Скачать fb2
Отмщение

Отмщение

Аннотация

    Мать Эрвина умерла, отец постоянно пьёт, к тому же убил собаку Эрвина… Зря он это сделал…

    Рассказ из антологии «Детские игры».


Джеймс Маккими Отмщение

    Эрвин — отец никогда не называл его так, поскольку выбор имени мальчика принадлежал его покойной матери — медленно шел через поле со стороны старой каменоломни и подбирал с земли отпиленные деревянные чурки, которые ему предстояло затем сложить в располагавшемся рядом с домом старом сарае, где у них хранились инструменты.
    Лето было в разгаре, однако в это раннее утро калифорнийский воздух был свеж и даже прохладен. Про себя Эрвин думал о том, что отцу следовало бы давно пригнать с центральной усадьбы небольшой грузовик и одним махом перевезти на нем все деревяшки, вместо того, чтобы заставлять его совершать эти бесконечные челночные ходки и делать все вручную. Однако отец до сих пор никак не мог собраться сделать это, хотя по-прежнему требовал от мальчика, чтобы тот регулярно — вот как в это воскресное утро — затапливал в комнате печь.
    Так и тащился Эрвин — высокий, худощавый мальчик, одетый в поношенные и грязные синие джинсы и коричневый шерстяной свитер, — в направлении маленького каркасного домика, время от времени неловко поправляя одной рукой сползавшие на кончик носа очки в металлической оправе, стекла в которых даже запотели от его стараний.
    Двигался он медленно, но упорно, стараясь не наступать на кустики крапивы — его светлая, почти прозрачная кожа была очень чувствительна к любым раздражениям. Кроме того, он краем глаза поглядывал на оставшуюся высокую траву, где всегда могла затаиться гремучая змея. В следующем августе Эрвину должно было исполниться двенадцать лет, однако он уже достаточно хорошо знал дорогу к дому от ранчо, на котором его отец числился наемным рабочим.
    Неожиданно на память мальчику пришел его пес Боло — при мысли о нем у Эрвина, как и прежде, перехватило в горле, очки, как ему показалось, запотели еще больше, а в глазах противно защипало. Боло прожил с ним больше четырех лет и мальчик не расставался с ним ни днем, ни ночью.
    Проходя мимо сарая, в котором стояла водяная помпа, Эрвин внимательно прислушался к ритмичному урчанию ее мотора. Он только накануне починил ее приводной ремень, и тот пока неплохо справлялся со своими обязанностями. И все же давно уже следовало заменить этот ремень на новый, вот только отец никак не соглашался пойти на такие траты. Вместо этого он постоянно заставлял мальчика следить за тем, чтобы старый работал как часы, и если случались сбои, то на голову мальчика немедленно обрушивался поток безудержной брани и проклятий.
    Эрвин занес дрова в дом и сложил их в просторной кухне у печи. Сам дом был очень старым и уже более пятидесяти лет служил жильем многим работавшим на ранчо людям и их семьям. И все же, пока была жива мать Эрвина, жить в нем было не только можно, но и даже в чем-то приятно. В нем всегда было чисто и тепло, и так приятно пахло свежевыпеченным хлебом. Сейчас же в доме все изменилось, в том числе и запах — теперь в нем постоянно пахло дешевым вином, хотя Эрвин и старался сразу же выбрасывать за отцом пустые бутылки.
    Мальчик сунул в печь старые газеты, немного бересты, а сверху положил более крупные дрова. Едва он чиркнул спичкой, как в кухне появился отец — он только что вышел из спальни, глаза его были мутно-красными, а на щеках чернела щетина. Похоже, он так и проспал все ночь в одежде, в которой вернулся накануне с работы на ранчо. Сивушный запах в помещении заметно усилился.
    — Вовремя сподобился, ничего не скажешь, — буркнул отец, тяжело и нетвердо ступая в направлении кухонной раковины. — Сколько раз тебе повторять, чтобы к делам приступал вовремя, а?
    Затем он наполнил стакан водой из крана, жадно опрокинул ее в себя, потом налил еще. Отец Эрвина был крупным, ссутулившимся мужчиной с поникшими плечами и темной, задубленной кожей.
    — Но я и так рано встал, — отозвался Эрвин.
    Отец приканчивал уже третий стакан.
