Скачать fb2
Работорговец (Русские рабыни - 1)

Работорговец (Русские рабыни - 1)


Христофоров Игорь Работорговец (Русские рабыни - 1)

    Игорь Христофоров
    Русские рабыни
    Книга первая
    Работорговец
    Первая часть
    1
    Серую папку перечеркивала по диагонали жирная красная полоса.
    -- Склонна к побегу, -- безразлично произнесла начальник колонии и подняла от папки выцветшие, словно бы стершиеся о жизнь глаза. -- Отсюда уже не убежишь.
    Стоящая посередине кабинета невысокая девушка в синей фуфайке с протравленной известью цифрой "3" на левом рукаве куснула пухлую нижнюю губку, быстрым взглядом обежала полковничью форму начальницы, университетский значок на груди и яркие пластиковые колодочки медалей за выслугу лет и юбилеи армии и прохрипела сухим горлом:
    -- Все равно убегу.
    Начальница повернулась к ней боком в кресле-крутилке и показала за окно:
    -- А что ты на это скажешь?
    С высоты второго этажа даже сквозь грязные, в серых сухих полосах окна хорошо просматривалась уходящая вдаль, до самой караульной вышки, вспаханная контрольно-следовая полоса. Слева ее граница очерчивалась металлической сеткой-путанкой, справа -- четырехметровым забором, по верху которого черной ниткой скользил провод сигнализации и горбились стойки фонарей. Еще одна сетка-путанка тянулась между ними прямо по вспаханной земле.
    -- Все равно убегу, -- упрямо повторила девушка.
    -- Да я тебя!.. -- крикнула начальница и, развернув кресло, грудью навалилась на стол. Правой рукой она привычно нащупала кнопку звонка и до боли в подушечке указательного пальца надавила на нее.
    В распахнувшейся двери возник молчаливый серо-зеленый призрак. Девушка испуганно обернулась. На призраке в обтяжку, четко подчеркивая немаленький размер грудей, сидела такая же, как и на начальнице, военная форма, но вместо офицерских погон с просветами цвета запекшейся крови на плечах косо лежали сержантские. У призрака были коротко стриженные пепельно-серые волосы, прикрытые мятым беретом, совершенно незапоминающееся лицо , на котором самым заметным были ярко напомаженные губы, и черная рация в руке.
    Начальница внимательно посмотрела на нее, словно не понимая, зачем в кабинете появился контролер из службы режима, и уже хотела отдать приказ, но что-то изнутри кольнуло ее. Вряд ли это была жалость, потому что за долгие годы службы в колонии для несовершеннолетних девушек она поняла, что жалость только портит их. Не походило это и на любопытство, поскольку давно уже ее невозможно было удивить. Махнув рукой на дверь, начальница оживила призрак, и он исчез так же беззвучно, как и появился.
    -- Сядь! -- приказала она девушке.
    Та подчинилась, но, даже сев, упрямо смотрела мимо начальницы в окно, где за забором виднелся желто-красный островок осеннего леса.
    -- За такое дерзкое поведение ты уже через минуту сидела бы в ДИЗО, -- нервно открыла начальница папку. -- Знаешь, что такое -- ДИЗО?
    -- Не-ет, -- тихо ответила девушка, хотя и уловила что-то общее с СИЗО -- следственным изолятором, где ей пришлось так долго и так мучительно сидеть.
    -- Это -- дисциплинарный изолятор. Своего рода тюрьма внутри колонии, -- и резко спросила: -- Что тебе у нас не нравится?
    -- У вас? -- удивленно распахнула девушка карие глаза и покраснела. Она ждала любого вопроса, но только не такого.
    -- Да, что тебе, Ирина Конышева, -- отстранившись подальше от папки, прочла она, -- не нравится у нас?
    -- Вообще-то... не знаю...
    -- А чего ж тогда бежать собралась?
    -- Меня несправедливо осудили, -- еще краснее стала девушка.
    -- Большой срок дали? -- опять вернула она безразличие в голос.
    -- Срок?.. Я в этом не понимаю. Я... я не совершала кражи, за которую меня осудили, -- еле выдавила девушка.
    -- А кто же тогда обчистил магазин? -- вчитываясь в строки "Дела", холодно спросила начальница. -- Призраки?.. Ну вот: свидетели есть, улики тоже, сомнений у суда вообще не было...
    -- Я ничего не крала. -- Надрыв в голосе стал так силен, что после этих слов неминуемо должны были появиться слезы.
    -- На, -- протянула начальница носовой платок, и то, как торопливо тонкие девичьи пальчики вырвали его и прижали к глазам, еще раз кольнуло ее изнутри.
    Что-то исходило от этой девушки такое, что напоминало начальнице ту прежнюю, щупленькую девочку, какой она сама была почти тридцать лет назад. Такое же странное соединение слезливости и упрямства, женственности и мужественности. Когда-то давно отец выгнал ее из дома, узнав, что она после окончания пединститута пошла работать офицером-воспитателем в колонию. Для него, человека с принципами, видевшего в дочери лишь учителя, переход в колонию показался похлеще оскорбления. Реки слез пролила она долгими ночами от обиды, но домой не вернулась. Наверное, сейчас, когда остыло сердце и серее стал мир вокруг, она бы так не поступила. Она бы вернулась к отцу, к тихой, всего боящейся матери, и жизнь потекла бы по иному руслу...
    -- В общем, так, -- оборвала начальница свои мысли. -- Считай, что этого разговора у нас с тобой не было. Две недели карантина ты провела без замечаний. Инфекционных болезней нет, -- подняла она взгляд от бланка анализов, подшитых к делу. -- Будешь хорошо вести себя и ударно трудиться -- выйдешь после одной трети срока. -- И вдруг встрепенулась: -Тебе сколько лет?
    -- Семнадцать... Летом было семнадцать. -- Она положила на стол рядом с папкой аккуратно сложенный платочек. -- Спасибо, -- и шмыгнула маленьким, как под линеечку проведенным носом. Его кончик был красным и жалким.
    -- Летом, -- поджала сухие, небрежно мазнутые помадой губы начальница. -- Значит, все равно на "взросляк" переводить...
    -- Что?
    -- Во взрослую колонию, говорю, переводить... Ну, ладно. Еще дожить нужно... Все, можешь идти.
    Девушка мягко, беззвучно встала, поправила измятую фуфайку. Поморгав красными воспаленными глазами, хотела еще что-то сказать, но передумала.
    -- Тебя определили в третий отряд, -- напомнила белая тройка на рукаве фуфайки начальнице. -- Первое отделение. Офицер-воспитатель -старший лейтенант Артюхова. Она сейчас к тому же и начальник отряда. Точнее -- и. о., пока настоящий начальник в отпуске. -- И она торопливо закрыла "Дело", подумав, что, в сущности, не совсем ее обязанность -беседовать со всеми вновь прибывающими, но раз уж зам по воспитанию тоже в отпуске, то эту ношу приходится тащить ей самой. -- Моя фамилия -Грибанова. Звание -- полковник внутренней службы, -- теперь уже подумала о том, что для воспитанницы ее фамилия не имеет никакого значения. -Контролер ждет в коридоре. Она отведет тебя в жилкорпус. О-о, скоро уже и обед! -- Посмотрела она на часы с кукушкой, висящие на стене кабинета справа от выцветшего прямоугольника, на месте которого когда-то находился портрет Макаренко.
    2
    Серый асфальт. Серые лужи. Серое небо. Серые дома жилзоны.
    Когда остановились у входа в мрачное двухэтажное здание, Ирине показалось, что и внутри у нее все стало таким же серым. "Помни, твое пребывание здесь должно быть последним", -- прочла она на транспаранте, вывешенном между окнами этажей, и зябко поежилась.
    -- Подожди меня здесь, -- черным огрызком-антенной рации показала на лужу у входа контролерша-сержант, наконец-то переставшая быть молчаливым призраком, и нырнула под козырек подъезда.
    В лужу, естественно, Ирина не шагнула, а так и осталась стоять на прежнем месте. Сегодня впервые она узнала, что три года отсидки, которые дал ей суд, вполне могут оказаться всего лишь годом, и это была, наверное, единственная хорошая новость за последние месяцы. Все же остальное казалось даже не серым, как сейчас все вокруг, а черным. Словно какая-то злая туча накрыла ее и сколько она ни пыталась выбежать из мрака, подставить лицо солнцу, туча не отпускала, а неслась и неслась все время над ней. Неожиданный арест патрульным нарядом милиции, сырой, воняющий вокзальным туалетом, едким потом и сырыми тряпками следственный изолятор, дурацкие допросы, очные ставки с людьми, которых она впервые в жизни видела, свидетели с наглыми физиономиями, "улики", которые совал ей в лицо еще более наглый следователь, фотографии разбитых витрин, разворованных полок магазина, в котором она, как ни напрягала память, так и не вспомнила, была ли хоть раз в жизни, потом -- суд, испуганное, искореженное ужасом и стыдом лицо матери, этап и -- колония. Почему это все произошло? Случайность, ошибка милиции, гонка за выполнением плана по раскрываемости или чей-то умысел?
    -- Воробышек! -- вопреки ее мрачным мыслям произнесли губы.
    Метрах в пяти от Ирины, возле крашенных в свекольный цвет фундаментных блоков здания, по асфальту странно передвигался воробей. Он то делал два-три шажка, то припадал на правый бок и тогда болезненно вжимал в перышки крохотную, совсем не дергающуюся влево-вправо, как это бывает у птиц, головку. Если бы он не двигался, то вообще был бы незаметен на асфальте, но он все-таки ковылял, словно не хотел и вправду умереть и стать частью холодного асфальта.
    Ирина шагнула к нему, но обрушившийся сзади грохот и тупой тычок в икру правой ноги заставили ее обернуться. Сердце, отозвавшись на испуг, молотило, наверное, с такой же частотой, как у больного воробышка, а глаза не могли поверить увиденному: точно на том месте, где две-три секунды назад стояла она, лежала расколовшаяся бетонная плита. Из таких плит обычно делают бордюр вдоль дорог. На уголке самого большого куска темнело что-то похожее на кровь. Вроде как содрал кожу тот, кто тащил плиту.
    Ударившись об асфальт, она раскололась, оставив на его серой шкуре выбоину. Несколько кусков разлетелось в стороны. Один из них попал Ирине в ногу, и она, согнувшись и потирая ушибленное место, одновременно и стерла серую цементную пыль с казенных шерстяных колготок, выданных еще в карантине.
    Выпрямившись, посмотрела наверх, на крышу. Ее жестяной, расчерченный ровными прямоугольниками скат с небольшим козырьком-навесом вдоль всей стены был пуст.
    -- Воспитанница Конышева, -- заставил ее вздрогнуть голос контролерши, появившейся в дверях. -- Следуйте за мной... А это что? -наконец заметила она то, что давно могла бы заметить.
    -- Я не... оно упало, когда я...
    -- Откуда упало? -- Почему-то посмотрела контролерша в небо, чуть не уронив с головы берет.
    -- Не знаю... может, с крыши...
    Ирине только в этот момент стало по-настоящему страшно. Может быть, потому что контролершу больше волновало,
    откуда
    упала плита, чем то,
    на кого
    она падала.
    -- Ладно. Разберемся, -- безразлично произнесла контролерша. -- Такие плиты в производственной зоне лежат. Там тротуар накатывают. Какая-нибудь дура сюда приперла. За вами только глаз да глаз нужен. Ну, ладно, -- вдруг вспомнила о чем-то более важном, переложила рацию из руки в руку, поправила китель, перетянутый портупеей, и приказала: -- Пошли в каптерку за постельными принадлежностями.
    -- А можно?.. -- встрепенулась Ирина, которую как что тянуло за спину. -- Извините, я быстро.
    Она подбежала к воробышку, отковылявшему всего-то на полметра от того места, где его последний раз видела Ирина, взяла на ладошку крохотное тепленькое тельце и, прижав его к фуфайке, бегом вернулась к контролерше. Воробышек заставил забыть о плите и, когда она бежала, глядя на него, то чуть не упала, споткнувшись о ее кусок. А, споткнувшись, опять помрачнела. Неужели плита упала случайно? Или целились точно в нее?
    -- Все равно подохнет, -- холодно заметила контролерша и, раскачивая подушками ягодиц, пошла по лестнице наверх.
    Ирина еще сильнее прижала к груди воробышка и поплелась следом.
    3
    Так устроена женщина, что ей все время кого-то надо жалеть: своих детей, мужа, маму, отца. А если нет никого рядом, если некуда выплеснуть жалость, она будет настойчиво искать, кому ее отдать. Холодная, злая женщина -- всего лишь женщина, которая просто забыла, что она должна кого-то пожалеть.
    В ладонях Ирины серым комочком копошился воробышек, и она была счастлива лишь от того, что он есть на свете. Запасенным еще из карантина йодом Ирина обработала ранку на крыле, ниткой подвязала его, чтоб оно не волочилось, и теперь со сладким чувством слушала стук крохотного сердчишка в ладонях.
    -- Подогрев приперла? -- что-то непонятное спросили сверху.
    Ирина, сидящая на кровати поверх клетчатого одеяла, вскинула голову. Перед ней стояла высокая худющая девушка с узким землистым лицом. Давно немытые черные волосы отливали жиром, над тонкими, хищно стиснутыми губами виднелись усики, а глаза излучали из глубины такой беспощадный взгляд, что его сила дошла до самого сердца Ирины.
    -- Какой подогрев? -- еле сдержала она дрожь и не сбила ею голос.
    -- Ты дурочку из себя не ломай, -- начальственно произнесла девушка и поправила бинт на правой кисти, сквозь который проступала свежая кровь.
    Ирина поняла, что переспрашивать глупо, и вдруг заметив на сгибах рук длинные, над венами тянущиеся полосы из синих точек, скорее догадалась, чем поняла наверняка.
    -- У меня ничего нет, -- ответила она, неприятно ощутив, что против своей воли встает.
    -- Тогда бабки гони.
    На девушке ладно сидела синяя джинсовая рубашечка с засученными рукавами, такого же колера джинсовая юбка, и Ирина уж было подумала, что перед ней одна из вольнонаемных работниц колонии, но тут в спальное помещение ввалилась краснощекая пухлая девчонка в стандартной синей фуфайке с цифрой "3" на рукаве и крикнула в их сторону:
    -- Спица, тебя ищут! Уже отряд на обед построился.
    -- Тащи фуфайку! -- не оборачиваясь, крикнула Спица.
    -- А-а, ты без нее... Щас, щас, -- по-рабски засуетилась девушка, мячиком прокатилась по проходу между коек к последней, стоящей у батареи кровати, и вернулась уже с синим комком под мышкой.
    -- Проверь ее! -- ткнула в Ирину пальцем Спица. -- Динамо крутит, что подогрева нету.
    -- Ну-ка! -- нагло сунула девушка руку в левый карман Ириной фуфайки.
    На одеяло упал пузырек йода, платок, расческа и обжатые резиночкой три купюры по пять тысяч.
    -- Вот, -- ловко подняв деньги с кровати, протянула их Спице девушка.
    Та схватила их длинными пальцами, сжала и, продолжая движение, той же рукой снизу по челюсти ударила Ирину. Воробышек выпал на пол, прямо к ногам Спицы, и, словно что-то предчувствуя, поковылял под кровать.
    -- Заразу всякую таскаешь! -- футбольнула Спица серый комочек, и воробей, ударившись о стальную ножку кровати, как-то враз затих, перестал двигаться. -- Второй карман! -- гаркнула она девушке, и та послушно выполнила приказ.
    У Ирины все качалось перед глазами, противная, тошнотворная муть мешала тому, чтобы стать сильнее страха, но руку девушки, нагло нырнувшую в карман, она все же поймала за запястья и так впилась в нее ногтями, что та взвыла.
    -- Ах ты, сучка! -- еще раз замахнулась Спица, но то, что она заметила краем глаза, заставило ее опустить руку и всего лишь провести ладонью по ладони, будто бы отряхивая пыль.
    -- Вы почему не на построении? -- спросила идущая к ним полная женщина в военной форме.
    -- А мы с новенькой знакомимся, -- сладенько ответила Спица. -Думали, что землячка, а она, оказывается, из другой области родом.
    Ирина машинально отпустила запястье. Девушка, так ничего и не достав из кармана, мячиком катнулась к двери, бережно поддерживая оцарапанную руку, Спица -- за ней.
    -- Ты почему раньше времени с работы ушла? -- перегородила женщина дорогу Спице.
    -- А кто вам сказал?
    -- Сорока на хвосте принесла.
    -- Я руку порезала, -- Спица подняла перебинтованную кисть, а второй рукой быстро накинула фуфайку на плечо так, что рукав доставал до пола. Это было единственное, чем она еще могла восстановить утраченное положение блатной.
    Чуть сгорбившись, Спица с вызовом смотрела на женщину, и неприятней всего ей было от того, что новенькая не видит ее смелого выражения лица. И от того, что не видит, она становилась для Спицы еще противнее.
    -- А кто тебе разрешил клипсы надеть? -- Женщина старательно не замечала ее гримасы.
    -- Как это -- кто?.. Сейчас -- демократия. Все можно. Разрешили ж в вольной одежде, а не только в фуфайках по зоне шастать... А почему клипсы -- нельзя?
    -- Сними, -- хмуро потребовала женщина.
    Спица дрожащими пальцами отщелкнула два малиновых треугольничка. Нервно положила их на ладонь женщине.
    -- На экскурсию в город, если, конечно, ты эту экскурсию заслужишь, получишь их обратно. А пока... Пока иди в строй...
    Спица гордо обогнула женщину, зло стрельнула глазами по Ирине и исчезла за дверью.
    -- Воспитанница Конышева? -- пряча клипсы в накладной карман офицерского кителя, спросила женщина.
    -- Да, -- еле оторвала Ирина взгляд от воробышка, который медленно остывал в ладонях.
    -- А я -- старший лейтенант внутренней службы Наталья Петровна Артюхова, воспитатель вашего отделения. -- И вдруг спросила, как выстрелила: -- Что они у тебя забрали?
    -- Ничего, -- тихо ответила Ирина.
    Ей очень хотелось плакать, но еще больше хотелось, чтобы никто этого не видел. И она сглотнула слезы.
    4
    Фабричный цех Ирине понравился. Хотя бы потому, что Спица по странному разделению труда в их бригаде почему-то работала этажом ниже, и она могла не ощущать на себе ее тяжелый, продавливающий душу взгляд. Ей вполне хватило вчерашней столовой, где Спица с соседнего столика смотрела на поедаемые Ириной сухие, совсем без масла, макароны с таким видом, словно эти макароны отобрали именно у нее. В школе, правда, они оказались в разных классах. Спица уже третий год сидела в восьмом, а Ирину определили в одиннадцатый, хотя и это она считала недоразумением. В школе-то она уже закончила свой одиннадцатый, закончила всего с двумя четверками, выбивающимися из ровного ряда пятерок, ей оставалось сдать выпускные экзамены, но забрал ее патруль именно в день перед первым из них -сочинением по русскому языку, чтобы потом, словно в издевку, заставлять ее писать десятки сочинений-объяснительных на совершенно маразматическую тему. На вечерней линейке Ирина не видела, но чувствовала затылком взгляд Спицы и очень боялась ночи. Ожидание расправы разорвало ночь на мелкие клочки. Она то спала пару минут, то с испугом по полчаса ловила малейший шум: всхлипы, бормотания, скрип панцирных сеток, удары дождевых капель по оцинкованным подоконникам.
    И все-таки цех ей понравился больше всего в колонии.
    Ирине, как не умеющей работать на швейной машинке, сразу дали простое поручение -- настилать на огромные синие столы белое полотно для раскройки. Осмотревшись, она сразу поняла, что и здесь, на производстве, существовала своя иерархия. В цехе были свои "спицы"-бугры, которые под отсутствующими взглядами контролеров, воспитателей и мастеров из вольнонаемных подремывали над замершими машинками, пока пахари по соседству умудрялись за минуту обстрочить две наволочки -- как бы за себя и за "того парня", точнее, девушку. Самая низшая каста, среди которой явно выделялись девочки с отклонениями в психике, носила уже готовые наволочки по проходам, сметала лоскуты, бумажки, мусор и вообще вела себя так, словно она существует сама по себе и никакого отношения к другим не имеет.
    Засмотревшись за одной из таких девочек, у которой на голове горели рыжие, точно надраенная медная проволока, волосы, Ирина неожиданно получила пинок в плечо. Она удивленно повернула голову и тут же отпрянула от слишком близко наплывшего на нее округлого, с азиатскими скулами лица.
    -- Будес на ние сыматлеть, убью! -- громко прошипела голова сквозь стрекот машинок. -- Ана -- мая! Поняла?
    Ирина ничего не поняла, но испуг заставил ее кивнуть.
    Голова отплыла. Коренастая кривоногая девица грубой мужской походкой подошла к рыжеволосой, что-то сказала ей на ухо, сочно поцеловала в губы и пошла к своей швейной машинке.
    -- Конышева, твоя очередь! -- крикнули из угла цеха.
    Ирина понятливо кивнула, подошла к опустевшей грузовой тележке и с грохотом покатила ее перед собой в сторону склада. Налегая грудью на стальную трубу ручки, вырулила на лестничную площадку, на которой почему-то не было перил, ударом тележки растворила ободранные двери склада и уже привычно, поскольку делала это второй раз, крикнула:
    -- Ткань для третьего цеха!
    Две крепкие курносые девчонки в цветастых платках молча загрузили тележку отмотанной с огромной бабины белоснежной тканью и так же молча ушли в глубь склада. Здесь, в колонии, у каждой была какая-то своя таинственная жизнь и, как поняла Ирина, самым большим преступлением считалось желание узнать хотя бы часть этой тайной жизни у другого.
    Она с трудом развернула груженую тележку. Часть ткани повело вправо, и Ирина, чтобы удержать ее и не дать упасть на пыльный, густо усеянный обрывками ниток пол, схватила за край ткани, потянула всю стопку к себе, а потом, чтоб еще ловчее удерживать эту качающуюся белую башню на ходу, обернула ткань пару раз вокруг кисти правой руки.
    Назад, в цех, ехала медленнее. И опять посмотрела вправо, на провал между этажами. Почему на площадке не было перил, она не знала. Ирина с любопытством подумала, что надо бы об этом спросить, и тут ее бросило как раз вправо, в ту самую черноту между этажами, от которой могли бы спасти лишь перила.
    Перевернувшись в воздухе, она выхлестнула испуг в утробном, жутком крике. То ли разорвавшее горло "А-а-а!", то ли "Ма-а-а!" метнулось вверх из черного межлестничного колодца и, вонзившись в груженую тележку, превратилось в канат, который почему-то больно дернул ее за плечо. Ирина вскинула лихорадочные, почти ничего не видящие глаза и только тогда поняла, что это не крик, затвердев, превратился в канат, а ткань, конец которой она плотно обернула о кисть правой руки, захлестнулась за ручку тележки и, рванув ее руку и чуть не вывихнув плечо, удержала метрах в двух над площадкой первого этажа.
    -- По-мо-ги... -- по складам тихо прохрипела она, но досказать не успела.
    Тележка, не выдержав тяжести, накренилась и беззвучно упала вслед за Ириной.
    Вернувшийся страх обезболил грубый, резкий удар Ирины о нижние ступени лестницы и заставил волчком откатиться по грязной, исхоженной девичьими тапками площадке к двери. Рядом, оглушив звуком удара, грохнулась тележка. Искры брызнули в лицо Ирине. Она закрыла его дрожащими ладонями и долго боялась отпустить их.
    Сверху кричали, чьи-то ноги грохотали по лестнице все ближе, ближе, пока кто-то резкий, властный на схватил Ирину за худенькие кисти рук и не оторвал их от бледного, постаревшего лица.
    -- Жива? -- спросил чей-то знакомый голос и сам себе ответил: -Жива.
    В полумраке первого этажа под светом, ворвавшимся в распахнувшуюся дверь, остро блеснули три звездочки на погоне офицерского кителя.
    -- Ну что ж ты так неосторожно, -- укоризненно покачала головой бледная Артюхова.
    -- Ме... ме... меня то... толкнули, -- вдруг вспомнила отсеченную ужасом секунду перед падением Ирина.
    -- Не может быть. Тебе показалось, -- заботливо погладила ее Артюхова по голове, на которой сбился к затылку обязательный на производстве белый платок. -- Там никого не было.
    -- Нет. Меня толкнули, -- уже убежденнее сказала Ирина и, только тут заметив десятки лиц, смотрящих на нее, испугалась того, зачем она это сказала.
    5
    Откуда взялся в цехе этот огромный пахнущий машинным маслом пресс, она не знала. И как она попала на его скользкую отполированную поверхность, она тоже не знала. И не знала еще многого: почему ее держат за руки и ноги, почему все вокруг молчат и почему мрачная черная плита пресса ближе и ближе надвигается на нее, и, кажется, она даже чувствует, как под ее давлением плотнее и тверже становится воздух, и от этого ей труднее и труднее дышать. А может, и не в плите дело, а в страхе, обжимающем ее беззащитное, обреченно подергивающееся тело. И нужно бы крикнуть, но нет силы в губах, сух и шершав язык, плененной птицей беззвучно бьется что-то в горле. За что ей уготована эта казнь? Что такого совершила она, чтобы расплачиваться столь страшными муками? Кто скажет ей правду?
    Но молчат, угрюмо молчат все вокруг. И в этой тишине -- явное знание того, что неведомо ей. А плита уже наплыла, и видны выщербины в металле, и видны темные пятна. Не от чьей-то ли крови?
    Она в последнем, отчаянном усилии рванула правую руку, плечо ушло вверх и первым попало под стотонную тяжесть плиты. Пресс сдавил его, потом еще сильнее.
    -- А-а-а, -- наконец застонала она.
    -- А ну вставай, сучка! -- почему-то толкнула в бок плита, хотя двигаться могла лишь сверху вниз...
    -- Что? -- вскинулась на кровати Ирина и только тогда, под схлынувший сон, поняла, что нет никакого пресса, что никто не держит ее за руки и ноги, а за плечо трясла щупленькая с короткой стрижкой девушка.
    Вокруг -- полумрак ночи. Вокруг -- стоны, храп, скрип пружин.
    -- Какого хрена ты на моем месте спишь? -- запахом пепельницы дохнула девушка.
    -- Место?.. Мне это... стар... старший лейтенант... как ее...
    -- Артюхова, что ли?
    -- Да-да, Артюхова...
    -- А-ну, вылазь! Чихать мне на Артюхову! -- девушка рванула Ирину за руку. -- Я не хочу у окна кемарить. Там дует. Я здесь спала до ДИЗО.
    -- До ДИЗО? -- машинально, как будто и не на себя, натянула Ирина синий халат, фуфайку. И на каждое движение болью отзывалось ударенное в цехе плечо. -- До ДИЗО? -- И вдруг вспомнила, что действительно на вечерней поверке была названа новая фамилия, и девчонка, стоящая рядом с ней, уважительно пропела: "Ну-у, освободи-и-или крутячку! Теперь она кое-кому мозги вкрутит!"
    -- Давай кантуйся пошустрее!
    Стоило Ирине встать, как девушка оттолкнула ее, швырнула поверх ее подушки еще одну, которую она до этого держала под мышкой, застелила Ирино одеяло еще одним и прямо в синем повседневном халате нырнула под теплое одеяло. Растягивая слова зевком, попрощалась:
    -- Канай отседова, шмакадявка!
    Ирина вышла в проход между рядами двухъярусных коек, обернулась к двери. Уронив голову на тумбочку и по-детски поджав ноги под табуретку, крепко спала контролерша. Наверное, она лучше Ирины знала, есть ли где свободные места, но будить ее не хотелось. Здесь, в колонии, любое действие имело не такие последствия, на которые можно было рассчитывать на воле. И от этого больше всего хотелось вообще ничего не предпринимать.
    Напрягая глаза, Ирина на цыпочках прошла по проходу. Клетчатые одеяла в левом ряду горбились бугорками. В полумраке чуть не ударилась лбом о стену. Потрогала ее рукой, словно проверяя, не подвели ли глаза, и двинулась вдоль другого ряда.
    -- Не смотли больсэ на Конысэву, -- прохрипел кто-то на нижнем ярусе.
    Нога Ирины в коричневом казенном тапочке, занесенная для шага, замерла в воздухе. В густом кисельном полумраке ночи можно было не верить глазам, но ушам...
    -- Она-а-а краси-и-ивая, -- тихо-тихо пропел чей-то голосок.
    -- Я ее убью, -- еще грубее стал первый голос. -- Неузэли тибе са мной не было плиятно? -- настойчиво спрашивал он.
    -- Мне? Да-а, прия-я-ятно... Но ты такая иногда... ну это... гру-у-убая...
    -- Плосто я тебя люблю сильно. Как муж-ж...
    "Азиатка", -- вспомнила и голос, и лицо Ирина. Боже мой, оказывается, за нее уже начиналась драка, хотя еще вчера никто бы не смог ей доказать, что женщина может жить с женщиной. В газетах писали, что это происходит где-то далеко, где-то на Западе, но это было все равно что на другой планете. И вдруг -- рядом...
    Перестав дышать, она прошла к концу ряда и только тогда заметила пустую койку на верхнем ярусе прямо против окна с широкой незаклеенной трещиной. На койке лежали лишь матрац и простыня. Ирина сходила к вешалке, забрала свою фуфайку, с трудом, под боль в плече, вскарабкалась на раскачивающуюся койку. Сунула ладошку под голову, свернулась калачиком, поправила на коленях халат и прикрылась фуфайкой. На ноги ее не хватило, и пальцы, как она ни шевелила ими, все равно стали холодеть, а в затылок сквозь щели из незаклеенных окон и сквозь щель в стекле тянул холодный октябрьский ветер. Хотелось спать и хотелось плакать. Но еще сильнее хотелось удрать из колонии, в которой все было таким страшным, таким таящим в себе угрозу: люди, дома, лестницы, кровати. Даже ветер из щели был злым, колонистским, словно и не с воли долетел он до нее, а вечно юлил и юлил по двору.
    Скрипнули сильнее обычного пружины на чьей-то кровати, прошуршали надеваемые на ноги тапки. Какая-то воспитанница пошла по проходу к двери.
    Уже поняв, что здесь нельзя быть любопытной, Ирина все же не сдержала себя и, приподняв голову, посмотрела на идущую. Движение было вызвано скорее ожиданием опасности, чем действительно любопытством, и оно вряд ли могло чем-то помочь. С такого расстояния все казалось однообразно черным. Но в окна ударила освободившаяся от туч луна, облила комнату едким лимонным светом, и тут же Ирине показалось, что он обжег и ее изнутри.
    По проходу шла Спица. У спящей контролерши она остановилась, послушала тишину, повернулась к тому месту, где еще несколько минут назад спала Ирина, внимательно всмотрелась туда, будто запоминая что-то, и вдруг тенью скользнула прочь из спального помещения.
    Ее не было долго. Настолько долго, что иззябшая, с уже бесчувственными пальцами на ногах, Ирина все же уснула.
    А проснулась под крик:
    -- Мурку убили!
    Вокруг все загрохотало, задвигалось, кто-то завизжал так, что у Ирины пусто стало в голове. Она спрыгнула с койки, чуть не упав. Онемевшме ноги не хотели держать ее.
    Перед глазами белела стена из девичьих ночнушек.
    -- Ой, какой ужас!
    -- Где?! Дайте посмотреть, где?
    -- Теперь точно -- оргпериод, строевые...
    -- Чего ты гонишь! Не будет никакого оргпериода! Пусть только попробуют! Мы им живо мозги вправим!
    -- Мурка ж должна была в ДИЗО кантоваться...
    -- Да ее в обед освободили! Забыла, что ли?
    -- Ух-х, прямо в спину!
    -- Да не Мурка это! Секите: на бирке фамилия Конышевой.
    -- А хто это, девки?
    -- Да новенькая одна!
    -- Какая новенькая! Вы что: ослепли?! Это ж Мурка! И наколка на руке -- ее!
    -- Не подходите, девочки, следы сотрете! Сейчас начальство придет!
    -- Правильно сделали, что ухайдокали. Мурка -- стерва известная, -пробасил чей-то грубый голос.
    Ирина повернула на него голову и увидела азиатку. Она стояла в проходе на ледяном полу босиком, широко расставив волосатые ноги, и ночнушка смотрелась на ней, как плащ-палатка на солдате, стоящем в карауле. За руку она крепко держала маленькую, часто-часто вытирающую слезы с глаз рыжуху.
    -- А ну разойдись! -- гаркнула от двери контролерша, и белая стена, дробясь на части, растеклась по койкам.
    Ирина шагнула вперед и только тогда из-за контролерши разглядела, что из маленького клетчатого холмика торчат кольцами вверх большие портняжные ножницы. Точно такие, какими она еще вчерашним утром разрезала настилаемое полотно.
    -- Вот звери! Прямо в сердце! -- прошипела согнувшаяся над холмиком контролерша.
    Кто-то легонько толкнул Ирину сзади.
    -- Чего тут у вас? -- прошептали ей в затылок. -- Говорят, новенькую зарезали?
    Ирина резко повернулась и наткнулась взглядом на округлое лицо, самым необычным на котором были глаза: правый заметно больше левого. Наверное, движение Ирины получилось слишком резким, потому что девушка отпрянула и слегка побледнела, но, собравшись, вдруг быстро-быстро заговорила, смешно подергивая кончиком длинноватого для ее лица носа:
    -- Теперь строевыми замордуют. И свидания отменят. И культпоходов в город не будет. И шмон за шмоном пойдут. Ни сигарет, ни водку не спрячешь, -- и вдруг резко, словно ей воткнули в рот кляп, замолкла.
    Ирина тоже упрямо молчала.
    -- А тебя как звать? -- спросила девчонка.
    -- Меня?
    Ирине почему-то очень не хотелось именно сейчас называть себя. Мертвая девушка, лежащая на ее месте, мешала ей сделать это.
    -- А я -- Ольга. Фамилия -- Забельская. Кликуха -- Слониха.
    -- А почему -- Слониха? -- удивилась сквозь усталость Ирина.
    -- Почему? -- оглянулась девушка по сторонам. -- А у моего жениха кликуха -- Слон... Только я не из вашего, третьего...
    -- Понятно, -- кивнула Ирина, увидев известковую двойку на рукаве своей собеседницы.
    Надо было отдавать долг, и она чуть тише, чем до этого, произнесла:
    -- А я -- Конышева Ирина.
    -- А кто ж?.. -- посмотрела на убитую Ольга. -- У нас сказали, что новенькую... Там и бирка на кровати... А кого ж?..
    Ирина сглотнула намек и ответила то, что слышала:
    -- Ее Муркой кто-то назвал...
    -- У-у, -- прогудела Ольга. -- Мурка -- самая крутая в вашем отряде была. Как пахан на зоне. Только зона у нас сучья...
    -- Какая?
    -- Сучья, -- упрямо повторила Ольга. -- Администрация всех давит, вольностей зэковских нету, актив на них пашет, шестерок полно. Иначе б Мурка у тепленькой батарейки спала...
    6
    Четверо слушали тишину. Но у каждого из них она была разной. Для начальницы колонии, Грибановой, она заполнялась тяжелым, гнетущим предчувствием если не объявления служебного несоответствия, то уж строгого выговорешника с лишением квартальной премии -- точно. Ее заместитель по режиму, маленький сухонький подполковник, брезгливо оттопырив нижнюю губу, думал о том, что уж на что он считал всех этих зэчек сволочами, но, оказывается, даже недооценивал их, потому что они оказались еще большими сволочами. В склоненной над столом русой голове Артюховой боролись горечь от того, что капитанское звание, хоть и вышел срок, никто ей в этом году не даст, и жалость к Мурке, на которую, если все сплюсовать, она потратила не меньше недели только на душеспасительные беседы, но перевоспитать так и не смогла. Следователь городской прокуратуры, высокий румяный мужчина лет тридцати - тридцати двух, сидящий, впрочем, не в форме, а в синем гражданском костюмчике при таком же синем галстучке, презирал трех остальных, находящихся сейчас вместе с ним в жарком, банно-натопленном кабинете начальника колонии, презирал за их бестолковость, за неумение организовать порядок, режим, за нравы в колонии, но больше всего за то, что ему вместо давно запланированной охоты на кабана пришлось тащиться на рейсовом автобусе в колонию и ковыряться с трупом.
    -- Обрисуйте мне эту Мурку. Кто она такая, что за фрукт? -- обратился следователь к Грибановой, но та одним лишь взглядом перебросила вопрос Артюховой.
    -- Мурка? -- приподняв голову, покомкала она маленькие, увеличенные помадой губки и впервые за весь день назвала погибшую по фамилии: -Воспитанница Исакевич имела срок четыре года. Проходила по двум статьям: сто сорок пятая, часть вторая -- грабеж личного имущества при отягчающих обстоятельствах, в сговоре и по признаку повторному и девяностой -- грабеж госимущества.
    -- А конкретнее, -- нервно постукивал карандашом по папке с материалами предварительного следствия, проведенного оперативниками колонии, следователь.
    -- По первой статье -- украла норковую шапку у прохожей. В смысле, сорвала с головы. Причем совершила это в составе пьяной компании, но кражей не ограничилась, а еще избила потерпевшую. А по второй... -- кажется, Артюхова сама точно не помнила, что же там случилось, и сказала первое попавшееся в голову: -- С завода детали, кажется, какие-то украла...
    -- Безотцовщина? -- со знанием дела спросил следователь.
    Кивок Артюховой ему понравился. Да и сама Артюхова показалась симпатичной. Полная, округлая, словно сошедшая с кустодиевских полотен, она даже заставила следователя мысленно ее раздеть. И, лишь представив ее сочные, спелые груди, он суетливо задвигал ногами и подумал, что надо бы с ней познакомиться поближе.
    -- А как она вела себя, скажем так, в повседневной жизни? -- снова спросил он Артюхову, с наслаждением ожидая движения ее маленьких, но красиво очерченных губок.
    -- Стерва законченная, -- пробасил вместо нее подполковник, зам по режиму, и следователь удивился, что у такого внешне тщедушного человечка может быть такой низкий оперный голос. Будто он на самом деле лишь рот открывает, а говорит кто-то другой, сидящий под столом, огромный, мускулистый и злой. -- За два года отсидки, что она у нас, сорок три взыскания в личном деле. Крала ткань на производстве, систематически не выполняла производственный план, многократно оскорбляла контролеров и вот, -- кивнул на Артюхову, -- воспитателя, в школе отказывалась выходить к доске, ругалась мужским матом, курила в туалете и однажды даже совершила членовредительство...
    -- Как на фронте? -- удивился следователь.
    -- Ну, не совсем... Чтоб не идти на работу. Она проглотила несколько крючков со своей кровати, чтобы посачковать с недельку в санчасти...
    -- Да-а, интересный экземпля-я-яр, -- протянул следователь и чуть сдвинулся на стуле, чтобы разглядеть ноги Артюховой.
    -- Я вас понимаю, -- дернула щекой Грибанова. -- Но мы говорим о погибшей. А о мертвых -- либо хорошо, либо...
    -- Но у нас -- расследование, -- почему-то за следователя сказал подполковник-режимщик.
    -- Все равно. Нехорошо как-то... Не по-людски...
    -- У нее враги были? -- Ноги Артюховой, полные, аппетитные, с ровными, округлыми коленками, следователю понравились. -- Я имею в виду -среди воспитанниц.
    -- Хватало, -- тяжело выдохнула Артюхова. -- Она же претендовала на роль бугра зоны. Возраст для колонии солидный -- почти восемнадцать лет, скоро на взросляк переводиться, большой срок судимости, частые отсидки в ДИЗО, явное противопоставление себя воспитателям и вообще сотрудникам колонии, ореол блатной со связями на воле, дружки -- по ребячьим колониям. Ну что еще?.. Ах да -- попытка создать иерархию: с пацанками, чушками и так далее. Шестерок вокруг нее хватало.
    -- А враги? -- настоятельно спросил следователь.
    -- Если по-большому, то, пожалуй, Спица... то есть воспитанница Спицына, -- задумчиво произнесла Артюхова. -- Могли, конечно, и обиженные быть, кое-кого она как-то избивала, но чтоб так отомстить...
    -- Спицына, вы говорите, -- записал фамилию следователь.
    -- Да, она тоже претендовала на роль бугра, но делала это похитрее, не так явно. С Муркой... извиняюсь, Исакевич, у нее неминуемо и без того произошла бы разборка.
    -- Все правильно, -- кивнул следователь. -- Двух вожаков у стада не бывает.
    Грибанова оттолкнулась руками от стола, вскочила с отъехавшего кресла, прошлась в угол комнаты и назад. Стоя спиной ко всем и глядя на контрольно-следовую полосу, по которой гуляли толстые грачи, недовольно проговорила:
    -- Стадо -- у свиней. А здесь -- люди. Пусть даже и заблудшие. Никакой речи о буграх и шестерках быть не должно. Мы всегда это вытравливали каленым железом. И не зря нашу колонию всегда звали красной...
    -- Или сучьей, -- со знанием дела вставил следователь.
    -- Да, или сучьей, -- гордо сказала Грибанова, хорошо понимающая, что в этом зэковском термине -- скорее бессилие перед властью в колонии, чем издевка. -- А эти последние веяния...
    Она резко обернулась и начала говорить одной Артюховой:
    -- Эти послабленческие веяния -- только от нашей вялости, бесхарактерности и всей этой гадости, что называется демократией и которую несет оттуда ветром, -- пальцем показала она в окно, за забор колонии. -Демократия в российском варианте -- это вседозволенность, бардак, развал, упадок нравов и как следствие -- та яма, в которую мы все погрузились...
    -- Да, вот еще, -- прервал горячую речь Грибановой следователь, -среди воспитанниц есть такие, кто сидит за убийство?
    Злой взгляд Грибановой наткнулся на скучающее лицо следователя. Ей он не подчинялся и мог не сидеть истуканом и выслушивать великие мысли.
    -- Есть, -- обиженно ответила Грибанова, вернулась на свое место, грузно села и тут же подвинула по лакированному столу три папки в сторону следователя.
    Тот ловко перехватил их, вскинул удивленные глаза, но спросить ничего не успел.
    -- Вообще-то убийц -- четыре, сказала она то, что следователь, видимо, уже знал. -- Но одна -- детоубийца. Она... она своего ребенка в роддоме задушила... Но она девочка тихая...
    -- А эти? -- открыл верхнее личное дело следователь, и на него с фотографии свирепо взглянуло округлое азиатское лицо: щели вместо глаз, плоские скулы, сплющенный нос. Если бы не знал пола, подумал бы, что мужчина.
    -- По-разному, -- уклончиво ушла от ответа Грибанова, посмотрела на часы, из тесной камеры которых вот-вот должна была вырваться на волю кукушка, и подняла с места Артюхову и подполковника-режимщика: -- Пора вести воспитанниц на обед.
    Те пошли из кабинета с облегчением. Первым -- подполковник, который женщин вообще считал недоразумением жизни и никогда, и ни при каких условиях дорогу им не уступал. За ним -- хмурая, осунувшаяся Артюхова.
    Пристальные глаза следователя проводили ее широкую крестьянскую спину до двери, ощупали плотные ягодицы, бедра, которые чуть ли не рвали при ходьбе измятую сзади юбку цвета хаки, скользнули к пяткам и с недовольством наткнулись на закрывшуюся створку двери. Нет, в колонии ему уже определенно нравилось, и он даже подумал с досадой, что какое-нибудь ЧП здесь могло бы произойти и раньше.
    -- Скажите, -- оборвала его мысли, бредущие где-то по двору колонии вслед за Артюховой, Грибанова, -- у вас есть версия?
    Говорить следователю явно не хотелось, но и не ответить он не мог.
    -- Есть... Но я бы не хотел затрагивать тему догадок. Все-таки существует тайна следствия...
    -- Вы уйдете, а нам тут жить, -- укорила его Грибанова. -- Возможно, мне самой нужно что-то предпринять?
    -- Ни в коем случае! -- Румянец со щек следователя хлынул на все лицо. -- Ничего не делайте! У меня есть в руках нити...
    -- Соперницы Исакевич? -- все-таки хотела подробностей Грибанова.
    -- Возможно, но...
    -- Я сумею сохранить тайну.
    -- Если тайну знают двое...
    -- Посадить в ДИЗО всех троих? -- кивнула на папки Грибанова.
    -- А зачем? Дело ведь не в Исакевич, а... а в Конышевой...
    -- Что-что?! -- подалась вперед Грибанова. -- В Конышевой? -- И сразу вспомнила строптивую девочку в фуфайке, которая сидела точно на том стуле, где сейчас ерзал следователь.
    -- Понимаете, только при невероятной осведомленности та девушка, что хотела во что бы то ни стало убить Исакевич, могла узнать, что та в час ночи вдруг решила сменить место сна...
    -- Наши и в час ночи могут узнать! -- отпарировала Грибанова.
    -- Во-от, значит, такое дело-о-о, -- следователю очень не хотелось говорить, но он ощущал на своей шее невидимые руки Грибановой, которая упорно хотела выжать из него все, потому слишком давно стала считать колонию частью самой себя, и то, что она теперь что-то не знала, казалось ей болезнью, которую она неожиданно обнаружила у самой себя и о которой теперь хотела знать как можно больше. -- Значит, дело такое... В Конышевой дело. Боюсь, что за ней идет охота в колонии. И охота серьезная. Сначала -падение с лестницы на производстве, потом -- убийство девушки на том месте, где должна была спать она...
    -- Сначала -- бетонная плита... От бордюра, -- задумчиво произнесла Грибанова, поправляя следователя.
    -- Какая плита?
    -- Это вы у Артюховой подробнее узнаете, -- не хотела она отвлекаться от версии.
    -- Хорошо, я к ней сейчас схожу, -- с удовольствием произнес следователь.
    -- Вы думаете -- охота?
    -- Что? -- еле вернулся он мысленно от аппетитной фигуры Артюховой. -- Да, я думаю, идет охота. За Конышевой...
    -- Может, изолировать ее? Посадить на время в ДИЗО?
    -- По "восемь-два"*? -- все понял следователь.
    -- Да. В целях ее же безопасности, ведь мы...
    Скрип резко распахнувшейся двери оборвал ее слова. На пороге стояла разгоряченная Артюхова и еле сдерживала одышку. Следователь посмотрел на ее колышащуюся грудь и чуть не застонал.
    -- Что случилось? -- побледнела Грибанова, словно только такой, испуганной, могла отдать ей новость Артюхова в присутствии чужого человека. -- Ну что?!
    -- Воспитанница Конышева отказалась есть обед...
    В колонии отказывались от многого: от работы, учебы, нарядов, приборок, помывок в бане, но чтоб от обеда... Это уже пахло бунтом. ------------- *"Восемь-два" -- в соответствии со статьей 8 ( пункт 2) "Исправительного трудового кодекса РСФСР" администрация колонии имеет право прятать осужденного в ДИЗО, если создается угроза для его жизни.
    -- Чем объясняет? -- прожигала Артюхову взглядом Грибанова.
    -- Говорит, что ее отравят, -- еле выдавила та.
    Грибанова и следователь встретились взглядами. У капитана он был победным.
    -- В ДИЗО ее! На семь суток! -- даже как-то радостно приказала Грибанова.
    -- Но тогда же... -- заупрямствовала Артюхова.
    -- Знаю. Тогда она потеряет право освободиться после первой трети срока. Ну и что?! Вы хотите, чтобы уже через полчаса вся колония всед за ней объявила голодовку?
    -- Е... есть, -- приложила Артюхова ладонь к непокрытой голове, комкая в левой руке берет с колючей кокардой взмокшими пальцами.
    -- Выполняйте, тов-варищ старший лейтенант, -- прохрипела Грибанова и отвернулась на кресле к окну.
    По вспаханной полосе все так же по-хозяйски переваливались толстые грачи, а высоко над ними стояло серо-стальное небо, совершенно одинаковое что над колонией, что вне ее.
    7
    Впору было разрыдаться. Ирина думала, что ДИЗО -- это одиночная камера, думала, что наконец-то между ней и невидимой убийцей возникнет крепостная, метровой толщины, стена изолятора, и она, оставшись в одиночестве, сумеет хоть немного успокоиться и обдумать план спасения. Оказалось, что ее определили в общую камеру. Когда заикнулась об одиночной, здоровенный бугай-контролер, на плечах которого две красные сержантские лычки казались тоненькими ниточками, хмуро прожевал в рыжие усы:
    -- По второму разу загремишь -- сядешь в одиночку. Давай-давай, снимай тапки!
    Ирина послушно разулась, шагнула на холодный деревянный пол камеры и вздрогнула от удара бронированной двери за спиной.
    Вставшие при появлении контролера две девушки, стрельнув по ней быстрыми взглядами, молча легли на деревянные лежаки, видимо, еще хранившие тепло их хрупких тел. Наверное, этих взглядов им вполне хватило на знакомство, потому что ни о чем они Ирину не спросили и вообще вели себя так, словно контролер впустил в камеру свежий воздух, а не человека. Игра это или обязательный ритуал, Ирина не знала, а потому и сама, изобразив глухонемую, прошла к свободному лежаку, цепями удерживаемому у стены, и беззвучно села на него.
    Через малюсенькое, с книжку размером, оконце, забранное мощной решеткой, сочился серый октябрьский денек, но свет плафона, привинченного к потолку, мешал даже этому робкому дыханию свободы.
    Ирина поджала колени к груди, пристроив и ноги на топчане, прикрыла их истертым бэушным халатиком и в эту минуту в холодной сырой камере вдруг представила, что убитой Мурке еще холоднее, а, представив, почему-то ощутила, что вокруг стало теплее. Жизнь сберегла ее, жизнь не отдала ее смерти, и было непонятно лишь одно: случайность это или и вправду сама судьба хранит ее для чего-то важного.
    В цехе фабрики, вновь монотоннно натягивая полотно для раскройки, она успела расспросить девчонок, подметающих лоскуты по проходам, и те пояснили ей, что азиатка сидит за убийство мужика, своего отчима, что она ревнива донельзя и вообще способна на любые поступки. И еще она узнала, что после смерти Мурки на босса зоны уж точно коронуют Спицу, а та совершенно не выносит неподчинения и тоже способна на любые поступки. А когда по команде дежурного помощника начальника колонии они пошли на построение для перехода из производственной зоны в жилую на обед, на ходу снимая белые платки и передники, Ирина вдруг решила, что ее отравят. Три неудавшихся попытки -это очень много, и тот, кто за ней охотится, четвертую уж точно не упустит. Но кто это: Спица или азиатка, азиатка или Спица?.. А может, кто-то другой, либо выполняющий их приказ, либо действующий сам по себе. Но за что?! И от этой мысли Ирине стало просто жарко. Она никогда не думала, за что. Хотя за что-то же она села в колонию и за что-то же избрана жертвой страшной охоты.
    -- Но-но, вертухай! Клешнями не мацай! -- раздался визгливый девичий голос от двери, и только когда Ирина повернулась к ней, то с удивлением заметила, что, оглушенная своими мыслями, она даже не уловила, как открылась дверь, и все тот же контролер-сверхсрочник втолкнул вовнутрь еще одну наказанную.
    -- Во дела! -- удивленно развела руками девушка. -- А ты что здесь делаешь?
    -- Ольга? -- боясь, что ошибется, вспомнила Ирина ту невысокую девушку с разными глазами, что тогда прибежала в их отряд на новость об убийстве.
    -- А ты молодец! Стремно вливаешься в наши ряды!
    Ольга прошла к Ирине и бесцеремонно уселась на ее топчан.
    -- Чего притихли, квочки? -- уколола вопросом она двух других девушек. -- Ее не бойтесь. Она -- не шестерка.
    -- Ну-у, тогда нормально, -- сонно протянула одна из них, и Ирина вновь почувствовала, что ну вот ничего не смыслит в тех законах, по которым жило сообщество необычных девчонок.
    -- Сколько впаяли? -- поинтересовалась Ольга у Ирины.
    -- Неделю.
    -- Надо говорить: семь суток. Врубилась?
    Ирина кивнула, сразу же решив, что семь суток -- это все же больше, чем неделя. Ведь каждые из этих суток продляли ее жизнь, и продляли гораздо медленнее и ощутимее, чем грозившая промелькнуть неделя.
    -- Мне тут шепнули, что мы чуть ли не землячки, -- не унималась Ольга. -- Ты откуда родом-то?
    -- Из Горняцка, -- сказала и одним этим словом влила горечь под сердце. Горняцк -- это так много: мама, родной дом, исхоженные вдоль и поперек улицы, детство, юность и... да, и еще тот страшный суд.
    -- Во даешь! А чего ж тогда молчишь?! Я -- тоже из Горняцка! Ты учти, -- бросила Ольга быстрый взгляд на двух то ли спящих, то ли прикидывающихся спящими девчонок, -- здесь сразу нужно искать землячек. А если будешь сама по себе, затюкают. Усекла?
    Кивок Ириной головы, кажется, ее успокоил. Всегда приятно, когда с твоим мнением считаются. Особенно если до этого никто с ним не считался.
    -- А жила ты где? -- кажется, любопытства Ольги хватило бы на десяток человек, но, к сожалению, досталось оно ей одной, и теперь она никак не могла его сдержать.
    -- В поселке "Пятой наклонной".
    -- А я -- на "Двенадцатой-бис".
    Названия звучали как пароль, хотя это были всего лишь номера шахт. Ирина понятливо кивнула, но только после немалого усилия вспомнила, что поселок "Двенадцатой-бис" -- на другом краю города, самом бандитском, глухом и суровом. Но под воспоминание пропустила очередной вопрос Ольги.
    -- Что-что? -- замигала она.
    -- Я грю, батя -- шахтер?
    -- Д-да, -- неохотно ответила Ирина, слепо глядя перед собой. -Был...
    -- Бросил вас, что ли?
    Говорить не хотелось, но отказ от разговора мог породить обиду, а может, и еще что-нибудь -- что там полагалось по законам зоны. Мог и ничего не породить, но Ирина все же ответила. Тихо-тихо, в колени, все так же прижимаемые к груди:
    -- Его завалило... в лаве...
    -- Забойщик? -- по-шахтерски спросила Ольга.
    Еле уловимый кивок разрешил и ей открыть свою тайну:
    -- И моего -- в шахте... Метаном шарахнуло. Мне лет семь было... А тебе?
    Два тоненьких девичьих пальчика поднялись над коленками.
    -- У-у, так ты его, наверно, и не помнишь?..
    Вот тут уж Ирина точно не ответила. Наверное, потому что и не знала, помнит она его или нет. Есть в памяти какой-то цветовой мазок: что-то черное, может быть, фуфайка, а может, и лицо после смены. Не всегда же, как рассказывала мама, в шахтную баню подавали воду. И, как тоже рассказывала мама, иногда домой приходил мыться отец. Может, именно это и запомнилось: все-таки людей с черными лицами она до того не видела. Но Ирина не была уверена, что воспоминание -- об отце. И поэтому он существовал внутри нее как неощутимый, неродной образ. Не хватало, наверное, прикосновения его рук, звука его голоса, запаха его пота.
    -- У меня и мамаши нету, -- почему-то хвастливо сказала Ольга. -Свалила с хахалем на Север, да там ее след и затерялся. Бабка у меня. Сколько живет -- столько мучается... Тебя за что к нам закантовали?
    -- По ошибке, -- все так же тихо ответила Ирина, точно речь все еще шла об отце.
    -- Ты чего туфту гонишь?! -- возмутилась Ольга. -- Статья у тебя какая?
    -- Восемьдесят девятая. Три года, -- заученно ответила Ирина фразой, которой она уже десятки раз обозначала себя и в следственном изоляторе после приговора, и на этапе, и в колонии.
    -- Детский срок, -- пофорсила Ольга. -- У меня "пятак" по сто семнадцатой.
    Номер ничего для Ирины не обозначал. Уголовного кодекса она не знала и на браваду отреагировала так, будто бы ей вообще ничего не сказали.
    -- Мне только по двум третям освободиться можно, -- не унималась Ольга. -- А ты сопли развозишь про три года. Тебя, если эту отсидку в ДИЗО тихо спишут, после года выпустить могут, а вот мне...
    -- А ты... ну, за что? -- вдруг ощутила Ирина необычность собеседницы.
    -- За лохматую кражу.
    -- Я не пони...
    -- Фу ты! Я ж забыла: ты по фене не ботаешь! -- встрепенулась Ольга. -- Лохматая кража -- это изнасилование.
    -- Ты -- за изнасилование?! -- вот теперь уж точно удивилась Ирина. -- Это ж только ребят...
    -- Ну да! Нас таких в зоне -- семеро, -- с недовольством, что приходится себя лишать ореола исключительности, но все же призналась ей Ольга.
    -- Изна... а как... ну, это?
    -- По-разному, -- кажется, Ольга очень любила, когда ее спрашивают. Она сощурила свои разные, чуть подравнявшиеся после этого сжатия глаза и начала быстро-быстро говорить, смешно подергивая на каждом звуке кончиком длинного носа: -- Парень у меня был. Долго я с ним ходила. С полгода. А потом он от меня к одной чувихе свалил. Еще бы -- она учителкой работала, культурная, умная, ну, и смазливая к тому же. Он и поплыл. Психанула я и парней из своей капеллы... то есть компахи, подговорила ее изнасиловать. Перестренула в парке вечерком вместе с чуваками, мордень ей сначала начистила, а потом попросила чуваков, чтоб они ее вые... ну, в общем, того, -- сказала и сама удивилась, чего это она при Ирине матом не ругнулась. Словно было в этой щупленькой, губастой девчонке, что тяжелило язык, когда хотел он ввернуть в рассказ нечто солено-колкое. -- А чувакам -- чего? Одно удовольствие. Они ее по очереди, так, как я просила... Все б нормально, но эта сучка моему парню... бывшему, заложила, а он, гад, ментам настучал. Знала б, что он такой козел, не ходила б с ним никогда...
    Только теперь Ирина позавидовала спящим девчонкам. Им хоть не нужно было дальше сидеть рядом с насильницей.
    -- Я ей из зоны муляву... то есть письмо, накатала. Чтоб, мол, не обижалась. Так она, стерва, -- резко развернулась Ольга к Ирине, -- мне отписала, что пять лет -- это мало. Мол, могли бы и больше впаять! Ну, и как тебе она?!
    Ирина смущенно повела плечами.
    -- Нашли за что сажать! Меня ж саму как-то изнасиловали! Так я ж по ментам не бегала и не сексотила!
    -- Тебя -- изна...
    -- Ну и что! Это ж в компахе. По пьяне, -- не могла она понять удивления в голосе Ирины. -- Пацаны решили в "ромашку" сыграть. Знаешь, как в "ромашку" играть?.. Садятся пацаны вокруг стола: посередине -- пустая бутылка. Крутнули. На кого горлышком показала, тот и пошел... На меня, в смысле. Я для начала подрыгалась, поупиралась, а на пятом вроде и ничего, понравилось... Правда, гад, потом пришлось аборт делать...
    Ирина зябко сжала плечи. Если бы могла, превратилась бы в точку, в невидимую, неощутимую точку.
    -- А ты что: еще ни с кем? -- бесцеремонно спросила Ольга и, вдруг все поняв по сдавленному молчанию, вскочила с лежака. -- Так ты -- девка?!
    "Спящие" соседки, как по команде, повернулись от бетонной стены и посмотрели на Ирину одинаково удивленными глазами.
    -- Во класс! Вот на ящик водяры спорю, что одна -- на всю колонию! Спорим?! -- протянула руку Ирине.
    А та лишь еще глубже засунула пальцы под коленки. Ощущение одиночества стало еще сильнее, чем до посадки в ДИЗО. На плечи словно кто-то невидимый и страшный загрузил неимоверную тяжесть и теперь ждал, выдержит она ее или упадет замертво. И еще ей показалось, что она сидит голой. Ощущение было настолько сильным, что она даже чуть отклонилась от коленок, чтобы посмотреть, есть ли на груди халат.
    -- Нет, ну, вправду скажи: ты -- целка? -- не унималась Ольга.
