Скачать fb2
Недоумение

Недоумение


Гуревич Георгий Недоумение

    Георгий Иосифович Гуревич
    Недоумение
    - Нет, товарищ следователь, гражданином я вас называть не буду. Не виноват ни в чем и в роль подследственного входить не намерен. Да, признаю, концы с концами у меня не сошлись, вы уличили меня в путанице. Почему запутался? Потому что пытался умалчивать. Почему умалчивал? Потому что правда неправдоподобна, вы не поверили бы. Извольте, я расскажу, но вы не поверите ни за что. Да, об ответственности за заведомо ложные показания предупрежден. Можете записывать на магнитофон, можете не записывать, все равно сотрете потом. Потому что не поверите.
    Значит так. Начинаю.
    С исчезнувшим я познакомился, когда он переехал в наш дом, не просто в дом, в соседнюю квартиру. В доме можно м двадцать лет прожить, не познакомиться. Корпус наш из тех; что называют лежачей башней: полкилометра по фасаду, четырнадцать подъездов, девять этажей, на каждой площадке восемь квартир. Сколько это получится, сразу не сообразишь? Больше тысячи семей, да? Верно, припоминаю, что в дальнем подъезде тысячные номера. В деревне, вероятно, знал бы всех, хотя бы в лицо, здоровался бы, там и живешь рядом, и работа общая. А в городе, сами понимаете, спустился утречком на лифте и бегом на метро, на другой конец города. У каждого своя работа, свои дела. Знаешь только свой коридорчик, четыре квартиры: № 441, 442, 443 и 444.
    Первая от двери - № 441 - моя. Здесь я проживаю - Лихарев Павел Петрович, литератор, вдовец со взрослой дочкой. Таней зовут, студентка пятого курса, незамужняя, это все у вас записано. О Тане разговор еще будет, все началось с нее. Рядом с нами за стенкой в номере 442 - инженер Утгоин, Тимофей Никитич, с женой, тремя детьми и мамашей. Очень шумное семейство, и все в коридор выплескивается. И барахло у них в коридоре, и детишки на трехколесном гоняют, и мамаша в коридоре сидит, примечает, кто к кому идет, все ей нужно. Правда, сам Тимоша и виноват; вытесняет семью из квартиры. Не знаю уж, в каком ОКБ он служит инженером, но по призванию, от рождения он изобретатель, Комнаты у него увешаны проводами, заставлены моделями, на столах чертежи, под столом банки и ящики. Для домашних места нет в доме, волей-неволей выжимает их в коридор. В нашем отсеке всегда пахнет кислотой и жженой резиной, и два раза в неделю перегорают пробки или трубы лопаются. Но как-то зла мы на Тимошу не таим. Он сразу же является с извинениями, проводку чинит, лампочки заменяет, спрашивает, не надо ли что поправить заодно. Он талантливый человек, на все руки мастер. Все может: паять, строгать, сверлить, полировать, рисовать даже. Тане моей он все рисунки делает и половину чертежей.
    В номере 443 живет профессор, очень уважаемый человек, автор монографий и учебников. Но мы как-то с ним общаемся мало, он держится особняком. Однако в квартире я у него бывал и всякий раз по одному и тому же поводу. Дверь у него на сигнализации, и время от времени эта сигнализация срабатывает, просто так, для тренировки, а может быть, от скуки. Тогда приезжает милиция, квартиру вскрывают, а меня приглашают понятым. Так что побывал я внутри и знаю, что у профессора очень нарядно; обои пестрые, занавесочки пестрые, а на полках великое множество сувенирчиков из всех стран света. Даже лейтенант из милиции спросил меня однажды, много ли внуков у профессора, если игрушек целые шкафы.
    И наконец, номер 444, что против моей квартиры. Раньше здесь жила Рая - продавщица из магазина "Фрукты-овощи", женщина со сложной семейной жизнью. Первый ее муж проворовался, за хищения был выгнан с работы, потом от большой страсти пырнул Раю ножом и получил за это четыре года. Тогда у Раи появился другой муж, тихонький, мягкий, только пил много, пропил у Раи шубу, обручальное кольцо и еще что-то. Когда же первого освободили досрочно, он потребовал жену обратно, подрался со вторым и, уходя с милицией, грозил убить обоих. Хотя второй муж тут же исчез из вежливости, Рая, перепуганная насмерть, решила бежать куда глаза глядят... и убежала из нашего района в центр, в Кривоколенный переулок, в коммунальную квартиру, где всегда народу много и убивать несподручно. А вместо нее в квартиру 444 вселился этот самый Михаил Михайлович Шестиков, о котором вы меня допрашиваете, солидный человек, лет шестидесяти, бледный, болезненный с виду, с короткой седой щетиной, какая вырастает у обритых наголо в больнице, и со своеобразным шрамом на лбу, треугольным, будто кусок кости у него выпилили.
    Познакомились, представились друг другу: "Павел Петрович литератор", "Михаил Михайлович - инженер-сантехник". С той поры пошло: "Здрасте-здрасте", вот и весь разговор. Живем рядом, друг другу не мешаем и довольны. Дальше бы так жили, если бы не Таня.
    Вы уже записали, что дочка моя студентка пятого курса, возраст 24 года, учится в химико-технологическом. Хорошая девочка, старательная, круглая отличница (только черчение ей не дается). И тихая, и домовитая, и не дурнушка, но вот не складывается у нее судьба, не пользуется успехом, бедняжка. Полная она у меня: 86 кило, это же не норма для девушки. Конечно, не виновата она: обмен веществ не в порядке, в результате мучаемся мы с ней всю жизнь. Хочется вкусненького и нельзя, досыта нельзя, утром выдержала характер, вечером не выдержала, прибавила полкило, убавила полкило, вся жизнь с оглядкой на весы. У подруг романы, у подруг младенцы, иные уже развелись, вышли замуж по второму разу, а мою все обходят и обходят. И вот в апреле, месяца три назад, что-то начинает наклевываться. Обещают познакомить, зовут на день рождения, надо не ударить в грязь лицом, одеться со вкусом и подарок принести подходящий, не стандартный.
    Конечно, подарок поручают найти мне, потому что дочь студентка, ей некогда, а папа - литератор, у него день не нормированный, может с утра и по магазинам побегать, а рабочие часы ночью добрать, разочек и до утра посидеть. Выбираюсь я, скрепя сердце, и такое везенье: за углом в фирменном магазине "Фарфор-хрусталь" стоит на прилавке гжель - великолепнейшая фигурка; рыбачка с осетром на руках возле бочки для икры. Ну, знаете, гжельский стиль: скульптура задорной шутки. Еще побегал я по друзьям, повыпросил баночки икры, у кого хранились в холодильнике к празднику. Удалось наполнить бочоночек.
    Подошел вечер. Дочь одета, ждет, когда за ней на машине заедут, прихорашивается в передней перед зеркалом, пончо накидывает так и этак, не толстит ли? Гжель стоит наготове. И тут Таня моя поворачивается спиной к зеркалу, взмах пончо..., и статуэтка на полу. Где рука, где хвост осетра, где нос? Все вдребезги, мелкие осколки смешаны с икрой.