    — Как только начало светать, я и поднялся, — продолжал мальчик. — Надо еще было похоронить Боло.
    Наконец отец повернулся в его сторону, небрежно скользнул взглядом по фигуре сына и почувствовал внезапную вспышку ярости, порожденную отчаянной головной болью и неутолимой жаждой.
    — Никогда вовремя ничего не делаешь, сколько тебе ни говоришь!
    Эрвин посмотрел сквозь очки на свои руки.
    — За что ты убил его? — негромко спросил он отца.
    Тот нахмурился, сдвинув густые, черные брови.
    — За что я убил этого никчемного пса? А почему бы мне было не пристукнуть его?
    Мужчина умолк, чуть отвел взгляд, и Эрвин понял, что сейчас он вспоминает, как накануне пинал, бил, швырял собаку — без конца, пока…
    — И все же я не понял, за что? — повторил Эрвин. — Зачем… зачем ты сделал это?
    Отец несколько секунд смотрел на него, потом повернулся к раковине и несколько раз плеснул себе в лицо водой. Он так и не ответил. «И не ответит, — подумал Эрвин. — У него всегда так — если что-то не нравится, вообще ничего не говорит». И так было постоянно после того, как мать Эрвина…
    Мальчик поджал тонкие губы, чувствуя, как к нему снова возвращаются воспоминания. Мать его умерла три года назад, а он мысленно снова и снова возвращался к ней. В ту ночь мутный голос отца грохотал особенно громко, яростно, тогда как сам мальчик лежал, съежившись под одеялом на своей койке у крыльца и прижимая к груди маленькое тельце Боло. В тот день им с Боло пришлось немало отшагать, а потому оба сильно устали. Потом отец заревел с особо зловещей силой, а через несколько секунд послышались какие-то шаркающие звуки — впрочем, мальчику и раньше доводилось видеть, как спотыкается отец, когда основательно напьется. Несмотря на мучивший его страх, мальчик все же медленно погрузился в сон.
    А потом наступило утро. Едва рассвело, и дом вошел отец — лицо посеревшее, глаза ввалились, налились кровью. Даже не глянув на мальчика и не сказав ему, что произошло, он сразу прошел к телефону. Уже позже Эрвин не раз вспоминал, как радовалась мать, что в их доме наконец появился телефон, установить который она столько раз просила, просто умоляла отца — и вот к этому телефону он и направился в то утро, чтобы куда-то позвонить и сказать, что мать лежит на краю каменоломни. Лежит на земле. Мертвая.
    После того дня мальчик не раз пытался узнать у отца, как получилось, что в столь неурочный час мать оказалась на каменоломне, где обвалившийся кусок породы не просто раздробил ей голову, но и ее саму чуть не похоронил под своими обломками — ведь она же вообще никогда не ходила в то место. Однако отец всякий раз резко обрывал его расспросы, а потом и вовсе отказывался говорить на эту тему.
    Люди в форме тоже задавали отцу те же вопросы насчет того, как мать оказалась на краю каменоломни, на что он раз за разом тупо отвечал им одно и то же: «Я не знаю — она была хорошая женщина, хорошая женщина». Эрвина тогда еще удивило, как может отец без конца произносить такие слова, тогда как сам он ходил ежедневно, смердя зловонным перегаром и обращаясь с ней грубо, очень грубо, просто ужасно.
    Эрвин постарался выбросить из головы эти горькие воспоминания и даже чуть расправил свои худые плечи.
    Снова появился отец — с очередным стаканом воды в руке.
    — Сходи-ка лучше проверь ремень на помпе, а то еще чего доброго опять лопнет. И к машине не подходи, нечего тебе там делать, понял?
    Остановки механизма помпы из-за порванного ремня и последующее прекращение подачи воды в дом со временем стали для отца больным вопросом. Они служили теми искрами, от которых мгновенно вспыхивала его ярость, вздымались волны новой раздраженной озлобленности. Эрвин проверил, как горит огонь в печке, на несколько секунд задержавшись рядом с ней и прикрыв глаза — только чтобы вспомнить, как все было раньше.
    На маленькой полочке, где прежде стоял телефон, сейчас было пусто, и Эрвин в очередной раз припомнил, как радовалась мать, когда в их доме наконец установили телефон.