    -- Знаешь... знаешь, -- начал вибрировать голос Ирины, и вдруг откуда-то изнутри выстрелило то, что она и сама от себя не ожидала: -- Да пошла ты!
    -- Чего-чего? -- быком наклонялась вперед Ольга. Еще немного -- и покажутся невидимые рога, и вонзит она их...
    -- Оль, ну чего ты пристала? -- сонно пробормотала одна из девушек.
    -- Чего-чего?.. Ты кого, сука, послала?..
    Ирина только теперь заметила, что весь ее лежак пуст, и это открытие заставило ее сделать то, чего не ожидала ни Ольга, ни она сама. Не опуская ног, Ирина подвинулась на жестких досках, легла лицом к бетонной стене и даже закрыла глаза. Ольга еще что-то кричала, но кричала, скорее, для самой себя. Ирина мысленно считала, чтобы не слышать ее, и под этот счет начала действительно засыпать.
    8
    -- Не было этого вальта сверху!
    -- Был!
    -- Ты меня за дурочку не держи! Не было! Ну, вот ты рассуди нас: был?
    -- Да я, девочки, как-то...
    -- А я говорю: был! Глаза по утрам мыть нужно...
    -- Сама мой! Хиляй отсюда, если не хочешь играть!
    Глаза открылись сами. Бетонная стена холодом дышала на Ирину. Затекший бок умолял перевернуться на другую сторону, но она не хотела этого делать. Бетонная стена была приятней насильницы Ольги, и, наверное, она бы пролежала так до глубокой ночи, но секрет странного разговора все-таки заставил ее тихо перевернуться на другой бок. Впрочем, никто этого и не заметил.
    Трое девчонок настолько увлеклись игрой в карты, что ничего, кроме смены мастей, и не замечали.
    -- Сдавай по-новой! -- протянула одна из девчонок колоду Ольге. -Только без мухляжа. Будешь секундантшей! -- приказала соседке.
    -- Му-у-ухляжа-а-а... Да я отродясь...
    -- Секи за ней в три глаза. Что на кон ставишь? -- последний вопрос уже явно адресовался Ольге.
    -- Во! -- легла на топчан десятитысячная бумажка.
    -- Откуда у тебя "капуста"? -- удивилась девчонка.
    -- Токо что нарисовала, -- поиздевалась над ней Ольга. -- Чего пытаешь? Не ясно, что ли, чего я сюда въехала?
    -- Наволочки увела? -- поняла секундантша.
    -- Ага. Скомуниздила упаковку, -- тасуя колоду, шмыгнула носом Ольга и поправила соломой рассыпавшиеся волосы за ухо. -- Почти все хозобслуге толкнула. Две остались. Хотела на пузе в жилзону пронести и учителкам подкинуть, чтоб поменьше к доске вызывали.
    -- Подполковник? -- опять то ли спросила, то ли с полным пониманием всего сказала секундантша.
    -- О-он, с-сука режимная!.. Как рентгеном насквозь видит!
    -- Ты бы тут с лейтенантов кантовалась, не то бы научилась просекать, -- назидательно проговорила Ольгина напарница по игре. -- Ладно. Я тушь ставлю. Франция.
    -- Пополам с Польшей, -- сыронизировала Ирина, но карту сопернице все же дала.
    -- Еще.
    -- Газета такая есть, -- кинув на лежак следующую засаленную карту, похвасталась культурностью Ольга. -- "Еще" называется. Сплошные голые бабы с мужиками.
    -- Еще.
    -- Мне б заплатили круто, я б запросто так снялась. Да, может, и даром снялась бы. Жалко, что ли? А у мужиков такие...
    -- Себе.
    -- Десяточка. Червоненькая.
    -- Сама вижу. Чего озвучиваешь?
    -- Девяточка. Пикушечка.
    -- Вот трынделка!
    -- Валет! -- голос Ольги завибрировал от радости. -- Очко!
    -- Вот зараза! -- швырнула проигравшая карты на пол. -- Я больше с тобой в стиры* в жизни играть не сяду!
    -- Я секла. Без мухляжа, -- вставила секундантша таким тоном, словно это она вытянула злополучного крестового вальта.
    -- Давай я твоей Францией накрашусь, -- одним ловким движением смела Ольга с топчана и тушь, и свою купюру.
    Ирина вновь ощутила собственную малость и беспомощность в колонии. Перед заходом в камеру у нее вместе с фуфайкой отобрали все: последние несколько тысяч рублей, расческу, платочек, шариковую ручку и все тот же пузырек йода. А у этих девчонок были и деньги, и карты, и даже тушь для ресниц. Да и самой игрой они, может, того и не замечая, как бы исключали Ирину из числа "своих". Мол, каждый сверчок знай свой шесток!
    -- Дай зеркало! -- одновременно и попросила, и приказала Ольга бывшей секундантше.
    -- А твое? -- удивилась та.
    -- Подполковник отобрал.
    -- А что: запретили?
    -- В жилзоне можно, а в цехе -- ни-ни...
    -- Чего-то новое, -- все-таки не поверив, нырнула девчонка рукой явно за лифчик и достала оттуда холодно блеснувшее круглое зеркальце.
    Уже по движению кисточки в руках Ольги Ирина поняла, что та никакого понятия о макияже не имеет. Она положила тушь на ресницы так густо, что этого вполне хватило бы для чистки высоких осенних сапог. А уж когда отчертила залихватские уголки у глаз с заходом чуть ли не на виски, Ирина с трудом удержалась, чтобы не прыснуть. Так мог накраситься клоун, чтобы его маску увидели с последнего ряда, но не девчонка в семнадцать лет.
    -- Классно? -- завороженно поворачивая голову перед зеркальцем, спросила сразу всех и никого одновременно Ольга. -- А на помаду сыграем? ------------ *Стиры( жарг.) -- карты.
    -- Нет у нее помады, -- ответила за подругу бывшая секундантша.
    -- А у тебя? -- обернулась Ольга к Ирине.
    У нее было такое лицо, словно между ними вообще никогда не происходила ссора. И эта отходчивость, которую Ирина не ожидала у своей землячки, как-то враз смягчила и ее. Она будто бы оказалась в долгу перед человеком, который первым протянул руку.
    -- У меня?.. Нет, у меня все отобрал контролер. К тому же помады и так не...
    -- Нравится? -- оборвала ее Ольга. Она чувствовала себя именинницей и хотела, чтобы и другие хоть немного прикоснулись к ее настроению.
    -- Так не красятся, -- прямо ответила Ирина и неприятно ощутила навалившуюся на камеру тишину.
    Но если девчонки молчали выжидательно, то остолбеневшая Ольга вполне могла броситься в драку, и тогда Ирина решила не ждать, когда ее гнев докипит до верхней точки.
    -- Смотри, как это нужно делать, -- сев, она мазнула по соседнему лежаку пальцем и, с удовольствием уловив, что на ее пыльной поверхности остался след, нарисовала нечто похожее на глаз и дугой изгибающуюся над ним бровь. -- Начнем с главного: какого цвета у тебя глаза?
    -- Зеленые, -- рассмотрев их в зеркальце, наверное, впервые в своей жизни узнала об этом Ольга.
    -- Тогда нужно положить тона так, -- она отчертила уголок у края глаза. -- Черным карандашом как бы увеличиваем глаз. Потом сверху от слезного канальчика и с заходом немного за яблоко тонируем веко оливковым цветом. Оставшуюся часть на верхнем веке и все нижнее веко с небольшим заходом уголочком вбок -- темно-зелеными тенями. Небольшой участочек возле переносицы под бровью тонируем кирпичным оттенком. Узкую полосу над верхним веком -- коричневым. Оставшуюся часть между бровью и веком нужно аккуратно, ну и чтоб без перебора в колере, покрыть перламутровыми тенями, такими, ну... как тебе сказать, ну, чтоб вроде цвета спелого колоса... А ресницы? Ну, ты -- брюнетка. Значит, можно или черную тушь использовать, или темно-зеленую. Но класть ее не густо, а постепенно. И, естественно, без перебора, как сейчас.
    -- А в натуре можешь? -- ощеломленно спросила Ольга. Она и сама не заметила, как присела рядом и с восхищением следила за тонким Ириным пальчиком, а сама сдирала и сдирала с коленки тоненькие черточки подсохшей крови.
    -- Так у меня красок нет. Тем более таких, -- развела Ирина руками, сочувственно заметив, что на месте одной из содранных Ольгой пленочек появилась сочная капелька крови.
    -- Счас! -- подхватилась Ольга, подбежала к двери и заколотила по ней руками и ногами.
    Беззвучно открылся глазок.
    -- Чего тебе? -- втек в камеру глухой сонный голос.
    -- Открой на секунду. Дело есть, -- показала она десятитысячную бумажку.
    Щелкнул замок. Ольга выпорхнула из камеры, но уже через минуту вернулась обратно.
    -- А ты откуда такие премудрости знаешь? -- спросила она у Ирины, на ходу наклонившись и стерев появившуюся капельку крови. -- О, гад, расцарапала! Это я вчера утром, на работе, ободралась...
    -- Я бальными танцами занималась, -- ответила Ирина. -- А для соревнований качественный макияж очень важен, -- чему-то своему улыбнулась она. -- Мы там, правда, перебарщивали с красками. Но это умышленно, чтобы с трибун лучше было видно...
    -- Так ты и танцевать можешь? -- впервые за сегодняшний день Ольга восхитилась Ириной, и та вдруг ощутила, что и у нее есть какая-то исключительность, что и она может не только оттенять кого-то, но и выделяться.
    Кивок ответил лучше любых слов. В кивке даже была какая-то менторская снисходительность, но, как ни странно, Ольге это понравилось. Может, она лишь делала вид крутой девчонки, а сама только и искала, кому бы подчиниться, как всегда ищет женщина мужчину, за которым можно ощутить себя будто за каменной стеной. Может, и не такой уж явно сильной, как выказывала, была она?
    Оставшаяся полуоткрытой дверь камеры притягивала девчоночьи взгляды. Но особенно часто -- Ольгин. И когда бронированная плита еще сильнее подалась назад, в коридор, первой вскочила с лежака Ольга.
    -- Пойдет? -- на огромной ладони вошедшего контролера лежала пластиковая коробочка с красками.
    -- Секи, Ир, -- попросила Ольга и умоляюще посмотрела на коробку, точно от одного ее взгляда краски в округлых и прямоугольных ячеечках могли приобрести те тона, которые бы ей подходили.
    -- Вроде ничего, -- осматривая качающуюся на ладони пластиковую коробочку с прозрачной крышечкой, оценила Ирина. -- Коричневый тон, правда...
    -- Самая лучшая во всей колонии, -- усами качнул в сторону ладони контролер. -- У Артюховой на час попросил.
    -- Ну давай, раз лучшая, -- снисходительно проговорила Ольга и освободила ладонь от легонькой коробочки.
    А контролер вздохнул в рыжие усы так, словно избавился от пудовой гири.
    -- Ну, Ирка, давай! -- под грохот камерной двери попросила Ольга, села на лежак и превратилась в мумию.
    9
    В черном прямоугольничке окна желтой точкой стояла звезда. Она была страшно далеко от камеры, и в том огромном пустом пространстве, сквозь которое она неслась, наверное, не существовало тюрем, колоний, охранников, контрольно-следовых полос, заборов, скудной обеденной пайки в битых алюминиевых мисках, построений на линейку, обысков-шмонов на выходе из промзоны, не существовало зависти и зла, ненависти и жадности, ревности и глупости, страха и ярости.
    Звезда исчезла, словно кто стер ее рукой. Тьма в камере стала еще гуще, хотя никакого света от звезды вроде и не было.
    Ирина уже хотела закрыть глаза и все-таки заснуть, но какое-то странное предчувствие заставило ее сесть на лежаке.
    Села и чуть не вскрикнула. Оказалось, что не туча закрыла звезду, а чье-то лицо.
    -- Т-ты... ты кто?! -- первое, что взбрело в голову, громко спросила она.
    -- Тш-ш-ш! Это я, -- прошипела Ольга и села рядом. -- А вот потом... ну, когда на свободу выйдем,.. накрасишь меня так же?
    -- А сама? Это же несложно, -- приняв ее тон, шепотом ответила Ирина. Она не заметила ничего невероятного в том макияже, который она вечером наложила Ольге на лицо, и не очень понимала ее потрясения.
    -- Не-е-е, я не смогу, -- из темноты донесся Ольгин вздох. -- Руки не из того места растут. Вот морду когтями разодрать -- это я кого хочешь... А у тебя так здорово получается. Я в зеркало смотрела: ты ж так покрасила, что у меня глаза стали одинаковые, хотя на самом деле правый-то больше левого... Не-е, я так не смогу...
    Ирина вспомнила, что Ольга и на ночь-то не стерла краски.
    -- Ну ладно... Выйдем на свободу, помогу, -- согласилась Ирина, хотя и не поверила, что все-таки выйдет. Там, в стоящем в ста пятидесяти метрах от ДИЗО жилкорпусе, думала свою страшную думу девушка, поставившая себе целью жизни ее убийство.
    Ольга, сев плотнее и обняв Ирину за плечи, неожиданно спросила:
    -- А ты любила когда-нибудь?
    Темнота спасла Ирину. Никто не видел, что она покраснела.
    -- Скорее, нет... Так, увлечение... По бальным танцам...
    -- Красивый парень?
    -- Наверное, да...
    -- А он это... признался в любви? -- с такой мягкостью спросила Ольга, словно и не она это спрашивала, а какая-то другая девушка, которую на ночь посадили вместо нее в камеру.
    -- Нет... Скорее, нет. Так, одни намеки. А потом, -- вздохнула Ирина, -- он ушел в армию, и все оборвалось.
    -- А я, Ир, влюбчивая, как коза. То в одного, то в другого. Тебе вообще-то какие нравятся? -- цепко держала она Ирину за плечи и с жалостью ощущала биение ее сердца.
    -- Я и не знаю... Умные, наверно... Честные...
    -- А мне, Ир, такие... ну, сверхкрутые... Чтоб вот все его боялись. Чтоб как на дискотеку завалит -- и все от него по углам разбегаются... Вот это парень! -- помолчала и все-таки выдала свою сокровенную тайну: -- У меня сейчас на воле такой. Крутяк еще тот! "Мерс", хаза с мебелями, прикид забугорный, перстень с бриллиантом. И сам по себе -- во парень! Кулаки -по пуду! Шрам -- мировой, на всю щеку! И вообще -- три судимости за кормой.
    Ирина подумала, что с судимостями в поселке "Двенадцатой-бис" столько парней и мужиков, что Ольге не мудрено было попасться на одного из них.
    -- Обещал в жены взять, -- уж совсем еле слышимым шепотом выдала еще одну тайну Ольга.
    -- Ждать будет? -- наивно спросила Ирина.
    -- Не-а... Со взросляка выкупит, как туда переведут. Здесь -- сучья зона. Давят нашего брата. Вроде кажется, что свободы больше, чем в другой зоне, а на самом деле -- один обман. Не-е, здесь с выкупом не получится... А на взросляке за хорошие бабки можно досрочку оформить... Придешь на свадьбу?
    Истошный волчий вой вспорол тишину за окном. Он наложился на горькую Ирину мысль о том, что, может, и не суждено ей отсюда выйти, а тем более попасть на столь странную свадьбу, и вогнал в сердце такой жуткий испуг, что оно заколотило, захлебываясь и обещая вот-вот лопнуть от разрывающих его толчков.
    -- Что это? -- онемевшими губами еле спросила она, как только вой исчез.
    -- А-а, ерунда! -- махнула на отмеченное звездочкой оконце Ольга. -Птица, наверно, на сигнализацию села. На провод, в смысле... Тот, что на заборе. По нему ж слабенький ток идет, от аккумулятора. Чтоб когда наш брат драпает, вроде и не убило, и в то же время вертухаю на вышке просигнализировало...
    Вой вновь ожег нервы.
    Ирина зажала уши, неловко толкнув локтем Ольгу.
    -- Ты чего? -- не поняла она удара.
    -- Я убегу. Я должна убежать, иначе она меня убьет, убьет, убьет! -заскороговорила Ирина, даже не замечая, что перешла на крик.
    Мокрая ладонь Ольги зажала ей рот.
    -- Не ори, дура, тш-ш, -- зашипела она Ирине сквозь все еще сжимающие голову пальцы. -- Охрана услышит -- труба. Лишние сутки впаяет...
    Руки Ирины бессильно упали на колени. В темноте вполне можно было плакать, но испуг высушил слезы. Она понимала, что проболталась, но слова о побеге, произнесенные впервые после беседы с начальницей колонии, подействовали успокаивающе. Язык словно напомнил ей, что есть, есть еще одна надежда, и даже то, что теперь кто-то знает об этой надежде, не испугало ее.
    -- Я видела ограждения. Сверху. Из кабинета этой... Грибановой. Их можно... можно перелезть, -- повернулась к еле угадывающейся в темноте Ольге, начала доказывать ей свою правоту: -- Я даже знаю, как... Сначала...
    -- Ты -- идиотка, -- не поняла ее Ольга. -- Отсюда еще никто не убегал, хотя покруче тебя чувихи срок канали... Думаешь, тебя примут за птицу, севшую на провод?
    -- Я не знаю, за кого примут, но иначе...
    -- А ты хоть в курсе, что даже если ты все три ограждения перелезешь, то тебя на той стороне забора контролер сцапает? -- спросила Ольга.
    -- На воле? -- удивилась Ирина.
    -- Конечно. Вокруг зоны -- асфальтовая дорожка. "Тропа контролера" называется. И этот хмырь пузатый по ней всю ночь на полусогнутых по кругу ходит, -- Ольга торопливо шмыгнула носом. -- Жених мой... ну, тот, что три судимости... он когда еще по малолетке первый срок за драку тянул, то решил тягу дать. Знаешь как? -- и, не дожидаясь ответа, быстро-быстро заговорила на ухо Ирине: -- Он усек, что на волю из зоны по столбам телефонный провод идет. Видать, крепкий провод, в оболочке. Он по нему ночью и рванул на волю. Метров сто на одних руках прошуровал, на десятиметровой высоте. А в конце, гад, засек его контролер с внешней стороны забора. А ить осталось только со столба слезть. Впа-а-аяли ему тогда на всю катушку!.. Поняла? Пацан драпануть не смог, а ты... Во: еще забыла -- а инспектора на вышках...
    -- С оружием? -- теряя надежду и теряя твердость в голосе, спросила Ирина.
    -- Не-е, на малолетке с оружием нельзя. Ракетницы у них. Как чего заметит, вверх палит... А знаешь, как сигнализация, что по забору идет, называется?
    -- Не-ет, -- протянула Ирина, ошеломленная новостями и уже и забывшая, была ли у нее вообще надежда.
    -- "Ночь-двенадцать". Красиво? Ночь и еще к тому же -- двенадцать. Не страшно?.. Не-е, глухой номер, -- подвела итог Ольга. -- Лучше трудись ударно, послушной дурочкой прикидывайся -- и по одной трети срока выйдешь. Успокоилась? -- вновь по-матерински обняла Ирину.
    -- Но тогда... тогда... она убьет меня...
    -- Кто -- убьет? -- не поняла Ольга.
    -- Та, что проткнула Мурку...
    Надежда растаяла дымом. Остались тьма ночи, боль в сердце, страх и уже не семь, а шесть с половиной суток сидения в спасительной камере.
    -- Да не волнуйся ты! Следователь убийцу найдет. По "мокрому" делу всегда шустро ищут... А с чего ты взяла, что она тебя хотела убить, а не Мурку? -- Явно повернулась к Ирине боком Ольга. Словно в глаза хотела заглянуть, а может, и заглянула, увидела что-то своими кошачье-зелеными глазами, потому что вздрогнула Ирина.
    -- Не веришь? А я точно знаю, что меня... Она уже на меня плиту сбрасывала и в пролет толкнула.
    -- Да кому ты здесь нужна?! -- удивилась Ольга.
    -- А кому я была нужна там, на воле? -- кивнула она на звезду в оконце. -- За что меня посадили? Ведь я не била витрины в том магазине, я не крала. В тот вечер я одна дома сидела. Мама -- на работе...
    Ольгина рука скользнула с Ириного плеча.
    -- Так ты магазин на уши не ставила?
    -- Не-ет, -- покачала она во тьме головой. -- Я вообще ничего не понимаю... За что меня? Я никому никогда никакого зла...
    Ольга вскочила, прошлась к двери, вслушалась в ее холодное, стальное молчание, вернулась к Ирине, снова села рядом. Она и верила, и не верила. В колонии ходили байки и покруче, но мало кто отнекивался от своих преступлений. Наоборот, еще и приукрашивали, чтобы выглядеть в глазах других побывалистей и поблатнее.
    -- Хочешь сказать, что тебя подставили? -- попыталась она поразмышлять за Ирину. -- А кто?.. У тебя враги были?
    -- Нет, -- так твердо ответила Ирина, что Ольга ей все-таки не поверила.
    -- Так не бывает.
    -- Но я, правда, никогда никого не обижала...
    -- Ладно, -- помолчав, решила примерять к Ирине что-то свое, из прошлого, Ольга: -- А лучшая подруга у тебя есть?
    Ирина удивленно дернула головой. Слишком резким был переход от темы к теме.
    -- Вообще-то, есть... С моей улицы, -- вспомнила она одноклассницу Валю-Валентину, с которой она в последние год-два проводила побольше времени, чем с мамой: то в школе за одной партой, то в клубе на секции бальных танцев, то в городе просто так. -- Ну и что?
    -- А ей ты не могла на кого-нибудь... ну, обиду высказать? Поугрожать чем?
    -- Поугрожать? -- врастяжку произнесла Ирина, и что-то вспышкой осветило камеру.
    Нет, в сыром, бетонном склепе было все так же темно, но часть этой тьмы, маленькая часть в голове испуганной, отчаявшейся, обреченной девчонки на долю секунды осветило воспоминанием. Странно, но даже оно, вроде бы помогающее что-то понять, не принесло облегчения, а, наоборот, еще сильнее сдавило сердце.
    -- Ну что: было? -- Ольга не могла видеть этой вспышки, но женским чутьем ощутила что-то. -- Догадываешься?
    -- Я не знаю. Не знаю, -- она в волнении потерла повлажневшими ладонями друг о дружку. -- Может, что-то и было, но я не могу так сказать, что это именно оно. Понимаешь, меня мама приучила: пока точно не знаешь, не говори. Ведь так можно человека оболгать...
    -- Ну ты точно ненормальная! -- вскочила Ольга. -- С тобой если долго сидеть, то у самой крыша поедет! -- И, шумно пристроившись на своем лежаке, подытожила: -- Давай спать. Завтра, как умоюсь, будешь еще раз меня красить... Я вертухая еще разок за червонец к Артюховой сгоняю... Э-эх, на свадьбу бы так намазюкаться!
    Ирина ничего не ответила. Она была далеко-далеко от камеры. Она, кажется, что-то начинала понимать.
    10
    Если бы люди могли читать мысли друг друга, то они бы вообще не думали. Но люди на такое не способны, и потому следователь с удовольствием, скривившем его краснощекое холеное лицо, думал о будущем свидании с Артюховой, на которое та согласилась как-то сразу, то ли с испуга, то ли оттого, что не было в колонии охотников за такими аппетитными дамами. А стоящая напротив него худющая Спицына решила, что улыбка адресована ей и что за этой улыбкой скрывается осведомленность следователя о ее тайнах, и оттого с ужасом ждала вопросов. А следователь не знал, что она ждет вопроса, и брякнул первое, что взбрело в голову:
    -- Не спится Спице.
    В ответ она нервно моргнула и крепче сжала рот, возле углов которого еще четче проступили глубокие, совсем не девичьи морщины.
    -- Спица боится, -- продолжал подбирать рифму к ее кличке следователь. -- Спице б в больницу, чтоб подлечиться и чтобы не злиться. А Спица... -- И вдруг вскочил со стула, обошел остолбеневшую девушку, подержался за ручку двери кабинета, рванул ее на себя, убедился, что в коридоре никого нет, и, затворив ее, спросил Спицыну в спину: -- Сама признаешься или предъявить улики?
    Не оборачиваясь, девушка выдавила из горла хрип:
    -- Ках-х-хкие улики?
    Следователь вернулся на свое место, сел на жесткий стул, осмотрел пустые стены кабинета маленького подполковника, помнача колонии по режиму, и подумал, что кабинет очень похож на своего хозяина: такой же мрачный и холодный.
    -- Ножницы, -- наклонившись вперед, оперся следователь о стол локтями. -- Портняжные ножницы, которые числились по матимуществу твоей бригады...
    -- Я ничего не знаю, -- отерла она пот с виска, и рукав фуфайки, чуть съехав вниз, открыл татуировку на запястье -- оскал тигра.
    "Крутая хулиганка", -- сам себе мысленно объяснил символ следователь и почему-то подумал, что они одного роста, но он все же помощнее. Встречались всякие подследственные. С одной как-то пришлось борцовскую схватку минут на пять выдержать, пока он скрутил ей руки.
    -- Не об ножницы ли порезалась? -- упрямо смотрел он на перебинтованную кисть девушки, которую она, хоть и старалась, а скрыть за себя полностью не смогла.
    -- Что вы, гражданин начальник?! -- неожиданно стала мягкой Спицына. -- Это я на работе об гвоздь ободрала. Есть свидетели.
    -- У меня тоже есть, -- нараспев произнес следователь, нутром почувствовавший, что Спицына при всей своей крутости на драку здесь вряд ли решится. -- Ты грозилась убить воспитанницу Исакевич?
    -- Я?.. Ну-у-у... Если вам стуканули... Так я ж не вправду, а как бы на словах...
    -- Но грозилась?
    Спицына мрачно прожевала ответ.
    -- В ночь убийства тебя видели в спальном помещении второго отряда. Что ты там делала?
    Это уже было серьезно. Спицына твердо считала, что в колонии ее все пацанки боятся, и то, что кто-то из них не испугался, заложив ее, расстроило донельзя. Она отвернулась к окну, за которым шел нудный, как жизнь в колонии, дождь, а следователь подумал, что Спицыну потрясла его осведомленность.
    -- Кололась? -- спросил он, не ожидая никакого ответа.
    -- Кололась, -- так спокойно ответила Спицына, что теперь уже удивился следователь.
    -- А потом, после кайфа? -- сверлил он ее взглядом.
    -- Спать пошла, -- безразлично ответила Спицына.
    -- И по пути... -- умышленно оборвал следователь фразу.
    -- Разрешите идти, гражданин начальник? -- вдруг попросила она. -- У меня понос. Могу прямо на пол навалить.
    Следователь ошеломленно поморгал и не менее неожиданно, чем Спицына, сказал:
    -- А я вас и не держу. И так все ясно.
    Нижней губкой Спицына куснула реденький черный усик, повернулась и качающейся матросской походкой выплыла из кабинета.
    Следователь посмотрел на ее тощий зад, вокруг которого балахоном раскачивалась засаленная джинсовая юбка, и ему захотелось еще быстрее встретиться с Артюховой.
    -- Введите следующую, -- попросил он в грязную телефонную трубку и брезгливо положил ее на рычажки. Мрачный подполковник, даже отсутствуя, напоминал о себе.
    В кабинет вошли двое: худенькая контролерша и невысокая, но мощная, похожая на квадрат девушка с плоским азиатским лицом.
    -- Спасибо, -- одним словом выгнал следователь из кабинета контролершу и подумал, что он, может быть, зря не спросил Спицыну о Конышевой, но потом, посомневавшись, решил, что время еще не пришло.
    -- Ну, здравствуй, Архинчеева, -- иронично поприветствовал он оставшуюся в кабинете девушку. -- Как дела?
    -- Холосо, товались насяльник, -- как можно приветливее улыбнулась та. -- Осинь холосо у тюльме...
    -- Какая ж тут тюрьма? -- удивился следователь. -- Здесь колония, -и как-то небрежно, совсем тихо спросил: -- Ты зачем ножницы украла?
    -- Сто вы, сто вы! -- заторопилась Архинчеева. -- Как полозэно, товались насяльник, мастелу исдала. Мой помосница видел...
    -- Рыжая, что ли? -- вскинул глаза следователь и вцепился взглядом в узкие щелки на лице Архинчеевой.
    -- Ана, товались насяльник, ана!
    -- Ну, мало ли... Сначала сдала, а потом стебнула.
    -- Цюзое не белу, товались насяльник! -- так искренне возмутилась Архинчеева, что следователь все-таки ей не поверил.
    -- А что у тебя за ссора была с Конышевой? -- все-таки решился он сегодня произнести эту фамилию.
    -- Коны... Нисево, товались насяльник... Сипуха... По лаботе...
    -- Но ты угрожала ей.
    -- Я-а?! Конысэв -- холос девиска. Моя типель Конысэв лубит буду!..
    "Рыжей, что ли, тебе мало?" -- подумал следователь, но вслух сказал совсем иное:
    -- А чем ты убила отчима?
    Архинчеева окаменела. Соврать можно было кому угодно, но только не следователю, который явно прочел ее "Дело".
    -- Носнисами, -- почти неслышно произнесла она.
    -- Ладно, иди, -- махнул следователь рукой. -- Скажи Артюховой, чтоб зашла.
    Архинчеева с поклонами отступила к двери, нашарила ручку и сумела потянуть ее на себя, не меняя раболепского наклона. Слова ненависти к следователю бурлили у нее в голове, и, если б не колония, она бы обрушила их на этого противного, высокого и краснощекого, как девка, парня, но вместо этого она растягивала и без того широкое лицо улыбкой и все пятилась и пятилась, косолапо подворачивая короткие кривые ноги, пока не наткнулась спиной на Артюхову.
    -- О, хорошо, что ты здесь! -- приветливо махнул Артюховой следователь. -- Заходи!
    -- Здравствуйте, -- побыстрее закрыла Артюхова дверь за Архинчеевой.
    Ее пугало панибратское "ты", пугал неожиданный напор следователя, и она как можно отчетливее старалась отгородиться от него официальным "вы", со страхом замечая, что и это не спасало.
    -- Присаживайся, -- придвинул ей стул вставший следователь. -Слушай, как ты с такими дурами общаешься? От них же свихнуться можно!.. А ты сколько уже в колонии?
    -- Семь... Семь лет с небольшим, -- ответила Артюхова, стараясь не смотреть в глаза следователю.
    -- Ну-у -- семь лет! Тебе орден пора давать! Я уже за пару дней от твоих красавиц офонарел! Одна ширяется, как хиппи, другая -- лесбос мирового уровня, третья...
    -- Они несчастные, -- тихо прервала речь следователя Артюхова. -- Их понять нужно... Такое поколение...
    -- Ничего себе: понять! Она, -- показал он на дверь, за которой скрылась Архинчеева, -- отчима по пьянке закалывает, как кабана, ножницами, а я ее понять должен?! И кто мне даст гарантию, что она свой навык еще раз не использует? Свой барьер она уже переступила...
    -- Отчим ее изнасиловать хотел. Вот она и ...
    -- Ладно. Это все лирика, -- наконец-то сел следователь, у которого от возбуждения краснота со щек растеклась про всему лицу. -- Что по Конышевой?
    Артюхова поправила юбку, которая все равно не хотела натягиваться на колени, поплотнее сдвинула ноги, выпрямилась на стуле и только теперь посмотрела в глаза следователю.
    -- Ее землячек в колонии -- семь, но ни с одной из них до посадки она не встречалась. Конышева вообще какая-то нетипичная. Единственное, что ее роднит с большинством других девушек в колонии, -- отсутствие отца... В общем, она и другие воспитанницы -- как земля и небо.
    -- Прикидывается? -- посомневался следователь, у которого в голове царила приятная пустота от сидящей всего в полутора метрах от него Артюховой.
    -- Не похоже... Знаете, я уже многих здесь перевидала. Она -- не испорченная девушка. И потом много странного... Знаете, она всем упорно говорит, что не совершала ограбления магазина...
    -- Знаю, -- кивнул следователь, чтобы под этот кивок еще раз бросить взгляд на полные ноги Артюховой.
    -- И то, что здесь происходит, похоже на продолжение странностей...
    -- Значит, так, -- поднял истомленные глаза следователь. -- Это все -- лирика. А мне нужны факты. Я до сих пор мечусь между версией о том, охотились и вправду на Мурку, и домыслом, что все-таки хотели убить Конышеву. Ножницы, как средство убийства, суживают круг подозреваемых до твоего отделения...
    Артюхова нервно мигнула.
    -- Но не более, -- он заметил, что на широкой груди Артюховой чуть разошлась рубашка и показались белые кружева лифчика, и резко подался влево, чтобы рассмотреть получше.
    Артюхова судорожно одернула китель, а следователь сделал вид, что всего лишь хотел посмотреть, выдвигается ли ящик в левой тумбе стола. Ящик со стоном выполз и оказался пуст, и это на какое-то время отвлекло следователя. То ли подполковник-режимщик предусмотрительно очистил стол, то ли вправду так и работал -- по-чекистски строго и без лишних бумажек.
    -- У меня есть одна мыслишка. По-нашему говоря -- ниточка, -- удивил Артюхову таким признанием следователь. -- Но пока я за нее не брался. Вдруг оборвется...
    Артюхова промолчала, с ужасом подумав о будущем свидании, но следователь, наверное, все-таки прочел ее мысли, потому что сказал с расстановкой:
    -- Значит, до встречи? В семнадцать ноль-ноль?
    Испуг заставил ее кивнуть.
    11
    Линейка в колонии -- нечто среднее между вечерней поверкой в армейской роте и подведением итогов работы в заводской бригаде. Самолет изобрел Можайский, радио -- Попов, а линейку -- Макаренко. Тот самый, что воспитывал в колонии беспризорников после гражданской войны, написал "Педагогическую поэму", а уже после смерти в тысячах портретов висел по школам, профтехучилищам и, естественно, колониям и сквозь округлые очки хмуро взирал на не воспринявших его передовой опыт потомков.
    Впрочем, в этой колонии его идеи жили и отчасти побеждали. Во всяком случае, выстроенные действительно по линейке -- в четыре армейские шеренги -- девочки молча слушали речь Артюховой, односложную, но оттого и понятную: фамилия -- должность в цехе -- процент выработки -- комплимент ( или, наоборот, укор и назидание на будущее).
    Ирина, наверное, внимательнее других ловила каждое слово офицера-воспитателя, но не потому, что была потрясена педагогической прозорливостью Макаренко, а оттого что очень не хотела, чтобы линейка заканчивалась. Когда Артюхова сбивалась и, потеряв фамилию в канцелярской книге, начинала ее искать, чтобы объявить, сто один процент выработала воспитанница или сто два, Ирина радовалась лишним приобретенным секундам, как голодный радуется еще нескольким хлебным крошкам, обнаруженным на казалось бы пустом столе. Из ДИЗО она вышла за несколько минут до линейки и после тихой, почти курортной недели спокойствия, когда казались такой ерундой и холод в камере, и жесткость лежака, и скудость пайка, ощущала себя птицей, вокруг которой расставлены силки, и, куда она теперь ни повернется, все равно в один из них угодит.
    -- Напра-во! -- по-фельдфебельски грозно скомандовала Артюхова, и задумавшаяся Ирина сразу поняла, что линейка окончена.
    Резко, словно выпускаемый из котла пар, прошипела сотня поворачивающихся на месте тапочек. Колыхнулась, враз закурилась дымками забурлившая разговорами синяя река фуфаек. Поворот мог означать только одно -- начало движения в столовую, на ужин.
    -- Как там? Не бьют? -- теплым дыханием ударил Ирине в затылок чей-то вопрос.
    Она обернулась и сразу узнала ту рыжую девчонку, из-за которой ее угрожала убить азиатка. Взгляд метнулся слева направо, но на узкоглазое лицо так и не наткнулся.
    -- А где... ну, эта?.. -- не знала Ирина, как назвать ее.
    -- Лорка, что ли? Архинчеева? -- почему-то сразу поняла рыжая и, шмыгнув маленьким, густо-густо усеянным веснушками носом, пояснила: -- Она в наряде на кухне... Так чего там: не бьют?
    -- Где? -- удивленно вскинула брови Ирина.
    -- Ну в этом... в ДИЗО? Я там никогда не сидела. А девки, кто был, говорили, что там контролерши самые злые, прямо звери. Дерутся -- и все. -Она опять шмыгнула носом.
    -- Нет, не дерутся, -- ответила Ирина.
    -- Ша-а-агом марш! -- сдвинула строй командой Артюхова.
    -- А раньше, говорят, под барабан ходили! -- попыталась перекричать шелест резиновых подошв по асфальту рыжуха. -- И строевые были еще те! Часа по четыре подряд! Гоняли, пока девки на землю не грохались!
    Перед узкой дверью входа в столовую строй сбился, стал разбухать. Те, кто побойчее да поблатнее, пролазили первыми, те, кто по иерархии числился чушками да шестерками, терпеливо пропускали их. Наверное, поставили бы всех крутых да бывалых во главу строя, не было бы этого столпотворения.
    Рыжуха вдруг оказалась сбоку. Взяв Ирину за локоток, она привстала на цыпочки и щекотно зашептала прямо в ухо:
    -- Вчера Спицу на босса зоны короновали. Ритуал был за-ка-ча-ешь-ся! -- и, сглотнув нервную слюну, заговорила о том, ради чего она, собственно, и начинала весь разговор: -- Тебе нужно к ней сходить, вроде как поздравить... Ну, и вообще показать, что ты ей покорна и власть признаешь...
    Ирина раздраженно молчала. Она очень хотела оторвать цепкие пальцы рыжухи от своей руки, отойти от нее в сторону, но та поняла молчание по-своему:
    -- Не упирайся! -- еще громче зашептала она, так близко придвинувшись, словно и не говорила она в ухо, а целовала своими маленькими, посиневшими от холода губками. -- Не прогнешься -- со свету сживут. Спица ж -- это... стерва еще та... И потом..."мокрое дело" на ней, ей все можно... Спица -- почти вор в законе... Понимаешь?
    -- А-а-а!!! -- что-то белое с криком налетело на Ирину и сбило ее с ног.
    Жесткий, еще более жесткий, чем лежак в ДИЗО, асфальт принял ее на себя, болью пронзив бедро и локоть. Голову спасли чьи-то тапочки, большие, в коричневую клеточку тапочки на ногах одной из девчонок. Скользнув по ним щекой, Ирина близко-близко перед глазами увидела серые, синие, зеленые, стволами стоящие над асфальтом ноги в шерстяных колготках, увидела черную, маслом отливающую лужу и все то же непонятно белое, сопящее, кряхтящее, барахтающееся на ней. И лишь когда это белое, упорно давящее на нее, впечатывающее Ирину лопатками в мокрый асфальт, все-таки на лопатки ее положило, она наконец-то увидела до мути близко, в упор плоское лицо с щелями на месте глаз.
    -- Не дам я тибе ее! Не дам! -- захрипело лицо. -- Ана -- мой дефишка! Ана -- мой жина! А ты...
    -- За что?! За что?! -- плача не от боли в плече и бедре, а от стыда, что она распластана на грязном асфальте, у ног десятков девчонок, посреди двора колонии, запричитала Ирина.
    -- Ана -- мой!.. Нэ сэлуй ее, нэ сэлуй! -- трясла Архинчеева ее за грудки.
    -- За что?! За что?! -- повторяла и повторяла Ирина, пытаясь оттолкнуть от себя разъяренное страшное лицо и все время скользя по чему-то мокрому, неприятному.
    -- Разнимите их! -- крикнул кто-то властный.
    Плоское лицо поплыло вверх, но руки все еще пытались трясти Ирину, словно хотели навеки остаться на ее груди. Как-то враз стало легко. Кто-то подхватил ее за плечи, помог встать.
    -- За что?! За что?! -- уже тише повторила Ирина, шатающимся, никак не способным остановиться взглядом ошаривая все вокруг, и вдруг начала понимать: властный голос принадлежал Артюховой, белое -- это кухонный халат на Архинчеевой, а мокрый он от того, что, видимо, облила она его в посудомойке, что девчонки совсем не удивлены дракой, а тут же, как только Ирина поднялась, пошли в столовую с таким видом, будто и не люди только что валялись на грязном асфальте, а два камушка.
    -- За что?! -- уже почти без сил спросила Ирина и упала лицом в мягкое плечо Артюховой.
    Офицер обняла ее, ласково положив крупную ладонь на подрагивающую головку.
    -- Архинчеева! -- остановила Артюхова белый халат, торопливо шмыгнувший к двери. -- Иди сюда!
    Белый халат нехотя подчинился. За ним, как тень, вырос конопатый, испуганный диск лица.
    -- А тебе что? -- отогнала ее Артюхова. -- Иди на ужин!
    Рыжуха потопталась на месте, хотела что-то сказать, но Архинчеева отведенным за спину кулаком ткнула ее в живот, и девчонка, все так же старательно шмыгнув пятнистым носом, пятясь, пошла к столовой.
    -- Почему ты затеяла драку? -- зло спросила Артюхова, но в ответ получила лишь жесткий взгляд из щелей глаз. -- Чего молчишь?
    Архинчеева стояла с таким видом, словно она начальница у Артюховой, а не наоборот. Вопросы к столбу дали бы точно такие же результаты. Продолжать беседу было глупо, и Артюхова отпустила ее.
    -- Иди в посудомойку! Я с тобой разберусь! -- и уже в спину ей: -Неделя в ДИЗО, считай, обеспечена!
    Ирину она ни о чем не спрашивала. За уже ох какие долгие тридцать с небольшим лет жизни Артюхова повидала столько горя, страданий и боли то в детдоме, где она росла сиротой, то в интернате, то в институте, куда ее приняли скорее из жалости, чем по знаниям, а потом долго угрожали выбросить как еле-еле успевающую, что она знала до оттенков все, что сейчас чувствовала Ирина. Молчание и поглаживание ладонью по затылку -- это было все, чем она могла ей помочь. Избавить же от одиночества и страха Артюхова была не в силах.
    12
    -- Отряд, отбой! -- задорно прокричала девчушка-дневальная и щелкнула выключателем.
    Тьма из окон хлынула в комнату и почему-то сделала каждый звук острее и громче. А может, оттого что опасность стала ближе? Ирина съежилась под одеялом, неприятно ощущая ушибленные, саднящие бедро и локоть. Архинчееву действительно посадили в ДИЗО, и можно было немного расслабиться, но ее, как назло, стал бить озноб.
    Стук зубов заглушил все звуки вокруг. Ирина на время перестала ощущать себя в комнате. Словно подняло ее над землей, в безмолвие, оторвало от всего, что окружало, и несло, несло, а зубы стучали вроде бы и не от нервов, а оттого что холодно, очень холодно на такой чудовищной высоте над осенней русской землей.
    Первым разорвал глухоту чей-то смех, потом скрипнула совсем близко кровать. Ирина сделала усилие над собой, попыталась расслабиться, и это у нее получилось. Страх помог ей.
    Она снова вслушалась в тьму и снова уловила легкий смех, поскрипывания стальных петель, то ли поцелуи, то ли чьи-то причмокивания. После выхода из ДИЗО ей дали другое спальное место, но оно тоже оказалось крайним в ряду двухъярусных коек, и вновь справа от нее жило странной жизнью море звуков.
    Ирина повернула голову вправо, потому что в любом из доносящихся справа шумов могла скрываться опасность, и чуть не вскрикнула от испуга, потому что неожиданность появилась слева.
    -- Молчи! -- прошипел кто-то тоненьким голоском и, забравшись под Ирино одеяло, пояснил: -- Это я!
    "Рыжуха", -- узнала голос Ирина и еле уняла разогнавшееся сердце. А девчонка все мостилась и мостилась сбоку, стараясь своей ногой заплести ее ногу.
    -- Ты чего? -- попыталась отстраниться Ирина.
    -- Я тебя люблю, -- тихо простонала рыжуха. -- Давай дружить.
    -- Ты с ума сошла, -- села Ирина на кровати. -- Иди к себе.
    -- Мне-е хо-о-олодно, -- протянула рыжуха. -- Согрей меня... Лорка... Ну, нету Лорки, на неделю законопатили...
    -- Иди к себе. Я спать хочу.
    -- Не прогоняй, миленькая, не прогоняй, -- ткнулась Ирине в живот головой рыжуха. -- Лорка грубая, злая. Я не люблю ее. Я хочу с тобой...
    -- Тогда я уйду, -- твердо сказала Ирина, тут же с ужасом подумав, что уходить-то как раз и некуда.
    -- Не обижай меня, не обижай...
    Узкая кисть с тонкими подрагивающими пальчиками гладила бедро Ирины, гладила почему-то точно по ушибленному месту, и это одновременно было и приятно, и страшно.
    -- Тебе нужно сходить к Спице, -- совсем о другом вдруг заговорила рыжуха. -- Она сейчас внизу, во втором отряде... Она еще не совсем забалдела... Там, внизу... они отмечают, что Спица стала бугром... ну, или боссом колонии. Я точно не знаю, как это называется. Я за тебя очень боюсь. Спица очень... ну, очень мстительная. Она на воле девку только из обиды, что за той все парни ходили, а за Спицей никто, ножом... ну, и...
    -- Зачем ты мне это рассказываешь? -- очень хотела освободить живот от маленькой рыжухиной головки Ирина, но не могла этого сделать. --Зачем?
    -- Я хочу тебя спасти. Если Спица увидит, что ты ее признала, она отстанет...
    -- Или рабыней сделает? -- невидяще смотрела в тьму Ирина.
    -- Не-ет. У нее своих шестерок полно. И кому ее белье стирать, и кому пайку лишнюю с кухни притаранить, и кому за нее норму на швейке отбабахать...
    -- Оставь меня в покое, -- все-таки надавила ладонями на голову рыжухи Ирина. -- Я умоляю, дай побыть одной...
    -- ... И кому за нее наряд отстоять, и кому посылки для нее у молодых отобрать, -- упорно не замечала ее ладоней рыжуха. -- А ты мне очень нравишься. Я тебя... Ты чего? -- наконец заметила она отталкивающее движение Ирины.
    -- Умоляю, дай заснуть...
    -- Прости... если что, прости, -- неожиданно быстро сквозь ночнушку поцеловала рыжуха Ирино бедро. -- Что прикажешь, то и сделаю. Я и от Лорки уйду, если скажаешь... Только позови. А Лорку не бойся. Ты ее запросто поборешь. Она совсем правил самбо или там каратэ не знает. Дашь ей по роже -- и я твоя... Ладно?
    Кажется, она умоляющим взглядом сквозь темноту пыталась что-то высмотреть на лице Ирины. Это уже было невыносимо.
    -- Ладно, -- выдохнула Ирина, и рыжуха бабочкой выпорхнула из-под одеяла, босиком зашлепала по полу...
    13
    Время омертвляло звуки. Сначала стих чей-то шепот, потом поскрипывания, затем вздохи. И когда где-то в глубине уже звенящей тишины проклюнулся робкий храп, Ирина поняла, что нужно что-то делать.
    У нее не было плана, она не знала, что именно от нее требуется. Что-то всесильное, стоящее над ней, ждущее от нее действий, заставило ее встать, тихо одеться.
    Ирина на цыпочках подошла к окну. Ночь если и была, то только здесь, в спальной комнате, да еще где-то далеко-далеко, за теряющейся границей света, которым щедро обливали двор колонии, забор и две полосы сетки-путанки, вышки, часть поля за забором яркие, мощные прожектора. Свет казался самым страшным врагом, но она его не испугалась. Гораздо страшнее были люди, а если уж точнее, то та девчонка, что спала или делала вид, что спит, где-то совсем рядом: может, в их комнате, может, этажом ниже. Этажом ниже? Ирина вспомнила рассказ рыжухи о Спице, отмечающей где-то на втором этаже свое коронование, и рука сама собой сдернула с койки одеяло.
    Сложив его в несколько слоев, Ирина немного помешкала и, осмелев, сняла и одеяло с одной из пустовавших коек верхнего яруса. Тоже свернула его и скользнула к двери.
    На площадке второго этажа замерла, перестала дышать. Наверное, если бы в этот момент ущипнула сама себя, то ничего бы не почувствовала -- до того хотелось ей раствориться в воздухе, стать частью тишины. Нет, никаких звуков гульбы из спального помещения второго отряда не доносилось. Все так же не дыша, Ирина спустилась по лестнице и чуть не вскрикнула.
    У самого выхода из корпуса на перевернутой деревянной таре из-под бутылок сидела контролерша. Тень скрывала ее лицо, и только по голове, склонившейся на плечо, Ирина догадалась, что та спит. Рация, аккуратно упакованная в истертый коричневый чехольчик, похрустывала эфирными шумами у нее в крепко сжатых пальцах, а по сержантскому погону ветерок гонял туда-сюда черную прядь волос.
    И до того захотелось Ирине, чтобы спали и остальные контролерши в колонии, и начальник караула, и младшие инспектора на вышках, и оператор на вышке возле КПП, самый страшный охранник, потому что не своими глазами видит он все вокруг, а объективами видеокамер, терпеливо всасывающих на экраны в операторской все происходящее на контрольно-следовой полосе и вокруг нее. И до того поверила в это свое желание Ирина, что и посмелее стала. Все, почти все рассказала ей Ольга за неделю отсидки о системе охраны в колонии, но не убедила, что бежать невозможно. А если эту Ольгину обреченность не принимать всерьез? А если действительно все спят?
    Мышкой выскользнула Ирина из жилкорпуса, пробежала вдоль здания. Заглянула за угол -- никого. Метнулась к школе, прижалась спиной к холодной, сырой стене.
    Наверное, на улице было зябко, а, может, даже и холодно, но так горели щеки и так молотило сердце, что тропиками казалось все вокруг. Ирина вскинула голову и увидела висящий на высоте примерно десяти метров телефонный провод. Скорее всего, по такому же проводу пытался бежать из колонии Ольгин жених. Но не было таких сил в руках у Ирины, не было.
    Взгляд упал на металлическую сетку, по верху которой спутавшимися женскими волосами лежали витки металлической проволоки. Сунешь руку или ногу -- сразу запутаешься. Сквозь ячейки сетки еще одна такая же, а еще дальше -- забор. "Запретная зона", -- наконец вспомнила Ирина, как называются вместе все эти жуткие сооружения, и слово "зона" остро напомнило ей, что где-то вне этой зоны есть свобода, есть место прозрачного пустого воздуха, а внутри него -- города, поля, леса, дома, а в одном из домов -мама, милая, любимая, проплакавшая все глаза и, наверное, все еще плачущая.
    -- Ма-а-ама, -- тихо, помимо воли выдавила из пересохшего горла Ирина и метнулась к металлической сетке.
    Ее сразу залило светом. Сердце ухало где-то у висков, а не в груди, словно оно само тянуло ввысь, на волю, и хотело туда попасть быстрее своей хозяйки, руки никак не могли развернуть одеяло, а когда все-таки развернули, то никак не могли забросить его поверх сетки-путанки. А когда забросили, как-то глуше и тише забилось сердце, и свет стал казаться не таким ярким, и мысль о том, что все охранники спят, из мысли превратилась в уверенность.
    Вторым одеялом Ирина покрыла первое, так и не поняв, какое же из них -- ее собственное, и, цепляясь пальцами за ячейки сетки, полезла наверх. Сетка звенела, качалась под весом Ирины, но она все же смогла вскарабкаться до ее верха и сквозь одеяло ухватиться за сетку-путанку. Та мягко, совсем не сопротивляясь, поплыла вниз, и Ирина поняла, что на одних руках через сетку не перелезет.
    Она попыталась вскинуть наверх правую ногу и вдруг поняла, что кто-то цепко держит ее за левую. Страха она не испытала. Только удивление. Значит, не все охранники спали.
    За ногу решительно потянули. Ирина упала и еще в полете представила разъяренное лицо контролерши, той самой, что спала на ящике.
    -- Дура! -- знакомым голосом сказали сбоку.
    Прядь волос под пальцами отлетела с глаз Ирины и заставила их округлиться.
    -- Ольга! -- узнала она Забельскую.
    -- Дура! -- еще раз повторила та, помогая Ирине подняться с сырой, похожей на пластилин рыжей земли. -- Ты что: новый срок решила намотать?
    -- Я не... Я не могу. Я должна бежать, -- упрямо проговорила Ирина, пытаясь стереть грязь с локтя фуфайки. Она с удивлением смотрела на Ольгу, до сих пор не унявшую одышку, и, наконец, решилась задать вопрос: -- А как ты... ну, здесь?
    -- В туалет пошла... Да тебя на площадке нашего отряда засекла. Сразу б тебя притормозила, но уж больно ты прыткая. Пришлось еще прикид на себя громоздить...
    Ирина посмотрела на ее "прикид" -- казенную фуфайку -- и все-таки не сдержалась, выдала свой испуг:
    -- Там -- Спица...
    -- Ну и что?..
    -- Она... меня...
    -- На фиг ты ей нужна! -- возмутилась Ольга, оглянувшись на черный остов караульной вышки. -- Драпаем отсюда!
    -- Нет, я должна, -- оттолкнув ее, вновь полезла на сетку Ирина.
    -- Идиотка! -- зашипела Ольга и за ногу привычно стряхнула ее на землю. -- Валим отсюда!
    Не став ждать новую попытку Ирины, она сорвала с сетки-путанки одеяла, одним ловким движением свернула их, сунула под мышку и за руку протащила упирающуюся Ирину со света в тень. Прижавшись спиной к стене школы, прохрипела:
    -- Чего ты от Спицы шарахаешься?
    -- Она... меня...
    -- На хрен ты ей сдалась... Она сейчас кайф поймала, и ты ей...
    -- Где?.. Кайф?.. -- ничего не понимала Ирина.
    -- Где-где... В пи... Ладно, -- выглянула из-за угла. -- О, контролерша метется! Значит, усекли тебя. Или с вышки, или из операторской... Нет, не с вышки. Тогда б этот хрен сигнальной ракетой долбанул...
    -- А ты... ты пьяна, -- вдруг уловила запах спиртного Ирина.
    -- Ну и что? -- удивилась Ольга. -- Я ж у Спицы на торжестве гуляла...
    -- Теперь тебя засекут, -- испугалась за нее Ирина.
    -- А вот фиг им! -- свернула кукиш Ольга и, выглянув из-за угла, показала его бегущей к сетке контролерше. Показала, явно понимая, что та, в полосе света, этого жеста из тьмы просто не заметит. -- У меня выручалка есть. Все, чешем отсюда! -- Потащила она Ирину за руку.
    Перебежав из тени школы в тень жилкорпуса, они пронеслись вдоль стены, и по пути Ольга прокричала несколько советов:
    -- Подошвы тапок промой, волосы разлохмать, фуфайкой проведи по фуфайкам отряда на вешалке и засунь свою вглубь, чтоб это... не выделялась...
    Взлетели, перепрыгивая через ступеньки, на третий этаж. Спящее царство встретило их тишиной. И даже чей-то заполошный бред, чье-то бормотание казались частью тишины.
    -- Беги в умывальник... Тапки, -- напомнила Ольга, а сама почему-то бросилась в глубь их спального помещения.
    14
    -- Отряд, подъем! Всем строиться на центральном проходе! -одновременно со светом ворвался в комнату грубый мужской голос.
    -- А что: уже утро?
    -- Ой, девочки, мужчина!
    -- Ничего не надевать, строиться в ночных рубашках! -- еще суровее стал тот же голос.
    -- А что: порнофильм снимать будут?
    -- Ага -- со стриптизом...
    -- Я сказал: в ночнушках!
    -- Товарищи, полчетвертого ночи! Какой может быть подъем?!
    -- Ой, девочки, что-то стряслось!
    -- Хватит скулить! -- расхаживал вдоль коек маленький подполковник-режимщик с разъяренным лицом.
    -- Быстрее стройтесь, девочки! -- умоляющим, срывающимся голосом призывала Артюхова.
    Меленькие цветочки, бабочки, горошины, черточки, завитушки на ночных рубашках наконец-то слились в одну длинную, метров пятнадцать, картину. Ее фон был где-то белее, где-то серее, а сверху, над фоном, вертелись, зевали, шушукались, куняли девичьи головки.
    -- Все?! -- чуть ли не строевым шагом мерял комнату подполковник.
    Его подняли пять минут назад из теплой постели, в голове мутило после вечерней попойки, и ему меньше всего сейчас хотелось находиться в вертикальном положении, когда пол почему-то едет вбок, а вращение родной планеты наиболее заметно.
    -- Ну что: все? -- ожег он перегаром Артюхову.
    -- Так точно, -- наконец закончила она проверку и протянула книгу со списком отряда.
    -- Зачем она мне? -- раздраженно оттолкнул книгу подполковник и повернулся к контролерше: -- Что говорил оператор?
    -- Цифра "три". Извиняюсь, он заметил, что на фуфайке воспитанницы, совершавшей попытку побега, была хорошо видна троечка, -- выписала в воздухе цифру усиком антенны контролерша.
    -- Тро-о-оечка, -- съехидничал подполковник. -- Проверьте фуфайки. На той должна быть грязь. -- И уже Артюховой: -- Поверните их кругом.
    Строй лениво выполнил команду.
    -- Правую ногу на носок! -- рявкнул подполковник и неприятно сморщился, потому что белый строй в его глазах поплыл в сторону.
    Он провел узенькой ладошкой по сухому, сморщенному личику, стирая муть, и пошел вдоль строя, старательно рассматривая подошву каждого тапка.
    -- Фуфайки осмотрела, -- выросла сбоку контролерша, нагнулась и зашептала прямо в маленькое, сплющенное ушко с торчащими из него серыми нитками волос: -- Они все -- в грязи.
    -- Как -- все? -- недоуменно обернулся подполковник.
    -- Все полностью, -- вытянулась по стойке "смирно" контролерша. -Она своей фуфайкой, видимо, по ним провела. А где теперь первая, ну... с той, с которой пыталась бежать, не определишь...
    -- Вот стервы! -- дернул досадливо головой подполковник.
    Подошвы тапок хоть и хранили на себе следы жвачек, окурков, тараканов, шелухи семечек, ниток, еще какой-то дряни, но ни на одном из них не было и точечки глины, истоптанной у заградительной сетки.
    -- Одеяло! -- вдруг сообразил подполковник. -- Проверить все одеяла. Если ржавчина... если хоть на одном...
    Контролерша метнулась к койкам.
    В комнату вошла Грибанова, поправила впопыхах возведенный на голове шиньон и подошла к Артюховой.
    -- Поверните строй, -- раздраженно приказала она.
    Артюхова сдавленно выскрикнула звуки "у" и "о", и оттого произнесенное слово могло означать и "кругом", и "туго", и "дру-гой", но полусонные девчонки все поняли и вразнобой, кто через левое плечо, кто через правое, повернулись лицом к Грибановой.
    Подполковник, не успев досмотреть подошвы в последней шеренге, недовольно отошел в сторону.
    -- Я думаю, будет честно, если воспитанница, пытавшаяся совершить побег, сама выйдет из строя, -- глухим, еще не избавившимся от сонной шершавинки голосом произнесла Грибанова. -- Я не могу гарантировать облегчения ее участи, но чистосердечное признание, сами знаете, поможет ей в какой-то мере...
    Слова звучали для всех сразу, но Ирине показалось, что Грибанова говорит их ей одной, а все вокруг знают это и просто ждут, заметит ли это Ирина.
    -- Если она не выйдет из строя, я вынуждена буду объявить оргпериод, -- резче и гневнее стал голос Грибановой. -- Свидания в воскресенье будут отменены. Экскурсии в город -- тоже. Ансамбль к нам не приедет...
    -- Какой ансамбль? -- недовольно сморщился подполковник и потянулся вверх, чтобы хоть этим движением показать, что может стать если не вровень, то хотя бы не на голову ниже Грибановой.
    -- Я в последний раз предлагаю ей самой выйти из строя, -- уже почти выкрикнула Грибанова.
    Ирина зажмурила глаза и уже перенесла вес на левую ногу, чтобы все-таки шагнуть из своей четвертой шеренги, выбраться из кольца белых ночнушек, но тут от коек долетел радостный голос контролерши:
    -- Нашла!.. Здесь одеяло!
