Скачать fb2
Призрачно всё...

Призрачно всё...

Аннотация

    Ее дети никогда не узнают, что такое безотцовщина. Достаточно того, что она сама нахлебалась этого по самые ноздри. Даже если иссякнет любовь, как высыхают родники в засушливое лето, она приложит все силы, будет грызть землю, но семью постарается сохранить. О самолюбии и гордости пусть треплются с телеэкранов и со страниц желтой прессы феминистки всякие. У ребенка должен быть отец. У мальчика, у девочки — не важно, семья в любом случае должна быть полной…
    Так начинается новый роман известного на Урале писателя — Алексея Мальцева. Роман о нашем непростом времени, о неизбежности настоящего и призрачности будущего.


Алексей Мальцев ПРИЗРАЧНО ВСЁ… Роман

Часть первая
СВЕТ ПРОШЛОГО

За день до катастрофы

    Ее дети никогда не узнают, что такое безотцовщина. Достаточно того, что она сама нахлебалась этого по самые ноздри. Даже если иссякнет любовь, как высыхают родники в засушливое лето, она приложит все силы, будет грызть землю, но семью постарается сохранить. О самолюбии и гордости пусть треплются с телеэкранов и со страниц желтой прессы феминистки всякие. У ребенка должен быть отец. У мальчика, у девочки — не важно, семья в любом случае должна быть полной.
    Выдавив на влажную мочалку янтарно-желтую каплю геля, Женя вспенила его и начала растирать себе живот и бедра.
    Вот ее мать, к примеру…
    Поймав себя на том, что других примеров у нее нет в принципе, девушка какое-то время стояла неподвижно по колено в пенистой ванне. Вообще-то ей не хотелось тревожить в памяти «пермский» период их жизни — зачем, ведь московский «стартовал» так удачно. К тому же для матери Пермь была городом, где прошла ее мятежная, как она сама любила выражаться, юность. Но сейчас мама была далеко, в своей родной Перми. Перебираться в столицу не собиралась: банковский бизнес у нее, видите ли… Носилась со своим АВАКС-банком как с писаной торбой.
    Гордости у родительницы хватило бы на пятерых. Но что и кому она доказала этой гордостью? Дочь прекрасно помнила, как просыпалась среди ночи от сдавленных всхлипов матери, как вертелась потом до утра, так и не сомкнув глаз. Выревевшись, мать засыпала мертвецким сном, а Женя после на уроках тщетно боролась с зевотой.
    Как-то раз, вернувшись за полночь глубоко «под шофе» после очередного «корпоратива», мать разоткровенничалась с ней. Оказывается, все мужики трусы, предатели и невежды, не способные понять женскую тоскующую душу. Никому из них нельзя доверять, а тем более — связывать с ними свою дальнейшую судьбу.
    На следующее утро, правда, мать попросила забыть все, что было сказано «в пьяном угаре». Женька помнила выражение ее лица при этом — словно та собственноручно только что себе «выкорчевала» коренной зуб без обезболивания. Дочь, ускользнув к себе в комнату, прошептала: «Нет, мамочка, не все у тебя так однозначно и прямолинейно».
    А она… Все-таки она счастливая! У всех новобрачных обычно бывает медовый месяц, а у них с Костиком — медовый год. Просыпается и засыпает она с ощущением чего-то нового и светлого. Порой кажется, что между ней и мужем установлена телепатическая связь. Евгения чувствует его приближение, знает, когда он позвонит. Константин очень устает на работе, все-таки хирургическая косметология — это очень ответственно. Достаточно конфликтов, жалоб. И пациентки сплошь женщины, куда от этого денешься?
    Евгения взглянула в зеркало и залюбовалась собой: русалка в мыльной пене. Ни добавить, ни отнять: все, чем природа ее так щедро одарила. Потом медленно погрузилась в пену по самое горло, в тот же миг ощутив на своем теле десятки подводных струй. Все же иметь джакузи дома — это суперская вещь! Женя зажмурилась от удовольствия.
    Ну и черт с ними, с этими пациентками… Она тоже женщина. Но, в отличие от пациенток Костика, — фотомодель, совершенно не нуждающаяся в его услугах. Рекламное агентство, куда ее устроила мать, — одно из самых престижных в столице. Ее личико все чаще появляется на обложках глянцевых журналов. Контракты с европейскими агентствами — не за горами.
    И в постели у них с Костиком такое крутится-вертится, что этим дамам бальзаковского возраста, убирающим и подтягивающим третьи (или какие там по счету) подбородки, и не снилось даже.
    Она не заметила, как ее рука скользнула в глубину, под струи, туда, где внизу живота едва намечалась «взлетная полоска» растительности. Вот за чем она следила так же, как за бровями или ногтями… Все прически должны быть в ажуре! Это — ее стиль, ее постоянство, к этому ее приучила мать.
    Женька на всю жизнь запомнила случай почти десятилетней давности, когда они с мамой впервые посетили один из пермских фитнес-центров. Девочка была в том угловато-переходном возрасте, когда открываешь у себя новые ощущения, замечаешь на теле болезненные припухлости и повышенную чувствительность там, где еще вчера, казалось, ничего не было. Увидев в душе растущие в разные стороны волоски на лобке у дочери, Жанна Николаевна округлила глаза и бесцеремонно поинтересовалась:
    — Это что еще за гнездо мамонта? Инкубатор для мандавошек формируешь? Не рано ли?
    — Мама, ты что?! — сильно покраснев, возмутился подросток поведением родительницы. — Как тебе не стыдно!
    — Стыдно такое мочало между ног носить! — не успокаивалась мать. — Сегодня же купим бритву и доведешь все до зеркального блеска. Поняла?
    То ли бритва попалась слишком острая, то ли опыта у Жени никакого не было, только зеркального блеска не получилось. Вместо последнего — сплошные раны и кровоподтеки. Несколько дней после подобной «экзекуции» девочка чувствовала зуд и жжение в паховых областях. Ощущения впечатались намертво, больше ей повторять было не нужно.
    Когда у них с Костиком … год назад… пусть не с первого раза… все получилось, он пришел в дикий восторг от ее интимной «прически». Мысленно Женя поблагодарила мать за науку. Подумав при этом, что по ее стопам она идти все равно не собирается.
    Завтра вечером Константин улетает в Пермь на конференцию, у него получасовой доклад. По мнению столичной профессуры, это костяк, основа будущей докторской диссертации. Евгения очень гордится мужем, но предстоящие четыре дня разлуки ее не радуют. Поэтому сегодняшняя ночь должна быть сказочной, фантастической. Должна запомниться, чтобы в городе ее детства и юности глаз молодого хирурга не прилипал ко всяким интриганкам. Уж она постарается…
    Евгения не торопилась: пусть «Ромео» в предвкушении блаженства слегка истомится под одеялом, пусть в его голове родятся фантазии… И вот когда Костик будет готов, когда начнет «бить копытом», она появится, словно нимфа… Она выплывет, впорхнет…
    Женя уже собиралась потянуться за полотенцем, как в ванной погас свет. Темно стало во всей квартире, она поняла это по отсутствию света под дверью.
    — Костик, это ты выключил? — громко спрсила она. Ответа не последовало. — Костик, в чем дело? Ты решил пошутить? Меня разыграть? Включи немедленно, не пугай меня!
    Нащупав полотенце, она встала во весь рост, но в следующую секунду — вновь присела. От страха. Комната осветилась ярким неоновым светом. Таким ярким, словно врубили в сеть тысячи неоновых ламп, — свет пробивался под дверь и освещал ванную практически так же, как светильник, в ней висящий. Даже намного ярче.
    Девушку обуял ужас. Она буквально выпрыгнула из ванны, поскользнулась на кафельном полу и упала, больно ударившись копчиком.
    — Костя, что с тобой? Что происходит, Костя?
    В этот момент в комнате начал нарастать неприятный звук, словно ударник на концерте дрожащей палочкой касался «тарелок», — нарастал истошный, противный звон кастаньет. Своеобразное тремоло[1] на кастаньетах. Становилось все страшней. У Жени складывалось впечатление, что в комнату влетела шаровая молния, вырубила электричество и плавает там под потолком, шевеля тенями.
    Или вообще — инопланетяне пожаловали с визитом. Заберут сейчас ее Костика с собой, вот будет кадр!
    Когда она, наспех обтеревшись и накинув махровый халат, выскочила из ванной, свет вспыхнул по всей квартире. Первое, что ей бросилось в глаза, — постель, в которой полчаса назад лежал и мурлыкал в предвкушении секса Константин, была аккуратно застелена. Мужа она нашла в прихожей у зеркала: сильно покрасневший, с немного ошалевшими, бегающими туда-сюда глазами, он застегивал на груди новую, недавно купленную в бутике сорочку. Туфли были уже на нем, матово поблескивали, начищенные бесцветным кремом. Между туфель стоял сложенный ноутбук. «Когда он все успел?» — пронеслось в голове Евгении.
    — Я должен лететь в Пермь сейчас, — коротко сообщил он, поглядывая на кухню. — Иначе не успею подготовиться.
    — Что за фокусы, Кость?! — чуть не заплакала супруга. — Сейчас полночь, Костя, ты с ума сошел!
    — Я должен, понимаешь? Это даже не обсуждается. Меня завтра ночью будут ждать на железнодорожном полотне за гаражами… еще двое. Даже не ночью, а утром, ранним утром. Необходимо успеть.
    Она отодвинула мужа от зеркала, схватив его за ремень влажными руками, удивившись какому-то неестественному выражению его голубых глаз. В них не было того блеска, который присутствовал раньше.
    — Какие гаражи, какое полотно, черт возьми?! Что произошло сейчас здесь? Пока я принимала ванну! Признавайся! Кто вырубал свет во всей квартире?
    — Не понимаю, о чем ты. — Стараясь не смотреть жене в глаза, он с силой отодвинул ее в сторону, схватил с вешалки пиджак. Когда за Константином захлопнулась дверь, Евгения опустилась на банкетку и начала всхлипывать. Ее губы скривились, как в детстве, когда в пермском дворе у нее кто-нибудь отбирал новую куклу.

Август как предчувствие

    — Девушка, будьте добры, гелевую авторучку, пожалуйста, на минутку, только курсовую подписать. Представляете, подписать как раз забыл… Я тут же отдам, даю честное слово.
    Юное безусое лицо в окне киоска вызывало доверие, располагало. Тонкие пальцы нервно барабанили по стеклу. Девушка, которой меньше тридцати дать было невозможно, тем не менее насторожилась:
    — Так купи, парень! Всего-ничего, червонец… Какие наши годы! Пригодится в учебе-то! — и, как бы про себя, заметила: — Надо же, такой молодой, и уже курсовую пишет!
    — Зачем? Есть у меня авторучка, — недоуменно протянул «студент». — Я на пару минут всего прошу-то!
    — А где ж курсовая-то? — киоскерша придирчиво оглядывала парня с ног до головы. — Ни дипломата, ни портфеля, ни сумки… Из-за пазухи, что ли, достанешь?
    — Вам что, жалко, да? — взмолился парень, явно теряя терпение. — Вот уж никогда бы не подумал.
    — Ладно уж, подписывай свою курсовую, — словно устыдившись своего недоверия, сдалась киоскерша и протянула ему авторучку. — Так уж и быть.
    Паренек быстро перебежал через дорогу и нырнул в проходной двор. Через минуту он стоял в телефонной будке и трясущимися пальцами старательно разворачивал бумажный пакетик. Вскоре из пакетика на заранее приготовленный листок бумаги просыпался белый порошок. Вынув из кармана только что купленную ручку, паренек быстро раскрутил ее. Стержень выбросил в урну, а стеклянную трубочку вставил себе в ноздрю. Аккуратно «всосав» в себя порошок, он какое-то время стоял с закрытыми глазами, потом не спеша вышел из будки и побрел в сторону шумного проспекта. Ненужная стеклянная трубка покатилась по асфальту.
    Еще через пару минут парень полулежал с закрытыми глазами на скамейке, на подрагивающих губах гарцевала чуть заметная улыбка. Он не заметил, как рядом с ним опустился средних лет мужчина в сером плаще, с седеющими висками.
    — Что, опять на подсосе? — поинтересовался он у паренька. — Не слишком часто в последнее время? И где только деньги тыришь!
    — Ты что ль, подкатил, попс, блин? — медленно, нараспев протянул парень, открывая глаза. — Тихонько причалил, как крыса. Шел бы мимо, нет, надо обязательно кайф обломать! У меня каникулы, неужели не понятно! Я в вашу с матерью пургу не встреваю, так и вы оставьте меня в покое. Сам уплывешь или мне вставать придется?
    — Ты бы мать пожалел, Савел! Если на меня и себя наплевать, — озираясь по сторонам, чтобы никто не слышал, начал выговаривать мужчина. — Где опять деньги свистнул? У нее наверняка!
    — Ну, понеслась бодяга! — парень медленно поднялся и побрел вдоль аллеи. Повернулся, крикнул издалека: — Ночевать не приду, попс… Из-за тебя, так маман и передай. Это чтоб не искали понапрасну.
    Отец какое-то время смотрел ему вслед, потом достал из кармана пустую пачку «Мальборо», скомкал ее и начал вертеть в руках. Глаза его при этом блестели.
    Запыленная листва тополей почти не шевелилась. Он часто стал замечать в последние дни эти паузы без ветра, ему почему-то становилось в такие минуты не по себе. Странный в этом году выдался август, словно что-то должно случиться в ближайшее время. Не только в природе, но и в отдельно взятой человеческой жизни…
    Звали мужчину Аркадий Изместьев. В тысячный раз он задавал себе вопрос, когда мог «проворонить» сына. Два года назад их с женой, Ольгой, словно обухом по голове саданула новость: их пятнадцатилетний Савелий — законченный наркоман. Лечение в престижных клиниках, в которые то он, то Ольга пристраивали парня, сколько-нибудь ощутимого результата не приносило. Савелий потом держался не больше месяца. И — срывался, словно демонстрируя родителям, насколько ничтожны их попытки что-либо изменить.
    Не «садить» же на «заместительную терапию»[2] такого молодого! Хотя, что скрывать, данный вопрос не раз и не два поднимался в разговорах врачей и родителей. Доктора при этом всегда занимали резко отрицательную позицию.
    Аркадий перестал ходить на родительские собрания, взвалив это на хрупкие плечи супруги. Звонки из милиции, вызовы токсикологической бригады, поиски по притонам, — сколько всего случилось за это время, невозможно себе представить. В конце бесконечного туннеля света не просматривалось. Деньги в семье Изместьевых, если они и были какие-то, перестали водиться окончательно.

Гамбургер в пилотке

    — Одевайся, дорогуша, — привычно стянув перчатки, врач бросила их в тазик и подошла к умывальнику. — Ох, бабоньки. Глаз да глаз за вами нужен. Наставляю вас на путь истинный, наставляю, а все без толку!
    — Это вы о чем, Генриетта Титовна? — поинтересовалась Ольга, надевая колготки. — Что-то не пойму никак.
    — Да все о том же. — Вытерев руки махровым полотенцем, доктор уселась за стол и начала заполнять амбулаторную карту.
    «Курица подбитой лапой, наверное, написала бы намного красивее», — подумала Ольга, наблюдая за врачихой из-за ширмы. Как большинство женщин, визиты к гинекологу она не любила. Лежа в кресле, всегда краснела, словно ее при этом снимали на видео. Окончательно справившись со смущением, сейчас она вышла из-за ширмы и присела на кушетку.
    — Зиночка, — обратилась врачиха к медсестре, — погуляй минут пять, нам поболтать надобно. Да чтоб через пять минут, как штык, была здесь! Народу — полный коридор!
    Когда недовольная медсестра, покачивая бюстом, как у Саманты Фокс, скрылась за дверью, доктор резанула напрямую:
    — Значитца, так, Олюшка, узелок небольшой. Направлю на УЗИ, но тут и без УЗИ все ясно: сороковник на носу, подавай нам колбасу.
    — Что еще за колбасу? — напряглась Ольга, почуяв неладное.
    — Тебе еще объяснить, о какой колбасе речь? — начала заводиться Генриетта Титовна. — Может, показать, как в духовку втискивать? Ну-ка, как на духу: когда кувыркалась последний раз? Да так, чтоб в небесах летаючи, чтоб искрило, с отрывом, так сказать…
    Ольгу словно саму засунули в духовку: залилась краской, как школьница на экзамене. Не сразу нашлась, что ответить:
    — Не знаю, прямо так… А чтобы в небесах — так никогда… Ну, вы и спросите тоже!
    Врачиха, словно довольствуясь достигнутым эффектом, сняла очки и принялась протирать их полой халата.
    — Не боись, нас никто не слышит. Не одна ты такая, у кого-то в титьках уплотнение, у кого — в придатках, у тебя — в матке. Работаешь много, нервничаешь, детки выросли, все понимают, стесняешься, квартирка тесная, не обособишься. И в результате — забываешь, для чего пришла на этот свет. Запамятовала небось, с чего начинать-то?
    — Почему это я должна начинать? — обиделась Ольга.
    — Вот!!! В этом вся суть и упрятана. А кто же, милочка?! Мужик, что ли? — врачиха сперва ткнула наманикюренным пальцем в обшарпанный потолок, а потом вытаращила глаза так, будто перед ней сидела самка снежного человека. — Пока ждешь, десять раз состариться успеешь! Где ты мужиков-то видела? Они приспособились, им однообразие наскучило, свежесть подавай, остроту ощущений, чтоб поперек традиции. А здоровье — твое, и матка у тебя одна. Второй не будет, как ни тужься. Любовник есть?
    — Нет, откуда? — Ольга вздрогнула с непривычки.
    — Все оттуда же, — врачиха стрельнула глазами, как бы указывая место, откуда должен был появиться любовник. — Вижу, муженек оргазма не вызывает. В сексшоп заходишь?
    Прищурясь, Ольга приложила руки к вискам, с трудом ориентируясь в услышанном:
    — Вообще ни разу не была. Даже не знаю, где это…
    Видимо, это явилось последней каплей. Генриетта Титовна бросила очки на полировку стола. Они не докатились до края буквально пару сантиметров.
    — Нет, ну ты подумай, в чем он перед тобой провинился?!
    — Кто? Муж? Секс-шоп? — Ольга растерялась.
    — Организм твой, дуреха! Ты за что его так наказываешь? Брехать на людях ты можешь что угодно, а в свою пилотку изволь сервелат завернуть! Гамбургер, хот-дог. Что предпочитаешь, то и воображай, лелей, фантазируй. Или у тебя дома скрытая камера установлена? Боишься, что семья найдет вибратор? Это твое личное дело, твоя жизнь, частная, так сказать! Пора избавляться от комплексов. Ладно, вот тебе направление на УЗИ…
    Как оплеванная, она медленно вышла из поликлиники. С ней здоровались знакомые, она отвечала с опозданием, не видя никого из-за стоявших в глазах слез.
    Вот, значит, как! Она никого не впускала к себе… в душу. А тут — словно прилюдно грязным бельем потрясли. Ворвались, нарушая запреты. С Аркадием, с мужем, у них давно чисто… деловые отношения. Так сложилось, она думала, по-другому и быть не может.
    Правда, есть еще Павел. К нему Ольга и направлялась сейчас, чтобы выплакаться. Он должен ее понять. Настоящий друг. Она не представляла, как между ними могло по-другому все сложиться.

Не грузись, попса!