    — Ведь от нас до ближайшего жилья целых четыре мили, — частенько повторяла она, — а так я чувствую себя в полной безопасности, да и удобно опять же…
    Сейчас все это ушло в прошлое: отец решил не тратиться на ненужную ему «забаву».
    — Пошевеливайся, — крикнул он сыну, отрываясь от стакана с водой.
    Эрвин вынул из ящика с инструментами пару стареньких плоскогубцев, сунул их в брючный карман и вышел на улицу.
    Чувствуя в душе закипающее негодование, он не сразу направился в сарай, где стояла помпа, а вместо этого двинулся по захламленной дорожке, походя чиркнув кончиками пальцев по кузову запылившегося «седана» образца 1950 года. Эрвину вообще нравились всякие механизмы, и каждый раз, когда отца не было поблизости, он открывал капот и подолгу рассматривал мотор машины, ослабляя и закручивая всевозможные гайки, отсоединяя от свечей проволочные контакты, протирая их и устанавливая на прежнее место. Ему очень хотелось самому смастерить какой-нибудь механизм, но у него не было для этого ни материалов, ни соответствующих инструментов — вот разве что эта пара стареньких плоскогубцев.
    Наконец он миновал инструментальную кладовку — в общем-то она так только называлась, поскольку никаких инструментов в ней не было, разве что грабли, лопата и старая, проржавевшая пила, — прошел еще дальше, остановившись ярдах в сорока позади нее, и опустился на колени рядом с холмиком свежевскопанной земли. С одного края холмика он положил большой камень, и стал нежно гладить его шершавую поверхность, чувствуя, как снова в глазах появляется резь и через стекла очков опять ничего невозможно разглядеть.
    Боло не был чистокровной гончей — разве что наполовину, — однако вид у него был от этого не хуже, корпус чуть покрупнее да нос более длинный.
    А как быстро он бегал, и какое у него было отменное чутье — не хуже, чем у любой охотничьей собаки. У Эрвина, разумеется, не было ружья, но, если бы он обзавелся им, то благодаря Боло уже давно настрелял бы не меньше тысячи зайцев и диких кроликов — вот сколько мог выследить его любимый Боло. Мистер Киндлер, которому принадлежало находившееся в четырех милях от них ранчо, как-то сказал Эрвину, что у него прекрасный охотничий пес — такой хороший, что лучше его он вообще никогда не видел. Он даже целых четыре раза брал Боло с собой на охоту и всякий раз возвращался с кроликом.
    Теперь из-под очков Эрвина уже лились потоки слез, горячими струями обжигавшие щеки мальчика. Он вспоминал, как выглядел Боло, когда переходил на бег, как отталкивался от земли своими короткими и мускулистыми задними лапами — иногда казалось, что он даже ветер может перегнать. А сейчас Эрвину очень хотелось забыть про то, как заскулил Боло, когда по его телу пришелся первый удар отцовского ботинка…
    Чуть пошатываясь, мальчик поднялся на ноги, ничего не видя вокруг себя. Теперь он уже признался себе в том, что попросту расплакался, а потому вынул из кармана грязный платок, насухо вытер глаза и снова надел очки.
    Затем мальчик отправился назад, миновал «инструментальную кладовку» и подошел к сараю, в котором стояла помпа. На сей раз он не услышал стука ее двигателя и искренне пожелал, чтобы это было лишь потому, что все баки и трубы заполнены водой, а не потому, что в очередной раз лопнул ремень. С каждым разом у него оставалось все меньше надежды на то, что ему удастся залатать его — такой он был старый, весь изношенный.
    Мальчик открыл дверь посеревшей от непогоды деревянной постройки, в которой стояла помпа, и заглянул внутрь. Пол в сарае был покрыт грязью, никогда не просыхавшей из-за сочившейся из труб воды, а в воздухе стоял затхлый запах плесени. Эрвин проверил ремень и убедился в том, что с ним пока все в порядке. Значит, мотор остановился лишь потому, что вся система была заполнена водой.
    И в то же мгновение он увидел еще что-то. Глаза его широко распахнулись, ион непроизвольно отшатнулся назад, стараясь, однако, двигаться медленно и осторожно. Он пристально всматривался в полумрак сарая, после чего резко повернулся и побежал к дому.