    Подполковник метнулся на голос. Грибанова хмуро пошла за ним, оставляя на крашеном полу жирную грязь от сапог. Артюхова куснула губку и нервно закачала головой. До этого крика она упорно считала, что беглянка -не из ее отряда, и узнанное показалось еще горше, чем если бы она догадывалась, кто из ее подопечных это сделал.
    -- Вот, смотрите: в двух местах прорвано. Вот -- ржавчина от путанки, вот -- грязь, -- торопливо объясняла контролерша.
    -- Чье это? -- вроде как бы саму себя спросила Грибанова. -Артюхова, иди сюда!
    Ирина все-таки шагнула.
    -- Ой, больно! -- взвилась девчонка, которой она наступила на ногу. -- Дура! -- И пнула ее махоньким кулачком в плечо.
    Понимая, что сейчас все равно прозвучит ее фамилия, Ирина все-таки сделала еще шаг, оказавшись уже за спинами первой шеренги.
    -- Ну?! Чье?! -- уже вместо Грибановой, как бы помогая ей сэкономить силы на незаданном вопросе, поинтересовался подполковник.
    -- Спицыной, -- четко ответила Артюхова.
    Ирина остолбенела.
    -- Чего лезешь? Уссалась, что ли? -- прошипел кто-то сбоку.
    -- Стань на место, а то опять в ДИЗО законопатят, -- посоветовал мужской бас сзади.
    Ирина обернулась и, поняв, что никаких мужчин сзади нет, а просто у одной из девчонок такой грубый голос, сразу подчинилась ему и вернулась на прежнее место. А там, где она стояла ранее, двумя мокрыми дугами серели следы от мокрых подошв ее тапок. Ирина старательно стала точно на них и вздрогнула от крика подполковника:
    -- Воспитанница Спицына, ко мне!
    Привстав на цыпочки, Ирина наконец разглядела, что офицерская процессия подошла к самому дальнему концу строя. Девчонки там молча расступились, и перед начальством оказалась одна Спицына, стоявшая в последней, четвертой шеренге.
    На ней балахоном висела мятая ночнушка, худые ноги нелепо утяжелялись тапками примерно сорок четвертого размера, а в волосах почему-то краснела пластиковая заколка.
    -- Что ты на это скажешь? -- ткнул ей одеяло в лицо подполковник.
    Спицына даже не дернулась, не отстранилась, и только тут Грибанова заметила, что она стоит с улыбкой на худой, безжизненно белой физиономии.
    -- Пьяна, что ли? -- повернулась Грибанова к Артюховой с таким видом, будто та пила вместе со Спицыной. -- Проверь! -- приказала подполковнику.
    Тот сделал вид, что не услышал. Ну как он мог учуять выхлоп, если пах похлеще винной лавки.
    Артюхова шагнула к Спицыной, принюхалась к ее мясистому носу и коротко и уверенно сказала:
    -- Нет!
    -- Вот в чем дело! -- схватился подполковник за вялую руку Спицыной и показал на свежие красные точки на вене. Потом провел перед улыбающейся маской ладонью. -- О, даже не дернулась! И зрачки!.. Смотрите: зрачки, как у совы днем, -- на всю ширь!..
    -- В ДИЗО ее. В одиночку. Быстро, -- приказала Грибанова Артюховой. -- И врача вызовите.
    15
    Утром, перед построением на работу, к Ирине подошла Ольга. Стрельнув глазами по стоящим рядом девчонкам, отвела ее в сторону.
    -- Кого повязали? -- шепнула Ольга с таким видом, словно она этого не знала.
    -- Спицу, -- тоже тихо ответила Ирина, хотя рядом никого и не было. -- Объясни мне, как Спи...
    -- Слушай, меньше будешь знать, позже состаришься, -- оборвала ее Ольга. -- О, смотри, какие-то тузы к нам прикатили! -- показала она на группу людей в штатском, вышедших из дверей КПП и направившихся под опекой подполковника-режимщика к зданию командования.
    -- Нехорошо как-то вышло... Нечестно...
    -- О, смотри, какой хрен кудрявый! Да нет, не тот! Кудрявый -- это по-блатному лысый. Ага, вон тот: башка -- что таз отполированный... А нос-то, нос! Только землю пахать! -- не унималась Ольга, тыкая пальцем в сторону приземистого, полного мужчины, который шел во главе группы, путаясь в своем длиннющем черном кожаном плаще и все время размахивая руками.
    -- Надо признаться... Тошно как-то...
    -- Ты меня завтра накрасишь? -- провожая глазами странную процессию, исчезающую в дверях здания, попросила Ольга. -- Чтоб по высшему классу? А?.. Бабка моя завтра на свидание приезжает. Сразить ее хочу.
    -- Бабку? -- удивилась Ирина.
    -- Ага. Чтоб не думала, что я тут загниваю. А то все воспитывает, воспитывает...
    -- Оль, а, может, все-таки признаться мне? -- уже совсем тоскливо спросила Ирина.
    -- Лишнюю пятеру за побег схлопотать хочешь? -- вопросом на вопрос ответила Ольга.
    -- Но как-то, знаешь... Ведь они явно ошиблись... При чем тут Спица?..
    -- Все в норме, старушка! -- хлопнула ее по-мужски ладонями по плечам Ольга. -- Все, как я спланировала! Ты думаешь, откуда на койке Спицы твое одеяло? Я его подменила, пока ты тапки мыла...
    -- Ты?! -- только теперь поняла Ирина, что не было никакой ошибки у контролерши. Ольга поставила капкан, и офицеры в него попались.
    -- А это... второе одеяло... этой, дневальной?
    -- А я его туда же зафуговала, на ее койку, -- сплюнула Ольга под ноги.
    -- Но Спица ведь не могла этого не заметить... -- и вдруг осеклась, вспомнив, что невменяема-то была Спица.
    -- Слушай, я устала от твоих вопросов. Тебе б только викторину какую по телику вести -- ты б всех своей простотой заколебала... Так накрасишь меня?
    -- Да, конечно, но...
    -- Спицу, подруженька-старушенька, саму снизу по тревоге притащили, раздели и в строй поставили. И вообще -- за нее шибко не волнуйся. Спица -человек конченый. Один хрен, от лишней дозы коньки откинет, -- Ольга медленно пошла к строю, одним этим движением увлекая за собой Ирину. -- А ты помалкивай. Тебе год-то всего сидеть. Выйдешь -- больше сюда не попадешь...
    -- А у вас построение тоже было? -- на ходу спросила Ирина.
    -- А как же! Они это оченно любят! -- с ненавистью произнесла она "любят". -- Тоже всех подряд нюхали. Видать, про гулянку Спицы им актив стуканул.
    -- Но ты же... -- вспомнила Ирина, что Ольга в ту ночь была пьяна.
    -- Чего? -- остановилась она.
    -- Ну, запах...
    -- Во, в натуре, ты чего: не знаешь, как выхлоп от водяры вытравить? -- совершенно искренне удивилась Ольга. -- Берешь один лавровый листик, поджигаешь и, как примерно половина отгорит, р-раз его -- и в стакан с водярой... И учти, -- подняла палец с обкусанным ногтем, -- хватит последнего стакана, чтоб запах отбить. Во все подряд совать не надо. Шар-рах, -- опрокинула в открытый рот невидимый стакан, -- и через секунду ни одна собака не унюхает. Класс?
    Ирина не знала, что ответить. Она так многого еще не понимала, что боялась даже своих слов, произнесенных здесь, в колонии, словно любое из них могло оказаться убийственным для нее.
    -- О, смотри! А лысый уже у Грибанихи в кабинете, -- высмотрела Ольга сквозь стекла. -- И все машет, машет! Нет, чтоб без толку махать, дал бы по роже Грибанихе! Вот это было б по-нашему, вот это бы я поняла!
    16
    Как только дверь за лысым закрылась, подполковник вскочил со стула и забегал по кабинету, размахивая руками и постоянно что-то говоря, а Грибанова, внимательно глядя на него, подумала, что, наверное, лысый, исчезнув, оставил вместо себя призрака и тот, овладев маленьким подполковником-режимщиком, гонял его между сервантом и столом до той минуты, пока подполковник и сам не утомил его.
    -- Нет, нет, нет. Я еще раз повторяю: нельзя сейчас никаких киносъемок в колонии проводить! -- Сел он на хрустнувший стул.
    По маленькому и красному лицу подполковника волнами ходил гнев. Сначала ему не дали выспаться, подняв в полчетвертого ночи, потом не получилось с опохмелкой из-за нагрянувших киношников, а сейчас его бесило уже все сразу, включая и молчаливую Грибанову.
    -- Думаешь, я тебя не понимаю? -- Достала Грибанова сигарету "Прима" из пачки цвета просветов на ее погонах, покатала ее в толстых пальцах и, быстро сунув между напомаженных полосок губ, щелкнула дешевой одноразовой зажигалкой.
    -- Они до того разболтались, что скоро все полезут на заборы, -пробурчал подполковник, проводив воспаленными глазами белое облачко дыма от лица Грибановой. -- Или на хрен бунт поднимут...
    -- Ты пойми, Коля, -- мягко произнесла начальница. -- Спонсоры киношников за день съемок кидают нам такие деньги, что мы сможем без проблем кормить девочек месяц. А то и два. И не мучаться от того, что никто не берет наши наволочки и простыни... И потом... С начальством согласовано. На уровне замминистра...
    Когда-то у нее с подполковником был бурный роман. Правда, в те исчезнувшие годы подполковник имел четыре капитанские звездочки, а у нее на плече лежало и того меньше -- три старлейские. Оба служили в этой же колонии воспитателями. Тогда -- при двух-трех десятках осужденных на всю зону -- хлопот было во сто крат меньше, чем сейчас. Дисциплина -- на уровне дисбата. Проблем по быту -- почти никаких. Времени -- море.
    Служебный роман по всем законам сюжета должен был перерасти в свадьбу, а затем, соответственно, в счастливую семейную жизнь, и даже рост подполковника, уступающего будущей жене сантиметров двадцать, вроде бы не мог стать серьезным препятствием, но, как это обычно бывает уже в других избитых сюжетах, рядом с двумя сближающимися точками появилась третья. Точка подполковника дрогнула и начала притягиваться к новой вершине треугольника. Молоденькая, свеженькая учительница в школе колонии стала его женой, а Грибанова до полковничьих седин осталась в одиночестве. Когда-то она жестоко страдала, писала рапорта начальнику управления исправительных работ, чтоб перевели в другую колонию, хоть во взросляк строгого режима, хоть в бурятскую тайгу, но ничего не вышло. Со временем шрам на сердце затянулся, душа огрубела, а судьба подарила ей неплохую карьеру. Коля-Колюня стал ее подчиненным, и она могла бы запросто раздавить его за прошлые обиды, но такова уж, видно, русская женщина, что не умеет она быть злопамятной. И оттого звала она его иногда Колей, и общались они, если не при посторонних, на "ты", и вроде бы не было между ними серьезной служебной дистанции, но и душевной близости -- тоже.
    -- Забыл, что ли, как месяц назад всю нашу зарплату перекинули на продстатью и хоть так смогли девочек прокормить? -- устало выдыхала едкий дым Грибанова.-- Или опять хочешь месяц на банках продпайка жить?
    -- А-а, зарплата! -- махнул маленькой ладошкой подполковник. -- Разве это зарплата! Если в застойные рубли перевести, то у нас, может, помнишь, тот мужик, царство ему небесное, что на телеге отходы с пищеблока вывозил, и то больше получал.
    -- А что я сделаю? -- возмутилась Грибанова. -- Кризис.
    -- Да это понятно. Но как мне заставить младшего инспектора на вышке храпака не давать, если он копейки получает? Пугнуть увольнением? Так он спасибо скажет, "гражданку" наденет и пойдет на рынок пуховики или ботинки продавать. И, между прочим, лучше жить будет...
    -- А что: спал? -- по-своему поняла его речь Грибанова.
    -- Спал, сволочь, -- нервно стрельнул красными глазами по видневшейся через окно вышке подполковник. -- Если б не оператор, убежала бы... Вот точно убежала...
    -- Да, Спица -- девочка способная. Хотя... Хотя не очень я верю, что в таком состоянии она могла проделать путь до сетки и обратно. А?
    Вздохом подполковник согласился с ее догадкой.
    -- И я не верю. Мне доложили, что в одной из раковин третьего отряда, в умывальнике, были следы глины, -- снова посмотрел подполковник сквозь окно, но теперь уже на контрольно-следовую полосу, которая после бесконечных дождей превратилась уже и не в полосу, а в часть обычного колхозного поля. -- Спице при ее трансе на такой продуманный шаг не хватило бы сознания.
    -- А сообщница?
    -- Та, что за ноги стянула? -- сморщив лоб, вспомнил подполковник доклад оператора. -- Вот это может быть... И все равно не уверен я... До конца не уверен. Знаешь, -- посмотрел он в красные, мутно-грустные глаза Грибановой, -- я еще в этом деле покопаюсь. Может, не все так просто, как кажется.
    -- Разрешите? -- тихо вошел в кабинет следователь.
    На его лице нелепо для серой осенней погоды смотрелись черные очки. Пожав мощную, по-мужски сильную кисть Грибановой и вялые, холодные пальцы подполковника, он сел так, чтобы видна была лишь правая часть лица.
    -- Что-то не видно вас было, -- заметила Грибанова.
    -- Приболел... пришлось несколько суток поотсутствовать, -неопределенно ответил следователь. -- Мне сказали, что Спица и Архинчеева посажены в ДИЗО. Это правда?
    -- К сожалению, -- ответил за Грибанову подполковник.
    -- Но я могу с ними побеседовать... ну, в том же ДИЗО? -- вяло поинтересовался следователь.
    -- Можете, -- разрешила Грибанова и еще раз внимательно изучила очки следователя. -- Глаза болят?
    -- Я думаю, Спицына не зря пыталась совершить побег, -- ушел следователь от ответа. -- Улики по убийству работают против нее... Сволочь она...
    -- Они все -- сволочи, -- добавил подполковник.
    -- Не нужно обобщений, -- с силой вдавила окурок в дешевую стеклянную пепельницу Грибанова. -- Всякое обобщение хромает...
    -- Включая и это, -- блеснул эрудицией следователь.
    -- Возможно. Вину той же Спицыной еще нужно доказать. Я в этом же кабинете не так давно беседовала с одной новенькой. Так вот она пыталась доказать, что преступление, за которое она к нам села, не совершала. Может, она и права...
    -- Все они врут, что ничего не совершали. Ангелочками прикидываются, -- поморщился подполковник. -- А копни вглубь -- стерва на стерве...
    -- Мы обязаны безупречно доказать, что попытку побега совершала Спицына, -- одному следователю пыталась втолковать свою точку зрения Грибанова. -- Иначе нам грош цена как заведению по перевоспитанию малолетних преступниц...
    "Как по газете читает", -- раздраженно подумал следователь и под скрип входной двери густо покраснел.
    -- Вызывали? -- поправляла китель и все никак не могла поправить Артюхова.
    -- Да, -- жестко ответила Грибанова. -- Как обстановка в отряде?
    "Плохая", -- хотела ответить Артюхова, но сказала:
    -- Нормальная.
    -- Как Спицына?
    "Орет матюгами на всю камеру", -- хотела ответить Артюхова, но сказала:
    -- Вину свою осознает.
    -- О запрете свиданий для вашего отряда до воспитанниц довели? -потянулась за следующей сигаретой Грибанова. -- Как отреагировали?
    "Плохо отреагировали", -- хотела ответить Артюхова, но сказала:
    -- Восприняли с пониманием.
    -- О завтрашних съемках знаете?
    "Знаю", -- хотела ответить Артюхова, но тут уж назло Грибановой, допрашивающей ее при наглеце-следователе, сказала:
    -- Никак нет.
    Следователь, отвернувшись, смотрел сквозь грязное окно на коричневую, в пятнах луж контрольно-следовую полосу, по которой ветер гнал под острыми каплями дождя красивый, в ярких узорах, но порванный полиэтиленовый пакет, и самому себе казался таким же пакетом. Какой-то непонятный ветер гнал и его по жизни, и он тоже считал себя красивым и ярким, но все, с чем и с кем он сталкивался, этой красоты ни принимали. Ему так ни разу и не повезло с женщинами, и Артюхова не стала исключением. Когда в сумерках парка на свидании он попытался крепко обнять ее и поцеловать, она так влепила ему по левому глазу, что он вообще сначала подумал, что окривел навек. Артюхова, несмотря на свой слоновий вес, быстро убежала к остановке и впрыгнула в отъезжающий вонючий автобус, а ему пришлось на следующий день утром звонить в управление, что он -- в колонии, а в колонию -- что в управлении.
    Он никогда никого не любил, и жизнь отвечала ему взаимностью. Но иногда он не любил особенно сильно и в такие минуты ощущал себя наиболее одиноко. Вот и сейчас он ненавидел глупую начальницу, скучного, как осенний день, подполковника, пугливую, словно телка в стойле, Артюхову. И еще он ненавидел усатую Спицыну и кривоногую Архинчееву, и ненавидел мрачный кабинет начальницы с дурацкими часами с кукушкой, а вместе с этим кабинетом и этими людьми ненавидел и всю колонию, которая сейчас казалась ему тем злым ветром, что трепал его и не давал спокойно жить. А спокойно он и не мог дать жить -- ведь в прокуратуре постоянно требовали раскрыть убийство, а оно никак не раскрывалось и было уже пятым, с которым он не мог справиться, и ему уже намекнули, что если и здесь ничего не получится, то вышвырнут его в районную прокуратуру в глубинку.
    -- Плохо, что не знаете, -- укорила Артюхову вновь закурившая Грибанова. -- Завтра в обед подъедут киношники. Съемки -- в клубе. У них по сценарию фильма -- выступление звезды эстрады в колонии типа нашей...
    -- Звезды? -- удивилась тому, что уж точно не знала, Артюхова.
    -- Да, звезды... Можешь не волноваться. Звезда -- не парень.
    -- Хоть одно хорошо, -- вставил подполковник и подумал о том, что, наверно, эта звезда -- тоже приличная стерва.
    17
    Довольно большой зал клуба прогревали с ночи, и когда Ирина вместе с девчонками своего отряда вошла в него, она машинально сбросила фуфайку. Тепло, которого не было даже в спальных помещениях, яркий свет софитов, суета киношников и музыкантов, устанавливающих горы своей аппаратуры на сцене, шум возбужденных голосов -- все это так подействовало на Ирину, так остро напомнило ей о воле за забором, о другой жизни, что она сразу стала озираться по залу, чтобы найти Ольгу и рядом с ней спастись от сдавившего сердце одиночества.
    Со времен горбачевской перестройки в колониях для малолеток разрешили носить не только казенные синие халаты, фуфайки и такую же казенную синюю школьную форму с белыми передничками и воротничками, а и "вольную" одежду. Но даже и на такое прикосновение к свободе не хватало денег. Кто победнее, тот так халаты с фуфайками и носил. Ирина, может, и сменила бы уже засаленный да кое-где старательно заштопанный бэушный халатик на платье или кофту с юбкой, но, во-первых, только недавно узнала, что это разрешено, а, во-вторых, не это сейчас волновало ее больше всего.
    Скользя взглядом по пестрому залу и не узнавая резко изменившихся девчонок, она, наконец, поняла, где разместили второй отряд. Ольга сидела на крайнем кресле с таким лицом, словно кого похоронила. К ней было страшно подходить, но и не подойти Ирина уже не могла.
    -- Ну, как свидание? -- спросила она у Ольги, которая сидела все с теми же накрашенными с утра глазами, но глаза смотрели слепо, в одну точку, и оттого макияж казался случайным и глупым вокруг них.
    -- Что, бабка не пришла? -- по-своему поняла ее настроение Ирина.
    -- Да хиляй ты отсюда! -- прошипела Ольга и посмотрела на Ирину так, будто это она виновата в ее дурном настроении. -- Хиляй, говорю!
    Ирина дернулась, резко повернулась и вдруг ощутила чьи-то пальцы на запястье левой руки.
    -- Стой! -- Ольга вскочила и просто выволокла ее из зала в вестибюль. Затравленно оглянулась на стоящих у выхода из клуба воспитателей. -- У-у, гады! Попов нагнали -- как на расстрел! Все в новеньких скафандрах...
    -- Каких скафа...
    -- Что? А-а, ты ж не сечешь! Скафандр -- это мундир. Вишь, стервы, все хотят в кино попасть...
    Глаза Ольги, страшные, с болью глаза, вонзились в испуганные Ирины, вдавили ужас в ее сердце.
    -- Я его убью! -- прошипела Ольга, брызгая слюной. -- Сукой буду, зарежу!.. И медленно, медленно, чтоб помучался!
    -- Кого? -- еле выговорила Ирина, почему-то подумав о подполковнике, который перед построением на съемку опять приходил к ним в отряд и все что-то выспрашивал, высматривал, вынюхивал. И глаза у него были злые, горящие, и пахло от него еще сильнее, чем ночью, и ругался он так, что Спице и не снилось.
    -- Кого? -- спросила уже саму себя Ольга и этим новым напоминанием как-то сразу срезала прежнее настроение.
    Ее жесткие, грубые пальцы на Ирином запястье ослабли, глаза потухли, лицо стало вялым и грустным-прегрустным.
    -- Как я его любила! Как любила! -- и ткнулась Ирине в плечо.
    -- Оль, не надо... Я умоляю, не плачь, -- пыталась, как тогда Артюхова, погладить Ольгу по затылку, но у той так истерично подергивалась голова, что у Ирины такой нежности, как у Артюховой, не получилось.
    -- Нет, х-хмых,.. нет, х-хмых,.. ты представляешь, -- подняла Ольга лицо в потеках туши. -- Я его... а он... х-хмых, х-хмых...
    -- Ну, не надо, не надо, -- просто гладила Ирина ее по плечу. -- А то воспитатели увидят.
    -- Бабка... х-хмых... на свидании... застучала моего... ну, помнишь, что по проводу бе... бежал, -- размазывала она сине-черную тушь по щекам, вискам и даже лбу. -- Он себе на воле... дру... другую завел... Сва... свадьбу ей пообе...
    И опять упала Ирине на халат.
    -- Пошли. Пошли умоемся, -- обняв, повела та Ольгу в туалет.
    -- Куда?! -- выросла на пути огромная контролерша.
    Черная рация в кожаном футляре на груди, волосы -- по сержантским погонам, -- та, что спала у дверей жилкорпуса в ночь побега и потом искала их у забора. Рот Ирины не мог даже открыться, и она бы, наверное, со страху выполнила все, что ни прикажет контролерша, но Ольга вдруг распрямилась и гаркнула ей в лицо:
    -- Харю мыть идем! Не видишь, что ли?!
    Контролерша хмыкнула, сделала шаг назад и в сторону, но свое преимущество все же подчеркнула:
    -- Пять минут на все! И быстро -- в зал. Скоро съемка...
    Ирина долго, как своего ребенка, умывала Ольгу, а та стояла маленькая, безвольная с таким видом, словно и вправду хотела превратиться в ребенка.
    -- Плохую тушь девочки дали, -- старалась Ирина не говорить о свидании, бабуле, а тем более бывшем женихе. -- Был бы условный значок капельки на футляре -- точно б не потекла. Ты б, Оль, себе хорошую купила. На воле... -- и осеклась.
    Ольга рывком распрямилась, рукавом фиолетовой джинсовой рубашки, которую она надевала, видимо, даже и не на съемки, а для свидания с бабулей, отерла лицо и сразу стала прежней Ольгой: решительной, яростной, крутой.
    -- А какие мулявы, гад, с воли присылал, -- сощурилась она, и разные ее глаза тут же стали одинаковыми. -- Люблю, жду, ты только одну просьбу выполни, -- стрельнула глазами по Ирине. -- Хрен ему, а не просьбу! -ткнула кукишем в окно, занавешенное серым осенним днем.
    -- Оль, не надо, -- грустно провела Ирина подрагивающей ладонью по ее плечу. Она и вправду ощущала теперь Ольгу чуть ли не как своего ребенка: глупого, жалкого ребенка, у которого отобрали любимую игрушку. -- Может, наладится еще все...
    -- Наладится? -- покомкала Ольга узкий лоб двумя морщинками. -- Само не наладится... Вот если я только сама им малину не расстрою, -- и, озирнувшись по пустому умывальнику туалета, неожиданно зашептала: -Рванешь со мной на волю?
    -- Ка-ак?! -- отшатнулась Ирина. -- Ты же сама говорила, что...
    -- Мало ли что говорила.
    -- А когда?
    -- Сегодня... Нет, сейчас, -- зеленые глаза Ольги разжались, и Ирине стало не по себе: до того хитрыми и жесткими были они. Особенно правый. Наверное, оттого что он был крупнее, и хитрости в нем плескалось больше.
    -- Умылись? -- вошла в комнату контролерша.
    На ее груди потрескивала рация, и Ирина, представив, сколько сейчас в колонии таких вот контролерш с рациями, сколько воспитателей и начальства, представив, как хорошо видны все заборы и сетки с вышек и как тяжело бежать по липкой, скользящей под ногами глине, твердо решила, что на Ольгину авантюру уж точно не поддастся.
    18
    За кулисами лысый режиссер, шмыгая простуженным горбатым носом и широко размахивая руками, упрашивал высокую худощавую девицу:
    -- Самое главное -- заведи зал! Нужен кадг, классный кадг, -- как ни старался, не мог он выговорить "р", -- кадг с бешеными лицами, с кгиками, с взвившимися гуками.
    Тонкие холеные пальчики певицы отнесли в сторону длинную коричневую сигаретку, стряхнули пепел прямо на пол.
    -- У нас по договору -- один сингл, -- недовольно скривила она узкое, до того плотно гримом укрытое лицо, что даже режиссер, повидавший на своем киношном веку сотни загримированных физиономий, удивился, что можно так умело уничтожить даже намеки на морщинки. -- Для разогрева толпы могли бы пару тухлых групп привезти, а не Эсмеральду Блюз, -- вроде бы безразлично посмотрела она на метровые буквы своего псевдонима, вывешенные над сценой.
    -- Все пгавильно, Эсмегальдочка, -- умоляюще сложил руки на груди режиссер и с ужасом подумал, что чуть не назвал ее настоящим именем -Людочкой, и тогда вообще бы все рухнуло. -- Все вегно. Одна песня. Но с одного-единственного дубля не смогу я сцену сделать, не смогу.
    -- Тогда под "фанеру" прогоним, -- чавкая жвачкой, влез в разговор директор певицы, рыжий, с вьющимися кольцами волосами высокий парень в модном, почти до земли, темно-синем кашемировом пальто. -- А одну, под разогрев, голосом сделай...
    -- А договор? -- еще раз изобразила несговорчивость певица, хотя в ее тоне режиссер сразу уловил смягчение и догадался, что директор -- не просто директор для Эсмеральды, а еще и нечто большее.
    -- За лишние дубли сделаем пгемиальные, -- подкинул "кость" режиссер. -- Спонсог не откажет.
    -- Ну да! Вам, режиссерам, на слово верить, а потом -- хрен с маслом вместо "зеленых", -- стеклянными глазами смотрела певица на музыкантов, занимающих штатные места на сцене.
    -- Но меня-то ты знаешь, -- принял благородное лицо режиссер.
    -- Ладно, поехали, -- небрежно приказал директор. -- А то тянем волынку. Нам еще вечером в студии диск писать, а ночью в казино выступать...
    Певица проводила взглядом его ленивый взмах рукой и с необычной для нее резкостью повернулась к только что подошедшей за кулисы Артюховой, которую Грибанова послала поторопить артистов.
    -- Они не заразные? -- спросила ее певица.
    -- Кто? -- не поняла Артюхова.
    -- Ну, эти... зэчки ваши?
    -- Не-ет, -- еле выпустили ответ губы Артюховой.
    -- М-да? -- все равно не поверила певица и, повернувшись к директору, попросила: -- Олежка, проследи, чтоб ни одна сучка на сцену не залезла...
    Тот лениво кивнул, а пузатый ударник в майке, по-своему поняв кивок, со всей силы врезал по тарелкам. Ритм-гитара, тряхнув смоляными немытыми волосами, вогнал в душный зал четыре первых ноты песни, и певица нехотя пошла к краю сцены с резиновой улыбкой на лице.
    -- Здравствуйте, девочки! -- хрипло прокричала она в грушу микрофона.
    -- Здра-а-а-а! -- в едином порыве вскочил зал и одним этим заставил певицу отшатнуться от сцены.
    Она испуганно взглянула за кулисы, но бледное лицо директора было мраморно-невозмутимо, спокойно и, как всегда, прекрасно.
    Ритм-гитара еще два раза дернул за струны, и звук, усиленный черными шкафами акустических колонок, опять подбросил зал все с тем же звуком "Аа-а-а-а!".
    Слева черной птицей стала снижаться камера со скорчившимся за ней оператором, и певица, хорошо усвоившая за годы эстрадной карьеры, что на любом отснятом кадре она должна выглядеть божественной Эсмеральдой Блюз, а не перепуганной сопливой девчонкой, шагнула вперед, к срезу сцены, и бросила свой крик поверх бушующего, волнами ходящего из края в край по залу, долгого, как вой ветра, звука "Аа-а-а-а!":
    -- Девочки, а что вам больше нравится: день или ночь?!
    Мгновенно "а" утонуло, исчезло под мощным цунами "О-о-о-о!".
    -- Но-о-о-о-очь!!! -- орало триста с лишним глоток.
    -- А вам бывает приятно ночью?! -- крикнула певица, с удивлением уловив, что этот зал отвечает только гласными звуками, и на этот раз загадала долгое "А-а-а-а!".
    -- Да-а-а-а!!! -- бросила навстречу ей толпа ожидаемый звук и очень этим обрадовала.
    -- А вы хотите мальчиков?! -- теперь уже точно зная, что "а" не скоро исчезнет из зала, хрипло выкрикнула певица.
    -- Да-а-а-а!!! -- подбросило "а" до потолка живое разноцветное море, и вдруг что-то чужое, постороннее вторглось в океан звуков, так покорно подчинявшийся певице.
    -- Стоп! Стоп! Стоп! -- проорал в мегафон режиссер. -- Все -- в исходное! Так не пойдет! Пгекгатить! -- прокартавил он и, махая свободной от мегафона рукой, словно пытаясь до самых дальних рядов зала добросить свои слова, сразу начал излагать свои претензии: -- Скажите, почему девочки в цветных одеждах?! Ну почему?!
    В первом ряду встала пунцовая, с трясущимися руками Грибанова.
    -- Товарищ кинорежиссер... мы... мы о таком реве не договаривались, -- не поворачиваясь в его сторону, почему-то певице говорила Грибанова, а та лишь монотонно, как кастаньетами, била по ладони умершим, беззвучным микрофоном. -- Мы...
    -- Да послушайте, голубушка, -- вытер комком платка пот с отполированной лысины режиссер. -- Мне нужен антугаж... антугаж, -- нет, как ни силился, не смог он в таком сложном и важном слове выжать "р" . -Мне обязательно нужен антугаж зоны: мгачная, сегая толпа, ватники, сапоги, ну,.. ну, можно валенки...
    -- Сапог и валенок у нас нет, -- снова сказала певице Грибанова.
    -- А ватники... фуфайки какие-нибудь?
    Выгнала б она киношников, но денег на следующую неделю на питание в колонии уже не было, и Грибанова, развернувшись лицом к залу, грубо, по-мужски пробасила:
    -- Всем надеть фуфайки!
    -- Жарко же, товарищ полковник, -- пропела над ухом Артюхова.
    -- Быстро надеть!
    По залу волнами, словно в калейдоскопе, вращаемом в пальцах, прокатилась смена красок, и, когда невидимые пальцы замерли, перестали ворочать калейдоскоп, от стены до стены лежало синее-пресинее море.
    -- Благодагю! Всех благодагю! Эсмегальдочка, начали! Втогой дубль! -убежал со сцены сразу помолодевший режиссер.
    Черная птица кинокамеры отплыла к стене, приготовилась к новому полету над залом, а певица, вздрогнув от резкого звука микрофона, ожившего в руке и болезненно взвизгнувшего от удара о мокрую ладонь, вскинула этот микрофон и закричала в него, словно мстя за испуг:
    -- Так хотите вы мальчиков?!
    -- Да-а-а-а!!! -- послушно вернул зал в душный, спертый, пропитанный запахом пота и дешевых духов воздух истеричную букву "а".
    Тощие руки певицы взлетели над головой, и тут же из-за кулис на сцену выбежали четыре парня-танцора. Одежды на каждом из них -- всего лишь узенькие плавочки, да еще и телесного цвета. А из зала смотреть -- так вообще голые.
    Оранжевым кольцом они окружили блистательную, в коротком черном платье с мерцающими на нем золотыми точками певицу, и та, наконец, уловив, что музыканты уже два раза прогнали вступление, успела начать песню до их третьей попытки.
    -- Вечерний свет в моем окне, и тают звуки в тишине, не уходи, ты нужен мне, ты нужен мне и тишине! -- с натугой выложилась певица, заодно успев подумать, что не зря отвалила поэту за этот текст семьсот "зеленых", раз слова так дико взвинчивали толпу.
    А зал вообще слов не слышал. Зал задыхался от рева, сотрясал пол прыжками и бил откидными крышками кресел с такой силой, словно хотел, чтобы стены рухнули и вместе со стенами -- весь тот жуткий мир, в котором они существовали. Грибанова, подполковник-режимщик, Артюхова, еще несколько воспитателей метались в синей орущей толпе, пытаясь успокоить девчонок. Но точно с таким же успехом они могли бы вызвать дождь в ясную погоду или отменить восход солнца.
    -- Возьми меня! Возьми меня! -- стала бросаться в объятия то к одному, то к другому парню певица. -- Я вся сгораю от огня! Возьми меня!
    Девчонки не знали, что это всего-навсего припев, и штурмом стали брать высокую для них, под два метра, сцену, чтобы последовать примеру певицы. А та, выплясывая, отвернулась от зала и не видела, как синее карабкается по синему. Когда же она наконец решилась исполнить второй куплет и резко крутнулась на каблуках к залу, то вместо синего увидела красное: заслонившее все перед ней лицо с безумно расширившимися зрачками прохрипело: "Возьми меня!" Певицу испугом отбросило назад, а девчонка, первой вскарабкавшаяся на сцену, рванула на груди фуфайку, сыпанув пуговицами по крашеным доскам, сбросила ее и ногой отшвырнула в зал, прямо на лицо следующей ползущей по спинам девчонке, и та, ослепленная неожиданным препятствием, кубарем скатилась вниз.
    Вжавшаяся в стену Ирина боялась даже дышать, словно тот монстр, в который слились взбесившиеся девчонки, мог заметить самое легкое ее движение и сразу сожрать, вкрутить в свой жуткий водоворот. Перед глазами мелькали безумные глаза, искореженные криком рты, растрепанные волосы. Она сразу и не заметила девчонку, первой вылезшую на сцену, а когда увидела ее швыряющей фуфайку, то тут же узнала. "Рабыня Спицы", -- вспомнила ее наглую руку в кармане своей фуфайки и почему-то с радостью подумала, что у нее на запястье еще должны быть незажившие следы от Ириных ногтей. Раны от ногтей и зубов всегда долго заживают.
    А девчонку, кажется, не волновало, смотрят на нее или нет, а, может, она, наоборот, была уверена, что смотрят, и это сладкое чувство всеобщего внимания, которое уравняло ее с известной, часто показываемой по телевизору певицей, смело последние остатки сознания. Она сорвала с себя кофточку, короткую юбку, сорвала комбинацию, лифчик и, оставшись в одних прозрачных плавочках, бросилась на ближайшего к ней парня. Тот не растерялся и завальсировал с ней за кулисы, то ли чтобы спасти ее от сотен глаз, то ли чтобы исполнить в натуре припев песни.
    Новые девчонки полезли на сцену. Певица завизжала прямо в микрофон. Ритм-гитара замахнулся инструментом на штурмовавших сцену, его поймали за руку и тут же по гладкому скату синих спин свезли в зал. Ударник в мокрой майке вскочил, шпагой выставив перед собой барабанные палочки, и тут же исчез, пропал из виду под сваленными на него барабанами и медными тарелками. Режиссер, обезумев от счастья, что удался такой эффектный дубль, орал на ухо оператору, наверное, уже намертво оглушив его: "Кгупно! Кгупно! Дегжи кадг! Клип! Мы из этой сцены, кгоме фильма, еще такой клип сбацаем!"
    Среди взобравшихся на сцену Ирина увидела и Ольгу. Распахнувшаяся на ее груди фуфайка раскачивалась в каком-то диком чарльстоне, а руки Ольги барабанили по боковой стенке черного шкафа-колонки, но барабанили беззвучно, потому что в этом шуме, реве, буре, наверное, даже залп из орудия не показался бы громче комариного писка.
    Отбросив мысль о побеге еще тогда, в умывальнике, Ирина через некоторое время к ней вернулась и, пока не началась вакханалия, даже привыкла к ней и решила все-таки испробовать, но после того, как увидела Ольгу, поняла, что зря меняла мнение. Она отвернулась, чтобы больше не видеть ее звериной пляски, скользнула вдоль стены к выходу, шагнула за дверь, захлопнула ее за собой, отрезала от слуха сразу истончавший грохот, и тут же Ирине показалось, что у нее с плеч сбросили весь этот зал, который она держала на них так бесконечно долго.
    19
    -- Стой! -- уже у стеклянной двери вестибюля остановил ее окрик.
    Приготовившись к неприятному разговору с контролершей, Ирина обернулась, и тут же оба ее глаза стали больше самого крупного Ольгиного.
    -- Ты? -- удивленно прошептала она.
    -- Я, -- ответила Ольга.
    У нее было до того спокойное, совершенно без красноты лицо, словно это не она, а ее двойник плясал минуту назад на сцене.
    -- Ты что, мандражируешь? -- наклонив к плечу голову, посмотрела Ольга так, словно метилась, в какую часть скулы ударить.
    -- Я как-то... резко все... сразу... как-то...
    -- А учебных побегов не бывает. Или сразу, или...
    -- Ты думаешь, получится?
    И, как назло, вспомнилась чернота лестничных пролетов, в которые она падала. Вспомнилась холодной черной бездной, и только теперь Ирина вдруг с ужасом осознала, что охота за ней, может, еще и не окончена. А то, что затихло все, что нет больше покушений, -- всего лишь тщательная, обдуманная подготовка решающего покушения.
    -- Я увере...
    -- Ладно, -- махнула Ирина. -- Что нужно делать?
    Ольгина голова всплыла от плеча. Правый глаз стал еще больше и еще заметно крупнее, чем левый. В нем жило что-то такое, что и удивляло, и настораживало, и одновременно успокаивало.
    -- За мной, -- направилась к служебному входу за сцену Ольга.
    А там бушевал скандал.
    -- Я в гробу видала эти гадские сьемки! -- истерично, с повизгиваниями орала певица и швыряла в киношников всем, что попадало под руку: нотами, барабанными палочками, какими-то коробками. Улетел шлифовать лысину режиссера черный микрофон. Попала в уже и без того оглохшее ухо оператора зажигалка. Охнул от радости кто-то из ассистентов, увернувшийся от медной тарелки.
    -- Сво-о-олочи! Зачем вы меня сюда привезли?! -- вопила она, сглатывая сладкие от грима слезы. -- Они зар-разные! Они все -- зар-разные! Я заболею и умру, а вы все будете смеяться! Вы меня ненавидите-е-е!.. И я... и я... -- тыкала она во все стороны пальцем с длинным, хищно загнутым на конце отлакированным фиолетовым ногтем. -- И тебя... и тебя... всех ненави-и-и-ижу-у-у!
    -- Эсмегальдочка, миленькая, успокойся, -- по-молитвенному сложив руки на груди, осторожненько надвигался на нее режиссер. -- Мы отсняли чудные, ну пгосто чудные кадгы... Кгики толпы, отличный антугаж... Эсмегальдочка, даже стгиптиз... есть даже тюгемный стгиптиз... Такого нет даже у Феллини!.. А это так совгеменно!..
    -- Да пошел ты, сука, на хрен со своим стриптизом! -- хрипела пенными губами певица. -- Они -- заразные!.. Они все -- спидоноски и сифилитички!.. Иначе б их тут не держали!.. Вы скрыли это от меня, скрыли!.. Вы... вы... падлы вонючие!..
    Из глубины кулис тенью метнулся директор певицы.
    -- Что случилось? На пять минут ушел позвонить, а тут... Что случилось, Эм? -- сжал он ей плечи и в упор посмотрел на воспаленные, залитые краснотой глаза.
    -- Олеженька, милый, увези... увези меня скорее отсюда! -подергивала певица головой, словно не могла проглотить застрявший в горле огромный кусок. -- Я догадалась... догадалась... это конкурентки из зависти, -- захлебывалась она словами, -- они его подговорили снимать в зоне, -- ткнув пальцем в направлении режиссера, чуть не попала ему по горбатому носу, -- чтобы я... чтобы я заразилась... и... и... умер... умер... ла...
    Директор резко прижал к новенькому кашемировому пальто ее лицо и только потом с ужасом заметил, что грим, смешавшись со слезами, превратился в желтое месиво и теперь впечатывался пятнами -- ровно в такт дергающейся голове -- по воротнику и груди. А увидев, разъярился.
    -- Уезжаем! Срочно уезжаем! -- заорал он на музыкантов, пытающихся помочь офицерам администрации вывести девчонок из уже пустеющего зала. -Вот гадство! Хотел же, хотел телохранителей взять, да как что дернуло... Где грузчики?! Быстро вызовите грузчиков! -- брызнул слюной в лицо подбежавшему ритм-гитаре, на котором лоскутами висели остатки рубашки, растерзанной девчонками. -- Ну быстрее же! Быстро подгоняйте трейлер!
    Ритм-гитара, стараясь на ходу все же создать из кусочков нечто похожее на свое прежнее одеяние, захромал к лестнице. Ударник, которому удалось спасти от растерзания свою любимую майку, но не удалось уберечь лысину, расцарапанную до крови, засопел следом за ним.
    Директор потащил семенившую у его бока певицу к выходу из-за кулис, музыканты и киношники шлейфом потянулись за ними.
    И все -- мимо штор, мимо штор. А за шторами -- вжавшиеся в стену Ирина и Ольга.
    Когда стихли последние шаги, Ирина не выдержала:
    -- Что теперь? -- почти беззвучно, одними губами спросила она.
    -- Жди, -- также почти беззвучно ответила Ольга.
    -- А чего?
    Вместо ответа Ольга оттолкнулась спиной от стены, вслушалась в тишину и вдруг разобрала то, что Ирина даже не уловила.
    -- Все. Пришла, -- пояснила Ольга и отдернула штору.
    Ирина чуть не вскрикнула от испуга.
    -- Принесла? -- спросила Ольга стоящую напротив них рыжую девчонку, подругу Архинчеевой.
    -- Вот. С крестовиной, -- протянула та отвертку.
    -- А где толпа? -- повернула Ольга правое ухо в сторону зала. -- Уже выгнали?
    -- Ага, -- рыжуха влюбленно смотрела на Ирину. -- Строят во дворе. Хрен за полчаса управятся. Девки ва-аще шизанулись...
    На сцене тоже никого не было. Огромный зал, словно устав от ора, выгнал всех и млел, отдыхая в звонкой тишине.
    Ольга метнулась к акустическим колонкам, которые громоздились ящиками друг на дружку и по которым она так мастерски барабанила, наклонилась к динамику самого большого из них и начала откручивать шурупы. Да так быстро и ловко, словно всю жизнь до этого только этим и занималась.
    -- Ты что придумала? -- озиралась по пустому залу Ирина.
    Больше всего ей казалось, что если не сейчас, то через пять - десять секунд, но кто-нибудь точно войдет, а когда секунды истекали и никто не появлялся, невидимый счетчик в голове начинал опять щелкать секундами: один, два, три...
    -- Четыре, -- голос Ольги заставил Ирину вздрогнуть. -- Все четыре шурупа открутила.
    Она положила на пол круглую металлическую сетку, прикрывавшую динамик, тоже оглянулась на двери зала, будто помогая этим взглядом Ирине отталкивать незваных гостей, ухватилась за металлический обод динамика и с хряском вырвала его.
    -- Лезь внутрь, -- прохрипела Ирине.
    -- Не смогу... Узко, -- со страхом смотрела Ирина на круглое отверстие, в котором что-то белело.
    -- Дав-вай лезь, -- уже жестче приказала Ольга. -- Тут даже задница вашей Артюховой пролезет, а ты...
    -- Артюховой -- не пролезет, -- совсем не к месту вставила рыжуха.
    -- А ты -- заткнись, -- посоветовала ей Ольга. -- Ну, лезь же, -резко изменив тон, просто-таки взмолилась она. -- Время уходит...
    Ирина просунула голову и вновь отпрянула.
    -- Там что-то белое... Как вата...
    Быстрые пальцы Ольги вонзились в нутро колонки, вырвали пучок сыпящейся, вываливающейся из кулака поролоновой крошки.
    -- Тащи сюда халат, -- кивнула она рыжухе на лежащий посреди сцены синий халатик, тот самый, что сбросила на виду у всего зала подружка Спицы...
    Когда белая, подрагивающая от каждого движения гора поролона скрыла под собой ткань, Ольга опять приказала:
    -- Лезь!
    В зал все так же никто не входил, словно на всей земле остались в живых лишь они втроем, и у Ирины опять дрогнуло в груди. Ей почему-то стало жаль Артюхову, но Ольга толкнула ее, сбив мысли, и оттого Ирина залезла внутрь колонки, совершенно даже не ощутив, зачем она это делает. Вот просто залезла -- и все. Посидит пяток минут и пойдет на построение.
    В колени больно ткнулся вставляемый обратно динамик. Звякнула навешиваемая сетка.
    -- Сиди и молчи! -- сопя, вкрутила шурупы Ольга.
    По легкому шуршанию Ирина определила, что они потащили по полу халат с горой поролона. Но куда?
    Чернота внутри колонки и страшила, и успокаивала. Три торчащих блюдца динамиков мешали распрямиться, и она с ужасом подумала, как занемеют ноги, если ее долго продержат внутри ящика.
    Голоса она уловила не сразу. И почему-то подумала, что это голоса оперативников колонии, которые уже все узнали и теперь достанут ее из черноты и отправят в знакомое ДИЗО. Но что-то мешало окончательно поверить в эту догадку. Что? Ирина напрягла слух и вдруг поняла, что впервые слышит эти мужские голоса.
    -- Вот козел!.. Орет и орет!.. Поспать не дал, сволочь! Откуда мы знали, что у этой стервы истерика начнется не через час, а через десять минут, -- басил один из них. -- Козел, а не директор!
    -- А тут девки есть сочные, -- гундосил второй, явно простуженный. -Видал, во дворе?
    -- Ты адрес оставь -- они напишут, -- предложил первый. -- С колонок начнем?
    -- А ты закуску убрал?
    -- Ага. В бардачок. На обратном пути дожуем.
    -- А водяру?
    -- Туда же... Да там осталось-то...
    -- Нормально. По дороге присовокупим.
    -- Ну что, взяли?
    -- Ага... У-ух ты, что-то тяжелая стала...
    -- Пятьсот ватт...
    -- Да нет, я грю, вроде сюда перли -- легше казалась...
    -- Посля пол-литры еще и не такой покажется.
    -- Ну-у, не знаю... Обычно, как в мебельном работал, то разок дербалызнешь -- и все легше кажется... Осторожно, не напирай! А то в другие колонки врежусь!.. О-о, обходим... А сцену-то изгадили: тряпки какие-то, поролон...
    -- Да неси ты, не бухти!
    Уперев руки в стенки страшного черного ящика, Ирина сидела скорчившись, слушала разговор и не могла отделаться от ощущения, что все это происходит не с ней, а с какой-то другой девчонкой, а она в это самое время стоит на плацу и ждет, когда усмирят бунтарок, но ждет, закрыв глаза, и поэтому все вокруг кажется черным. Ее до того поразила эта мысль, что она и вправду решила разжать глаза, но ничего не вышло, потому что они уже были открыты.
    -- Ма-а-амочка, -- тихо всхлипнула она.
    -- Оп-па! -- крикнул гундосый, и затылок Ирины больно ударился о самый маленький и выше всех других расположенный динамик. -- Смотри: и по кузову просто так не толкается. А обычно...
    -- У тебя, наверно, все силы по ногам вытекли, когда на девок пялился... Подвинься... Ме-е-ебельный!.. Разве это класс! Вот я холодильники развозил. Берешь "Минск" двухкамерный на горб и прешь на пятый этаж без лифта. А ты -- ме-е-ебельный... Дай я сам толкну...
    -- Не-е, давай вдвоем. Оп-па-а! Ну-у, так, конечно, легшее... А что: девки классные... Зря мы с тобой в машине квасить остались. Говорят, одна из них на сцене стриптиз забацала...
    -- Хватит трепаться! Пошли за вторым!.. Припрем его, а больше таких тяжестей не будет...
    20
    У стальных ворот КПП кавалькаду из трейлера, двух "рафиков", "форда" и "мерседеса" остановил подполковник-режимщик. За его спиной великанами казались и без того не хилые мужики -- майор, дежурный помощник начальника колонии и три контролера с одинаковыми сержантскими погонами.
    Нажатием кнопки директор певицы опустил стекло в "мерседесе".
    -- В чем дело? -- раздраженно бросил он в щупленького и на вид совсем безобидного подполковника.
    -- Досмотр. Положено, -- пробасил тот, и директор даже наклонился к передним сиденьям, чтобы рассмотреть, кто же это из стоящих за ним здоровяков произнес таким бульдожьим голосом.
    -- А что проверять? Ничего мы вроде из ваших богатств не украли, -- с издевкой прожевал пухлыми губами директор.
    -- Пусть проверяют, -- простонала из угла машины съежившаяся певица. -- Только быстрее. Только как можно быстрее. Я хочу под холодный душ. Я хочу выпить.
    -- Я захватил виски, -- потянулся к дипломату директор.
    -- Какое? -- безучастно спросила певица.
    -- "Джим Бим", -- прочел на этикетке директор. Хотел добавить: "Твое любимое", но не успел, потому что певица нервно лягнула ногой пустое переднее сиденье рядом с водителем.
    -- Я не люблю "Джим Бим". Я его ненавижу. Хочу "Балантайн".
    Директор защелкнул дипломат и крикнул скульптурной группе из четырех человек за окном:
    -- Проверяйте. Только быстро.
    Статуи мгновенно ожили. Каждый из пяти человек пошел к своей машине, и никто друг друга ни о чем не спрашивал, словно подполковник мог командовать мысленно.
    Захлопали двери, багажники, капоты.
    Подполковник, не жалея свой новенький мундир, влез в кузов трейлера, отбросил наверх тяжелый, в серой коросте грязи, тент. Под лукавым взглядом гундосого грузчика, хрустящего огурцом, осмотрел ударную установку, зачем-то понюхал медную тарелку, заглянул во все футляры инструментов, школьной металлической линейкой прочистил все щели вдоль борта за аппаратурой.
    -- А это что? -- показал на акустические колонки.
    -- Шоб звук громчее был, -- еле выжевал вместе с огурцом гундосый. Громко сглотнул. -- Смотри за динамики не берись, а то током убьет, -соврал он. -- Знаешь, как долго они после концерта еще напругу сохраняют?!
    Отклонившись вбок, чтобы дать свету упасть на лицевую сторону акустических колонок, подполковник прошелся взглядом по ровненькой, нигде не разорванной войлочной обивке бортов, по серым пластиковым уголкам, скрепляющим скрытую под войлоком многослойную фанеру, внимательно изучил штепсельный разъем, грузовые ручки, смешной, огурцом торчащий самый маленький динамик, металлические диски решеток на двух других динамиках и вдруг заметил полуприкрученный шуруп на нижнем, самом большом диске.
    -- Идите сюда, -- недовольно позвал он грузчика.
    -- Пошел вон! Хамлюга! -- взвизгнула где-то за бортом певица. -Олег, дай ему по роже! Дай!
    Подполковник выпрыгнул из трейлера, чуть не сбив с ног никуда и не думавшего идти грузчика, обернулся и увидел сцепившихся директора певицы и майора.
    -- Отставить! -- бахнул он басом, которого от себя не ожидал.
    Руки майора мгновенно, словно подполковник омертвил их одним словом, упали с груди директора. А тот пнул его, но с таким же успехом он мог бы толкнуть от себя гранитную скалу.
    -- Что случилось? -- вырос рядом с ними подполковник.
    -- Я пожалуюсь на вас министру, -- зашипела из-за распахнутой дверцы машины все еще сидящая в салоне певица. -- Эта свинья... этот капитан...
    -- Я -- майор...
    -- Этот капитанишко копался в моих личных вещах, в моих сумках... Эта сволочь...
    -- Эсмеральдочка, тебе нельзя волноваться. У тебя -- сердце, -дрогнул голос директора.
    -- Это досмотр. Положено, -- проурчал нутром подполковник. -Здесь -- закрытая зона, колония...
    -- Я лично знаю вашего министра, -- прошипела певица. -- Я пела на концерте в честь Дня милиции. Я пела потом у него на банкете. Он мне... Я вам...
    -- Эсмеральдочка, успокойся, -- кажется, уже и директору надоели ее истерики.
    -- В чем дело? -- спросила всех сразу и никого конкретно подошедшая Грибанова.
    Она только что отправила со двора в жилкорпус наконец-то построенных, но не успокоившихся воспитанниц, она ненавидела себя за то, что согласилась провести эти жуткие съемки, и все еще стоящие на территории колонии киношники и певица настолько усиливали эту ненависть, что облегчить ее она могла лишь выгнав их отсюда.
    -- В чем дело? -- хмуро повторила она.
    -- Досмотр. В соответствии с инструкцией. А граждане протестуют, -смотрел прямо в глаза Грибановой подполковник и не мог понять, почему она колеблется и не принимает его сторону.
    -- Это не досмотр, а жандармский обыск, -- огрызнулась певица. -Этот капитан, -- даже не повернулась она в его сторону, -- он... он... копался в моих трусиках и лифчиках...
    -- А зачем вам столько? -- не сдержался майор и тут же еле увернулся от просвистевшей у самого уха сумочки певицы.
    -- Прекратить! -- гаркнула Грибанова.
    Крик так ударил по горлу, что оно заныло.
    -- Но мы только начали, -- не мог понять подполковник, что же именно требует прекратить Грибанова.
    -- Все прекратить, -- уже тише сказала она.
    Замахнувшаяся сумочкой во второй раз певица обернулась на нее, и майор с неожиданной для него ловкостью отпрыгнул к "форду", из которого с интересом следил за шекспировской сценой режиссер.
    -- Мне не нравится кое-что, -- сморщил лоб подполковник. В этой суматохе он уже и забыл, что же взволновало его в трейлере. -- А-а, вот -колонки... Там один шуруп...
    -- Можете забрать их себе! -- по-царски махнула рукой певица. -- Я это дерьмо все равно выбрасывать собралась...
    -- Эсмеральдочка, ну ты что? -- вытянул лицо удивлением директор. -Мы их продадим.
    -- Пусть остаются здесь. Я все равно "Пивэй" куплю, а эти гробы... эти гробы... Можете через них ваши танцульки озвучивать. Есть у вас в зоне танцульки?
    -- Нет, -- процедила сквозь зубы Грибанова. Она уже не просто ненавидела себя, а готова была выстрелить себе в висок. Такое впечатление, что от стоящих у ворот колонии чужих людей в нее втекало что-то ядовитое, по каплям уничтожающее ее саму. -- Увозите все.
    -- А досмотр? -- так ничего и не смог понять подполковник. -- Мы еще "автособакой" не проверили...
    Из-за "форда" шагнул к ним сержант-контролер с небольшим ящичком под мышкой -- прибором обнаружения "Гиацинт". "Автособакой" его звали потому, что беглеца в машине он обнаруживал по биению сердца. Стоило только положить его на капот. И сержант-контролер шагнул еще дальше, к трейлеру.
    -- Отставить! Увозите все! Сейча-ас! -- крикнула Грибанова в лицо подполковнику, и он вновь с ужасом ощутил давно забытое чувство собственной малости, приниженности, подавленности, которое он так часто ощущал рядом с этой женщиной еще во время их романа и именно из-за которого, а вовсе не из-за учительницы, которую он, в сущности, никогда и не любил, он и прекратил отношения с Грибановой.
    Шкатулка "автособаки" зависла над капотом трейлера в руках сержанта.
    -- Есть! -- коротко ткнул подполковник слипшимися сухими пальчиками в пластиковый козырек фуражки и отдал приказ майору: -- Открывайте "шлюз"!.. То есть ворота... Выпускайте машины из колонии!
    21
    Четверо снова слушали тишину. И снова у всех она была разной. Грибанова медленно-медленно, но все же успокаивалась. Стыд и страх, испытанные сегодня, понемногу угасали, теряли свою силу. Время невидимым ластиком стирало с них яркие, обжигающие краски, но избавить до конца все еще не могло. И оттого Грибановой хотелось побыть одной, но сверху, из управления, настоятельно требовали "объективку по расследованию убийства", а получить ее она могла только от красавчика-следователя в дурацких черных очках. Подполковник сидел в кабинете потому, что всегда сидел здесь при посторонних, а почему он это делал, он не смог бы объяснить даже самому себе. И теперь он все так же терпеливо сидел и думал о том, что надо бы из заработанных на съемках денег выпросить у начальницы на новые сигнальные провода на забор. Артюхова меньше всего хотела после совещания остаться один на один со следователем и лихорадочно перебирала в голове варианты своего исчезновения из его поля зрения. А следователь, в свою очередь, вообще об Артюховой не думал. Он сидел, еле сдерживая себя, и внутренне ощущал себя именинником, хотя до дня рождения ему было ох как далеко.
    -- А ведь я почти нашел убийцу, -- все-таки не сдержался он и победно обвел всех взглядом. На Артюховой споткнулся, но растерять радость не успел.
    -- Кто это? -- мгновенно выстрелила вопросом Грибанова.
    -- Понимаете, -- поправил он черные очки, все еще скрывающие хоть и слабый, но синяк. -- До полной уверенности нужно совсем немного. Мне лично -- беседа с подозреваемой. С глазу на глаз.
    -- Мы предоставим вам такую возможность, -- напряглась Грибанова. -И все же: кто это?
    -- Пока я могу сказать, что это связано с прошлым... с прошлым ... Конышевой...
    Глаза Артюховой резко сморгнули. Она с трудом заставила себя посмотреть на очки следователя, но, поскольку за ними ничего не увидела, почувствовала облегчение. В очках он был похож на робота и казался совсем не тем наглецом, что пытался обнимать ее в парке.
    -- Пока шел концерт, мы с майором, дежурным помощником начальника колонии, прошерстили все тумбочки, матрасы, одеяла в жилкорпусе, все закуточки...
    -- И что? -- недовольно повернулся к нему подполковник, большой любитель таких прочесываний.
    -- Кое-что нашли...
    -- Письмо? -- догадалась Грибанова.
    -- По-блатному это, кажется, называется мулявой, -- пофорсил знанием зэковского арго следователь.
    -- И что в нем? -- пробасил подполковник, которому совершенно не нравился этот разговор. Он вообще не любил, когда что-то важное или запрещенное находили в колонии без него, а тем более в присутствии майора, его подчиненного, который ему почему-то об этом ничего не доложил.
    -- Просьба. Зашифрованная, но просьба, -- и, словно почувствовав, какая угроза нависла над утаившим этот факт майором, добавил: -- В интересах сохранения тайны следствия, знаете ли, я настоятельно попросил майора, вашего подчиненного, -- повернулся он сначала к Грибановой, а потом к подполковнику, -- о письме никому не говорить. Мало ли...
    -- Тогда я вас вообще не понимаю, -- еле удержала себя от более резких слов Грибанова. -- Вам известна фамилия убийцы, а вы говорите это таким тоном... таким тоном...
    -- Каким?
    Хорошо, что очки скрывали насмешку и презрение, жившие в глазах следователя. Раздражение опять начало возвращаться к Грибановой и, увидь она эти глаза, не сдержалась бы и такой скандал закатила, что следователь запомнил бы на всю оставшуюся жизнь.
    -- Ну, каким?