    От грустных мыслей его отвлек остановившийся неподалеку черный «лексус». Вернее, ножка в лакированной туфельке, ступившая на асфальт из проема задней дверцы. Она застыла на секунду, как бы давая себя получше рассмотреть. Аркадий беззастенчиво уставился на нее, совершенно не заботясь о том, как это выглядит со стороны.
    Да, ему под сорок. Ну так что, он перестал от этого быть мужчиной? В той беспросветности, что выпала ему в последние месяцы, подобные чудесные миги он готов ухватывать, как глотки живительного воздуха во время заплыва кролем на двести метров.
    Обладательница прекрасной ножки тем временем явилась целиком перед его взором. Кольнув при этом в самое сердце: там, в глубине, шевельнулось что-то совсем забытое. Это что-то не давало отвлечься, притягивало к себе все больше. В груди становилось теплее с каждым ее шагом.
    Наконец от обрушившейся на него догадки Аркадий выронил скомканную пачку и привстал. Не может быть! Стройная фигурка элегантно проплыла мимо, не удостоив Изместьева взглядом.
    Модный бордовый пиджак с юбкой, косынка в тон костюма, сотовый телефон возле уха, солнцезащитные очки. Бизнес-вумен, кажется, так их теперь называют.
    От Жанки Аленевской, бывшей его одноклассницы, пожалуй, ничего и не осталось. Но — это она, он не может ошибаться! За ней следом, как водится, зеркально выбритый браток в костюме баксов за пятьсот. Вопросов нет…
    Обрывок разговора долетел до его ушей, еще раз подтвердив догадку. Ее голос он ни с чем спутать не может:
    — С кредитами поосторожней там, Климушка. Они наших процентов не знают, прикинь по обстоятельствам. С активами я сама разберусь…
    — Жанна! — он не ожидал, что получится так громко. Она застыла, обернулась, бросив в трубку своему Климушке короткое: «Я перезвоню». Браток в костюме взглянул на Изместьева так, словно тот против него смог на ринге «достоять» до второго раунда.
    — Мы знакомы? — она подошла к Аркадию на расстояние вытянутой руки, ближе — браток не позволил. — Или мне показалось?
    — Жанна, это я… Изместьев… Арка, — затараторил тот, проглатывая по полслова. — Одноклассник твой. Не помнишь?
    В карих глазах ее появилась искорка.
    — Да-да, что-то припоминаю. — Она улыбнулась ему, жестом показывая братку, что волноваться не стоит. — Подходи завтра к банку… часикам к пяти. Я как раз освобожусь. У нас будет пара минут, чтобы поболтать.
    С этими словами она резко развернулась, давая понять, что на сегодня разговор закончен. В кармане Аркадия внезапно «проснулся» сотовый. Он автоматически поднес трубку к уху. Ах, черт, как не вовремя!
    Кажется, с ним поздоровался мужской голос, странно представился: то ли Карлом, то ли Шлоссером. Аркадий пробормотал:
    — Потом, земляк, сейчас не могу. Все — потом, потом.
    Отключившись от собеседника и спрятав трубку в карман, он не мог оторвать глаз от удаляющейся фигурки. Внезапно чья-то рука легла ему на плечо:
    — Не грузись, попса, телуха явно не для твоего стойла. — Савелий стоял рядом и мутно улыбался. Отец отбросил руку сына, резко отвернулся и пошел прочь. Вслед ему неслось:
    — Вот кабы ты на такой же тачке подкатил, тогда тебе… респект и уважуха, а так…

Ничего, кроме самолюбия

    Уютный зал ресторана «Солнечная Аджария» переливался всеми цветами радуги. Вечер был в разгаре, официанты сновали туда-сюда, не успевая менять на столах гостей посуду, закуски и напитки.
    Особенно их «напрягал» длинный, как торпеда, стол слева от эстрады, во главе которого восседал захмелевший юбиляр, главный режиссер областного театра драмы Егор Кедрач. Его седеющие непослушные пряди то и дело спадали на лоб, заслоняя видимость. Он лихо откидывал их назад, обнажая выпуклый, блестевший от пота лоб. Ему несколько раз предлагали избавиться от пиджака, галстука и жилетки, но он все медлил.
    Очередной раз вскочив посреди всеобщего веселья, он призывно постучал вилкой по фужеру:
    — Други мои, я еще не наговорился, а посему требую вновь набраться богатырского терпения и меня выслушать… уж в который по счету, не помню… раз! Прошу наполнить, если что у кого опорожнилось… Сердечное всем спасибо за теплоту сердец… За чувство вновь посетившей юности, за свежесть… восприятия…
    Заметно пошатываясь, он с трудом подбирал слова, постоянно отвлекаясь на шум эстрады и соседние столики. Сидящие за столом терпеливо помалкивали, держа в руках кто стопки, кто фужеры.
    — … Я никогда этого не забуду… Какие бы передряги ни встретились нам в будущем, в какую бы тмутаракань нас ни запихнула коварная судьба, мы все равно останемся робятами оттуда… — при этом он загадочно кивнул в сторону застекленного фасада ресторана, за которым в майской темноте «томились» многочисленные иномарки.
    — Откуда? — прошелестело за столом.
    — Из далеких, разумеется, восьмидесятых… — развел руками юбиляр. — Мы не предадим никогда наших идеалов. И… сейчас, сегодня, в теперешней неразберихе продолжаем жить по тем принципам. Хотим этого или нет. Это осталось в генах.
    Вздох разочарования явился ему ответом, кое-кто поставил стопку на стол, не притронувшись к ней. Юбиляр обиженно замахал руками:
    — Хоть спорьте со мной, хоть режьте меня. Но это именно так, поверьте! Как сказал поэт, помните: «Все те же мы… Нам целый мир — чужбина… Отечество нам… какое-то село».
    Сидевший на противоположном краю стола абсолютно лысый полноватый мужчина при этих словах склонился к своей спутнице и прошептал на ухо:
    — Егорка как выпьет, так начинает ахинею нести… Сейчас говорят: не «…целый мир чужбина», а «… и целого мира мало». Иные времена наступили, и нечего рефлексировать по прошлому. С этим далеко не уедешь… Впрочем, театрал — он и есть театрал…
    Спутница, очкастая шатенка, приложив палец к его губам, не дала договорить:
    — Будь снисходителен, Павлуш! Это все-таки его юбилей. Где ему еще откровенничать, как не на нашем застолье? Пусть выскажется, глядишь, спектакль про нас поставит. Тебе разве этого не хочется?
    Лысый снисходительно усмехнулся, отправив в рот кусочек сельди. Прожевав и проглотив его, иронично взглянул в сторону юбиляра:
    — Вот уж в чем я уверен «на все сто», так это в абсурдности твоих слов. Спектакль? Про нас? Начало восьмидесятых — затхлость, не правительство, а дом престарелых. То одни похороны, то другие… А перестройка с антиалкогольной компашкой — вообще провал памяти. То время, откуда мы вышли, сейчас никого не интересует, слышишь, Мариш? Пустые надежды, выкинь из своей очаровательной головки. Лучше скажи, почему Жанет не пришла. Ее Егорка наверняка пригласил.
    Шатенка взглянула на Павла поверх очков, как бы прикидывая, стоит ли открывать ему все секреты или нет.
    — Словно не знаешь, кто она сейчас. Не удивлюсь, если она на Мальдивах загорает. И менять свои планы из-за юбилея Кедрача не собирается. Это как пить дать!
    По взгляду Павла трудно было определить, явилось ли для него новостью услышанное или нет. Он взглянул на угрюмого одноклассника, сидевшего наискосок от него и отрешенно ковырявшего вилкой в салате.
    — То-то, я смотрю, Аркаша у нас потерянный, словно на лекции по научному коммунизму. Мечтал школьную любовь встретить, да обломилось… Тоска смертная, понимаю.
    — Как ты можешь так говорить, вы друзьями, кажется, были, — наигранно возмутилась Марина. — Возможно, он действительно тоскует. Не вижу в этом ничего предосудительного.
    — Мы друзьями были и остаемся. — Павел погрозил однокласснице пальцем, потом закрыл глаза на несколько секунд. — Как там у поэта?..
Красивыми мы были и остались,
Пусть наша прелесть не в изгибах тел.
Пусть плачут те, кому мы не достались,
И сдохнут те, кто нас не захотел!

    — Браво, — Марина захлопала в ладоши, но Павел жестом остановил ее и голосом Георгия Буркова из фильма «Ирония судьбы» возразил:
    — Я сейчас не об этом! Именно потому, что мы друзья, мы можем говорить друг про друга абсолютно все. Аркадий никогда не мог скрывать своих эмоций. Вот и сейчас все написано у него на лице… его корявым почерком. У всех медиков почерк со временем становится похожим на нитку с множеством узелков. Даже если в школе они по чистописанию были отличниками, заметь, Мариш. Кто их учит этому, спрашивается?
    Юбиляр тем временем, чувствуя утомленность слушателей, спешил закончить свою мысль. Цитируя классиков и отбрасывая со лба назад слипшиеся пряди, он приближался к апогею своего тоста:
    — Да, мы были в чем-то наивны, идеалисты, одним словом… Но мы — настоящие, сечете, други?! А та шелупонь, что заполонила нонче эстраду, телеящик и Интернет, скорее — мыльные пузыри, накипь. У них нет принципов, они — ненадолго… — голос юбиляра при этом сорвался, он несколько раз кашлянул, чтобы продолжить на той же ноте. — Так давайте ж выпьем на восьмидесятые, за нашу… пред… пред… предперестрой-й-й-ечную юность. Чтобы никогда, слышите, никогда…
    Все увидели, как блестят глаза говорившего, смущенно закивали, кто-то вскочил со своего места, пытаясь морально поддержать Кедрача. Последние слова юбиляра утонули в звоне фужеров.
    Через несколько минут Аркадий, Павел и Егор вышли покурить на воздух.
    — Редко видимся в последнее время, други, — рокотал Егор, старательно раскуривая трубку. — Это приводит к отчуждению… Обособляемся в своих офисах, кабанеем помалу… Ладно я осмелился собрать все княжества воедино. А день рождения — так, повод, не более…
    Сделав несколько глубоких затяжек, Аркадий прервал патетическую тираду друга, похлопав того по плечу:
    — Знаешь, Егорий, честно, меня тронули твои слова. — И, пригрозив Ворзонину сигаретой, заметил: — А вы, коллега, как были холоднокровным членистоногим, так им и остаетесь. Может, поэтому до сих пор и не женаты, а? Или есть другие причины?
    Павел с минуту молча смотрел на друзей, при этом сигарета в его пышных усах мигала, словно зенитка в ущелье. Затем хотел что-то произнести, но его опередили.
    — Он же у нас психиатр, — подмигнул юбиляр Изместьеву. — Ему никак нельзя обнажать свои эмоции. Он носит маски… От больных дистанциируется, чтобы спокойно лечить их. Интересно, какую сегодня надел.
    — Ну, во-первых, не психиатр, а психотерапевт, — невозмутимо поправил Павел Егора. — А во-вторых, что хорошего в том, к примеру, что у тебя на лбу написано жуткое расстройство по поводу отсутствия нашей бизнес-вумен Жанет? И, в третьих, что касается ностальгии…
    — Погодь, погодь, — юбиляр взял Изместьева за плечи и развернул к себе. — Ты что, серьезно? Да брось ты, она ни на одном нашем вечере не была, зачем душу бередить? Выкинь, выкинь!..
    Аркадий напрягся и слегка покраснел, что не ускользнуло от психотерапевта:
    — Я прав, не так ли? Хоть ты и доктор, Аркадий, но собой совершенно не владеешь. Что касается ностальгии, то восьмидесятые не вернуть, а значит, нечего и рефлексировать по этому поводу. У тебя, признайся, мало проблем сегодняшних? Уж мы-то знаем…
    — Тебе не кажется, что здесь не сеанс психотерапии, — грубо перебил его коллега, — а встреча одноклассников? И собрались мы специально для того, чтобы вспомнить былое, отойти душой. Зачем нам маски здесь, если мы знаем друг друга уже почти тридцать лет!
    Павел стоял, окутанный облаком дыма, никак не реагируя на пылкие слова Изместьева, чем еще больше разжигал последнего.
    — Брось, Аркадий, — примирительно произнес юбиляр, пошатываясь и пытаясь обнять за плечи обоих. — Ты что, не помнишь, каким он был в школе? Таким же точно заносчивым… роботом, короче. Без выпенд… режа, помнится, никак не мог. Я, например, ничему не удивляюсь. Зато его очень ценят как специалиста. Профессия лишь усугубуби… гусу… усбила его качества. Он светило пси… пси-хоте… хоте-рапии.
    — Вот-вот, светило. И не видит грань между работой и нами, — распалялся Изместьев не на шутку. — Да, я эмоциональный, но я рассчитываю в ответ на такую же взаимность.
    — Ишь, растараканило как тебя, — натянуто ухмыльнулся Павел. — Я говорю в принципе. При такой незащищенности твою эмоциональность можно включать и выключать, сечешь? Ею можно с успехом пользоваться. Надо уметь вовремя взглянуть на ситуацию со стороны…
    — Виноват, други. — Егор взглянул на часы. — Надобно к гостям чесать помалу, а то обидятся еще, чего доброго.
    Покинув сцену действия, режиссер словно задернул занавес: повисла долгая пауза. Павел продолжал ухмыляться, потом вдруг признался:
    — Ты знаешь, Аркадя, я поклялся молчать, причем очень уважаемому мною человеку. Как ты считаешь, я имею право нарушить клятву?
    — Зачем ты вообще об этом заговорил?
    — Ты задел меня за живое… Почему, мол, не женат, и все такое. Правда может тебе не понравиться. А что, если ты женат на… женщине, которую я боготворю, а? Как тебе такой анамнез?
    Изместьеву словно надели на голову полиэтиленовый пакет: он пытался ухватить побольше воздуха, но ему не удавалось. На покрасневшем лице было написано, что Павлу шутить следует осторожнее.
    — Я и не думаю шутить, — спокойно, с расстановкой произнес бывший одноклассник. — Если не расставлю сейчас все точки, то перестану себя уважать. Ты знаешь, что Савелия в клинику Азбарагуза устроил я? Ольга обратилась ко мне, я воспользовался личным знакомством… с профессором. Я хотел как лучше.
    Аркадий подавился дымом и надолго закашлялся. Павлу даже пришлось похлопать коллегу по спине. Когда приступ прошел, Аркадий бросил окурок в урну и принялся расстегивать пиджак.
    — Брось, Изместьев, времена дуэлей давно прошли. — Павел натужно рассмеялся, скрестив руки на груди. — Тем более что я тебе не всю информацию слил. Только пообещай, что Ольга не узнает о нашем разговоре. Я не собираюсь разрушать твою семью.
    Они брели по небольшой аллее за рестораном. Павел курил третью по счету сигарету, не умолкая ни на минуту.
    — Ты почему сыном не занимаешься? Откуда у него такие деньги на ширево, в курсе? Знаешь его источник доходов?
    — Из дому тащит, — рассеянно заметил Аркадий. — Вот и весь источник, отец с матерью скоро без штанов останутся…
    — Да?! — чуть не крикнул Ворзонин. В его голосе Аркадий уловил смесь насмешки и удивления. — А по мнению профессора Тавиноса, у него в неделю уходит минимум пятьсот баксов на наркоту. Вы витаете в облаках, коллега!
    Аркадий словно наткнулся на невидимую стену: «Пятьсот баксов! Не может быть! Такой нагрузки никакой бюджет не выдержит!» Вслух же он отреагировал иначе:
    — За такие слова можно и ответить!
    — Ты хорохориться потом будешь, — прежним насмешливым тоном ответил Павел, — сперва признай, что сыном не интересуешься, тебе по барабану его проблемы… Ты сейчас не столько удивлен, сколько раздражен тем, что я вмешиваюсь не в свое дело, так? Я не могу смотреть, как ты взвалил все на Ольгу: она не двужильная. У нее тоже самолюбие имеется. А ты — тряпка поросячья!
    — Тоже мне, защитник униженных и оскорбленных, — процедил Аркадий. — Где вы только спелись, соловушки?
    — Ладно, давай обратно. — Взяв под локоть Аркадия, Павел повернул к ресторану. — Вижу, кроме уязвленного самолюбия, у тебя сейчас ничего не задействовано, забудем и разотрем. И не вздумай на Ольге вымещать!
    — Да пошел ты. — Изместьев зло отдернул руку, нырнул по тропинке в кусты. Оттуда до Павла донеслось: — Не нуждаюсь я в твоих советах. Не лезь не в свое дело, понял? А с женой я сам разберусь, без твоей протекции.
    — Я же говорил: кроме самолюбия — ничего…
    В ответ до него донесся лишь шорох удаляющихся шагов.
    На мраморных ступеньках ресторана Павла поджидал юбиляр с расстегнутым воротником рубашки и ослабленным галстуком.
    Потеребив усы, Ворзонин поинтересовался:
    — Если мне не изменяет память, кто-то хотел идти к гостям.
    — Тебе она не изменяет, — блекло отреагировал побледневший Кедрач. — Мне что-то… непоздоровилось. Похоже, лишнего хлебнул.
    — Сердце не болит? Голова не кружится? — Ворзонин профессионально схватил запястье одноклассника и взглянул на часы.
    — Нет, уже легче, — успокоил его юбиляр. — Такое у меня и раньше случалось. Не беспокойся.
    Отпустив его руку, Павел хотел уже идти за стол, но вдруг задержался, положил ладонь на плечо одноклассника:
    — Ну, что, сценарий готов?
    — Да, пожалуй, — кивнул Кедрач. — Завтра принесу.

Чайник браги

    Как корабли возвращаются в гавань, самолеты — на аэродром, так и бригады «скорой помощи» — на родную подстанцию. После нескольких тяжелых вызовов, когда больные развезены по клиникам, можно расслабиться, потравить анекдоты, в том числе и сальные…
    На самом въезде в город, перед постом ГИБДД, «газель» с красным крестом на борту уперлась в пробку. Тут же заморосил дождь. Пахомыч, водитель, включив дворники, в сердцах ударил по рулю:
    — Вот не могут у нас без накладок! Не могут! Что за канитель опять? Кому в задницу кран вставили?
    Медсестра Леночка, колдуя над своим мобильником, откликнулась тотчас:
    — Ты прям как вчера родился, дядь Паш… Не бери близко к сердцу, береги нервную систему. Она тебе еще пригодится.
    — У тебя она, конечно, в полном ажуре, — огрызнулся водитель. — Всем хахалям своим позвонила или остался кто? Не охваченный твоим… гм… роумингом?
    — А вдруг действительно авария? — предположил фельдшер Олег, переворачивая страницу потрепанного детектива. — Или, не дай бог, катастрофа! Темнеет рано, в сумерках всякое случиться может.
    Изместьев в полемике не принимал участия, глядя на стекающие по стеклу дождевые капли. Своими проблемами он делиться не привык.
    Ему скоро сорок, а он все носится по городу, как подмастерье. Хотелось бы остепениться. Годам к тридцати пяти понял, что его дело — хирургическая косметология. Была мысль в свое время — подавать на хирургический поток. Сейчас бы проспециализировался без проблем, но он — терапевт. Здесь специализации другие. Никуда от этого не деться. Поле деятельности отфлажковано, не выпрыгнешь.
    Однокурсники давно в клиниках, диссертации пишут… А он словно не повзрослеет никак. Суетится, суетится.
    Предаваться ностальгии помешал звонок сотового.
    — Аркаш, вы сейчас должны быть неподалеку от парка Горького, — прошепелявила в трубку Натали, диспетчер подстанции. — Я правильно вас там вычислила?
    — Сразу видно, с математикой у тебя было все о'кей. Мы в пробке вообще-то, — уточнил он. — Но парк нам по пути будет. Так что продолжай, Лобачевская ты наша.
    — Кома там диабетическая, — без предисловий выпалила Натали. — Вы ближе всех, поэтому загляни обязательно. Кома — твоя! Записал, док?
    — Гм, записать-то записал. А что я за это буду иметь? — поинтересовался Аркадий, уловив, что в салоне стоит полная тишина: все прислушиваются к его разговору. Еще бы: конец дежурства все-таки. И подцепить «под занавес» тяжелого больного никому не улыбалось.
    — Как всегда, — вздохнула трубка, — чайник браги и пирожок.
    — Умеешь ты обрадовать. Лады.
    Оглядевшись, он понял, что пробка давно позади, а парк культуры будет минут через пять. И энтузиазма туда заезжать у его бригады не предвидится. Но — работа есть работа.
    — Так что там было обещано? — уточнил фельдшер. — Колись, Аркадий Ильич, тут все свои. Поцелуй небось?
    — Чайник браги, — заземлил он Олега. — Могу поделиться, кстати. Более того, могу все отдать. Да и мало мне одного поцелуя, посущественней что-нибудь бы. Поворачивай, Пахомыч, в парк культуры. Едем выводить из комы одного паренька. Сахарный диабет, классика, можно сказать.
    Сколько пареньков, дедушек и бабушек ему довелось «выводить» из комы за прошедшие годы… Упомнить невозможно. Пространство города невозмутимо бороздили несколько десятков «повторно рожденных», тех, кому Изместьев «завел» остановившееся сердце. Кто-то даже поздравляет открытками в День медицинского работника и в Новый год. Последний праздник — особенно символичен. Можно сказать, роковой день для Изместьева. Признаться честно, побаивается доктор этого дня… Вернее, ночи, боя курантов.
    Дело в том, что его самого однажды «завели» фактически под бой курантов, в одну из новогодних ночей. Когда-то, в новогоднюю ночь с восемьдесят четвертого на восемьдесят пятый, он открывал бутылку шампанского, и она выстрелила раньше времени. Пробка угодила ему в открытый глаз… Такие вот встречались бутылки в застойные годы.
    Рефлекторно случилась остановка сердца. На его счастье среди гостей оказался доктор, а «скорая» примчалась на редкость быстро. Доктора звали Стефан, он приходился Изместьеву дядей. Именно в ту новогоднюю ночь Аркадий решил стать врачом. Что было, то было, из жизни не вычеркнуть.

