечкой в окровавленной руке. Он брал грех на себя. Митрополит Филипп отказал в благословении пролившему кровь Ивану Грозному - великому государственнику! Разве допустимо, чтобы паства, как и перед революцией 17-го объединила в умах Церковь с несправедливой и ненавистной машиной угнетения? Не явилось ли это одной из причин последующих народных бесчинств против храмов? "Никто не даст нам избавленья. Ни Бог, ни царь и ни герой". Это не значит, что Церковь должна принимать прямое участие в политических разборках, в драке на развилке дорог. Но она обязана указать дерущимся верную дорогу. Любви к ближнему, милосердия к слабым. Не служи Мамоне, не давай деньги в рост, не лги, не распутничай, не подавай дурной пример подданным, не желай чужого, не убий... Вот требования Бога к каждому, а ко власти - тысячекратно, ибо кому много дано... Предупредила же церковь об анафеме в случае пролития крови - почему же потом - молчание? Ведь всё неугодное Небу власть не только сама творила, но и увлекала за собой в пропасть паству, за которую церковь в прямом ответе перед Небом. "Защитники отечества" стали убийцами, инженеры и учителя - спекулянтами, юноши - грабителями, наркоманами, сутенёрами, девочки - проститутками... Почему церковная иерархия не обличает допустившего это кесаря? Обо всём этом Иоанна яростно говорила потом после исповеди отцу Тихону; намеренно отделяла церковь мистическую, которую "врата ада не одолеют", от социальной политики церковной иерархии. О том, что не может Господь соучаствовать делам тьмы, ибо "Бог поругаем не бывает", и предупреждения Господа по этому поводу очень жёсткие. Уже то, что она, Иоанна, впервые вынуждена отделять церковь Небесную от церковной политики - дурно. А значит, и для других это явилось соблазном осуждать её, отвергать и, не дай Бог, лишать себя соборной молитвы, причастия, исповеди и других таинств под расхожим предлогом, что "нигде нет правды". Что можно молиться и дома, ибо "Бог везде". "Если соль потеряет силу, то что в ней пользы?"
    ПРЕДДВЕРИЕ
    СТАРЫЕ И НОВЫЕ МЫСЛИ О ГЛАВНОМ
    Чуть седой, как серебряный тополь, Он стоит, принимая парад. Сколько стоил ему Севастополь? Сколько стоил ему Сталинград?
    И в седые, холодные ночи, Когда фронт заметала пурга, Его ясные, яркие очи, До конца разглядели врага.
    В эти чёрные тяжкие годы Вся надежда была на него. Из какой сверхмогучей породы Создавала природа его?
    Побеждая в военной науке, Вражьей кровью окрасив снега, Он в народа могучие руки Обнаглевшего принял врага.
    И когда подходили вандалы К нашей древней столице отцов, Где нашёл он таких генералов И таких легендарных бойцов?
    Он взрастил их. Над их воспитаньем Долго думал он ночи и дни. О, к каким роковым испытаньям Подготовлены были они!
    И в боях за Отчизну суровых Шли бесстрашно на смерть за него, За его справедливое слово, За великую правду его.
    Как высоко вознёс он Державу, Мощь советских народов-друзей. И какую великую славу Создал он для Отчизны своей.
    Тот же взгляд, те же речи простые, Так же мудры и просты слова. Над разорванной картой России Поседела его голова".
    /Александр Вертинский/
    Из беседы В. Кожемяко с Е. Микулиной:
    В. К. А разговор со Сталиным чем запомнился больше всего? Е. М. Уважительностью, с которой отнёсся он ко мне, совсем зелёной журналистке. И доверием. Его предложение поехать в совхозы, зерновые фабрики, создававшиеся в Заволжье, свидетельствовало ведь о том, что он мне доверяет! Гораздо позже, после войны, старый работник сельхозотдела "Правды" рассказывал мне, что Сталин звонил потом в редакцию, интересовался, что пишет Микулина из командировки. В. К. Согласитесь, всё это было связано с темой, которая сразу же стала главной для вас, - с темой труда и человека-труженика. Что стремилась утвердить партия коммунистов в те годы? Новое отношение к труду. Сознательное, заинтересованное, не как к проклятию, а как к чему-то самому высокому в жизни и возвышающему человека. Отсюда - герои труда и чествование этих героев. Отсюда - внимание к социалистическому соревнованию, отличие которого от капиталистической конкуренции Сталин определил очень ёмко! "Принцип конкуренции: поражение и смерть одних, победа и господство других. Принцип социалистического соревнования: товарищеская помощь отстававшим со стороны передовых, с тем, чтобы добиться общего подъёма."