    -- Безразличным, -- опять еле подобрала слово помягче Грибанова. -Речь идет о живых людях, а не о вещах. Убийцу нужно мгновенно, уже сейчас, сию минуту нейтрализовать. В любой момент она может... может... вновь пойти на убийство этой...
    -- Конышевой, -- тихо подсказала Артюхова.
    -- Да. Коны...
    -- Не успеет, -- оборвал ее следователь. -- Убийца сидит в ДИЗО. Убийца -- Спицына...
    -- Не может быть! -- ахнула Артюхова. -- Она нервная, разболтанная девочка. Она может подраться, поскандалить, но убить...
    -- В письме анонимный адресат просит ее именно об этом... Судя по тексту, просит крутой авторитет, может, даже вор в законе, -- объяснял следователь Грибановой, хотя отвечать вроде бы должен был бросившей реплику Артюховой.
    По дороге сюда в рейсовом автобусе, набитом колхозниками и персоналом колонии, он готовил себя к непростому разговору с Артюховой. Ему хотелось замирения, хотелось продлить их отношения, и дело было не в том азарте охотника, который испытывает мужчина, не сумевший покорить сердце женщины и ищущий любые пути для достижения этого. В толстой, неповоротливой, по-крестьянски пугливой и сверхосторожной Артюховой он уловил то, что вообще никогда не встречал в других знакомых женщинах -- домовитость. Он вдруг остро понял, что, наверное, никогда не будет иметь лучшей жены, чем она, потому что в этой любви он еще и станет для нее чем-то вроде сына, которого она готова облизывать со всех сторон, и для которого она навеки станет рабыней. И ожидание этого сладкой истомой охватило сердце следователя. И он почти наверняка все-таки извинился бы перед ней за наглость и, получив ее прощение и, скорее всего, извинение уже за ее грубость, смог бы наладить отношения, если бы по пути в автобусе какой-то алкаш-колхозник не пристал к нему и не обозвал его тюремным вертухаем.
    Следователь сцепился с ним, а никто из ехавших в автобусе колонистов не вступился за него. Все они ехали на службу по гражданке, стыдясь своей формы и своей работы, и, может быть, на его защиту тоже не встали оттого, что не хотели обозначать себя колонистами. Следователь возненавидел их всех, а поскольку Артюхова была одной из них, то и ее. Хотя она в том автобусе не ехала.
    И теперь он точно знал, что ни словом никогда с ней не перемолвится.
    -- А у меня тоже кое-что есть, -- загадочно проговорил подполковник.
    -- По убийству? -- нахмурилась Грибанова, которой очень не нравилось, что все сидящие, кроме, пожалуй, перепуганной Артюховой, знают гораздо больше ее.
    Вместо ответа подполковник повернулся с хрустом на стуле к двери и отрывисто кликнул контролера. Рыжеусый младший сержант шагнул в комнату почти мгновенно. Но не сам, а вместе с пухленькой краснощекой девчонкой, которая, словно бы сразу ослепнув от сияния звезд на погонах офицеров, потупила глаза и не поднимала их до самого конца разговора.
    Контролер, видимо, хорошо помнивший сценарий подполковника, безмолвно исчез, тихо прикрыв дверь.
    -- А-а, стриптизерша! -- узнала ее Грибанова. -- Я же приказала...
    -- В ДИЗО она пойдет сразу после разговора, -- пояснил подполковник. -- Но до этого она ответит нам на пару вопросов. Вот скажи, пожалуйста, -- непривычно мягок стал его голос, -- ты помнишь то одеяло, что мы нашли на кровати Спицыной?
    -- Да, -- почти неслышно, почти как дыхание, произнесла в пол девчонка.
    -- Что значит: на кровати? -- не поняла намек Грибанова. -- Это было одеяло Спицыной...
    -- Нет, -- твердо ответил подполковник. -- Это одеяло никогда не принадлежало Спицыной. Она, -- кивнул он на девчонку, -- дала показания, что на настоящем одеяле Спицыной есть черное пятно. Ряд воспитанниц подтвердил это.
    -- И что же? -- насторожилась Грибанова.
    Следователь казался безучастным, но сам-то он мысленно уже начал искать ответ на шараду подполковника и не хуже шахматного компьютера перерабатывал один вариант за другим и, все время отбрасывая ненужные версии, отбрасывая, отбрасывая, вдруг неожиданно даже для самого себя выкрикнул:
    -- Конышева!
    -- Откуда вы знаете? -- нахмуренно сдвинул маленькие, смахивающие на щетинки на кисточках художников брови подполковник.
    -- Ее одеяло? -- повернулся следователь к девчонке.
    Безмолвный кивок подбросил его с места, он прошелся к окну, посмотрел на забор и сетки-путанки и с не замечаемой раньше горячностью начал рассказывать то, чем хотел похвастаться перед Грибановой подполковник:
    -- Конышева, понимая, что за ней идет охота, и пытаясь спастись, ночью совершила попытку побега. Ее засекли, и, чтобы замести следы, она подложила свое одеяло со следами грязи и ржавчины Спицыной...
    -- Их было двое, -- обрадовался ошибке следователя подполковник.
    -- Это уже не суть важно! -- выкрикнул плененный своей версией следователь. -- Видимо, Конышева догадывалась, что Спицына...
    И резко смолк, сорвал очки с глаз и впился взглядом в девчонку.
    -- Извините, -- так и не разгладив недоуменные морщины на лбу, вставила Артюхова. -- Но как могла Конышева подменить одеяло, если Спицына спала?
    -- Вот поэтому у вас в отряде и бардак, товарищ старший лейтенант внутренней службы и товарищ и. о.! -- укорил ее подполковник. -- Вы абсолютно не знаете обстановки во вверенном вам в подчинение подразделении... А мои информаторы... -- тоже стрельнул взглядом по девчонке, но все же решился сказать: -- Мои информаторы донесли, что в ночь побега Спицына находилась этажом ниже, в помещении второго отряда, где и приняла наркотики...
    -- А еще одно одеяло? -- вспомнила Грибанова. -- Кажется, дневальной?
    -- Она -- ни при чем! -- басом отреагировал подполковник. -- Конышева захватила его, потому что дневальная спала, как сурок, -- снова ожег он взглядом Артюхову.
    -- У вас все? -- тоже настороженно посмотрев на девчонку, упорно изображающую из себя памятник с низко опущенной головой, недовольно спросила Грибанова то ли подполковника, то ли сразу всех. -- Сядьте, наконец! -- потребовала от стоящего справа от нее следователя.
    Прыгающей походкой тот вернулся к своему стулу, грузно сел, снова спрятал глаза за черные очки и в этот миг как бы исчез из кабинета. Все, что здесь происходило, его уже больше не волновало. Он не слышал ни одного произнесенного слова, потому что оглушил себя мыслями о будущей встрече со Спицыной и о том, какой триумф вызовет его успех в прокуратуре.
    -- Иди в отряд! -- еще одной короткой командой выгнала Грибанова из кабинета девчонку. Увидев появившегося в дверях контролера, вспомнила о другом: -- Точнее -- в ДИЗО!
    Когда за ними захлопнулась дверь, подполковник не сдержался:
    -- Ну и стерва! Если б не мы, она бы точно с тем парнем... ну, танцором за кулисами, совершила бы это... половой акт. Она ж с него плавки уже...
    -- Прекрати! -- резко встала Грибанова. -- Это все к делу не относится!
    Подполковник и Артюхова послушно встали, как и положено по уставу, когда старший по званию или должности поднимается со своего места. Следователь этого даже не заметил. Он пристально смотрел на контрольно-следовую полосу, на которой уже не было цветного разорванного пакета, и думал о том, что пакет, может, и не унесло ветром, а кто-нибудь подобрал его, зашил дырку нитками и теперь ходит с ним в магазин. И у него после того, как очередное нераскрытое убийство превратилось в почти раскрытое, что-то должно измениться в жизни.
    -- Стройте отряд! Во дворе колонии! -- отрывисто приказала Грибанова и плотно, до морщинок, собравшихся под носом, сжала губы, презрительным взглядом обожгла намечающуюся лысину на макушке следователя и криком поторопила Артюхову: -- Быстрее стройте!
    Из своего тесного домика над циферблатом часов выскочила кукушка и хриплым, старческим голосом стала издавать звуки, похожие на смех. Грибанова схватила пепельницу и со всего размаха швырнула ее в пластиковую птицу, но промазала. Пепельница разбилась о стену на пятне, оставшемся от портрета Макаренко, и горохом стеклянных осколков сыпанула по всем, находящимся в кабинете. А кукушка все продолжала смеяться, упорно отсчитывая полдень.
    22
    У перекрестка перед въездом в город жезл гаишника остановил трейлер. Проснувшийся от тормозного толчка гундосый грузчик разлепил кроваво-красные глаза и, увидев рядом с гаишником еще двух милиционеров, пьяным голосом завел:
    -- Вдруг патруль, облава, заштормило море!
    -- Заткнись! -- хмуро бросил из-под седых усов водитель, пнул навалившегося на него всем телом уже давно мешающего вести машину второго грузчика и тяжело выбрался из кабины.
    -- Мы -- не оптовики, товарищ командир, -- еще издали упредил он гаишника. Ему почему-то сильнее всего показалось, что из-за величины фуры его машину приняли за овощную. -- Инструмент везу. Певица Эсмеральда Блюз. Суперзвезда. Слышали?
    Не обращая на него никакого внимания, гаишник и двое милиционеров подошли к заднему борту.
    Один из милиционеров, старший лейтенант с холодным, явно уже многое повидавшим лицом отщелкнул кнопочку на кобуре и приказал второму, явно более молодому и явно волнующемуся:
    -- Стой здесь! Если вдруг... если вдруг, -- покомкал он лоб, явно не зная, что же это за такое "вдруг" может случиться. -- Если вдруг что, то в воздух... Понял?
    Напарник испуганно кивнул и просительно посмотрел на гаишника, но тот сразу отвернулся и стал с таким вниманием изучать проносящиеся мимо машины, будто видел их впервые в жизни.
    Влезший на борт милиционер отбросил тяжелый мокрый тент на крышу фургона, согнувшись и почему-то сильнее всего ощущая на боку совсем легкий пистолет в кобуре, прошел в глубь фургона, нагнулся к днищу и сразу все понял. Пистолет как будто бы исчез с бока, а настроение мгновенно улучшилось, хотя вроде бы должно было ухудшиться: ведь того, кого он искал, в трейлере не было.
    Спрыгнув, он молча подошел к ждущему своей участи водителю, которого любопытство уже тоже привело к заднему борту, и спросил о совсем неожиданном:
    -- Тебе эта Эсмеральда сколько в месяц платит?
    -- Не жалуюсь, -- хмуро ответил водитель и попытался вспомнить, куда он сунул две десятитысячные бумажки: в левый карман или в правый, но вспомнить так и не успел.
    Милиционер щелкнул его указательным пальцем по упругому купеческому животу и посоветовал:
    -- Теперь ремень затяни потуже. Этой работе пора сказать: "Бай-бай".
    -- Да я ничего не нарушал, товарищ командир! -- вскинулись выцветшие брови водителя, и сам он весь, большой и плотный, как бы вскинулся, потянулся ввысь. -- Скорость -- в норме! Знаки блюл!
    -- А технику не блюл, -- его же словом укорил милиционер.
    -- Почему же? Свет -- в норме, движок...
    -- Ты по пути давно останавливался? -- опять о совсем неожиданном спросил милиционер.
    Водитель тяжко, с натугой сглотнул и уж хотел было соврать, что не останавливался, но, поскольку так и не уловил, какая в этом крамола, все-таки признался:
    -- Да тормозил разок.
    -- Подвозил кого?
    -- Не-ет, товарищ командир, -- опять не понял, в чем же его вина, водитель. -- Грузчики по нужде, с устатку...
    -- Давно? -- не унимался милиционер.
    -- Ну-у... С полчаса назад, -- еле выжал из себя водитель и, наконец-то вспомнив, что деньги лежат в левом кармане, полез за ними.
    -- По-олчаса, -- протянул милиционер, обменялся многозначительными взглядами с напарником и, сам того не зная, словами остановил в кармане водителя его торопливые пальцы: -- У тебя две звуковые колонки разломаны напрочь. Видать, пацаны какие-то залезли и пошалили, -- соврал он ему.
    А напарника, когда отошли они шагов на десять, попросил:
    -- Покажь снимки.
    Прохрустела вынутая из кармана сложенная вчетверо бумажка.
    Старший лейтенант принял ее уже развернутой, внимательно вгляделся в серо-черные прямоугольники на белом полотне.
    -- Ну и факс у нас в конторе! По нему хорошо картинки ночного неба передавать. Все время будет похоже... Вот эта справа -- точный крокодил. И глаза какие-то разные... А левая... Как она тебе?
    Напарник покраснел и ничего не ответил.
    -- А по мне -- самый класс! -- восхитился старший лейтенант. -- За такой бы я гонялся. И знаешь, что бы сделал, как поймал? -- и самому себе ответил: -- Отпустил бы. Красивые должны на свободе жить.
    Вторая часть
    1
    По мокрым бетонным ступеням из здания кубарем скатилось нечто сине-черное. Шлепнувшись в пузырящуюся дождем лужу, это нечто совершило несколько конвульсивных движений, и, когда синее отлетело метра на два в разные стороны от черного, стало, наконец, ясно, что синее -- это два милиционера, а черное -- бычьего вида мужик в черной кожаной куртке "три четверти".
    -- Не двигаться!.. Вы ар-рестованы! -- пытаясь одновременно и подняться с четверенек, и отщелкнуть кобуру, прохрипел отражению мужика в луже один из милиционеров, но ни встать, ни отстегнуть кобуру так и не успел.
    Рукав черной куртки блестящим змеиным туловищем метнулся к нему навстречу и с хряском проломил переносицу. Милиционер беззвучно упал в лужу, и мутно-бурая вода возле его головы стала медленно окрашиваться в красные тона. Мужик хмуро обернулся на второго нападавшего, оттолкнув его одним взглядом, и зашлепал по двору между желто-синих, по-канареечному пестрых уазиков.
    -- Стой! -- бросил ему в спину от дверей маленький человечек в форме майора милиции с красной повязкой на левом рукаве. -- Застрелю, гад! -пугнул он его с расстояния в два десятка метров, но мужик даже не обернулся, словно затылком видел, что никакого пистолета в руках у майора нет.
    По идущему к нему навстречу через двор светловолосому парню в матерчатой коричневой куртке мужик небрежно махнул рукой. Таким жестом медведь отгоняет назойливых пчел. Наверное, и мужику встретившийся на пути парень показался не сильнее пчелы: на голову ниже, щуплее и к тому же в какой-то глупой кепчонке. Махнул мужик, почему-то решив, что отброшенная ударом жертва долетит-таки пять - семь метров до ближайшего уазика, и вдруг удивленно ощутил, что ладонь проткнула воздух.
    Быстрые пальцы парня, впившись в мягкую кожу рукава, рванули его в сторону, куда и наносился удар, как бы ускоряя его, коричневый ботинок хлестко подсек ноги мужика. Тот мешком завалился на бок, но парень так резко рванул его руку вверх, что черная туша, провернувшись в воздухе, плашмя упала на спину. Коричневый ботинок описал еще одну дугу, но в оголившийся от съехавших на грудь куртки, свитера и рубашки розовый бок все-таки не ударил.
    Парень остановил себя, хотя в голове толчками пульсировало навеки заученное: "Каждый прием завершай ударом! Каждый прием завершай ударом! Каждый прием завершай ударом!" -- Повернул руку мужика так, чтобы тот при любом движении ощутил боль в плече, и еще раз посмотрел на его бок. Попади он в него, как учили, сразу бы воткнул ребро в печень.
    Свободная рука мужика попыталась совершить то, что не удалось другой, но и у нее это не получилось. Сверху навалилось синее, хрипящее, матюгающееся, разъяренное. Розовый бок исчез под этой синевой, и парень сразу отпустил руку. Щелкнули где-то внизу наручники, тупо хлестнули два удара, что-то хрустнуло, охнуло, крякнуло, и только после этого милиционеры стали подниматься с черной туши. Неподвижной она так походила на гору застывшего асфальта, которую забыли дорожники.
    -- Тащите его в "аквариум"! -- крикнул со ступенек майор.
    -- Отставить! -- вырос за ним мужчина в сером свитере. -- Какой "аквариум"! Он там на хрен все разнесет вдребезги! В изолятор его! В бетон! -- На его округлом землистом лице залихватски топорщились казацкие усы, и все время дергалась левая бровь. Он словно бы хотел подмигнуть, но не знал, кому и зачем, и оттого его подергивание получалось каким-то половинчатым и незаконченным. -- Да поднимите же сержанта! А то еще захлебнется в луже!
    Но сержант и без посторонней помощи уже присел на корточки и медленно вставал с запрокинутой головой, тыльной стороной ладони упираясь в нос. Со стороны могло показаться, что он пытался приклеить отвалившийся нос на место, хотя на самом деле ничего у него не отваливалось, а просто сержант ненавидел все соленое, а кровь, хлеставшая по губам, оказалась соленой до горечи.
    -- Тащите его быстрее! -- подмигнув всем сразу, крикнул из-под навеса черноусый. -- А то оклемается, падла!
    Парень поднял из лужи намокшую, сразу ставшую тяжелой кепку, но на голову ее не надел, хотя дождь сеял все так же густо и щедро.
    -- П-поймаю -- п-прибью, -- булькнул кровавой пеной с губ мужик, которого четверо милиционеров под мышки с трудом протащили мимо парня.
    Жесткие, сухие губы того в ответ даже не дернулись. Быстрым взглядом-вспышкой он охватил узколобую бритую голову мужика, его хмурое лицо со свернутым набок мясистым носом и с удивлением уловил, что никакой он не мужик, а парень лет двадцати пяти--тридцати, но парень из разряда людей, которые только из-за своего роста и габаритов сразу становятся мужиками, так и не побывав в шкуре парня.
    2
    -- А-а, так это про тебя звонили! -- сжав пощипываемый табачным дымом и оттого переставший подмигивать глаз, усач в сером свитере прочел предписание, накрыл его пачкой "Мальборо" и резким, хозяйским жестом указал на стул. -- Присаживайся, старлей!
    Парень провел ладонью по щеке, стирая дождевые капли, и сел на другой стул. Мокрая фуражка мешала рукам, и он положил ее на левое колено, тут же пожалев об этом, но все равно оставил ее на том же месте пропитывать холодной влагой брюки.
    -- Ты его каким приемом-то бортанул? -- откинувшись на хрустнувшую спинку кресла, пустил усач дым в потолок и, заметив, что пепел упал на грудь, смахнул его со свитера на пол.
    -- Он поскользнулся, -- посмотрел парень на видневшийся за полуоткрытой дверцей шкафа погон подполковника милиции, потом на книжную полку, где ровным строем стояли книги по восточным единоборствам, самбо, дзю-до и боксу, и зачем-то добавил: -- Сам поскользнулся.
    -- Я вообще-то не видел... Попозже выбежал, -- нахмурился усач. -- Но говорят, ты...
    -- Нет, он сам, товарищ подполковник, -- наконец-то назвал парень его по званию и одним этим напомнил усачу о том, что тот еще не сделал.
    -- Ладно. Давай познакомимся, -- привстав, протянул хозяин кабинета крупную кисть с кустиками жестких черных волос на тыльной стороне ладони и пальцев. -- Хребтовский Николай Иваныч. Сыщик -- по призванию. Начальник отделения милиции по необходимости.
    -- Мезенцев, -- сразу как-то и не попал он по ладони, а скользнул к запястью и, смутившись и наконец-то ощутив мощную хватку его рукопожатия, добавил: -- Владимир.
    До отчества он еще не дорос, но в запасе кое-что еще оставалось.
    -- Старший лейтенант морской пехоты, -- добавил он.
    -- Север? -- не отпуская его пальцы с грубыми мозолями на суставах, спросил Хребтовский.
    -- ЧэФэ, -- ответил, тоже не отпуская его щекотных пальцев, Мезенцев, и Хребтовский почему-то сразу прервал рукопожатие.
    -- А я на Севере служил, пограничником...
    Этим он попытался внутренне приблизить к себе нового подчиненного, который как-то сразу стал менее интересен после упоминания Черноморского флота, юга и всего вольготно-расслабленного, что с ним связано.
    -- А чего ж уволился? -- вернул Хребтовский под усы сигарету и ввалил щеки долгой затяжкой. Выпустил дым из ноздрей и добавил: -- Крым... Курорт все-таки...
    -- Так получилось, -- ушел от прямого ответа Мезенцев и пожалел, что пошел в милицию, хотя еще ничего не успел сделать.
    Здесь он ощущал себя совсем чужим. Зря он поддался на уговоры однокашника, работавшего в кадрах УВД Горняцка. Наверное, зря. Хотя до полноты ощущения ему не хватало запасных вариантов. Ну куда еще идти? На шахту? Так там зарплату по нескольку месяцев не выдают. На рынок? Торговать? Уже попробовал. Стоишь и медленно тупеешь. Когда понял, что вот-вот отупеет совсем, бросил свою "точку" на городской толкучке, где пеньком отсидел три пекловых месяца в окружении "фирменных" спортивных костюмов и еще более "фирменных" кроссовок из кожзаменителя. Вернуться в армию? Все-таки увольнялся он не совсем из Российской армии, а из бригады морской пехоты непонятно чьего Черноморского флота. Может быть, его и вернули бы через военкомат в "кадры". Но это было бы слишком просто и обыденно. А переход в милицию напоминал путешествие в дальнюю страну, где ждало гораздо больше открытий, чем в уже опробованной стране "Взвод".
    И вот он сидел и смотрел на своего нового начальника, а тот беспрерывно отвечал то на один звонок, то на другой, и чем дольше он говорил, тем сильнее и сильнее Мезенцев ощущал себя лишним и в этом кабинете, и в этом отделении, и в милиции вообще.
    -- У-уф, надоели! -- хряснул Хребтовский черной гантелей радиотелефона по столу. -- Всем все подай! Одним -- машину на полчаса ерунду какую-то из магазина довезти, другим -- охрану на презентацию. А ты видел моих шпиндиков? -- ткнул он толстым пальцем в сторону мутного, искрапленного дождем окна. -- У половины -- метр с кепкой. Мне бы в патрульно-постовую роту с десяток таких амбалов, как тот рэкетир, которого мы завалили во дворе, я бы округу вот тут держал, -- хрустнул он стиснутыми в кулак пальцами.
    Мезенцев проглотил это неожиданное "мы" и уже хотел спросить о своей будущей работе, но Хребтовского, кажется, понесло.
    -- Вот ты знаешь, что у "штатников" -- ну, в смысле, у американцев в полицию не берут, если рост меньше ста восьмидесяти, а вес не дотянул до восьми десятков кэгэ? Знаешь? -- наклонившись к столу, спрашивал Хребтовский. Вены на его короткой, бычьей шее напряглись и казались отвердевшими, но лицо все равно оставалось землистым. -- А у нас всех подряд берут... Вот у тебя какой рост? -- впился он припухшими глазами в Мезенцева.
    -- Метр семьдесят девять, -- четко ответил он, хотя в медкнижке после диспансеризации, последней морпеховской диспансеризации, значилось -- метр восемьдесят один.
    Хребтовский хмыкнул, но комментировать не стал. За глаза всегда ругать легче. А в глаза -- как стена какая перед тобой. Одну можно завалить, а другая и на тебя рухнет.
    -- В общем, так, -- уменьшил Хребтовский пачку на еще одну сигарету, заметив, что она вовсе опустела, скомкал ее одним резким движением и швырнул в урну, освободив от груза служебное предписание Мезенцева. -Пойдешь участковым. Должность -- капитанская. Будешь пахать без замечаний -- дорастешь до старшего участкового. Это уже, считай, майорская звезда на плече есть. А дальше...
    Вместо продолжения он встал, пронес живот над углом стола, прошел к дальней стене кабинета, половину которого занимала карта-схема района Горняцка, и антеннкой сжатого в руке радиотелефона провел по извилистому ряду квадратиков.
    -- У тебя на участке всякой твари -- по паре, -- не оборачиваясь, пояснял он. -- Есть частный сектор. Это улицы Проходчиков и Стахановцев. Есть район поприличнее -- пятиэтажки. Целых десять штук по улице Крепильщиков. На первых этажах в них -- магазины, кафе, химчистка, -- после слова "химчистка" почему-то помолчал, мрачно подумал о чем-то своем, может, о невозвращенной из химчистки рубашке. -- Вот, значит, так... Что еще? Ага, вот -- вторая половина участка. Это -- вся территория шахты "Пять наклонной" с постройками, шахтным двором, двумя терриконами, лесным складом и подъездными путями. Правда, шахта уже больше года как закрыта. Все пласты выработаны. Но управленческие штаты и кое-кто из работяг все еще сохраняются. Зачем, не знаю... А так, вообще-то, порушено там почти все на шахтном дворе. Короче -- сплошные руины.
    Мезенцев выслушал все это стоя. Въевшаяся в кровь дисциплина подняла его, когда старший по званию встал, и заставила стоять, не шелохнувшись.
    -- Есть участки получше, -- почесал Хребтовский бугристый затылок антеннкой радиотелефона. -- Есть похуже. Считай, что у тебя -- середняк. Во всяком случае, не вокзал, не вещевой рынок и не свалка. А по населению, -повернулся к Мезенцеву, -- по населению все в норме -- не больше трех тысяч голов. Две с лишком -- в "хрущобах", остальные -- в частном секторе. А ты сам-то где живешь?
    -- На Двеналке, -- ответил Мезенцев и сразу поправился: -- В смысле, в поселке "Двенадцатой-бис".
    -- Да-а, далековато на службу ехать... Особливо для участкового. Но ничего. Может, со временем где в пятиэтахе квартира освободится...
    -- Разрешите, Николай Иваныч? -- проскрипела под чьей-то робкой рукой входная дверь.
    -- Ну что там еще? -- вопросом на вопрос ответил Хребтовский.
    -- Притих, Николай Иваныч, -- хозяин тонкого голоска шагнул из-за шкафа в кабинет, и Мезенцев наконец-то увидел, что это майор милиции, дежурный по отделению.
    -- Откуда его к нам занесло? -- уже из кресла спросил Хребтовский.
    -- Из поселка "Двенадцатой-бис", -- стрельнув глазами по неизвестному парню, нехотя ответил майор.
    -- О-о! Твой земляк, Мезенцев! -- почему-то обрадовался Хребтовский. -- А ты его не знаешь? -- поняв, что ответа не будет, объяснил самому себе: -- У вас же поселок ого-го какой! Там одних участковых -- не меньше десяти человек будет. Да я так понял, что ты за эти семь лет не часто там и бывал.
    Мезенцев коротко кивнул. Он действительно уже многое и многих перезабыл, а те, что подросли из сопливых пацанов за четыре его года учебы и три года службы в морпехе, вообще казались только что переселившимися в поселок людьми.
    -- И что же он? -- не прекращал допрос Хребтовский. -- Да ты говори, не бойся. Это наш новый участковый.
    -- По вещевому рынку ходил. Дань собирал, -- осмелев, стал как-то выше и голосистее майор. -- Курточники пожаловались. Они ж и без того другим платят...
    -- Вот гаденыш! Своей кормушки им, что ли, мало?
    -- Наверно, аппетиты растут.
    -- А кто прислал, не говорит? -- спросил Хребтовский, уже по лицу майора поняв, что зря сотрясал воздух.
    -- Хорошо, Николай Иваныч, что вы его додумались сразу в изолятор, а не в "аквариум", -- польстил майор начальнику.
    -- "Аквариум" -- это загородка для административно задержанных, -пояснил Хребтовский Мезенцеву, хотя тому это было не так уж интересно. -Из прозрачного оргалита. Такой бугай запросто разнесет...
    -- Только это, Николай Иваныч... Ну-у, -- опять стрельнул глазами по Мезенцеву майор. -- В общем...
    -- Что там? -- нахмурил брови Хребтовский, но левая задорно дернулась и сбила всю хмуринку.
    -- Курточники ведь того... Отказываются писать заявление на него, -наконец-то выдавил из себя майор то, ради чего он, собственно, и приходил.
    -- И получается, что... -- начал Хребтовский.
    -- ... Отпускать его надо, -- закончил майор.
    -- А сопротивление сотрудникам милиции? -- удивленно посмотрел Хребтовский на майора.
    -- Виноват. Не подумал, -- как-то весь съежился тот. -- Разрешите составлять протокол?
    -- Давай, -- взмахом руки выгнал Хребтовский майора из кабинета, хмуро покачал головой, но жаловаться на подчиненных, которые отличались не только маленьким ростом, не стал.
    -- Та-ак. Что я тебе еще по участку не сказал? -- почесал он на этот раз антеннкой висок. -- А-а, вот: опорный пункт!.. Кабинет у тебя в опорном пункте. Вон в той пятиэтахе, -- издалека показал на карту-схему, хотя с точно таким же успехом мог бы вообще ничего не показывать. -- Зам по профилактике, то есть твой непосредственный начальник, в отпуске, но заявления и жалобы по твоему участку он оставил.
    Хребтовский привстал в кресле, быстрыми пальцами перебрал вавилонскую башню бумаг на углу стола, выудил из ее середины, чуть не свалив все зыбкое сооружение на пол, красную папку и протянул ее Мезенцеву.
    -- Ни одно заявление оставлять без ответа нельзя, -- пояснил он. -Это в газетах сейчас можно на письма шизиков и чайников не отвечать, а мы обязаны реагировать на все. Понял?
    Мезенцев развязал тесемки, заглянул вовнутрь папки, и ему еще сильнее расхотелось быть милиционером.
    -- Да. Чуть не забыл, -- достал Хребтовский еще один листик из сейфа. -- Пришла ориентировка на двух малолеток. Бежали из колонии. Обе родом из Горняцка. А вот эта, -- повернув лист на глянцевой плахе стола, показал он на правую из двух фотографий, -- проживала до отсидки на улице Стахановцев, дом тридцать три. Соответственно -- твой участок, как ты уже, наверное, понял...
    "Конышева Ирина", -- прочел Мезенцев.
    -- Стерва приличная, -- добавил Хребтовский, куснув ус. -- Я ее помню еще по следствию. Она магазин ограбила, а здесь истерики метала, ангелочком прикидывалась...
    Мезенцев внимательно изучил большеглазое красивое лицо девушки, поднял взгляд на Хребтовского, и тот почему-то сморгнул сразу обоими глазами.
    -- В общем, найдешь -- премия в кармане... А вторая... Вторая, как в том анекдоте, у тебя под боком жила -- на Двеналке. Может, встречал когда?
    Округлое лицо, узкая полоска лба, разнокалиберные глаза, пустой, холодный взгляд.
    -- Нет, ни разу не видел, -- ответил Мезенцев. -- Ей же, наверно, и десяти не было, когда я в училище поступил и отсюда уехал...
    -- А-а, ну ладно, -- выглянул в окно Хребтовский.
    Дождь все так же шел и шел, словно решил никогда не кончаться. Хребтовский не любил такую мерзкую кислую погоду, хотя вряд ли наверняка можно было сказать, что он хоть какую-то любил. Летом ему не нравилась жара, зимой -- почерневший горняцкий снег, весной -- непролазная грязь. Осень была близнецом весны, но почему-то вызывала наибольшую неприязнь. Наверное, лучше всего, если бы погоды не было вообще, но так уж получалось, что она была всегда, была ежедневно и оттого раздражала его ежедневно.
    -- Вот гадство. Льет и льет, -- попрекнул Хребтовский дождь. -Предписание отдай моей секретарше, -- протянул он бланк, терпеливо пролежавший на столе все время их беседы. -- Пусть поставит на все виды довольствия. Ну, а ты уж давай... сразу, как говорится, бери быка за рога, -- и проткнул воздух протянутой на прощанье кистью.
    Мезенцев опять попал по запястью, но Хребтовский не стал ждать второй попытки, а тоже подержался за его запястье, как делают люди с мокрыми руками.
    -- Только это... -- вспомнил Мезенцев. -- Обязанности... Мне бы инструкцию со своими обязанностями изучить...
    -- А-а, есть такая! -- вспомнил и Хребтовский.
    Опять сверху донизу переворошил он свою вавилонскую башню и из-под самого дна, из-под всей кипы вытащил, разодрав по краю, несколько листков, схваченных пластиковой скрепкой.
    -- На, прочтешь на досуге. А можешь и не читать, -- посоветовал Хребтовский. -- У тебя теперь обязанностей -- вот это все, -- показал на жилые дома за окном. -- От вывоза мусора до, извиняюсь, половой жизни подотчетного тебе населения.
    Мезенцев сунул листочки с обязанностями в красную папку, и ему показалось, что она стала в два раза толще.
    3
    Под выцветшей, шелушащейся вывеской "Химчистка" на ослепительно белом пластике еще более ослепительными ярко-красными буквами было написано "АОЗТ "Клубничка". Дверь то ли в "Химчистку", то ли в "Клубничку" оказалась закрыта, но справа от нее чернела кнопка, и Мезенцев нажал на нее и резко отдернул палец -- настолько грязной и сальной была она.
    Дверь помолчала и, когда Мезенцев уже собрался уходить, неожиданно распахнулась. Звук проехавшего сзади грузовика скрыл щелчок замка, и резкое движение двери даже слегка испугало его. Мышцы живота мгновенно напряглись, а правая рука вскинула к груди кулак. Мезенцев кашлянул, чтобы сбить неприятное ощущение, опустил кулак и только намеревался спросить о своем, но появившийся в двери плотный, стриженный под ежик качок в распахнутой коричневой кожаной куртке "три четверти" опередил его.
    -- Приехали?! Ну и хорошо! А то шеф подумал: раз нет его, может, и не приедет, -- удивив Мезенцева неожиданной для такого здоровяка говорливостью, парень наконец-то догадался, что человек пришел не для того, чтобы слушать его речь на ступеньках, и шагнул назад, в тьму коридора. -Проходите. Шеф ждет. Вы всего на десять минут опоздали. Одну мы уже просмотрели. Сейчас -- вторая...
    Мезенцев прошел за этим ходячим шкафом по темному коридору, свернул в чуть более освещенный, но тоже мрачноватый коридор, потом -- в довольно большую, залитую светом комнату, вдоль стен которой на стульях безмолвно, словно на прием к зубному врачу, сидели девушки, а уже оттуда -- снова в ночь, в темноту.
    -- Садитесь сюда, -- дохнул в ухо здоровяк чесночным ядом. -- Сейчас вторую будем смотреть.
    Мезенцев опять собрался задать вопрос, но чесночный дух с левой стороны рассосался, ослаб, а сидящего справа человека он ощущал лишь по локтю и не знал, мужчина он или женщина, и оттого, что не знал, чувствовал себя еще неуютнее, чем перед закрытой дверью.
    В дальнем углу комнаты вспыхнул свет. Его желтые, сочные лучи били из потолка прямо в пол, вырывая из тьмы покрытый красным бархатом подиум и вырезая внизу, по этому бархату, ровный-преровный круг.
    -- Номер второй! -- откуда-то издали, скорее всего из тьмы, отрезанной от Мезенцева диском света, объявил чуть картавящий голос. -Людмила. Сто семьдесят пять. Семьдесят один. Девятнадцать. Сорок. Шестой.
    В круг света из тьмы шагнула обнаженная девушка. Даже туфель на ногах не было, и оттого она казалась совсем ребенком, глупым смешным ребенком, впервые попавшим в баню. Постояв немного лицом к тьме, она скривила лицо испуганной улыбкой, тряхнула длинными соломенными волосами по плечам, и тут же чей-то хриплый шепот из тьмы по ту сторону света развернул ее в профиль.
    Стоя ко всем сидящим рядом с Мезенцевым левым боком, она нехотя подняла руку, положив ладонь на затылок и показав крупную родинку на тщательно выбритой подмышке, и Мезенцев, чисто по-мужски не отрывая взгляда от полной, чуть-чуть провисающей груди девушки, вдруг понял, что "шестой" -- это, скорее всего, размер ее лифчика. А остальное? Ну, рост, вес, возраст -- это он догадался сразу. А "сорок"? Девушка тяжеловато привстала на цыпочки, и в голове у Мезенцева отщелкнулось: размер ноги.
    Тем временем розовые пятки описали дугу, и, когда расширившиеся глаза Мезенцева вновь вобрали в себя ее плотное, загорелое тело, девушка стояла уже спиной, и смешной белый треугольник спасенной от солнца кожи на ягодицах чуть покачивался в такт ее волнообразным движениям руками. Безмолвный танец оборвался так же неожиданно, как и начался. Девушка вновь повернулась к Мезенцеву, дурацким поклоном-книксеном поблагодарила его и, конечно же, всех сидящих рядом с ним за внимание, но поскольку локоть с правой стороны от Мезенцева отплыл в сторону, исчез, то он ощущал себя совершенно одиноким в зале, а когда упавшая на девушку тьма спрятала ее, Мезенцеву показалось, что он только что что-то украл и его вот-вот схватят за руку.
    Выход, если Мезенцев не совсем очумел от странного представления, помнился слева, вроде бы за шторой, которую отбрасывал угодливой рукой здоровяк в коричневой кожаной куртке. Стыд поднял его со стула, но в дальний угол опять упал желтый конус света, и все тот же картавящий голос остановил его.
    -- Номер третий! Лидия. Сто пятьдесят семь. Пятьдесят один. Восемнадцать. Тридцать четыре. Нулевой.
    Справа, в темноте, кто-то презрительно хмыкнул.
    В конус не просто шагнула, а прямо выпала худенькая девчонка. Обернувшись на того, кто в спину пнул ее вперед, она слепо посмотрела маленькими заплаканными глазенками во тьму перед собой. Позади от Мезенцева, чуть ли не прямо ему в затылок, кто-то громко, сочно чихнул. Девчонка взвизгнула и, согнувшись в три погибели, закрыла одной рукой крошечные сосочки на том месте, где еще не прорисовались груди, а второй -низ живота. Крутнувшись на подиуме, она нырнула назад, в спасительную тьму, и вызвала смешок в зале.
    Чья-то нервная и властная рука нажала на выключатель, и ворвавшийся в комнату свет ослепил Мезенцева.
    -- Ну в чем дело, Михалыч?! -- бросил окрик к дальней стене, к подиуму кто-то справа, и Мезенцев невольно повернулся на голос.
    Глаз, привыкающий к свету, остановился на худощавом, интеллигентного вида мужчине. Ему вряд ли было более тридцати пяти, а густая черная шевелюра делала и того моложе. На холеном лице к месту смотрелись модные, в тонкой золотой оправе очки с чуть затемненными стеклами, а костюма такого качества, в котором он небрежно восседал в единственном на всю комнату кожаном кресле, Мезенцев не видел даже в Москве, где две недели весной обивал пороги, собирая документы на увольнение из армии.
    В зале, кроме них двоих, сидели еще трое: кавказец с трехдневной черно-седой щетиной на худом лице, толстяк, сморкающийся в платок и очень похожий на банкира, какими их рисуют в карикатурах -- с непомерным животом и отполированной лысиной, и -- чуть в стороне -- здоровяк в черной кожаной куртке "три четверти", который явно потел от нестерпимой жары, но все равно куртку не снимал, словно она уже навек приросла к его телу. Но это был не тот здоровяк, что привел Мезенцева, и от этого ему подумалось, что таких здоровяков полно в этой странной химчистке.
    -- Осечка, Константин Олегович. Осечка, -- высунулась из-за черной шторы над подиумом курчавая голова неопределенного возраста. Ее обладателю можно было дать и тридцать лет, и пятьдесят -- как кому нравится. -- Она отказывается.
    -- Ну и хорошо! -- простуженным голосом просипел толстяк и опять сочно, с прибулькиваньем, высморкался. -- На кой хрен эта сопля нужна тебе, Костя? Ни рожи, ни кожи и попка -- с телефончик...
    -- Не скажи, не скажи, -- воздел глаза к потолку человек в кожаном кресле, поправил очки и в потолок же ответил: -- Есть любители и на такое, есть... Знаешь, в этом тоже есть своя изюминка, своя искорка. Я думаю, фотохудожник со мной согласится? -- хрустнув кожей кресла, повернулся очкарик к Мезенцеву. -- Вы, наверное, таких вот тоже снимали? Не противоречьте, по глазам же вижу, что снимали. Я в "Андрее" и "Махаоне" несколько ваших таких фотографий худых натур видел. Тонко. Очень тонко... Ничего не попишешь -- столица, уровень. А в нашей глухомани даже на паспорт толком отснять не могут...
    Очкарика подбросило в кресле. Он вскочил, прошелся к подиуму и обратно. Был он высок, строен, но в том, как себя держал, чувствовалась отработанность, поза. С такой видимой энергичностью раньше взлетал на трибуну комсомольский вожак, чтобы позвать слушателей туда, куда он сам ехать не собирается.
    -- А номер второй, Людочка,.. хороша... Ох, хороша! -- не сдержался толстяк.
    -- Пэрсик! -- поддержал его кавказец. -- Попка -- пэрсик!
    -- Тогда, может, со второй и начнем, Арнольд Исаевич? -- по-ленински указал ладонью на Мезенцева очкарик. -- Пять-шесть кадров. Любые позы. По вашему усмотрению и фантазии. Себя не сдерживайте. Аппаратура с вами или в гостиничном номере?
    Мезенцев медленно встал, по-военному, как китель, поправил куртку и врастяжку, глядя прямо в стекла очков, за которыми почти не угадывались глаза, спросил:
    -- Вы -- Пеклушин Константин Олегович?
    Черная куртка сделала шаг от стены. Скрипнул стул под толстяком. Что-то свое, очень похожее на "ара-ара" прошептал кавказец.
    -- Да... Я, -- уже о чем-то догадываясь, выдавил из себя очкарик.
    -- Я -- по вашим восемнадцати жалобам-заявлениям на соседей, -- и, почувствовав, что здесь нельзя терять инициативу, представился: -- Старший лейтенант милиции Мезенцев, ваш новый участковый... Кстати, а что здесь происходит?
    -- Как это что?! -- развел Пеклушин руками с таким видом, словно они здесь всего лишь смотрели новости по телевизору. -- Самый обычный рабочий момент -- отбор девочек в танцгруппу...
    -- А почему... ну, так? -- показал пальцем на подиум Мезенцев.
    -- Так принято! -- сделал потрясенное лицо Пеклушин и так долго смотрел с этим выражением на гостя, словно впервые увидел столь странного человека. -- Нам же очень важны физические параметры,.. физические данные претенденток! Рост, фигура, пластика, умение подать себя, -- сказал и осекся, немного пожевал воздух пухлыми красивыми губами и, поняв, что теряет напор, опять стал хорошо поставленным голосом говорить, как нравоучать: -- Сейчас это все разрешено. Ничего противозаконного в этом нет. Лицензию мы имеем. Работаем уже два года. И никаких нареканий со стороны властей, -- показал почему-то на толстяка, а тот в ответ опять высморкался. -- Наши танцгруппы гастролируют по всему миру: в Европе, Турции, Канаде. Отзывы -- только отличные... Значит, заявления, говорите, -- вспомнил слова Мезенцева и тут же обернулся к подиуму. -Михалыч, объяви девочкам технический перерыв. Минут на тридцать. Не более, -- и, повернувшись уже к Мезенцеву, с напускной учтивостью поинтересовался: -- Не более?
    -- Не более, -- попугаем повторил Мезенцев. Ни Уголовного кодекса, ни иных юридических бумаг он не знал, и от этого ощущал себя ребенком, которого обманули. Впрочем, возможно, что в этом стриптизе и не было ничего противозаконного, раз уже и по телевидению, и в газетах не могли обойтись без голых девиц.
    -- Прошу, -- еще более угодливо показал Пеклушин на тяжелую коричневую портьеру, за которой явно скрывалась дверь, впустившая тогда, во тьме, Мезенцева.
    -- До свидания, -- попрощался с остающимися в комнате Мезенцев.
    Толстяк в ответ высморкался с громкостью моржа, вынырнувшего из воды. А кавказец опять произнес что-то похожее на "ара-ара".
    Уже знакомым путем Мезенцев прошел в комнату, где сидели девчонки, и теперь, после того, что он уже увидел, они казались ему глупее, некрасивее и -- почему-то -- несчастнее. Они все так же молчали, и только тогда Мезенцев понял, что в их глазах он -- один из тех, с кем он только что попрощался, и тут же решил, что нужно не стесняться милицейской формы и надеть ее уже завтра.
    Под эти оглушившие его мысли он не услышал, как Пеклушин прошипел в лицо стоящему за дверью охраннику в коричневой кожаной куртке:
    -- Ты кого привел, с-сука?! Уволю на хрен!.. Вызывай джип!
    Кулак охранника, похожий на средней величины арбуз, вскинул рацию к посиневшим губам, и те быстро-быстро что-то зашептали.
    4
    Они проехали на джипе не больше сотни метров, как вдруг Пеклушин предложил выйти.
    -- Ну, вот я и в Хопре! В смысле, дома, -- попытался растянуть он холодное лицо улыбкой, но она только исказила его, потому что улыбался Пеклушин как-то странно -- будто вот-вот собирался заплакать.
    -- Так мы бы пешком... -- удивился Мезенцев.
    -- Нет, нет, нет, -- вылезая из джипа, запротестовал Пеклушин. -- Для таких гостей!.. А потом, знаете, привычка: уже не могу без машины...
    По загаженной лестнице они поднялись на третий этаж, и по пути Мезенцев с интересом прочел густо усеявшие стены подъезда надписи "Heavy Metall", "Rock", "Rap", "Fuck you", "Спартак" -- чемпион" и даже "Пеклушин -- гаденыш". О происхождении последней спрашивать было неловко.
    Бронированная дверь после щелчков, похожих на клацания ружейного затвора, открылась, и Пеклушин предложил посетить его "временное (как он сказал) лежбище".
    Он явно манерничал. Французская мебель и японская электроника в зале явно не соответствовали слову "лежбище".
    Мезенцев взглянул себе под ноги и смутился. Правый носок (а ботинки он без всяких напоминаний снял в прихожей, хотя Пеклушин так и пошел в обуви в зал), был явно темнее левого, и от него на узорчатом паласе оставался такой же темный след. "Ботинок промокает", -- с досадой подумал Мезенцев, и эта новость расстроила его. Он не предполагал, что хваленая импортная обувь может прохудиться через месяц после покупки, и почему-то вспомнил свои кондовые морпеховские краги, которые никогда бы его так не подвели. Тоска по прошлому защемила сердце, и он рывком достал из-за пазухи сложенную вдвое кипу из восемнадцати заявлений, потому что только эти дурацкие заявления могли отвлечь от воспоминаний.
    -- Вы жалуетесь... -- начал он.
    -- Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, -- прервал его Пеклушин. -Виски, джин, ром?
    -- Что?.. Нет, нельзя. Я на службе, -- произнес Мезенцев где-то по фильму запомнившуюся фразу, и произнес ее именно тем строго отсекающим тоном, как ее декламировал артист в милицейской форме.
    -- Может, кофе поставить?
    -- Нет, спасибо. У меня еще есть дела, -- пошевелил остывающими пальцами правой ноги Мезенцев. -- Давайте по существу... У вас жалобы на всех соседей, с которыми у вашей квартиры есть общие стены...
    -- Все правильно. На всех, -- наполнив себе рюмку янтарным виски, поставил Пеклушин квадратную бутылку в бар, закрыл его, сделал сочный, долгий глоток, вслушался в свои новые ощущения и только после этого сказал: -- Сплошное быдло. Шахтерня... Вот мы с вами интеллигентные люди. У вас на лице написано высшее образование. У меня их -- целых два: универ и ВКШ...
    -- ВКШ? -- удивленно переспросил Мезенцев.
    -- Да, ВКШ. Это Высшая комсомольская школа. В Москве. Я ведь все-таки вторым секретарем горкома комсомола в Горняцке был.
    "Второй секретарь... Второй, -- попытался вспомнить Мезенцев. -Кажется, по идеологии". -- И, поскольку большинство командиров на дух не выносило политработников, а он, кажется, к таким командирам хоть и всего лишь взводным, но относился, сразу почувствовал еще большую неприязнь к Пеклушину. А нужно было оставаться холодным и непредвзятым, и Мезенцев сделал над собой усилие, выдавил ощущение неприязни из души. Нет перед ним никакого бывшего секретаря по идеологии. Есть человек, которого что-то не устраивает в жизни, и он, как милиционер, просто обязан ему помочь.
    -- Ну, вот возьмем, к примеру, соседа снизу. Алкаш, барыга и сволочь. От него снизу так самогоном несет -- он его, кстати, гонит, -- сделал Пеклушин паузу словно бы для того, чтобы новый участковый успел запомнить этот факт. -- Так несет, что на кухне находиться нельзя -- нормального человека сразу вырвет.
    -- А сосед справа?
    -- О-о, сосед справа -- это вообще отдельный разговор! -- даже поставил Пеклушин недопитую рюмку виски на журнальный столик. -- Вот вы как считаете: имеет трудящийся человек, предприниматель право на отдых, расслабление?
    Ответить Мезенцев не успел.
    -- Конечно, имеет! -- опередил его Пеклушин. -- Я тоже, знаете, за день навкалываюсь: то просмотры девочек, то танцзанятия с ними, то визы, то финансы, то кадровые вопросы -- просто сил нет. Так я себе комнату психологической разгрузки сделал. Вот посмотрите, -- и он предложил пройти за ним.
    Мезенцев шагнул за дверь и от удивления резко оглянулся, словно не мог поверить, что он только что находился в стандартной, хоть и богато обставленной панельной квартире. Сзади виднелся кусочек коридора. Одним своим видом он успокоил Мезенцева. Он снова вернул взгляд в комнату и теперь уже с интересом провел им по ярко-зеленым ветвям тропического леса, по свисающим с потолка лианам, по укрытому зубчатыми листьями папоротника полу.
    Зелень растворила в себе Пеклушина, сделала его невидимкой, и Мезенцев уж было подумал, что пора возвращаться из комнаты, но тут ветви раздвинулись, и Пеклушин с довольным лицом предложил ему пройти дальше.
    -- Наступайте. Не бойтесь, -- показал он на листья папоротника. -Они -- пластиковые. Здесь все пластиковое. Вечное лето...
    За зеленой стеной оказалось что-то типа поляны. Ее почти полностью занимал матрац странного вида и метровая колонка музыкального центра "Кенвуд". А вокруг -- ветви, зелень, лианы.
    -- Окно я сдесь заделал, -- показал в сторону музыкального центра Пеклушин. -- Матрац -- водяной. Не пробовали? Чудная вещь. Придешь после изматывающего дня, разденешься донага, ляжешь среди дикого леса, включишь музыку джунглей, и с девочкой прямо на матраце...
    -- А что такое: музыка джунглей? -- сделал вид, что не услышал о девочках.
    -- Компакт-диски такие. Изюминка, -- поцеловал Пеклушин сочными пухлыми губами три сложенных в щепоть пальца. -- Смесь техно и рэпа на фоне звуков дикой природы: рева, воя, да -- особенно воя, стонов. Раскрепощаешься настолько, что такое со своей партнершей...
    -- А во сколько?..
    -- Что: во сколько?
    -- В котором часу это обычно происходит? -- уже предполагая ответ, спросил Мезенцев.
    -- Ну, по-разному... Когда в полночь, когда в два часа ночи, -ответил с удивлением Пеклушин.
    -- А музыка громкая?
    -- Естественно. А как же иначе?
    Пеклушин сквозь затемненные стекла очков потрясенно смотрел на участкового и не мог понять, почему он задает такие вопросы. Он почему-то был уверен, что раз пришел он к нему, а не к соседу, значит, участковый на его стороне.
    -- Мне кажется, вы сами нарушаете правила общежития, -- не слишком уверенным голосом попытался Мезенцев укорить хозяина. -- Все-таки после двадцати трех ноль-ноль...
    -- Нет такого закона! -- ладонью отсек от себя все претензии Пеклушин.
    Мезенцев пролистал его заявления и вытянул один из листков.
    -- Вот. Вы же сами пишете: соседи мешают вам отдыхать путем частых ударов по батарее центрального отопления, а сосед сверху ходит по паркету в обуви, как лошадь, и ходит даже после двадцати трех ноль-ноль, что запрещено законом...
    -- Где? -- нагло вырвал Пеклушин листок из рук Мезенцева, скользнул по нему взглядом и, скомкав, швырнул в заросли. -- В общем, так: я не для того жаловался, чтобы вы, как участковый, эту пьяноту покрывали. Разберитесь с ними. А у меня каждая минута... Знаете, сколько стоит у меня каждая минута?
    Телефонный звонок из зала позвал к себе Пеклушина.
    -- Вот видите. И так круглые сутки. Звонки, звонки, звонки... Я вообще удивляюсь, почему никто не звонил целых десять минут.
    Он ловко шмыгнул сквозь проем в зеленой стене к выходу. Мезенцев -за ним.
    В зале Пеклушин схватил с журнального столика радиотелефон, с хорошо поставленной начальственной хмуростью пробасил в белую трубку:
    -- Я вас слушаю, -- и вдруг поплыл лицом, стал мягким и влажным, как пластилин на жаркой печке. -- Ви-и-итюша, это ты?.. Где-где?.. На Канарах?.. Как тебя занесло в такую глушь?.. А?.. Старые кости греешь? Я тут искал тебя по одному делу, но твои люди молчат как сфинксы. Уехал, мол, и уехал... А?..
    Что-то неуловимое мелькнуло по лицу Пеклушина. Пластилин затвердел, стал камнем, гранитом. От него повеяло холодом, словно и не человек теперь стоял перед Мезенцевым, а ледяной столб.
    -- Не получилось?.. Но ты же обещал?.. Что?..
    Пеклушин резко отвернулся, но даже и от его спины, от ровно-ровно подстриженного затылка струился такой холод, что, наверно, если б мог, превратил бы он Мезенцева в айсберг.
    -- Неужели ничего нельзя сделать?.. В конце-то концов...
    Мезенцев просмотрел оставшиеся заявления: на соседа слева, на дворничиху, на уборщицу. Последний листок оказался вовсе не заявлением, а объективкой на сбежавших малолеток. Пока Пеклушин упорно молчал, слушая монолог своего канарского друга, Мезенцев вновь изучил лица девчонок, потом сложил объективку вчетверо и сунул в карман брюк.
    -- Попробуешь уже здесь? -- дрогнул голос Пеклушина. -- А получится?.. Витюша, вся надежда на тебя... Ты меня знаешь... Я внакладе не останусь...
    Когда он опустил трубку и повернул лицо, оно было все еще серо-синим, но лед начал оттаивать. И тут же новый звонок не дал ему возможности сразу выгнать Мезенцева из квартиры.
    -- Что?.. А, это ты, Михалыч... Что?.. Фотик приехал? С аппаратурой?.. Девочки ждут?.. Вот и хорошо, вот и хорошие девочки... Все, лечу!..
    Он бросил трубку на велюровое сиденье кресла и тут же поймал удивленный взгляд участкового, но взгляд странный, как бы сквозь него.
    -- Мне нужно спешить, -- поправил очки Пеклушин. -- Приехал фотокорреспондент. Тот, за которого приняли вас.
    -- А это чьи ж такие хоромы? -- совсем не слушая его, спросил Мезенцев.
    Пеклушин обернулся к окну и сразу понял, что так удивило участкового: в одном из дворов частного сектора, рядом с приземистыми прокопченными домиками, поднимался ввысь трехэтажный замок с колоннами, мансардами, балконами, с башнями в псевдомавританском стиле. Побели его, наложи лепные ракушки -- и выйдет точный дом Саввы Морозова в Москве, бывший при Союзе Домом дружбы народов.
    -- Это -- мой, -- с холодной гордостью ответил Пеклушин. -- Участок купил, снес то убожество, что там стояло. Теперь вот строюсь. Вас подвезти?
    -- Нет, спасибо, -- с облегчением отказался Мезенцев.
    Когда джип отъехал от подъезда одной входящей в его участок пятиэтажки к подъезду другой, глядящий ему вслед Мезенцев наконец-то ощутил, что до сих пор держит в руках пачку заявлений. Он посмотрел на ровненькие, аккуратным почерком написанные строчки, так непохожие, так резко отличающиеся от мезенцевских каракулей, тут же скрутил листки в трубку и вбил их в грязную урну между ошметками гнилой капусты и чьим-то дырявым ботинком. Холодные, колючие капли дождя замолотили по рулону, словно им тоже не нравились эти ровные строки на бумаге, типичные строки отличника и постоянного передовика.
    5
    Частный сектор выглядел страной в стране. Казалось, ну сколько прошел Мезенцев от пятиэтажек, ну метров двести, ну вошел в переулок, а все вокруг изменилось столь сильно, точно кто-то огромный сдвинул невидимую заслонку, и новые звуки ворвались в мир.
    Взбрехнула хриплая собака, ей поддакнула еще более хриплая и усталая, а с дальнего края улицы эхом отозвалась какая-то раздраженная и злая. Закудахтали пнутые петухом-хозяином курицы. Звякнула калитка. Зачавкала под ногами густая, как тесто, и черная, как сапожный крем, грязь. Но это еще хорошо, что чавкала, значит, можно было хоть впритык к покосившимся серым заборам, хоть по краю улицы, но все же идти. А шагни к середине, к наезженным грузовиками двум колеям-траншеям, так, наверное, по уши погрузишься в вязкую болотную жижу, игриво украшенную сверху бензиновыми радужными разводами.
    Насыпанная из свежей жужелицы* красно-сиреневая дорожка облегчила путь Мезенцеву. Он ступил на ее игольчатую, похрустывающую поверхность и чуть ли не впервые с момента попадания на улицу Стахановцев поднял взгляд на дома. Они прятались за голые стволы акаций и абрикос, за серые убогие заборы. Они словно хотели скрыться, убежать от грязи и безысходности за забором, но никак не могли этого сделать. ----------- *Жужелица -- остатки несгоревших углей и породы, вынутые после топки из печей.
    "33" -- две четкие белые цифры были написаны краской на калитке, из-под которой вытекала, ложилась на грязь дорожка из жужелицы. "Худо нам! Ху-у-удо нам!" -- откуда-то сбоку вплелось в звуки поселка воркование диких голубей, извечных чердачных скитальцев.
    Мезенцев заглянул из-за калитки во двор. Собачьей будки видно не было, и он смело шагнул на площадку, залитую потрескавшимся бетоном.
    Слева, из стоящей поодаль невысокой летней кухни, вышла женщина. На вид ей было под пятьдесят, и она совсем не походила на Конышеву, во всяком случае, на ту Конышеву, которая была на черно-белом снимке, и Мезенцев, совсем не веря, что перед ним -- ее мать, спросил:
    -- А где я могу видеть Антонину Александровну?
    -- Это я, -- настороженно ответила женщина и почему-то показалась Мезенцеву еще более непохожей на Конышеву.
    А женщину испугали короткая прическа незнакомца, его чистенький, совсем не поселковый вид. Она бросила торопливый взгляд во двор напротив, но там никого не было, и только тогда с испугом вспомнила, что ее собственный дом не закрыт на ключ.
    -- Извините за беспокойство. Я -- старший лейтенант милиции Мезенцев, ваш новый участковый. У меня есть к вам ряд вопросов, -- говорил он, и с каждым произнесенным словом ему становилось все более стыдно. Словно это он посадил Ирину Конышеву в колонию и теперь силился доказать, что сделал это правильно.
    -- Вопросов? -- удивилась женщина. -- Но я через пять минут ухожу на смену. У меня дежурство.
    -- Я отвлеку ненадолго, -- Мезенцев встрепенулся, вспомнив, что не показал удостоверение, но делать это сейчас было уже глупо. -- У меня вопрос по вашей дочери...
    -- Ира?! Что с ней?! -- женщина еще сильнее постарела лицом, и только теперь Мезенцев вспомнил, что не пятьдесят ей и не сорок пять, а всего-то сорок один.
    -- Когда вы ее в последний раз видели? -- с дубовой хитростью поинтересовался он.
    -- А что случилось? -- глаза стали наливаться влагой. -- Что случилось?
    -- Так... когда?..