Сорт майонеза

    На дворе август, а у нее на душе — поздняя осень с заморозками и длинными ночами. Что ж, Ольга Матвеевна, проскочить критический вираж своей жизни «на ура» не удалось, это надо признать. Глупо сейчас округлять глаза, делая вид, что ничего подобного она не слышала никогда. Может, и не слышала, но чувствовала интуитивно. На уровне подкорки, как любил иногда выражаться ее муж. Так сложилась жизнь. А сломать это «сложившееся» не у каждой мужества хватит. Большинство женщин предпочитают двигаться по линии наименьшего сопротивления.
    Генриетта, в принципе, никаких Америк для Ольги не открыла. Так, выплеснула то, что сама выучила назубок, как опостылевшую роль. И — отправилась принимать следующую, возможно, такую же горемыку, как и Ольга, а может, еще хуже… Неужто сама Генриетта такая суперправильная, неужто у самой график над кроватью висит?
    Спокойно, ровесница, до тебя никому нет дела. Кто-то троллейбус ждет, кто-то такси ловит. Бомжи сосредоточились над мусорным баком, словно шахматисты над доской. Утомленно-упакованная мадам с двойным подбородком вдоль витрины с покупками тащится, свое мешковатое отражение разглядывая. Может, самое главное и не купила… Ей точно наплевать, насколько и у кого внутри что выросло. Это не на носу, дуреха! Миома, миома… Название подошло бы к майонезу. Гм, господа, разрешите вам предложить «высококалорийную миому». К мясу, к макаронным изделиям… Дошутишься, ровесница, не ровен час!
    Поворот, проходной двор, клиника. Может, зря она со своими тараканами к нему, Павлику? Вывалит сейчас, огорошит… Надо это ему? Небось пациентов полный коридор. И все — к доктору Ворзонину. Для всех он — доктор Ворзонин, а для нее просто Павел. Хотя между ними ничего не было. Правда!
    А могло бы. Еще как! Стоит ей лишь глаза опустить в нужный момент.
    Как странно. У нее есть муж, но в своей проблеме Аркадию она не признается даже под страхом смерти. Другие бы — наверное, скорее всего, но не она. Период откровений, «хрущевской оттепели» между ними бесследно прошел. Сейчас — застой, отчуждение. Как-то сложилось так: одно к другому, кирпичик к кирпичику, глядишь — вау, стена покрепче берлинской.
    Она пришла со своей болью к Павлу. В принципе, к чужому человеку. В принципе…
    Они познакомились больше года назад. Ольга что-то планировала для его психотерапевтического центра… Проект был фактически готов, а они все болтали, болтали. Ольга чувствовала легкость, почти девичью бесшабашность. То, что улетучилось тотчас, стоило ей выйти из кабинета. Может, Ворзонин загипнотизировал ее тогда?
    Потом, спустя какое-то время, она обратилась с просьбой пристроить Савелия. У парня была как раз ломка. И опять — легкость, решаемость любых проблем, даже таких тяжелых, как эта. Сына достаточно эффективно пролечили. Хоть и сорвался он вскоре. Он всегда срывался, тут ничего не попишешь.
    Сейчас ей кажется, что с Павлом они росли вместе, в одном дворе. Хотя доктор утверждает, что это было в предыдущей жизни. Может, несколько жизней назад. В иную историческую эпоху. Ольга с ним не спорит. Его правоту в подобных вопросах она признала давно.
    Он чертовски мудр, этот доктор Ворзонин. Не зря его женщины обожают. Вон какой «малинник» у кабинета. Самый сок приема! Она приблизилась к двери ровно настолько, чтобы посеять панику в стройных рядах поклонниц, но к открытой конфронтации прибегать не стала. Сотовый телефон для чего создан?
    — Павел, это я… в коридоре… у твоего кабинета. Надо бы поговорить.
    Ни разу еще он не требовал уточнения: кто именно у кабинета, всегда узнавал с первого раза.
    Сегодня ей показалось… Только показалось, что в его глазах мелькнуло, пусть на долю секунды, но она прочитала. Разгадала, как ребус. Мужики, в принципе, все одинаковы, и этот психотерапевт с кучей регалий и научных званий — увы, в потоке. Отнюдь не исключение.
    Жутко примитивный народ! Нехитрый выбор между сексом и всем остальным. Если перед ними интересная женщина, то весь спектр взаимоотношений с ней тотчас раскалывается на «это» и все остальное. Остальное может быть чем угодно: уборка квартиры, варка борща, совместное конспектирование, работа над презентацией, прыжки с парашютом. В зависимости от пристрастий, уровня или этапа взаимоотношений… Но все это туго напичкано по одну сторону, по другую — только секс. По другую сторону свобода, масса пространства — воображай, фантазируй, оттягивайся. Но — на уровне плоти, с подключением инстинктов, рефлексов и прочей запрограммированной мокроты, как любит выражаться ее муж.
    Эх, Ворзонин, Ворзонин… И ты туда же. Запущена цепочка под кодовым названием «как использовать ситуацию». Как сыграть «в одни ворота». Конечно, Ольга пришла сама, на лице все написано. А ты, кобелиное семя, пользуешься. Так пользуйся же, дрянь!
    Она не смогла сдержаться, расплакалась. Разревелась по-коровьи. Все, что сдерживало, словно растворилось в тумане, и она дала волю слезам.
    Ну почему это — именно ей?! Это наваждение, этот сноп, ворох, лавина?! Почему, почему??? Нет чтобы мимо прошла болезнь эта идиотская! Мало женщин на свете? Других женщин!
    Слезы лились рекой, водопадом. Рыдания душили, руки тряслись, как у матерого алкоголика. Но ничего поделать с этим она не могла.
    А он-то как хлопотал! Павел Ворзонин, светило отечественной психотерапии, доктор наук. И музыку включил, и валерианку накапал, и вентилятор направил, и на кушетку уложил.
    Что это с ней? Климакс, что ли? Не рано? Она прислушалась, его речь звучала плавно и успокаивающе. Возможно, он говорил уже давно. Вечность?
    — … гинекологи, как всегда, все упрощают. На самом деле я тебе сейчас открою жуткий секрет, — в этот момент Павел прислушался, словно выясняя, сколько жучков понатыкано в его кабинете. Потом махнул рукой на все и продолжил: — Этого никто не знает. Я имею в виду, как на самом деле влияет интенсивность половой жизни и ее регулярность на матку, придатки, предстательную железу… Не знает, и все! Им кажется, что они знают, они смоделировали ситуацию на макаках, получили, к примеру, гиперплазию, и смело переносят данные на людей. Однако сейчас даже сам факт нашего происхождения от обезьян здорово подвергается сомнению. Им выгодно представлять все в таком свете, не более того. На самом деле миома возникает как у замужних, так и незамужних, аденома — как у женатых, так и неженатых. Не стоит искать черную кошку в темной комнате, ее, скорее всего, там нет. Никто не сможет провести черту, сказав, что здесь ты получаешь удовольствие, и у тебя в данном случае ничего не завяжется, (хоть ты и эгоист чистой воды, так как «работаешь» исключительно на себя), а здесь ты — заботишься о продолжении рода. Этого никому не дано, понимаешь? Гинекологам — тем более. У них это скорее шоу, как на Первом канале.
    Он продолжал говорить. Ни разу не выказав беспокойства о том, что за дверью — легионы страждущих. Ольга не заметила, как тревога прошла, уступила место уверенности. Желанию продолжать жить, заниматься текущими делами…
    Да, да, да, у нее почти закончен проект фасада нескольких корпусов местного курорта. Оплату проведут взаимозачетом, ей обещали три путевки на сентябрь, в самый бархатный сезон. Ни Аркадий, ни Савелий еще не знают об этом. Они тысячу лет не отдыхали нигде всей семьей. Говорят, там просто рай осенью: настоящее буйство красок. Только бы все получилось.

Знакомая бумаженция

    Тополиные ветки отбрасывали от единственного на всю округу фонаря нечеткие тени. Роптание склонившихся людей прерывалось женским надрывным криком:
    — Дайте что-нибудь сладкое, умоляю! Хоть конфету… хотя конфетой он подавиться может. Лучше воды… да не нужна минералка! Ну где же эта «скорая»? Венечка, милый… Очнись, Венечка…
    — Лена, глюкозу дробно… Олег, давление, преднизолон, кислород. Пахомыч, носилки, живо! Глубоко ушел, паря. Шевелимся!
    В машине девушка, которую звали Кристина, наблюдая за уверенными действиями медиков, несколько успокоилась:
    — Мы с ним в кино ходили… Я предупреждала, что не надо на две серии, а Венечка настоял. Обычно он ужинал в это время.
    Аркадию было не до спокойствия. Больной ему не нравился с каждой минутой все больше и больше. Не укладывался в стереотип. Ввели пятьдесят кубиков глюкозы, должен давно уже прийти в себя. Пульс, давление, кожные покровы, зрачки — все в норме, но парень и не думал «просыпаться».
    — Доктор, скажите, все идет… нормально?
    Тревога доктора передавалась Кристине. Она хлопала больного по щекам, целовала его, гладила, нашептывала всякие нежности, но — без эффекта. Олег, заполняя «карту вызова», старался не смотреть в глаза Аркадию, но по его поведению чувствовалось, что ему также не по себе.
    Машина неслась по ночному городу, асфальт блестел огнями реклам и витрин. Никому в городе не было дела до крошечной «скорой», с трудом вписывавшейся в опасные повороты.
    — Он всегда по-другому из комы выходил, — лепетала Кристина. — Он давно уже должен… давно… Тут что-то не так, доктор. Вы все правильно ввели? Ничего не перепутали?
    — Успокойтесь, девушка, — Леночка сидела с каменным лицом и теребила лямку на своей зеленой униформе. Не так давно все медики «скорых» и МЧС облачились в зеленые костюмы, за что некоторые из коллег стали звать их долларами. — Все будет в порядке. Как зовут больного, фамилия, возраст?
    — Что? А, да… — девушка кивнула и замолчала, потом, словно спохватившись, промямлила: — Поплевко Вениамин, двадцать де…
    Договорить она не успела. Из горла больного вырвался всхрап, после чего последовал жутковатый вопрос:
    — Какое сегодня число, господа?
    Грубый гортанный голос словно звучал из глубины колодца. К тому же говоривший был явно не из этой местности, чувствовался странный акцент. Кристину сначала затрясло, потом началась истерика:
    — Это не Венечка! Куда вы дели моего Венечку?! Это не его голос!!! Он не так выходил… Господи!!!
    Леночка начала креститься, Олег выронил авторучку. Изместьев старался самообладания не терять, но колени начали подгибаться. В горло будто кто-то напихал ваты.
    — Вениамин, — прокашлявшись, начал он, — вы слышите меня?
    — Если вы ко мне обращаетесь, то прекрасно слышу! И спрашиваю, какое сегодня число и год, — повторил больной, не открывая глаз. — И прекратите называть меня Вениамином. Или Венечкой, терпеть не могу это имя!
    — Останови, Пахомыч! — Леночка забилась в истерике. — Чур, не я! Чур, не я! Я выпрыгну на ходу! Ради бога, останови-и-и-и! Не могу больше!
    — Уже подъезжаем! — нервно отозвался водитель. — Вторая клиническая, санпропускник. Эндокринология — на третьем этаже. Один поворот — и мы на месте.
    — Вас, Вениамин… Или как вас там, — пытался взять под контроль ситуацию Изместьев, — мы госпитализируем в больницу, вас следует полечить. Вы больны…
    — Какая больница? Зачем лечить? Ничего мне не надо, — нервно оборвал его больной. — Я чувствую себя прекрасно. Вот, смотрите.
    С этими словами он сел на носилках и открыл глаза. Кристина медленно, без сознания сползла вниз. Леночка раскрыла на ходу задние дверцы, а доктор сидел как вкопанный, глядя в зеленоватые глаза того, кто совсем недавно валялся в парке на скамейке.
    Внимание «прозревшего» больного тем временем привлекла «карта вызова», которую до этого заполнял Олег:
    — Знакомая бумаженция, хм… — пробубнил он, ввергая всех в шок. — Только со временем пожелтеет и край ее начнет махриться. А так… узнал, узнал. Да, если бы не она, не быть бы мне сейчас в вашей тесной компании.
    Словно инопланетное существо сидело сейчас перед Аркадием, зачем-то тянулось к наполовину заполненной карте, интересовалось датой своего «приземления». Кое-как сохраняя самообладание, он силой уложил больного на носилки. Едва Пахомыч остановил машину, Аркадий кивнул Олегу, мол, давай транспортируем. Кое-как они перенесли «Вениамина» в приемное отделение.
    Кристина пришла в себя лишь после вдыхания «нашатырки». Конечно, она осталась с больным в санпропускнике.
    Обратно ехали молча, лишь Леночка периодически всхлипывала, глотая слезы. Возвращаясь домой после смены, Аркадий с Олегом заскочили в круглосуточный супермаркет и купили по бутылке водки. Выпили по дороге.
    К утру Изместьев смутно помнил подробности дежурства.

Секс накануне перестройки

    Как у нее язык повернулся такое сказать?! После сказочной ночи и божественного вечера. После совершенно чумового секса, какого у доктора не было уже несколько лет.
    Кажется, от здания банка до ресторана их отвез все тот же черный «лексус». Аркадий, мягко говоря, вел себя не лучшим образом: приставал к банкирше на глазах секьюрити. По каменисто-равнодушным рожам последних он догадался, что им приходилось и не такое наблюдать.
    В ресторане, помнится, несколько раз заказывал любимый шлягер Жанны «Не говорите мне „прощай“». У него словно открылось второе дыхание, и он все не мог натанцеваться. Аленевская пила «Божоле», Аркадий в основном налегал на водочку. Все вокруг казались родными, доктор с каждым из присутствовавших в зале готов был пить на брудершафт.
    Следующей серией мыльной оперы суждено было стать их неравному поединку в спальне двухуровневой квартиры банкирши. Где он, собственно, и проснулся минут десять назад. И — такое услышать!
    — Ракеш, я все привыкла делать сама за эти годы. — В прозрачном белом пеньюаре она сидела перед ним на полу по-турецки и дымила сигаретой. — Ты знаешь, плохо это или хорошо, но по-другому не хочу. Думаешь, я ту ночь не помню, когда у тебя… ничего не вышло. Ты уж прости, но я привыкла к конкретике. Она стала точкой отсчета, понимаешь? Да, да, та самая ночь. Припоминаешь?
    Лоб Изместьева покрылся испариной: он вспомнил конфуз и жуткую беспомощность, когда был разрушен ореол школьного Казановы, перед которым ни одна старшеклассница не могла устоять. В ночь выпускного бала он потерпел полное фиаско, такое больше не повторялось ни до, ни после. Ну зачем она вспомнила про это?!
    — Да, конечно, — кивнул он, отводя глаза. — По-свински вышло, прости, Жанк… Я все эти годы…
    — Не просто по-свински, Ракеша. — Она перебила его, выпустив струю дыма в потолок. Словно выжидая паузу, чтоб в его сонной голове отчетливо проступил кадр двадцатилетней давности. — Я потом мужиков возненавидела. На подкорковом уровне, это от меня не зависело. Впечатлительная была слишком. Ты поступил как жлоб… самого низкого пошиба. И, кто знает, может, ты и сделал меня такой. Но сейчас уже ничего не исправить. Как сложилось, так сложилось. Меня устраивает моя жизнь. Возможно, она не идеальна, но ничего менять в ней я не собираюсь.
    — Но нам было… сегодня, я имею в виду, замечательно, — отбросил он простыню, забыв, что плавки вчера, будучи «в дрезину» пьян, закинул куда-то за трельяж. — К чему все усложнять? Двадцать лет назад я был другим, столько воды утекло…
    — Да, замечательно. В эту ночь — да. Я не собираюсь отрицать очевидное. Давно так не летала, как с тобой, и очень тебе благодарна. — Она поднялась, подошла к столику с пепельницей и резко раздавила сигарету: — Но признайся самому себе, Ракеш, ты любишь до сих пор выпускницу — ту наивную десятиклассницу из восемьдесят пятого года. Ты ее любишь, ведь так? К чему скрывать?
    Он не смог выдержать ее прямого взгляда, как бы извиняясь, развел руками:
    — Ну, так…
    — Вот! — Жанна сжала кулачки, подошла к нему, наклонилась так, что он задохнулся от открывшегося готического вида за капотом ее пеньюара, и потрясла ими перед его опухшей физиономией. — Что и требовалось. А я… совершенно другой человек. Стала такой, тут уж ничего не попишешь. И больше такого, как сегодня… не будет. Никогда, уж извини. Это было в последний раз. И — хватит об этом!
    — Почему? — Изместьеву показалось, что захлопываются двери камеры-одиночки. Остались считанные секунды, — и они закроются окончательно. Он залопотал, почти закудахтал: — Мне тоже понравилось, спасибо тебе, ты… чудо, здорово, фантастика…
    — Ой, ой… К чему этот треп, Изместьев? — Она резко плюхнулась на кровать рядом с ним. И застыла, не поворачивая головы. Он залюбовался ее профилем. — К чему эта банальщина? Прибереги красноречие для своих многочисленных девах. Я не сомневаюсь, их не один десяток, и они готовы лизать тебе… ну, ты понимаешь. Как я сказала, так и будет. Раньше надо было думать! Двадцать лет назад, кажется? Сегодня у меня все замечательно. Год назад выдала дочь, Женьку, замуж за москвича, квартиру им сделала в Марьине… Он тоже, кстати, доктор, хирург-косметолог, уже кандидат медицинских наук, заведует отделением.
    Она потянулась к журнальному столику, на котором стояла цветная фотография в декоративной рамке. На Изместьева взглянула улыбающаяся Жанка из его школьной юности, в белом свадебном платье, рядом с «упакованным» в кремовый костюм серьезным женихом. Доктор невольно залюбовался девушкой. Одного взгляда на фото было достаточно, чтобы констатировать: эту пару ждет блестящее будущее. Фантастическое.
    — Женьку, значитца… Ты Жанна, она Женька. Не слишком много ли женского в именах? А как зовут твоего зятя? — вполголоса поинтересовался он у своей бывшей одноклассницы. — Кажется, где-то мы уже пересекались.
    — Костя… Константин Фаревский. Насчет того, что пересекались, — вряд ли. Он в Перми пока не бывал, только еще планирует. Через месяц какая-то конференция здесь намечается. Как раз по его теме. Кажется, у него доклад. Приедет, могу познакомить.
    — Если не секрет, — набрался доктор смелости, — кто отец девушки?
    — Вообще-то это тебя не касается, но я отвечу. Не ты, сам понимаешь, хотя мог бы! — банкирша укоризненно сверкнула на него глазами. Я не любила его, он погиб в Афгане… Перед самым выводом войск. Я поначалу, до его гибели, планировала сделать аборт, но потом… Решила оставить. И хватит об этом!
    — Сочувствую, но… на твоем месте я бы не спешил с ответом, — вкрадчиво пробормотал Изместьев, возвращая фотографию. Жанна поставила фото обратно на столик, затем медленно повернула голову и произнесла то, что он никак не ожидал услышать:
    — Кстати, у меня есть подруга, у нее офис прямо над моим. Зовут Люси… Так вот, она не против тебя приютить на своей груди. Дело в том, что у нее несчастье случилось. Бой-френда подстрелили. Такое случается в нашей жизни, ты в курсах. Грудь у нее, кстати, не чета моей. Только свистни, я познакомлю…
    — К черту подругу! — Он сжал кулаки, вскочил, обмотавшись простыней. — Зачем мне подруга? Ты что, издеваешься?
    — Все, разговор закончен, — отчеканила она. — Не нужно меня провожать!
    Потом он слушал, как она нервно одевалась в другой комнате. Визжали молнии, трещала материя. Хотелось ворваться к ней, сграбастать в охапку и уже не отпускать. Это его женщина, его, и никому он ее не отдаст! Они подходят друг к другу, как ключ к замку. Такое сочетание — одно на тысячу. И дело тут даже не в ее профессии, вернее, не только в ней…
    Он не посмел ее ослушаться. В голосе банкирши прозвучала такая сталь, что настаивать на чем-то было глупо. Он продолжал стоять посередине спальни. Чего ждал, спрашивается?
    Подробности того «выпускного» вечера прорисовывались в памяти все четче. Мальчишка, юнец, молокосос. Все испортил, салага! Проследил бы за базаром — и, глядишь, все по-другому бы завертелось. Ах, трепач, ах, дешевка!
    Июнь в том году выдался теплым, тополиный пух вовсю забивал глаза и ноздри. Не хотелось уже ни пить, ни танцевать. Выпускники пошли встречать рассвет, большинство парней и девчонок разбились по парам. Гусары, поручики, корнеты… Иерархия соблюдалась беспрекословно. Какое времечко струилось! Романтизм! Куда все подевалось?
    Они с Жанкой сперва отстали, а когда все повернули в парк культуры, юркнули в один из проходных дворов, и — были таковы! Только их и видели. Школа позади, впереди — неизвестность.
    Юность не взвешивает каждое слово, она предпочитает рубить с плеча. Лучше — чтобы наотмашь. Почему он просто не поцеловал ее в щеку и — не отчалил… от греха подальше?! До лучших времен. Все двигалось бы своим чередом, поэтапно: любовь-морковь, шуры-муры.
    Нет, приспичило тогда! Ни до, ни после. Зачем поднялся вслед за ней по оплеванным ступенькам! Она не настаивала, но и не запрещала… Как бы говорила: если ты чувствуешь уверенность в себе, если ты повзрослел окончательно, что ж, флаг тебе в руки… Выбор за тобой, вожак! Она хотела быть ведомой. Жанка Аленевская, самая непонятная девчонка из класса. Она умела отбривать ухажеров, могла сказать обидное при всех, но только не в его адрес.
    В темноте прихожей, как пишется в дамских романах, случайно коснулся ее маленькой груди. Задышали, засопели, как взрослые. Но если сейчас это — укрепившийся инстинкт матерого мужика, тогда, в далеком 85-м, — скорее, наносное желание казаться таковым. Что-то было до этого… Вот именно, что-то! А кто проверял? Так, ширли-мырли, не более.
    Дышали, обнимались, целовались взасос. Она не сопротивлялась, когда Аркадий добрался до ее трусиков. Это сейчас он понимает, насколько она ему доверяла тогда. Чисто по-женски. Насколько она была выше, взрослей, мудрее… А он копошился со знанием дела, как часовщик в будильнике. Старьевщик, блин!
    Когда пришло время действовать, когда все карты раскрылись, когда нагота, как лепнина, задышала под рукой — вот я, дотронься, не обожгись только. Делай что хочешь, но не тяни время, не отстраняйся, не дистанциируйся, не переводи в игру, ты — не посторонний. Возьми ноту, не сфальшивь! Шевелись!
    А он спекся. Понял, что ничего не выйдет, загодя. Что «прухи» не хватит. Будучи совершенно не готовым к такому исходу, облажался, как сейчас говорят. Дал стрекача. Оделся, вышел на балкон, закурил.
    Она лежала, ждала, ждала… Потом оделась, вышла к нему, прижалась. Боже, как он ее ненавидел в те минуты! Свидетельницу его позора. Ни в чем не виноватую. Что делать? Как быть?
    — Аркаш, не расстраивайся! — донеслось до него. — В следующий раз обязательно…
    Он понял, что или сейчас, или никогда. Если даст ей закончить фразу, если смолчит, уважать себя перестанет. Идиот! Недоросль! Мальчишка!
    — Что?!! — прошипел по-змеиному, помнится. — Ты что о себе возомнила? Дело не во мне, дура! На себя посмотри! Другие девки как девки, ничего из себя не корчат, работают, а эта… — Окинув Жанну презрительным взглядом, выстрелил окурком в алеющий восток, резко оттолкнул ее, развернулся.
    Она поначалу ничего не поняла. Ее расширенные глаза смотрели, как он одевался, как нервно зашнуровывал ботинки в прихожей.
    — Эх, Аркаша, Аркаша, — последнее, что услышал он с лестничной площадки, перед тем как хлопнуть дверью. Утренний ветер «прошил» его сверху донизу, сразу же зазнобило. Кажется, начал моросить противный мелкий дождик.
    Подняв голову, разглядел Жанну на балконе, перематерил себя последними словами. Она держала руку у рта. Чтоб не разрыдаться. Он поспешно повернул за угол. Словно подвел черту под тем, что случилось в эту ночь, что вообще было в школе, в юности…
    Больше они не виделись. До случайной встречи в парке неделю назад. Только на этот раз не он от нее отстранялся, а она. Имея полное на это право.
    Двадцать лет… Словно их и не было. Так все остро накатило, что он чуть с ума не сошел. Он сейчас — в ее упакованной квартире. Опомнился, когда она хлопнула дверью. Кажется, сказав что-то про холодильник и про то, что дорогу он домой самостоятельно найдет. Сообразил, что на дворе — двадцать первый век, ему почти сорок, и хорохориться, как в юности, не перед кем.
    Быстро одевшись, подошел к широкому окну, взглянул на панораму просыпающегося города. Как дальше-то жить?
    Потом прошел вглубь квартиры, взял с тумбочки свадебную фотографию дочери Жанет. Боже, как бы он хотел оказаться на месте счастливого жениха. Девушка была похожа, как две капли воды, на Жанет образца восьмидесятых.