    "Пять лет тому назад Советская Республика родилась в нищете. Непобедимая, она явилась носительницей нового духа, грозящего всем правительствам несправедливости и угнетения, которые делят между собой землю. Старый мир не ошибся в своих опасениях. Его вожаки сразу угадали в ней своего врага. Они двинули против Советской Республики клевету, богатство, силу. Они хотели её задушить; они посылали против неё шайки разбойников. Советская республика сомкнула ряды красных бойцов, и разбойники были разбиты. Если в Европе есть ещё друзья справедливости, они должны почтительно склониться перед этой революцией, которая впервые в истории человечества попыталась учредить народную власть, действующую в интересах народа. Рождённая в лишениях, возросшая среди голода и войны. Советская власть ещё не довершила своего громадного замысла, не осуществила ещё царства справедливости. Но она, по крайней мере, заложила его основы". /А. Франс/
    "Я считаю, что уникальным явлением нашего века, явлением, которого никогда не было в прежние эпохи и уже нет сейчас, стал великий трудовой подъём, реальный энтузиазм советских людей в конце двадцатых и начале тридцатых годов нынешнего столетия. Вспоминая то время, невольно думаю, насколько прав был Сталин, который сказал, что великая энергия рождается лишь для великой цели". /Е. Микулина/.
    СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА: Выражение "социалистический муравейник" основано лишь на внешнем сходстве. Идеальное устроение общества, где каждый его член, довольствуясь разумно-достаточным, исполняет добросовестное /а в случае необходимости и жертвенное/ служение, свою функцию во имя образцовой жизнедеятельности Целого. Муравей запрограммирован Творцом на такое служение во имя сохранения рода, а для людей - это оптимальный способ осуществить Замысел о каждом и Целом. Подчиняясь свободной своей волей необходимости его реализовать - личность с благодарностью принимает усилия общества помочь ей в его осуществлении. Люди как будто взбираются вместе на неприступную гору, где спрятано сокровище, взбираются в связке, где каждый зависит от другого и всех и надежда только "на руки друга и крепость рук". И "молятся, чтобы страховка не подвела". Здесь важно, чтобы каждый был на своем месте. Важна слаженность, взаимодействие движений. И, разумеется, помощь свыше. Ничего лишнего с собой, общее слаженное движение вверх, осознание "верного пути". Ибо, восходя вверх, невозможно сбиться - просто тропинки бывают короче и длиннее, опаснее и тернистее, но вершина - одна! Восхождение заменяет порой всякие планы и теории. Этот так называемый "восходящий муравейник" - лишь первая ступень, дающая свободу от дольнего мира с его суетой, страстьми и похотьми. Отсюда начинается путь к Отчему Дому, движение освобождающегося Духа к Царствию, где исполнение Замысла о каждом, максимально освобождённом от пудовых гирь Вампирии, становится реальностью. Началом осознанного осуществления призвания, предназначения, сыновнего места в Доме Отца - в единой любящей семье детей Божьих. Где каждый, свободным волеизъявлением избравший свет, служит Отцу, бесконечно восходит к Отцу, и каждый - на своём месте, согласно Замыслу, и бесконечно свободен в Доме Отца. Навсегда избравший свет несвободен в одном - жить вне Отца, ибо вне Отца нет Жизни по окончании исторического времени. Коллективное бегство, восхождение от Вампирии - поначалу внешнее, затем внутреннее, соборное и, наконец, воссоединение преображенного Богочеловечества в Царствии. Воссоединение "всего и вся". Путь от рабства у мира, собственной дурной свободы /отвязанности/ и родовой необходимости - к коллективному восхождению /муравейник, Антивампирия/. Затем восхождение соборное (единение личностей на основе Любви одним и тем же абсолютным ценностям) - постепенное сближение Творца и соборного Богочеловечества вплоть до встречи в Доме Отца в конце времён. Идеально слаженное взаимодействие всех частей Целого - лишь средство, при богопротивных целях являющееся злом. Для чего? - в этом суть вопроса. Коммунизм, преодолевший классовое идолопоклонство, является вселенским мироощущением, очень