    -- В се... сентябре... По... после суда, -- по бледной щеке скользнула слеза. -- Я собиралась... собиралась в колонию, но билеты так дороги... Я скопила немного денег и на той неделе хотела...
    -- Значит, в этом месяце вы ее не видели? -- спросил Мезенцев, но спросил так странно, будто вслух объяснил себе то, что понял. У женщины было такое лицо, что она не могла врать. И он все-таки сказал, хотя и не был уверен, что это стоит делать: -- Она совершила побег из колонии...
    Женщина обессиленно села и прижала фартук к губам. Мокрые глаза слепо смотрели перед собой.
    Мезенцеву вдруг остро захотелось исчезнуть в эту же минуту со двора, раствориться в сыром, пропитанном едким запахом печного дыма воздухе поселка, и под это ощущение он вновь вернул в душу досаду за то, что выбрал погоны милиционера. Ничего интересного и важного, как уверял его однокашник, вербовавший в МВД, в этой работе он пока не обнаруживал. А то, что только причинял всем неудобство, -- вот это точно.
    -- Если вам что-то станет известно... -- начал он и осекся. Ну какая мать станет докладывать о появившейся дочери-беглянке? -- Если... В общем, чем раньше она сможет вернуться в колонию, тем быстрее освободится уже по закону, -- еле выговорил он семиэтажную фразу и тут же почувствовал, как взмокла спина под курткой.
    -- Боже мой!.. Боже мой!.. -- обреченно покачала женщина головой, на которой ветер ворошил густые седые волосы, как раз и делавшие ее старше и изможденнее. -- Она так хорошо училась... Она никого никогда и нигде не могла обидеть... Она не могла красть... Она как-то нашла пятьсот рублей в проулке. Одной бу... бумажкой... И полдня ходила по домам, выспрашивала, кто потерял... Пока один тут пьяница не соврал, что это -- его... Она -никогда... А ее... -- и ткнулась в фартук уже глазами.
    Мезенцеву еще нужно было оставить свой номер телефона в опорном пункте, сказать что-нибудь назидательно-умное, а может, и вообще ничего не говорить, а просто обнять эту измученную женщину, успокоить, пообещать помочь, хотя и непонятно в чем, но по улице загрохотал грузовик, и воображаемые глаза шофера, которые могли увидеть эту его минутную слабость, заставили его сделать совсем не то, что он хотел. Мезенцев торопливо процедил: "Извините", -- и вышел со двора, попридержав калитку, чтобы она не так громко звякнула.
    6
    У мужчины так тряслись руки, словно по ним пропускали ток.
    -- Вы должны вернуть мне пятьсот десять рублей, -- тихим слезливым голосом уговаривал он полную женщину с копной крашенных под блондинку волос на округлой, будто вырезанной циркулем голове. -- Вы обвесили меня на двести граммов. Я дома... только что...
    -- Что дома?! Что перевесил?! Знаем мы вас: отсыпал пару апельсинов, а теперь права качаешь! -- на ней не было белого халата, и в своей ярко-красной куртке она казалась не продавщицей, а случайной прохожей, на время подменяющей настоящего продавца.
    -- Я не буду у вас брать, -- отказалась от покупки девушка, которой уже взвесили в грязной пластиковой миске кило яблок, и пошла дальше по улице.
    -- Буду -- не буду! -- швырнула продавщица яблоки в ящик, бросила под столик миску, перевернула металлическую тарелку весов и брызнула слюной прямо в лицо мужчине: -- Террорист! Ты у меня всех покупателей отпугнешь! Ничего я не буду тебе возвращать! -- и, повернувшись влево, крикнула торговке-соседке, скучающей за заборчиком из пластиковых бутылок, которые почему-то никому были не нужны в такую сырую и зябкую погоду: -- Маш, посмотри за моим гнильем! Я пойду пожру дома! А то в обед не успела, а теперь так внутри сосет, будто зверь какой завелся...
    -- Позвольте! -- выставил перед собой сетку-авоську с давлеными оранжевыми мячиками мужчина. -- Позвольте! Но вы обязаны!.. У меня есть права потребителя!..
    В эту минуту он, маленький, седенький, в очечках с треснутым стеклом, смахивал на профессора, который не может понять, почему студентка не выучила такую легкую тему.
    -- Да пошел ты! -- отмахнулась продавщица, и ее ярко-красная семафорная куртка, которая, казалось, была до звона сильно натянута на бетонных ягодицах, скрылась в подворотне.
    По многолетнему опыту работы сначала в обычном госмагазине, потом в "комке" и теперь вот у кавказца-частника, торгующего овощами и фруктами, она твердо усвоила, что против такой фразы оружия нет. Это только по учебнику психологии, который непонятно какими путями попал как-то в подсобку магазина, она узнала, что в ответ на оскорбление человека, то есть на проявленную агрессию, он тоже ответит агрессией. А на самом-то деле все выходило не по учебнику: после отсыла к известному мужскому органу покупатели мямлили что-то глупое и быстренько сбегали, словно стыд перед свидетелями оскорбления оказывался сильнее обиды. Впрочем, наверное, так случалось еще и потому, что она знала, кого оскорблять, и, к примеру, шахтерню и шоферню не трогала. Эти ребята реагировали так, как не снилось даже в самом кошмарном сне создателям учебника психологии.
    Вот и теперь она спиной почувствовала, что обвешенный ею мужчина не стал преследовать ее, прошла знакомым путем подворотню, пересекла грязный, так густо заставленный с верхом наполненными мусорными баками двор, словно здесь хотели открыть филиал городской свалки, вошла в свой подъезд, с раздражением подумала, что опять кто-то вывинтил лампочку, и тут же отлетела к стене, больно ударившись затылком о почтовые ящики.
    -- Молчи, сучка! -- ослепил ее свет карманного фонарика, и она, болезненно прикрыв глаза ладонью, вдруг увидела, что в руках у нападавшего холодно блеснуло лезвие ножа.
    -- Она? -- спросил тот же голос, и продавщица только теперь догадалась, что перед ней -- тоже женщина.
    -- Она, -- испуганным и тоже женским, нет, даже девичьим голосом ответила вторая, и оттого, что нападавшие оказались не мужчинами, продавщица сразу осмелела и бросила вперед кулаки, пытаясь оттолкнуть женщину с ножом.
    -- А-ах! -- резким ударом ноги в живот опередила ее нападавшая и, когда продавщица одновременно и застонала, и захныкала, присев на корточки, резко и властно спросила: -- Ты ее помнишь, сучка?!
    Боль мешала понять вопрос. Да и выглядел он как-то странно, но, когда продавщица вскинула повлажневшие глаза, то увидела освещенное фонариком девичье лицо и чуть не вскрикнула.
    -- Ну-у?!
    -- По... помню... Это -- Ко... Конышева.
    -- Фамилию я у тебя не спрашивала! -- огрызнулась Ольга. -- Кто тебе приказал дать на нее показания?! Кто?!
    -- Я не знаю... Я...
    -- Врешь! Все знаешь! -- вогнал слепоту в глаза продавщицы яркий свет. -- Кто?!
    -- Я его не знаю... Он мне... он позвонил и попросил, чтобы я сказала то-то и то-то... А за это он мне заплатит, -- начала вставать с корточек продавщица и вдруг попросила с дрожью в голосе: -- Не убивайте меня!.. Я... я не со зла... У меня двое детей... Му... мужа нет... Спился, алкаш, бросил нас... А тут такие деньги...
    -- Где он тебе их отдал? -- Ольга зло плюнула прямо на куртку продавщицы.
    -- З-з... здесь, -- грязным накрашенным ногтем ткнула она через плечо в пустой почтовый ящик. -- В конверте. По адресу моей квартиры...
    -- Он еще звонил?
    -- Нет,.. ни разу... я... - и, протаранив двух девушек, с неожиданной для нее легкостью взлетела вверх, на площадку второго этажа, оттуда -- на третий, рванула из кармана ключ, попала в замочную скважину им так точно, как, наверное, никогда еще не попадала, крутнула, рванула дверь на себя, хлопнула ею и тут же мешком сползла на жесткий коврик в прихожей.
    Ирина поймала Ольгу за руку, остановила ее движение.
    -- Не надо. Она не врала. Я чувствую это.
    -- Слушай, а мы не можем как-то иначе? -- щелкнуло вошедшее в родную ложбинку перочинного ножа лезвие. -- Мы не можем... ну, чтоб сразу выйти на того, о ком ты тогда в камере подумала?
    -- Понимаешь, я звонила одной знакомой. Она сказала, что Валентина почему-то не вернулась до сих пор из поездки за границу... А без нее... Ну, кого я спрошу?
    -- Звонила, говоришь? -- недовольно спросила Ольга.
    -- Из автомата, с улицы, -- извинительно проговорила Ирина.
    -- Больше я тебя одну не отпущу...
    -- Но я же маму хотела увидеть... Но... не смогла... Она ушла на смену...
    -- Увидишь еще... Знаешь, валим отсюда, -- посмотрела наверх Ольга. -- С места мне не сойти, если эта стерва уже ментам не настучала...
    Они вышли из подъезда, попетляли по улицам, разок шарахнулись от милицейской патрульной машины, хотя ее, скорее всего, и бояться-то не надо было, и, не садясь в полупустой рейсовый автобус, пешком пошли в сторону поселка "Двенадцатой-бис".
    -- Жалко, что Слона в городе нету, -- сплюнула Ольга прямо под ноги, на грязный жирный асфальт, и полезла в карман джинсовой куртки за сигаретами.
    -- Какого слона? -- не поняла Ирина, почему-то подумав о том, что ведь действительно в Горняцке нет ни одного слона -- хотя бы потому, что нет зоопарка.
    -- Кликуха у него такая -- Слон, -- щелкнув непослушной зажигалкой, наконец-то затянулась "Примой" Ольга и тут же закашлялась. -- Вот гады! С тряпок они, что ли, табак нарезают? Жжет как слезоточивый газ!.. Слон -это мой парень... ну, которого бабка застучала, что он себе новую завел... Нет его, гадство, по курортам заграничным катается, шкуру воровскую греет. С этой!.. -- сплюнула она яростнее и размазала сигарету о некрашеные доски забора. -- А Слон бы точно твоего невидимку нашел. Он же -- вор в законе...
    -- Настоящий? -- с испугом спросила Ирина.
    -- Самый что ни на есть!.. Его, правда, на сходке короновали, когда я уже срок тянула. Их во всем Горняцке всего два. А в стране... ну, не больше трех сотен...
    -- А откуда ты это знаешь? -- впервые со времени побега испугалась Ольги Ирина.
    -- Откуда-откуда? От верблюда! Знаю, потому что сама в этом кручусь. Я, может, со временем тоже вором в законе стану...
    -- А разве среди женщин они есть?
    -- Да вроде нету. Ну и что? Космонавты-женщины ж есть, депутаты есть, а почему бы и тут не быть? Знаешь, -- остановилась Ольга. -- Вот тот хмырь мне не нравится, -- показала она на одинокую фигурку на улице в сгущающихся осенних сумерках. -- Давай за подстанцией укроемся...
    7
    Мимо этой подстанции, выложенной из белого кирпича, он в детстве проходил столько раз, что и замечать ее перестал. Останови через сотню шагов, спроси: "А не снесли ли ее?" -- и не вспомнит он.
    Так же не заметил Мезенцев подстанцию и на этот раз. Прошел мимо нее и направился вдоль заборов по спасительной дорожке из годами утрамбовывавшейся смеси жужелицы и угольной породы.
    Мимо калитки, к которой он подошел, Мезенцев тоже ходил сотни раз. Даже, если не изменяет память, несколько раз видел во дворе играющуюся в песочнице девочку с длинным смешным носиком. Но это было так давно, в какой-то иной, отрезанной семью годами службы, отслоенной иными впечатлениями жизни, что он уже и не верил этим воспоминаниям.
    Вот не верил, а когда постучал ногой по калитке, то почему-то представил, что сейчас из двери дома вынырнет та самая длинноносая, как Буратино, и такая же худющая, как Буратино, девчонка. А на пороге появилось странное карликовое создание, так плотно с головы до ног закутанное в коричневый платок, что Мезенцев и не понял, лицом оно вышло к нему или затылком.
    -- Чаво надоть? -- прохрипело создание и выпростало из-под платка на живот кисти рук, такие жилистые и такие загорело-сморщенные, словно и не руки это были, а древесные сучья.
    -- У меня к Ольге дело, -- сымитировал блатного небрежно-презрительной манерой голоса Мезенцев. -- По старой дружбе...
    Создание прохромало поближе, прожгло Мезенцева взглядом из выцветших влажных глаз, видневшихся в единственной щели платка, и с неожиданной грубостью ответило:
    -- Врешь ты, милок. Чавой-то я такого дружбана за Ольгой не припомню...
    -- А вы -- ее бабушка? -- совершенно забыв о блатном тоне, вежливо спросил Мезенцев.
    -- А ты -- мент, -- вдруг прохрипела она с радостью. -- По харе вижу -- мент...
    -- Ну почему же? -- густо покраснел он. -- Я -- морской пехотинец, офицер...
    -- Дак у тебя, милок, на лбу написано, што ты -- мент, -- крякнула бабка и схватила прислоненную к лавке кочергу. -- А ну вали отседова, пес легавый! Чаво вынюхиваешь?! Ольку тебе надоть?! Сбегла Олька от вас, извергов, не найдете вы ее, не найдете! Унесло ее ветрушком в дальние края! -- и свободной от кочережки рукой скрутила маленькую сухонькую дульку.
    -- Ладно врать-то! -- осадил ее Мезенцев, безразлично глядя на кулачок бабульки, из которого смешным червячком торчал большой палец. -Небось в доме прячешь?
    -- А ты сунься! -- Дулька исчезла. Бабулька ухватила кочергу уже двумя руками и вызывающе занесла ее над головой. -- Я так ахну, что душа отлетит!
    -- Ну, смотри, мать, -- огляделся по сторонам Мезенцев. Не очень-то ему хотелось, чтобы в его родном поселке хоть кто-то увидел эту сцену или услышал их дурацкий разговор. -- Не хочешь мне помочь -- хуже внучке сделаешь, -- и пошел дальше по улице, словно и не рвался он вовнутрь дома Забельской, а просто на секунду задержался у ее калитки.
    -- Шоб ты сдох! -- кинула проклятие в спину бабка и грохнула кочережкой по металлическому уголку, скрепляющему по ободу калитку.
    А Мезенцев дошел до проулка, завернул за брошенный кем-то и уже растерзанный, разворованный остов ЗИЛа-самосвала, вспрыгнул на ступеньку кабины, пригнулся и стал ждать, попеременно водя взглядом то по калитке, то по проулку.
    Он ждал час, второй, третий. Сумерки загустели и превратились в плотную, иссиня-черную ночь. Все громче взбрехивали собаки, и все реже становились голоса по дворам. Только дикие горлицы, брошенная забава какого-нибудь загремевшего в колонию парня, точно так же, как в поселке "Пятой наклонной", все стонали и стонали: "Ху-удо нам! Ху-удо нам!" Понесло запахом горелой пластмассы, и Мезенцев даже без часов определил, что уже десятый час -- время, когда химзавод стравливает вредные газы. И тут же что-то темное отделилось от калитки Забельских.
    Мезенцев впервые в жизни пожалел, что он -- не вор. Утащил бы перед отъездом из морпеха прибор ночного видения с танка -- все бы сейчас наблюдал как на ладони. А так приходилось до того напрягать глаза, что заныли они, иголочками кольнуло изнутри в зрачки.
    Черный сгусток проплыл по дальнему краю улицы, смешно ширкая по грязи огромными галошами. Судя по росту, это все же была бабка. Мезенцев не дыша сошел с подножки ЗИЛа, сделал тихий, пружинящий шаг к углу, чтобы не упустить уплывающий вниз по улице сгусток, и вдруг, охнув от резкой боли, упал лицом в грязь, в черноту, в бессознательность, где уже не было ни улицы, ни ЗИЛа, ни странной бабки.
    8
    Из-за пустого стола поднялся высоченный, под два метра, милиционер в черной куртке из кожзаменителя. На погончиках сиротливо сидело по две алюминиевые лейтенантские звездочки.
    -- Шкворец. Грыгорь Казимирыч, -- протянул он навстречу лопату-ладонь.
    -- Мезенцев, -- представился вошедший и чуть не вскрикнул от слесарных тисков рукопожатия.
    -- А шо у тебя с башкой? -- как из пустой бочки прогудел Шкворец, старательно выговаривая "шо" вместо "что". -- Шоб я сдох, но ты уже где-то в деле побывал! Точно?
    Мезенцев потрогал бинт на голове, и от прикосновения к нему боль в затылке почему-то стала еще сильнее. Может, этим прикосновением он еще раз напомнил себе о вчерашнем вечере.
    Очнулся он в травматологии, очнулся от вонючего, противного, едкого нашатыря. Но стоило нашатырю исчезнуть вместе с ваткой, как в голову ударил еще более вонючий, противный и едкий запах сивухи. Запах шел от маленького мужичка в черной шахтерской фуфайке. Оказалось, что именно этот мужичок, шедший со смены в забое, нашел его во втором часу ночи возле того ЗИЛа и приволок на своем горбу в травматологию. Сонный молоденький врач привел Мезенцева в сознание, забинтовал голову, сказав, что ничего страшного нет, кроме легкого сотрясения и шишки с небольшим рассечением кожи, а потом раздраженно добавил, что с такой ерундой в травматологию вообще можно было и не соваться.
    Мезенцев ничего не ответил. Он сухо пожал руку врачу и ушел из травмапункта. С шахтером расстались уже на улице. Тот предложил зайти к нему в гости, но жил он в таком дальнем, таком бандитском углу поселка, куда Мезенцев не забегал даже пацаненком.
    -- А зря, -- ответил на его отказ шахтер. -- У меня дома самогона литров пять и свежина свиная -- недавно кабана заколол. Пошли, а то, боюсь, через пару дней уже свежины не будет. Продадим. Надо ж откуда-то деньги добыть. Ни мне, ни жене уже по три месяца ничего не платят, хоть и вкалываем, что проклятые... А еще... вот: невидаль бы повидал! У меня сосед не дом, а прямо замок отстроил! Ну, как в сказке! Такие башни, такая кладка! Мне, чтобы такую домину отгрохать, сто жизней шахтерских прожить надо!
    -- Коммерсант? -- сморщившись от боли в затылке, спросил Мезенцев и тут же вспомнил замок, строящийся Пеклушиным.
    -- Не-а, -- шепотом сказал шахтер, привстал на цыпочках к уху Мезенцева и под отрыжку обдал его перегаром: -- Ы-ык!.. Маф-фиози он... Вот кто!..
    Расставшись с шахтером, он испытал облегчение, словно голове, которой явно досталось от кого-то, не хотелось видеть никого. А вот теперь в опорном пункте требовалось не просто видеть, а еще и беседовать с коллегой, соседом-участковым.
    -- Я упал... Поскользнулся и упал, -- соврал он. -- На что-то железное... Затылком...
    -- Понятно, -- кашлянул в кулак Шкворец. -- У нас работка вообще склизкая... Не углядел чего -- сразу поскользнешься. Пошли, твой кабинет покажу!
    Он завел Мезенцева в крохотную комнатенку. Обставлена она была со спартанской скромностью: двухтумбовый стол, плаха которого по кругу вся была ободрана так, словно здесь каждый день кошки всего поселка точили когти, покосившийся двухстворчатый шкаф, буро-красный сейф с двумя отделениями и стул с засаленной светло-коричневой обивкой.
    -- Г-гарные хоромы! -- по-своему оценил их Шкворец. -- У меня такого сразу не было. Я ж с Украины родом. По папе -- поляк, по маме -- украинец. Короче, полуукраинец. Или полуполяк. В общем, без бутылки не разберешь. Сюда ого-го когда на заробиткы приехал, на шахту. Да вместо шахты попал в милицию. С рядового до... -- уважительно скосил глаза на свой погон. -- Ты не смотри, шо я токо лейтенант. Я в своем деле -- как генерал-лейтенант. Могу сутки на вулыцю не выползать, а обстановку на участке знать як свои пять пальцев, -- растопырил он перед собой то ли пальцы, то ли сардельки: во всяком случае, по размеру -- одно и то же.
    Мезенцев распахнул дверцы шкафа и охнул, даже забыв о боли в затылке. На всех полках густо-прегусто стояли бутылки из-под водки, вина, пива, шампанского, ликеров и даже несколько опорожненных флаконов "Тройного".
    -- Пушнина, -- по-местному обозвал пустую тару Шкворец. -- Можно в магазин сдать. Твой предшественник оставил, царство ему небесное!.. Сгорел от нее, проклятой, -- показал он пальцем почему-то лишь на этикетку водки.
    -- Давно?
    -- С полгода, -- вяло ответил Шкворец и поймал удивленный взгляд Мезенцева. -- Он як помер, так мы кабинет и не открывали... А шо тут робыты? Делов он не вел, бумажки не збырав... Работа у нас такая: соблазнов много. Грошы сують, бывает, шо и крупные. То лоточники, то барыги какие -не все удерживаются...
    -- Значит, списка жильцов на участке он не вел? -- сразу все понял Мезенцев и даже не стал выдвигать ящики стола. Скорее всего, в них тоже лежали пустые бутылки.
    -- Яки там списки?! -- грохнул басом Шкворец так, что, наверное, в квартире наверху стены дрогнули. -- И в мэнэ йих нэмае! Если шо надо -- в домоуправление можно сходить. Главное: подучетный элемент знать!
    -- А кто это? -- заставила боль опять сморщиться Мезенцева.
    -- Ну, зэки бывшие...
    -- И много их?
    -- У тебя? -- Шкворец перевел взгляд на окно, словно мысленно строил всех бывших зэков во дворе и все никак не мог сосчитать. -- Да человек двадцать будет. Но они разные: кто потише, а кто и побуянить здоров. Беднота в основном, шо говорится.
    -- А Пеклушин? -- ненароком вырвалось у Мезенцева.
    -- Константин Олегович?! -- опять так шарахнул басом Шкворец, что и сквозь стены до химчистки вполне могло долететь. -- Да вы шо! Он в жизни не сидел! При той власти, -- показал он сквозь окно на выцветший металлический стенд "Наша цель -- коммунизм!", -- он большим человеком був и при этой, -почему-то ткнул пальцем в направлении сейфа, -- величина... А вот в охранниках у него один из сидевших есть. По двести шестой -- за хулиганство. И то по глупости, по-пацанячьи. А так он хлопец ничего, токо трусоват.
    "Ничего себе: пацан!" -- вспомнил Мезенцев качка в коричневой кожаной куртке в конторе Пеклушина. Впрочем, судимость могла быть и не у него. Охранник был еще один.
    -- А вот это... -- хотел он вспомнить имя-отчество Шкворца, но так и не смог. -- Вот эта беглянка... Конышева, она -- что за человек?
    -- О-о, добрым гостям завжды рады! -- чуть не сбив Мезенцева с ног, шагнул мимо него Шкворец.
    В прихожке опорного пункта, перед кабинетом Мезенцева, стояла невысокая женщина с красивым, но строгим лицом бухгалтера. Шкворец подхватил из ее рук хозяйственную сумку, принюхался к ней, пошевелил крупными пористыми ноздрями и громко объявил:
    -- Борщ! Зажарка из свинины! Картопля! Верно?!
    -- Верно, -- ответила женщина. -- И еще компот.
    Она размягчила строгие черты улыбкой и, резко убрав ее с лица, стала прежней: красивой, но неприступной.
    -- Знайомтэсь! В смысле, знакомтесь! -- предложил Шкворец. -- Жена моя! Святой человек! Меня б никто, кроме нее, не прокормил! Особливо на дежурстве. Я, как в "опорке" сижу, так есть хочу -- шо той казак, шо у плену мисяць не ел!
    Мезенцев пожал вялую безразличную руку женщины и хотел сказать что-то типа "Очень приятно" или "Рад познакомиться", но Шкворец, выхватив из сумки кусок черного хлеба и разжевывая его крепкими белыми зубами, опередил его:
    -- О, ты ж как раз про Конышеву спрашивал! Она у моей жинки в танцувальном кружке училась!
    -- Гриша, ну сколько можно тебя учить, -- мягко укорила его женщина. -- Не "танцувальный кружок", а студия бальных танцев.
    -- А какая разница?! И там, и там голыми ногами дрыгають. Аж трусы видно! Га-га-га! -- и захохотал с такой яростью, что Мезенцеву сразу вспомнился пузатый казак в центре картины Репина "Запорожцы пишут письмо турецкому султану". Только тех казаков надо было двух на голову друг другу поставить, чтоб один Шкворец получился.
    -- Иди ешь, -- тоном человека, видевшего такие номера уже сотни раз, посоветовала женщина. -- А то остынет.
    Шкворец удалился в свой кабинет выполнять самую важную, по его мнению, служебную обязанность, а Мезенцев предложил женщине присесть на единственный стул. Та устало опустилась на засаленную обивку, и Мезенцеву стало как-то не по себе, словно он предложил ей сесть в лужу.
    -- Конышева? -- задумчиво посмотрела в окно женщина, остановив взгляд на джипе, отъезжающем от подъезда с двойной вывеской. -- Ирина?.. Способная девочка. Или, точнее скажем, девочка не без способностей. Партнер до ее уровня не мог дотянуться, а иначе они вполне могли бы на всесоюзную... извините, всероссийскую арену выйти... Она, конечно, девочка не без недостатков. Могла вспылить, начать со мной спорить, доказывать, словно она знает румбу или тот же пасадобль лучше меня, хотя это, конечно же, не так. Далеко не так. Могла обидеться, уйти в себя.
    Джип все-таки отъехал от подъезда, а из распахнувшейся двери то ли химчистки, то ли "Клубнички" вышли несолько счастливых девчонок и потянулись к остановке автобуса, оживленно что-то обсуждая и перебивая друг друга. Они очень походили на стайку воробышков, нашедших в луже хлебный мякиш и пытающихся растолкать друг дружку, чтобы выхватить щепотку получше, хотя все щепотки в этом мякише были одинаково плохими.
    -- Она со мной не очень-то откровенничала. Во всяком случае, не настолько, чтобы я могла догадаться, зачем она полезла в тот магазин...
    -- Вы верите, что она могла обокрасть магазин? -- спросил, как уколол, Мезенцев.
    -- Что значит: "верите"? Я присутствовала на суде. Улики, свидетели -- все говорило против нее. А почему вы не верите?
    -- Что? -- встрепенулся задумавшийся о чем-то своем Мезенцев. -- Ах, я! Вы говорите -- на суде. Это интересно. Надо в суд бы сходить... Понимаете, кое-кто из опрошенных мною людей выразил мнение, что она не могла, точнее, не была способна ограбить магазин.
    -- Что значит: "не могла"? Ограбить может любой! Нужны лишь определенные условия. Что-то должно толкнуть человека на подобный поступок.
    -- То есть вы считаете, что каждый человек криминально опасен?
    -- Наверное, да, -- все-таки дала утвердительный ответ женщина. -Все зависит от условий среды. В наше сложное время слишком часто поводом для этого служит материальное положение. Конышевы жили очень бедно. Даже чрезвычайно бедно. У них даже не было денег на приличное бальное платье. И я как-то занимала ей. Тысяч пятьдесят.
    -- Она вернула вам долг?
    -- Нет.
    -- У нее было много знакомых?
    Женщина задумчиво сжала губы.
    -- Вряд ли, -- врастяжку ответила она. -- Чаще всего я видела ее с Валентиной... Вот, к сожалению, фамилию забыла. Они вместе у меня в студии занимались, но у Валентины как-то ничего не получалось. Знаете, есть такие люди: они пытаются чем-то заниматься, у них ничего не выходит, а они все равно занимаются, и им, что хуже всего, кажется, что это у них получается. Валентина -- из их разряда. Я, честно говоря, на ней крест поставила после первых же занятий... А если о мальчишках... нет, вряд ли... Слишком старомодна, что ли, застенчива. У нее даже с партнером по студии, кажется, ничего не было, хотя, не буду скрывать, многие девочки к нам идут заниматься, чтобы найти жениха...
    -- От гарна в мэнэ жинка! -- заполнил всю комнату криком Шкворец. -Так наелся, шо душа поет!
    Мезенцев удивленно обернулся на него. Он впервые в жизни видел человека, который сумел за три-четыре минуты съесть обед из трех блюд.
    -- К сожалению, я спешу, -- встала женщина.
    -- Да-да, конечно, -- смутился Мезенцев.
    Он так и не решился сказать о побеге Конышевой. Да имелся ли смысл говорить об этом, если на красивом и холеном лице женщины так ничего и не изменилось за время их беседы?
    9
    -- Он?
    -- Кажется, он...
    -- Когда кажется, креститься надо!
    -- Тогда точно -- он...
    -- Тяжелый случай! Но заднего хода нет, как у того ежа, который в одно место залез...
    -- В какое?
    -- Купаться будем -- покажу.
    Бодрого вида пенсионер, явный знаменосец и правофланговый в молодости, с прямой спиной сидел на скамейке парка и, опершись на палку, смотрел прямо перед собой, будто просматривал интересный фильм. А перед ним ничего и не было, кроме голых деревьев, ржавой парковой ограды и проезжающих изредка по дальнему шоссе грузовиков.
    Ольга и Ирина, медленно-небрежно идя по аллейке, вдруг резко свернули и сели по бокам пенсионера. Ольга сунула к его боку холодное лезвие, Ирина, как научила ее Ольга, -- палец. Только вот палец здорово дрожал.
    -- Не рыпаться! -- прошипела Ольга. -- Одно движение -- и в печени дырка!
    С лица знаменосца исчезла краска. Он стал похож на газету, в которой не было фотографий. Только белое поле и сотни строчек-морщинок.
    -- Кто тебя заставил дать показания на Конышеву, якобы ограбившую магазин? -- выпалила Ольга, удивившись, как ловко она это сделала и к тому же без вводных матерных слов.
    Знаменосец боялся даже лицо повернуть. Его больше пугало не лезвие ножа справа, а ствол пистолета, тупо тыкающийся в левый бок. Он сам когда-то, в пору службы в энкавэдэшниках на фронте, тыкал так в затылок окруженцам, выбравшимся к нашим, и стрелял, не задумываясь, потому что так было приказано свыше, но еще больше потому, что каждый вышедший оттуда выносил с собой нечто такое, за что ему, не попавшему в окружение и вообще на фронт не попавшему, было нестерпимо стыдно.
    -- Ну?!
    Острие прошло сквозь ткань и кольнуло иголочкой по старческой коже.
    -- Меня попросили, -- все так же не поворачивая головы, ответил старик и подумал, что, наверное, и сзади, со стороны затылка, стоит кто-нибудь.
    -- Кто?! -- Ольге захотелось еще дальше сунуть нож, и она еле сдержалась. Старик в профиль был похож на ее отца, во всяком случае такого, каким она его себе представляла, домысливая расплывчатый облик с единственной уцелевшей фотографии, и от этого она допрашивала его с такой яростью, словно перед ней и вправду сидел ее беглый папаша и каялся в своих грехах перед дочкой.
    -- Он... он мой однополчанин... Мы вместе в танкистах, -- чуть не сказал "энкавэдэшниках", -- на одном фронте... больше года...
    -- Адрес! -- потребовала Ольга.
    -- Это на улице Ленина, -- сухими губами произнес старик и еле назвал номер дома и квартиры.
    -- Не врешь? -- дохнула в его плоское ухо Ольга.
    -- Он по дружбе попросил, -- ответил совсем не о том старик.
    Тут уж, в отличие от действительно верного адреса, он врал самому себе. Не было никакой дружбы. Так, знакомство. А то, что говорил он на суде заученное по бумажке, так это не он говорил, а его страх. Не по дружбе сделал он это, а оттого, что шантажировал его знакомый, кое-какие грешки за ним знавший.
    -- Запомнила? -- спросила Ольга Ирину, и ей не понравилось ее слишком растерянное лицо.
    Ирина кивнула.
    -- А зачем твоему дружбану она нужна была? -- вдруг засомневалась Ольга.
    -- У него спросите, -- наконец-то решился старик скосить глаза вправо, на спрашивающую, и тут же пожалел об этом: настолько презрительным был взгляд девчонки.
    -- Сиди на этом месте полчаса и не двигайся. За тобой будут следить, -- соврала Ольга. -- Дернешься -- дырку в башке получишь. Усек?
    Старик коротко кивнул.
    Когда девчонки мышками шмыгнули со скамейки в глубь парка, он даже не стал на них оборачиваться. Мысленно он представил их спины ( и почему-то они получились узкими и жалкими) и прощально перекрестил их. Теперь-то он твердо знал, что никто за ним не следит, что полчаса он сидеть не будет, а пойдет и тут же позвонит своему одноглазому однополчанину. А уж тот живыми их не отпустит. Ему человека застрелить -- что высморкаться. А если сам не положит, то внучок его постарается, тоже способный мальчик, телохранитель у какого-то местного воротилы, тот самый парень, что и попросил его через деда стать свидетелем на суде.
    10
    На столе горела свеча. Ее подрагивающий свет желтыми мазками ложился на стены небольшого, но уютного кабинета, на стеллажи книжных полок с льдистыми корешками детективов, на матово отливающий холодный экран "SONY", на небольшие в простеньких рамах картины с однообразным видом голых серых деревьев, на лица двух мужчин, сидящих по обе стороны стола.
    Тот, что помоложе, поддерживал небольшую ухоженную голову кулаками, уперев локти в стол, и с первого взгляда казался красавчиком-артистом или хозяином престижного казино, но, как только он поворачивал голову к двери, то становился виден некрасивый рваный шрам на левой щеке, бурым свивком тянувшийся от угла глаза к подбородку, и ощущение, что перед тобой артист, исчезало. Тот, что постарше, худенький, седенький и весь какой-то меленький, сидел боком к столу в черном кожаном кресле как бы развалясь, но кресло было настолько велико или, может быть, он настолько худ, что сидеть развалясь у него все-таки не получалось. С его мраморно-безжизненного лица холодно смотрели перед собой безразличные ко всему и тоже какие-то серые, бесцветные глаза, а когда он подносил к шершавым губам сигарету и жадно, до стона, затягивался, то в свете свечи проблескивали два тяжелых золотых перстня на костистых, усыпанных татуировками пальцах.
    -- Ну что: похоже, что там рай? -- не поворачивая головы, спросил тот, что постарше.
    -- Канары-то?.. Не очень, -- хмуро, в тон ему, ответил молодой. -Солнце, пальмы и телки есть, да только нашей блататы -- выше крыши...
    -- В натуре? -- вроде бы удивился старый, но удивился как-то странно, одним голосом, словно это было интересно только его голосу, а не ему лично -- до того мраморно-безразличным осталось его землистое лицо.
    -- Куда ни сунешься -- в кабак, на пляж, в самолет, -- везде наши хари. И добро б крутяки какие, а то ведь так -- одна шпана...
    -- Распустили... Каждый фрайер в нашу шкуру лезет, -- выдохнул дым старый, и молодому показалось, что после каждой такой затяжки лицо у старого становится все землистее и землистее, точно пропитывается цветом табачного дыма. -- А я вот в рай подыхать еду. А ты как считаешь, Слон, можно в раю коньки откинуть?
    -- Ну, ты, Зуб,.. прямо так и помирать!
    Старый задумчиво загасил сигарету в пасти медного дракона-пепельницы, стоящей на столе, и огрызнулся:
    -- А ты меня не успокаивай! Кранты мне, Слон. Врач сказал: опухоль. Мог бы, падла, сразу эту штуку раком назвать, да, вишь ты, клятву он какую-то давал... Аристократа, что ли...
    -- Гиппократа, -- стрельнул благодарными глазами по книжной полке молодой.
    -- Вот-вот... Похоже... Умные вы, молодые, стали. Ох, умные! Вот ты скажи: на кой хрен ты купил институтский диплом?
    -- Зуб, здесь все по-честному... Экзамены -- да, купил, но ксива натуральная, без подляны. Сам ректор выдал...
    -- И кто ты теперь? -- презрительно сморщился старый.
    -- Экономист, -- нехотя ответил молодой.
    -- Нет, точно завалите тут все без меня!
    -- Ну, ты что, Зуб! Век воли не видать! Я корочку заимел, потому что надо... Сейчас без понта никуда не сунешься. А законы наши я чту. Работать -- ни-ни... Наше дело -- воровское...
    -- Завалите, -- упрямо сказал старый и наконец-то посмотрел на собеседника льдистым колючим взглядом. -- У меня, может, вся надежа на тебя. Ты б, может, еще два десятка лет "смотрящим" тусовался, если б не я...
    -- Я помню, Зуб...
    -- Что ты помнишь? Тебя к концу сходки только кликнули, а могли б и не позвать. Они, -- показал он на дверь, хотя точнее, наверно, было показать на окно, за которым гудела осенним ветром черная шахтерская ночь и за которым лежала огромная спящая страна, -- "лаврушников" хотели короновать, а я не дал... Я им горло бы перегрыз, если б не по-моему вышло. И так всех распустили. Звание вора за "зеленые" продают, падлы! Раньше вору в законе торговать западло было, а сейчас все в торгаши полезли, к-козлы!
    -- Я благодарен тебе, Зуб, -- негромко сказал молодой и посмотрел на солнце с тремя лучами, вытатуированное на большом пальце. -- Но у меня три ходки, и законы я чту...
    "А ведь врешь, -- хотел сказать старый. -- Что ж, я не знаю: два магазина своих открыл, банк соучредил". Но он уезжал в Штаты на операцию, уезжал умирать, потому что ни в каких штатах, ни в каких европах уже не могли его спасти, но он все равно уезжал, потому что само движение, сам полет над океаном, казалось, продляли жизнь.
    -- Молодец, что чтишь, -- прохрипел он и бурно, взахлеб закашлялся.
    Стакан воды тут же оказался у него в руке. Старый посмотрел на рабски склонившегося над ним хозяина кабинета и спросил:
    -- Минералка?
    -- Боржоми. Настоящий.
    Коротким глотком старый проверил. На боржоми это пойло не тянуло.
    -- Похоже, что боржоми, -- согласием поблагодарил он, заодно подумав, что ведь, гаденыш, мог и отравить, и неожиданно спросил о другом: -- А чего твоя цаца любит так громко телевизор слушать?
    Плоское хрящеватое ухо молодого повернулось к приоткрытой двери. Снизу, из гостиной, расположенной на первом этаже, безразличный женский голос рассказывал о проблеме проституции в Турции.
    -- Особенно много гастролерш в последнее время появилось здесь из России и других стран СНГ, -- убеждала она зрителей. -- Привозят их чаще всего группами, а это значит, что торговля русскими девочками поставлена на поток. Привозят под видом танцгрупп. Как правило, это очень красивые девочки, с хорошими фигурками, с хорошим здоровьем. У них заранее отбирают документы, и, когда они узнают, что вместо танцев на сцене ресторана им предстоит в специальных комнатах обслужить по пять - десять мужчин за сутки и "работать" так без выходных по нескольку месяцев всего лишь за скудное питание, многие из них приходят в отчаяние. Кроме того, в последнее время их подельницы из других стран и Турции объявили чуть ли не открытую войну нашим путанам. Скорее всего, оттого, что наши девочки "работают" по демпинговым ценам и сбивают их доходы. Недавно в одном провинциальном городке они сожгли публичный дом, где жрицами любви были девушки из России и Украины. К сожалению, при пожаре одна из них погибла. Как нам сообщили турецкие журналисты, звали ее Валентиной, а родом она была из...
    -- Ты всерьез думаешь на ней жениться? -- спросил старый.
    -- Да ты что, Зуб! -- ответил молодой, хотя документы в загс уже были поданы. -- Покантуюсь немного и выкину...
    -- Вот это по-нашему, -- с холодной радостью поприветствовал это решение старый. -- Вору в законе жениться западло. Не положено. Я кожей чувствую: ты нас, стариков, не подведешь. Что-то в тебе есть... Сядь!
    Ему надоел стоящий перед ним человек. По весне, еще перед сходкой, хотел он короновать на вора в законе другого парня. Тот уже и "положенцем" был, а не просто "смотрящим". Да и ходок, то есть судимостей, -- четыре, а не три, как у Слона. Но наехала на него новая шпана, покрошила из стволов. Нет на них креста, нет. Чтоб раньше да на будущего вора в законе руку поднять! Да это примерно как при Брежневе кто-нибудь бы в члена Политбюро в упор шарахнул. И ведь, гады, не только "положенцев", а и воров в законе кладут. Сам недавно в газете прочел, что за год по два десятка убивают. И чаще всего, что, гад, обидно, сами себя. Сами себя.
    -- Завтра по утряне улетаю я в Москву, -- в горле у старого першило, будто там без устали драили его изнутри наждаком. Он посмотрел на стакан с минералкой, но пить не стал. Вот если бы опять поднесли, то стал бы, а так... -- Оттуда сразу в Штаты. Завтра подгребет к тебе, Слон, один из моего "пристяжа", бумажки отдаст...
    Молодой упрямо молчал, понимая, что именно ради этого приехал через весь холодный и вонючий город из центра в забытый Богом поселок "Двенадцатой-бис" чуть ли не самый старый российский вор в законе.
    -- Не люблю бумажек, -- поморщил он белое, как бумага, лицо. -- Все зло -- от них... Короче, заберешь. Это -- мой общак. Соединишь со своим. И правь умно. Бабки не разбазаривай. Кому положено -- помоги. Нашим за забором подкинь, что попросят. Кого из-за "колючки" выкупить, там, в бумагах, тоже прописано... Я не успел...
    Телевизор снизу орал о росте преступности в России и мешал сосредоточиться. Телевизор казался третьим человеком, который стоит рядом и втолковывает двум другим то, что и еще кто-то знает об их встрече, раз знает о росте преступности.
    -- Она что: глухая? -- опять раздраженно посмотрел на дверь старый.
    -- Нет. Скорее, привычка. Она с детства у железнодорожного вокзала жила. От окна до рельсов -- метров двадцать. Поезда грохотали, приходилось громко говорить, громко радио включать.
    -- Говорят, ты "картинки" затираешь, -- недовольно пробурчал старый, все так же не отрывая взгляда от полоски электрического света из-под двери.
    -- Лажа. Чистая лажа, -- вскочил молодой, дернул щекой со шрамом и резким движением рванул вверх, к локтю, рукава красного пиджака и белой рубашки.
    На стол горошиной упала оторвавшаяся перламутровая пуговица, скользнула по его отполированной поверхности и скатилась на колени старому. Он нервно смахнул ее на пол, как таракана.
    -- Смотри! -- поднес руку к пламени молодой.
    На загорелой коже шатающиеся синие буквы образовывали слово "СЛОН"*.
    -- Придется кой-кому языки подрезать, -- сказал старый таким неожиданно спокойным тоном, что и неясно было: шутка это или вправду угроза кому-то.
    -- Ты меня, Зуб, знаешь, -- отдернул молодой руку от ожегшего ее пламени. -- Я с первой ходки ни чушкой, ни шнырем не был. Я с пацанов вверх поднимался и рога зоны всегда чтил. А когда борзым стал, не ты ли за меня муляву накатал? -- ткнул он маленьким пальчиком в шрам на щеке и этим напомнил старому, как тот когда-то ----------- *СЛОН( тюрем. аббревиатура) -- Стукач Любит Острый Нож. после страшной драки в колонии уже помогал ему как земляку. -- И я тебе по гроб обязан...
    -- А чего твои людишки по моим владениям шастают? А?..
    -- Шастают? -- сморщился молодой, но ничего так и не понял.
    -- Да-да, шастают, как муравьи... Какой-то гастролер из твоего "пристяжа" на моем вещевом рынке орудовал. Курточников хотел пощипать. Он что: чокнутый или воровских законов не знает?
    -- На вещевом? -- опять сморщился молодой и теперь наконец-то понял, о чем говорит Зуб. -- Извини, Зуб. По молодости он это. И по дурочке, -представил лицо телохранителя со свернутым носом и разбитой нижней губой и мысленно матюгнул его. -- И не наш он, не горняцкий. Из провинции я его припер. Боксер. Мастер спорта. Сукой буду, больше он на твоем рынке не появится, -- в запале произнес молодой и подумал, что теперь рынок Зуба -это его рынок, и весь этот разговор -- лажа чистой воды.
    -- Хорошо. Скажу Хребтовскому, чтоб не волновался. А то он мне все на твоих жалуется.
    -- Я сказал -- мертво. Ты ж меня знаешь, Зуб, -- чуть не вскочил опять молодой. -- Я...
    -- Хорошая музыка, -- остановил его старый. -- Для души...
    Где-то внизу в невидимом отсюда черном ящике быстрые цыганские пальцы перебирали струны, стонали о непонятно куда уплывающих годах жизни гитары модных "Джипси Кингс". Старый вор не знал испанского, да и вообще ни одного иностранного языка не знал, но ему почему-то очень сильно казалось, что цыгане поют именно об уплывающих днях, о тоске по несбывшемуся, вообще обо всем, что вышло совсем не так, как хотелось. И песня эта так здорово подходила к пламени одинокой свечи, которую он попросил еще по приезду поставить на стол. Стеарин оплывал к дну бронзового подсвечника, свеча уменьшалась и уменьшалась и оттого напоминала старому вору его самого. И он бы, наверное, заплакал. Заплакал впервые в жизни, если бы на столе не зазвонил телефон.
    -- Слон, к тебе пришли, -- сухим камушком прохрустел в ухе молодого голос охранника.
    -- Не Слон, а Виктор Сидорович, -- огрызнулся он и бросил тревожный взгляд на старого.
    А тот находился сейчас внутри музыки, плыл вместе с нею над холодной мерзкой землей и не слышал ничего. Услышал бы, -- может, и психанул бы. Раньше ничего, кроме клички, у вора не было. Теперь появились имена-отчества, появилось желание стать хозяином не только в банде, а и в районе, городе, области.
    -- Кто пришел? -- молодому надоело обиженное молчание охранника.
    -- Девка одна. На понт берет, что твоя... невеста...
    -- Да ты, с-сука...
    -- Что?.. Ольгой, говорит, звать ее. Фамилия -- Забельская. Но ксивы у нее нету. Может, туфтит...
    Молодой посмотрел на вытатуированную на мизинце маленькую букву "о" с точечкой справа от нее и выдохнул в трубку:
    -- Пропусти. -- Потом скосил глаза на старого, который уже, казалось, засыпал, и добавил: -- Отведи в мансарду.
    11
    В охранника можно было влюбиться сразу. Рост -- под два метра, острижен по-модному -- почти налысо, нос свернут набок, на щеке и лбу -ссадины, нижняя губища жирной сливой гематомы свисает до края подбородка. И пахло от него потом так едко, так по-мужски сочно, что у Ольги как-то завибрировало все внутри. Парень явно был из пришлых, иначе б такого она не упустила до своей отсидки ни за что.
    -- А ты откуда родом? -- не сдержалась она.
    -- Не твое дело! -- хищно огрызнулся он и понравился Ольге еще сильнее. -- Топай пошустрее! Слон ждет тебя.
    Из охранной будки у стальных крепостных ворот они прошли по уже похрустывающим, стягиваемым морозцем лужам через просторный двор. У массивной двери в дом амбал достал из кармана черной куртки рацию, сказал в нее коротко, как отрыгнул, и тяжелая, явно бронированная створка поплыла на них.
    Где-то за ней безусловно скрывался второй охранник, но Ольга так его и не увидела. Но то, что он не появился, еще сильнее возвысило в ее глазах охранника первого, и она уж хотела еще раз спросить, откуда же он все-таки родом, но впереди распахнулась еще одна дверь и выпустила на Ольгу ураганный ветер музыки. На секунду она даже сгорбилась, словно и вправду из огромной, ярко освещенной комнаты дул ветер, но страх за то, что идущий сзади охранник-здоровяк заметит эту ее слабость, заставил ее еще горделивее вскинуть подбородок и шагнуть вперед.
    Ольга ожидала, что после коронования и особенно после перехода общака в его руки Слон стал жить богато, но не ожидала, что столь богато. То, что она увидела -- огромная гостиная с диванами по кругу, с огромным цветником посередине, с узорчатым паркетом, с какими-то яркими картинами на стенах, со статуями греческих богов по углам, с орущим вдали огромным, наверное, метра два по диагонали телевизором, -- так потрясло ее, что она напрочь забыла все: и стоящего за спиной охранника, и Слона, и даже саму себя.
    -- Пошли направо, -- толчком в спину грубо напомнил охранник.
    Ольга машинально, все еще не ощущая себя, сделала шаг вправо, еще один, и вдруг все почернело внутри. Она увидела ЕЕ.
    В зале все так же щедро лили яркий свет с потолка хрустальные люстры, все так же сочно плавали по экрану телевизора краски, но Ольга уже ничего этого не замечала. На пестрой обивке дивана боком к ней сидела светловолосая худощавая девица в брюках и пультом пыталась добавить громкости, хотя она уже и так была на максимуме.
    Ярость бросила Ольгу вперед. Она сбила боком статую богини любви Афродиты, и та, с грохотом упав на паркет, раскололась. Гипсовая рука с намертво зажатым в ней волшебным яблоком попала прямо под грязный Ольгин сапог, и она, раскрошив его одним яростным, злым шагом, в несколько прыжков оказалась рядом с НЕЙ.
    Девица не слышала ни падения статуи, ни шагов гостьи и, когда Ольга оказалась перед ней с разъяренным, буро-красным лицом, испуганно вскочила. Ее больше всего поразили разные глаза девушки, и она, так и не поняв, что же выкрикнула нежданная гостья, бросила умоляющий взгляд на охранника.
    Но поймать его он не успел. Ольга по-борцовски, всем телом, сшибла соперницу с ног. Девица успела отшатнуться назад, но лучше бы она этого не делала. Вместо падения на мягкий диван она плечом врезалась в статую бога войны Ареса. Гипсовый монстр, упав, пробил оперением боевого шлема кинескоп телевизора, и страшный взрыв сотряс комнату.
    Слон, забыв о госте, пулей вылетел на балкон, возвышающийся над залом и переходящий вдоль стены в лестничный спуск к нему.
    На паркете среди гипсовой крошки, камней и осколков стекла боролись две девушки. В той, что сверху, он сразу признал Ольгу. Даже в ее узкой, извивающейся спине было что-то такое энергичное, что сразу вызывало воспоминание о ней.
    -- Шлюха! Стерва! Падла! -- била она соперницу головой о паркет. -Он -- мой! Мой! Мой!
    -- А-а! А-а! -- хрипло, отрывисто вскрикивала его невеста и царапала, царапала своими длинными холеными ногтями эту страшную гостью по лицу, с ужасом понимая, что сама от ударов затылком о пол скоро потеряет сознание, а орущая матом девушка, кажется, совсем не чувствует боли, хотя у нее на лице под кровавыми полосами уже скрылась кожа. Но остались глаза: разные по размеру, злые, бесконечно сильные глаза, которые одними лишь взглядами причиняли ей, наверное, больше боли, чем удары о пол.
    Охранник, наконец, опомнился и метнулся к девушкам, но Слон остановил его взмахом руки.
    -- Это их дело!
    Черная туша охранника замерла над дерущимися и показалась Слону статуей властителя смерти Аида. Скульптор, который помог ему обставить гостиную, объяснил в свое время, каких богов он хочет здесь разместить. В его цветном каталоге, то ли немецком, то ли итальянском, был и Аид, черный, мрачный и огромный, словно бы вмещающий в себя горе всех умерших. Скульптор тогда отговорил Слона ставить такую статую в пантеоне, но сейчас она все равно появилась, и Слон ощутил какой-то жуткий холод в душе.
    За кем пришел Аид? За чьей жизнью? Его невесты, Ольги или его самого?
    -- Что тут у вас? -- прохрипел у плеча низенький Зуб, и Слон почувствовал облегчение: пришел тот, кто должен был умереть быстрее их всех. Вакансия оказалась занята. Аид мог уйти.
    -- Разбираются, кто из них больше меня любит.
    -- А эта, сверху, кто?
    -- Подруга моя... Бывшая... Из пацанок... Ольга... Она из-за "колючки" свалила, -- сказал и поймал себя на мысли, что как бы хвастается ею.
    Это было странно. В своем сердце он уже давно поставил на Ольге крест и более, чем просто пешкой в игре, использовать ее уж и не мыслил. И теперь вот...
    -- Хор-рошая девка! -- восхитился старый.
    В его глазах вспыхнул, казалось бы, умерший свет.
    -- А ну, позови ее! -- приказал он.
    Охранник поймал жест Слона и тут же поднял сцепившуюся парочку с пола, разодрал и, оттолкнув его невесту на диван, в обнимку потащил Ольгу к лестнице. Он видел в ней лишь девчонку и потому не обратил внимания, что одна рука у Ольги все-таки свободна. А она, выбросив из кулака вырванные космы светлых волос, снова сжала пальцы в хоть и маленькую, но по ярости -стальную гирьку и с замаха врезала ею между ног охраннику. Тот охнул и, ослабив объятие, согнулся в поклоне.
    Ольга метнулась к лежащей на диване и затравленно дышащей сопернице, схватила по пути массивный бронзовый подсвечник и махнула им как саблей сверху вниз. Девушка катнулась вправо, и подсвечнил пропорол острым шипом завитушки-веточки велюровую обивку дивана. Девушка посмотрела на вновь взлетевший в руке соперницы подсвечник и почувствовала, что еще раз откатиться она уже не сможет. У нее если и осталось сил, то только на то, чтобы закрыть глаза. И она закрыла их. А когда прошли секунда, две, три, а боли от удара все не было, она с трудом разжала их и увидела, что охранник все-таки успел схватить занесенный вверх подсвечник, вырвал его из рук Ольги и, заломив ей руку за спину, просто-таки потолкал ее перед собой к лестнице.
    -- Ты что, с ума сошла? -- встретил ее на балконе Слон.
    Встретил вопросом издалека, но, когда она подошла почти вплотную, ощутил, как похолодело все внутри от вида ее окровавленного лица, и понял, что вот так, вблизи, он бы ей такого вопроса не задал.
    -- Я тебя... А ты мною... Я тебя... -- хрипела Ольга и никак не могла остановить пульсирующий, мечущийся взгляд.
    Под черепом у нее, казалось, от уха к уху камнями катались какие-то жуткие звуки: и стон, и визг, и вой, и писк одновременно. Это очень походило на то, как оркестранты перед концертом настраивают инструменты.
    -- Вызови врача, -- хрипло посоветовал из-за плеча Слона Зуб.
    -- Давай, исполняй! -- крикнул Слон охраннику, и тот, освободив руку Ольги, тяжело, по-бычьи загрохотал по лестнице.
    Ольга провела рукавом засаленной джинсовой куртки по лицу, на котором уже не осталось и следа от того макияжа, что не меньше часа делала ей Ирина. Провела так, словно стирала не кровь, а дождевые капли.
    -- Что ж ты, сука?! -- спросила она, сощурив свои разные глаза и сделав их одинаково яростными. -- Ты ж обещал ждать. Обещал?
    -- Обещал, -- неохотно ответил Слон.
    В эту минуту ему очень хотелось, чтоб, раз уж Зуб решил помирать, то сделал бы это сейчас, прямо на балконе.
    -- Обеща-а-ал, -- протянула Ольга. -- А сам, падла?
    -- А ты как... ну, из-за "колючки"? -- вообще не знал он, что говорить.
    -- По воздуху, -- зло ответила Ольга. -- Я теперь с нечистой силой знаюсь. И она мне крылья дала. На них и перемахнула через забор. К тебе, коз-злу!
    -- Ну, ты не храпи*, старуха! -- воспрянул Слон. -- Чего ----------*Храпеть ( блатн. жарг.) -- запугивать. притащилась? Кулаками махать? Ты знаешь, сколько телевизор стоит, который ты разбабахала?
    -- Ты о чем меня, гад, просил? -- наклонила она голову к плечу. -Забыл? Или напомнить?
    Слон обернулся к Зубу, нехотя пояснил:
    -- Нам поговорить надо. С глазу на глаз...
    -- Валяй, -- разрешил Зуб.
    Ольга и Слон пошли в кабинет, и Зуб, глядя на спину маленькой, с жидкими растрепанными волосенками девчонки, впервые пожалел, что родился на сорок лет раньше.
    12
    От шахтера опять разило водкой. Может, просто пот у него так пах?
    -- А-а, пришел-таки! -- радостно встретил он Мезенцева. -- Заходи в мой дворец.
    "Дворец" оказался приземистой избушкой почти на курьих ножках. Во всяком случае, даже Мезенцев бы, наверное, смог ее вручную развернуть "к себе передом, а к лесу задом": саманные стены, узенькие, с рамами в одно стекло окошки, низкий, пещерным сводом давящий потолок, скрипучие полупрогнившие некрашеные доски пола.
    -- По пять капель? -- протянул он бурый кулак с восхищенно поднятым большим пальцем и торчащим в сторону гостя мизинцем с черным ногтем. -Чисто символически...
    В морпехе Мезенцев знал одного майора, который всегда начинал "чисто символически", а заканчивал полной бессознательностью. И хоть шахтер на майора внешне был не похож, даже "по пять капель" принимать не хотелось.
    -- М-да? -- удивленно покомкал маленькие губки шахтер, совершенно не зная, что же еще предложить гостю. -- И свежину, гад, сожрали... А то, что осталось, жена продала. Долги хоть вернули. Вот, -- нет, он определенно не знал, что же еще предложить гостю, пока не догадался назвать себя: -Иван, -- и протянул ту же кисть, которая еще совсем недавно изображала из себя подобие кружки.
    Мезенцев представился и уже одним этим опечалил Ивана.
    -- Так ты ме-е-ент? -- протянул он таким тоном, каким оценивают дома принесенный с базара бракованный товар. -- А чего ж без формы?
    -- Не выдали еще, -- смутился Мезенцев. -- Вообще-то, я морской пехотинец... Вернее, был... Уволился вот, и теперь, значит, в милицию...
    -- Ну-у, морпех -- это сила! -- в глазах Ивана бракованный товар стал смотреться чуть лучше. -- А я, знаешь, где служил? -- и заторопился, быстрее заработал своими миниатюрными губками, так подходящими к его маленькому сморщенному личику. -- Про это один анекдот есть. Американский шпион, значить, строчит в ЦРУ доклад про нашу армию. "У них, -- пишет, -есть род войск -- "голубые береты". Так один "голубой берет" стоит трех наших "зеленых беретов". И еще есть "черные береты", -- Иван показал на Мезенцева. -- Так один "черный берет" стоит пяти "зеленых беретов". А еще у них один род войск есть. Так там вообще такие звери служат, что им даже оружия не выдают. Стройбат называется", -- и задергал лысеющей головкой под тихие носовые смешки.
    Улыбкой Мезенцев отблагодарил Ивана за анекдот "с бородой" и одновременно, сам того не зная, еще больше расположил его к себе. Бракованный товар быстро превратился в фирменный.
    -- В стройбате я и служил, -- сказал Иван о том, что уже и так было ясно. -- Старшим лопаты... А все потому, что судимость имел. Хоть и условную, а все-таки... Так, может, чайку?
    -- Хорошо, -- согласился Мезенцев, хоть и не чаи распивать пришел он к шахтеру.
    -- А что, твой сосед дома? -- спросил он Ивана, усиленно ищущего по полкам шкафчика пачку чая.
    -- Какой сосед? -- не понял тот.
    -- Ну, что дворец строит...
    -- Витька, что ли? -- спросил Иван с недоумением. Видимо, для него не знать этого Витьку было равнозначно тому, чтобы не знать Пушкина или Ельцина. -- Конечно, дома. По утряне сегодня на своих "мерсах" прикатил...
    -- На чем? -- не разобрал Мезенцев под грохот передвигаемых Иваном на полках пустых жестяных банок.
    -- На "мерсах"... Ну, машины такие толстые! -- развел он руки, показывая, насколько они "толстые". -- Миллионерские...
    -- А он что, коммерсант или банкир? -- не унимался Мезенцев.
    -- Ну, ты даешь! -- Иван мешком сел на некрашеную деревянную скамью, стоящую под шкафчиком. -- Ты ж мент, а не знаешь! Витька Прислонов -- это ж вор в законе!