    Таня в истерике, рыдает. На меня накинулась, конечно; "Зачем тут стоишь, повернуться невозможно!" Слезы текут, на щеках черные струйки. В голос кричит: "Не судьба, не судьба, не будет мне в жизни счастья!" Ну и что тут сделаешь поистине? Другой подарок искать? Но ведь гжель обещана демонстрация художественного вкуса. А машина уже в пути, звонили, сейчас заедут, не будут же Таню дожидаться. Идти в гости объяснять, что подарок в другой раз будет, раскокали, растяпы? Объявлять, что ты растяпа при первом знакомстве с женихом?
    - Не судьба, не судьба!
    Нет, это я по существу говорю, товарищ следователь... ну, хорошо, гражданин, гражданин, если вам хочется быть гражданином... существо говорю, это все имеет прямое отношение к делу.
    Значит, дочка рыдает, я лепечу что-то утешительно-невразумительное, она на меня кричит, что я ерунду говорю, ерунду. А на кого же кричать, как не на отца, кто еще терпеть будет? И в этот момент осторожный звоночек в дверь, вежливенький такой.
    - Ну кто там, кого еще несет? Ах это вы, Михаил Михайлович? Здрасте, Михал Михалыч, заходите, пожалуйста.
    - Извините, извините тысячу раз за неуместное вторжение, но я услышал плач. У вас горе? Может быть, я помочь могу?
    Я развел руками, головой показал на осколки. Как тут помочь?
    Он подумал секунды две, потом сказал тихонечко, деловитым таким тоном:
    - Это, вероятно, поправимо. Дайте мне совок, будьте добры. И пылесос хорошо бы. У вас есть пылесос, конечно?
    Сгреб осколки, ссыпал в нашу корзинку, пыль и икру всосал пылесосом, подхватил аппарат и к себе понес,
    - Три минуты подождите, пожалуйста. Быстрее я не управлюсь.
    Мы с дочкой переглянулись, она даже плакать перестала.
    - Что это значит, папа?
    Ждем три минуты, недоумевая, друг на друга смотрим. Слышим, стукнула дверь напротив, прошаркали шаги по коридору, и снова звоночек. Вот он - наш сосед, Михаил Михайлович, а в руках у него гжель - целехонькая: грудастая рыбачка, осетр с ухмылкой и полная бочка красной икры, крупная, как горох, и чистенькая, икринка к икринке.
    - Как это? - выдохнул я. - Откуда? Ну, чудо!
    А Таня руки к груди приложила:
    - Ну, спасибо, ну, спасибо! Вы, наверное, пришелец, да?
    - Да, - говорит он простенько, - да!
    Само собой разумеется, мы не поверили, поняли, что человек шутит. Однако разбираться было некогда. Тут подъехала судьба дочки на "Жигулях", Таня схватила рыбачку двумя руками, кинула благодарный взгляд и убежала. А я все-таки спросил соседа, когда мы вдвоем остались:
    - Как это у вас получилось?
    - Пришлось повозиться, - сказал он. - Сорок шесть крупных осколков, мелочи тысячи полторы, больше четырех тысяч икринок, многие испачканы, раздавлены. Икру надо было расправить, очистить, осколки сложить, склеить, все вместе дублировать, исключая швы. Не ручная работа, сами понимаете. Я был вынужден перейти в уплотненное время, чтобы пропустить осколки через ЭВМ, получить уравнения поверхностей для подгонки. Ну а когда машина все подогнала, дальше было просто. Копию сделать - одно мгновение.
    Я все это выслушал и ничему не поверил.
    - Вижу, что вы знаток фантастики, - сказал я ему. - Про уплотнение времени я читал у Кирилла Травкина, или у Килгора Траута, или у обоих. Но я понимаю, что Тане моей очень повезло с вами. Вы купили гжель в том же магазине "Фарфор-хрусталь" за углом и пожертвовали его плачущей девице вместе с запасами икры из собственного холодильника. Зачем вы при этом разыгрывали спектакль с пылесосом, я не знаю, но пусть будет по-вашему, трогательный вы человек. Короче, сколько я вам должен?
    Тут мы начали препираться: я ему совал деньги в карман, ом отталкивал руку... но это уж действительно к делу отношения не имеет.
    С той поры Шестаков Михаил Михайлович и зачастил к нам.
    Книги охотно брал, все больше серьезные - институтские учебники по биологии, географии, химии, экономике. У меня неплохая библиотека. Сами понимаете, пишу о природе; природа - тема обширная, универсальная, всего надо знать понемножку. Но вот на что обратил я внимание; берет ом толстенный том с вечера, на утро приносит обратно. Мне даже хотелось проверить, читал ли. В детских библиотеках бывают такие оказии: ребята отдают книги не читая. То ли заставляют их менять часто, то ли сама процедура их увлекает: пришел, посмотрел картинки, выбрал, записали, принес назад, опять записали. Ну их и спрашивают: расскажи, что прочел? Однако тут я не решился. Взрослый человек, имеет право читать не каждую строчку. Может быть, цифру какую-нибудь ищет? Перелистал, нашел, прочее не требуется. Но тем не менее, по дальнейшим разговорам судя, разбирался Шестаков в разных науках. Стало быть, подготовка у него была хорошая и интересы широкие, далеко за пределы сантехники.
    Таня нередко присутствовала при этих беседах, чертила свои листы и слушала вполуха. Соседа она называла не иначе, как Пришелец, приняла его "да, пришелец!" как условие игры. Частенько поддевала его: "Вы же все можете. Сделайте, чтобы в субботу не было дождя. Очень надо, мы всем курсом в поход идем". А он, поддерживая игру, отвечал с полнейшей серьезностью, что' для предотвращения дождя нужно разрушить циклон, потребуется столько-то энергии, в его распоряжении нет таких мощностей, да и последствия могут быть нехорошие - наводнение в Карпатах и засуха в Заволжье, возможны и человеческие жертвы. Берет ли Таня на себя ответственность за чужие жизни? Статуэтка с икрой совсем другое дело. Там не могло быть нежелательных последствий.
    Действительно, последствий не было никаких: ни нежелательных, ни желательных. Пустой оказался номер с потенциальным женихом. И он не понравился Тане, и Таня не понравилась ему. Так что грустила моя девочка и опять терзалась за завтраком: дозволено съесть еще кусочек или необходимо встать из-за стола голодной?
    - Вы же все можете, Пришелец,-сказала она однажды.- Сделайте меня стройной. Нежелательных последствий не будет.
    А он с обычной своей невозмутимой серьезностью, как будто и а самом деле собрался фигуру перекраивать, пустился в объяснения:
    - Я еще не разобрался в человеческой физиологии, Таня. Даже если бы и разобрался, трижды советовал бы подумать. Ведь филура ваша зависит от эндокринных желез, в железы определяют не только полноту, но и темперамент. Сейчас вы милая, добрая и доброжелательная, несколько пассивная, но уступчивая и уживчивая домашняя девушка. Вы станете порывистой, задорной, шумной, крикливой даже, активной непоседой. Ваш новый характер войдет в столкновение с прежней психикой, привычками, с жизненной установкой. Вы будете совершать неожиданные, необдуманные, даже противоестественные для себя поступки, удивляться себе, стыдиться себя, корить, страдать и каяться. Не один год пройдет, прежде чем ваш рассудок, ваша система взглядов привыкнут к новому "Я". Нет, право, не советую.