Русалка без дельфина

    Кристина смотрела на дремавшего Вениамина и утирала одну слезу за другой. Даже во сне он теперь был другим. Ей не хотелось его погладить, поцеловать спящего, как это случалось раньше.
    Господи, если бы он тогда, очнувшись, назвал ее русалкой, если бы… Все бы было по-другому. Это их мир, созданный певцом и композитором Игорем Николаевым: она — русалка, он — дельфин. Когда-то на концерте Николаева они познакомились и решили друг друга так называть.
    Обычно, выходя из комы, Вениамин с укоризной замечал: «Опять плакала, русалка!» Ей сразу становилось легко и хорошо. Эти слова означали, что болезнь не смогла его у нее отобрать. Вновь победа осталась за ними.
    Но в этот раз он ее не назвал русалкой. Более того, он ее не заметил вовсе. Она теперь для него — пустое место, и это было страшнее всего.
    Она думала, любовь сильнее болезни. Думала, любовь поможет им выстоять. У них обязательно будут дети, здоровые дети. Вообще, впереди их ждет замечательное будущее. Они были уверены в этом. До того, как сходили в кино.
    Вениамину резко стало плохо, она не помнила, чтобы он «загружался» так быстро, буквально на глазах. По лбу покатились крупные капли пота, его затрясло и…
    Увидев потом, после «пробуждения», его глаза в машине «скорой», Кристина словно в ледяную купель окунулась: другой взгляд, другой голос. Перед ней на носилках был другой человек.
    Сколько она выревела потом, сколько предпринимала попыток достучаться до любимого, — все тщетно. Разговор с профессором-психиатром, который консультировал ее «Венечку» вскоре после выхода того из комы, ей почему-то запомнился.
    Профессор все время проверял, крепко ли дужки очков держатся за раковины его оттопыренных ушей, при этом не уставал повторять, что подобные случаи в его практике были неоднократно.
    — Видите ли, милочка, — мурлыкал он, то и дело проводя пухлыми ладошками по заушинам. — Мы живем в сумасшедшее время, в сумасшедшей стране. Наркотики, алкоголь… Да что я говорю, вы все сами видите и знаете…
    — Веня не пил, наркотики не употреблял! — категорично заявила Кристина. — И не курил, у него был диабет!
    — Я все понимаю, деточка. И не про то совсем говорю… Психическая патология множится, приобретая новые формы. Слово «шизофрения», думаю, тебе знакомо? — Он замолк на мгновение, пристально взглянул ей в глаза поверх очков и, дождавшись кивка, продолжил: — Одним из классических ее признаков, как мы знаем по голливудским фильмам, является раздвоение личности.
    Дальше слушать она не могла. Взметнув вверх кулачки, разревелась. Слезы душили ее, не давая говорить:
    — Что вы мне зубы заговариваете?! При чем здесь Веня?! Он нормальный был. Кто его украл у меня? По какому праву?
    Когда ей накапали валерианки, профессор продолжил:
    — Личности не обязательно живут в пораженной болезнью психике параллельно, они могут, и это важно понять, последовательно сменять друг друга. До двадцати лет, скажем, одна подавляла другую, но после двадцати, к примеру, та, подавленная, вдруг вырвалась из-под опеки и заявила о себе. Это может быть единственным проявлением болезни. Так и с вашим… э-э-э… Вениамином, кажется. Он… просто перестал им быть. Вот так взял и перестал, как это ни смехотворно звучит. Его сменил кто-то другой, понимаете? Доселе не известный. Они как бы поменялись местами. Я понимаю, это дико звучит, но с этим приходится мириться, хотим мы или нет. Сейчас он — победитель, просто взял и вытеснил прежнего хозяина из его оболочки. Выждал, так сказать, удобный момент…
    — Удобный момент — это кома? — уточнила притихшая Кристина. — И надолго… вытеснил? Когда мой Венечка обратно вернется?
    — Кто ж знает! — развел руками профессор. — Бывают такие формы, когда обе личности контактируют друг с другом, советуются — в общем, живут, как братья. А случается, что их пути никогда не пересекаются. Один приходит на смену другому. И один не подозревает о существовании другого.
    — А где же другой в это время находится?
    — Спит, попросту говоря, — ухмыльнулся профессор. — Находится в заторможенном состоянии, заблокирован. Может находиться в нем сколь угодно долго. Ему не требуется в это время ни воздух, ни пища, вы понимаете?
    Она понимала одно: ее Дельфина больше нет, и никогда не будет. Какие бы профессора ее ни утешали, какие бы бредни ни рассказывали. А поскольку все «перерождение» происходило на ее глазах (она не отходила от Вени ни на шаг), то и винить в произошедшем некого.
    Вот, значит, как: ее Венечка где-то рядом, дремлет. Как же его пробудить? И где гарантия, что, раз пробудившись, он вновь не «уснет» в самый неподходящий момент?! Чехарда получается.

    Кажется, она немного задремала. Кровать под Венечкой внезапно заскрипела, и глухой незнакомый голос влетел в ухо:
    — Ты даже представить себе не можешь, какие страшные годы это были, — бледно-зеленый, как изнанка медузы, Венечка сидел перед ней, его худые коленки ходили туда-сюда. — Как все просочилось в прессу, одному Богу ведомо. Казалось, нас ждет впереди хаос.
    — Венечка, ты о чем? — отшатнулась она от него, едва не упав со стула. — Какие годы? Какая пресса?
    Он внезапно зажмурился, как бы считая в уме, потом взмахнул руками:
    — Когда эрмикцию открыли. Голографическое перемещение во времени. Всем захотелось вдруг жизнь заново прожить, представляешь?! Все ее жили не так, как хотели бы. Массовое паломничество началось. А того не учли, зулусы, что в прошлом должна быть маленькая такая, — Вениамин показал костлявыми пальцами размер, — махонькая-махонькая, но все же… клиническая смертушка. Посадочная площадка! Иначе как…
    — Что ты несешь? — закричала, затопала ногами Кристина. Ей показалось, что если она сейчас не остановит своего любимого, то через минуту начнет ему поддакивать, кивать головой: дескать, понимаю, верю, не сомневаюсь… Уж лучше в петлю, чем в такое… соглашательство.
    Псевдо-Вениамин вдруг замолчал, громко икнул, скользнул по ней взглядом, чему-то усмехнулся. Потом вскочил с кровати, протиснулся мимо заплаканной Кристины и, крадучись, выскользнул из палаты. Она не пыталась его остановить. Зачем?

Крутой попкорн

    Две бутылки боржоми были опростаны в считанные секунды. Смачно отрыгнув, Савелий уронил голову на стол:
    — Кто бы знал, как паршиво мне сейчас! Никого не хочу видеть, пошли все отсюда! Вон! — промычал он и ударил кулаком по столу так, что одна из бутылок упала и покатилась.
    Едва успев подхватить ее, Ольга уселась на табурет рядом с сыном. Подобные состояния у Савелия случались часто, он называл это — «раскумариваться». В такие дни он ничего не ел, много пил и злился на всех и вся.
    — Может, поспишь, Савушка?
    Сын медленно поднял на нее водянистые, с красными прожилками, глаза. Она уже знала, что резкие движения причиняют ему невыносимую боль.
    — Сколько раз тебе можно говорить: бессонница у меня. И ночью, и днем — сна нету. — Он с силой начал колотить головой по полировке стола: — Не-ту, не-ту, не-ту.
    — Савушка, опомнись! — закричала Ольга, всплеснув руками. — Что ты делаешь? Господи! Отец сейчас должен прийти…
    Заикнувшись о муже, она тотчас пожалела о сказанном. В последние дни между отцом и сыном Изместьевыми словно черная кошка пробежала: оба друг друга на дух не переносили. Не зная причины этой ненависти, Ольга чувствовала себя этаким буфером: если бы не она, они давно бы сожрали друг друга.
    И сейчас, услышав про отца, Савелий весь напрягся:
    — Думаешь, патрубок заявится, мне полегчает? — он на секунду зажмурился, словно пережидая приступ мучительной колики. — Святая простота, ма… Это для своих… страждущих больных он, ля, спасительная помощь. Лично для меня он — что тряпка красная для быка, почти убитого, кстати. Терпеть не могу, ненавижу… Мразь!
    — Да когда ж это кончится? — сквозь слезы простонала Ольга.
    — Никогда, — твердо заключил Савелий. Его лиловые щеки затряслись, кадык на худой шее задергался. Ольга знала, что ничего хорошего это не предвещает.
    Звук открываемой двери прервал начинавшийся приступ, оба на секунду замерли. Савелий опомнился первым: ткнув указательным пальцем в потолок, округлил глаза:
    — Помяни черта, он тут как тут, сам пожаловал! Попс! Не прошло и минуты, как мы о нем вспоминали. Это ли не счастье! А мы не ценим, близорукие, блин!
    — Что он тебе сделал плохого? — всхлипывая, поинтересовалась мать.
    — Почему обязательно мне? — искренне удивился Савелий. Ольге показалось, что дрожь на секунду отпустила его. — Только не надо делать вид, что ты впервые слышишь это! Почему я не могу его ненавидеть из-за тебя?! Он тебя вокруг пальца водит, двуликий анус, ля! Только ты делаешь вид, что все о'кей, а я не намерен ему прощать его закидоны. У меня все это знаешь где застряло?
    — Замолчи немедленно! — Ольга испугалась не на шутку. Столько подробностей сразу она бы не вынесла. — Я умоляю тебя!
    — Пусть продолжает, мать, — послышалось из прихожей. — Не сдерживай порыв. Мне самому интересно. Продолжай, Савел, я слушаю.
    Ольга схватилась за голову, предчувствуя приближающийся, словно цунами, скандал. Аркадий медленно шагнул на кухню, перекрыв пути для отступления и жене, и сыну, как бы подчеркивая, что час пробил и пора ставить вопрос ребром. Савелий отрешенно улыбался, сидя на табурете.
    — Такого удовольствия я тебе не собираюсь доставлять, — причмокивая, прохрипел он. — Перебьешься на изжоге. Как-нибудь в следующий раз, ма… Скучно с вами, как в краеведческом музее, честное слово. Тягомотина одна. Никакого разнообразия.
    Едва не потеряв равновесие, он протиснулся мимо родителя.
    — Вот так, мать, — натянуто улыбаясь, Изместьев-старший прошел к окну, открыл створки. — Не заметили, как стали музейными экспонатами. Скучно с нами! В утиль скоро сдадут. Савушка то, Савушка се… Прими слабительное, Савушка. Сколько можно с ним сюсюкаться?
    Сын тем временем медленно двигался к себе в комнату. У самых дверей он задержался, какое-то время размышлял, говорить или нет, потом махнул рукой и исчез у себя в комнате. Ольга сидела, уронив голову на руки, ее плечи изредка вздрагивали.
    — Можно подумать, это ты с ним сюсюкаешься, — кое-как разобрал Аркадий приглушенный голос жены. — Ты давно отошел от семейных проблем. Они тебя не касаются. Нечего из себя благодетеля разыгрывать. Ты сына никогда не любил. Как будто он не твой вовсе, а так… нагулянный.
    — Что ты несешь?! — вспылил Аркадий. — Взбредет же такое в голову! Только твоя… безразмерная родительская любовь не дает, как видишь, результатов. Он нас в грош не ставит с тобой.
    Дверь комнаты Савелия неожиданно открылась.
    — Только обобщать не надо! — голос сына прозвучал неожиданно серьезно. — Это ты нас в грош не ставишь. Нас с маман, подчеркиваю. Ты сожалеешь, что женился, что я родился. Мы для тебя — неудачный, черновой, так сказать, вариант. Ты намереваешься переписать заново…
    — Господи, Савушка, как ты можешь?! — навзрыд прокричала Ольга, сотрясая в воздухе кулаками. — Это отец твой! Родителей не выбирают!
    — Вот именно, как национальность. Как разрез глаз или рост. Я знаю, что говорю! — сын стоял в лучах закатного солнца, уперев руки в бока. — Этого попса интересуют в основном крали в ажурных колготках, в черных «мерсах» и «лексусах», которые ворочают миллионами и заведуют банками. А мы с тобой ему по барабану.
    Изместьев-старший ощутил, как в трахею ему кто-то сыпанул мелко истолченный мел, закупорив оба бронха намертво. Будучи не в силах продохнуть, он раскрыл рот, подобно выброшенному на песок окуню.
    — Я не хотел говорить, — продолжал тем временем Савелий, — но ты сам напросился. Кажется, ее, кралю эту твою, зовут Жанна Аленевская. Одноклассница, кажись. У нее ты провел предыдущую ночь. Только ты ей не нужен, она тебя порекомендовала своей очкастой подружке… как породистого кобеля. Люси, кажись, кликуха. Пошел ты по рукам, попс!
    — Это правда? — спросила Ольга, когда Савелий закрыл дверь.
    — Ну, встретились мы позавчера с Жанкой, — начал Аркадий подготовленную речь. — Посидели в «Камских огнях», вспоминали школьные годы. Дальше-то что?
    — Я спрашиваю не про это! — завизжала Ольга. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я…
    — А дальше то, что его на «скорой» не было вчера, никакой ночной смены, вот! — перебил ее сын, вновь приоткрыв дверь. — Вместо него дежурил кто-то другой, его прикрывали… Но спрашивать надо не у сотрудников, там все схвачено. Круговая порука, так сказать. А у водителей, к примеру. Есть там такой… Усатенький. О, я представляю… Это был крутой попкорн. Не так ли?! А то, что вы вразжопицу спите… Так это ни для кого не секрет.
    Прямой удар в челюсть свалил Савелия с ног. Ольга заревела в голос, упав на колени. Приподнявшись на локтях и сплюнув сгусток крови, сын закончил фразу:
    — Ни для кого, в том числе и для «скорой». Вся шоферня в курсах.
    «Сука, Пахомыч! — пронеслось в разгоряченной голове у Аркадия. Об этом он как-то не подумал. — Ну, сынок, ну, выкормыш!» Он действительно не подумал о том, что водители не знают, что следует отвечать по телефону. Так они никогда к телефону и не подходят. Если к ним конкретно не подъехать, конечно. Савел, видимо, подъехал… Все — дерьмо, дерьмо.
    Чего скрывать, Аркадий частенько прикрывал ночными дежурствами свои «заплывы». Коллеги были в курсе, тем более что заплывы эти случались практически на их глазах. Особенно — с медсестрой Леночкой. Его прикрывали в случае если Ольга вдруг звонила среди ночи, просила позвать к телефону. В основном это случалось, когда у Савелия была очередная «ломка». До сегодняшнего дня все шло гладко. Так Аркадию казалось, во всяком случае.
    — Хватит! — крикнула неожиданно Ольга, поднимаясь с коленей и вытирая слезы. Схватив со стола стакан, она бросила его на пол. Стакан, как ни странно, уцелел. — Достаточно на сегодня! Я не вынесу больше! Можешь врать что угодно. Раз сын в курсе, то зачем изображать прилежную семью, да? Не стоит корячиться. Расслабься. Ты и так переусердствовал…
    — О чем это ты? — несколько фальшиво удивился он, захлопнув дверь в комнату, где на полу очухивался после удара его родной сын. Вернувшись к жене, он старался не смотреть ей в глаза. — Я ничего не изображаю. Даже не думаю…
    — Да, ты примерный муж, — она взглянула на него, быстро отвела глаза в сторону, как бы подбирая слова. — Особенно в постели. Я… никогда не выносила сор из избы… А тебя это устраивало. Так и жили, как слепые. Не замечали… Делали вид.
    Он молча вышел в прихожую, оделся, обулся, задержался на несколько секунд, но, так ничего и не сказав, покинул квартиру. Его никто не задерживал.