    -- А почему ж не посадят, раз вор? -- удивился Мезенцев.
    -- Не-е, ну ты вообще даешь! -- хлопнул Иван ладонями по латкам на коленях брюк. -- Вор в законе -- это ж как царь. Он не ворует, не убивает. Он только правит. Это раньше, говорят, от него требовалось раз в годок самому пошустрить, а теперь и это не обязательно, -- Иван подумал что-то свое и все-таки решился высказать и это, но почему-то только после того, как оглянулся на свои подслеповатые оконца: -- Вор в законе теперя покруче банкира будет. Денежки у него общаковские все в деле крутятся, людишки, которые на подхвате, где бизнесуют, а где и соперников постреливают. Чтоб им, значить, поболе доставалось. А он... Да ты за дом-то мой зайди, позырь на его хоромины!
    -- Видел, -- небрежно ответил Мезенцев.
    Небрежность была настолько же сильной, насколько сильно его удивление домом Прислонова. Он ведь по-хитрому осмотрел его со всех сторон, пока не завернул к шахтеру. Выглядел дом действительно побогаче и покрасивее, чем замок Пеклушина. Чувствовалась уверенная рука архитектора и грамотная работа строителей. Дом казался кусочком Западной Европы, перенесенным по воздуху и вставленным в бесконечные, уныло-однообразные ряды бедных шахтерских домиков, коптящих низкое небо из покосившихся грязных труб. Дом вздымал крепостные стены красного кирпича, матово отливал бельгийскими стеклами окон, потрясал ажурной вязью балконных решеток. Даже крыша у дома была совсем не местная -- не из черного рубероидного толя, не из крошащегося серого шифера и даже не из жести, -- а из настоящей голландской черепицы.
    -- Это он за год таким богатеем стал, -- пояснил Иван. -- А ить босотой был жуткой! Батя -- алкаш, по тюрьмам да по ссылкам скитался, мать -- стерва скандалистская.. Сам из зон не вылезал. То за драку, то за грабеж... А теперь -- сам видишь...
    Нет, сколько ни напрягал память Мезенцев, а вспомнить этого Виктора Прислонова из своего детства не мог. Да и вряд ли это получилось бы. Мезенцеву -- двадцать пять, Прислонову -- за тридцать. Отголоском прошлых легенд -- о бандюгах и драках -- то вроде бы звучала фамилия, то не звучала, и как он ни напрягался, а представить человека за этой фамилией он так и не смог.
    -- Вот гадство: нету чаю! -- сокрушенно грохнул пустой банкой по полке Иван, и шкафчик возмущенно загудел, не понимая, в чем он-то виноват, если и до этого было ясно, что никакого чая в доме не было и нет. -- Жена, наверно, на смену утащила, -- соврал Иван. -- Он же дорогущий, гад!.. Ну, ничего! Мы сейчас чай соорудим, как в старые времена, после войны...
    Несмотря на протесты и отнекивания Мезенцева, Иван ссыпал на оторванный уголок газеты немного сахару-песку, положил на колосник печи, подкинул угольку, скривившись, пояснил:
    -- Заметил, как в поселке вонять стало?.. То-то. А все потому, что уголь уже не тот. Дерьмо, а не уголь. Вот его креозотом и пропитывают, чтоб хоть горел. Народ-то его, знаешь, как прозвал? "Угарным"!.. Какая жисть, такой и уголь...
    Мог бы и не рассказывать. И про креозот, и про прозвище угля Мезенцев знал не хуже Ивана. Ему самому эта вонь дома надоела.
    Бумага сгорела, оплавив сахар и превратив его в темную карамельную крошку. Иван тут же поровну ссыпал его алюминиевой ложкой с колосника в две жестяные кружки, предусмотрительно наполненные кипятком, поднес одну из них к маленькому, с черными порами, носу, втянул ноздрями пар и подвел итог:
    -- А что?! Мировая вещь: цвет красный, как у цейлонского чая, значить, запах... -- сморшил узкий загорелый лоб раздумьем. Запаха никакого не было, но что-то ж требовалось сказать, и он все-таки закончил: -- Запах качественный. А вкус... Это и ежу понятно -- сладкий вкус!
    Отхлебнув горячего и вправду сладкого, но совсем безвкусного "чаю", Мезенцев спросил:
    -- Вы ничего сегодня такого подозрительного в районе дома Прислонова не замечали?
    Губы Ивана недовольно сжались. Если б что и заметил, милиции б ничего не сказал, но в том-то и дело, что кроме приезда соседа больше ничего он и не видел, поскольку ходил на шахту пробивать свои законные пять тонн угля на зимнюю топку. Вместо угля дали бумажку, что уголь будет, но когда -неясно.
    -- А чего мне туда пялиться? Меньше знаешь -- дольше проживешь. У меня и без того забор... Вон -- угля в сарае нету, картошки -- еще меньше... Понимаешь, когда картошка по весне цветет, дождь надобен. А его об этом годе как раз и не было. Два ведра посадил -- ведро собрал...
    -- А люди к нему никакие не приходили?
    -- О-о! Я ж тебе не похвастался: дочка из Москвы свою фотку прислала! Ща покажу!
    Он снова полез в шкафчик, погремел там уж было уснувшими банками и вытащил на свет залапаный конверт.
    -- Погляди! -- протянул вынутую из него цветную фотографию. -Красивая она у меня, коза! Вся -- в мамашу! Вишь, какое платье!.. Пишет, что триста долларов с лишком стоит. Не врет?
    -- Я думаю, не врет, -- ответил Мезенцев, хотя ничего ни в платьях, ни в ценах на них не понимал.
    -- Да-а-а... Триста "зеленых"... Это мне, почитай, полгода пахать надо в забое.
    -- Переводчица? -- почему-то спросил Мезенцев.
    Что-то было в этой длинноногой светловолосой девице с нагло-красивым лицом и еще более наглым взглядом, что без слов обозначало ее близость с западом, с супермаркетами, с отливающими лаком иномарками.
    -- Не-а, -- простодушно ответил Иван. -- Я и не знаю, кем она там. Пишет, что в гостинице работает, ну, где иностранцы проживают... Нам как-то тыщу баксов передала с одним знакомым оттуда, из самой Москвы. Я уж так обрадовался, думал мотоцикл купить, а жинка психанула и назад тому знакомому отдала. Кто его знает, об чем она подумала? Она у меня женщина издерганная...
    -- Дочка ваша... она давно в Москву уехала? -- хотел спросить о Прислонове, но опять спросил не о том.
    -- В Москве-то она с полгода... Не больше, -- поскреб Иван черными ногтями лысеющую макушку. -- Уехала она года как два тому с танцгруппой за "бугор"...
    -- С чем? -- насторожился Мезенцев.
    -- С танцгруппой... Объявление в газете прочитала, что какая-то хвирма набирает девок танцевать в заграничных ресторанах. А что? Хорошее дело: и людям приятно, и заработок есть. У нас же все округ стоит: шахты, заводы и прочее. А если чево и работает, то туда не прорвешься.
    -- А название фирмы не помните?
    -- Хвирмы?.. Да чего-то сладкое... Или "Сиропчик", или "Ягодка". Так детские садики раньше называли.
    -- Может, "Клубничка"...
    -- Похоже. Может, и "Клубничка". Почти со сливками, -- Иван присел к печной дверке, распахнул ее и сунул в жар "жигало" -- стальной прут, каким в здешних местах обжигали остатки перьев с кур. -- Года полтора от нее ни слуху ни духу не было. Потом из Москвы уж отозвалась. "Работаю, -говорит, -- по той же специальности, что и за границей. Работа трудная, но денежная".
    Вытащив "жигало", Иван поднес его раскаленный конец к сигарете, плотно обжал ее в затяжке сухими маленькими губками.
    -- Может, все-таки по пять капель? -- настойчиво попросил Мезенцева.
    Но гость думал о чем-то своем, и Иван, пошурудив едко-вонючую жаркую кучу угля, прикрыл дверку, положил "жигало" на стальной поддон для жужелицы и тоже стал молчать.
    Приторный запах креозота растаял, ослаб, но зато появился другой -горький и едкий запах горелой пластмассы.
    -- Химзавод стравливает, -- самому себе сказал Иван. -- Начало десятого...
    Мезенцев почувствовал себя неуютно. Внутри ожил какой-то стержень и закрутился-завертелся, вывинчивая его и требуя действий. Сидя он его остановить уже не мог.
    -- У тебя туалет-то где? -- спросил о том, о чем и спрашивать-то не хотел.
    -- А как выйдешь, и налево, во дворе... Токо осторожно, а то он деревянный, шатается.
    -- Я быстро, -- опять не то сказал Мезенцев и вышел на улицу.
    Ночная тьма сразу опала на него. Морозец защекотал нос. Явно холодало, и он выдохнул открытым ртом. Наверное, от губ отделилось облачко пара, но он его не увидел.
    Ни в какой туалет ему не хотелось. Стержень все вращался и вращался, заставив его пройти к забору. Запах жженой пластмассы стоял в голове. Такое впечатление, что жгли ее именно там, под черепом, а не на невидимом отсюда химзаводе.
    -- Я ж тебя просила никуда ее не отпускать! -- зло произнес кто-то на улице и грязно и длинно выругался, отчего Мезенцев тут же воспринял этот голос скорее мужским, чем женским.
    -- У меня б жили, она б не сбегла!.. Так ты ж забоялась... "Я в сарае у Нюськи! Я в сарае у Нюськи!" -- явно перекривила собеседницу старушонка. Вот точно старушонка по голосу.
    Мезенцев посмотрел на противоположную сторону улицы, и стержень внутри него сразу остановился. По желтой полосе света, под редким, чуть ли не единственным на улице фонарем ходко двигались вдоль забора две фигуры: среднего роста с растрепанными волосами -- явно девчонка и карлик, с головы до ног закутанный в коричневый платок.
    13
    Странная штука -- душа. Одновременно, в одну и ту же секунду, в ней могут уживаться и горечь, и радость, и хорошее, и плохое. Словно там, внутри, и нет между ними никакого конфликта, а мирно уживаются они как две стороны одного и того же, одного и того же.
    У Ольги не было таких мыслей в голове. Молодости некогда задумываться о вечном. К тому же Ольга почти бежала и не до мыслей ей было вовсе. Но в душе, похожей на бесконечную, бескрайнюю вселенную, двумя обжигающими звездными сгустками медленно раскручивались горечь и радость, горечь и радость. Горечь от того, что все-таки отринул ее Слон, и радость от того, что победила она змею-соперницу в драке. Горечь от того, что не удержала она Ирку, и та в ее отсутствие все-таки сбежала по адресу, названному дедом-знаменосцем, и радость от того, что не утаил, сказал ей Слон, кто же все-таки заказал убийство в колонии.
    Бабка свернула в проулок, по-лыжному заширкала по твердеющей грязи растоптанными, на лыжи с загнутыми носами как раз и похожими сапогами из кожзаменителя, а Ольга пошла напрямик, к шоссе. На рейсовый автобус надежды не было -- они днем-то ходили так, как им вздумается, и появлялись тогда, когда их не ждешь, и не появлялись, когда, наоборот, ждешь, -- но попутку она могла и тормознуть. Правда, с такой рожей...
    Подушечками пальцев Ольга осторожно тронула щеку. Кровь схватилась корочкой. Наверное, следы от ногтей легли по лицу полосами, потому что именно так они ощущались под пальцами, и теперь лицо походило на тюремную робу, какой она была -- судя по тем редким фильмам, что Ольга видела -- до революции, но Ольга могла об этом только догадываться. В кабинете Слона при этой дурацкой свечке, делавшей все вокруг похожим на келью монастыря, а не на хазу вора, ей некогда было изучать физиономию. Когда пришла врачиха, она послала ее подальше. А потом, с появлением бабки, все произошло так быстро, что она и забыла, есть ли у нее лицо. И вот теперь, в предощущении своего голосования на шоссе, она вновь о нем вспомнила.
    Провела по другой щеке, лбу -- и отлетела к забору.
    -- Не двигаться! При попытке побега -- стреляю! -- кто-то высокий и мрачный стоял почти вплотную к ней и пугающе близко держал пистолет. От него пахло едким печным дымом и одеколоном.
    -- Ты чего, кореш?! -- вдруг вспомнила Ольга, что все-таки была только что не у какого-нибудь хмыря, а у самого Слона, хозяина поселка и окрестностей, а еще ей почему-то улыбнулся Зуб, хозяин города, а может, и области. -- Охренел, что ли?! Я ж своя, понтовая...
    -- Ольга Забельская, вы арестованы! -- дохнул на нее до противного сладким ароматом изо рта человек, и по четкости фразы она сразу поняла: мент.
    Что-то бросило ее вперед, на человека, маневр был похож на тот, что она применила с невестой Слона. Но теперь перед ней стояла все-таки не худосочная девица. Ольгу отбросило назад, к забору, словно от ударившей боком автомашины.
    -- Без глупостей! -- опять сладко дохнул человек и показался ей еще противнее. От него пахло как-то не по-мужски, не так едко-дурманяще, как от охранника.
    В тишине, которую оставляли тишиной даже взбрехивающие по дворам голодные собаки, в липкой страшной тишине что-то щелкнуло, и Ольга ощутила неприятный холод на запястье. Человек дернул это запястье, и она поняла, что он приковал ее к себе наручниками.
    -- Сука ты! -- прошипела она. -- Тварь распоследняя! Учти: теперь на тебе кровь!
    -- Это почему же? -- удивился Мезенцев. -- Кожу на руке я вроде не ободрал.
    -- А потому... потому... -- и все-таки решилась: -- А потому, что сейчас, может, Ирку убивают... Из-за тебя, гада!..
    -- Почему из-за меня и кто такая Ирка? -- хмуро спросил Мезенцев, хотя уже и так понял, что речь идет о Конышевой.
    -- Я спасать... спасать ее бегла, а ты...
    -- От кого -- спасать?
    -- От урода одного... одноглазого... Она к нему, ду-ура, поперла...
    -- Адрес? -- тихо, но властно произнес Мезенцев.
    -- На улице Ленина, в центре, -- сказала Ольга, словно и так не ясно было, что улица Ленина, если не успели переименовать, в любом городе России в центре. -- Дом я покажу...
    В попутке, стареньком "жигуленке", который Мезенцев поймал как-то сразу, безо всяких мытарств, они быстро доехали до нужного адреса. В свете мелькающих вдоль дороги фонарей Ольга успела рассмотреть своего нежданного попутчика: светлые волосы, вытянутое, какое-то даже пацанячье лицо с торчащими в стороны ушами, а так -- ничего особенного. Ни волевого подбородка, ни размочаленного в драках носа. Встретишь на второй день где-нибудь на улице -- уже и не узнаешь.
    -- А как ты меня вычислил? -- все-таки не сдержалась она.
    -- По запаху, -- вспомнил Мезенцев едкую вонь жженой пластмассы.
    -- Как собака, -- грубо, с вызовом произнесла Ольга.
    -- Стараюсь, -- ответил он.
    Больше они не разговаривали. Ольга матюгала его мысленно. Он так же мысленно на эти матюги не отвечал.
    На площадке, уже у двери квартиры с искомым номером, Ольга первой прервала соревнование по молчанке:
    -- Не звони, все равно не откроют.
    -- Мне откроют, -- властно сказал Мезенцев. -- Я -- милиционер.
    -- Тем более не откроют. Сейчас бандюг, переодетых ментами, больше, чем самих ментов.
    -- Ну, ты не преувеличивай!
    Ему трудно было разговаривать с девушкой, к которой он еще с посадки в машину, когда он увидел ее лицо и когда, несмотря на все вопросы, так и не узнал, отчего оно такое изодранное, испытывал лишь жалость. И если бы не ее манерная грубость, он бы, может, и наручники отстегнул.
    -- Не дави! -- опять упрямо потребовала Ольга. -- Он сразу врубится, что застукали. Ты знаешь хоть, к кому пришли?
    -- К кому?
    -- К бывшему энкавэдэшнику. Он в свое время, еще до войны, по приговору "тройки" расстреливал, потом зоны охранял. Садист еще тот...
    Мезенцев все-таки позвонил. Глазок в двери Ольга тут же прикрыла пальцем свободной руки. Черная дерматиновая обивка молчала и почему-то напоминала креп на гробе. Никто не открывал, хотя еще с улицы по освещенным окнам на нужном, пятом, этаже Мезенцев определил, что в квартире кто-то есть.
    После новой серии звонков, закончившихся так же безрезультатно, Мезенцев повернулся к двери соседней квартиры и нажал уже на их кнопку. Открыл огромный хмурый мужик в серой застиранной майке и спортивном трико с вытянутыми коленками.
    -- С... сосед? -- сыто отрыгнул он. -- А хрен его знает! Он -ветеран. Может, заболел, может, погулять вышел.
    -- Я -- старший лейтенант милиции, -- развернул Мезенцев свое новенькое хрустящее удостоверение и одним этим сделал мужика еще хмурее. -Мне необходимо проникнуть в квартиру вашего соседа...
    -- А я-то при чем? -- вскинул кустистые брови мужик. -- Дверь, что ли, сломать?
    Этот мог плечом высадить и бронированную. Но стоило ли это делать? Девчушка с ободранным лицом могла и обмануть Мезенцева, и придумать этот трюк, чтобы только затянуть ее доставку в отделение, в хребтовский "аквариум".
    -- У вас, кажется, балкон с ним общий. Только перегородка... -попытался Мезенцев вспомнить то, что заметил снизу, с улицы.
    -- Ты чо, сквозь стены видишь? -- опять отрыгнув, удивился мужик.
    -- Он убьет ее, -- тихо произнесла, как простонала, рядом Ольга.
    -- Пропусти! -- шагнул Мезенцев на мужика, и тот отскочил в сторону с такой легкостью, словно весил не двести кило, а всего пятьдесят.
    Обод наручников больно придавил кисть, и Мезенцев сразу полез за ключом. Освободил свое запястье, защелкнул еще теплое кольцо на медной ручке двери в зале и с какой-то резкой, Ольгиной яростью приказал ей:
    -- Рыпнешься -- пристрелю за попытку побега!
    Она ничего не ответила. Этой грубостью милиционер напомнил ей охранника, и она подумала, что, может, он парень и ничего, а то, что в менты пошел, мало ли...
    У мужика Мезенцев ничего больше не спрашивал. Сбросил куртку, кепку, достал из притороченной под мышкой кобуры "макаров", снял его с предохранителя и по-хозяйски уверенно пошел к балконной двери.
    14
    От первого выстрела во рту стало сухо-пресухо. Мезенцев вжался в простенок между перегородкой и балконной дверью и углом глаза поймал появившийся на стекле ровный, словно лобзиком вырезанный, кружочек. А ведь он всего-то успел бросить секундный взгляд сквозь окно внутрь квартиры. В большой комнате, явно -- зале, стояли двое мужчин -- маленький, сухонький старичок и крепыш лет двадцати в коричневой кожаной куртке -- и сидела в кресле девушка. Но сидела как-то странно, сведя руки за спину, и лицо у нее было какое-то уродливое.
    Будь еще одна свободная секунда, он бы разглядел все подробнее, но старичок, стоящий к нему лицом метрах в пяти, как-то слишком резко вскинул правую руку, и что-то подсознательное, навеки вдолбленное в башку еще в морпехе отшвырнуло его к простенку. Скорее всего, это был не страх, но во рту после первого выстрела все равно стало суше, чем в пустыне.
    Левой, свободной рукой Мезенцев махнул снизу вверх над холодной блестящей поверхностью стекла, и вторая пуля, пробив такую же красивую дырочку, со свистом ушла к черным деревьям парка на той стороне улицы. "Если пуля просвистела, значит, не твоя. Свою никогда не услышишь", -вспомнил он наблюдение комбата, не одну такую песню пули прослушавшего в Афганистане. Это он начинал пить "чисто символически", а заканчивал... Может, оттого, чтоб не слышать свиста пуль, который все еще звенит в ушах.
    Зачем Мезенцев полез сюда сам? Стоило набрать номер по телефону мужика -- и через пять минут патрульно-постовая группа была бы здесь. Нет, все-таки он еще не стал милиционером. Как был морпехом, так и остался. Все время напролом, буром, все время сам...
    Он переложил пистолет в левую руку и рукояткой нанес резкий удар точно по двум аккуратным черным дырочкам на стекле. Осколки со звоном посыпались на кафельный пол балкона. На одном из них, с самого уголка, что-то неприятно темнело. Скорее всего, это была его кровь. Но не от пули, которая, пропев, вновь напомнила Мезенцеву, что она -- не его. Кровь -- от пореза.
    До боли в белках глаз он скосил их и все-таки разглядел: до ручки балконной двери можно дотянуться сквозь дырку в двойных стеклах. Может быть, стоило еще немного подразнить старикана, вытянуть у него пять-шесть пуль из ствола, но вновь, уже в который раз, что-то стороннее, не поддающееся осмыслению швырнуло Мезенцева вдоль окна.
    Проскочив балконную дверь, он встал за бетонным выступом над двумя другими створками окна, ручкой пистолета, перелетевшего уже в правую руку, размозжил одно из стекол и резко, почти без пауз, как из отбойного молотка, стал вбивать пулю за пулей в то место, где он за секунду прыжка по балкону успел заметить маленькую, сухонькую, похожую на непринявшееся деревце, фигурку.
    Стрелять согнутой в локте рукой было непривычно и неудобно. На полигоне, в морпехе, они вытягивали руку, долго выцеливали и только потом плавно, с девичьей нежностью, нажимали на спусковой крючок. "Макаров" кидало вверх и вправо. Пули уходили в голубизну, в слепящую воду бухты, на фоне которой мишени казались частью этой бухты. Короткий взвизг "Пи-и-иу!" означал, что свинцовое тело пули, скользнув по валуну, ушло "в молоко". Тишина могла означать что угодно: и попадание в мишень, и попадание в воду бухты. Комбат говорил, что пули, правда, в воду сразу не попадали, а рикошетировали от пленки воды. Но никто из лейтенантов и старлеев этого не видел, и оттого все еще сильнее верили комбату.
    Рикошетировали? Палец замер на курке. Сквозь тюль Мезенцев увидел, что ни кожаной куртки, ни девчонки в комнате нет, а старикашка лежит на паласе, сжав голову ладонями. Мезенцев не помнил, свистели ли пули ответных выстрелов, и оттого, что не помнил, решил, что старикашка не успел среагировать на его прыжок.
    Левая рука метнулась сквозь дырку в стекле к ручке балконной двери, рванула ее вверх. Острое лезвие осколка, качающегося под хлипким штапиком, ожгло тыльную сторону ладони. Скорее всего, там опять, как и при ударе, появилась кровь, но Мезенцеву некогда было рассматривать раны.
    Ногой он толкнул дверь, перепрыгнул бетонный порожек и машинально присел от свиста пули. Прошла она где-то далеко сбоку, а он присел так, словно воздух был прошит над головой, и это дурацкое приседание так взбесило его, что он в два прыжка перелетел палас по хрустящим под подошвами осколкам стекол, сбил привставшего и выцеливающего его с колена старикашку, и тот, врезавшись затылком в угол платяного шкафа, как-то сразу закрыл свой единственный глаз и остался у шкафа в странном полусидячем положении. "Каждый прием завершай ударом!" -- щелкнуло в мозгу Мезенцева, но приема-то как раз и не было, а удар уже прошел. И удар, кажется, нокаутирующий. Лежащий был похож на ребенка, загримированного под старика, но ребенка злого, мстительного, который, казалось, до сих пор еще не узнал, что в жизни можно не только злиться, но и улыбаться.
    Странный пистолет валялся у его ног рядом с отлетевшими изношенными тапками. Достав из кармана брюк платок, Мезенцев обернул им рукоять, прочел на черном корпусе надпись "Р.38" и только теперь признал в пистолете вальтер, офицерское оружие вермахта. В свое время в училище он неплохо разбирался в стрелковом оружии, но вальтер, если честно, в руках держал впервые. И тут же Мезенцев вспомнил, что именно эта, тридцать восьмая модель, выдавалась еще и офицерам гестапо. И от этого ненависть к старикашке стала еще сильнее. Он бережно, чтобы не стереть отпечатки его пальцев, поднял пистолет, еле-еле обжимая большим и указательными пальцами левой руки.
    Распахнутую дверь квартиры он заметил сразу, как только нанес удар кулаком по голове старикашки. Взгляд ждал нападения, ждал выстрела оттуда, но угол лестничной площадки, видневшийся через открытую дверь, оставался пуст и тих. Наверное, это было глупо и непрофессионально, но Мезенцев все же шагнул к двери. Площадка действительно пустовала, и только орущий где-то на нижних этажах магнитофон напоминал, что здесь все-таки живут люди. И тут же он вспомнил о девушке с уродливым лицом.
    Плотно прикрыв дверь, Мезенцев вернулся в зал. Старикашка все еще смотрел свой сон. Наверное, в том сне он все-таки попадал в страшного гостя, стреляющего с балкона, и оттого, что попадал, не хотел просыпаться.
    Медленно вдоль стены коридора Мезенцев продвинулся в глубь квартиры. Заглянул в маленькую комнату -- пусто. В ванной что-то стукнуло. Еле слышно, словно сквозь вату, но стукнуло.
    В морпехе учили: прежде чем войти в комнату, за которой возможен противник, резко открой дверь, вбрось туда гранату и захлопни эту же дверь. Укройся, а сразу после взрыва можешь заходить -- путь через комнату будет чист. В морпехе, казалось, знали, как наступать без потерь, хотя без потерь наступать, конечно же, нельзя. В морпехе учили многому, но только не тому, что делать, когда у тебя нет гранаты, а в комнату все же нужно войти.
    Мысленно представив парня в коричневой кожаной куртке, Мезенцев рванул на себя хлипкую белую дверцу и на месте предполагаемой куртки наткнулся на светло-зеленую кафельную плитку. Взгляд упал к ванной. Из нее пыталась выбраться и, скользя по белой эмали, никак не могла этого сделать девчонка со связанными за спиной руками. Ее рот зажимала бежевая лента скотча, и оттого лицо действительно казалось уродливым.
    Мезенцев настороженно оглянулся, послушал тишину в зале и только после этого, засунув "макаров" в кобуру и положив на черный кафельный пол уже дважды трофейный вальтер, медленно отодрал скотч.
    -- Ру-уки! -- жалобно простонала девчонка. На ее пухлой губке сочной капелькой проступила кровь. Видно, как ни осторожничал Мезенцев со скотчем, а он все-таки смог своей липучей хваткой отодрать кожицу.
    Опасной бритвой, лежащей на полочке, он перерезал веревки, помог Ирине выбраться из скользкой холодной ванны и почему-то подумал, что гробы и ванны так схожи. Своим холодом и длиной.
    -- Он хотел меня... этой бритвой, -- покосилась на нее Ирина. -- Но кто-то начал стрелять, и он убежал...
    -- Его сын? -- кивнул Мезенцев в сторону зала.
    -- Не пох-хоже... Наверно, внук, -- еле выговорила она.
    -- Конышева? -- так получалось, что с нею он мог говорить лишь вопросами.
    У девчонки было такое свеженькое, такое приятное лицо, что ему захотелось говорить с ней долго-долго, а дольше всего они бы могли это делать, если бы он без конца задавал ей вопросы.
    -- Да, -- тихо, уже все поняв, ответила Ирина.
    -- Бежала из колонии?
    Она промолчала, и Мезенцев ощутил, как что-то горячее прихлынуло к сердцу, толкнуло его снизу. Он посмотрел на подсыхающую капельку крови на ее нижней губке, и ему до боли в висках захотелось эту сочную алую губку поцеловать.
    -- Вы арестованы. Я -- старший лейтенант милиции Мезенцев, -автоматически произнес он, а на виски все давило и давило странное, чуть ли не впервые в жизни испытанное желание. -- Сейчас пойдем в отделение. Где твоя куртка? -- Нет, не мог он с ней говорить на "вы". Эти перепуганные серо-зеленые глаза, эта теплая, пахнущая цветочным мылом кожа лица, этот ровненький, как под линеечку проведенный, носик, эта подсохшая капелька на нижней губке мешали ему оставаться официально-холодным и строгим.
    -- Мне нельзя в отделение, -- неожиданно сказала она и села на бортик ванны. -- Никак нельзя.
    -- Как это -- нельзя? -- удивился он.
    -- Я не хочу в колонию... Меня осудили по ошибке. Я должна... должна найти того, кто... кто... кто... подставил меня...
    Слезы замутнили ее глаза.
    У Мезенцева перехватило горло. Он хотел сглотнуть и не мог, словно это именно ее слезы застряли у него в горле.
    -- Я искала его... Я найду... все равно найду его...
    -- Но я не могу тебя отпустить, -- все-таки смог он пробиться словами сквозь спазм. -- Я обязан сдать тебя в отделение. Ты бежала из колонии, а это очень серьезно.
    -- Ну, дайте мне еще хоть трое суток... Ну, двое, -- она смотрела снизу вверх таким умоляющим взглядом, будто просила Мезенцева, чтоб он ее не убивал. -- Я приду сама. Приду лично к вам, и вы... вы сдадите меня в отделение... Вот честное слово... Ну, можно... миленький?
    Миленьким его не называл еще никто в жизни. Даже мама, строгая и серьезная, может быть, по-мужски строгая учительница математики.
    -- Я не могу... Это нарушение устава, -- произнес он, казалось бы, строгим голосом и удивился. Он не знал, есть ли у милиции устав, и упоминание этого слова выглядело глупо и напыщенно.
    Ухо само повернулось к залу, втянуло в себя все звуки оттуда, но звуков не было, и кто-то другой, совсем не он, сказал за него:
    -- Ладно. У тебя есть трое суток, но потом...
    -- Я приду! Я обязательно приду! -- по-молитвенному сложила она руки у груди.
    Он и вправду был для нее сейчас Богом.
    Мезенцев отвернулся и стал разглядывать глубокие с уже запекшейся кровью порезы на тыльной стороне кисти. Конышева беззвучно, словно и не было уже ее здесь, а остался лишь прозрачный невесомый фантом, а она уже была где-то далеко, скользнула мимо Мезенцева. Фантом уплыл к своему хозяину-телу, и он тут же вспомнил о старикашке.
    В зале ничего не изменилось, будто здесь решили открыть экспозицию музея и в комнате уже ничего менять было нельзя. Сжав тощую с дряблой мнущейся кожей кисть старика, Мезенцев нащупал глубокий, живущий где-то далеко-далеко, чуть ли не внутри кости, пульс и чуть не обмер от ужаса. Кто-то вошел в прихожую и смотрел на него. Для того чтобы выхватить пистолет из-под мышки, Мезенцеву требовалось сделать два движения. Два очень долгих движения, секунды по две каждое. Тот, кто вошел, эти же секунды мог использовать на совсем иное. Он стоял и, наверное, презирал глупого милиционера. Это походило на проигрыш. И Мезенцев вдруг понял, что не нужно бросать руку под мышку.
    Он распрямился с корточек, уже мысленно представив, что ничего страшного в этом нем. Пули-то он все равно не услышит. А что будет потом... Повернулся и... чуть не заорал матом. В прихожей стоял не парень в коричневой кожаной куртке, а огромный мужик-сосед и смотрел на лежащего старикашку с таким видом, точно он всю жизнь мечтал увидеть его поверженным и бессознательным.
    -- Они это... сбегли, -- сбивчиво сказал он.
    -- Обе?! -- чуть ли не закричал Мезенцев.
    -- Ага! Та, другая, сказала, что ты их отпустил.
    Если б мог, Мезенцев набил бы ему морду. Но он не мог, потому что он все-таки -- милиционер, страж вроде бы порядка и потому, что пришлось бы бить слишком долго -- уж очень огромным и непробиваемым казался мужик.
    -- А наручники где?
    -- Ну, как эта, вторая... ну, это... пришла, я той, первой, ручку дверную, за которую они того... ну, сразу и отодрал... Она с ними и это... того... А ручка вот... целая, -- радостно показал ее мужик. -- По-новой привинтю -- и лады...
    -- Иди вызови милицейский патруль! -- с яростью крикнул ему прямо в лицо Мезенцев. -- Быстро!
    Ему никого не хотелось видеть. Даже патруль, без которого сейчас уже было не обойтись.
    15
    Березовые поленья дышали холодом и смолой. Тощая свечка внутри пустой литровой банки освещала, кажется, только эту банку. А того, что оставалось на горку поленьев, на заплесневелые дощатые стены сарая и на двух сидящих возле банки девчонок, хватало только на то, чтобы еле-еле их видеть.
    -- А у Нюськи в сарае было лучше, -- виновато сказала Ирина.
    -- У бабки в хазе еще лучше, -- огрызнулась Ольга. -- Если б ты дурой не была, уже б сегодня лежбище сменили. А теперь мы обе -- засвеченные...
    Она сдунула с запястья металлическую крошку, со стоном вздохнула и снова наполнила сарай повизгиванием пилки.
    -- Что за козлы эти наручники делают?! -- фыркнула она. -- Слушай, а как ты все-таки от того ментяры свалила?
    -- Он отпустил, -- Ирину покоробило от слова "ментяра". Тот светловолосый парень с какими-то странными, все время избегающими ее глазами совсем не подходил под него.
    -- И сколько он за это попросил?
    -- В смысле? -- не поняла Ирина.
    -- Ну, "зеленых" сколько? Штуку?
    -- Нет, он так отпустил.
    -- В натуре? -- Ольга даже пилить перестала. -- Ну и менты пошли! Его что: с Луны, что ли, прислали?
    -- Я не знаю.
    -- Слушай! -- чуть не подскочила Ольга. -- Не его ли я тогда по черепу кочергой шарахнула?! Ну, в переулке, ночью?!.
    -- Я не знаю, -- упрямо повторила Ирина. Ей стало страшно рядом с Ольгой, с такой взбалмошной, по-мужски резкой. Может, и вправду парнем ей нужно было родиться, а не девкой.
    -- Он меня по-честному отпустил... Даром, -- напомнила Ирина, но, скорее всего, себе лично напомнила. -- На трое суток... Потом нужно прийти в "опорку"...
    -- Хрен ему, а не "прийти"! Даже не вздумай! -- и до боли потянула на запястье кольцо наручников. -- Вот, сученыш, окольцевал, как птицу перелетную! Как же все хреново!
    Ей тоже не нравился холод в сарае, запах плесени и смолы, не нравились даже фуфайки, которые притащила бабка. В фуфайках было, конечно, теплее, чем без них, но они очень напоминали колонию. И только одно нравилось Ольге -- полумрак. Он скрывал ее лицо, и она могла не думать о том, как выглядит со стороны. Ничего не поделаешь -- женщина все время думает о том, как выглядит со стороны. Даже тогда, когда ей кажется, что она об этом не думает. Просто так положено ей по той роли, которая дана ей давным-давно.
    -- Вот ты знаешь, чем отличается зэк от вольного человека? -спросила Ольга.
    Ирина вежливо промолчала. После всех злоключений, после бега по ночным улицам города, когда уж и просто идти можно было, а они все бежали и бежали, словно хотели навсегда убежать от всего плохого, жуткого, мерзкого, что существует на земле, после часа сидения в этом холодном дровяном сарае Ирина все ждала, когда же Ольга начнет ее ругать всерьез. Ругать с матом, со всхлипываниями и с хищными наклонами головы к плечу, но та все молчала и молчала, вгрызаясь тупой ржавой пилкой в тугой сплав наручников.
    -- Так не знаешь? Фу-у! -- снова дунула она на запястье, хотя вряд ли за эти несколько торопливых движений на коже могли появиться хоть несколько металлических крошек. -- Так вот: вольный человек радуется восходу солнца, а зэк -- заходу, -- сказала она явно чужими словами.
    -- Давай поедим, -- и предложила, и попросила одновременно Ирина.
    -- Бери -- хавай, -- ногой подвинула Ольга по утрамбованному земляному полу тряпочный сверток. -- Там небось опять картошка. Я на нее уже смотреть не могу! В зоне и то рыбу давали, макароны...
    Плохо подчиняющимися пальцами Ирина развязала узел, поднесла алюминиевую кастрюльку к глазам. В ней действительно лежали отварные картофелины. Сухие и холодные как поленья.
    Но у голодного -- свой вкус. Даже такая картошка после первого же укуса показалась сочнее апельсина и приятнее осетрины.
    -- На, -- приподняв локоть, показала Ольга на карман фуфайки. -- Там соль... А чего ты без хлеба?
    -- Хлеба? -- Ирина посмотрела вовнутрь свертка и только тогда увидела нарезанные ломтями полбуханки ржаного.
    -- Надо было у Слона денег попросить, -- опять перестала пилить Ольга и шмыгнула носом. -- Да как-то не к месту было.
    -- Ты ходила к Слону? -- съежилась Ирина.
    -- Ходила, -- недовольно ответила Ольга. -- Скурвился он, гад! Не врала бабка... Как я его ненавижу!
    Было бы светло, заплакала бы, но темнота почему-то удерживала от этого. Может, потому, что слез бы все равно не видно было.
    Ирина перестала жевать. Она почувствовала, что Ольга знает что-то важное, а то, что она его до сих пор не сказала, означало, что нет ничего хорошего в этом важном.
    -- Видела б ты эту обезьяну! -- сплюнула Ольга под ноги. -- Ни кожи, ни рожи и попка с кулачок!
    Ирина представила, какой может быть попка с кулачок, и не поверила Ольге. Обида и злость говорили за нее.
    -- Слушай, а на кой хрен ты поперлась к одноглазому?! Мне Слон маненько рассказал, что за человек он. Дракон, а не человек, -- наконец-то начала ругать Ольга. -- Я тебя о чем просила?
    -- Оль, ну пойми: я не думала, что так получится... Если б он... ну, не был таким, он бы, может, сказал, кто его заставил... или попросил, чтоб он попросил того, седого, на суде, -- кажется, она начинала запутываться.
    -- И ты веришь, что он просто так, без ножа у горла, тебе бы правду сказал?.. Ну, предположим, что он чокнутый и все-таки рассказал, заложил сам себя, ну и что?.. Что дальше-то?
    -- Я бы знала, кто посадил меня... И... и... и доказала бы, что я невиновна...
    -- Дура ты, -- тихо, но уверенно подвела итог Ольга. -- Кому б ты доказала? Мне или себе? Им бы, -- она показала звякнувшие наручники, -- ты бы ничего не доказала. Они что же: должны признаться, что ошиблись? Менты всякие там, следователи, судебная шушера -- они, что ли, признаются, что тебя зря за "колючку" законопатили?.. А, может, им "зеленые" отвалили за то, чтоб тебя посадили?
    -- "Зеленые"? -- картошка выпала из Ириных рук на пол, в грязь, щепки и обломки коры.
    -- Ну, может, и не "зеленые", а рубли, -- поправилась Ольга. -- Но что заплатили, я точно знаю.
    -- Кто? -- еле сдержала себя, чтобы не вскочить, Ирина.
    -- Кто-кто!.. Дед в пальто и баба с пистолетом, -- и вдруг наклонилась чуть поближе и зашептала: -- Дай слово, что к этому хмырю сама не побежишь разбираться... А?
    -- Не побегу, -- таким же шепотом ответила Ирина.
    -- Пеклушин это, -- тихо произнесла Ольга и обернулась к стене сарая.
    Стало слышно, как сквозь щели между досками с легким присвистом сочится холодный северный ветер. Наружу он, казалось, не выходил, и Ольге почему-то стало легче, словно если бы он выходил, то унес бы ее слова за стены.
    -- А кто это? -- выдохнула вопрос Ирина.
    -- Ты к нему на заработки... в танцгруппу ходила наниматься? Ну, чтоб за "бугор" свалить, бабок нащелкать? -- опять повернулась к Ирине Ольга. -Ходила?
    -- Хо... ходила, -- начала припоминать Ирина.
    -- Вместе с какой-то Валентиной?
    -- Да.
    -- И что ты этой Валентине после просмотра у Пеклушина сказала?
    Темный сарай осветился вспышкой. Как тогда в черной-пречерной камере ДИЗО. И тоже тьма как была тьмой, так и осталась. А вспышка ослепила изнутри. И напомнила Ирине о том, о чем она могла лишь догадываться.
    -- Я не пошла на просмотр. Там нужно было раздеваться совсем... ну, это... догола, -- еле выдавила Ирина и густо покраснела. Тьма спасла ее.
    -- Ну, и чего тут такого?!. Я б разделась...
    -- А Валентина пошла. Они обещали такие большие... нет, даже огромные, очень огромные деньги после гастролей, -- сделала вид, что не слышала собеседницу, Ирина. -- И пока Валентина была за занавесом... таким черным... ну, голая, я вышла в другую комнату... Я хотела найти выход... А там... В общем, я услышала разговор двух мужчин. Одного я узнала по голосу. Это был хозяин фирмы. Фамилию я не запомнила...
    -- Пеклушин, -- помогла Ольга.
    -- Он в очках был. Симпатичный такой. И голос у него мягкий такой и одновременно очень уверенный, как будто он наперед все знает. Как у завуча у нас в школе...
    -- Как у пса комсомольского! -- прервала Ольга. -- Чмошником он был горкомовским! Там и голос поставил. Они ж больше ни хрена делать не могли, как только болтать...
    -- Они говорили о нас... О тех, кто пришел на просмотр в группу. Говорили так мерзко... Они... они торговались, сколько какая из нас стоит. Как про скот: у кого какой вес, размер... грудей и вообще... Такая похабщина, что повторить не... не могу, -- Ирина произнесла это и ей показалось, что на то, что она сейчас высказала, она потратила столько же сил, сколько на бег по ночному Горняцку. -- И я сразу поняла, что нет никаких танцгрупп, и нет никаких гастролей... Ну, может, гастроли-то и есть, но не те. И деньги -- еще неизвестно: будут они или нет. Они просто хотели вывезти нас в Турцию, отобрать документы и продать в рабство в публичные дома...
    -- А что, хорошая работенка! Я б согласилась! Лежишь под клиентом, а денежки щелкают...
    -- А тот, второй, не Пеклушин, -- сделала Ирина вид, что не услышала собеседницу, -- он ему сказал: "Ну, ты, Костя, молодец! Еще немного -- и мы весь город превратим в сучью зону".
    -- Серьезно? -- удивилась Ольга. -- Это ж у нас была сучья зона... В смысле, колония...
    -- Ну, он так сказал... Наверно, он другой смысл в это название вкладывал.
    -- Ну, и тянуло тебя за язык?! -- возмутилась Ольга. -- Промолчать, что ли, не могла?
    -- Да ведь я только Валентине... Уже потом, на второй день...
    -- Ну так вот она тебя и заложила Пеклушину. А тот, видать, струхнул, -- Ольга потянулась за картофелиной, окунула ее в соль, пожевала немного и выплюнула с лошадиным фырканьем. Жевать бумагу было, наверно, приятнее. -- У Пеклушина с комсомольских времен связи еще те. Организовал грабеж магазина, свидетелей соорудил -- все честь по чести. А следователю что надо? Да совсем немного: сотню "баксов" кинь на лапу и никаких профессиональных сомнений уже не будет. Сначала были, а потом -- пш-шик! -и пропали, испарились, -- развела Ольга руками, и снова противно звякнули наручники.
    -- Но зачем?! -- вскрикнула Ирина. -- Зачем?!
    -- А чтоб спокойнее было. Мало ли: а вдруг ты и вправду сходишь и кое-кому расскажешь про этого гуся... И потом учти, милая, после отсидки, даже если ты уже захочешь его заложить, тебе никто не поверит. У нас в стране так испокон веку принято: бывшим зэкам веры нету... Врубилась?
    -- А зачем в колонии... меня убить... зачем? -- не могла понять Ирина.
    Наверное, не могла потому, что не было у нее на плечах головы Пеклушина.
    -- Валентина ведь твоя в Турции поги-и-ибла, -- протянула Ольга. -Публичный дом сгорел, и она вместе с ним.
    -- Ва-а-аля, -- жалобно протянула Ирина. -- Какой ужас!
    -- Вот такие дела-а-а... -- представила Ольга, как действительно страшно гореть да еще и в чужом городе, хотя, наверное, и в своем не менее страшно. -- Турки, значит, по своей линии сообщили нашим. От Валентины, считай, ничего не осталось, потому решили условно похоронить прямо там, в Турции. А здесь начали щупать, как она туда попала. К Пеклушину пару раз приходили, допрос снимали. Он и разволновался. Все-таки из вашей группы, как я врубилась, одна ты в России осталась. От ментов он открутился, что, мол, такой не знал, а ты-то -- в курсе. Вот он и понял, что ты -- самый опасный для него человек. От тебя ж ниточка по его щупальцам потянется...
    -- Ва-а-аля, -- будто из какого-то глубокого сна произнесла Ирина.
    У нее и, когда узнала об измене, не возникло в душе ничего злого, яростного по отношению к подруге, а сейчас и вообще стало до того жалко, словно лежала Валентина сейчас на руках у нее, лежала обгоревшая, уже и человеком внешне быть переставшая и тихо стонала, умирая.
    -- А кто? -- сквозь какую-то дымку спросила Ирина.
    -- Что -- кто? -- не поняла Ольга.
    -- Кто меня должен был убить? Спица?
    -- Нет.
    -- Архинчеева?
    -- Нет.
    Дымка дрогнула и растаяла. Словно сильней подул сквозь щели ветер и вбил, сплющил ее в угол.
    -- А кто же? -- Ирина пыталась разглядеть Ольгино лицо, но ничего не видела, кроме размытого светлого пятна.
    -- А тебе это надо? -- недовольно спросила Ольга.
    -- Надо!
    -- Не из твоего отряда, не из третьего, -- ответила Ольга. -- Девка еще та -- лихачка. Слушай, а не все ли тебе равно, кто это?! Ты из зоны свалила, а она пусть решетку от злости грызет!
    -- Но как мог Пеклушин? -- все-таки не понимала кое-что Ирина. -- Как мог он -- и в зоне?..
    -- У него руки длинные. И все деньгами облеплены. Как волосами. Попросил одного авторитета, который ему задолжал. Ну, тот и накатал муляву в зону. "Так, мол, и так. Надо одну "шестерку" убрать. А то хороший человек из-за нее пострадать может". Усекла? А у нас с шестерками разговор всегда короткий.
    Где-то близко, наверное в соседнем дворе, завыла собака. Завыла низко, утробно, как сигнализация в колонии. А когда она затихла, Ирине показалось, что вой зацепился за что-то у нее внутри и все живет и живет там, разрывая на части душу.
    16
    Как же все-таки каждый день похож на отдельно прожитую жизнь! Просыпаешься как рождаешься, с утра предполагаешь что-то сделать, но не знаешь, получится ли, а когда получается, то замечаешь, что не совсем так, а может, и совсем не так, как задумывал, а потом приходит вечер, приходит усталость, а вместе с усталостью такой ерундой начинает казаться то вроде бы значимое, важное, что ты совершил днем, а потом резко, почти всегда неожиданно накатывает ночь, и с нею -- сон, черный как смерть, сон без сновидений, а если и есть сновидения, то это все равно скорее часть потустороннего, чем реального, случившегося с тобой при свете дня.
    Вот и Мезенцев вчера еще ходил в отстиранной матерью коричневой куртке, кепчонке, еще вчера птицей прыгал по балконам и рисковал попасть под пулю, а сегодня уже сидел на дежурстве в теплой, сухой до щекотного ощущения пыли в носу комнате в опорном пункте, сидел в новой с утра полученной на складе серо-стальной по цвету полевой форме и ощущал легкую неприязнь к самому себе. Он не знал, откуда она: то ли от того, что "упаковался" в милицейскую форму и уже одним этим как бы изменил своей прежней, морпеховской, то ли от того, что смалодушничал вчера и все-таки отпустил Конышеву, то ли от того, что дежурство оказывалось таким скучным и никчемным занятием.
    Никто на прием к нему не рвался, а телефонных звонков за час с лишком было всего два. Сначала пожаловались на крыс в продмаге, потом -- на невывоз мусорных баков со двора. По первому звонку он вызвал из санэпидстанции бабульку, которая заботливо посыпала углы складских помещений отравленным зерном. По второму -- "пробил" звонком "наверх", в мэрию, мусоросборник. И тут же подумал, глядя на машину, загружающую переполненные баки в свое чрево, что и первое, и второе вполне могли бы сделать и без него, участкового, но, видно, так уж мы устроены, что ищем на кого переложить груз вместо того, чтобы везти его самому.
    И теперь Мезенцев ожидал звонка о перегоревшей в подъезде лампочке или о не пришедшем рейсовом автобусе. Почему-то ни о пьяных драках, которых в поселке всегда хватало, ни о грабежах по домам и подвалам сегодня никто не докладывал. Может, оттого, что они стали слишком привычны, а, может, оттого, что толку от этих докладов в милицию не было никакого.
    Мезенцев уже в который раз с интересом осмотрел свою новенькую полевую форму: брюки, заправленные в краги-полусапожки, маленькие погончики с тремя крошечными алюминиевыми звездочками, висящий на гвозде бушлат с воротником из "чебурашки", то есть из искусственного меха, фуражку с кокардой, так похожей на армейскую авиационную, но только без звезды. Осмотрел кабинет, казавшийся серым и мрачным, и подумал, что нужно обязательно перекрасить сейф, полы и стены, повесить шторы, а на стены -схему участка и пару грозных графиков. Кабинет просил, умолял, чтобы им занялись. Оттого, что Мезенцев отдал все бутылки из шкафа и ящиков стола бомжу, сидящему на вечном приколе у продмага, комната все-таки лучше не стала.
    На столе, кроме телефона, ничего не было, если не считать пачки газет. Их оставил почитать Шкворец. Газет было так много, что Мезенцев даже зауважал умного Шкворца. Он бы сам столько перечитать не смог. Сегодня Шкворец заступал с трех, поэтому свежих газет не было. Только вчерашние, позавчерашние, а то и вообще с прошлого месяца.
    Мезенцев меньше всего хотел читать, но звонков все не было, и он развернул верхнюю из газет. Она была столичной, молодежной и, кажется, до невозможности тиражной. В глазах зарябило от мелких строчек объявлений: "Наши девочки обеспечат массаж на дому", "Если вам нравятся блондинки и вам скучно, позвоните нам", "Сауна, солярий, эрот. массаж", "Интим. услуги". Отложил в сторону, взял наугад следующий номер. Газета -- посолиднее, посерьезнее, помрачнее. "Проститутки из Украины пользуются большой популярностью на Западе". Заметка была небольшой, но, наверное, если Украину заменить на Россию, то это тоже оказалось бы недалеко от истины. Хотя бы потому, что ниже, подвалом, стоял материал о наших дурехах, выезжающих в Штаты по объявлениям служб знакомств и оказывающихся на правах рабынь. Заметка в третьей газете была уже интереснее. Оказывается, и из Штатов в Москву на заработки в крутые отели приезжают жрицы любви. Вроде обмена делегациями. Небось одна их дама -- на сотню наших, освежающих собою краснофонарные улицы Парижа, Гамбурга и прочих городов и городишек. "Набор в танцгруппу для выступления в ночных казино Зап. Евр. и др. стран". Ого, значит, не один Пеклушин этим промышляет! Значит, и в Москве? Нет, газета была почему-то санкт-петербургской. Мезенцев подивился, по какому принципу подбирал их Шкворец. Неужели по тому же, что уловил он?
    Голова сама обернулась к окнам. В их серо-унылом прямоугольнике красовалась до боли знакомая картина: вылинявшая, в ржавых потеках пятиэтажка, двойная вывеска над козырьком -- "Химчистка"-"Клубничка", мощный, мрачный джип под ними и унылое безлюдье улицы. Мезенцев уж хотел отвернуться, но черная дверь под вывеской распахнулась, какие-то люди скользнули в джип, и он уехал вправо, исчез из картины. Зато в ней появилась группка девчонок. Они вышли из той же двери и направились наискось через улицу явно к автобусной остановке.
    Рука рывком распахнула створку окна. Холод освежил лицо, словно по нему плеснули водой. Во дворе было сумрачно и серо, несмотря на полдень, и оттого двор казался дном колодца, глубокого-преглубокого и к тому же высохшего.
    -- Де-евушки! Де-евушки! Зайдите в опорный пункт! Да-да, зайдите! -Все-таки заставил он их обернуться на крик у самой остановки.
    Как назло пришел автобус -- маленький, грязный, чадящий, словно несколько фабрик вместе взятых, но все же автобус. Трое девчонок впрыгнули в него. Четверо остались и нехотя пошли на зов. Мезенцев посмотрел на черное облако выхлопа, оставленное отъезжающим автобусом, и подумал, что, может, и хорошо, что те трое уехали. Они явно были смелее остальных, раз не подчинились милиционеру, и разговора с ними точно бы не получилось.
    Девчонки внесли с улицы морозную свежесть, запах дешевых духов и еще что-то, от чего Мезенцев как-то даже растерялся.
    -- Это вы звали, товарищ милиционер? -- спросила невысокая девчушка в поношенном клетчатом пальто.
    Она до того походила лицом на Конышеву, что Мезенцев сказал совсем не то, что предполагал:
    -- Ваши паспорта? -- протянул он подрагивающую ладонь.
    -- А зачем? -- удивилась все та же девчонка.
    Остальные насупленно молчали, и у каждой из них было такое лицо, словно они уже заранее знали, что их здесь обидят.
    -- В магазине утром кошелек у женщины украли, -- придумал Мезенцев. -- Проверяем всех.
    -- А-а, утром! -- облегченно вздохнула девчонка. -- Мы час назад приехали, считай, в обед. -- И паспорт все-таки дала.
    Мезенцев развернул его. Нет, фамилия не совпадала. Наверное, желание увидеть в ней родственницу Конышевой было слишком сильно, чтобы он не поддался ему.
    -- Так вы не местная! -- увидел он штамп о прописке.
    -- Да, я из райцентра, -- с вызовом произнесла девчонка. -- Но он ничем от вашего большого Горняцка не отличается. Такие же дома и шахты...
    -- Одна шахта, -- поправила другая девчонка, похудее и повыше своей землячки.
    У двух других в паспортах стоял жирный-прежирный черный трезубец.
    -- Из Украины? -- удивился Мезенцев.
    -- А что тут такого? -- ответила с нажимом на "г" конопатая девчушка. -- Шахтеры наши к вам ездят на заробиткы, а нам что: нельзя?
    "Если б только шахтеры!" -- хотел сказать Мезенцев, но не сказал. Он еще по Крыму знал, что жизнь на Украине -- не сахар, и многие едут в Россию на заработки. Кем угодно: водителями автобусов, строителями, дорожниками, уборщицами, торговками ну и, конечно, как в Горняцке или другом городе с терриконами -- шахтерами.
    -- И что ж за работа такая? -- спросил Мезенцев, хотя и без веснушчатой знал ответ.
    -- За границу! Выступать! -- с вызовом ответил за нее двойник Конышевой.
    -- И сколько в месяц обещают заплатить?
    -- Коммерческая тайна! -- явно словами Пеклушина ответила та же девчонка, и Мезенцеву уже меньше показалось, что она похожа на Конышеву.
    -- Таки вэлыки грошы, шо за пивгода можна на всэ жыття заробыты! -подала голос четвертая из девчонок, чернобровая, высокая и, пожалуй, самая красивая из них.
    -- Но вам всем еще нет и восемнадцати, -- возразил, возвращая паспорта, Мезенцев. -- Вы еще несовершеннолетние.
    -- Ну и что! -- вернула себе инициативу девчонка, чуть-чуть похожая на Конышеву. -- Мы же танцевать в ресторанах едем. Для этого не обязательно быть совершеннолетними.
    -- А если не в ресторане?.. А если вместо этого заставят... заставят... ну, как это... вот -- проституцией заниматься? -- еле выговорил Мезенцев и покраснел гуще, чем все четыре девчонки вместе.
    -- Вам завидно. Вот вы и говорите такое, -- фыркнула та же девчонка. -- Сами небось копейки получаете!
    -- Я не вру, -- тихо ответил Мезенцев. Он уже был и не рад, что сболтнул. Явно уже завтра Пеклушин узнает его слова. -- Не вы первые едете на "гастроли", -- с вызовом произнес он последнее слово.
    -- Нам можно идти?
    Нет, ему не верили. Хрустящий зеленый ком заполнил головы девчонок, доллары закрывали глаза, уши, рот. Они не видели Мезенцева. Не видели в упор. И не слышали.
    Где-то совсем близко, скорее всего, из распахнутых окон соседнего дома ввинтились в тишину двора слова песни:
    Гуд бай, мой мальчик,
    гуд бай, мой миленький.
    Твоя девчонка уезжает навсегда.
    И на тропинке, и на тропиночке
    не повстречаемся мы больше никогда!
    Тихим грустым голосом пела такая же тихая и грустная Анжелика Варум, но, когда она заладила бесконечное "Гуд бай, гуд бай, гуд бай...", Мезенцев захлопнул не до конца прикрытое окно. Голос стих, но не настолько, чтобы исчезнуть совсем.
    -- Вы мамам об этом... о танцах, я имею в виду, сказали?
    -- А как же! -- снова ответила за всех девушка, неуловимо похожая на Конышеву. -- Они нас отпускают. Они такое и за десять лет не заработают!
    После этих слов Мезенцев вдруг понял, что вовсе она на Конышеву не похожа. Ну вот ни капельки не похожа!
    -- Хорошо. Идите, -- отпустил он их.
    Но у самого порога вдруг остановил вопросом:
    -- Скажите, девочки, а на просмотре вы раздевались?
    -- А как же! -- повернулась от дверей девчонка, еще недавно казавшаяся похожей на Конышеву. -- Так положено. Они же должны знать наши физические возможности...
    Оттянутая ржавой пружиной хлопнула дверь. Как будто Мезенцева хлестнули по щеке. Быстро-быстро рассосался запах духов. Мезенцев вспомнил потрепанные пальтишки и куртчонки девчонок, их глупые, немодные береты, сапожки из кожзаменителя со сбитыми каблуками и хотел уж было следом броситься за ними, сказать что-то такое, чтобы они поверили и никуда не ехали, но сзади, заставив его вздрогнуть, зазвонил телефон.
    -- Мезенцев? -- спросил с другого конца провода кто-то злой и хмурый. -- Срочно ко мне, в отделение!..
    Мезенцев представил землистое лицо Хребтовского, смоляные усы и глупо подмигивающую бровь. Ему почему-то меньше всего хотелось увидеть эту бровь. Словно только она одна знала, как ему тягостно в милиции, и противно подмигивала, намекая именно на это.
    -- Но я на дежурстве, -- попытался отбиться он.
    -- Какое, к хренам, дежурство, когда я приказываю?! -- гаркнул в трубку Хребтовский, и короткие гудки не дали времени на ответ.
    17
    Хребтовский сесть не предложил. И здороваться за руку не стал. То ли боялся, что вновь промахнется ладонью, то ли Мезенцеву, стоящему в кабинете уже не в гражданской куртке, а в милицейском бушлате с тремя крошечными звездочками на погонах, уже и не положено было такое внимание со стороны начальника.
    -- Я тебе обязанности читать давал? -- хмуро спросил Хребтовский.
    Он был в уже привычном сером свитере, но лицо казалось еще землистее, чем при предыдущей встрече, будто чем дольше носил он свитер, тем сильнее краска с него переползала на кожу лица.
    -- Так точно, -- с военной дубовостью ответил Мезенцев.
    -- Прочел?
    -- Прочел, -- соврал Мезенцев.
    -- А какого хрена ты тогда на чужой территории перестрелки устраиваешь?
    Свирепое, мраморно-холодное лицо Хребтовского ждало ответа. Даже бровь не дергалась, точно она тоже хотела знать, почему же это Мезенцев так глупо поступил.
    -- Тот... одноглазый... мог Конышеву убить...
    -- Стоп! -- хлопнул пачкой "Мальборо" по столу Хребтовский, и полуметровая кипа бумаг качнулась в сторону Мезенцева, намереваясь его ударить. -- Тебе неясно, что такие операции нельзя проводить в одиночку?! Тебе трудно было вызвать бригаду?! Или патрульную группу?! И вообще, неужели ты не заметил, что находишься на территории другого отделения?!