близким Замыслу. "Как?" /восхождение в связке/ постепенно, по мере освобождения от "мира" переходит в вопрос: "Для чего?", который уже имеет выход в вечность. Здесь верующие и неверующие как бы случайно, но на деле промыслом Божьим, сходятся на пути ввысь, где порой происходит встреча с Христом. Аскеза /избавление от внешней суеты и Лукавого/ в сочетании со смирением ставит на Путь. Аскеза без смиренного преклонения перед Творцом - может обернуться демонизмом. Попытка коллективно забраться на небо во грехе - Вавилонская башня. Сплочение во грехе усиливает грех - Небу не нужно бессмертное зло. Человек "по образу и подобию" предназначен и здесь, и там для созидания, творчества. Вечный поиск Истины, вечное постижение Истины - смысл каждой отдельной жизни. Если какое-то религиозное учение создаёт ложный образ Истины, идущий вразрез со вписанным в сердце Законом, человек ищет Истину вне храма. "Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в там нет любви Отчей; Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира (сего). И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек". /1-е Иоан. 2:15-17/ Хищное общество потребления - пудовая гиря на ногах человечества. Преодоление Вампирии означало бы победу над "ползающем на брюхе" змеем, участью "из праха в прах". Обманчивый мишурный образ "века сего" гоголевская ведьма в образе красавицы-панночки. Золотая удочка, выдирающая с кровью внутренности. Преодолеть в себе хищника по силам лишь святым, но надо снова и снова вбивать в себя осиновый кол самоограничения, преодолевать притяжение бездны. В этом смысл Революции Сознания, "Отдай плоть - прими дух". Сейчас, образно говоря, автомобиль "Хомо Сапиенс" обжирается бензином, употребляет вместо него спирт и одеколон, дымит, чадит, гоняет без тормозов и летит в пропасть. В лучшем случае, стоит на месте.
    По поводу "социалистического муравейника". Муравейник (Целое) не должен быть самоцелью (процветание муравейника, благосостояние муравьев). Этот вопрос имеет решение лишь в религиозном аспекте, в облегчении "выхода в Небо", в вечность, в надмирную цель при участии всех и каждого, при условии принципа добровольности. Социалистическое устройство общества средство для максимальной реализации в каждом Образа и Замысла, преображения (революция сознания) во имя последующего воссоединения единого Богочеловечества в Царствии. Крепость, обороняющая от Вампирии. Человек, в отличие от не имеющего свободной воли муравья - целый мир, потенциальный бог (по образу и подобию), наделённый дарованной Творцом свободой. При максимально разумно-достаточной организации "внешнего", соответствующей приложенной Создателем инструкции, облегчается "дорога к солнцу от червя", по образному выражению Гумилева. То есть несвобода внешняя (своего рода воинская дисциплина) оборачивается свободой внутренней. "Горе тому, кто препирается с Создателем своим, черепок из черепков земных! Скажет ли глина горшечнику: "что ты делаешь"? и твоё дело скажет ли о тебе: "у него нет рук"? Я создал землю и сотворил на ней человека; Я - Мои руки распростерли небеса, и всему воинству их дал закон Я. Я воздвиг его в правде, и уравняю все пути его. Он построит город Мой, и отпустит пленных Моих, не за выкуп и не за дары, говорит Господь Саваоф". /Ис. 45:9,12-13/. Здесь прямо говорится, что человек на земле - воин-освободитель, обязанный подчиняться закону войны. "Пленные" - рабы царства Мамоны, которых воины Неба призваны освободить "не за выкуп и не за дары". Как каждый муравей пребывает на своем месте, так и каждый избранник Неба, богочеловек, пребывает на своём месте, определённом Творцом - в соответствии с судьбой, временем и местом рождения и талантами (не только способности, но и здоровье, материальное благосостояние, даже умение стойко переносить страдания - всё это - таланты). Первый этап освобождения Духа - бегство от Вампирии, свобода от мира, который Творец твердо заповедал "не любить" и которому "не служить". Революция сознания подразумевает коренное изменение самого понятия "свободы". СВОБОДА В ДОМЕ ОТЦА, А НЕ "ОТ ДОМА". Грех падшего человечества "свободы от Дома" уже