Самородок

    — Ты куда смотрела, недоросль?! — худосочный доктор, тонким носом и неприбранными усами напомнивший Кристине почтальона Печкина, словно попытался подцепить шкафоподобную санитарку за край халата и опрокинуть ее на видавшую виды каталку. — Ну не мог же он невидимкой проскользнуть, он вышел через дверь!
    — Дак я… Дак на минутку, — оправдывалась та, широко разводя руками, любая из которых при резком движении запросто могла бы отправить исходящего криком докторишку в получасовой нокаут. — Дак в туалет отошла. Ненадолго.
    — Ключ тебе на кой ляд даден? Чтоб закрывала дверь! У нас не психиатрия, заборов и видеонаблюдения нет. А по поводу данного больного тебя предупреждали конкретно, — голос доктора истошно дребезжал, словно по ржавой железной кровле маршировал полк оловянных солдатиков. Обладатель «дребезга» продолжал при этом наступать на провинившуюся санитарку.
    Кристина стояла боком в проеме дверей и не знала, что ей делать. Она уже тысячу раз пожалела, что сообщила «почтальону Печкину» об уходе Вениамина из клиники, но кто мог знать о подобной реакции! Зачем она здесь, среди мрачноватых медсестер и мужеподобных санитарок? Среди серых стен и старых оконных рам? Кто знает.
    У доктора вдруг словно кончился запал, он как-то осунулся, сгорбился, повернулся и поплелся к себе. Когда он проходил мимо посторонившейся Кристины, она расслышала:
    — Нет, я так больше не могу. Хватит с меня. С кем работать приходится! Господи, один сброд, один сброд. Где теперь его, беглеца этого, искать? Не во всероссийский розыск же подавать!
    — Я найду, — вырвалось у Кристины.
    «Печкин» замер в опасной близости от девушки, зеленоватые с прожилками глаза при этом ненадолго юркнули ей за капот. Вынырнув оттуда, эскулап принял решение:
    — На пять минут в ординаторскую зайдите, э-э-э… барышня, — галантно посторонился доктор, жестом вождя мирового пролетариата указав единственно верный путь.
    «Хорошо хоть барышня, а не недоросль», — мелькнуло у девушки.
    — Если не секрет, где вы собираетесь вашего… вьюношу искать? — поинтересовался «почтальон Печкин», усадив девушку на диван и закрыв на шпингалет дверь ординаторской. — Боюсь, что этого не знает никто в нашем городе.
    — А я знаю, — невозмутимо отчеканила Кристина. — Вот только приводить его обратно к вам потом не намерена! Вы ничем не можете нам помочь, я убедилась в этом!
    — Эх, молодость… — усаживаясь за стол напротив девушки, «Печкин» мечтательно вознес глаза к потолку. — Что вы подразумеваете под словом «помощь»? Я почему так разошелся? — тут доктор внезапно умолк, видимо, для того, чтобы Кристина поняла, что «расходится» так он не чаще чем раз в квартал. — Диагноз еще окончательно не установлен. Именно сегодня вашего… Жмиркина…
    — Поплевко, — поправила Кристина.
    — Ну да, ну да… Именно сегодня у нас собирается консилиум по его поводу. И девяносто девять процентов за то, что диагноз окажется весьма неутешительным. А значит, нужна изоляция. Он небезопасен для общества, понимаете?
    — Что? — Девушка вскочила, сделала несколько решительных шагов по направлению к «почтальону Печкину». — Венечку — в психушку?! Не будет здесь его, слышите? Никогда! Это все разыгралось на моих глазах. И я чувствую ответственность за то, что произошло. Я помогу Венечке. Я верну его к жизни!.. Это мой долг, в конце концов!
    — Каким образом, милая? — мастерски вставил в какофонию ее аргументов свой вопрос доктор, заставив Кристину «споткнуться на ровном месте». — Я имею в виду, как вам удастся вернуть его к жизни? Вы имеете отношение к психиатрии?
    — Это… мое дело, и вас оно не касается, — не очень уверенно произнесла девушка. — Но я намерена идти до конца. Я буду за Венечку бороться.
    — Думаю, вы не представляете всех последствий того, что случилось, но, если вдруг вам удастся задуманное, пожалуйста, позвоните мне по этому телефону. — «Почтальон» поднялся из-за стола и направился к ней. Как-то незаметно в ее руках оказалась голубая «визитка». — Кофе не хотите?
    — Спасибо, — растерянно пробубнила Кристина, пряча «визитку» в сумочку. — Мне сейчас не до этого.
    — Напрасно, матушка. Про себя, любимую, никогда не стоит забывать, — наполняя чайник водой из-под крана, доктор затараторил с невероятной скоростью. — Если будем любить себя, то и окружающим с нами будет хорошо. Даже в Библии сказано, что следует полюбить своего ближнего, как…
    — Пошли вы знаете куда со своей любовью! — с этими словами она подбежала к дверям ординаторской, дернула шпингалет, содрав кожу на пальце, и выскочила в коридор. — Что ты можешь про любовь знать, будь тебе хоть сто двадцать…
    Последнюю фразу случайно услышала та самая санитарка, неудачно отлучившаяся со своего поста. Ее реакция удивила Кристину:
    — Ты по росту-то не суди, девка. Он обманчив! Про любовь Лев Зиновьич очень даже знат… и не понаслышке! А что ругаться любит, так это для мужика аккурат самый… что ни на есть. Прям-таки самородок!

Звонок в прошлое

    «Вот и все, кажется, нет у меня семьи, — отрешенно подумал Изместьев, сидя на скамье в двух кварталах от своего дома. На земле валялось несколько окурков. — А была ли она, семья-то? Так, мельтешение какое-то, а не семья. Репетиция, видимость».
    Он бросил еще один окурок на землю, поднялся и направился в сторону Сибирской улицы. Ему хотелось прогуляться по шумному проспекту, затеряться в толпе. Только не копаться в самом себе… Каков будет результат этого самокопания, догадаться не представляло труда.
    Шаги за спиной, как в старых детективах, он уловил не сразу. Внутренне собраться и приготовиться к схватке не успел, — прозвучало знакомое:
    — Извините, Аркадий Ильич. Вы меня, наверное, не помните.
    — Да какая разница, помню или нет?! — в сердцах огрызнулся доктор, еще не отойдя от семейной разборки. — Что за привычка приставать ночью на улице к незнакомым мужикам? Может, у меня нет никакого желания разговаривать сейчас с вами!
    Он рывком обернулся и разглядел в свете фонаря зеленоватое лицо того самого воскрешенного больного. Со «скорой». От неожиданности Аркадий даже всхрапнул.
    — У меня, к сожалению, нет другой возможности с вами поговорить, — начал оправдываться «воскрешенный», буравя доктора своими глазами, отчего у последнего началось подергивание лицевых мышц. — Но очень прошу меня выслушать, мне стоило больших усилий встретиться с вами, поверьте! Если бы меня предупредили, что это за гадость такая, этот… диабет, я бы ни за что не решился на эрмикцию…
    — На какую такую микцию? — направляясь к ближайшей скамейке, переспросил Аркадий. Еще несколько секунд назад он собирался на вокзале купить билет в неизвестном направлении и мчаться сквозь ночь, выветривая из головы отвратительные подробности разговора с женой и сыном. Но сейчас он подумал, что спешить, в принципе, никуда не стоит и вполне можно занять себя разговором с подвернувшимся больным, тем более что опасности он, кажется, никакой не представляет.
    — Эр-мик-ция, — старательно разжевал «воскрешенный», присаживаясь рядом с Аркадием на скамью. — Меня… в этой реальности… Вениамином зовут, если вы забыли. Я решил пока ничего не менять… в личных данных. Без вашей помощи мне не обойтись. Я… как бы помягче и доходчивей-то? Я из будущего. Мы задумали… Ну, не мы, а наши ученые, выражаясь вашим языком. Эрмикт-миссию «Маркиз»…
    — Де Карабас, — воткнул, хохотнув, Изместьев мигом пришедшее словцо, словно катетер в уретру.
    — Да, был такой герой в сказках Перро, кажется, — смущенно пролепетал «восрешенный». — Но мы не учли одного. Дело в том, что у нас такого заболевания давным-давно нет. Сахарного диабета, я имею в виду. Да и медицины в вашем понимании — тоже.
    — Как это? — икнул Аркадий, не поверив своим ушам. — А куда ж оно делось? И вообще, у кого это — у нас?
    — Я имею в виду 2049 год, — невозмутимо произнес Вениамин, смахивая пот со лба. — Только постарайтесь воспринять это спокойно. Генетики смоделировали болезнь, если мне память не изменяет, еще в двадцать третьем. С тех пор диабет для нас — музейный экспонат, не более того.
    Аркадий зажмурился, долго тер воспаленные предыдущей бессонной ночью глаза. Нет, ему это не снится и не мерещится. Теплый августовский ветер, лужа на асфальте, в которой отражался единственный на всю округу фонарь, свидетельствовали о том, что он в здравом уме и твердой памяти. И этот бледно-зеленый долговязый паренек в куртке поверх больничной пижамы, нервно дрыгающий коленками, тоже вполне реален. А значит, и речь его, вернее ее содержание, никак нельзя назвать галлюцинацией. Но что же это тогда?
    — Погодь, погодь, — доктор развел руками подобно футбольному судье, показывающему, что нарушения в игре не было и можно продолжать. Ты что, из будущего?
    — Именно так, — обрадованно воскликнул Вениамин. — И не присматривайтесь ко мне. Вы видите лишь оболочку, которая к будущему отношения не имеет. Она из вашего времени, она поражена диабетом. Дело в том, что материю сквозь время не протолкнешь, это еще Браймельт в тридцать пятом доказал. Кстати, весьма распространенное заблуждение большинства писателей-фантастов, начиная от Уэллса и заканчивая Кшировичем. Но их не в чем обвинять: они фантасты, а не ученые. Но ввели науку в заблуждение надолго, надо признать. Так как универсального катализатора, способного повернуть всю химию вспять — то есть я имею в виду цепь реакций, — не существует в природе. Именно поэтому наша лаборатория начала проводить опыты с эрмиктами…
    — А душу, значит, можно… протолкнуть? — охрипшим голосом предположил Изместьев, удивившись собственной мысли. — Реинкарнация, это мы проходили. Еще Высоцкий про переселение душ пел. Хорошую религию придумали индусы… А водка там у вас, в будущем, есть?
    — Есть, — неохотно, как показалось доктору, признался псевдо-Вениамин. — Но проблемы алкоголизма не существует, как и любой другой наркомании. Если кто-то начинает проявлять ненужный интерес к алкоголю, ему, попросту говоря, меняют матрицу, переписывают код…
    — Угу, проще пареной репы, — закивал Аркадий, улыбаясь одной половиной лица. — Эдак можно от любой болезни избавиться.
    — От любой. А зачем они нужны, болезни эти? — удивился пришелец из будущего. — Из-за этого диабета я конкретно могу не выполнить свою миссию. Не успею, не уложусь в отведенные четыре дня. Один, можно сказать, уже прошел, а я ни на йоту не приблизился к объекту… А тридцатого августа я должен буду… совершить эрмикт-офф, проще говоря, покинуть эту оболочку, вернуться в свое тело в будущем.
    — А меня с собой не возьмешь? — в шутку спросил Изместьев.
    — Я уже говорил, что здесь важно эрмикт-ложе. То есть тело, находящееся в состоянии клинической смерти в определенном месте в определенное время, с точностью до минуты. И гарантия, что тело реанимируют. Если у вас есть подобные данные, то остальное — дело техники.
    — Как же я смогу в чужом-то теле? Ощущения, наверное… Да и не верится мне, что душу можно зафиксировать…
    — Нам тоже поначалу не верилось. Это называется голографический эрмикт, иначе — полевая характеристика личности. Душа по-вашему — на самом деле обычная голограмма, которую можно перемещать куда угодно. Хоть на тысячу лет назад. Нужно лишь с точностью до минуты знать время клинической смерти и, разумеется, местоположение объекта в пространстве. Именно тогда вокруг материи возникает энергетическая нестабильность, которую легко пробить. Ну и, разумеется, надо быть уверенным, что тело впоследствии успешно реанимируют. Иначе получишь тупиковый эрмикт. Голограмма существует вне времени, ко времени привязано лишь тело…
    — Пересадка личности, короче, — усмехнулся Изместьев, потирая ладони, будто с детства мечтал путешествовать во времени. — А куда девается душа, которая прекрасно себя чувствовала в теле до этого? Хозяйка, так сказать.
    — Если бы вы знали, — Вениамин скрестил на груди костлявые руки и снисходительно покачал головой, — как перенаселена эрмикт-сфера земли! Грозы, молнии, ливни, сновидения, призраки, галлюцинации — все это пробои планетарной эрмикт-оболочки, а никак не стихия. Там, — он многозначительно поднял вверх левый указательный палец с откусанным ногтем, — ужасная существует конкуренция за тела… живые, разумеется. Поскольку голограмма реализуется лишь через биомеханику, то есть в живом теле. Здесь главное — не промахнуться.
    — Поэтому ты так на историю болезни заглядывался, — от пришедшей догадки Аркадия зазнобило.
    — Сохранившимся медицинским документам нет цены, — горячо воскликнул Вениамин трясущимися губами. — Они материальны, а значит, подвержены тлению. У нас в тридцать третьем году было создано целое министерство, которое только тем и занимается, что ищет достоверные данные по успешным реанимациям в прошлом. Приходится выуживать по крупицам. Именно успешные реанимации позволили хоть как-то скорректировать последние десятилетия. Вы представления не имеете, насколько неточными бывают данные клинических смертей. Сколько различных приписок и подтасовок содержат амбулаторные карты… Ваши коллеги настолько неаккуратны!
    — Это точно, — рассмеялся доктор, — только аккуратность здесь ни при чем. Здесь другой, так сказать, судебно-экспертный аспект, но углубляться в него мы не будем. Ты лучше вот что скажи. — Изместьев вскочил, словно электрошокер, кем-то случайно забытый на скамье, внезапно сработал. — Если следовать твоей логике, конкуренция должна быть у родильных отделений. От морга до роддома — такова траектория этих самых… голограмм. Прости меня, господи.
    — Весьма распространенное заблуждение. Младенческие тела, как правило, вакантны. Кому ж охота тратить столько време… Ой, что-то мне…
    Внезапно Вениамин начал ошарашенно смотреть по сторонам. Доктор сориентировался в считанные секунды. Надо ж так увлечься разговором, что не заметить у парня вопиющей гипогликемии. Наверняка в больнице ему воткнули инсулин, а поесть он забыл. Схватив ничего не понимающего представителя будущего под локоть, он потащил его в ближайшую круглосуточную кафешку. Слава богу, он не забыл дома впопыхах бумажник.
    Через несколько минут они сидели за столиком, Вениамин с аппетитом хлебал несоленый лагман, запивая яблочным соком. Прерванный разговор продолжался.
    — По идее, можно манипулировать в масштабах доступной истории. У нас разрабатываются технологии, когда эрмикт возможен даже во время сна, но это — дело ближайшего будущего… нашего будущего, конечно же.
    — Человек ляжет спать одним, а проснется другим? — перестав жевать плов, Аркадий закатил глаза к потолку. — Боже упаси!
    — Главное, еще раз повторяю, не ошибиться во времени. Иначе…
    — Что? — усмехнулся Изместьев, отхлебнув пиво из высокого бокала. — Как улетел, так и вернулся. Делов-то!
    — С возвращением возникнут проблемы. У нас это называется «синдром попкорна», то есть можно зависнуть неизвестно где и потеряться навсегда. Я сейчас не буду углубляться, поскольку вам это знать незачем. Но, можете поверить, трагедии случаются покруче четвертой мировой войны… — Окончательно пришедший в себя Вениамин вытер салфеткой губы и пальцы. — А для того чтобы вы окончательно убедились в правдивости моих слов, я кое-что хочу продемонстрировать.
    С этими словами он поднялся и направился к ближайшему столику, где сидели парень с девушкой и молча улыбались друг другу. Аркадий профессионально отметил, что парня еще слегка покачивает.
    Вениамин долго о чем-то договаривался с сидящей парочкой, наконец девушка вытащила из кармана свой мобильник и протянула Вениамину. Поблагодарив ее, «воскрешенный» невозмутимо направился к другому столику.
    Изместьев поймал себя на мысли, что так разыграть гипогликемию, как это сделал воскрешенный им больной, и Станиславский не смог бы. Парень действительно не болел раньше диабетом, факт! Диабетики так себя не ведут, они чувствуют изменения состояния. Но тогда получается одно из двух: либо в больное тело Вениамина действительно кто-то вселился, либо его девушка что-то перепутала и приняла за своего парня совсем другого человека, что кажется абсурдом еще больше. Кому же верить?
    — Сейчас мы позвоним в прошлое, например, недельной давности, — заговорщицки подмигнув, Вениамин уселся за столик, вертя в руках два мобильника. — Слава богу, с телекоммуникациями у вас более-менее. Не на острове живете. У вас мобильник с собой?
    Снисходительно улыбаясь, Аркадий достал из кармана сотовый и протянул собеседнику. Позвонить в прошлое! Что еще взбредет в голову этому «очнувшемуся»? Может, научит сквозь стену проходить? Тогда вечная семейная проблема Изместьевых — финансовая — будет решена окончательно и бесповоротно.
    Вениамин тем временем исполнял на трех клавиатурах только им слышимую мелодию. Наконец два из трех телефонов зазвенели, а Вениамин почему-то схватил третью трубку. Когда звонки утихли, парень крикнул в нее:
    — Здравствуйте, Аркадий Ильич, с вами говорит Карл Клойтцер… Только не бросайте трубку, я из ближайшего будущего… Ради бога, я понимаю, что звучит достаточно дико, но поговорите с самим собой, и сами все…
    Протянуть Изместьеву трубку он не успел:
    — К сожалению, вы оборвали связь, — развел он руками. — Повторить соединение вряд ли удастся, хозяева телефонов волнуются.
    Вениамин указал на девушку, направлявшуюся к их столику. У Изместьева в голове застряло сочетание «Карл Клойтцер». Черт возьми, где-то он уже слышал нечто подобное. Когда Вениамин вернул телефоны владельцам, в груди доктора что-то перевернулось: он вспомнил этот звонок. Когда Жанна удалялась от него по аллее, покачивая бедрами, ему позвонили. Будучи в состоянии, близком к прострации, он не особо прислушивался. Но имя и фамилию говорившего запомнил. Сочетание «Карл Клойтцер» так просто из памяти не выветрится.
    — Это мои настоящие имя и фамилия, — уточнил Вениамин, подзывая официанта. — Что-то вас в момент разговора очень взбудоражило. Вы не совсем адекватно отвечали на вопросы.
    Где-то под диафрагмой Изместьев чувствовал неприятную пустоту. Словно только что на его глазах приземлилась летающая тарелка с гуманоидами, высадила целый отряд головастиков, которые в считанные секунды приняли земное обличье и спокойно влились в ряды ничего не подозревающих соотечественников. Доктор при этом — единственный свидетель, а под рукой, как назло, ни фотоаппарата, ни видеокамеры…

Стукачка

    На порывистом ветру от ее уверенности не осталось и следа. Где она его найдет? Можно, конечно, отправиться в аллею подсолнухов… Так они называли уголок парка культуры, где каким-то чудом вырос подсолнух. Один-единственный. Но что-то подсказывало Кристине, что Венечки там не будет. Как не будет и в кафе «Робертино», и на набережной. В кафе у них произошло первое свидание. Было все так романтично… Нигде ее любимого не будет. Нигде.
    Эх, Веня, Веня, о главном ты так и не узнал. И вряд ли уже узнаешь. Дельфин забыл про свою русалку.
    А русалка так ждала и одновременно боялась этого. Думала тем же вечером и признаться. После фильма. Не судьба?
    Кристина вдруг вспомнила скандал, учиненный матерью неделю назад, когда она предложила познакомить ее со своим избранником. С такими горящими глазами Кристина свою маму не видела никогда.
    — Замуж за диабетика?! — кричала педагог с почти двадцатилетним стажем. — Ты что, девушка, рехнулась?
    Девушка стояла в этот момент лицом к окну в их крохотной комнате старой коммуналки и больше всего на свете мечтала превратиться в муху, ползущую по стеклу с наружной стороны, чтобы не слышать таких слов от самого близкого человека. Мать кружила по комнате подобно ястребу, размахивая полами шали (пола — нижняя часть раскрывающейся спереди одежды; к шали это не относится) словно крыльями:
    — Потомство какое будет, ты подумала? Эти бесконечные уколы!..
    — Опомнись, тебе потом будет очень стыдно за свои слова, — попыталась Кристина образумить мать, но та не хотела ее слушать:
    — Ты — моя дочь!!! И я не хочу, чтобы моя дочь связывала свою жизнь с инвалидом! Любовь-морковь пройдет! Гормоны выветрятся, а болезнь никуда не денется, она станет лишь тяжелей с годами-то! Надо ответственно подходить к своему будущему, девочка! Комы там всякие, опять же… Ну куда ты смотрела? Куда?
    — Туда же, куда и все, — перешла девушка на предложенный тон.
    — Тогда почему второй месяц ты не пользуешься тампонами? — выпалила мать аргумент, на который в их неполной семье был наложен негласный запрет. — Я наблюдаю! Залетела, кумушка?
    Кристине вдруг показалось, что заоконная муха услышала слова ее матери и, потрясенная, улетела прочь.
    — Замолчи немедленно! — закричала девушка. — Как тебе не совестно? Как твой язык повернулся такое…
    — Повернулся, дочура, повернулся. И ты знаешь, что я права!
    С этими словами мать хлопнула дверью и больше не заходила в ее комнату. Два дня они не разговаривают друг с другом.
    Господи, неужели мама оказалась права и ты, Венечка, меня покинул? Дельфин сбежал от русалки… Таким странным способом. Но я клянусь, в кинотеатре был ты, и после фильма именно ты меня держал за руку. Так что же произошло? Неужто доктор прав?!.
    Очнулась она в маршрутном такси, остановившемся у районной поликлиники. По ступенькам поднималась тяжело, словно на ее плечах лежал неподъемный груз. Никто не окликнул ее, не остановил.
    Не было очереди у окошка регистратуры, у кабинета врача. Так странно, почти немыслимо. Да, Венечка, не судьба…
    Дома, ни слова не сказав матери, начала решительно собираться. Домашний халат, тапочки, любовный роман на закуску… Мать перемену настроения дочери почувствовала, принялась расспрашивать, куда, зачем, что да как… У самых дверей, с пакетом в руках, обернувшись, дочь негромко ответила:
    — На аборт, мама. Будто ты не догадываешься! В стационар, в гинекологию. — И захлопнула дверь. Все. Все.
    Уже месяц она принимала витамины, старалась дышать свежим воздухом. Месяц она готовилась. Как странно: еще вчера была полна уверенности, что оставит ребенка, несмотря ни на что. Будут они с Вениамином вместе, не будут — не важно. Останется память о непутевой любви, какое-никакое утешение в жизни.
    Сейчас же она не видит смысла в этом. Зачем продолжать то, что так глупо оборвалось? Обрубить на корню. Чтоб с чистого листа. Ей всего двадцать три… А зачем вообще жить?
    Выйдя из троллейбуса, направилась к киоску за сигаретами. Нет никакого смысла сдерживать себя. Не так много удовольствий осталось на свете. У нее, кажется, — совсем нет. Хоть он и живет где-то под сердцем уже, крохотуля этот. Но скоро жить не будет. Она так решила, и все. Точка.
    Оформление, казенные вопросы. Группа крови, резус, аллергия. Эх, девочки, мне бы ваши заботы! Впрочем, у всех они свои.
    Соседка в палате — еще та клюква. Ни «здрасьте», ни «покедова».
    — Прикинь, приклеился тут один суппозиторий, на входе… Ты, говорит, такая-то? Я говорю, нет, другая, подменили при родах. А он с ходу так, без прелюдий, хрен на блюде. Усекла? Так и так, мол, нельзя тебе аборт делать. Я ему: да пошел ты!.. Ты за меня, что ли, сделаешь, козленок в молоке, на фиг! А он мне снова да ладом, хворост пережаренный… Ну я ему и сунула в самый котлован. Ща отмокает где-то.
    — Ты-то как умудрилась залететь? — поинтересовалась Кристина у «клюквы», чтоб хоть как-то поддержать разговор. — Насколько я знаю, вы всегда работаете… в резинотехнических средствах защиты…
    — Меня, кстати, Миланой зовут. А что касается средств защиты — это исключительно с клиентами, — ничуть не смутившись, словно речь шла об уборке территории, отреагировала проститутка. — А есть еще батяня Комбат. Ему про резину лучше не заикаться. Да и все сутяги… они и есть сутяги. Как они говорят, право первой брачной ночи за ними. Козлы вонючие!.. С ними только в противогазе и можно.
    Чтобы не слушать обозленную «клюквенную» болтовню, Кристина, ни слова не говоря, взяла сигареты и вышла в коридор. «Курительная» оказалась внизу, на цокольном этаже. Два парня в полосатых пижамах что-то бурно обсуждали, увидев ее, помолчали пару секунд, затем продолжили.
    От первой затяжки голова поплыла кругом, но Кристина на ногах устояла. Возможно, уже завтра она себя начнет ругать последними словами. Возможно, у нее никогда не будет детей. Но она так решила. А дальше — поживем, увидим.
    Поднимаясь обратно в палату, она почувствовала неприятное покалывание в груди. Чем меньше оставалось идти до палаты, тем острее чувствовалась боль. Остановившись у приоткрытой двери, она услышала странный диалог:
    — Ты больше не выкуришь ни одной сигареты, не возьмешь в рот ни глотка спиртного. Только свежие фрукты и овощи, только прогулки на свежем воздухе… — гудел голос, показавшийся Кристине знакомым. — Ты должна родить этого ребенка, ни в коем случае от него не избавляйся!
    — Вали отсюдова, извращенец гребаный! Гамадрил потный! Кто тебя ваащще, сюды пропустил?! — кричала проститутка. Но собеседник, голос которого вводил Кристину в ступор, словно не слышал возражений представительницы древнейшей профессии:
    — Забудь про аборт, это грех, это самое настоящее убийство. Никогда себе не простишь, дура! У тебя родится замечательный малыш, вот увидишь, вспомнишь потом мои слова…
    Будучи не в состоянии больше играть роль пассивного слушателя, Кристина рванула дверь на себя и, очертя голову, кинулась в палату. То, что она увидела за дверью, лишило ее опоры и занавесило взгляд мутной пеленой.
    Подобно загнанному зверьку, в углу кровати сидела «клюква», по цвету лица не отличаясь от болотной ягоды. Практически вплотную к ней по-турецки восседал… Венечка и, отчаянно жестикулируя, читал проповеди. Кристина тотчас разглядела крупные капли пота на его лбу, ее всю словно обдало ледяным душем: медлить нельзя, у Вениамина — гипогликемия.
    — Слушай, как тебя там, — рявкнула проститутка, увидев в проеме дверей Кристину. — Позови медсестру, чтоб отогнала оленевода этого отседа. Замонал, блин!
    Скользнув взглядом по Кристине, Венечка сморщился:
    — Кажется, мы с вами виделись где-то… Хотя я не помню, извините… Вместо того чтобы звать медсестру, лучше помогите мне убедить… Ирину… Юникову в том, что аборт — это грех, это недопустимо.
    Пока «клюква» ошарашенно разводила руками и возмущалась «Откуда ты… знаешь мои имя и… фамилию?», Кристина выскочила из палаты, отыскала сестринский пост и объяснила все веснушчатой медсестре. Та кинулась исправлять ситуацию, а Кристина подошла к окну, достала визитку «доктора Печкина» и набрала на сотовом номер.
    Трубку сняли сразу же. Дребезжащий голос нельзя было спутать ни с каким другим.
    — Лев Зиновьевич? Добрый день, это Кристина, я по поводу сбежавшего больного… Да, того самого. Передумала, стало быть… Я нашла его, записывайте адрес.