    -- Заметил, -- ответил Мезенцев, хотя, кажется, ни вчера, в запале, ни сегодня, в уже спокойном состоянии, об этом даже не подумал. -- Я мог упустить время. И тогда жизнь Конышевой...
    -- Стоп! -- врезал кулаком по столу Хребтовский, и кипа бумаг качнулась настолько сильно, что Мезенцев даже удивился, почему она не упала. Может, ее снизу штырем проткнули? -- А вот теперь скажи: почему ты ее отпустил?! Кто тебе дал на это право?! А?! -- И тяжелым взглядом мутных, то ли серых, то ли зеленых, то ли серо-зеленых глаз раздавил Мезенцева, размазал по карте-схеме отделения, висящей за его спиной.
    -- Она попросила, -- тихо ответил он. -- Она обещала, что придет через трое суток... нет, уже через двое...
    -- Я чувствую, ты не в морпехе служил, а в колхозе, -- нервно вырвал сигарету из пачки Хребтовский, помял ее в толстых, поросших смоляными волосами пальцах и швырнул в урну. -- Объявляю выговор за самоуправство!
    -- Есть выговор! -- машинально, по-военному отчеканил Мезенцев и этой резкостью, отработанностью ответа еще сильнее разозлил Хребтовского.
    -- Выговор -- за самоуправство при обезвреживании вооруженного бандита! -- уточнил Хребтовский формулировку. -- А за то, что отпустил Конышеву, -- неполное служебное соответствие.
    Мезенцев упрямо молчал. Неполное служебное соответствие или НСС -это уже было слишком много: и возможность потери места при следующем "энэсэсе", и лишение квартальной премии. НСС -- это как желтая карточка в футболе. После нее уже будет красная.
    Хребтовский сглотнул его молчание, осмотрел новенькую форму, которая сидела в общем-то неплохо, и вдруг спросил о том, что Мезенцев ну уж никак не ожидал:
    -- Зачем ты ходил в суд?
    Наверное, у Мезенцева стало слишком растерянным лицо, раз Хребтовский так удовлетворенно откинулся на спинку кресла. И даже бровь, казалось, навеки прилипшая к своему месту, дернулась и так заметно мигнула, что Мезенцев сразу ощутил себя глупым маленьким щенком рядом с матерым волчищем.
    -- На меня компромат искал?
    Нет, Хребтовский был не волчищем. Скорее -- хитрым лисом. А Мезенцев -- куренком, загнанным в угол хлева. Еще немного -- и только перышки полетят в разные стороны.
    -- Я изучал материалы суда по Конышевой, -- еле выдавил Мезенцев. Слова дались так трудно, будто он и вправду стал куренком -- безгласым, только попискивать и умеющим существом. -- Суда... и... и следствия...
    -- Понравилось? -- пальцы Хребтовского вытянули еще одну сигарету. Щелкнула зажигалка, и едкий дым поплыл от его рта в сторону Мезенцева. -На что похоже: на Агату Кристи или на Конан Дойля?
    -- Там есть одна неувязка, -- пропустил укол мимо ушей Мезенцев. -По материалам следствия выходит, что Конышева при ограблении магазина вынесла из него два ящика водки и три головки сыра "Атлет". Но, судя по тому, как быстро ее задержали, она не могла унести так много. И потом, куда она их дела, если обыск в ее доме, летней кухне и подвале ничего не дал, если... если не считать всего одной бутылки водки из тех двух ящиков, которая почему-то оказалась спрятанной прямо среди круп в летней кухне?
    -- Значит, был сообщник, -- отпарировал Хребтовский. -- Но она его не выдала. Одну бутылку оставила себе... Наверно, из жадности, а остальные он упер к себе...
    -- Я просмотрел фотографии с места происшествия, -- упорствовал Мезенцев. -- Нужно было обладать немалой силой, чтобы не только разбить внешнее стекло магазина, но и так зверски покрушить витрины...
    -- А сообщник? -- напомнил Хребтовский и подмигнул.
    Вот уж после этого Мезенцев ненавидел бровь сильнее, чем самого Хребтовского.
    -- Но зачем так крушить? -- попытался он внушить свое сомнение начальнику, но ответа не получил.
    Мезенцев упрямо не говорил о том, что вел следствие сам Хребтовский, хотя уже в одном этом скрывался ряд странностей. Нет, тогда он еще не был начальником отделения. Хребтовский возглавлял уголовный розыск в этом же отделении и вполне мог не расследовать такое, в общем-то пустячное, дело, как ограбление магазина, тем более что оно не сопровождалось ни грабежом кассы, ни угрозой убийства. Мог поручить любому старлею-оперуполномоченному или вообще какому-нибудь курсанту-практиканту. Но он взялся за это дело сам.
    -- Суд вынес приговор. Сомнений у него не было, -- дохнул сизым ядом в сторону Мезенцева расплывшийся в кресле Хребтовский и стряхнул пепел прямо на красную ковровую дорожку.
    Мезенцев хотел назвать еще и фамилию Пеклушина, но Хребтовский опередил его.
    -- На тебя поступила жалоба от Пеклушина, -- с удовольствием пробасил он. -- Ты почему до сих пор не побеседовал с его соседями?
    Наверное, фамилия Пеклушина призраком висела в кабинете, раз они не минули ее. И то, что Хребтовский все-таки упомянул ее первым, показалось Мезенцеву символичным. Призрак овеществился и теперь смотрел на Мезенцева водянистыми глазами Хребтовского.
    -- Пеклушин -- преступник, -- внятно произнес Мезенцев, с ужасом подумав, что чуть не сказал: "Ты -- преступник". До того не различал он теперь Хребтовского и Пеклушина.
    -- Молчать! -- плюнул сигаретой в урну Хребтовский и со всего плеча врезал кулаком по столу. Кипа бумаг рухнула на Мезенцева, больно рубанув по бедру. -- Пеклушин -- человек дела! Он -- крупный коммерсант и честный человек! Он жертвует деньги на детский садик!
    "Ого, уже с садика начал девочек выращивать!" -- восхитился дальновидностью Пеклушина Мезенцев.
    На грохот упавших бумаг вошла секретарша, усталая женщина предпенсионного возраста.
    -- Собрать, Николай Иванович? -- робко спросила она Хребтовского.
    -- Обязательно, -- властно ответил он.
    Мезенцев попытался помочь женщине, но Хребтовский не дал ему этого сделать.
    -- Вы когда займетесь своим участком? -- заставил он его распрямиться с листками в руках. -- Вот сколько у вас на участке подучетного элемента?
    Почему-то при секретарше Хребтовский говорил с ним на "вы".
    -- Девятнадцать, -- негромко ответил Мезенцев и положил подобранные листки на угол стола. В голове стояла фраза Шкворца "Да человек двадцать будет", а девятнадцать оказывалось ближе всего к названной цифре.
    Хребтовский поморщился, и Мезенцев понял, что угадал.
    -- А наркоманов?
    Вот этого он точно не знал.
    -- А самогонщиков сколько? А сколько алиментщиков?
    Секретарша по-мышиному шуршала бумагами, напоминая о себе, и Мезенцеву было нестерпимо стыдно, что его укоряют при свидетеле.
    Хребтовский брезгливо отвернулся от Мезенцева и посмотрел в окно. По видневшейся вдали улице скользили ссутулившиеся, попрятавшие руки в карманах прохожие. Наверное, холодало, и от этого Хребтовскому стало еще хуще, чем за секунду до этого. После службы за Полярным кругом, в пограничниках, он вообще не выносил мороз, но каждый раз с приходом зимы мороз почему-то опять появлялся, и это бесило Хребтовского больше, чем все участковые вместе взятые.
    -- Идите и займитесь участком! -- приказал Хребтовский. -Возьмите! -- в его подрагивающих толстых пальцах качались несколько густо исписанных уже знакомым почерком листов. -- Это новые заявления... От Пеклушина, -- уже нехотя, с усилием, назвал он его фамилию. -- Разберитесь детально, без проформы... И вот еще! -- теперь в тех же пальцах, как только Мезенцев освободил их от пеклушинских бумажек, появилась узенькая, и на бумажку-то не похожая полосочка. -- Это новый номер банковского счета, на который нужно сдавать деньги штрафов за торговлю в неположенном месте, за мелкое хулиганство, ну, и вообще за всякие мелкие правонарушения... Короче, читайте обязанности... И займитесь, наконец, их исполнением!
    18
    Пеклушин жил уже четвертой жизнью. В первой из них он был школьником, отличником, передовиком и уже только в том, что никогда не "слезал" со школьной доски почета, самому себе казался чем-то вроде члена Политбюро ЦК КПСС. Во второй жизни он стал студентом истфака, но, соответственно, снова отличником и передовиком, и то, что после первой же сессии его цветная фотография появилась на доске почета университета, делало его еще более похожим на члена Политбюро ЦК КПСС, портреты которых тогда висели во всех учреждениях. Третью жизнь он так энергично прокомсомолил, вновь не слезая ни с каких досок почета, что, казалось, еще немного -- и он проскоком через обком партии пролетит в кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС, чтобы тогда уж до конца дней своих остаться на главной доске почета страны. Но потом что-то в Москве надломилось, кандидат в члены Политбюро, один из тех, кто тоже висел по всем учреждениям страны, забрался на танк на фоне Белого дома, и все доски почета отменили. Началась четвертая жизнь, которая вначале казалась ему отвратительной, и не только потому, что уже нельзя было попасть ни на одну доску почета, кроме той, что стоит возле УВД города с суровой надписью "Их разыскивает милиция". Чтобы выжить в этой четвертой жизни, нужно было что-то придумать, как-то выкрутиться. Вначале всей фантазии хватило на свой собственный магазинчик, но вездесущий рэкет разорил его. Потом была дискотека, потом турфирма, а потом в одну из поездок в Турцию, когда от его туризма уж и прибыли-то не было никакой, и он подумывал, чтобы прикрыть и это дельце, хозяин местного кафе попросил привезти ему красивых русских девушек. Пеклушин сел за калькулятор и высчитал, что после наркотиков и торговли оружием торговля девочками шла по прибыли на третьем месте. Но если по первым двум "промыслам" светили немалые сроки, то третье занятие можно было законспирировать под что угодно. Например, под гастроли танцгрупп. За танцы, даже за стриптиз, срок в Уголовном кодексе не предусматривался.
    У девушек из первой своей группы он сам отобрал паспорта, визы и скопом продал живой товар тому турку, хозяину кафе, за такие большие деньги, что легкая жалость, которую он ощущал перед расставанием с девушками, как-то сразу рывком отлетела от него, точно дымка тумана после самого легкого дуновения ветерка. Сейчас же, когда дело было налажено, уже не он отбирал паспорта и визы, не он продавал. Он был "мозгом". Он и денег-то в глаза уже давно не видел: то кредитные карточки, то банковские векселя, то счета. А то, что хотел купить, привозили на дом по малейшему его желанию. Четвертая жизнь уже казалась сказочной, великолепной. Она походила на жизнь шейха, если, конечно, у шейхов не было соседей. Но у Пеклушина они пока еще были. Дом-то на приобретенном в поселке участке еще достраивали. Но даже с такими минусами жизнь выглядела приятным сном. Смущало только одно: Пеклушин больше нигде, кроме как в зеркале, не видел своего красивого лица. А хотелось, очень хотелось!
    И в последнее время он стал подумывать о собственной книге. Наверное, она была бы исторической. Это неплохо согласовывалось с образованием. Но самое главное, чтобы открывалась она с его фотографии. Сочной цветной фотографии: вытянутое интеллигентное лицо с умными красивыми глазами, идеальная стрижка, очки в золотой оправе и -- бабочка. Обязательно -бабочка. Как у лауреатов Нобелевской премии.
    Оставалось найти тему. Ему привозили книгу за книгой из спецхранов городской библиотеки, он пролистывал их, но душа ни за что не цеплялась. Вот и сейчас он по привычке открыл ближе к концу очередной том и тоже по привычке прочел прямо с середины первую попавшуюся на глаза фразу: "... в течение первой половины ХVII в. могло быть взято в полон от 150 до 200 тысяч русских людей. Цифра эта будет минимальной. Было бы очень важно выяснить, что получали татары от захвата полона такой численности. Лишь в незначительной части татары использовали полоняников в качестве рабочей силы, а более всего сбывали их на рынках за море. Цены на полоняников, как известно из записок современников, а также из посольских дел, были очень разнообразны в зависимости от качества полона, состояния рынка, спроса и предложения... Чаще всего источники говорят о цене в 50 рублей".
    Пеклушин непроизвольно оторвал глаза от пожелтевшей книжной страницы и посмотрел на монитор компьютера, стоящий на столе в углу комнаты. В нем хранилась документация фирмы, но не хранилось главное -- то, сколько же он все-таки получал за каждую "голову" от покупателей. А цены были разными. Турки платили по пять - семь тысяч "зеленых" за девочку, американцы бывало, что и по пятнадцать. Но на то они и американцы. У них и "зеленых" больше, раз они их придумали.
    Глаза сами собой вернулись к книжной странице.
    "Крымские цари брали на себя пятую или десятую часть полона обычно натурой. Но царь Ислам Гирей в 40-х годах брал на себя деньгами по 10 золотых с человека... Такая несколько повышенная цена связана с усиленным спросом на полон со стороны турецкого правительства".
    -- Надо же! -- вслух удивился Пеклушин, но вторую часть фразы досказал уже мысленно: "И я плачу налоги! Хотя и не со всего дохода".
    Глаз привычно скользнул к середине фразы: "... в течение только первой половины ХVII в. за захваченный на Руси полон татары должны были выручить много миллионов рублей... Укажем для сравнения, что в 1640 г. на построение двух городов -- Вольного и Хотмышска -- было отпущено из казны 13 532 рубля".
    Пеклушин рывком закрыл книгу, посмотрел на обложку. "Борьба Московского государства с татарами в первой половине ХVII века". Выше стояла фамилия автора -- некий Новосельский А. А., а внизу -- год издания -- 1948. Пеклушин мысленно представил себе семнадцатый век, татарских конников, гонящих по Изюмскому тракту в Крым светловолосых пленников, представил работорговый рынок в Евпатории. Он не знал, был ли такой на самом деле в Евпатории, но зато очень хорошо мог представить себе Евпаторию, где несколько раз отдыхал еще в комсомольские времена. Работорговля? А что? Это -- тема. И еще какая! Он что-то не припоминал ничего всеобъемлющего, глубокого на эту тему. Так, какие-то жалкие всхлипывания о том, что это плохо и безнравственно. А почему безнравственно? Римский патриций, сицилийский пират, турок-крымчак или русский помещик при матушке Екатерине Великой так не считали. Да и сейчас многие так не считают. Продают ведь в той же цивилизованной Европе футбольные клубы игроков друг другу, и почему-то работорговлей это не считается.
    Открытие подбросило его из кресла, и охранник испуганно сунул руку под мышку. Как и всякий охранник, он очень не любил резких движений вокруг, потому что резкое движение чаще всего означало опасность.
    А Пеклушин подбежал к серванту, полки которого чуть ли не со стоном прогинались под неимоверной тяжестью томов Большой Советской Энциклопедии, и вытянул из красного строя книгу с номером "21" на корешке. Торопливыми пальцами пролистал до статьи "Работорговля". И обомлел. Статьи такой не было. А лишь короткий, как выстрел, отсыл к другой статье -- "Рабство". Ко всяким зверюшкам, птичкам, городам, битвам, великим, не очень великим, а то и совершенно ему неизвестным людям статьи были, а по работорговле -- нет. Лихорадочно, глотая абзац за абзацем, проскочил раздел "Рабство" и понял, что его писали лишь для того, чтобы прищучить за этим самым рабством одних американцев, ввозивших когда-то на свои плантации тысячи рабов-негров. А о самой работорговле -- ни слова. Да и в списке литературы -- такая белиберда, что со смеху умереть можно.
    Это еще сильнее раззадорило Пеклушина. Он захлопнул том, уж совсем напрочь перепугав охранника, поставил его на полку и подумал о том, что только дураки могли раньше считать, что работорговля умерла вместе с рабовладельческим строем. А был ли такой строй вообще, если при Сталине, при вроде бы социализме крестьяне в деревнях жили и работали на правах тех же рабов: без паспортов, без права выезда из родного колхоза и, что самое главное, практически бесплатно? Да и те же америкашки! Кажись, при капитализме жили, да еще при каком, а рабов гнали из Африки кораблями! А потом их друг дружке продавали. И есть ли вообще движение к прогрессу, о котором веками талдычат философы? Может, вовсе и не по восходящей развивается жизнь, а как-то иначе, рывками? Мы так долго считали, что живем при социализме, который пришел после капитализма, а теперь, оказывается, что социализм снова переходит в капитализм. Так, может, после капитализма у нас вновь наступят феодализм и рабовладение? Или они уже наступили? А может, и нет никаких "измов" на земле, а просто существуют на нашей несчастной планете миллиарды людей, существует жизнь, и внутри этой жизни есть все сразу и все одновременно: и социализм, и капитализм, и феодализм, и рабовладельческий строй?
    -- А что? Ведь вполне может быть? -- спросил сам себя Пеклушин и элегантно поправил очки на переносице. -- Так что, стоит этим заняться?
    Охранник понял вопрос по-своему и, в свою очередь, попросил:
    -- Константин Олегович, так, может, вы позвоните кому надо, а то деда за колючку законопатят...
    -- Отлично! Надо подбирать литературу! -- в возбуждении налил он себе стакан пепси и громко, с прихлебываниями, осушил его.
    -- Посадят же, Константин Олегович... А он для вас старался...
    -- Кто старался? -- только сейчас Пеклушин понял, что кто-то в комнате говорит кроме него.
    -- Дед мой... Ну, что участковый наш, щенок этот, повязал...
    Пеклушин сразу вспомнил одноглазого. Более неприятных типов он не встречал. И ведь вроде ничего особенного: маленький, сухонький, полуживой, а столько силищи в одном-единственном глазу, что, кажется, от одного его взгляда не только на голове, а и на ногах волосы шевелиться начинают.
    -- Ладно. Я позвоню, -- небрежно пообещал Пеклушин. -- А он того, не заложит тебя?
    -- Ни-ко-гда! -- четко произнес охранник. -- За дедом -- как за могилой...
    "В могилу мы его и отправим. Пора уж", -- мысленно ответил ему Пеклушин.
    -- Не лапай! Пошел в жопу! -- заорал кто-то в коридоре.
    Охранник опять вскинул руку под мышку. Громкий звук тоже всегда несет опасность.
    -- Да пусти ты! -- в комнату ввалилась девчонка, которую уже за спину, за грязную шахтерскую фуфайку, пытался удержать второй охранник.
    -- В чем дело? -- резким, как фотовспышка, взглядом Пеклушин сразу впечатал в свою память лицо, выждал пару секунд и, поняв, что он действительно никогда в жизни не видел этой грубой девчонки, еще раз спросил, но уже спокойнее: -- Так в чем дело?
    -- Убери своих псов! -- потребовала девчонка. -- А то со Слоном будешь дело иметь!
    При каждом произнесенном слове кончик ее носа смешно подергивался, будто изображал из себя заслонку, эти слова как раз на волю и выпускавшую. Но еще смешнее казались ее глаза. Они были настолько разными, словно голову девчонки сшили из половинок двух разных голов.
    -- Оставь ее, -- тихо приказал Пеклушин. -- Присаживайтесь на диван.
    Сказал и тут же подумал, что если она действительно присядет, то диван нужно будет выбрасывать на помойку. Слишком уж грязной и засаленной, даже какой-то бомжистской казалась ее фуфайка. И еще Пеклушин подумал, что девчонка приперлась, чтобы напроситься в танцгруппу. В последнее время желающих заработать большие деньги да еще и за границей стало так много, что он вынужден был ввести конкурсный набор. Все больше и больше покупатели требовали качественный товар, а не просто лиц женского пола. Пеклушин еще раз внимательно изучил необычное лицо девушки и начал придумывать повод, как же ей отказать.
    -- Ты зачем честную пацанку за колючку засунул, а? -- неожиданно спросила так и не присевшая девушка. -- Она тебе что, поперек глотки стояла?
    Пеклушин густо покраснел. От всегда почему-то краснел от испуга.
    -- Выйди, -- чуть слышно приказал он второму охраннику.
    Тот удивленно посмотрел на шефа, которого еще никогда не видел таким по-рачьи красным, опустил наконец руку, держащую сзади фуфайку незваной гостьи, и беззвучно выскользнул по коврам из комнаты.
    -- Кто ты? -- по-наполеоновски сложив руки на груди, спросил Пеклушин.
    19
    Ирину бил озноб. Зубы без остановки стучали друг по дружке, включенные невидимым, сидящим где-то под сердцем механизмом. Зубы не хотели подчиняться ей. Зубы хотели, чтобы она все-таки нашла ту кнопку внутри себя, которая отключит этот странный и неудобный механизм. Озноб настолько сильно был похож на тот, что бил ее в колонии в ночь побега, что она разжала почему-то закрывшиеся глаза и провела ими окрест. Нет, она стояла не во дворе колонии. Из-за угла пятиэтажки виднелся подъезд с двумя вывесками и джип под ним.
    Подъезд был открыт и напоминал рот огромного чудовища. Десять минут назад это чудовище проглотило Ольгу и теперь хмуро молчало, точно не могло понять, лакомый ему достался кусочек или постнятина.
    Ирине очень хотелось пойти вместе с Ольгой, очень хотелось самой взглянуть в глаза Пеклушину, но Ольга не разрешила.
    -- Хватит базарить! -- отсекла она ее попытки. -- Я сама с ним сначала переговорю. Может, он еще не до конца скурвился. Слон сказал: Пеклуха многое может, если захочет, то и дело пересмотрят. А без этого ты кто? Зэчка беглая -- вот кто...
    Она ушла, и стало Ирине еще тяжелее. Наверное, то мерзкое и ужасное, что висело над ней, давило ей на плечи, Ольга отчасти брала и на себя. А как ушла, так вмялось это все в ее спину -- и ни вздохнуть, ни слова сказать. Только озноб. Только стук зубов, который, кажется, слышен и там, в комнате, где разговаривают Пеклушин и Ольга...
    Из черного зева подъезда они вышли так быстро, словно чудовище и вправду отрыгнуло их. На ступеньках стояли Ольга, высокий человек в очках, очень похожий на Пеклушина, на того Пеклушина, каким она видела его всего раз в жизни, и еще два парня. Один из них, в коричневой кожаной куртке, тоже казался знакомым. Но рассмотреть его толком она не успела. Все стоящие как-то быстро, по-военному сели в джип, и Ольга даже не повернулась в ее сторону. То ли теперь она была заодно с Пеклушиным, то ли не хотела взглядом выдавать Ирину.
    Джип медленно, с царской солидностью тронулся от подъезда, и озноб сразу прошел. От Ирины уезжало что-то важное, очень необходимое, и она почувствовала острое желание побежать за ним, догнать, узнать, отчего же оно такое важное.
    -- У тебя закурить нету? -- испугал ее вопросом длинноволосый парень на подкатившем мотоцикле.
    Ирина испуганно утвердительно кивнула головой, хотя никаких сигарет у нее не было. Просто мотоцикл был черным, и парень -- таким же черным: в джинсах и кожаной куртке-косухе, утяжеленной цепями, цепочками и булавками. И мотоцикл с парнем до того казались единым целым, казались странным черным кентавром, что Ирина сразу даже и не поверила, когда парень отщелкнул ножку мотоцикла и встал с него.
    -- А у тебя какие? -- снова спросил он и, достав из кармана куртки черную зажигалку, щелкнул ею. Пламя не появилось, и осечка почему-то напомнила Ирине об уехавшем джипе.
    -- Извините, -- густо покраснела она. -- У меня нет сигарет. Я не курю. Мне очень нужно узнать, куда вон та машина поехала. Вы мне не поможете?
    Она сказала это так быстро, а глаза у нее были такие умоляющие, что парень даже и забыл про сигареты.
    -- А чего там? -- перетащил он жвачку от левой щеки к правой.
    -- Я боюсь их, -- ответила Ирина.
    -- Во даешь! Боишься, а сама за ними торопишься!
    -- Ну, пожалуйста! -- взмолилась она.
    Парень с явной неприязнью посмотрел на ее грязную фуфайку, явно не шедшую к свежему личику девчонки, посмотрел на ее пухлые губы и недовольно пробурчал:
    -- Давай, падай за мной, старуха!
    Ему все равно было нечего делать, а в этой погоне мерещилось что-то классное, так похожее на гонку рокеров в американском боевике. Он вдавил кнопку на черной коробке плейера, и хриплый голос Джеймса Хэтфилда из "Металлики" вломился под его черепную крышку.
    -- Нью блад джойнс зыс йос! -- с кондовым горняцким акцентом заорал парень в поддержку Джеймсу Хэтфилду и нажал на газ.
    Ирина, севшая сзади, еле успела вцепиться в жесткую воловью кожу его куртки. Английский она знала на среднем школьном уровне, но первые два слова из фразы смогла перевести. "Нью блад" -- "новая кровь". Страх от услышанных слов вжал ее в узкую спину парня.
    20
    А погони-то и не получилось. Джип исчез, словно растаял, рассосался в стылом предзимнем воздухе. На землю тихо, устало сеялся снег, и был он привычно серым, почти черным, самым обычным снегом Горняцка. Здесь никогда не видели иссиня-белого снега, словно еще по пути, в воздухе, пропитанном гарью труб, угольной пылью, выхлопами машин и копотью печек, он становился грязным и темным.
    -- Вон там они тормознулись, -- неожиданно ткнул парень пальцем в сторону лесополосы и опустил ногу в кирзовой краге на асфальт.
    Ирина не поверила ему. Следы всех шин казались ей одинаковыми, а две грязно-коричневые полоски, что уходили вправо от шоссе, к серым, костлявым деревьям, почему-то менее всех других походили на джиповские.
    -- Железно, -- настаивал на своем парень. -- У них же "Гуд йиэр", классная штука. Таких в нашей дыре мало... Сходи -- зыркни, раз не веришь...
    Скорее всего, он просто хотел от нее избавиться. Ирина тяжело слезла с уже нагретого сиденья и пошла прямо между двумя полосками по снегу. Она ничего не сказала парню, и он сразу пожалел, что связался с этой чокнутой в грязной бомжевской фуфайке. Если б не ее губы, сочные спелые губы, он бы, может, и не погнался за этим дурацким джипом, но теперь губы удалялись, и парень матюгнул сам себя за простоватость и стал менять кассету в плейере. Может, от того, что так он хоть не видел эти уходящие губы. Когда девчонка исчезла за деревьями, а в ушах истошно заорали "Фэйс ноу мо" о гробах и мертвецах, парень нажал на газ, и черный кентавр понесся прочь.
    Грязные елочки следов, по которым ходко шла, почти бежала Ирина, уткнулись в холм в глубине лесополосы. От холма они тянулись влево, но здесь впервые Ирина увидела следы ног. Сначала их было много. Настолько много, что даже показалось, что вышедшие из машины хотели утрамбовать снег, хотя и непонятно зачем. Потом от холма к дальним тощим акациям потянулись лишь две цепочки: явно мужская и явно женская. А справа, навстречу им, шла еще одна, мужская.
    Все так же не веря парню и внутренне усиливая это неверие в себе, Ирина все-таки решила пройти по следам обуви. У следующего холма, метрах в трехстах от остановившегося джипа ( если это, конечно, был он), следы оборвались, и только тут совершенно неожиданно для себя Ирина вдруг поняла, что не было никакого мужчины, шедшего тем двоим навстречу. Это возвращался тот, первый, мужчина. А женщина?
    Одновременно с накатившим страхом Ирина вдруг заметила, что в замесе коричневой грязи от шагов что-то темнеет. Она опустилась на корточки, сгребла ребром ладони нападавший сверху на это пятно серый горняцкий снег и чуть не вскрикнула: спекшимся бурым сгустком на земле лежала кровь.
    Ирина уже хотела бежать назад, к невидимому отсюда шоссе, к невидимому, но, может быть, ждущему ее парню и вдруг увидела, что стоит-то не возле обычного холмика, а искусственного, облепившего люк канализации. Зубы тут же застучали мелкой, страшной чечеткой. Озноб, ушедший куда-то далеко от нее, вернулся и трепал с такой силой, точно хотел наверстать упущенное за время отсутствия.
    Непослушными руками она расчистила от снега люк. Срывая кожу с пальцев, потянула его за ржавый выступ. На люке в единой отливке чернели выпуклые буквы "Елецкая ИТК", и уже от одного того, что люк был изготовлен в колонии, изготовлен заключенными, Ирина еще сильнее поверила в то, что должна увидеть.
    -- О-оля?! О-оленька?! -- спросила Ирина черноту колодца.
    Она ответила молчанием.
    -- О-о-о... -- начала она имя еще заунывнее, чем раньше, и осеклась.
    Перед глазами серела скоба. Где-то внизу явно скрывались остальные.
    Она спустилась в черноту, в шум от проносящихся по трубам потоков воды. Нащупав бетонный пол, спрыгнула на него. Вокруг лежала неоглядная ночь. С досадой Ирина подумала о зажигалке парня и тут же уловила чужой, отличающийся от шума воды звук где-то рядом. Это был звук жизни, и она шагнула на него.
    -- А-а, -- стоном встретила ее тьма.
    -- О... О... О-оля, -- еле выдавила она. -- Это ты?
    -- У... ух-ходи, -- прохрипела тьма вроде бы знакомым и вроде бы незнакомым голосом. -- Он уб...бьет и тебя... Он...
    -- Молчи... Молчи... У меня там, на шоссе, мотоцикл... Я отвезу тебя в больницу, -- пыталась Ирина нащупать подмышки Ольги, чтобы подтащить ее к скобам, к мутному, сочащемуся через люк свету.
    -- С-сука... Он... в живот, а я... Не трог-гай... Мне больно, когда ты тащишь... Мне очень бо... бо-о-ольно...
    Слезы щипали Ирины глаза, слезы, наверное, ослепили бы ее, но здесь, во тьме, она и так ничего не видела и оттого не вытирала их, и они бежали, бежали, бежали, солью обжигая губы.
    -- Ну, потерпи... Ну, еще чуть-чуть, -- умоляла она Ольгу.
    Когда Ирина уперлась спиной в скобы, и полумрак чуть размыл темноту с лица Ольги, Ирина даже почувствовала радость. Как будто уже то, что она вытащила ее из тьмы, означало, что Ольга спасена.
    -- Еще немного, -- посмотрела вверх, на люк, сквозь который сеялся крупными хлопьями снег. -- Я сейчас сбегаю на шоссе. Там мотоциклист. Он тебя отвезет в больницу...
    -- Стой! -- поймала ее за руку Ольга.
    Холод ее пальцев ожег Ирино запястье. Такой же точно холод был лишь у металлических скоб.
    -- Кранты мне, Ирк... кранты... Крови, гад, мно... много вытекло... Я... я по ногам чую: много... И бо... больно в животе... как ножовкой пилят... И пить, сильно пить хо... хочу, -- она открыла рот, и каждая упавшая на тяжелый, уже почти не подчиняющийся язык снежинка казалась глотком воды.
    -- Я быстро...
    -- По... поздно... Сдохну я...
    -- Не говори так! Ты должна жить... Мне без тебя никак нельзя... Меня ж в колонии...
    -- Что?.. Что в колонии?..
    -- Меня... та убьет...
    Ирина дышала на хрупкие пальчики Ольги, Ирина целовала их, но пальцы становились все холоднее и холоднее. Наверное, металлические скобы были уже теплее.
    -- Не бо... не бойся, -- еле вышептала пересохшими, ставшими какими-то бумажными, чужими губами Ольга. -- Убить тебя должна была... я.
    -- Ты?! -- отпрянула Ирина и больно ткнулась спиной в стальные ребра скоб. Взгляд искал подтверждения ошибки, подтверждения отказа от того, что она услышала, но лицо Ольги, восковое, бледное, больше похожее на голову мраморной статуи, чем на лицо живого человека, не выражало ничего.
    -- Я... Я... Слон в муляве попросил, чтоб я тебя... чтоб сразу, как за колючку попадешь... Сло-о-он, -- ее, казалось бы, оледеневшие пальцы вдруг напряглись, обжали подрагивающие Ирины пальчики, -- Сло-о-он мне обещал, что если я тебя... то он на мне... женится, -- еле выдохнула она последнее слово и бессильно закрыла глаза.
    -- Нет, не верю! -- упрямо произнесла Ирина. -- Ты успокаиваешь меня. Мурку убили наши. Убили ножницами нашего отряда.
    -- Не-ет, -- упрямо повторила Ольга. -- Ножницы я украла после работы, в вашем це... цехе...
    -- Оленька, милая, не умирай! -- вскинулась Ирина. Она все еще не верила Ольге. Она не хотела верить. Она возненавидела бы себя, если бы сейчас вдруг в это поверила. -- Я быстро! Только до трассы добегу!..
    -- И плиту я... Сверху... Токо, гад, колено ободрала...
    -- Не надо, не говори, -- умоляла Ирина, а память действительно подсказала: камера ДИЗО, вскакивающая с лежака за косметикой Ольга, ее ободранная коленка и какой-то смущенный взгляд.
    -- И уб... убила бы... Убила... Как Мурку, с-стерву... Убила бы тебя, но... но ты оказалась не та...
    -- Как не та? -- уже с ужасом спросила Ирина.
    -- Не та... Не та, -- упрямо повторила заплетающимся языком Ольга. -В камере... ДИЗО... я тебя "прощупала"... Другая ты, не стукачка... как... как Слон писал... И это... накрасила ты меня классно... Я прям тащи-и-илась, -- простонала она долгим "и".
    -- Зачем ты... так?.. Не надо...
    -- А му... муляву свою я Спице в мартац за... зафундыбулила. Сло... Слон все равно пе... печатными буквами накалякал... И имени там мо... моего нету... Кранты теперь Спице, г-гадине вонючей!.. Наш подполковник все равно муляву на... найдет... Он ушлый...
    -- Оленька, милая, молчи, -- уже и не старалась сдерживать бесконечные слезы Ирина. -- Молчи! Я быстро!.. Только до дороги, за транспортом...
    -- И... Ир... ска... скажи Слону, я... я... я... его любила, -- она произнесла это, не открывая глаз, произнесла как бы уже откуда-то издалека, куда уносило ее что-то холодное и властное. И вдруг вспомнив нечто важное, разлепила тяжеленные, чудовищным клеем смазанные веки. -- А ты меня, Ирк, так... так на свадьбу и не накрасила...
    21
    Дверь действительно воняла самогоном. Такое впечатление, что аппарат вделан в нее вовнутрь, и стоит только воткнуть шланг в замочную скважину, как оттуда в бутыль хлынет мутная сивуха.
    Пеклушин не наврал. Его сосед снизу гнал самогон, видимо, и днем, и ночью. По инерции, что ли? Сейчас водка в магазине получалась дешевле самогона, выгнанного из сахара.
    Дверь распахнулась, и запах стал так силен, что Мезенцеву показалось, что он не только его нанюхался, а и успел тяпнуть граммов двести.
    -- О-о! Мент! -- совершенно беспардоннно воскликнул маленький лысеющий мужичонка.
    На "мента" Мезенцев даже не отреагировал. Как будто говорили о другом человеке, а не о нем. А мужичок почему-то сразу понравился. Может, тем, что был похож на покойного отца Мезенцева.
    У мужичка было такое лицо, что профессию мог бы определить даже ребенок: черным углем, как у женщин -- тушью, очерченные глаза, глубокие с такой же чернотой на дне морщины, красно-синие штришки рваных сосудиков на носу и ввалившихся щеках. И ко всему прочему мужичок, несмотря на свой маленький рост, был сутул. "На узких пластах заработал", -- вспомнил и своего отца Мезенцев, тоже маленького и тоже сутулого забойщика, который, в три погибели согнувшись, отвкалывал в свое время почти тридцать лет в забое. И не одну тонну угля выгрыз, между прочим, из узких полуметровых пластов антрацита. Впрочем, удивляться было нечему. В Горняцке из каждой второй квартиры, из каждого второго дома навстречу Мезенцеву вышел бы шахтер.
    И весь город был с таким же черным, навечно въевшимся в кожу налетом, с таким же измученным каторжным лицом, с такими же пьяными дурными глазами, не желающими по-трезвому смотреть на себя и на тот изуродованный мир, что лежит окрест.
    -- Заходи, мент! Гостем будешь! Я гостям завсегда рад!
    Уже то, что Мезенцева, как милиционера, приглашали в квартиру, казалось невидалью. Во времена, когда всех вокруг грабили и бронированных дверей и решеток становилось все больше и больше, представителей власти дальше порога не пускали.
    Мезенцев прошел на кухню, даже не подумав, что нужно бы разуться. То ли и вправду он уже превратился в настоящего милиционера за день ношения формы, то ли не хотелось снимать обувь в квартире, где пол был грязнее асфальта на улице. Сев на предложенный шаткий стул, он достал пеклушинскую бумагу из папки. Рука замерла над столом. Бумага казалась самолетом, которому некуда приземлиться -- до того плотно был уставлен стол банками, склянками, тарелками, мисками. И в каждой из этих емкостей лежало по стольку окурков, что остатков в них хватило бы для суточной работы табачной фабрики.
    -- На вас поступила жалоба. По поводу сильного запаха сивушных масел, -- нет, этот аэродром на столе пеклушинскую бумагу на себя не принимал, и Мезенцев вынужден был положить ее на колено и прикрыть ладонью. -- А также частых ударов гаечным ключом по трубам центрального отопления.
    Мужичок обернулся, осоловелыми глазами посмотрел на оббитую краску на батарее и почему-то обрадовался.
    -- Точно! Мочу так, чтоб у него, гада, очки треснули!
    -- Но это же хулиганство! -- возмутился Мезенцев и сунул руку в карман, где лежала бумажка Хребтовского с новым номером банковского счета на взимание штрафов.
    -- Это не хулиганство, -- не согласился мужичок. -- Это наш ответ Чемберлену! И потом... вот ты мне скажи, -- всплеснул он короткими ручонками, словно хотел точнее добросить до уха Мезенцева свои слова. -Вот скажи: имею я право хоть как-то отреагировать на его дикость?
    Мезенцев мысленно представил узкое умное лицо Пеклушина и не понял, что же в нем дикого.
    -- А я считаю, что имею! Полное рабочее право имею!
    Пальцы вытянули теплую бумажку из кармана. Мезенцев пробежал глазами по длинному ряду цифр, делавшему этот банковский счет похожим на шифрограмму разведчика, и у него заныло под сердцем от предощущения, что придется эту галиматью вписывать в квитанцию.
    -- Он же, сученыш, воет по ночам! -- почти выкрикнул мужичок и одним этим вскинул глаза Мезенцева от бумажки на его сморщенное, как запеченное яблоко, лицо.
    -- Воет? -- переспросил он.
    -- Как волчара! И на стенку прыгает!
    Прыжком на месте мужичок подтвердил свои слова, а зазвеневшая от него рюмка на столе словно поддакнула, что ее хозяин не врет.
    -- Наверное, это музыка, -- вспомнил Мезенцев рассказ Пеклушина о звуках джунглей, которые он прослушивает после работы.
    -- Ни хрена себе музыка! -- возмутился мужичок и выпятил свои кнопочные глазки, но даже выпяченными они остались такими же маленькими и такими же по-шахтерски грязными. -- Ты б среди ночи от такого воя проснулся, точно бы в штаны наделал!
    По лицу Мезенцева хлестнуло жаром. Он чуть не врезал мужичку по челюсти и, может быть, только бумажки, занявшие обе его руки, помешали ему это сделать.
    -- Ты бы в выражениях-то...
    -- А что? -- удивился мужичок. -- Я никогда не вру. Воет по-страшному. Аж жалко его! Оппонент же он.
    -- Кто? -- не понял Мезенцев.
    -- Оппонент... Ну, хрен у него не работает. Мочалка, в общем...
    Согнутым вниз указательным пальцем мужичок изобразил то, что он подразумевал, но Мезенцев ему не поверил.
    -- У него же почти каждый вечер -- женщины, -- попытался он переубедить мужичка, вспомнив рассказ Пеклушина о водяном матрасе, женщинах, любви.
    Вскинутыми бровями тот так плотно сплющил морщины на лбу, что лоб стал похож на страницу школьной тетради для русского языка: сплошные линейки. В такую же линейку была его измятая, давно не стираная рубашка, и оттого мужичок вместе со своей одежкой превратился в нечто похожее на изображение, сложенное из полосок. Вытяни одну из них вбок -- и мужичок сплющится. И от этой искусственности, нереальности картинки Мезенцев еще сильнее не поверил ему.
    -- Он мне сам хвастался... Ну, что каждый день с женщинами... И вообще...
    -- Какие бабы?! Да в его квартире за все время ни одной девки не перебывало! Я-то знаю. Сам слежу. И жена -- тоже, -- показал он в сторону зала, хотя явно жены дома не было. -- У Пеклухи до перестройки все было как положено: жена, дочка. Но он же комсомольским козлом служил. А у них в обкоме -- пьянка на пьянке. То актив, то пленум, то обмен опытом, мать их за ногу! -- ругнулся мужичок, но теперь уже Мезенцев ничего не испытал: ни возмущения, ни удивления. Ругань в устах мужичка казалась чем-то вроде дыхания. -- А где водка, там и бабы. А где бабы, там и гриппер...
    -- Триппер, -- уточнил Мезенцев.
    Ему почему-то не хотелось прерывать мужичка. Даже вылетевшее словечко казалось лишним, ненужным. По большому счету, мужичок говорил плохое о Пеклушине, а плохое всегда интереснее хорошего. К тому же то, что он рассказывал, было похоже на постепенное стирание пыли с работающего экрана телевизора, когда после каждого нового движения тряпкой обнажались истинные краски.
    -- Я и говорю: гриппер... Первый раз он жене лапшу на уши повесил, что, мол, попал в кожвендиспансер из-за экземы... Знаешь, есть такая штука на нервной почве? Чешется так, что, сколько ни чешешь, а хочется еще чесать. Так всего зеленкой измазывают. В том числе и это, -- снова показал изогнутый вниз указательный палец с черным, намертво отбитым ногтем. -- Так знаешь про экзему?
    -- Знаю, -- кивнул Мезенцев, хотя слышал о ней впервые.
    -- Жена поверила. Купилась, значит, на эту утку. А второй раз такую экзотику поймал, что без операции уже не обошлось. Короче, чего-то там ему вырезали,.. ну, что-то вроде стержня... Без него теперь у Пеклухи никакой напруги нету. Жена, как узнала, ушла. А потом... Потом ГКЧП случился и все остальное, включая искоренение комсомола из повседневного момента жизни...
    Перед глазами Мезенцева возник желтый конус света, обнаженная женская фигура внутри него, тоже почему-то желтая, словно и не было там женщины, а просто свет уплотнился в середине конуса и приобрел красивый, притягательный контур. Господи, неужели он не мог понять сразу? Пеклушин не просто продавал девушек. Он мстил им. Беспощадно мстил за ту одну, что одарила его "экзотикой", хотя, может, и не было никакой экзотики, а просто поймал он банальный сифилис да умудрился запустить его. Наверное, если бы мог, то месть приобрела бы иные формы, но в том-то и дело, что он не мог, а мстить хотелось, ох как хотелось. А потом, когда оказалось, что месть дает не только душевное успокоение, не только ласкает, щекочет сердце, но и приносит немалые деньги, он уж и не считал это местью, а просто работой.
    А почему выл? От бессилия? Оттого что непонятно, кто он: по внешнему виду мужик, а на самом-то деле вроде и не мужик? Но ведь не он один такой на свете. Зачем же выть-то?
    -- Ты говоришь, он и в стены бьется? -- впервые назвал Мезенцев мужичка на "ты", и мужичок показался ему сразу после этого еще ближе и роднее. -- А зачем?
    -- С досады, наверно, -- почесал мужичок за ухом. -- А может, от одиночества. Он же по вечерам все один да один.
    -- Неужели в рестораны не ходит? -- удивился Мезенцев.
    -- Не-а. Жена говорила, боится он чего-то. Днем без охранников носа не кажет. Ночью за бронированной дверью спрячется и воет. А в ресторан? Да-а... Мне б его гроши, я б гульнул! А он... Может, боится, что отравят...
    Мезенцев задумчиво кивнул. Он все еще не верил в то, что Пеклушин воет, и пытался вспомнить, на что похож вой. На стон? На рев? На плач? Точно -- на плач! Пеклушин не выл. Он плакал. Нет, он не просто плакал. Он рыдал! Ему было страшно. Безумно страшно. Нестерпимо страшно, но он все равно продолжал делать то, от чего ему было так страшно. Но от чего? Неужели он так боялся тех двух девчонок?
    22
    Рабочий стол, кресла, диван, телевизор, компьютеры, книжный шкаф с пудовыми томами энциклопедии и даже оба подоконника на время как бы исчезли из кабинета Пеклушина в его офисе, хотя никуда они не исчезали. Просто они так густо были укрыты слоем цветных фотографий, что, казалось, в комнате ничего нет, кроме стен и фотографий.
    С каждого снимка на Пеклушина смотрели девушки. Где кокетливо, где озорно, где со стыдом, где с вызовом. На некоторых девушках сохранились намеки на одежду вроде прозрачных газовых платков или узеньких шарфиков, но по большей части не существовало и этого, и вся комната напоминала женское отделение бани, куда одновременно с грохотом ворвались три с лишним десятка обнаженных красавиц. Некоторые из этих снимков были уж совершенно вульгарными и по-животному вызывающими, но именно они больше всего нравились Пеклушину, потому что лучше любых других демонстрировали "товар".
    -- Уехали, Константин Олегович, -- обозначил себя вошедший в кабинет телохранитель.
    Пеклушин обернулся, посмотрел на знакомую коричневую кожаную куртку и спросил эту куртку:
    -- Доволен?
    -- Еше как! Кто б ему в каком "Андрее" столько "зеленых" отвалил!
    Пеклушин вспомнил хлипкую матерчатую куртчонку фотографа, его старые морщинистые ботинки, брюки, забывшие прикосновение утюга, и подумал, что, наверно, переплатил. Но вернуть деньги назад было уже невозможно. Джип мчался по городу к вокзалу, к московскому поезду. А потом Пеклушин подумал, что он все-таки купил у фотографа по три экземпляра каждого снимка, и если из одного из них сделать рекламный буклет, то два остальных можно "толкнуть" в западные журналы под своей фамилией. Тем более что на некоторых голеньких дурех он предусмотрительно напяливал армейскую фуражку со звездой, а на Западе от такого антуража все редакторы почему-то впадали в кайф.
    Иногда сквозь эти сладкие, приятные мысли проскальзывала горечь от случившегося утром. Нет, он не жалел о том, что в психозе все-таки выстрелил несколько раз в живот этой наглой девчонке с разными глазами. Горечь была от того, что даже после избавления от Забельской он не освободился от страха. Вот выстрелил, ничего не почувствовав, вот схоронил ее в надежном месте, обезопасив себя, а сердце ныло, ждало новой опасности. Где-то еще шлялась Конышева, и даже Хребтовский не мог ничем помочь. А хотелось, очень хотелось, чтобы исчезли с земли люди, знавшие хоть что-то из его тайн, знавшие такое, за что он мог поплатиться или жизнью, или свободой.
    Скрип тормозов вернул его к реальности. Джип, что ли, вернулся? Неужели фотограф что-то забыл? Или посчитал, что мало заплатили?
    Пеклушин прошел вдоль строя ног, ягодиц, грудей, напомаженных ртов, выглянул в окно и неприятно ощутил, как вздрогнуло сердце. У входа в "Химчистку"-"Клубничку" стоял автомобиль с овальными фарами. На фоне темно-темно-зеленого колера блеснул кружок с тремя стрелками.
    "Новый "мерс". "Е-класс", -- с тошнотворной, давящей на грудь завистью подумал Пеклушин. -- Ну, Слон дает! Наверно, прямо на выставке купил, в Москве... Ничего-ничего, -- обвел хищным взглядом фотографии. -После этой "раскрутки" я себе точно "Порше" куплю. Вот тогда я на его свиную харю посмотрю!"
    -- Здорово, Костя! -- шагнул в кабинет Прислонов.
    На его костюм лучше было не смотреть. А то расстройства еще больше, чем от "мерса".
    -- Добрый день, Витюша! -- по-мальчишески всплеснул руками Пеклушин и расширил лицо улыбкой.
    Прислонов посмотрел на эту уже не раз виденную улыбку, которая больше походила на гримасу плачущего, чем на улыбку, вскинул левую руку с остро блеснувшим циферблатом часов "Крикет", но на стрелки даже не взглянул.
    -- Мясом торгуешь? -- после вялого рукопожатия Прислонов пошел вдоль фотографий. -- Ну-у, что: ничего, сплошная свежина! Малолетки? -- Пальцем в синих буквах татуировок приподнял он один из снимков, на котором столичный фотограф сумел чуть ли не наизнанку вывернуть девчонку.
    -- Подарить? -- угодливо согнулся Пеклушин.
    Он был заметно выше Прислонова, и от этого ощущал себя как-то неудобно.
    -- Живьем, что ли?
    Пеклушин согнулся еще ниже, но все равно остался выше гостя.
    -- Можно и живьем.
    -- Ну да! Чтоб потом от твоих "сосок" на винт намотать? -- и швырнул снимок на пол.
    -- Да ты что, Витюша! -- искренне возмутился Пеклушин. -- Они все чистенькие! Свежак стопроцентный! Знаешь, как т а м нравится?! -- показал он в ту сторону, где заходит солнце. -- Заказов -- море!
    Прислонов прошел к дивану, повернулся и швырнул себя на кожаную обивку прямо поверх фотографий. Рукой смахнул снимки с подлокотника, по-блатному цыкнул через щель в передних губах и кивнул на коричневую куртку:
    -- Убери своего "пристяжа". Есть маленький базар.
    Под ним сухим хворостом похрустывали свеженькие глянцевые снимки, а Пеклушину казалось, что это внутри у него похрустывают нервы. Если бы мог, врезал бы кулаком Прислонову прямо по роже, прямо по его мокрым губам, по землистому зэковскому лицу, по уродливому шраму на левой щеке. Но в том-то и дело, что не мог. Не дрался он никогда в жизни и потому не знал, получится удар или нет. А пистолет с закопченным стволом лежал в верхнем ящике стола.
    Пеклушин повернулся к телохранителю Прислонова, который огромной черной гориллой стоял у дверей кабинета и старался издалека разглядеть снимки, потом -- к своему, сравнивая их, и только потом решился:
    -- Я ему доверяю.
    -- В натуре? -- бросил Прислонов ногу на ногу.
    -- В натуре, -- уже чуть ли не с вызовом ответил Пеклушин.
    -- Ладно. -- Полюбовался Прислонов золотой печаткой с бриллиантом на безымянном пальце левой руки. -- Базар такой: в обмен на мой долг я обещал кое-кого убрать за колючкой. Помнишь?
    Шея окаменела, но Пеклушин все же кивнул. В затылке что-то хрустнуло, словно шея и вправду превратилась в гранит, а Прислонову показалось, что собеседник еще и крякнул в ответ.
    -- Лады... Но при базаре ты бухтел, что та чувиха -- козел* и ------------- *Козел ( блатн. жарг.) -- доносчик. шестерка. А в натуре?
    -- Что в натуре? -- Пеклушин уже начинал путаться в воровских терминах, а слово "натура" могло означать что угодно.
    -- А в натуре выходит лажа, -- сощурил глаза Прислонов. -- Обвенчал* ты ее не за дело**, а по сплошному понту, и захиляла она за колючку, хотя никакой магазин на уши не ставила...
    -- Витюша, ты извини, -- побледнел Пеклушин и стал еще красивее, ну совсем до противного красивее. Душу распирал страх, который приходил только по вечерам, страшный, стон выжимающий изо рта страх. Он все-таки сглотнул его. -- Я не все понимаю из того, что ты сказал... Ты что же, и вправду считаешь, что та девка -- не шестерка? Ты веришь всяким стукачам, а не мне?
    -- Мои стукачи -- проверены, -- отрубил Прислонов. -- Точнее, были проверены... Пока ты... своей игрушкой...
    Страх окаменел у Пеклушина внутри. Теперь уж не двигалась не только шея, но и все остальное. Как бы он ни прикидывался непонятливым, но то, что игрушка по-зэковски -- пистолет, -- это он знал точно.
    -- Ты о чем? -- еле выдавил он.
    Как ни каменил его страх, но этот же страх заставил его пройти за стол и сесть в свое любимое кожаное кресло, сесть прямо на фотографии, но зато ближе к верхнему ящику стола.
    -- Зачем ты замочил Ольку? -- вроде бы тем же невыразительным тоном проговорил Прислонов, но в том, как он произнес имя девушки, прозвучало что-то зловещее.
    -- Витюша, ты что-то путаешь, -- постарался быть убедительным Пеклушин. -- Девушка с таким именем действительно приходила ко мне в первой половине дня. Она просилась в танцгруппу в Европу, -- соврал он и от того, что это получилось как-то мягко, естественно, зауважал сам себя. Все-таки не зря в свое время он столько раз выступал на активах и собраниях всех видов и рангов. Тогда он -------------- *Обвенчал ( блатн. жарг.) -осудил. **Дело ( блатн. жарг.) -- преступление. запросто умел владеть залом. Сейчас, кажется, одним лишь Прислоновым, которого, впрочем, умным никогда не считал. -- Я обещал подумать, хотя у нее такие данные...
    Прислонов прожег его взглядом. Неужели убедительность Пеклушина показалась убедительностью только ему одному?
    -- Ну, неординарные данные... Хотя в ней есть и своя немалая симпатия, -- он с брезгливостью вспомнил ее грязные холодные пальцы, которыми она после его выстрелов в живот пыталась поймать его чистенькие, холеные запястья, а сама все сползала и сползала вниз. -- Она ушла, и больше я ее не видел... Можешь спросить моего телохранителя, -- кивнул он влево на коричневую кожаную куртку. -- Я потом весь день занимался с фотографом... Впрочем, если ты ходатайствуешь за нее, я готов... Я могу устроить ее в ближайшую группу в Турцию. С Европой сложнее. Там нужен товар поизысканнее.
    Прислонов мрачно молчал. В последнее время он не испытывал никаких чувств к Забельской, но сейчас, только оттого что Пеклушин явно врал, он вдруг ощутил жалость к своей бывшей подруге. Не закажи он ей тогда в ксиве убийство Конышевой, не было бы их дурацкого побега, не было бы ее гибели в грязном, холодном водонапорном колодце, а то, что прибежавшая час назад растрепанная, перепуганная и заплаканная до намертво слипшихся глаз Конышева не наврала, он понял сразу. А у Пеклушина глаза дергались, глаза искали опору и не находили.
    -- Кстати, раз уж мы заговорили о том деле, -- первым прервал молчание Пеклушин. -- Мне сейчас очень нужны деньги. Я мог бы получить свой долг?
    -- Деньги, Костенька, такая штучка, что они всем нужны, -- с хрустом встал с кожаного дивана Прислонов. -- А у меня они -- в деле... Ты Зубу должен? -- вспомнил он о бумажках зубовского общака, которые разбирал утром.
    -- Да, -- удивился его осведомленности Пеклушин. -- Но там существенно меньше, чем ты мне должен. Там на порядок меньше.
    -- Считай, что мы квиты. Общак Зуба -- теперь мой общак.
    -- Но это нечестно, -- наклонился к ящику стола Пеклушин. -- Ты разоряешь меня...
    -- А честно сопливых пацанок в шлюх превращать?! -- дернул шрамом Прислонов. -- Мне, вору в законе, это западло, а ты... ты...
    -- Тебе что, шлюху свою стало жалко? -- сощурил Пеклушин глаза за матовыми стеклами очков, рванул левой рукой ящик и выхватил из него пистолет.
    Он даже не знал, зачем это делает. Страха вроде бы уже не было. Его место в душе заняла ненависть. Страшная, нечеловеческая ненависть, от которой он тоже готов был взвыть. Никакой пистолет не мог вернуть деньги, раз Прислонов напрочь отказался от своего долга. Наверное, пистолет хранил память о том, как легко можно выпутаться из любой западни несколькими выстрелами. Пистолет уже ощутил запах крови. И он ощутил вместе с ним. Особенно когда увидел, что убить оказалось легче, чем перевезти группу девчонок через границу. Главное -- не вспоминать об этом.
    Пистолет дрожал в вытянутой руке Пеклушина.
    -- Ты... ты... -- слова исчезли из его головы, словно он их все разом забыл.
    Пеклушина уже не было в Пеклушине. За красивой оправой очков жил зверь, страшный дикий зверь, готовый вот-вот завыть. И только одно мешало сейчас Пеклушину, чтобы решиться на самое страшное: в Ольгу он стрелял в упор, а до Прислонова было не меньше семи метров дистанции. Но он все же нажал на спусковой крючок.
    Под звук выстрела, громом ударивший по ушам, Прислонов прыгнул вправо, к черной туше охранника. С того дня, как его короновали на вора в законе, оружия он не носил, потому что уже само звание как бы делало его бессмертным, а ближайший "ствол" сейчас грелся под мышкой у телохранителя. А тот, как назло, настолько увлекся поиском самых больших грудей на фотографиях, что не только не слышал разговора, но и не заметил появления пистолета в руках у Пеклушина.
    А когда грохнул выстрел и кто-то кинулся на него слева, он машинально сам отпрыгнул к компьютерам и сшиб локтем огромный монитор на пол. Избавляясь от ваккума в трубке, кинескоп монитора рванул гранатой и перекрыл своим грохотом второй выстрел.
    Прислонов внезапно наткнулся на затвердевший воздух, попытался проломить его грудью, чтобы прорваться, пробиться к пистолету своего тупого телохранителя, но воздух резко почернел. Он хватанул его широко открытым ртом, но ни одного глотка не поймал. Воздух словно бы выкачали из кабинета, залив на замену ему нечто черное и дурманящее голову. И когда Прислонов глотнул еще раз, то, наверное, вовнутрь попало именно это черное и дурманящее. И он упал лицом прямо на пластиково-стеклянные останки монитора.
    Телохранитель Прислонова все-таки успел выхватить свой теплый ТТ, сбросить предохранитель и послать ответную пулю в сторону Пеклушина, но того за столом почему-то не было, и пуля всего лишь проколола кожаную спинку кресла. Ствол тут же метнулся вправо, метнулся к тому, что двигалось, и послал вторую пулю туда.
    -- Ма-а! -- взвизгнул впрыгнувший на подоконник охранник Пеклушина.
    Он уже распахнул окно, ощутил спасительный холод улицы, но какой-то острый крючок вонзился ему в спину и потянул назад. Он обернулся, чтобы увидеть, что же это за рыбак заудил его, и тут же второй крючок, вонзившись уже в грудь, дернул его назад, в комнату. Охранник упал ничком на пол, прямо на скользкие яркие фотографии, которые он уже не видел.
    В расширившихся карих глазах прислоновского телохранителя отпечаталась коричневая кожаная куртка с раскинутыми в стороны рукавами, отпечатался стол, все еще укрытый пестрой скатертью фотографий, и то, что за этим столом не было Пеклушина, успокоило его. В запале перестрелки он не помнил, попала ли его первая пуля, и только тишина, обрушившаяся на комнату, пыталась убедить его, что попала. Он повернулся к лежащему Прислонову, громко раздавив осколок стекла, и вздрогнул от одновременной острой боли в плече и грохоте выстрела.
    -- А-а! -- разжались от этой резкой боли его пальцы, и черный уголок ТТ, отлетев метра на два в сторону, упал на пол, прямо к стриженой голове неподвижного пеклушинского охранника.
    -- Стоять! -- омертвил его голос.
    Пеклушин и сам не помнил, зачем он нырнул под стол после того, как увидел падающего Прислонова. Может, не хотел досмотреть сцену падения? Или успел заметить какое-то движение у его охранника? А, может, не было ни первого, ни второго, а просто спасло заученное с детства: нашкодил -спрячься. В детстве это выручало часто. И он спрятался. И спасся, пока прислоновский амбал крушил его собственного охранника, оказавшегося сволочью и трусом.