    - Ладно, - согласилась Таня, - пускай я буду я. Но пусть у меня, такой, как я есть, будет настоящая любовь.
    Шестаков помолчал, то ли обдумывал ответ, то ли придумывал отговорку.
    - Я замечаю, - сказал он. после обычной пазуы, - замечаю, что вы все ждете подарков от нас, пришельцев. Мы и рады помочь, но практически не способны одаривать всех людей, пять миллиардов поставить на снабжение подарками. Можем только рассказать, как добываются подарки. Ведь и в школах вас учат не выпрашивать, а добывать, зарабатывать, доставать...
    - Я согласна, научите меня добыть любовь,- отозвалась Таня с готовностью.
    - Попробую разобраться, - обещал невозмутимый "пришелец". И попросил у меня книги о любви.
    Научных трудов о любви в моей библиотеке не оказалось. (А у вас они есть?) Я дал соседу Стендаля, дал Овидия, Юрия Рюрикова, конечно, и целую кучу романов. Еще спросил шутливо:
    - Разве у вас, пришельцев, нет любви?
    А он мне с полнейшей серьезностью, ни секунды не раздумывая:
    - Не совсем такая. У нас детишек выращивают в колбах и наделяют их наследственной памятью, примерно на уровне вашего третьего класса: уменье читать, считать немножко. А потом, года через два, они сами выбирают родителей. Это большой праздник, где и ребенок и будущие воспитатели стараются показать себя с лучшей стороны. Нельзя сказать, что идеальное решение, все-таки дети еще не вполне зрелые существа, выбор их не всегда удачен.
    Но ведь у вас еще хуже: беспомощным несмышленышам родители навязывают свою наследственность и свою манеру воспитания,
    - А у вас лучше? - обиделся я. - Стандартные заготовки, все одинаковые, с правилами правописания и таблицей умножения в голове. Ну, выбирают они родителей, но ведь гены от них не получают.
    - Наши гены передаются через воздух, - продолжал придумывать Шестаков. - Невозможно? Но ведь я слыхал у вас такое выражение; "Я с ним одним воздухом дышать не хочу". Вот наши дети, живя с родителями, и вдыхают их гены. Естественно, у взрослых легкие объемистее, вдыхают и выдыхают больше, подчиняют себе детские задатки. А муж и жена -те обмениваются, сглаживают друг друга. Нервные становятся спокойнее, слабые заимствуют силу.
    - А сильные - слабость?
    - Как правило, сильный сильнее. Но бывают и ошибки, во всяком деле своя изнанка. Поэтому иной раз очень талантливым рекомендуют работать в изоляции, чтобы не заражаться посредственностью. Но это редко приносит пользу. Все-таки коллектив гениальнее одиночки,
    - А это вы вычитали, - перебил я с торжеством. - Это из романа Килгора Траута, не Травкина, а Траута, помню точно. Называется; "Заприте гения под замок!"
    Нам с Таней просто доставляла удовольствие эта умственная игра. Мы задаем вопросы будто бы пришельцу, Шестаков отвечает с умным видом, как бы припоминая подробности, а я его потом разоблачаю, вспоминаю, из какого романа они выужены,
    И вот через день, ухитрившись за ночь проглотить Стендаля, Овидия и прочую мудрость о любви, сосед наш заявляется с очередным представлением;
    - Удивляюсь я вам, - говорит. - Судя по тому, что я прочел, любовь у вас изучена до малейших тонкостей, все наблюдалось, все описано, только сложить разрозненное надо, И ведь был же на вашей планете великий ученый по имени Дарвин, он понял и сформулировал закон естественного отбора, единый для всей живой природы, закон, который говорил, в частности, что все полезное для вида сохраняется, а все вредное гибнет, Стало быть, и любовь, если она так широко распространена, если так занимает ваши мысли, полезна человечеству. Я вычитал у Белинского, вы знаете его, несомненно, у него сказано: "Основной смысл любви заключается в заботливости природы о поддержании и размножении рода человеческого". Правда, у вас расплывчатость в терминологии - слово "люблю" вы употребляете слишком часто: люблю бабушку, люблю поджаристый бифштекс, люблю голубой цвет, люблю собачек, люблю безумно, люблю до гроба.
    Но хотя слово одно, разницу-то вы понимаете, различаете любовь заурядную или же исключительную, на всю жизнь, к одному-едкнственному, Настоящей называете ту, редкостную. Но если она так привлекательна для вас - настоящая, значит, и у нее есть свой дарвиновский смысл, значит, и она полезна роду людскому. Обычная любовь- для поддержания вида, а это особенная, настоящая - для улучшения вида, хотя бы для исправления своей собственной неудачной наследственности. И все это в ваших же романах написано только как-то намеками, иносказательно. Пишут, что противоположности сходятся: например, в Дании брюнет считается красавцем, а по-английски "фэйр" и прекрасный и белокурый. Франция - страна брюнетов, но кинозвезды почти все блондинки. Противоположности сходятся, тянутся друг к другу, нравятся друг другу и детям своим передают самый богатый набор противоположных генов. Настоящая любовь - полезная любовь. Так о чем же вы размышляете? Перестаньте терзать Таню диетой, везите ее на юг в страну жгучих брюнетов. Ваша Таня приятная на вид девушка, светлокожая, светлоглазая, светловолосая томная северянка; на юге она будет нравиться всем смуглым, худощавым, костлявым, порывистым и шумным, всем подряд. У нее окажется огромный выбор. И главное, ей самой по закону природы тоже будут нравиться смуглые, костлявые и вертлявые...
    И тут Таня моя вскочила, крича во весь голос;
    - Замолчите, противный циник! Как вы смеете? Я не искательница женихов, я о любви говорила, высокой, чистой, всезахватывающей, благородной, безоглядной. А вы все опошляете. Не хочу слушать вас. Пошляк! Пошляк!
    И выбежала, зажимая уши.
    Шестаков был очень смущен. Я тоже. Помолчал, прислушиваясь к рыданиям в соседней комнате, потом попенял;
    - Ты, Михал Михалыч, перегнул палку с этой игрой в беспонятного пришельца. Любовь - тонкая материя, возвышенное, красивое чувство. Видно, позабыл свою молодость. Настоящая любовь не рассуждает, это восторг души, радостное безумие, это крылья человека- крылья! Мы, прикованные к земле силой притяжения, к небу возносимся на крыльях любви.
    - Охотно верю, - сказал он, упрямо продолжая игру в пришельца. - Верю, восторг души, безумие и вдохновение. Но, между прочим, крылья эти дарит девушке нормальный мужчина с двумя руками, ногами, мускулистыми плечами и волосатой грудью. И это прекрасно, великолепно, что обыкновенное существо с волосатой грудью может кому-то принести небесный восторг. И что же, про восторг говорить можно, а о цвете волос неприлично?