Шанс, в принципе, есть…

    Надо признать, он столкнулся с явлением, которое не укладывалось в то, чему его учили в школе и вузе. Одно дело — «завести» остановившееся сердце и фактически воскресить больного, который стопроцентно был бы покойником, если бы не ты, и совсем другое — позвонить в прошлое. Не в Амстердам, даже не на Марс или Юпитер, что, несмотря на очевидную фантастичность, выглядело бы более понятным, нежели то, что сотворил на его глазах этот… диабетик. Этот… пришелец черт знает откуда.
    Было около трех ночи, когда Изместьев, весь продрогший, вернулся к себе в квартиру и, стараясь не разбудить никого, тихо пробрался в спальню, быстро разделся и лег. Сна — как не бывало.
    Он вдруг отчетливо вспомнил звонок, которому неделю назад не придал никакого значения, а сейчас был «на все сто» уверен, что звонивший говорил именно голосом Вениамина — Карла Клойтцера. И текст был примерно таким, какой он услышал полчаса назад, будучи за столом в кафешке.
    Что это значит? И почему он, не самый плохой доктор в этом городе, так цинично и непрофессионально вел себя с Вениамином?! Что за покровительственно-снисходительный тон: «Хорошо, я постараюсь помочь, по симптомам диабета мы пробежимся в ближайшее время, а пока я тороплюсь… Извините, дела и так далее…»
    Какие могут быть дела, когда он столкнулся с таким потрясающим феноменом!!! Надо было выпытать у него подробности, нельзя было отпускать его. Можно подумать, подобные чудеса на глазах Изместьева происходят ежедневно.
    С житейских позиций объяснить произошедшее никак нельзя. Если один кадр — метаморфозу в салоне «скорой» — можно было еще как-то стереть из памяти и сделать вид, что ничего не произошло, обычная галлюцинация, пусть и массовая, то проигнорировать звонок в прошлое Изместьев при всем желании не мог. Он сидел в мозгу вживленным имплантатом и ежеминутно напоминал о своей чужеродности.
    Аркадий повернулся на правый бок и чуть не вскрикнул: Ольги рядом на кровати не было. Быстро вскочив, он зажег свет и увидел возле окна на тумбочке записку.
    «Не думай, что только тебе дозволено совершать театральные жесты. Я тоже могу уйти… Пусть не так эффектно, но не менее серьезно. Твоя жена».
    Пройдя в комнату Савелия, он и там обнаружил пустоту. Итак, домашние последовали его примеру. Что ж, проглотим…
    На сына это было похоже: чего греха таить, супруги Изместьевы частенько «куковали» ночь напролет в полной неизвестности: где Савелий, живой ли, здоровый ли…
    Но Ольга… Куда могла пойти она? И что значит — «не менее серьезно»? Они что, больше не семья? А чему он, собственно, удивляется? В принципе, они давно скорее видимость семьи, нежели что-то настоящее. Возвращаясь после работы домой, Аркадий частенько ловил себя на том, что не испытывает особой радости, какого-то душевного подъема. Сплошные недомолвки с женой, каждодневный сыновний сарказм с издевками вперемежку. Случайные люди под одной крышей, короче.
    Мышцы спины словно свело судорогой. Он и не знал, что пустота пустоте рознь. Тысячу раз оказывался раньше дома один, но никогда не было так пакостно на душе. Впервые ему стало жутковато. Одиночество не радовало, а, скорее, напрягало.
    Аркадий вдруг ощутил укол самолюбия: он первым вернулся к остывающему очагу. Ненадолго же его хватило! Тряпка! Надо было проявить характер, потерпеть, заявиться утром, после того как у Ольги начнется рабочий день.
    Одним из немногочисленных плюсов его профессии был сменный график работы. Хоть суббота на дворе, хоть вторник — все едино. Общепринятых выходных для «скорой» не существовало. «Поплохеть» соотечественнику могло хоть в будни, хоть в праздники. В последние — даже чаще.
    Изместьев испытывал почти животное удовлетворение, когда все утром собирались на работу, а он, сытно позавтракав, укладывался спать после ночного дежурства. И, если ему не хотелось видеть домашних, что в последнее время случалось достаточно часто, можно было задержаться где-нибудь на полчасика, и спокойно заявиться в пустую квартиру.
    Что ж он теперь-то не подождал?! А что бы от этого изменилось? Ну, нарисовался бы в девять, обнаружил то же самое… Стоп! Он не мог знать, что квартира пустая, это раз. Второе — Ольга может подойти с минуты на минуту и обнаружить его. И будет выглядеть его уход дешевым трюком, капризом, не более. И самолюбие будет не где-то, а в известном месте… Нет уж, уходить так уходить… Навсегда, или почти… навсегда.
    Встречаться с женой не хотелось.
    Это все Пришелец виноват. Своим звонком замутил доктору мозги так, что подумать о чем-то другом стало нереально. Вот Изместьев и вернулся раньше времени.
    Он вдруг почувствовал себя преступником, вернувшимся на место преступления до приезда опергруппы. Чтобы уничтожить улики, замести следы. Рискуя при этом попасться с поличным. Матерые рецидивисты так никогда не поступают. Несолидно. Он что, не матерый?
    Так или иначе, следовало что-то делать. Сейчас он все исправит. Восстановит «картинку преступления». Грязью в прихожей наследил — затереть; записку жены положить на тумбочку, на самый край, где он ее и обнаружил; постель — застелить. Чтобы комар носа не подточил.
    Сейчас он все сделает, реанимирует картинку. Реанимирует… Стоп!
    Он застыл с тряпкой посреди прихожей. А у него в прошлом была клиническая смерть! Да, да, у него самого. В ту самую новогоднюю ночь, в далеком восемьдесят пятом, когда он стал открывать бутылку шампанского и пробка «выстрелила» раньше времени ему в открытый глаз. Его сердце остановилось. Чудом среди гостей оказался доктор, который задолго до приезда «скорой» начал проводить парню искусственное дыхание и закрытый массаж сердца.
    Значит, в принципе, шанс есть, если верить Пришельцу… Шанс вернуться в ту новогоднюю ночь. И начать жить с той минуты «воскрешения». Заново как бы, с чистого листа. Качественно охмурить Жанку, распределиться на хирургический потом, чтобы впоследствии специализироваться по косметологии.
    Что за бред! Нет, конечно, никакого шанса.
    Но если это бред, что ж ты, док, застыл, словно тебе сам дьявол шепнул на ухо «Замри!», и минут пять уже боишься пошевелиться?! Ты не веришь в подобную ересь? Вернее — не верил до того самого времени, пока Пришелец ощутимо не поколебал твой воинствующий «атеизм».
    Как было бы здорово, Изместьев, начать с той самой новогодней ночи! Впереди — третья и четвертая четверти выпускного класса. Вполне достаточно, чтобы «заняться» исключительно Жанкой, не отвлекаясь ни на кого больше. Зачем тратить впустую драгоценное время и силы?! Жанка и только Жанка!
    Проблем с «охмурением» возникнуть не должно, она в нем в те дни души не чаяла, это он отлично помнил. Тогда, зимой, он еще не успел «наломать дров»… Так он их и не наломает. Поскольку поумнел.

Веснушки на ягодицах

    О, как они ошибались! Причем оба: и мать, и отец. Предки, наивные, как дети, этим все сказано. Тех денег, что изредка исчезали из квартиры, ему хватило бы на треть дозы в неделю, не более. Савелий бы мигом окочурился, и месяца бы не протянул. Попал бы в рабство, отрабатывал бы трудодни, клеил бы лохов, время от времени парясь на нарах. Сколько бы он так протянул: год? два?
    Это даже не голодный паек, а так, издевательство, мазок с десен. Но что с них возьмешь? Предкиь — они и есть… предки. Они даже приблизительно не представляют, какие бабки Савел тратит на ширево. Если бы представили, тотчас прижали бы к стенке: откуда берешь?!
    Откуда берешь… Он их зарабатывает! А каким способом — никого не колышет! У него свой бизнес, дюже засекреченный. Пусть приходится терпеть унижения и рисковать. Рисковать… Да уж.
    Вот и сейчас ему предстояло сделать несколько весьма рискованных манипуляций. Огромное здание Промстройпроекта высилось на площади Молодежи подобно грубо нарезанному маннику на грязном противне. Сколько фирм-монстров и небольших фирмочек-прилипал, контор различного калибра арендовало помещения под офисы в десятиэтажной громадине, Савел не знал. Знал только, что в офисах этих протирало колготки огромное количество секретарш и директрис различного калибра и самого что ни на есть детородного возраста. Это и привлекало, и напрягало одновременно. Это и было предметом, целью, средством его заработка.
    Риск подстерегал на каждом шагу. Начать хотя бы с бюро пропусков. Улыбчивая девица в униформе кокетливо навострила ушки: в какую контору «направишь когти» сегодня, молодой человек?
    — Фирма «Аккорд-лизинг», — заученно отрапортовал Савелий, протягивая в окошко паспорт. — Офис триста семь.
    Быстро поднялся в лифте на шестой этаж и неторопливо направился в свою подсобку-курилку. Именно так он называл служебное помещение, в котором менял свой облик. Так начинался его рабочий день, так и заканчивался. В дорожной сумке — короткая юбка, бюстгальтер, колготки, блузка, туфли на высоком каблуке, клипсы, косметика. Главное — чтоб никто не побеспокоил, когда он будет перевоплощаться. Никто, собственно, и не должен, уборщице заплачено.
    Год назад, когда он еще не так плотно сидел на игле, как сейчас, угораздило его оказаться в кинотеатре рядом с одним атлетически сложенным типом. В ожидании сеанса оба скучали. Савелий тогда никак не предполагал, что сосед в один миг сможет решить большинство накопившихся проблем.
    — Что, на кумаре сидишь? — прозвучало над правым ухом парня так простецки, так по-своему, что Савел тут же раскрылся:
    — Угу… В волокуше… Вообще, труба! Отходняк, ля… На тот свет. Вот-вот и в штопор…
    — Не боись, вскорячиться тебе я помогу. Есть одно дельце для тебя. Очень деликатное, тонкое, но ты должен справиться. На дозу будет хватать всегда… Всю оставшуюся жизнь. Соглашайся.
    Савелий начал лихорадочно оглядываться по сторонам. Вроде бы их никто не слышал. Но как незнакомец в считанные секунды смог «просканировать» все его озабоченное нутро, взглянуть на мир его, Савела, глазами, — для парня до сих пор оставалось загадкой. В тот миг он даже не предполагал, насколько глубоко проник в его искореженную психику этот слегка неуклюжий с виду атлет. Больше тридцати «прорицателю» дать было невозможно.
    После сеанса они сидели в небольшом полуподвальном помещении с канделябрами на стенах, бархатными шторами на окнах, и атлет неторопливо излагал всю подноготную Савелия, отчего последнего сотрясал озноб круче любой абстиненции. И если бы не обещанные дозы, парень послал бы «прорицателя» куда подальше. Но тут был не тот случай.
    Атлет просек, что напускной цинизм и нарочито откровенная грубость Савелия — всего лишь маскировка. На самом деле парня терзали комплексы, главный из которых рос вширь и вглубь по мере взросления самого Савелия. Причина скрывалась в главном мужском органе, который у парня почему-то был значительно меньше, чем у сверстников. В школе он получил за это прозвище Анютина Глазка. Что могло быть обиднее?
    Очень быстро осознав свою ущербность, он начал сторониться бань, пляжей, душевых и бассейнов. Всего, где приходилось раздеваться догола или почти догола. Он возненавидел отца, у которого — Савелий убеждался в этом несколько раз — по мужской части все выглядело очень даже впечатляюще. Отец ли он ему вообще, если наследственность в данном аспекте никак не проявляется?!
    — Я знаю, как твой минус превратить в плюс, — размеренно вещал атлет-прорицатель, позвякивая чайной ложкой о стакан. — Будешь заниматься DVD-производством. Но в не совсем привычном для тебя формате. Видишь ли, одним из самых востребованных видов эротической продукции на сегодня является туалетная съемка. Вуайеристов в России оказалось гораздо больше, чем предполагали самые смелые сексологи. Все эти нашумевшие телепроекты типа «За стеклом» и «Дом-2» собрали небывалый рейтинг. Выводы отсюда следуют однозначные. Как бы это непристойно ни выглядело, подглядывать наши соотечественники очень даже любят. Хотя публично ни в коем случае не признаются. Увидеть и остаться при этом незамеченным — вот в чем особый смак! Большинство переболевают этим в детстве. Но далеко не все излечиваются с возрастом. Как минимум пять сайтов на эту тему существует только в нашей стране. И, надо признать, они являются одними из самых посещаемых и едва-едва справляются с нагрузкой. Женские бани, раздевалки, туалеты — все, куда доступ мужикам воспрещен, — является предметом повышенного спроса.
    — Что? Туалетные сцены? — только что проглоченный бутерброд у Савелия едва не выпрыгнул обратно. — Вы пошутить изволили? Тогда хотя бы предупреждать надо!
    Атлет-прорицатель устало улыбнулся и залпом выпил остатки чая. В его глазах мелькнула такая сталь, что Савелий пожалел о сказанном.
    — Да за те деньги, которые я тебе собираюсь отстегивать, ты не только снимать туалет будешь, но согласишься вкалывать непосредственно унитазом, я тебе это гарантирую! — Атлет невозмутимо оглядел полупустой зал и продолжил приглушенным голосом: — Аналогов твоей профессии на сегодня у нас в стране практически не существует, сечешь? Ты будешь штучным спецом. У тебя есть все данные, и прежде всего, конечно, — размер твоего… Мизеревича. Понимаешь, я приехал из Питера, чтобы наладить у вас этот бизнес. В столицах все отшлифовано, конвейер работает. У ваших девушек свой непередаваемый колорит. Товар будет нарасхват, я тебе обещаю.
    — В чем будет заключаться моя работа и при чем здесь мои… внешние… — Савелий замялся, не находя нужных слов, но прорицатель понял его.
    — Ты, надеюсь, понимаешь, что работать придется не в мужском туалете? Можно было, конечно, подобрать и девчонку для этого дела, но уж слишком они болтливы, да и с техникой не на «ты». А тебя мы загримируем под такую девочку, что ни у кого сомнений не возникнет. Извини, но твои черты очень женственны. Тебе никто не говорил об этом? Поработаем над походкой, осанкой, привычками… Вспомни фильм «Тутси»…
    — А при чем здесь знание техники? — недоуменно поинтересовался Савелий, пропустив последние слова прорицателя мимо ушей. То, что он похож на девушку, для него секретом не было. — Установил камеру — и все… Больших мозгов не требуется.
    Приехавший из Питера вынул из небольшого стаканчика зубочистку, освободил ее от обертки и принялся ковыряться в зубах, не отводя снисходительного взгляда от Савелия. Потом вдруг голосом Сталина глубокомысленно изрек:
    — Я знал, что па пэрвому вапросу, то есть па ващему пириваплащению в женщину, у нас нэ вазникнет ныкаких разногласый, — потом, оставив в покое вождя всех народов, горячо продолжил: — Зеленый ты еще! Мало воткнуть камеру в кафель, чтобы в нужном ракурсе работала. Она еще должна управляться, поворачиваясь вверх-вниз и вправо-влево. И когда кабинка пуста, нечего порожняк гонять, понял?
    Савелию показалось, что у него от услышанного зашевелились волосы на голове. Прорицатель из Питера тем временем продолжал:
    — Еще следует установить подсветку, которая автоматически включается, когда объект снимает трусики. И надо все это установить там, куда ходят элитные телочки в потрясных колготках и стрингах. Дресс-код, так сказать, соблюдают неукоснительно…
* * * *
    Перезарядив камеру, Савелий вышел из кабинки, у которой скопилось несколько девушек. Каждую из них он уже имел честь видеть, так сказать, «в разрезе». Холодно окинув его с головы до ног, высокая шатенка из торгового представительства известной швейцарской фирмы грубо посоветовала:
    — Слабительное надо принимать, если пробка на главной дороге!
    Он чуть не рявкнул ей в ответ: «А у тебя веснушек на гаубице больше, чем на лице, поэтому снизу ты гораздо интересней!» — но вовремя сдержался. Во-первых, шатенка ему действительно нравилась, особенно ее веснушчатые ягодицы. Ее бордовые трусики с надписью «Kiss my ass» выводили его из себя.
    Во-вторых, прорицатель из Питера предупреждал, что голос подделать гораздо трудней, нежели внешность, поэтому лучше помалкивать. В-третьих, вообще привлекать внимание ни к чему.
    Если вдруг охрана придерется, Савелий знал, что сказать. Директором одной из фирм, арендовавших помещения в данном здании, работал старый знакомый Прорицателя, и мог, если что, прикрыть незадачливого «оператора», вернее «операторшу».
    «Ладно, сейчас август и на дворе тепло, — рассуждал Савелий, закрываясь в очередной кабинке и отработанным движением выворачивая из кафеля крохотную камеру, — одежды всего ничего, обхожусь сумкой. А зимой как экипироваться буду? Съемку не отменишь…»
    Как он ненавидел себя за то, чем приходилось заниматься! Как и тех, кто жаждал этих просмотров, кто платил огромные деньжищи за диски с подобными фильмами. Девушки в кабинках не подозревали о том, что их снимают. После многочисленных «прогонов» записанного романтический ореол вокруг слабого пола полностью развеялся и, Савелий чувствовал это, больше никогда не появится. После увиденного не хотелось думать о цветах, стихах и прочих романтических изысках. Словно кто-то его, как бабочку, беззаботно порхающую с цветка на цветок, во время полета схватил бесцеремонно, скомкал и посадил на кучу липкого дерьма, с которого невозможно взлететь. Из замкнутого круга ему уже было не вырваться, так как подобных денег он нигде больше в шестнадцать лет заработать не мог.
    К тому же он отдавал себе отчет в том, что Прорицатель, которого звали, кстати, Эдуард, предложив ему столь «эксклюзивную» работу, фактически спас его от унижений, от городского «дна», куда Савелий неизбежно бы опустился, если бы все шло своим чередом. Сегодня он держится особняком от всей синюшной братии, его никто не может «прогнуть» под себя, поскольку Савел независим, он платит!
    Следовало отдать должное, конфиденциальность Эдуард соблюдал неукоснительно. Об источниках финансирования Савелия не догадывался никто: ни родители, ни лечащие доктора, ни коллеги-сокумарники. Использование качественного «сырья» и инструмента опять же сказалось на здоровье: доктора ломали «котелки», почему Савелий до сих пор не ВИЧ-инфицирован и как ему удалось избежать гепатита.
    Эскулапы много раз предпринимали попытки «расколоть» парня на предмет источника финансирования. Но Прорицатель как-то проговорился, что работа у Савела есть до тех пор, пока он молчит. Едва проболтается — ее не будет. Что потом станет с парнем — нетрудно было догадаться.
    И, хотя его частенько «распирало» сказать родителям, «братанам», тому же Урсулу-сокумарнику, но… Савелий, скрипнув зубами, сдерживался в самый последний момент.
* * * *
    Эдуард снабдил своего «оператора» самой современной аппаратурой. Скрытые камеры включались и выключались дистанционно, подсветка работала как часы, качество отснятого материала могло удовлетворить самый взыскательный вкус. В некоторых кабинках было установлено две, а то и три камеры, и съемка велась в нескольких ракурсах, что являлось самым последним писком.
    Именно благодаря этим съемкам Савелий узнал, что банкирша «порекомендовала» его отца своей пышногрудой сексуально озабоченной подруге Люси. Как зритель, он стал случайным свидетелем не предназначавшимся для посторонних ушей их разговора между кабинками. Признаться честно, Савелий здорово расстроился, услышав, в каком тоне Аленевская отзывается о его отце. Потом, поразмыслив немного, возненавидел отца еще больше.