    А потом внезапно остановился. Просто замер на месте, чувствуя, как лицо заливает краска возбуждения. Теперь он простоял уже несколько дольше, нахмурив лоб и глядя себе под ноги. Его мать всегда говорила, что у ее сына смекалистая голова, и сколько бы отец ни ворчал по поводу его тщедушного телосложения, когда дело доходило до «соображалки», Эрвину не было равных, здесь он мог побить кого угодно.
    Мальчик снова повернулся и поспешно направился в сторону машины. Скользнув взглядом в сторону дома, он поднял капот и вынул из кармана плоскогубцы. Пальцы его ловко орудовали инструментом, после чего он снова захлопнул капот и вернулся в кладовку. Там он взял грабли, понес их к сараю с помпой, снова быстро посмотрел в сторону дома, после чего заглянул внутрь постройки. Помпа снова заработала. Тогда Эрвин развернул грабли рукояткой вперед и медленно поднял ее, пока она не достала до прикрепленного на стене рубильника. Несильным движением руки он ткнул в него палкой, и помпа остановилась.
    Эрвин отступил назад, все так же сжимая в руках грабли, неспешно вернулся в сарай, где лежали остальные инструменты, и остановился, окутанный полумраком затхлого помещения. Теперь мальчик ждал, преисполненный надежд на удачу.
    Одна минута сменяла другую, но наконец из дома вышел отец — мрачный и злой.
    — Помпа опять остановилась! — заорал он. — Сейчас же почини ее! Ты слышишь, что я сказал? Иди и сделай что-нибудь!
    Эрвин никак не откликнулся и продолжал стоять на прежнем месте.
    Несколько секунд отец окидывал пылающим взглядом простиравшийся перед ним двор, после чего энергично зашагал в сторону строения с помпой, на ходу костеря и проклиная все и вся. Пнув дверь ногой, он вошел внутрь. Эрвин ждал, что будет дальше. В ушах мальчика напряженно пульсировала кровь.
    Спустя несколько секунд из сарая раздался громкий и короткий крик, после чего отец, недоуменно вращая глазами, стремительно выбежал наружу. Так он простоял несколько секунд, сжимая одной рукой икру правой ноги, а затем резко крутанулся на месте, пошатнулся и упал, но тут же поднялся и побежал к дому, все так же исторгая из себя суматошные крики и ругательства.
    Ярдах в десяти от дома он снова остановился, в отчаянном, диком жесте раскинул руки и закричал:
    — Эрвин! Эрвин!
    Мальчик никогда не слышал, чтобы отец звал его по имени — похоже, для него это было чем-то вроде проклятия и ничем больше, — и потому столь неожиданное обращение удивило паренька. Однако он и на этот раз не отозвался. Даже не шелохнулся. Он ждал.
    Ждал до тех пор, пока отец наконец не бросился к машине, заскочил в нее, вжал в пол педаль стартера.
    Что-то в машине протяжно заверещало, заскрипело, задвигалось — так продолжалось несколько секунд.
    Однако машина не заводилась. И тогда отец снова закричал, теперь его лицо побелело от страха и паники. Эрвина немало удивила подобная реакция отца, который буквально обезумел от страха и даже не попытался сделать на ноге крестообразный разрез, не стал высасывать яд. Он лишь судорожно давил на педаль стартера и безостановочно вопил:
    — Эрвин! Эрвин!
    Мальчик толком не знал, сколько времени простоял так в сарае. Наверное, немало. Когда же он наконец вышел из полумрака строения под яркие лучи солнца, стартер уже не верещал — и отец перестал вопить.
    Когда мальчик подошел к машине, вокруг стояла пронзительная тишина. Он обошел неподвижную фигуру мужчины и снова открыл капот. «Странно, — подумал он, — до чего же тихо кругом».
    Впрочем, он уже привык к тишине и одиночеству. И все же когда он снова подсоединил к распределителю зажигания нужные провода, как следует подтянув их плоскогубцами, сел за руль и повел машину в сторону центральной усадьбы, чтобы рассказать людям об отце и укусившей его гремучей змее, Эрвин снова почувствовал себя очень одиноким. Как бы ему хотелось, чтобы перед ним сейчас снова бежал Боло, отталкиваясь от земли своими коротковатыми и сильными задними лапами. Мальчик почувствовал, как стекла его очков снова начали запотевать, и все же на душе его полегчало. Заметно полегчало.
Top.Mail.Ru