    - Вот что, друг, - сказал я тогда. - Всякие раны надо врачевать, сердечные тоже, но врачу, а не кому попало. Не следует лезть в душу с сапогами... с рассуждениями, я имею в виду, Чего-то у тебя не хватает, Михал Михалыч. Еще читай про любовь, может и разберешься.
    Мой совет он принял буквально. Дня три не появлялся, потом принес стопку романов, молча положил на стол.
    - Ну как? - спросил я. - Разобрался?
    - Это удивительно, - начал он обычным своим задумчивомеланхоличным тоном. - Столько прекрасных тонких наблюдений, столько частных случаев и никаких выводов. Какой же смысл в ваших романах?
    Литература - моя профессия. Тут я отважно пустился в объяснения:
    - Мы считаем, что читатель сам сделает вывод. Наша задача дать ему пример, убедительный, яркий и интересный. Мы, люди, понимаем жизнь лучше на примерах. В газете я могу прочесть, что тысячи детей гибнут под колесами, прочту, ужаснусь и займусь своими делами. Но никогда не забуду я мальчика, попавшего под трамвай, как он хныкал, уткнувшись лицом в мокрую после дождя черную мостовую, не забуду ленту грязного мяса вместо ноги на рельсах. И не трехзначные цифры, а лента эта потрясает читающего. Наша задача - убеждать людей примерами, картиной жизни,
    - Но в книге не одна картина, не один пример.
    - В большом романе пример жизни, цепь случаев, объединенных в одну интересную историю.
    - Обязательно интересную?-переспросил он.
    - Желательно, даже обязательно. "Все книги хороши, кроме скучных",-сказал Вольтер. Читатель требует, чтобы книга захватила его на первой странице и не выпускала бы до последней, чтобы от начала и до конца шла с переменным успехом борьба добра и зла, а читающий волновался бы за успех дела.
    - Да-да, это я понял по вашим романам, - он покивал головой.
    - А у вас - пришельцев - не так? - подыграл я.
    Он тотчас вступил в игру:
    - У нас пишут откровеннее. В прологе автор сообщает свою точку зрения. Допустим, наблюдая жизнь, он пришел к выводу, что от всеобщей обеспеченности и безопасности все мы стали суше и черствее. Затем он доказывает свою позицию, ссылаясь на исторические примеры, на житейскую практику, на опыт знакомых, приводит наблюдения над самим собой, что-нибудь предлагает, изображает, как хорошо получится, если его послушают, как плохо, если не услышат. Перебирает варианты, взвешивает "за" и "против", честно описывает нежелательные последствия, приглашает призадуматься, порассуждать. У нас это называется не "роман", а "проблема".
    - Нет, на Земле такое не пройдет, - заявил я, не замечая, что уже всерьез спорю с соседом как с представителем чужой цивилизации, не как с любителем научной фантастики. - Наш читатель предпочитает делать выводы самостоятельно. Мы ему только материал поставляем.
    - А ты тоже пишешь романы? - спросил он неожиданно.
    - Нет, я популяризатор. Пишу о защите природы. Громадная тема, на всю жизнь хватит. Но в последние годы (тут я покраснел почему-то) меня действительно тянет к художественной литературе. Я уже составил сборничек, арабески, своего рода стихи в прозе, этакие словесные зарисовки, этюды: "Густой снег идет", "Ряска на пруду", "Басистые снегири", "Иван-да-Марья"-это цветок такой, двухцветный, синий с желтым. "Лепестки" назвал я свой сборник. Имею в виду, что каждый лепесток-концентрат красоты, эстетическое произведение природы. Хочется донести до людей свое восхищение, хочется, чтобы все мы - пробензиненные горожане - обнажили голову перед полотнами гениальнейшего из художников, чтобы научились беречь цветы на лугах, как в музеях берегут картины.
    - И удалось донести?
    - Ну, в общем, более или менее, - пробормотал я, краснея еще больше, Печатаю время от времени. Знатоки хвалят, отмечают живописность. Читатель пока не оценил. Не дорос, видимо.
    Шестаков пожал плечами:
    - Как же это у вас получается: все понимаете и ничего не понимаете? Вы же только что растолковали мне, что земному читателю обязательно нужна интересная история. Сами дали алгоритм интересного: действия, события, а не рассуждения, борьба добра и зла, чтобы захватить читателя на первой странице и томить до последней, чтобы волновался он, переживая, не зная, кто победит. Ваши "Лепестки" только материал, даже не примеры, одни только описания, набор открыток, так я сказал бы. Ну и придумайте чрезвычайные события: допустим, в угоду транспорту ваши потомки залили всю планету асфальтом, не оставили ни единой травинки, ни одного лепестка, ни одного колоска, даже хлеб делают из нефти, невкусный, тошнотворный. Это суть. А теперь изложите ее по правилам интересности. Например, ваши герои возвращаются из дальнего путешествия на звездолете, с Земли улетели двести лет назад. Первая строка: "Звездолет должен был приземлиться 1 января 2222 года". "Ну-ка, ну-ка,-подумает читатель, - что мне сообщит о XXIII веке писатель П. П. Лихарев?" Затем, испытывая терпение заинтересованного читателя, ты имеешь возможность целую главу рассказывать, как соскучились звездолетчики о земной природе, как они мечтают любоваться густым снегом, ряской на пруду, басистыми снегирями и этим самым желто-синим цветком. Тут пригодятся твои лепестки, тут они будут уместны. Но не злоупотребляй. Страничек через десять читателю наскучат твои снежинки и травинки, он потребует действия. И тогда капитан звездолета пускай посмотрит в телескоп и разведет руками. "Не может быть", - только и скажет он. Читатель встрепенется: что же там произошло на Земле, поразившее бывалого звездолетчика? Внимание поддержано, и в следующей главе ты можешь неторопливо развертывать историю борьбы губителей природы и охранителей природы. Борьбу тоже завяжешь броской фразой: "Это уголовное преступление!" "Какое такое преступление?" - всполошится читатель. И так далее, страниц на триста, пока не исчерпаешь терпение.
    Не знаю, как читательское, а мое авторское терпение не выдержало:
    - Слушай, кончай издеваться! - крикнул я. - Не знаю, откуда ты пришелец, но в голове у тебя чего-то не хватает явно. Литература - это искусство, святое искусство, понимаешь ли. У художника душа горит, у него вдохновение, он себя рвется выразить, свое восхищение, свое возмущение. Он - пробудившийся орел, он крылья расправляет, чтобы над горными вершинами парить, весь мир озирая с высоты. При чем тут "броские фразы", "читатель увял", "читатель встрепенулся"? Ты путаешь ремесло и искусство, голубчик. Рожденный ползать летать не может.
    - Насколько я знаю, - возразил он, - крылья машут в соответствии с законами аэродинамики. И ты свои вдохновенные "Лепестки" пишешь, соблюдая правила грамматики, запятые расставляешь, где полагается.