Сегодня клева не будет!

    Притихшее небо, похожее на застиранное платье, висело над городом, предвещая не то грозу, не то ураган. Аркадий помнил, как месяц назад поломало деревья, кое-где оборвало провода, а на одном из санаториев даже опрокинуло крышу на крутую иномарку, что невозмутимо ждала хозяина поблизости на стоянке.
    Странно, но в годы его детства такого не было. Он, во всяком случае, не помнил. Дождик лился только теплый, под которым непременно хотелось побегать босиком. Если шел снег, то возникало желание слепить снежную бабу или крепость, а то и в снежки поиграть.
    Увы, во времена детства и юности все было по-другому.
    Доктор медленно брел по улице Лигатова по направлению к зданию банка. Пусть Жанна запретила ему появляться в ее жизни, но сейчас ему надо было увидеть ее во что бы то ни стало. Какой-то высший смысл виделся доктору в их встрече.
    — Госпожа Аленевская сегодня никого не принимает, — заученно отрапортовала девушка в приемной. — Я могу вас записать на послезавтра на семнадцать тридцать…
    — Послезавтра я, к сожалению, не смогу, — пожав плечами, как-то сник Изместьев. — Дежурство на «скорой». Разве что подмениться…
    Девушка отчего-то смутилась, посмотрела на Аркадия исподлобья:
    — Вы врач «скорой помощи»? — дождавшись кивка собеседника, она нерешительно поднялась и направилась к массивной двери, за которой должна была находиться председатель правления банка. — Сейчас я постараюсь сделать что-нибудь для вас. Ваши коллеги спасли моего отца от смерти.
    Смутившись, Изместьев не нашелся, что ответить. Через минуту он стоял перед огромным столом, за которым слегка покачивалась в кресле его бывшая одноклассница.
    — Мне казалось, мы обо всем поговорили, и к сказанному добавить нечего. — Крутя в пальцах длинную тонкую сигарету, Аленевская смотрела мимо Изместьева, куда-то в сторону окна. Ярко-зеленый пиджак очень шел к ее глазам. — Я не люблю, когда меня не понимают с первого раза. Не отнимай больше у меня время. У меня своих проблем хватает.
    — Прости меня, пожалуйста, — кое-как выдавил он из себя. — Я был… молокососом, несмышленым салагой, но… не всю же жизнь мне за эту глупость расплачиваться.
    — Не пытайся меня разжалобить, сейчас это не имеет никакого значения, Изместьев. — Банкирша потерла виски указательными пальцами и достала сотовый телефон. — Какая разница, кем ты был: салагой, молокососом? Не важно! Кстати, Люси хотела тебя видеть, я ей позвоню. Ты помнишь, я тебе про нее рассказывала.
    — Не говори глупостей, меня не интересует она. Я не могу без тебя… Я только что это понял. Ну хочешь, я перед тобой на колени встану? Я тебя очень люблю, Жан! Пусть я недавно это понял, когда тебя увидел.
    — Ты что несешь, Изместьев? Будь мужиком. — Отложив в сторону сотовый, Жанна встряхнула головой, словно это у нее, а не у него случилось помрачнение сознания. — Я навела справки, у тебя жена и сын, ты что городишь?
    — Ты… наводила справки?! Значит, ты мной интересуешься. Только одно слово, и я… — он вдруг споткнулся на таком простом, многократно проговариваемом про себя слове. — Раз… разведусь. Только головой кивни. Я люблю тебя… страстно, огненно. Я к-клянусь тебе…
    Он лепил и лепил одно слово за другим, не особо задумываясь над смыслом произнесенного. Главное — чувствовать основное направление монолога и ловить момент, которого может больше не выпасть. Внутри все клокотало, не давая остановиться.
    Когда на ее лице мелькнуло что-то среднее между брезгливостью и жалостью, у Аркадия в горле застряли все звуки, он споткнулся и начал мямлить. Словно над рекой мгновенно рассеялся туман и со всей отчетливостью проступило: сегодня клева не будет.
    Он не помнил, как очутился на улице. Очнулся, едва не угодив под маршрутное такси. Злость на банкиршу, на самого себя переполняла, выплескивалась наружу. Опять, как и двадцать лет назад, в ночь выпускного бала, Жанна оказалась свидетельницей его позора.
    Ниже того уровня, которого ему довелось «достичь» только что, он еще не опускался. Дешевка! Тряпка! Слизняк! Каких-то полчаса назад ему казалось, что пробить стену недопонимания, смахнуть налет искусственности, какой-то нарочитой холодности с поведения банкирши — просто. Заставить Жанну вновь стать прежней — элементарно.
    Об него вытерли ноги. Кто его толкал в спину? Зачем он сунулся в этот банк?
    Как выразился Савелий: «не твоего стойла эта телуха!» Вот! Сынок прав, как никогда: рылом ты для нее не вышел, док! Живи как живешь и не рыпайся. Каждому свое.
    Но стоило ему лишь подумать о том, что все могло сложиться иначе, не наделай он столько глупостей в юности, как хотелось взвыть на луну, разорвать на груди рубашку и саму кожу, только бы вырваться из опостылевшей реальности.
    Если бы кто-то отмотал назад, словно кинопленку, эти двадцать лет. Стер из памяти все ненужное, что напластовалось за это время. Уж он бы ни за что не упустил свое. Ни за что!
    Казалось бы, чего там хорошего: начало перестройки, трезвость, пустые прилавки, талоны, тотальный дефицит, очереди по всему Союзу… И Горбачев с супругой в телевизоре… А вот тянет его туда, тянет, и все тут.
    Аркадий вдруг поймал себя на том, что движется в сторону эндокринологической клиники, куда отвез неделю назад Пришельца. Хорошенькое дело! Поверил, что ли? Купился на сладкие сказки о загробной жизни? Как тебя, Ильич, зацепил этот припадочный, а? Аж на подсознательном уровне: тянет, и все тут! Хоть тресни.
    Неожиданно его подрезала черная как смоль «тойота камри», за рулем которой восседала очкастая блондинка. Уж не ее ли имела в виду банкирша, предлагая доктору заняться подругой, у которой недавно подстрелили бой-френда.
    — Мне Жанет сказала, что мы в отчаянии. Так как насчет вечера при свечах? Или без свечей, что еще лучше.
    Он погасил в себе первое желание огрызнуться, послать блондинку далеко-далеко. В конце концов, не так это уж и плохо, когда тебя добивается одинокая состоятельная женщина. Кажется, молодежь на своем сленге таких зовет гагарами.
    «Это ненадолго, — успокаивал он себя, — всего лишь эпизод, не более. При первом же удобном случае можно будет ее… послать… Гм…»
    — Придется чуть обождать, — причмокнув губами, Изместьев обошел иномарку и мягко плюхнулся рядом с блондинкой. — Сейчас прокатимся в клинику, если не возражаешь, конечно…
    — Еще бы я возражала! — хмыкнула Люси, впечатывая доктора в сиденье резким набором скорости. — Я терпеливая, учти. И злопамятная — ничего никогда не забываю.
    — Учту непременно.

В поисках Пришельца

    «Здесь, конечно, спокойней, размеренней жизнь течет… Словно и войны нет, — рассуждал Аркадий, поднимаясь в лифте на четвертый этаж и осматривая скучающих коллег в застиранных халатах. — Стрессов значительно меньше, динамики почти никакой, дефибриллятором реже пользуешься, в подключичку вкалываешься раз в месяц небось… Только я так, наверное, уже не смогу. Раньше надо было выбирать!»
    — Кого? Поплевко, а, аквалангиста этого, — бородатый коллега в тесной ординаторской долго тер затылок, прежде чем ответить Изместьеву на вопрос. Потом неожиданно перекрестился. — С божьей помощью. Его здесь нет и быть не может. С утреца, сердешного, к психам определили. Дезориентация вышла-с! Слава богу, не успел напортачить ничего. А мог бы! Ой, мог бы!
    — Что он мог напортачить? — обиделся, словно за родного брата, Изместьев. — И за что его в психушку? Я с ним разговаривал… не так давно. И у меня не сложилось впечатления, что у парня какие-то проблемы… с этим самым.
    Коллега подозрительно взглянул на него, шмыгнул носом, затем зачем-то взял стопку историй болезни, да так и остался стоять, прижимая ее к груди, будто щит, на случай если Изместьев вдруг вытащит из-за пазухи шпалер и разрядит в его куриную грудь, не защищенную бронежилетом, всю обойму.
    — Стало быть, вы знаете, что он сбежал от нас, — выпалил бородатый, чувствуя себя по меньшей мере защитником Зимнего дворца в горячие октябрьские дни далекого семнадцатого. — И лишь по чистой случайности нам… удалось его обнаружить… Локализовать, так сказать, лазутчика, понимаешь! И где бы ты думал, господи! В гинекологии. Можно сказать, в святая святых.
    — Что он там делал? — насторожился Изместьев. — Каким ветром занесло, спрашивается?
    — Не поверишь, — прыснул бородатый, отложив стопку историй в сторону. — Уговаривал одну многостаночницу-стахановку сохранить беременность. И чего он только не пел ей на ушко при этом! А мне потом манстырил, будто бы от этого зависит будущее всего человечества. Чувствуешь, чем попахивает? Короче, экспонат явно не от мира сего.
    — Ты даже приблизительно не представляешь, — резюмировал Аркадий, воткнув в лежащую на столе стопку историй указательный палец, — от какого он мира.
    Выяснив, в каком отделении городской психобольницы сейчас находится Пришелец, Аркадий покинул ординаторскую. Блондинка была не против еще немного «подшабашить» таксисткой:
    — Аппетит нагуляешь, — подмигнула она, выруливая со стоянки, — глядишь, мне больше достанется. Ночью.
    Но Аркадий ее не слушал. У него в голове вибрировали последние слова бородатого «уговаривал сохранить беременность». Что бы это значило? А Пришелец времени зря не терял! Какой прыткий оказался, однако! Но зачем ему уговаривать проститутку сохранить беременность?
    — Креза по курсу! — гордо отрапортовала блондинка, притормаживая у деревянного забора. — На территорию, кроме шизовозов, никого не пускают. Так что, извини, придется пешочком стометровку отмерить. Ты нормы ГТО в детстве сдавал? И кто тебе здесь мог понадобиться? Ты меня напрягаешь, Штирлиц!
    Изместьев вспомнил занятия на кафедре психиатрии, лекции профессора Куськова по маниакально-депрессивному синдрому, и ему стало по-настоящему жаль Поплевко. Одно дело — абстрактно рассуждать на тему чрезмерно возросшей нагрузки на психику горожан за счет динамизма времени, и совсем иное — оказаться в самой гуще умалишенных. Инакомыслящих, инаковидящих и инакослышащих. А если добавить к этому, что ты несколько дней назад (предположим только!) жил в совершенно ином мире, лишенном тех пороков, в которые тебе приходится окунаться теперь… Получался не просто ужас, а апокалипсис.
    Вопрос, которым встретил студентов в далеком девяностом седеющий ассистент, поверг тогда в глубокую прострацию как старосту группы, так и остальных:
    — Скажите, вас с газировки не пучит?
    Многозначительно переглянувшись, будущие доктора замотали головами. На лице многих застыло буквально следующее: «Здесь не только лечатся психи, но и те, кто работают…»
    Признанный острослов Генка Курочкин не замедлил уточнить:
    — Разве что с пива, и то — немного.
    Ассистенту, которого звали Лев Зиновьевич, однако, доставило немалое удовольствие наблюдать, как студенты среагируют на услышанное. Он даже озвучил мысль, появившуюся в воздухе:
    — Профиль кафедры накладывает отпечаток на ее сотрудников, не так ли? Или вы думаете иначе?
    Он вообще любил подолгу разглядывать мух на потолке, рассуждать о засухе в средней полосе России и насвистывать что-то одному ему известное сквозь дырку между передними зубами.
    А уж когда началось знакомство с больными, там сомнения окончательно развеялись: накладывает, и еще как! Слушать рассуждения больных шизофренией, мягко говоря, без улыбки неподготовленному человеку было невозможно. Когда же вся группа, тщетно исчерпав все попытки сдерживаться, буквально каталась по полу во время проповедей одного из «пророков», на каменном лице Льва Зиновьевича как бы запечатлелось:
    «И это — будущие врачи? Не смешите меня!»

Просто взять и… умереть

    Пришельца Изместьев обнаружил «на вязках». Парень лежал в небольшом закутке без присмотра, будучи привязан к деревянной кровати. По еле уловимому запаху ацетона доктор понял: диабет у парня от многочисленных стрессов и отсутствия адекватного лечения обострился. В запавших глазах больного читался нешуточный страх. Аркадию невольно вспомнились рассказы о фашистских застенках, о концлагерях и гетто.
    — Ты что, буянил, дружище? — как можно веселее спросил Вениамина. — Спокойных таким пыткам обычно не подвергают…
    — Я не выполнил миссию, — охрипшим голосом пожаловался Поплевко. Интонация была такой, словно он прыгал последним из горящего самолета, а парашюта не осталось. — Под названием «Маркиз». Остальное — не важно. Все под угрозой… Аркадий Ильич, второй такой возможности может не быть.
    — Почему? — отчаянно заморгал Изместьев, вспоминая прочитанные фантастические романы. — Разве снова нельзя прислать человека? Ну, оттуда… Из будущего, так сказать.
    — Если меня не освободят в ближайшие двое суток, все пропало, — хрипел псевдо-Вениамин, обдавая доктора ацетоновым ароматом. — Ближайшая достоверно зафиксированная клиническая смерть случится через несколько месяцев где-то на юго-западе Канады. Не забывайте, что я имею в виду середину XXI века. Точной сохранившейся информации об удачных реанимациях там катастрофически мало. Даже на электронных носителях.
    — Но если использовать, — предположил Изместьев, испугавшись собственной смелости, — это же тело, бумаженция-то, как ты утверждал, сохранилась…
    — Ага, спасибо, доктор. — Поплевко снисходительно прищурился. — Воспользоваться и вытолкнуть при этом меня к чертям собачьим. Какой в этом прок? Где гарантия, что повторная эрмикция будет более удачной? Тело то же самое, риски те же… А я, стало быть, как попкорн.
    — Я смотрю, — присвистнул Аркадий, — ты неплохо научился шкворчать по-нашему. Как будто на зоне побывал.
    — Было бы желание, санитары мигом научат, — ухмыльнулся Вениамин и неожиданно заплакал, задергал повязками, которые прочно фиксировали его конечности. — Я завалил миссию. Уже ничего не исправить. Грандиозные усилия — насмарку, прорыва не будет!
    Напрягшись внутренне, Изместьев саркастически заметил:
    — Умолять проститутку сохранить беременность — тоже мне миссия! Вот если бы ты собрался предотвратить какую-нибудь крупную кражу музейных экспонатов, их вывоз за границу, стихийное бедствие или глобальную техногенную катастрофу…
    — Много вы понимаете! — на лице Поплевко отразилась внутренняя борьба: посвящать «чужака» в секретные планы «пентагона» или сохранить все «за семью печатями». Победил здравый смысл. — Я уже, кажется, говорил вам о важнейших открытиях в генетике. Но генная инженерия — очень наукоемкое, затратное и, главное, длительное удовольствие. То есть растянутое во времени, долго приходится ждать результата. Гораздо проще и выгодней скорректировать прошлое. Подогнать его, так сказать, под текущую ситуацию…
    — Но прошлое нельзя менять, — Изместьев вновь вспомнил прочитанную фантастику. — Последствия могут быть непредсказуемыми. Порой достаточно раздавить в прошлом бабочку…
    — Боже мой, — нетерпеливо заерзал Поплевко, тщетно пытаясь разорвать свои «вериги». — Зачем же считать других глупее себя?! Разумеется, мы в курсе всех возможных осложнений. Они, эти осложнения страхуются элементарно.
    — Что ты такое бакланишь?!! Кого только в прошлое не посылают, честное слово! — едва не взорвался слабо подкованный в фантастике доктор. — Как можно исправить ошибки прошлого? Будущее тотчас изменится, и возможность забросить следующего… агента… или как у вас там они зовутся… испарится. Как сон, как утренний туман.
    — Да у вас проблемы с четвертым измерением, батенька, — улыбнулся бескровными губами Поплевко. — Страховка посылается одновременно с агентом, но в более ранний временной промежуток. Если в будущем ничего не изменилось, значит, все прошло успешно, и страховка тотчас возвращается в наше время. Буквально через несколько мгновений пребывания в прошлом. Если, не дай бог, какой-то катаклизм, страховка остается в своем времени. Это для нее означает, что надо аннулировать эрмикт, вмешаться на нужном этапе, вернув все на круги своя… Инструкции разработаны четкие.
    — Да уж… Элементарно, Ватсон. — Изместьев почесал в затылке. — И везде должны быть клинические смерти и успешные реанимации. Это ж как надо все подготовить! Сколько документов перелопатить!
    — Тем трагичнее моя неудача, — вздохнул бледный как мел Поплевко. — Меня, можно сказать, вывели на вершину многоходовой комбинации, а я сплоховал… Завалил миссию. У этой женщины… проститутки должен родиться мальчик. Он обязан выжить, понимаете?! И в 2028 году встретиться с двадцатилетней москвичкой Женей Фаревской. От их брака должен родиться гений, каких еще не было на земле. Который совершит прорыв на несколько столетий вперед. Вероятность успеха подобной комбинации — девяносто шесть и восемнадцать сотых процента. Это фантастическая вероятность! А если учесть, что детей у них может быть несколько, то гарантия практически сто процентов! Вернее, 99, 98 %… Это генетически выверено, отслежены тысячи родословных. Моя задача — сохранить данную беременность. Мы в состоянии отследить родословную на протяжении тысячелетий и спрогнозировать наследственность с очень высокой степенью вероятности.
    — И кто же этот пролетарий, впрыснувший в путану редкостное семя, которое она норовит вырвать с корнем?
    — Вы будете смеяться, но один из ее сутенеров. Такая вот се ля ви.
    — Потрясно! А как две сотых процента? — решил придраться Изместьев. — Какая-никакая, но цифра!
    — Сейчас это, по большому счету, не имеет значения. По нашим прогнозам, к двадцать четвертому году технологии должны позволять сводить подобные погрешности к нулю. На том, следующем этапе вмешается другой, это не мои проблемы… Но я не думал, что женщина, от решения которой зависит будущее планеты, окажется такой глупой и несговорчивой… бабой. Мне казалось, я смогу подобрать к ней ключ. Да и порядки ваши… Диабет этот…
    — Что ж, — развел руками Аркадий, — прогнозы ваши не смогли учесть элементарных вещей. И подход к нашим проституткам нужен совсем иной, нежели тот, которому тебя учили в твоем далеком пятидесятом.
    — Она должна слушать, что ей говорит мужчина.
    Доктор хотел было расхохотаться, но крайне изможденный вид больного удержал его от этого. Глубоко вздохнув, он спросил:
    — Когда эту стерлядь разминируют?
    — В смысле — сделают аборт? Сегодня, — еле слышно произнес покрасневший Вениамин.
    — А ты деньги ей не пробовал предложить?
    — Откуда у меня ваши деньги? В наше время наличности давно нет и в помине, молодежь не представляет, как она выглядит.
    Доктор весь внутренне напрягся, поскольку наступал критический момент. Сердце «затукало», казалось, везде: в висках, в шее, в груди. Он давно был готов к главному вопросу своей жизни:
    — А если я выполню твою миссию за тебя, если я помогу тебе освободиться и беспрепятственно отправиться в свое будущее, ты поможешь мне улететь в… прошлое. Мое прошлое! Успешно реанимированная клиническая смерть у меня в прошлом имеется.
    — На сколько лет вы бы хотели перенестись? — без эмоций, словно обсуждая в автосалоне мощность продаваемого автомобиля, поинтересовался Поплевко.
    — На двадцать, — по-мальчишески выпалил доктор. Потом прикрыл рот ладонью и, озираясь, словно его кто-то мог подслушивать, уточнил: — Вернее, на двадцать два с половиной… В тысяча девятьсот восемьдесят пятый. В новогоднюю ночь… В самую ее середину. Когда забили куранты.
    — Считайте, что договорились, — почти не думая, «подписал контракт» Пришелец. — Детали обсудим после… в спокойной обстановке. Сначала уговорите проститутку отказаться от аборта. Это — самое главное. От этого зависит, запомните, будущее цивилизации. Да поможет вам Бог! Потом — все остальное.
    — Ты не шутишь? — прохрипел ополоумевший доктор. — Ты не обманешь меня? В твоем положении так просто наобещать с три короба. А потом исчезнуть навеки.
    — Если вы сможете просто так… взять и умереть, — спокойно процедил Поплевко. — Если у вас на это хватит мужества, то все остальное я гарантирую. Можете не сомневаться.
    — Хватит… этого самого, — одними губами прошептал Изместьев. — Мужества… Мне кажется… Я думаю… Должно хватить.