искуплен Божественной Кровью Сына, желающие могут вернуться домой, и Сын стоит у двери, и любящий Отец встречает на пороге... СВОБОДА - в сопричастности Творцу, в сыновстве Ему, в сотворчестве Небу в деле осуществления Замысла. В правах законного наследника пользоваться для служения всем богатством Дома Отца. А не в гордом отделении от Творца, не в уходе из Отчего Дома! Именно в нежелании Создателя запрограммировать человека на служение в Отчем Доме, вера и надежда на свободную ответную любовь человека к своему Творцу, на добровольное возвращение блудного сына - смысл исторического процесса. "Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твоё". /Втор.30:19/ Поэтому для обеспечения данной Творцом свободы разделение общества на Вампирию и Антивампирию желательно и неизбежно, чтобы каждый мог сделать свой выбор. Гордость, самость - самоутверждение ВНЕ БОГА. Чувство собственного достоинства, защита Образа и Замысла в себе и других - самоутверждение В БОГЕ. То есть я себя утверждаю и уважаю как воина Неба и презираю, отторгаю всё лишнее, богопротивное в себе и других, мешающее восстановлению Образа и осуществлению Замысла. Здесь должно быть по возможности право свободного выбора, вряд ли осуществимого на земле, как свидетельствуют пророчества. Окончательное разделение произведёт последняя революция - Суд Неба над рабами Вавилонской блудницы и Антихриста. Их казнь руками самих соблазнённых и ввергнутых в погибель народов. Но то, что нельзя окончательно победить неприятельскую армию в течение исторического времени, совершенно не означает, что не надо с ней сражаться тайно и открыто. И уж, конечно, тяжкий грех идти к ней на службу.
    Ужасный сон отяготел над нами. Ужасный, безобразный сон: В крови до пят, мы бьёмся с мертвецами, Воскресшими для новых похорон.
    Осьмой уж месяц длятся эти битвы, Геройский пыл, предательство и ложь, Притон разбойничий в дому молитвы, В одной руке распятие и нож.
    И целый мир, как опьянённый ложью, Все виды зла, все ухищренья зла!.. Нет, никогда так дерзко правду Божью Людская кривда к бою не звала!..
    И этот клич сочувствия слепого, Всемирный клич к неистовой борьбе, Разврат умов и искаженье Слова Всё поднялось и всё грозит тебе.
    О, край родной! - такого ополченья Мир не видал с первоначальных дней... Велико, знать, о, Русь, твоё значенье! Мужайся, стой, крепись и одолей!
    /Ф. Тютчев/
    * * *
    Эти свои мучительные сомнения она обрушит на отца Тихона потом, а не в тот черносолнечный октябрьский понедельник 93-го, когда, наверное, впервые после Крещения Руси торжествующе и нагло вскарабкалась на трон абсолютно враждебная православию, да и другим нашим основным религиям власть, под совершенно чужими, явными и неявными разбойничьими лозунгами: право сильного, бесконтрольное личное обогащение, вседозволенность во всём, вопиющая безнравственность и отношение к Родине и народу как к пирогу, от которого надо успеть отхватить кусок побольше, проглотить и вовремя смыться. Истинные коммунисты, утверждая, что Бога нет, вели себя так, будто Он есть. Некоторые были настоящими мучениками. Нынешние, со свечками, вели себя так, будто Бога нет. Они даже не пытались "казаться" - открыто подняли над страной знамя зла, вот и всё. Страну захватил Бармалей. А ведь нам твердили, что "враг не дремлет". И чтоб не ходили "в Африку гулять". "Но папочка и мамочка заснули вечерком..." Иоанна ненавидела его, в лучшем случае, не желала иметь с ним никакого дела... Хотелось молиться: "Чтоб они все сдохли!" Брала себя в руки: "Господи, убери их подальше, - пусть лежат на печи, нянчат внуков, копаются в огороде или загорают на Лазурном берегу - только не давай им рулить!" - Проси так: "Господи, открой Мне Свою Волю, яко немощна есть, смущаюсь", - скажет отец Тихон, до сих пор молча внимавший её излияниям. - Это правильно, что слушаешь свою совесть, переживаешь за отечество - Господь любит горячих, обязательно даст ответ... Отсекать свою волю не всегда получается, - в последние времена многое придётся решать самой, будет недостаток в благодатных истинных пастырях. Вот и я, грешный, иногда смущаюсь, молю открыть