    Я махнул рукой:
    - Мих-Мих, ты непробиваем. Не лезь ты в искусство со своими алгоритмами. Неси их в соседнюю квартиру, туда, где пахнет жженой резиной.
    Послушался он меня. Буквально на следующий же вечер услышал я, что знакомые шаги миновали мою дверь, направляясь в глубину коридора, в номер 442. И на второй день тоже. И на третий. Я даже приревновал немножко.
    - Ревновали? - спросил следователь быстро.
    - Ну, знаете ли, обидно все-таки, Друзей не так много в старости, после работы хочется покалякать о том, о сем, тащиться куда-нибудь сил нет. А тут собеседник рядом, разговоры занятные, нестандартные: не о болезнях, заработках, квадратных метрах. Спектакль разыгрываем: будто бы он гость из космоса, а я земные порядки объясняю. Привык уже к новому другу-товарищу. И вдруг полный разрыв из-за литературоведческого спора. Задет я был. Но решил не лезть в бутылку и на четвертый день или на пятый, заслышав знакомое шарканье в коридоре, выждал несколько минут для приличия и тоже сунулся в квартиру к изобретателю. Соседи давние, отношения простые, могу заглянуть без всякой дипломатии.
    Я говорил уже, что изобретатель Уткин - человек приятнейший, доброжелательный и обязательный, всегда готовый прийти на помощь. Но активная доброта его сочетается с непримиримой воинственностью. Две войны ведет он перманентно: внешнюю - за признание своих изобретений, и внутреннюю - за квадратные метры в собственной квартире. Зимой одолевают жена с мамашей выжимают его на лестничную площадку к мусоропроводу, а летом, когда детишки на природе, Тимоша берет реванш, все комнаты захватывает, заполоняет ванную и даже кухню.
    Поскольку время было летнее, Тимоша торжествовал сезонную победу. В лучшей комнате обеденный стол был завален бумагами, под столом громоздились аккумуляторы, кресло было отодвинуто к стене, над ним красовалась надпись: "Осторожно, кусается!" Вдоль всей стены, справа и слева от кресла, на полках стояли картонные папки с наклейками: "Драка № I", "Драка № 2" и т. д.
    Всех драк было 236, по числу заявок, но папок гораздо больше, потому что драки бывали и многолетние, многотомные: драка 1-е - за признание, драка 1-6 - за внедрение, драка 1-в - за вознаграждение...
    Кроме того, канцелярия эта была иллюстрирована сатирически ми картинами. Тимофей - мастер на все руки - и рисовал выразительно. Особенно удачно получались у него карикатуры на самого себя: взлохмаченные волосы, решительный нос колуном, раздвоенная бородка, кадык на худой и длинной шее. На одной из картин Уткин изобразил себя в виде Дон Кихота, атакующего мельницу, на крыльях которой было начертано "Патенты". На другой картине уже не рыцарь, а витязь, с таким же колуном-носом, разил отвратительных крыс, обгрызающих тоненькое дерево. Чтобы понятно было, что именно подразумевается, на кроне было написано "Энергия", на почве - "Горючее", на стволе - "Передача", а на крысах - "Потери-потери-потери". С потерями вел борьбу отважный витязь изобретательства. На последней же картине Тимоша изобразил себя в виде громадного медведя, выпивающего море, Черное, судя по очертаниям.
    Когда я вошел, хозяин как раз давал объяснения по поводу этой третьей картины. Она иллюстрировала самоновейшую идею Тимоши, он привез ее с юга две недели назад. Другие люди, лежа на пляже, нежатся на солнце, загорают, прикрыв нос бумажкой, а наш изобретатель размышлял о глубинах Черного моря, насыщенных-он где-то об этом вычитал - сероводородом. И тут у него родилась идея: ведь HaS - горючее, значит, его можно жечь, энергию получать, а заодно и серную кислоту - сырье для производства удобрений.
    Пришелец заинтересовался:
    - Это самая выгодная энергия на Земле? - спросил он.
    Тимофей начал с жаром объяснять:
    - Ну, не самая выгодная. Термоядерная и щедрее и имеется повсеместно. Но на термояде сидят институты, им моя подсказка не нужна. А тут бросовое богатство, никем не замеченное. И главное, идея красивая: топливо из даровой воды.
    - И вы посвятили себя этой красивой идее? - продолжал допытываться Шестаков.
    -У меня таких идей знаете сколько? - похвалился Тимофей.- Эта пока в запаснике, я на нее еще папку не завел. А сейчас в голове другое, неотложное. - он указал на витязя, разящего крыс, - Потери, потери, потери! Существует сезонное бедствие: лед нарастает на проводах, обрывает их. Целые районы обесточиваются. Знаю, есть антиобледенители разного рода. Не то, не то! Я должен придумать что-то оригинальное, надежное, остроумное.
    - Это самые большие потери? - упорствовал Шестаков. Видимо, его интересовало, верно ли направлены усилия нашего Кулибина.
    - Ну, не самые большие, - признался Тимоша. - В проводах теряется и десять и пятнадцать процентов на дальних передачах. А ведь каждый процент энергетика небольшой страны. Целые страны работают на нагревание атмосферы!
    - Так почему же вы не занимаетесь теми потерями? - настаивал Шестаков.
    Тимофей даже руки воздел с возмущением:
    - Экий ты непонятливый! Передачу без проводов, гелий, сверхпроводимость - это поручат крупным ученым, даже целым институтам. А я изобретатель, я отсюда вынимаю дешевые решения, - он постучал себя по лбу, -свеженькое должен придумать. Вот нарастает лед. Смазку придумали без меня, подогрев есть, автоматика есть. Я лично на искру надеюсь. Искрят провода, а в искрах такая сила! Как сделать, чтобы они дробили лед? Полгода мучаюсь, маячит что-то в тумане, но не складывается Но я чувствую: в искре решение. И однажды меня осенит, придет такой момент, все сложится в одно мгновение.
    Шестаков все слушал, не торопился говорить. Наконец подвел итоги.
    - Понимаю, - сказал, - вы как бы комбинатор, создаете новое сочетание из известных деталей. Сочетание! Но по биному вашего Ньютона число сочетаний очень велико, нет смысла перебирать все. Есть же, однако, методика перебора. Вы ищете слабое медуо где наибольшие потери? Затем перебираете приемы воздействия: слить, разделить, укрупнить, уменьшить, заменить, изменить отменить... Не так много приемов - не больше полусотни. А воздействий и еще меньше: механические, звуковые, световые, тепловые, химические, электрические...
    Тимофей только руками замахал, открещиваясь...
    - Чем вы недовольны, товарищ следователь? Вы же и сами просили, чтобы я упоминал все подробности, имеющие отношение к делу. Тогда-то я не понимал, а теперь вижу: все одно к одному. И как же прикажете: подробно или вкратце? Впрочем, дело все равно идет к концу.