    -- Не двигаться! -- добавил он, хотя черная кожаная куртка и без того не двигалась.
    Что делать дальше, Пеклушин не знал. И если бы не стоящий метрах в семи напротив него и затравленно дышащий охранник с уродливо набухшей нижней губой, он бы просто завыл.
    23
    Опорный пункт встретил чавканьем. Еще никого не видя, Мезенцев уже поздоровался.
    -- А-а, ш-шдорово! -- голосом Шкворца ответили ему.
    Мезенцев заглянул в соседний кабинет и, как ни ощущал раздражение, готовое вот-вот выплеснуться на кого-нибудь, на мгновение забыл и о нем. За столом, покрытым газетой, египетским фараоном восседал Шкворец, а перед ним лежало не менее двадцати бутербродов с колбасой, салом и сыром.
    -- Заходь! -- по-фараоновски властно махнул он рукой и, экономя движения, этой же рукой на возврате ее к родному телу отправил в рот очередной бутерброд. Отправил целиком.
    Разжевав тягучее сало крепкими белыми зубами, как-то радостно спросил:
    -- С энэсэсом тебя?
    "А ты откуда знаешь?" -- с еще более усиливающимся удивлением подумал Мезенцев, прислонившись плечом к дверному косяку.
    -- У меня агентурная работа хорошо поставлена, -- ответил на мысленный вопрос Шкворец. -- Все про всех знаю. Особливо на своем участке... А с Хребтовским ты зря поцапался. Он мужик дужжэ мстительный... А все потому, что ты ему при назначении не проставился! Точно? Горилку не поставил?.. Ну, водяру, в смысле?
    "Не поставил", -- про себя ответил Мезенцев.
    -- То-то и оно!.. Теперь горилкой не отделаешься. Теперь надо ему коньяк подарить. Хранцузский!.. Сразу энэсэс сниметь!
    "Перебьется!" -- мысленно выплеснул раздражение Мезенцев.
    -- От и зря! -- вбив в рот следующий бутерброд, пробурчал Шкворец. -Не подмажешь -- не поедешь. Нельзя от всего народу так отличаться! Ты ж и в морпехе таким був правильным, а правильных, друже, нигдэ нэ люблять. Ты на меня не обижайся. Это я тебе как старший по возрасту и стажу говорю. Ты понять должон: вид поганойи вивци всэ стадо болийэ...
    Пальцы правой руки с хрустом сжались в кулак. Мезенцев еле сдержал себя. В эти секунды все зло мира сосредоточивалось уже не в бледной образине Хребтовского, а в круглощекой жующей роже Шкворца.
    "Сам ты, гад, поганая овца!" -- мысленно крикнул он ему.
    -- Ты не прав, -- с неожиданной резкостью отреагировал Шкворец. -- Я от других сильно отличаться не стараюсь. Кому надо -- ставлю. Кого надо и когда надо -- закладываю. А иначе в нашем милицейском деле долго не продержишься. Со свету сживуть. Зато на участке в мэнэ -- полный коленкор! Мои бандюги, если им разборка приспичила, у другой район уезжают. От так жить и Родине служить трэба!
    "Прямо Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро вместе взятые! -- про себя уколол его Мезенцев. -- А раз все знаешь, скажи: что за машина у подъезда пеклушинского офиса стоит? Неужто новую вместо джипа купил?"
    -- Прислонов на твой участок приехал, -- очередной бутерброд Шкворец уже в рот целиком не отправил, а откусил от него половину. -- Знаешь, кто это?
    "Знаю", -- со злостью и раздражением ответил мысленно Мезенцев.
    -- То-то!.. Видать, дела у него какие-то совместные с Пеклушиным.
    "Газеты свои у меня забери", -- не открывая рта, потребовал Мезенцев.
    -- Да, чуть не забыл: газеты мне назад давай! Я ж там еще не все кроксворды угадал. Я ж эти газеты заразные у лоточника токо потому и беру, шо в них кроксворды. А так не-е, не читаю. Скукота и брехня.
    Газеты -- объявления -- Конышева. Цепочка замкнулась, и Мезенцев сразу вспомнил, что жена Шкворца говорила о каком-то долге. Кажется, пятьдесят тысяч. Мезенцев рывком достал из накладного кармана куртки сложенные вдвое деньги -- свою первую милицейскую зарплату плюс подъемные, вытащил из пачки банкноту с видом на ростральную колонну Санкт-Петербурга и текущей под нею мутно-зеленой водой Невы, шагнул к столу и положил ее рядом с бутербродами.
    -- А шо это? -- от удивления сглотнул Шкворец быстрее обычного тугой сгусток хлеба и сала.
    -- Жене передай, -- впервые за время их "беседы" вслух произнес Мезенцев. -- Ей Конышева была должна. Теперь они в рассчете...
    Где-то за стеной лопнул воздушный шарик. Потом раздался звук погромче -- как будто дернули за нитку новогоднюю хлопушку. "Ма-а!" -истерично, утробно разорвал сонную тишину двора чей-то крик, и разом, один за другим, лопнули еще два шарика. Только гораздо громче и гораздо более похоже на пистолетные выстрелы.
    -- Е-мое! -- обернулся к окну Шкворец. -- Разборка!.. На твоем участке, у Пеклушина! -- заметил он упавшую вовнутрь кабинета коричневую кожаную куртку.
    Оттуда же такнул еще один неприятный, явно оружейный звук -- и все стихло.
    Мезенцев бегом бросился на улицу, на ходу раздирая на груди металлические кнопки милицейской куртки.
    Грохнув стулом о стену, тяжело зашлепал к выходу и Шкворец. Добежал до двери и тут же вернулся к столу, сгреб толстыми крупными пальцами сразу три бутерброда со стола, с жалостью посмотрел на остающиеся и добавил в стопку на ладони еще один, четвертый. Сквозь грязное, годами не мытое окно было видно, как нырнул мимо "мерса" в черную пасть пеклушинского офиса Мезенцев. Нырнул -- и ничего не произошло. Шарики больше не лопались. Свободной рукой Шкворец засунул еще один бутерброд с желтым, жиром отливающим сыром в рот и спокойно пошел прочь из опорного пункта.
    24
    -- Ну, наконец-то! Хорошо, что вы пришли! -- крикнул вбежавшему в кабинет Мезенцеву Пеклушин. -- Срочно составляйте протокол!
    -- Что... что случилось?! -- метался взгляд Мезенцева то по неподвижно лежащим на полу фигурам, то по распахнутому настежь окну, то по вжавшемуся в стену здоровяку в черной кожаной куртке, то по странным ярко-оранжевым фотографиям, похожим на осыпавшийся на пол осенний листопад, пока, наконец, не замер на пистолете в побелевшей руке Пеклушина. -- Кто стрелял?!
    -- Составляйте протокол! -- еще более властно потребовал Пеклушин. -Только что меня пытались убить! Этот гад, -- проткнул он воздух стволом пистолета в сторону амбала-телохранителя, -- по приказу преступника-рецидивиста вора в законе Прислонова стрелял в меня. Мой охранник, -- ткнул он стволом теперь уже в сторону коричневой куртки, -открыл ответный огонь и смог убить Прислонова, а я... я ранил его... то есть вот этого телохранителя. Прошу зафиксировать факт моей стрельбы в порядке самообороны!
    -- Тварь брехливая, -- еле слышно простонал телохранитель Прислонова. Кровь все сочилась и сочилась между его пальцев, и оттого вся огромная, лопатой, пятерня казалась красно-бурой латкой на черной коже куртки.
    Мезенцев не расслышал его слов. Сквозь открытое окно вкатился в комнату грохот проезжающего самосвала и смел все иные звуки.
    -- Что?! -- уловил Мезенцев шевеление пухлых пеклушинских губ.
    -- Обыщите его! -- громче повторил уже сказанную фразу хозяин кабинета, хотя такой громкости уже и не требовалось. Самосвал уехал со двора и увез на прицепе вместе с собой жуткий, раздирающий уши звук. -- У него может быть еще оружие!
    -- Вы сами-то того... опустите пистолет, -- предложил Мезенцев, подавая пример, сунул ствол "макарова" обратно в кобуру и спиной уловил слоновьи шаги Шкворца.
    -- Шо стряслось?! -- обозначил тот себя еще и голосом.
    -- Двойное убийство, -- не оборачиваясь, хмуро ответил Мезенцев. -Вызывайте следственную бригаду, Грыгорь Казимирыч.
    -- Это я зараз! -- так и не войдя в кабинет, прожевал он набитым ртом и снова загрохотал пудовыми кирзачами по коридору.
    -- Всем находиться на своих местах! -- упредил движение Пеклушина навстречу ему Мезенцев. -- Сейчас приедут эксперты.
    -- Да тут и без экспертов все ясно! -- возмутился Пеклушин. Краска медленно стекала с его лица, и голос наливался прежней свинцовой уверенностью. -- Вы его, его обыщите! -- кивнул он на все бледнеющего и бледнеющего прислоновского телохранителя.
    Мезенцев всмотрелся в его грубое, по-мужицки топорно сработанное лицо с еще более огрубляющими его ссадинами на лице и синей сливой гематомы на нижней губе и все-таки узнал парня.
    -- Ты?! -- невольно вырвался у него вопрос.
    -- Я-а, -- нехотя ответил телохранитель, который сразу, еще с появления Мезенцева в кабинете, признал его. -- Один один.
    -- Что: один один? -- не понял тот.
    -- В смысле, ничья, -- лизнул телохранитель сохнущие, становящиеся бумажными губы. -- Как в футболе. Разок ты меня завалил. Теперь была моя очередь тебя завалить... Денька через два... планировал... Но ты... ты спас меня. Получается: один один. Мы в рассчете.
    -- Вы его знаете? -- поплыла вверх рука Пеклушина с пистолетом. Указательный палец, лихорадочно скользя по корпусу, все-таки нащупал теплый язычок спускового крючка.
    -- Сними куртку, -- шагнул к телохранителю Мезенцев. -- Надо плечо перевязать.
    -- Ничего, -- скривил и без того некрасивое лицо улыбкой парень. -Во мне крови много. Еще на ведро хватит...
    -- Обыщите его, -- влез в разговор Пеклушин. -- Зверь ведь, бандюга.
    -- Это ты -- зверь! -- уже громче сказал телохранитель и, оттолкнувшись спиной от стены, сделал хрусткий шаг по осколкам монитора на качающихся, поролоновых ногах. -- Ты Слона, с-сука, убил! Ты! Вора в законе убил!
    -- Стоять! -- потребовал Мезенцев.
    Телохранитель сделал еще один шаг вперед. Кожа на пеклушинском пальце, давящем на спусковой крючок, неприятно онемела, словно уж и не кожа это, а часть пистолета.
    -- Ты, мент, не кричи, -- прохрипел телохранитель. -- Ты лучше туда, на бугра его посмотри, -- кивнул он на неподвижную коричневую куртку. -- У него ж в руках игрушки нету. Врет этот шнырь! Но наглянке врет! Он первым мочить начал по Слону... Он.
    Мезенцев и Пеклушин одновременно посмотрели на убитого телохранителя. Тот лежал, широко раскинув руки, которыми он будто бы хотел собрать, сгрести под себя все самые стыдные фотографии, но ему не дали этого сделать. Ни у пальцев левой руки, ни у пальцев правой, ни вообще где-либо рядом "игрушки", то есть пистолета, действительно не было. И если Мезенцев лишь удивился, пытаясь найти свое оправдание этому, то Пеклушин понял все сразу. Его версией перестрелки можно было надуть этого белобрысого сосунка-участкового, но эксперта-баллистика -- никогда.
    Левая рука Пеклушина нырнула в глубину ящика, еще недавно подарившего ему пистолет, нащупала там сначала что-то прямоугольное, резко засунула его в карман, потом нырнула еще глубже, схватила что-то круглое, в глубоких ложбинках, и отправила его туда же, рядышком к квадратному. Мезенцев уловил последнее из движений, но не заметил, что же это было. Он хотел спросить об этом, но не успел.
    -- Всем стоять! -- зло выкрикнул Пеклушин. -- Одно движение -смерть!
    Боком, приставными шагами, будто бы танцуя фокстрот, он продвинулся вдоль стола, встал на спину своему мертвому телохранителю, схватился левой рукой за металлическую ручку окна и, все так же удерживая в правой руке наставленный почему-то именно на Мезенцева пистолет, умудрился задом шагнуть на подоконник. Коричневая куртка на парне дернулась от толчка пеклушинских ботинок. Наверное, она хотела сделать это резче, чтобы подобной болотной качкой помешать Пеклушину удержать равновесие. А, может, это только показалось Мезенцеву, потому что уже через секунду он думал уже не о куртке, а о том, что в машине у Прислонова должен быть водитель, и теперь только он способен помешать Пеклушину.
    -- Учтите, движение вперед для вас означает смерть! -- крикнул он с подоконника и сделал злой, ехидной улыбкой свое лицо плачущим. -- Я включил заградительную систему! Сделаете движение -- порвете нить, и тогда вас всех разнесет взрывом!
    Мезенцев сразу вспомнил пеклушинское движение вовнутрь ящика. Неужели он действительно включил растяжку? Неужели он мог предусмотреть подобную перестрелку в своем кабинете?
    Пеклушин тяжело, с хыканьем спрыгнул с подоконника на улицу и сразу пропал с глаз.
    -- Врет, с-сука... Он все время врет, -- прохрипел телохранитель и захромал к своему ТТ.
    -- Стоять! -- попытался его образумить Мезенцев. -- Не подбирать оружие!
    Телохранитель обернулся и детскими глупыми глазами, так к месту смотревшимися на его небольшом грубом лице, вобрал в себя распахнутую милицейскую куртку Мезенцева, наставленный на него "макаров" и еще более сдавленно прохрипел:
    -- Уйдет же, падла... Уйдет...
    Взгляд Мезенцева лихорадочно обежал пол с разметанными по нему фотографиями, ни одну из которых он так толком и не рассмотрел и вообще даже не представлял, что же на них, скользнул по коричневой кожаной куртке, обследовал подоконник. Никаких нитей растяжек он не нашел, и от этого еще сильнее казалось, что они есть.
    -- Стоять! -- еще раз не дал он телохранителю приблизиться к своему пистолету и, задержав дыхание, кинулся к окну.
    Он до того сильно ждал взрыва, что когда пролетел метра четыре по воздуху и упал на обледенелый, чуть припорошенный грязным горняцким снегом асфальт, то даже боли не ощутил. Боль по сравнению с возможным взрывом за спиной казалась такой мелочью, что он мысленно был еще там, в комнате, а не на улице. И только когда тишина так и осталась тишиной, он вдруг понял, что Пеклушин и вправду врал.
    Мезенцев посмотрел на дальний угол двора, зажатого серыми бетонными монстрами пятиэтажек, посмотрел туда, куда уходили следы модных пеклушинских лакированных туфель, но никого там не увидел. Дверь "мерса" со стороны водителя была распахнута. Видимо, он сбежал еще при первых выстрелах. Но сбежал как-то хитро, прихватив с собой ключи зажигания, и Мезенцев мысленно поблагодарил этого неизвестного ему водителя за довольно редкое сочетание трусости и осмысленности.
    Забыв о раненом телохранителе, забыв о пропавшем неизвестно куда Шкворце, Мезенцев бросился по свежей цепочке пеклушинских следов.
    25
    Бриллиантовая брошь на лохмотьях нищего смотрится уродливо. Итальянский бирюзовый костюм Пеклушина смотрелся точно так же на фоне серых заборов поселка.
    Мезенцев увидел его сразу, как только нырнул через узкий проулок от пятиэтажек на улицу Проходчиков. Пеклушин бежал вдоль бесконечного серого ряда некрашеных заборов, бежал к своему дому-замку, но, оглянувшись и увидев несущегося за ним участкового, резко передумал. Он клял себя за то, что не вовремя отправил джип, а вместе с ним -- и еще одного телохранителя, клял за то, что дом был недостроен, а значит, и укрыть его как следует не мог, и, когда сзади, заставив еще сильнее замолотить сердце, вылетел серо-синим пятном Мезенцев, он неожиданно даже для самого себя юркнул в ближайший проулок и, скользя по корке плотного свежего льда у колонки, выбежал на улицу Стахановцев.
    Здесь все было еще более чужим, здесь не было даже его недостроенного дома, и он бросился, убегая от этого пугающе чужого, сквозь еще один кривой, обжатый покосившимися заборами проулок к шахтному двору.
    -- Сто-о-ой! -- с криком вбежал Мезенцев в первый из уже пройденных Пеклушиным проулков, и его резко бросило вбок.
    Он тупо и больно врезался в сразу загудевший, недовольно застонавший забор, упал в снег, а сверху, за шиворот, посыпались иголками осколки оббитой изморози. Звука выстрела он не слышал и, только когда бросил взгляд вправо, к середине проулка, понял, что всего-навсего поскользнулся на намерзшем ледяном пятачке у колонки.
    Вскочил, ощутив неприятную боль в бедре и прихрамывая, выбежал на улицу Стахановцев. На ней было так пустынно, словно здесь вообще никто никогда не жил, и только облезлая собачонка, испуганно нырнувшая от Мезенцева с поджатым хвостом в переулок наискось, позвала его за собой. В собаке и Пеклушине было что-то общее, и он последовал за ней.
    Выхромал к шахтному двору, и жар снова ударил в виски. Бирюзовое на светло-сером смотрелось очень заметно. Пеклушин бежал через двор, и Мезенцев помимо воли улыбнулся. После обхода своего участка в первый же день он точно знал, что Пеклушин бежал в тупик, образованный развалинами шахтных зданий. Слева тянулись нагромождения плит, балок и кирпича разрушенной шахтной бани, они натыкались на еще уцелевший копер главного ствола, а справа это полукольцо замыкали развалины эстакады и пока еще не уничтоженные здания вентилятора и подъемной машины.
    Неожиданно дорогу Мезенцеву преградила траншея. Наверное, не прихрамывай он, перепрыгнул бы через нее и побежал дальше, не упуская бирюзовый костюм из виду, но каждый шаг ножом резал по лодыжке, и Мезенцев, раздраженно сбив каблуком спекшуюся коричневую глину с края траншеи, похромал в обход длинного здания лесного склада.
    Обогнул его и невольно сглотнул горькую слюну. Шахтный двор был пуст. Бирюза испарилась, словно бы стала частью неба, и Мезенцев нервно встряхнул головой, сбрасывая с себя наваждение. Нет, даже после этой встряски пеклушинский костюм не появился.
    Мезенцев похромал к развалинам бани. Ему казалось, что он бежит, хотя любой встречный мог бы сказать ему, что он еле идет. Но встречных не было, да и быть, наверно, не могло. Шахту закрыли год назад и, кроме редких профилактических работ под землей, больше ничего не делали. Что можно, здесь уже разворовали, а что не сумели утащить, так и лежало в руинах, и оттого казалось, что здесь еще совсем недавно отбомбились самолеты.
    Вдоль развалин бани, переломанных бетонных плит, балок, битого кирпича, щебня, дыбившихся на шесть-семь метров над землей, по снегу юлили цепочки следов. Когда и кто их оставил, и есть ли среди них пеклушинские, Мезенцев не мог определить. Взглядом он скользил по нагромождениям плит, но никаких следов, указывающих, что по этим плитам взбирались, не находил.
    Обежав здание главного ствола, осмотрел такие же развалины эстакады и неожиданно услышал гул. Вскинул голову и с удивлением увидел, что в бирюзовом, так похожем колером на пеклушинский костюм, небе медленно вращается шкив над копром, а справа, из здания подъемной машины, течет ровный гул движков.
    Еще по тому обходу шахты Мезенцев помнил, что в уцелевшем здании главного ствола есть дежурные. Тогда ему понравилась веселая круглощекая тетка в черной-пречерной фуфайке, которая встретила милиционера с такой искренней радостью, словно всю жизнь ждала именно его в холодном и сыром здании. Она задорно плевала семечки прямо на рифленые металлические плиты, настилающие пол, и звала Мезенцева к себе домой, где есть еще одна такая же круглощекая, но только в два раза помоложе, и что, так уж и быть, отдаст она ее за молодого милиционера замуж. А в углу, ухмыляясь, сидел испитой мужичонка -- дежурный слесарь.
    Прижавшись боком к холодному камню стены, Мезенцев продвинулся от угла здания на несколько шагов и заглянул в окно. Внутри здания спиной к нему стояла женщина в черной-пречерной фуфайке и смотрела на металлическую решетку, за которой змеями извивались вниз, в непроницаемую черноту, стальные канаты. Кроме нее, никого возле спуска вроде бы не было, и Мезенцев уже смелее направился к входу.
    Дернул за ручку высокую и черную, будто насквозь пропитавшуюся углем дверь, но она не поддалась ему. Все правильно -- и тогда он не без уговоров смог проникнуть вовнутрь. Видимо, так положено было по инструкции.
    Мезенцев постучал ногой по грязной деревянной плахе и сквозь гул услышал испуганный вопрос:
    -- Кто там?
    -- Откройте! -- вместо ответа приказал он. -- Наряд милиции!
    -- Как-кой милиции? -- еще испуганнее спросили изнутри.
    -- Я сказал: открывайте! -- заорал он в черноту дерева, неприятно ощутив, как едко и неприятно пахнет она.
    Звякнула щеколда, и Мезенцев рванул ручку на себя. Стоявшая внутри здания женщина испуганно отпрянула назад. У нее было худощавое черствое лицо, а, когда она увидела Мезенцева с распаренной красной физиономией и "макаровым" у груди с наставленным на нее стволом, прямо на глазах стала еще худее.
    -- Ой, мамочки! -- жалобно взвизгнула она, забыв про свои годы и превратившись в перепуганную девочку.
    -- Не бойтесь! -- опустил пистолет Мезенцев. -- Мужчину такого высокого... и это... в красивом костюме таком, в очках... не видели? Не забегал?
    Женщина отрицательно закачала узкой головой с чахоточными впалыми щеками еще в самом начале его описания беглеца, и Мезенцев сразу поверил ей. Ее глаза молили, чтоб он быстрее вышел и унес с собой страшный черный пистолет, и Мезенцев подчинился этой мольбе. Быстрым взглядом окинул помещение с решеткой, закрывающей вход в ствол, с огромным электрическим щитом, вешалкой, по крючкам которой густо, от края до края, висели измызганные брезентовые куртки, а на деревянной полке над ними -- такой же плотный ряд шахтерских фибровых касок с лампочками, но с разрывом в середине строя, и оттого эти каски напоминали почерневшие зубы, из которых вырвали один больной. Хотел сразу уйти, но все же спросил:
    -- А кого спускаете?
    -- Начальника участка, -- мгновенно ответила женщина.
    -- А где слесарь? -- вспомнил он испитого мужичка.
    -- За... за... заболел. Ча... ча... час назад ушел домой.
    Мезенцев прохромал на улицу, начал выискивать в мешанине отпечатков на снегу следы пеклушинских туфель, и тут его как ожгло изнутри. Каска! Почему не было каски? Он обернулся к высокой черной двери и вспомнил, как в детстве он приходил с отцом на шахту, но только на другую, на "Двенадцать-бис", и там его больше всего поразил какой-то шахтный начальник -- то ли главный инженер, то ли начальник участка. У него была перед спуском в забой самая чистая и аккуратная одежда, и рядом с шахтерами он смотрелся экскурсантом, решившим посетить на часок подземные выработки. И каска на нем была совершенно новенькая, вот как бы только-только отлитая из пластика, совсем не такая грязная и черная, как у отца. Нет, не мог начальник участка взять каску рядового шахтера. И еще как-то резко, вспышкой, вспомнил Мезенцев, что не положено спускать кого-либо в одиночку под землю.
    Рука рванула на себя створку двери.
    -- Это -- он?! -- с порога показал на тянущийся и тянущийся вниз канат Мезенцев.
    -- Кто? -- снова сузилось лицо женщины.
    -- Очкарик! -- в запале крикнул Мезенцев и похромал навстречу ей.
    -- Я не... не... там начальник участка...
    -- Фамилия начальника! -- еще громче гаркнул Мезенцев.
    Дрогнув, замерли канаты, исчез, мгновенно рассосался гул машины, и тут же что-то щелкнуло в глубине ствола. Женщина побледнела, потому что за тридцать с лишком лет работы никогда не слышала такого звука и, почувствовав, что виновата в том, что этот звук появился, прошептала сухими полосками губ:
    -- Он та... та... там...
    -- Очкарик?! -- и с радостью, и с возмущением воскликнул Мезенцев.
    -- Д-да... Он... он... сказал, что убьет, если мы... мили... милиционеру... Ну, то есть вам, ска... скажем, что он...
    -- Кто -- мы? -- не понял Мезенцев и заозирался вокруг.
    -- Сме... сменщица моя. Она... она только вошла и дверь ос... оставила открытой, хотя не положено... Я ухо... уходить должна была, а она...
    -- Она -- с ним?! -- наконец-то все понял Мезенцев.
    -- Д-да, -- еле выдавила женщина. В ее лице не было ни кровинки, как будто от испуга у нее вообще вместо крови появилось нечто прозрачное, с синевой.
    -- Поднимай клеть! -- шагнул к вешалке Мезенцев и сорвал каску с краю. Те, что лежали рядом с исчезнувшей, явно пеклушинской, он почему-то брать не захотел.
    26
    Ноги оторвались от металлического пола клети, и сразу стал сереть свет. Лучом горящей на каске лампочки Мезенцев осветил свои милицейские краги и с удивлением увидел, что ни от какого пола они не отрывались и никакой невесомости нет, а он стоит на черном-пречерном, как фуфайка у стволовой, днище клети, которая летит вниз, в глубоченный колодец.
    Пропахшая табаком и углем брезентуха на груди стояла деревянным коробом. По бетонной опалубке ствола журчали невидимые ручейки. Хотелось зевать, но рот не открывался. Клеть понеслась быстрее и, как показалось Мезенцеву, вверх. Неужели стволовая решила поднять его? Но зачем? А вдруг движения вверх на самом деле и не было, а просто оборвался канат? Вот теперь уж точно страх выжал испарину на лбу Мезенцева. Он представил размочаленные оборванные стальные нити каната, представил страшную черноту внизу, но страшнее всего ему почему-то привиделось, что в этом полете он проскочит и нужный ему первый горизонт, куда опустился Пеклушин, а за ним второй, третий, как врежется клеть в гранит почвы на самом нижнем горизонте и... И тут клеть резко замедлила ход, въехала в полосу света, покачалась сверху вниз пружинкой и замерла.
    Мезенцев толкнул скрипучие стальные ворота клети, выпрыгнул на гремящие железные плиты и невольно опустил пистолет. Слева от него полусидя вжималась в бетон опалубки женщина в черной-пречерной фуфайке, а по ее круглым щекам стекали струйки крови.
    -- А-а... женишок, -- еле прожевала она неслушающимися губами.
    -- Очкарик?! -- сразу все понял Мезенцев и под утвердительный кивок женщины попытался приподнять ее и подтащить к клети. -- Давайте-давайте!
    -- Сама... Я сама... -- сопротивлялась женщина, а руки цеплялись и цеплялись за шею спасителя. -- Я ж чижелая... Надорвешься, женишок... Он меня с собой потащил, чтоб я того... дорогу ему показала к ветиляхе...
    -- К чему? -- не понял Мезенцев.
    -- К вен... венти... вентиляционному стволу, -- еле выговорила женщина. -- Я показала...
    -- Зачем?! -- в крике вскинулся Мезенцев. -- Он же уйдет!
    -- Не уйдет, -- спокойно ответила женщина. -- Он думал, что там... там... есть подъемная машина... А там ее... нет. Давно сняли... Оттуда не выбраться наверх.
    -- Он стрелял? -- не веря в то, что услышанный наверху звук был выстрелом, спросил Мезенцев.
    -- Стре... стрелял, -- еле выдохнула женщина. -- Для острастки. В воздух.
    Мезенцев бережно посадил ее на дно клети спиной к боковой стенке.
    -- Он вернется, -- с испугом произнесла женщина. -- Обязательно вернется. Он как... как... как волк... загнанный... Там, -- показала она в глубь тоннеля, уходящего в черноту, -- там очень душно, там нету вентиляции. Ша... шахта ж у нас была не это... сверх... это, категорийная. Вот... Метана нету. Сказали, что можно не проветривать. Ду-ушно там, ох и ду-у-ушно! Он быстро вернется...
    -- Ну и хорошо! -- ответил он на ее предостережение. -- Пусть возвращается... Вы меньше говорите. А как... это... В смысле, как наверх вас отправить?
    -- Там, -- показала она на стену, к которой еще недавно обессиленно прислонялась. -- Там тумблер. Два звонка дай... Наверху услышат... Только это... двери сначала закрой...
    Мезенцев захлопнул грязные металлические створки, просигналил наверх, и клеть действительно уползла на-гора. Он остался один, совсем один на полуосвещенном рудничном дворе первого горизонта и вдруг остро ощутил свою уязвимость внутри этого света.
    Краги сами собой прошлепали по гулким железным плитам, по твердым сланцам, по черным, маслом отливающим лужам во тьму. Шлепая по воде, Мезенцев пожалел, что не взял под вешалкой, как настаивала женщина-стволовая еще наверху, огромные резиновые сапоги, но тут же об этом забыл. Жидкий свет фонарика на каске нащупал приваленную к стене металлическую крепежную стойку, и Мезенцев с облегчением сел на нее, выпростав ноющую ногу. Потом снял каску и схоронил ее за пазухой. Свет исчез, и тут же показалось, что стало труднее дышать, хотя, скорее всего, трудно было дышать с первых минут попадания под землю.
    Мезенцев представил, как бредет по штрекам и ходкам к вентиляционному стволу успокоившийся Пеклушин, и только теперь понял, что тот знает устройство шахты. Наверное, и комсомольских секретарей гоняли в свое время под землю воодушевлять забойщиков. Откуда бы он еще знал, что второй выход -- через вентиляционный ствол? Мезенцев и то не знал. Да он и под землей-то был впервые, хотя и вместе с отцом в его рассказах о горняцкой каторге -- сотни раз. Но сколько ни представлял тогда, а все равно представить не мог, что здесь так сыро, душно и одиноко. И еще он вспомнил, что шесть часов смены под землей называются "упряжкой", что лампочка на каске -- "коногонка", и от этих лошадиных терминов сам труд шахтера представился Мезенцеву чем-то лошадиным и каторжным. Легче было пробежать "огневую" полосу в морпехе, высадиться в плавтанке прямо в воду прибоя или прыгнуть с "тушки" на парашюте, чем ковырять уголь в этой тьме. И еще он вспомнил, что тоннель, в котором сидит, называется квершлагом, а от него идет, если он не ошибается, бремсберг, а от бремсберга -- штрек, а от штрека... Он нахмурился, пытаясь вспомнить, во что же переходит штрек, а в уши что-то тихо кольнуло.
    Мезенцев не знал, есть ли под землей мыши, и с удивлением вновь вслушался в легкое потрескивание. Звук шел мягкий, как сквозь вату, звук шел откуда-то очень издалека. Но даже капли, сочно тикавшие где-то рядом, не глушили его. Мезенцев медленно подобрал ногу и еще сильнее сжал под одеревеневшей брезентухой каску. Правая рука сама нащупала в кармане "макаров".
    Желтая точка выплыла из тьмы гораздо ближе, чем это могло показаться по громкости звука, и, качаясь, приближалась к нему. Мезенцев вжался спиной в бетонное крепление стенки и, кажется, понял свою ошибку. Тьма, в которой он готовил засаду, вряд ли могла ему помочь. Ведь у Пеклушина на каске горел фонарик и неминуемо должен был по пути очертить во тьме сидящего Мезенцева. Оставалось одно -- внезапность.
    -- Стоять! Ты арестован, Пеклушин! Сопротивление бесполезно! -крикнул он желтой точке и омертвил ее. -- Ты окружен! Бросай оружие!
    Точка дернулась и исчезла. Вместо нее появилось какое-то размытое пятно. Мезенцев вновь сглотнул горькую слюну и понял: Пеклушин побежал прочь, освещая себе дорогу. Он бросился вслед за этим пятном, стараясь не замечать боли в ноге и хорошо понимая, что и Пеклушин не сможет здесь, в страшных черных лабиринтах, бежать так же быстро, как и на поверхности.
    -- Дз-зыу! -- взвизгнула по бетону стенки пуля, выбив красивую желтую искру.
    -- Бр-росай оружие! -- крикнул под горячее дыхание в ответ Мезенцев и с ужасом подумал, что, будь здесь метан, не было бы уже в живых ни его, ни Пеклушина.
    Глухо, как в воде, булькнул еще один выстрел, но на бегу Мезенцев так и не уловил, просвистела ли пуля. Здесь, под землей, жили совсем другие звуки, и правило комбата уже для них не годилось.
    Свет впереди погас. Больной ногой Мезенцев споткнулся о кусок угля и в ярости вырвал из-за пазухи каску с "коногонкой". Тьма отпрыгнула в стороны, к серым, поросшим голубоватым мхом столбам сосновой крепи, странно сочетающейся с еще не вынутыми на поверхность стальными арочными перекрытиями. Глаза сразу увидели поворот влево. Глаза ждали засады, выстрела из-за угла, а ноги все шли и шли, словно никакая засада им была не страшна.
    Мезенцев все-таки дохромал до поворота, свернул в него и с радостью увидел уже знакомое желтое пятно. Оно было чуть дальше, чем до этого момента, но оно все-таки было, и он ринулся за ним, забыв о том, что на голове -- каска с "коногонкой" и он теперь тоже виден.
    Они двигались уже по откаточному штреку. Справа тянулись рельсы узкоколейки, приходилось все чаще смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о шпалы. Дважды путь преграждали перевернутые вагонетки, и он с тревогой обходил их, ожидая какой-то каверзы от Пеклушина, но каверзы не было. Все меньше становилось по пути металлических стоек и арок. Наверное, их постепенно вытаскивали из брошенного штрека наверх, в другие шахты. Разворованная шахта была всего лишь частью разворованной страны, но страшной ее частью. Тот, кто вынимал отсюда на поверхность стойки, не знал, что под прогибающимся, трескающимся сводом милиционер Мезенцев будет гнаться за убийцей Пеклушиным.
    А свод все коржил и потрескивал, и, когда скользкая плитка сланца ударила Мезенцева по каске, и свет метнулся из стороны в сторону, он решил, что это -- очередная пуля. Но сбоку щелкнуло еще раз, и теперь он уже своими глазами увидел, как упала в лужу крупная тарелка породы.
    Светлое пятно вновь исчезло. Мезенцев попытался вспомнить, во что же переходит штрек, и снова не смог. Зато из рассказов отца вспомнил, что параллельно откаточному штреку ( а бежали они, судя по рельсам узкоколейки, именно по нему) идет штрек вентиляционный, а связаны они между собой узкими лазами сбоек. Слева, метров за сто до точки, в которой исчез свет пеклушинской "коногонки", Мезенцев увидел низкую, прямо у земли, нору и сразу догадался, что это и есть сбойка.
    Он вполз в нее на четвереньках, чуть приподнял голову, но, ударившись каской о свод, понял, что по сбойке можно пробираться лишь по-собачьи. Ему сразу расхотелось это делать. Он медленно двинулся назад и вдруг замер. Господи, как он не мог понять раньше?! Пеклушин обманул его. Сейчас он добежит до вентиляционного штрека, свернет в него и окажется в рудничном дворе быстрее его. Он вырвется из мышеловки и тогда... В этот момент Мезенцев почему-то вспомнил Конышеву. И ему до боли в висках показалось, что если он сегодня упустит Пеклушина, то Конышева обречена.
    Руки и ноги сами заработали с собачьей быстротой. Угольная крошка до крови прокалывала ладони, ощутимо пинался от качки по боку пистолет в кармане брезентухи, билась о пещерный свод голова, и только больной ноге было хорошо. Лодыжка отдыхала, пока за нее страдали колени.
    Он врезался животом во что-то мягкое, вскинул от земли глаза и тут же вновь бросил себя вперед. Отлетевший Пеклушин волчком прокрутился по лужам, заозирался по сторонам. У Мезенцева гудело в ушах, и он не сразу понял, что только что пробкой вылетел из сбойки в вентиляционный штрек и сбил Пеклушина с ног.
    Мокрая от крови ладонь сразу и не попала в карман брезентухи, а когда все же нырнула в его спасительное тепло, к пистолету, Пеклушин уже успел найти свой отлетевший после столкновения "ствол". В его расширившихся близоруких глазах, с которых только чудом не слетели от столкновения очки, смутно отпечатывалось страшное черное пятно, и, хоть до него было ближе, чем до Прислонова тогда, в кабинете, он выстрелил совсем не веря, что попадет.
    -- Ты арестован! К стене! -- крикнул под взвизг пули возле уха Мезенцев, и Пеклушин с животным ужасом подумал, что милиционер заколдован.
    И он бросился по штреку, забыв даже о том, что в руке пистолет.
    Мезенцев распрямился и зло, в запале, послал пулю ему вслед и тоже не попал. Здесь, в подземелье, не только звуки, но и все было другим. И полет пули, наверное, тоже.
    Уже секунд через двадцать он вбежал, совсем не жалея онемевшую ногу, вслед за Пеклушиным в огромный черный зал с покатым, укрытым металлическими листами полом и сразу вспомнил: это -- лава. Штрек, точнее, оба штрека упирались в лаву, в то место, где и выгрызали из тощих местных пластов драгоценный уголь. И пласт этот лежал наклонно, и шахта из-за этого называлась "наклонной", и листы, по которым он скользил и падал вслед за Пеклушиным, тоже были настланы наклонно.
    -- Дз-зыу! -- высекла рядом уже красную искру пуля, и Мезенцев, пораженный, скорее, цветом искры, чем выстрелом, вдруг понял, что ее свинцовое тело чиркнуло по ржавому металлическому комбайну, навеки брошенному в истощенной лаве.
    Он прыгнул за него, как за укрепление, и с удовольствием уловил, что именно по его массивному телу шмякнулась очередная пуля. Выпростав из-за комбайна одну лишь руку, Мезенцев выстрелил наугад и тут же послал в досыл фразу:
    -- Пеклушин, не дури! Все ходы перекрыты! Наверху тебя ждет милицейский патруль!
    -- Вре-о-о-ошь! -- взвыл долгой, волчьей "о" Пеклушин и вбил в противный, мерзкий, человеческим голосом орущий полумрак три пули.
    "Сколько ж у него осталось? -- холодно подумал Мезенцев под горячую, лихорадочную одышку. -- Три? Четыре?.. А вдруг есть еще обойма?"
    -- Твое сопротивление работает против тебя! Я требую сдаться, и тогда суд пощадит тебя!
    -- Это ты скоро будешь на суде! -- крикнул с надрывом Пеклушин. -- На стр-р-рашном суде, падла ментовская!
    "Точно -- обойма", -- оценил его уверенную ярость Мезенцев.
    Сверху, отщелкнув от кровли, упал на металлические листы корж сланца. И только после этого, а, может, еще и оттого, что нахлынула после их дурной, никчемной перестрелки тишина в лаву, Мезенцев различил легкие потрескивания. Похоже, что стонали стойки, которых тоже было здесь, в лаве, скорее всего, меньше нормы, и они теперь с натугой отрабатывали за своих украденных собратьев двойную, а то и тройную норму. А, может, стонала и сама кровля от собственной тяжести и странной пустоты под собой.
    И еще было очень душно. До тошнотворности душно. Только теперь, слизнув с верхней губы едко-соленый пот, Мезенцев вспомнил слова круглощекой стволовой о том, что в шахте не работала вентиляция. Наверное, именно в таких жарких, по-тропическому жарких забоях шахтеры работали в одних трусах.
    -- Мент, а, мент! -- вплелся в похрустывание кровли пободревший голос Пеклушина. -- Ты не будешь против, если я к тебе на похороны приду?! Я с цветами приду, как положено!
    Спрятав каску на груди, Мезенцев осторожно высунулся и увидел брошенный у стены еще один угольный комбайн. Скорее всего, Пеклушин скрывался за ним. Что он сейчас делал? Что маскировал своими наглыми словечками? Неужто обойму менял? Или набивал старую патронами?
    -- Ты дурак, Пеклушин! -- крикнул он ему в ответ. -- Ты уже проиграл!
    -- Я никогда не проигрываю! -- ответило мутное желтое пятно, разливающее полумрак из-за мертвого комбайна.
    -- Тебя все равно посадят! За убийство! -- настаивал Мезенцев, а сам, приоткрыв полу брезентухи и достав каску с лампочкой, пытался так, как показала стволовая наверху, повернуть переключатель на "коногонке", чтобы сделать свет дальним и все-таки разглядеть, что же там, в глубине лавы, куда спускались металлические листы.
    -- У меня все со старых времен схвачено, мент! Ты зря волнуешься! Перестройку придумали для вас, дурачков! А мы все как были, так у власти и остались! Только еще богаче стали! Усек?! Так что скорее посадят тебя... за превышение власти! Понял?!
    Луч нащупал еще одну брошенную машину. Кажется, она называлась врубовой. Только шестерни с зубьями, которые когда-то как раз и рубили уголек, на ней не было.
    -- А зачем ты посадил Конышеву? -- уже тише спросил Мезенцев. -Она-то тебе в чем мешала?
    -- А ради хохмы! -- все с той же несбавляемой громкостью, как заевший приемник, отвечал Пеклушин. -- Мне ее рожа не понравилась! Сиксотская у нее морда! И взгляды старорежимные!
    Под каждый новый вскрик он вгонял патрон за патроном в обойму и, судя по усиливающемуся сопротивлению пружины, скоро должен был восстановить весь боекомплект.
    -- За задницу свою дрожал? -- с вызовом спросил Пеклушина. -- Страшно стало, что как сутенера застукают?
    -- Запомни, мент: я -- не сутенер! Я -- торговец! Если хочешь... работорговец! -- вспомнил он тему так еще и не начатой книги и ощутил приятную теплоту под сердцем.
    -- Кончилась твоя торговля!
    -- И не надейся! Она только начинается!
    Вдоль стенки под пеклушинские вскрики Мезенцев отползал все ниже и ниже по плитам к врубовой машине, к откаточному штреку, отползал в почти кромешной тьме, ориентируясь лишь по колкой сланцевой стене, а сверху, провожая его, осыпалась и била камешками по металлу кровля.
    -- Кончилась-кончилась, -- уже чуть громче произнес Мезенцев, чтобы скрыть пройденное расстояние.
    -- Ты заблуждаешься, мент! -- Пеклушин облегченно вздохнул -- обойма была полна и звала к бою. -- У меня вечная профессия! Не будет меня, найдутся другие! Моя профессия зиждется на основном инстинкте, а все мы, дружище, звери! Нам всем хочется размножаться! Усек?!
    -- Это ты -- зверь! -- крикнул Мезенцев и скользнул за врубовую машину.
    Что делать дальше, он не знал. План был вроде бы прост и в то же время сложен. Отсюда, куда уже почти не добивал свет пеклушинской "коногонки", скользнуть в откаточный штрек, добраться до уже знакомой сбойки, снова пронырнуть ее и уже тогда по вентиляционному штреку зайти в тыл Пеклушину. А если он заметит его исчезновение? А если у того есть свой план?
    -- Я -- не зверь! Я -- гений! У меня слишком много серого вещества, поэтому я с удовольствием продаю тех, у кого его мало!
    -- Хочешь всю страну под корень свести?
    -- А мне начхать на твою страну! Я -- человек вселенной!
    -- Ты -- зверь, а не человек! -- Мезенцева уже, кажется, начинало трусить от ярости.
    -- Ты повторяешься, мент! Я уже доказал тебе чисто логически, что я -- гений, в отличие от тебя, тупаря! И я обязательно приду на твои похороны!
    -- Ты -- зверь! -- уже с нескрываемой ненавистью повторил Мезенцев. -- Ты воешь по ночам! Ты -- оборотень!
    Пеклушин хотел хватануть воздух и не смог. Ярость душила его. То, что он считал тайной, страшной, глубочайшей тайной, даже более важной, чем его промысел, оказалось вовсе не тайной. Даже этот щенок-участковый знал о его слабости. Пеклушину показалось, что он сидит голым, а над ним стоит Мезенцев и хохочет, показывая на него пальцем. Этот урод, этот мент кондовый знал, что именно так -- воем -- срывает с себя Пеклушин все накопившееся за день -- усталость, злость, раздражение, ужас одиночества и, конечно же, страх, жуткий постоянный страх, от которого он никак не мог избавиться после того, как понял, что кто-то, кроме него и его ближайших людей, знает о тайнах его промысла. Но страшнее этого страха было то, что мент знал его к о м п л е к с, тот самый к о м п л е к с, который есть у каждого человека, но который различен у каждого человека и который каждый человек скрывает тщательнее всего. Мезенцев знал его самую сокровенную тайну. И он должен был умереть вместе с этой тайной, чтобы ее не узнали другие.
    Пеклушин резким движением переложил пистолет из руки в руку и погрузил освободившиеся пальцы правой руки в карман. Первой под них попалась обертка из-под патронов, жалкий остаток того квадратного, что он выхватил в своем кабинете из стола. Пальцами он сплющил эту бумажку в угол кармана и наконец-то схватил то круглое, с рифлеными краями, что он взял вторым в том же ящике.
    А Мезенцев в это самое время, удивившись неожиданной молчаливости врага, мазнул лучом "коногонки" по предполагаемому входу в откаточный штрек, нашел его чуть левее, чем думал, и бросил настороженный взгляд в сторону умолкнувшего противника. Оттуда, из-за мертвой черной туши комбайна, по пояс высунулся Пеклушин и бросил в сторону уже покинутого Мезенцевым комбайна кусок угля. Бросил -- и нырнул назад. И Мезенцев все понял.
    Он выпрыгнул из-за врубовой машины и по скользким металлическим плитам побежал чуть наискось ко входу в откаточный штрек. Он твердо знал, что Пеклушин его не видит, потому что, спрятавшись за свое укрытие, скорее всего, считает. Точно так же, как считает он сам.
    ... Три, четыре, пять. Затяжным нырком, как пловец, летящий в воду со стартовой тумбочки, Мезенцев бросил себя в черноту штрека. Сзади лопнул воздух. Оглушая, сомкнулись какие-то страшные челюсти и откусили сразу обе его ноги.
    27
    Его разбудил яркий солнечный свет. Мезенцев вскинулся от испуга, что горит штрек, бросил тревожный взгляд на ноги, которые, как ему казалось, должен был увидеть черными и безжизненными, но они оказались снежно-белыми.
    -- Со вторым рождением, юноша! -- старческим голосом произнес кто-то справа, и Мезенцев снова наткнулся взглядом на все белое: белый халат, белая шапочка на голове, белая борода и почти белое, точнее, бледно-серое лицо. -- Ну-ну, не волнуйтесь! Вы на этом свете...
    Мезенцев обвел глазами больничную палату, залитую каким-то нереальным, неземным, слишком сочным, слишком ослепительным светом, и все понял.
    -- А кто... меня? -- не понял он лишь одного.
    -- Что -- кто? -- начал просматривать на просвет рентгеновские снимки врач.
    -- Кто... ну, сюда?
    -- Ваш же брат, милиционер... Здоровенный такой... Ширококостный...
    -- Шкворец?! -- не сдержался Мезенцев.
    -- Может, и скворец, -- задумчиво досмотрел уголок последнего снимка врач и подвел итог: -- Ну что: могло быть и хуже, гораздо хуже... Голова... лишь сильный ушиб, без травм черепной коробки... Позвоночный столб, слава Богу, не затронут... Ребра, что чрезвычайно странно, тоже целы... А вот кости нижних конечностей...
    Мезенцев вспомнил страшные челюсти, откусившие их в штреке.
    -- Что, нет ног? -- с ужасом спросил он и снова посмотрел на то белое, что лежало на их месте. Попытался пошевелить ими и не смог.
    -- Ну что вы! Ноги-то как раз на месте... А гипс мы наложили потому, что... -- пошуршал он снимками и достал два из них, -- потому, что на левой бедренной кости -- трещина, почти по центру диафиза...
    -- Чего? -- испугался Мезенцев.
    -- Диафиза, -- с радостью повторил врач. -- Это тело длинной кости, а утолщения, то есть эпифизы, у вас не затронуты...
    После того, что врач оказался таким умным, Мезенцев уже не сомневался, что быстро выздоровеет. Но тот сам разочаровал его:
    -- А вот большие и малые берцовые кости сломаны на обеих ногах... В нижней трети... Но это тоже неплохо. Если бы в первой или во второй, то пришлось бы лежать подольше... И плюсны кое-где размозжены... Фаланги пальцев, впрочем, тоже.
    -- Вы говорите: лежать, -- напрягся Мезенцев. -- А долго?
    -- Я же сказал: в нижней трети, -- недовольно повторил врач. Ему казалось странным, что кто-то не знает таких элементарных истин. -- Это не самый плохой вариант. Примерно восемь недель в гипсе плюс шесть недель на разработку. У вас кости молодые.
    Несмотря на странный комплимент его костям, уважение Мезенцева к врачу сразу пропало.
    -- Можна, дохтур?! -- басом спросил кто-то от двери.
    -- Что? -- обернулся врач и теперь уже в глазах Мезенцева первратился в абсолютно белого. На месте лица оказался седой затылок, и от этой белизны Мезенцеву почему-то стало еще хуже, чем от могильной черноты штрека.
    -- Вы ж обещали пьяток минут, а, дохтур?! -- снова пробасили, и теперь уже Мезенцев узнал Шкворца.
    -- Пьяток, говорите? -- помялся врач. -- Ну, ладно. Не больше. Все-таки у товарища старшего лейтенанта милиции сотрясение мозга и его долго мучать нельзя. Понятно?
    -- Ага! -- по-слоновьи шагнул в палату Шкворец, на котором неглаженный белый халат смотрелся распашонкой, еле напяленной на младенца.
    -- Ох, если б не милиция с вашими вечными тайнами, не пустил бы я вас, -- обиженно поджав губы и объединив этим в единое белое пятно усы и бороду, вышел из палаты врач.
    Шкворец внес с собой запах чеснока, печного дыма и еще чего-то неуловимого, горняцкого. Это неуловимое отдавало кислинкой и всегда поражало Мезенцева при его редких приездах из училища и морпеха в родной город. И оттого, что этот же запах струился теперь от Шкворца, Мезенцев вдруг ощутил себя приехавшим в гости. Приехавшим из смерти в жизнь.
    -- Я зразу побиг, как следственная брыгада прыехала, к спуску. Здали увидел, шо колеса на копре крутяться...
    -- А как та женщина, стволовая? -- о ней первой вспомнил Мезенцев и болезненно сморщился. Вот если бы врач не сказал, что у него сотрясение мозга, может, и не замечал бы он своей головы, а как сказал, так и вошла в нее мутнинка и сидела в ней бесконечной корабельной качкой, которую он как-то испытал на десантном "борту" перед выброской на берег.
    -- А шо стволовая?! -- удивился в свою очередь Шкворец. -Шахтерки -- бабы живучие. Перевьязали голову -- и ушла сама домой...
    -- А Пеклушин? -- назвал фамилию и горько стало во рту. Как отравился он ею.
    -- Там -- Пеклушин, -- показал на беленый потолок палаты Шкворец. -На том свете, -- и вдруг смутился. -- Точнее, там, -- и показал теперь уже на окрашенный буро-красной масляной краской, словно кровью пропитанный, пол. -- Пид завалом... Ты ж с краю лежал. Прямисинько под аркой. Она тебя и спасла. Токо глуда по башке, прямо по каске и ноги тово... завалены, -покосился на гипсовые колодки Мезенцева. -- Так ты ж в штреке был, а лаву, почитай, усю завалило. Горноспасатели усю ночь ковырялись, а ничого нэ знайшлы. Та, если честно, они с краю порылись -- и все. Хто там будет того Пеклушина искать! Шахта ж заброшенная. Пласта нету. Кому та лава нужна! А там копаешь-копаешь, а она знову рушиться и рушиться...
    -- Значит, засыпало его, -- тоже вверх, в потолок, сказал Мезенцев, словно пытался сквозь плиты разглядеть мечущуюся над грешной землей грешную душу Пеклушина. -- Сам себя он... Сам себя...
    -- Як это? -- не понял Шкворец.
    -- Гранатой... Скорее всего, Ф-1. Это он ее кинул. Из-за комбайна, в меня... Точнее, туда, где меня уже не было... А свод коржило. Оттуда ж, видно, крепи много выняли...
    -- Когда коржит -- это жуть как страшно! -- поерзал на стуле Шкворец. -- Я ж до милиции пару месяцев у забои робыл. А свод хлипкий був. Усе время коржило. Хрустит и хрустит, як кости у покойничков, шо по забою прызраками гуляють. Запросто со страху можна инхваркт получить. У чистом виде... -- и неожиданно улыбнулся. -- А ты теперь точно як шахтер выглядишь.
    -- Почему? -- удивился Мезенцев.
    -- А брови з ресницами напару -- черные. Як накрасили.
    -- И что теперь?
    -- Та ничого особого! Энтот уголь з ресниц, знаешь, шо лучче всего вымывает? -- и заторопился, не посмотрев даже, задал ли вопрос Мезенцев. -Кожа на плече. Как будешь мыться -- потри глаз о плечо. Лучче всякого мыла прочистит...
    -- А что телохранитель? -- совсем о другом подумал Мезенцев.
    -- Не-е, не сбег, -- удовлетворенно пробасил Шкворец. -- Ждал нас як миленький. Теперь и не знаю, пришьют ему убывство того, у коричневой куртке, или спишут на самооборону?.. И потом за ношение оружия безо всякого разрешения его уполне можна сажать у тюрьму...
    -- Матери пока не говори, -- попросил Мезенцев.
    -- Оно и понятно! Я к вам на поселок сьогодни подъеду, скажу, шо ты у командировку уехав. Ага?
    -- Хорошо, -- согласился Мезенцев.
    -- А я вообшшэ-то не один, -- как-то загадочно произнес Шкворец.
    -- В смысле?
    -- С дивчынкой я тут одной. Ты ее тово... ну, знаешь... Сдаваться она пришла... к тебе, -- еле выговорил и обернулся к двери.
    -- Конышева? -- рывком привстал Мезенцев.
    -- Да лежи ты! Не рыпайся! А то дохтур нагоняй даст.
    -- Позови ее, -- попросил Мезенцев.
    -- Зараз. Токо это, Володя, -- снова оглянулся Шкворец, -- не говори Хребтовскому, шо она ко мне первому пришла. Ладно?
    -- Хорошо, -- кивнул мутной головой Мезенцев и ему стало жалко такого большого, такого внешне сильного Шкворца.
    -- Тогда я побиг! Выздоравлювай!
    Прогрохотали его слоновьи шаги, словно где-то совсем рядом отработала норму машина, забивающая сваи. Разрывом гранаты хлопнула дверь. Несколько секунд пожила тишина, и тут же на смену ей робко и жалостно пропела та же дверь.
    Мезенцев резко повернул голову, и она закружилась. А может, и не оттого, что резко повернул, а оттого, что снова увидел ее.
    Конышева, как вошла, так и стояла у двери в белом, длинном для нее халатике и смотрела на Мезенцева так, словно это она заставила его лезть в шахту и попасть под завал.
    -- Прох... ходи, -- не сразу подчинились губы Мезенцеву. -Присаживайся.
    Она подчинилась. Сдвинула коленки, собрала на них полы халатика и все-таки выдавила:
    -- Здравствуйте... Я пришла... сдаваться...
    -- Сама? -- вспомнил Мезенцев ее разноглазую напарницу.
    -- Сама, -- еще тише произнесла она и вдруг резко, вспышкой, вспомнила первые секунды ее встречи с Ольгой в растревоженной новостью об убийстве спальной комнате. "Новенькую убили?" -- так или примерно так спросила тогда эта странная девчонка, но только теперь Ирина поняла, что не могла незнакомка и тем более незнакомка из другого отряда знать такую подробность, если даже в ее отряде, где все и произошло, толком ничего не знали. Так вот где Ольга оставила "ключик"! А она так долго его не видела и боялась любого проходящего мимо нее человека в колонии.
    Только в эту минуту Ирина поверила в признание Ольги. Но почему-то от этого ей стало еще жальче свою погибшую подругу.
    -- А где вторая бежавшая? -- не зная этих ее мыслей, раздраженно спросил Мезенцев.
    -- Олю уб... били, -- не сдержала Ирина слезу, которая рывком, словно по щеке провели лезвием, скатилась к подбородку.
    -- Кто?! -- подбросила новость Мезенцева. Подбросила до плотной, густой мути в голове и резкой, напомнившей о ногах боли под колодками гипса.
    -- Он же, -- сморгнула она следующую слезу и с трудом, нехотя все-таки назвала фамилию: -- Пеклушин.
    -- Но как же?..
    -- Она пошла его за меня просить. Чтоб... чтоб помог пересмотреть дело и чтоб я назад... в колонию не шла... А он...
    Мезенцев сжал ее холодную ладонь своими зарисованными йодом ладонями м вдруг остро почувствовал, что никакой он не герой, никакой не супермен, каким он ощущал сам себя в той страшной погоне под землей. Сидящая рядом с ним девчонка казалась сильнее его во сто крат, потому что перенесла гораздо больше его и все еще сохранила веру в хорошее, веру в добро. У него же ее почти не осталось, и теперь через ладони какими-то невидимыми потоками эта вера текла и текла в его сердце, и он все-таки сказал:
    -- Я помогу тебе освободиться.
    Ирина удивленно посмотрела на его неподвижные, очугуневшие ноги, на его бледное, изодранное острыми лезвиями сланцев лицо и отказалась:
    -- Не нужно... Не получится... Я с мамой поговорила, успокоила ее... Так и быть: срок досижу... Нет, не нужно помогать, спасибо... И это... за деньги, что жене Шкворца отдали, спасибо... Только не нужно было. Я бы сама. Просто сейчас у меня таких денег нет. Я в колонии, на швейке, заработала бы и ей отослала. А теперь, -- она полезла свободной рукой под халатик явно за пятидесятитысячной бумажкой, и он остановил ее.
    -- Пусть у тебя будут... Потом, после колонии, отдашь... А сейчас... -- и вдруг осекся, вспомнив холодное землистое лицо Хребтовского. -- Сейчас... вот что: в мое отделение милиции не сдавайся. Это опасно...
    -- Почему? -- удивленно вскинула она брови. Ей почему-то казалось, что все опасности уже позади.
    -- Я потом объясню, -- не стал он ничего говорить о Хребтовском. -Запомни телефон, -- дважды назвал он номер и, поймав испуганный кивок, продолжил: -- Это мой школьный друг. Он служит в кадрах УВД города. Попроси его от моего имени, чтобы он доставил тебя в колонию и чтобы... чтобы этот факт сразу не попал в сводки. Чтоб Хребтовский этого не знал.
    -- А кто это?
    Вот тебе на: своего следователя Конышева и не знала по фамилии! А, может, оно и к лучшему. Чем меньше помнишь плохого, тем больше места в голове остается для хорошего.
    У нее были такие красивые от испуга глаза, что он бы хотел пугать ее всю жизнь. Но лучше этого было не делать. Возможно, радостными ее глаза оказались бы еще красивее. Просто он еще никогда не видел их радостными.
    -- Потом объясню. Иди, -- сжал он ее нагретую ладонь и еле сдержал себя, чтобы не поцеловать эти тонкие, эти хрупкие, эти неземные пальчики. -- Он может сюда прийти. Тебе нужно остерегаться его.
    Ирина встала, нехотя освободив свою ладонь от его тисков. Ей хотелось не просто плакать, а рыдать, и не просто рыдать, а на груди у этого жалкого, светловолосого, собственно, из-за нее и пострадавшего парня, и она с трудом нашла в себе силы не сделать этого.
    -- Прощайте, -- тихо произнесла она от двери.
    -- До свидания, -- ответил он.
    Она прикрыла за собой дверь, но прикрыла неплотно, и Мезенцеву стало чуть легче на душе. Он вдруг понял, что они еще увидятся.
Top.Mail.Ru