    Итак, Тимофей замахал руками с возмущением:
    - Слушай, друг, все совсем не так: "подменить - отменить". Я эти методики наизусть знаю, они придуманы для бездарностей
    и впустую. Бездарь все равно ничего не изобретет. Нашему брату талант нужен, чутье изобретательское, нюх! И когда к таланту приходит наитие, все сразу решается, в одно безумное мгновение. Готовый чертеж перед глазами, трехмерный, выпуклый, красочный.
    Одно остается: на бумагу перенести, размеры проставить. Изобретатель человек вдохновения, он поэт от техники. А методика это для диссертантов аспирантов, для теоретиков диссертабельности, к таким, как наш сосед за дверью с сигнализацией. Вот к нему иди со своими наставлениями насчет "отменить-заменить".
    Оказывается, скромненький наш Михаил Михайлович умел добиваться своего. Уже через неделю проник он в квартиру уважаемого соседа, куда я попадал только с милицией. Не знаю, чем он завоевал расположение. Правда, сам профессор не стал выслушивать "пришельца", он уезжал на конференцию в Цюрих, но перед отъездом связал Шестакова со своим другом и даже не доктором наук, а членкором, попросил отнестись с вниманием к очень приятному человеку.
    Шестаков волновался, как студент перед экзаменом. Раза три заходил к нам, Таню спрашивал, так ли он одет, перед зеркалом крутился, словно девушка, выяснял, как надо здороваться с членкором, как обращаться, как прощаться. Таня предложила отрепетировать разговор, она всегда репетировала экзамены. Но для полного доклада времени не хватало. Шестаков сказал только, что перед человечеством (о человечестве он, видишь ли, беспокоился, ему масштабы одной страны были маловаты), перед всеми нами, проще говоря, стоят глобальные трудности. Мировая наука обязана справиться с засухами, неурожаями, землетрясениями, наводнениями, эпидемиями, инсультами и инфарктами, раком, старостью, энергетическим, экологическим и прочими кризисами, с ядерной опасностью прежде всего. Требуются открытия, многочисленные, крупные, радикальные, надлежит наладить конвейер открытий, а для того внедрить в науку алгоритм открытий. Опять алгоритм!
    - И ничего тут сверхъестественного, - уверял Шестаков. Алгоритм открытий нашел еще ваш Менделеев (опять "ваш"!). Надо выстроить факты по порядку, найти закономерность; в химии она периодическая, увидеть пропущенные клетки и край знаний. Там и надо искать - за краем. Что искать, что найдешь - закономерность подскажет. У вас (снова "у вас"!) край знаний проходит за галактиками и под фотонами.
    Тут Шестаков долго излагал доказательства, но я, извините, в физике не силен, перепутаю, пересказывая. Помню только, что он рекомендовал искать сверхэнергию в вакууме, потому что, чем глубже в недра материи, тем энергии больше. Естественно, кирпичи должны быть прочнее, чем все сооружение, так что в атомах больше энергии, чем в молекулах, а в ядрах больше, чем в атомах, а в частицах больше, чем ядрах, и так далее.
    - Это наши ученые и сами знают, наверное, -сказал я ему тогда. - Ты им подскажи что-нибудь новенькое, что вы - пришельцы - усмотрели за передним краем, нашим краем, а в вашем глубоком тылу. Конкретное что-нибудь подскажи.-Вот видите, я уже и рассуждал с ним как с подлинным пришельцем. Не то подыгрывал, не то в роль вошел.
    Он поморщился:
    - Не хочется и не хочется мне делать подсказки. Все время твержу: не подарки я привез, а умение, алгоритм изготовления подарков. Но если ты считаешь, что это так необходимо... Ладно, расскажу конкретное: строение фотона или электрона, например, у вас этого еще не знают.
    Тут он глянул на часы, пробормотал: "Никак не могу приспособиться к вашему времени", заторопился. Я крикнул вдогонку;
    "Ни пуха, ни пера!" Но он меня к черту не послал, пренебрег приметой.
    Должен сказать вам, товарищ следователь... ну хорошо, гражданин, гражданин... так вот должен вам сказать, что не верил я, будто мой сосед подлинный пришелец. Вижу, человек начитанный, незаурядный, пожалуй. И если ему угодно разыгрывать пришельца, пожалуйста, могу и подыграть. Но тут я заколебался. Одно дело, когда он--бывший инженер-рассуждает со мной-бывшим агрономом - о природе и любви, о том, о сем; совсем другое - идeт к членкору физику. Это уже не игра. Видимо, друг мой и сам верит, что он пришелец. А вдруг и впрямь подлинный пришелец?
    И подумал я еще, что это же легко проверить. В наш дом Шестаков переехал, обменявшись с Раей, с той, что от мужа бегала. Схожу-ка я к ней в Кривоколенный, на прежнюю квартиру моего пришельца, и расспрошу, проживал у них Михаил Михайлович или неведомо откуда с неба свалился.
    Как раз дело было в субботу, с утра. Членкор пригласил Шестакова к себе на дачу в Мозжинку, возле Звенигорода. Туда и обратно - целый день. "Кривоколенный переулок ближе, - подумал я. - Обернусь быстрее".
    Переулок этот в центре Москвы. Кривоколенные могут быть только в старом центре. И дом был старый, с толстенными стенами, прямо-таки крепостными, и с низенькими окошками. Раи я не застал, но словоохотливые соседки сообщили мне обо всех ее приключениях, Первый муж разыскал ее все-таки, явился со вторым вместе, но драться они не стали, а решили Рею пропить и на пропой забрали у нее ковер, гордость обстановки. В общем, оставшись без мужей и без ковра. Рая уехала в деревню, подальше от страстей, но мужья уже разузнали ее адрес... Все это я слушал добрых полчаса, не без труда перевел разговор на "пришельца".
    И узнал, что в биографии его не было ничего астрономического. Жил он в старом доме с детских лет ("Вот такусеньким помню", - сказала старейшая из соседок), служил в райисполкоме по ремонту водопровода и канализации, вырастил детей, поднакопил деньжат и решил на старости лет себя побаловать: купил "жигуленка" и махнул с женой на Кавказ. Но человек в возрасте, реакция не та; в общем, врезался в столб на крутом повороте. Жена погибла, у самого перелом обеих ног, повреждение шейных позвонков, травма черепа, гематома в мозгу. Бабушки так и сказали "гематома", о медицине толковали со знанием дела. Недели три Шестаков провалялся в больнице, уже и хоронить собирались, но вдруг сразу пошел на поправку, выписался, вернулся домой. Конечно, не без остаточных явлений, все-таки в черепе дырка. Провалы в памяти, простыв слова забывает, не помнит соседок по имени-отчеству. И характер изменился. Раньше веселый был такой, шутил, а сейчас мрачный, насупленный, слова тянет. И все твердит: "Я в этой квартире не останусь, мне все здесь Полю напоминает", жену, стало быть. И в самом деле, тридцать лет прожили в этой самой комнате, как не вспоминать. Получив страховку, он обменялся и выехал.
    Такие подробности узнал я, и все нашло объяснение. Травма черепа, гематома, что-то сместилось в голове, и бывший инженер вообразил себя пришельцем. Правда, при этом мысли у него какие-то появились, соображения о сюжетах, электронах, об изобретательстве тоже. Но, может быть, хорошая встряска и талант пробуждает. Ведь и с часами бывает так: встряхнешь как следует, начинают идти. Если это справедливо, тогда о Шестакове диссертации писать надо, студентам его в клинике показывать. Новый способ пробуждения способностей-авариями на дороге.
    С интересом ждал я его возвращения из Мозжинки. Как оценит членкор идеи "нашего ушибленного". Успех или провал? Провал вероятнее. Едва' ли он мог предвидеть еще неоткрытое. Едва ли... Но все же я надеялся. Сидел у телевизора и к шагам в коридоре прислушивался.
    Когда стукнула дверь на площадке, я выглянул в коридор. "Ну как?" спрашиваю. Но по лицу вижу, никак! Серое лицо, усталое, щеки ввалились, на лбу, вокруг треугольного шрама, багровая каемка. Понимаю, провал.
    - Я зайду к тебе, - говорит он. - Только пальто сниму. Действительно, зашел через несколько минут. Не сел в кресло, рухнул. Я тоже присел, жду. Молчит. Потом проследил его взгляд: на телевизор уставился. Я и забыл про фильм, у меня Таня никогда не выключает, привык к звуковому фону, не воспринимаю. Убрал звук.
    - Вот и я так, - говорит Шестаков, кивая на телевизор. - Руками размахиваю, кричу, надрываюсь. Не слышат. Отключили слух.
    Вздохнул тяжко, плечами пожал.
    - Он сказал (мне не надо было объяснять, что "он" - это членкор), что я неправильно понимаю слово "открытие". Открытие всегда неожиданность, открытий было не так много в истории науки: радиоактивность, рентген, сверхпроводимость, еще два-три. Достижение Северного полюса называть открытием некорректно, это неверное словоупотребление. И за горизонтом искать бесперспективно, за горизонтом может быть бесплодная пустыня, тогда как самородки - под ногами. Поэтому планировать открытия бессмысленно и нескромно. Рассказал, усмехаясь, что в двадцатых годах некий деятель предлагал составить задание для всех ученых поголовно. И начал составлять... а кончил в сумасшедшем доме.
    - А ты говорил ему о Менделееве?
    - Говорил. Он сказал, что в науке нет стандарта. Химия - одно, а физика - совсем другое. Аналогия - не доказательство. Малое - не великое, атомы - не планетная система, в микромире свои законы - квантовые. Мы не способны представить себе атом, потому что у нас механическое воображение, а атом - нечто иное, безумное, с точки зрения обыденной жизни. Так что рассуждать об энергии вакуума безнадежно. В вакууме может быть много энергии, а может быть и мало, даже меньше нуля.
    -А насчет электрона ты ему сказал?
    -Сказал. Нарисовал даже. Сказал, что вы напрасно считаете электрон точкой. Электрон - колечко, круговой замкнутый ток в вакууме. Если электрон движется, ток спиральный - как бы катушка. Фотон похож на восьмерку. Передняя петелька заряжена отрицательно, задняя-положительно, все вместе-нейтрально. Насчет кварков же....
    - А он что?
    - Улыбается. Это, дескать, устарелые допотопные представления в стиле Декарта. Сказал, что нужно быть гением, чтобы продолжать гениальные открытия великих ученых. "А как вы распознаете гениев?" - спросил я. Он ответил с уверенностью: "Мы даем широкое образование молодому человеку. И когда приходит звездный час, гениальный умеет его уловить. Так было у Ньютона с падающим яблоком, у Менделеева, который увидел свою таблицу во сне, или у Колумба, когда тот узнал, что Земля шарообразна, и понял, что можно попасть в Индию, плывя на запад, а не на восток. Гений-это человек, оказавшийся на высоте в свой звездный час".
    Шестаков опять тяжело вздохнул и развел руками:
    - Недоумение у меня. Чего-то недоумею.
    Я поправил машинально:
    - Недоумеваю.
    - Какая разница?
    - "Недоумеваю" означает удивляюсь и не понимаю, нахожусь в затруднении. "Недоумею" - нет такого слова.
    - Недоумеваю и недоумею,-повторил он упрямо.-И не понимаю и не умею. Не понимаю чего-то в вас, люди, и не умею объяснить. Вижу ваши трудности, предлагаю советы, предлагаю помощь. Отталкиваете с обидой. Все отталкивают: вы с Таней, Уткин, членкор... Не умею помочь. Придется покинуть Землю. Не оправдал себя.
    Я встревожился. Что означает "покинуть Землю"? Не самоубийство ли? Глядишь, упорно воображая себя пришельцем, Шестаков еще захочет выпрыгнуть из окна. Надо бы отвлечь его от мании. И осторожненько, отыскивая самые обтекаемые слова, я рассказал ему о визите в Кривоколенный, о бабуле, которая помнит его "вот такусеньким", о толстостенном доме с низенькими окошечками и громоздкими печами внутри. Старался исподволь внушить ему мысль, что никакой он не пришелец, а Шестаков Михаил Михайлович, сын собственных родителей, 1920 года рождения, инженер на пенсии и автовладелец, получивший травму черепа и нуждающийся в отдыхе и лечении, а вовсе не в отбытии с нашей планеты.
    Он слушал меня сначала невнимательно, занятый своими мыслями, потом включился, нахмурил брови, догадался, к чему я веду, и тут же прервал меня:
    - А, понимаю, ты все еще не веришь, что я гость на Земле. Да, конечно, я использую тело этого Шестакова и даже память его частично. Не ходить же мне по Москве в скафандре с жизнеобеспечением, пугая всех встречных нечеловеческим обликом. Все наши используют тела безнадежных, умирающих или только что умерших. Да, приходится выносить тело из палаты, потом ремонтируем, вписываем в мозг свою память и знания. Да, нелегкая работа, работенка, как сказали бы вы. Как успеваем? Переходим в уплотненное время, я же объяснял. Самое неудобное - вынести из палаты и внести, тут мы связаны вашим временем-медлительным. Но ночью всегда можно улучить минуту-другую, пока дежурные дремлют в своем кабинете. Важно, чтобы нас не заметили. Потом они сами радуются внезапному выздоровлению, себе заслугу приписывают, а мы между тем месяц или два копались в уплотненном времени, каждый сосудик прочищали. Все равно огрехи остаются, не без того. Поэтому я так и торопился распроститься с прежней квартирой Шестакова. Слишком много провалов в памяти, слишком много ошибок поведении.
    Слушал я все это и сомневался. Опровергнуто ли мое опровержение? Пришелец или не пришелец?
    Вглядываюсь в морщины, стариковские пигментные пятна на лице, узловатую шею. Человек как человек. И слова человеческие, и жесты человеческие; хмурится, руками разводит, плечами пожимает. Вот глаза сузились. К чему это он присматривается? Оглядываюсь. Ах, да, экран у меня за спиной. Что там? Поцелуй под занавес, хэппи-энд.
    - А почему она глаза закрыла?-спрашивает пришелец-непришелец. - Ей неприятно смотреть на мужчину?
    Объясняю: женщина всегда закрывает глаза целуясь. Почему?
    Нет, никакой неприязни, никакого отвращения. Она вся во власти чувства, вся отдается переживанию. Внешнее отвлекало бы. Мы и музыку слушаем с закрытыми глазами, И для подлинного блаженного отдыха закрываем глаза.
    - Кажется, понимаю, - протянул он. - Вы очень дорожите чувствами. Лелеете чувства хотя бы за счет разума. Воспеваете восторг любви, восторг вдохновения, безумные идеи, безумное счастье открытия. Безумное! - без участия ума. Про упоение в бою читал я у вашего поэта. Тогда же обратил внимание, почему же в бою упоение, не в победе, не в итогах победы. Теперь вижу: девушки ваши упиваются поцелуями, не о муже, не о браке, не о детях мысли, упоение любви. И вы, автор "Лепестков", упиваетесь красивыми словами, а читатели ваши занимательным сюжетом; изобретатель - он же технолог - ждет упоительного мгновения, когда красочный чертеж возникнет перед глазами, только размеры проставляй. И даже ученый-теоретик толкует мне насчет звездного часа, открытие откладывает, ожидает восторга вдохновения. Восторг вам дороже всего. А рассудок - нечто невыразительное, пресное, сухое, черствое даже. И вам все хочется отложить рассуждение, отодвинуть, дождаться ликующей радости безумного, бездумного нечаянного успеха. Но если так, я бессилен. Я знаю законы природы и законы разума. Разум един для Вселенной, безумие у каждого личное. Вас почти пять миллиардов на Земле, я не могу к аксиомам, к алгоритмам прилагать еще пять миллиардов рецептов безумной радости во имя вдохновения. Алгоритмы физики я знаю, формул восторга, увы, не проходил. Тут я беспомощен. Не справился. Попрошу отозвать.
    И повторил раздельно, как бы не ко мне обращаясь:
    - Про-шу о-то-звать!
    - Миша, что это значит "отозвать"?
    - Я допускаю, что и восторги полезны для естественного отбора, продолжал он, не ответив. - При вдохновении и производительность выше, и качество. Но всегда ли есть возможность дожидаться вдохновения? Машинист метро по расписанию поезд ведет, не по настроению. В жизни бывают трагедии, бывают опасные минуты. Когда этот Шестаков разбился на шоссе, врачи примчались, секунды не теряя, прикатили и сразу же на операционный стол. И спасли жизнь. И сознание спасли бы, если бы умели, спасали бы не дожидаясь откровений для открытий.
    И знаете ли, товарищ... тьфу, гражданин, а не товарищ, тут я поверил на минутку, что он действительно не наш... нет, не поверил, а подумал, что он прав отчасти. В самом деле, бывают же обстоятельства, когда ничем нельзя пренебрегать, даже и скучнейшими алгоритмами.
    - Слушай, Мих-Мих, кто бы ты ни был, - сказал я. - Ты же знаешь, что на нашей планете тревожно. Есть безумие, которое всем нам не нравится категорически-атомное я имею в виду. Если ты знаешь выход...
    - Но вы его сами знаете, - прервал он. - Я же читаю...
    И вот тут, представьте себе, голос его как-то заглох, словно в телевизоре, когда уменьшают громкость. И фигура стала нечеткой, заколебалась, будто я не на человека смотрю, а на отражение в пруду, и подул ветерок, гладь пошла рябью. Я протер глаза, подумал, что у меня с глазами неладно. Еще в голове мелькнуло, что слишком часто смотрю телепередачи, надо бы ограничить. Протер глаза, а когда отнял руку, в кресле не было никого. Ну совсем ничего. Пустое кресло. Что я подумал? Подумал, что сознание потерял, в молодости у меня бывали обмороки. Сник, а он в это время выбежал за помощью. Кинулся к его квартире. Заперто, и ключ снаружи в двери торчит. Таня моя в это время в коридор входила. Я ей; "Девочка, подожди, сейчас нельзя, погуляй полчасика". Кинулся я к окну. Вижу, неотложка внизу. Кричу: "Товарищи, вы к кому приехали? Кто-нибудь из окна упал?" Потом уж узнал, что они на первый этаж приезжали. Там у вдовы полковника гипертония.
    Что вас смущает? Свидетелей нет? Действительно, не позаботился, не думал, что понадобятся свидетели. Почему дочку не пускал? Но это же так естественно: первое инстинктивное движение родительской души - пусть ребенок будет подальше! Творится что-то невнятное: то ли я ослеп, то ли Шестаков испарился. Сейчас исчез, а через секунду свалится на голову, Таню.перепугает. Девочка у меня нервная, чувствительная, переполошится, разболеется. Пускай лучше погуляет, пока я разберусь, что к чему.
    И с той поры не видал я этого Шестакова или кто он есть на самом деле. Как это у вас говорится: "Более по делу ничего показать не могу". И об ответственности за ложные показания предупрежден тоже. Можете проверять каждое слово.
    - Вы кончили?
    Молодой следователь выключил магнитофон, положил локти на стол, погладил усики.
    - Ну что ж, - сказал он, - я выслушал вас внимательно, не перебивая, но пока не вижу материала ни для прояснения дела, ни для проверки. Следствию и без вас известно, что гражданин Шестаков действительно попал в аварию на Симферопольском шоссе и находился на излечении в хирургическом отделении больницы № 4. После выздоровления был выписан с остаточными явлениями в психике и поставлен на учет в психоневрологическом диспансере. По мнению лечащих врачей, идеи бредового характера ему свойственны. Следствию известно также, что гражданин Шестаков обращался к уважаемым ученым со своими идеями, но ученыеспециалисты заявили, что ничего нового и ценного для науки в этих идеях не содержится, так что нет никаких оснований считать исчезнувшего представителем чуждой цивилизации, осведомленной о каких-то тайнах природы, неведомых земной науке. Следствию известно также, что вы, будучи профессиональным литератором, в состоянии сочинить последовательную и связную легенду, пригодную для публикации в периодической печати в качествe рассказа. Но, повторяю, в легенде вашей при всей ее занимательности нет материала для проверки. С другой же стороны, имеются факты, весомые и неопровержимые. Следствием установлено, что гражданин Шестаков вошел в вашу квартиру около 22 часов 13 июня, но никто не видел его выходящим. Имеется также показание гражданки Уткиной, которая слышала шум падающей мебели, после этого вы выбежали в волнении в коридор, приказали дочери не входить в квартиру ни в коем случае, что-то кричали невразумительное в окно, более тридцати минут никого не допускали войти. Вы вели себя подозрительно, и никаких свидетелей, которые могли бы подтвердить ваши показания, не имеется.
    - Следствие не склонно, - заключил он внушительно, - не склонно в противовес вашей легенде придавать значение безумным идеям, даже самым занимательным. Поэтому советую для вашей же пользы прекратить ненужное запирательство и чистосердечно рассказать, что вы сделали с телом гражданина Шестакова.
Top.Mail.Ru