Петарда в паху

    У выхода из вестибюля толпились студенты, что-то оживленно обсуждая. Приблизившись к толпе, Аркадий понял: туча, с утра висевшая над городом, решила все же опорожнить несколько своих отсеков на головы ничего не подозревающих соотечественников. Льющаяся с неба вода скорей обрадовала, нежели удручила доктора. Невозмутимо раздвинув молодые тела, он смело шагнул навстречу спасительной влаге.
    Удовольствие было недолгим: небесные емкости очень скоро иссякли, студенты хлынули буквально следом за Аркадием, бесцеремонно обгоняя и «подрезая» доктора. Шаркая стоптанными туфлями по мокрому асфальту, Изместьев в этот момент снова вспомнил свое студенчество, лекции профессора Ищенко по акушерству и гинекологии.
    В далеком девяностом профессор ставил на кафедру стул, бесцеремонно ступал на него своим ботинком. Студенты на первых рядах могли под брючиной легко узреть волосатую голень светилы родовспоможения. «Светило» тем временем невозмутимо облокачивалось о свое колено, держа в руке кюретку с петлей на конце. Именно этой крохотной «гильотине» и предстояло прервать зародившуюся жизнь в глубинах беременной матки.
    — То варварство, коллеги, которое мы наблюдаем в астрономических количествах в наших абортариях, объясняется отнюдь не халатностью или незнанием, — велеречиво мурлыкал профессор, выписывая кюреткой различные геометрические фигуры в спертом воздухе аудитории. — Докторам хочется, чтоб надежно, улавливаете?
    — Нет, а в чем варварство-то, — бесцеремонно «вклинивался» в стройную гармонию профессорского повествования с задних рядов известный двоечник Леша Лобков. — Я не понимаю: в чем варварство?
    На парня тотчас начинали цыкать «опытные» однокурсницы: многие из них к пятому курсу успели познать это самое «варварство» на себе.
    — Ваше счастье, что вы родились мужчиной, — снисходительно улыбался профессор, сложив седые усы скворечником. — Они просто выскабливают матку, коллеги, рискуя перфорировать ее. И при этом успокаивают бедняжек, лежащих перед ними в позе «ка-ка-ка», что это, дескать, их крест, который они обязаны нести по жизни. Для надежности, понимаете? А надо… надо-то всего…
    При этих словах в аудитории устанавливалась гробовая тишина, словно после лекции все стройными рядами, так сказать, по комсомольским путевкам, направлялись в абортарии Страны Советов учить нерадивых гинекологов азам «нехитрого» дела. Всем было до слез жаль женщин, подвергавшихся подобной экзекуции.
    Ищенко чувствовал интерес аудитории и, покряхтывая, деловито продолжал:
    — Нужно-то всего, гм… Ощутить симптом перескока… Вспомним: что есть зародыш? Это как полип на ножке… Мы мягко зондируем матку…
    Кюретка в его руке при этом выписывала в воздухе такое, что многие из девушек начинали ерзать на стульях.
    — И вот, когда мы наткнемся на этот опеночек, — с неспешностью грибника с многолетним стажем продолжал Ищенко, — мы его легко сковырнем… Так, что женщина и не почувствует… Да, да…
    — И в корзинку его, в корзинку, — юродствовал Лобков с задних рядов. Лекция заканчивалась всеобщим хохотом.
    Оказавшись возле «тойоты», Изместьев глубоко вздохнул: прошли времена варварских «выскабливаний». Сейчас все качественно обезболивается, женщина ничего не чувствует. Спрашивается, как можно предотвратить это самое «необдуманное» вмешательство в ход истории? Действительно, решаясь на аборт, женщина меньше всего задумывается о том, кем мог бы стать этот не рожденный ею малыш…
    Отвыкший от сантиментов, он, пожалуй, впервые за последние годы почувствовал нешуточный груз ответственности на своих плечах… Правда, не столько за будущее человечества, сколько за свое прошлое, в которое он всерьез надеялся переместиться в ближайшее время. И еще он поймал себя на мысли, что ему панически не хочется возвращаться домой.
    С одной стороны, действовать следовало быстро, не мешкая. С другой — над городом сгущались сумерки, намекая как бы, что время какое-то еще есть… Что не все еще потеряно. С третьей — возможность «качественно» переночевать находилась сейчас перед ним, в черной «тойоте»…
    Оказавшись в мягком кресле иномарки и без труда прочитав в глазах ее владелицы бездну ничем не прикрытого желания, доктор утвердился в мысли, что форсировать события не следует. Пока, во всяком случае.
    — Что у нас дальше по программе? — хрипло поинтересовался он.
    — Долгая дорога в дюнах, — выдохнула Люси, поворачивая ключ в гнезде зажигания. Выехав на проспект, она пояснила: — Дюнах хрустящих простыней и ароматных наволочек.
    — Что, и такие бывают? — краснея от своей неосведомленности, поинтересовался Изместьев, после чего поспешил быстро «замять конфуз»: — А не заблудимся в дюнах-то?
    — А служба спасения на что? — захихикала водительница так, что у доктора вдоль спины побежали мурашки. — Чип и Дейл придут на помощь, где бы мы ни заблудились.
    Мощный мотор почти неслышно нес Аркадия по улицам вечернего города, ничуть не мешая то всплывать, то растворяться многочисленным мыслям в его голове.
    Из каждой ситуации следовало «выжимать» максимум пользы. Еще не представляя, каким образом страждущая Люси может оказаться ему полезной, Изместьев интуитивно чувствовал, что поступает правильно. А интуиция его пока не подводила.
    — Что будем пить? — в прозвучавшем вопросе доктор уловил экзаменационный оттенок. Отвечать следовало немедленно, иначе в зачетке появится «неуд», и стипендии тебе, докторишка, не видать в будущем семестре, как винтообразных серных пробок в своих ушах.
    Оказывается, они уже несколько минут стояли возле супермаркета «Форман», и Люси тактично ждала, когда «академик» соизволит отвлечься от своих виртуальных умозаключений. У «академика» тем временем с языка так и норовила сорваться фраза дня: «А за чей счет этот банкет?» Но ему подумалось, что, выпустив ее наружу, он станет чересчур похож на одного из героев известной гайдаевской комедии.
    Люси без труда «запеленговала» всю его мозговую сумятицу:
    — Я угощаю, я же и усыпляю, и ублажаю тоже я… Короче, три в одном, как «Маккофе». — Будто опасаясь, что Аркадий передумает, она поспешила «подвести черту»: И вообще, ваши места — в зрительном зале!
    Доктор послушно возил по торговому залу за дамой телегу с продуктами и выпивкой, ловя себя на мысли, что при таких «объемах» он вряд ли сможет не то что завтра, но и вообще на этой неделе выполнить возложенную на него миссию по повышению рождаемости в одном конкретно взятом случае.
    Потом, когда «тойота» мягко обходила одну иномарку за другой, он чуть не выпрыгнул через лобовое стекло от мысли, что Люси наверняка все «подробности» доведет до Жанки, поскольку они подруги и методично «раскладывать» по деталям каждого пропущенного через постель мужика — у них что-то навроде утренней политинформации. Как «разжигает», как «раздувает угли», как «подбрасывает хворост», надолго ли хватает в зажигалке бензина, да и велика ли сама зажигалка… Всему найдется своя ячейка, свой маленький ярлычок.
    Мысль, залетевшая следом за предыдущей, и успокоила, и «заземлила» одновременно: Жанка сама «порекомендовала» его своей подруге, как… надоевшую кассету, которую слушать больше нет никакого желания. В ее магнитофоне больше нет места для такой музыки… Так что опасаться санкций вряд ли стоит.
    К тому же, как бы безысходно это ни звучало, Аркадий здесь «пасется» последние деньки. Там, куда он направляется, все будет иначе. В сто раз целомудренней, в тысячу раз божественней. Это будет единственно верный вариант. Без репетиций и прогонов, без попыток. Все — набело!
    Так отчего бы напоследок не «оттянуться по полной»?! Тем более что домой совершенно не хочется. Он устал от постоянной натянутости, от ощущения предстоящей грозы, которая может «грянуть» из-за пустяка. А тут — такая возможность…
* * * *
    Подобно хорошо смазанному мотоблоку, Люси «завелась» с полоборота. Вздохи и крики чередовались с замираниями, судороги — с почти «тряпичным» расслаблением. Короче, все как в учебнике по сексологии для старших курсов.
    Изместьев чувствовал себя без пяти минут «дембелем», которого вдруг заставили «разжевывать» новобранцам устройство «калаша». Все миллион раз пройдено, хотелось остроты, новизны и открытий, а тут — «мама мыла раму»…
    Где-то на уровне мозжечка в такт бедренным движениям у доктора противно вибрировало: «Да-с, паршиво без любви-то!»
    И тут вдруг подобно петарде где-то в паху разорвалось:
    — А давай скок-поскок, а?
    — Это что еще за фольклорные изыски? — прохрипел он, с трудом освободив пространство для вдоха между двух арбузоподобных ягодиц партнерши. — Расшифруй для средних умов.
    «Деловое» предложение Люси застало их в позе «валета», когда запросто можно заработать асфиксию и на самой высоте оргазма качественно «склеить ласты».
    — Ну, с кокаином… Скок-поскок, значит, не слышал, что ли? — не очень разборчиво раздалось из глубины постели. — Знаешь как в тему клинит! Ни разу не пробовал?
    — Еще как в тему! — уже более разборчиво повторил Аркадий, с трудом освобождаясь из плена ее бедер. — Ты просто кладезь народной мудрости.
    В его голове в этот миг медленно, но верно — кирпичик к кирпичику — выстраивалась цепочка событий, благодаря которой завтрашние аборты в городской гинекологии будут отложены на неопределенный срок. Комбинация получалась чересчур многоходовой, но других вариантов в наличии не было, приходилось претворять в жизнь этот, кокаиновый.
    Это — победа, пусть маленькая, но все же веха, все же шаг к той, беспрецедентной, которую он одержит, оказавшись в своем (столь желанном!) прошлом.

Город-аквариум

    Небо крошилось, трескалось на мозаичные треугольники, ромбики, трапеции. Каждый из которых в свою очередь делился на множество таких же ему подобных. Савелий знал, что продолжаться это будет недолго — минут десять от силы. Затем все сольется в одну пеструю мешанину, начнет крутиться и опускаться на него. Крутиться и опускаться, открывая все новые и новые цвета.
    Теперь он понимал, почему многие поэты и художники сидели на игле: вот откуда можно черпать бесконечное вдохновение. Какие краски, узоры, чувство бесконечности! Свежесть восприятия, опять же. Кто здесь не побывал, того просто жаль. Он не видел Город Будущего. Именно так Савелий называл «пункт своего назначения», куда его «доставлял» экспресс очередной дозы.
    В одной старой песне были такие слова:
У окна стою я, как у холста —
Ах, какая за окном красота,
Будто кто-то перепутал цвета,
И Неглинку, и Манеж.
Над Москвой встаёт зелёный восход,
По мосту идёт оранжевый кот,
И лоточник у метро продаёт
Апельсины цвета беж.

    Автор потрясающе точно обрисовал «картинку», которой в реальности, разумеется, не бывает, а вот в «зацепке»… Тут тебе и фиолетовый пломбир, и белый негр из далекой страны, и похожие на бананы в Сомали фонари. В Городе Будущего всегда стояла отличная погода: ни снега, ни дождя, ни даже ветра.
    Но Савелию в принципе наплевать на картинку, ему гораздо важней то, что он не ходил по улицам, а плавал. Непередаваемое чувство невесомости. Словно город был наполнен чистейшей водой. Причем только для него: остальные жители плавать не могли, они сновали внизу туда-сюда, копошились подобно муравьям. Савелий же парил подобно рыбе-гурами в аквариуме.
    Ради такого кайфа он готов был сутками ходить в женской одежде из одного туалета в другой, наблюдая за писающими девушками через глазок камеры. Да мало ли что можно вытерпеть ради такого…
    — Ом-м-м-м, — внезапно раздалось справа. Савелий знал, что это Урсул. Это было его место. Так повелось с самого начала: если Савелий был в этот момент «на присосках», то Урсул молча «иглился» и ложился на топчан рядом. — Ом-м-м-м. Закатало, блин.
    — Ширяй по малой, — заботливо посоветовал Савелий. — Я что-нибудь кину вдогонку.
    Он медленно поднялся, уселся на топчане и открыл глаза. Окружающие предметы водили хоровод вокруг него, словно вокруг новогодней елки. Разнокалиберные бенгальские огни искрили тут и там, как в сказке.
    — Слышь, Савк, — голос Урсула бубнил где-то возле фиолетового солнца. — Я тут твою маман зафиксировал в одном конкретном месте.
    — Тоже мне, фиксатор… Погодь, племяш, ты о чем? — Савелий заерзал на топчане. — При чем тут моя маман?
    — А при том, Савк, видел я ее с этим психдоком Ворзониным. Сам знаешь, это спец крутой, блокирует нашего брата душевно. Лысый и усатый, как артист Калягин.
    — Да знаю я. — Савелий замотал туманной головой. — Сам несколько раз с его помощью на выбраковку гремел… Значит, скоро светит мне гоп-стоп. Засрут все вены, ля… На побывку едет голубой моряк…
    Он подергал себя за волосы, голова сильно кружилась. Кайф был не то что обломан — раскурочен. Если мать опять договаривалась с Ворзониным, — это всерьез и надолго. Он мог сколько угодно спорить с отцом, его здесь невозможно было остановить… Но противостоять матери было выше его сил. Он знал, почему такое происходило… Но если бы кто-то попросил его рассказать об этом, тому бы не поздоровилось. Материнским просьбам Савелий подчинялся беспрекословно. Кроме одной, разумеется.
    О, с какой бы радостью он стер из своей затуманенной головы некоторые «ненужные» воспоминания! Но — увы, они «свили» там гнездо навечно. Мама, мамочка… Ну кто же знал, что все выйдет так паршиво-то!!! Уже не переиграть, не отмотать назад.
    Кто-то там, наверху, не только решил его бросить в прижизненный ад, что периодически «протискивается» сквозь тонкую иглу внутрь его искореженной вены, но и вслед ему кинуть спасательный круг, чтоб Савелий пошел на дно не сразу. Этот круг — его позорное ремесло, его потайная прорезь в область, отнюдь не предназначенную для мужских похотливых глаз.
    Савелий втянулся: он и сам теперь смотрел с удовольствием отснятый материал, периодически мастурбируя. Странно, но туалетные кадры стали возбуждать его.
    Его здорово заводила мысль, что в тех местах, которые он столь беззастенчиво созерцал, никто никогда не догадывался навести макияж или прическу — завивку. В данном ракурсе девушки, не подозревая о том, что за ними пристально наблюдают, были как бы сами собой, без грима и масок… Они были настоящими, какими их создала природа. Это подкупало Савелия больше всего.
    Девушки беззаботно щебетали друг с другом, писали, меняли тампоны и прокладки и не догадывались, что в этот момент ведется трансляция… Особенно умиляли Савелия разговоры по мобильнику во время бегущих струй. Неужели не слышно?! Он бы на их месте уж точно сначала закончил «оную манипуляцию», а уж потом бы ответил на звонок.
    Он не подозревал, что так много женщин предпочитает носить стринги, выпуская тем самым свои «круассаны» на свободу. Понятно, когда подобное белье носят студентки или школьницы, но чтобы этим баловались типичные представительницы бальзаковского возраста. Вот уж, действительно, век живи, век учись.
    Во время одного из таких «просмотров» он вдруг увидел божественную попку. В ней было что-то такое, от чего он не мог оторвать глаз. Мгновенно возбудившись, почти тут же кончил… Расплата за удовольствие пришла позже: женщина оказалась не фотомоделью, не манекенщицей, а его матерью. Он и не подозревал, какое потрясающее белье носит самый близкий ему человек.
    Мир окружающий не рухнул, вулкан под зданием не проснулся, все двигалось привычным чередом, когда он закончил просмотр. Разумеется, он сотрет, уничтожит все, что касается мамы. Это даже не обсуждается. Никто не должен этого видеть! Ничьи похотливые глаза! Но как сотрешь все это из собственной памяти? Как? Так и стоит перед глазами, так и стоит…
    Таких ощущений он бы никому не посоветовал… С тех пор он не мог спокойно переносить материнские ласки. Начал всячески избегать проявлений сыновней нежности. Ольга, конечно, не находила этому объяснений. Он же не мог ей признаться.
    Первое желание Савелия было — убить Атлета за то, что тот втянул его в эту грязь. Но вскоре, после очередной дозы, желание угасло, как и многие другие. Где он сможет доставать такие «бабки»? Прорицатель — это кормилец, как ни крути.
    Что там Урсул плел про его мать?

Наркотик в биксе

    Так и не уразумев причины, из-за которой партнер бесцеремонно потушил столь многообещающе разгоравшийся костер, Люси нехотя натягивала на себя кружевной пеньюар и удивленно вращала слегка отекшими глазами.
    — Тебя что, замкнуло? Это на «скок-поскок» у тебя реакция такая? Как у меня на цитрусовые? Так предупредил бы, я бы иначе выразилась…
    Видя, что Изместьев никак не прореагировал на ее слова, Люси схватила его за ремень и, повернув к себе, слегка встряхнула:
    — Алло, конюшня! У тебя что, свечи залило? Так просушим мигом! Мы не звери, в конце концов!
    Ее партнер отвел глаза в сторону, продолжая методично застегивать рубашку. Это явилось последней каплей: Люси толкнула его на кровать, а сама, подобно коршуну над ягненком, грозно нависла над ним, перекрыв все пути к отступлению.
    — Я могу услышать внятно: в чем дело?
    — А, да-да, конечно. — Аркадий суетливо попытался отодвинуть ее в сторону, но с таким же успехом можно было пытаться двигать памятник вождю мирового пролетариата на площади перед оперным театром. — Но чуть позже, а то вылетит из башки, после не задует…
    — Я тебе сейчас так задую, что сквозняк останется на всю оставшуюся, что называется, — с этими словами она занесла руку для удара. — Ну, будешь оброк отрабатывать, слизняк, али нет?
    — Сколько у тебя кокаина? — долетело до ее ушей, мгновенно «обесточив» отведенную руку. — Много или нет?
    Злость и обида куда-то улетучились, уступив место любопытству.
    — Ты случайно не из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркоты, парниша? — осторожно поинтересовалась Люси.
    — Гораздо хуже, — решил наступать «по всем фронтам» Изместьев. — Я сам наркоша со стажем.
    Через несколько секунд доктор впервые в жизни держал в руках полиэтиленовый пакетик с белым порошкообразным веществом.
    — Надо же, совсем как в кино, — усмехнулся он, засовывая пакет в карман джинсовки. Следующие слова он выпалил в приказном тоне: — Одевайся резко, ты мне понадобишься.
    Оставшись без пакетика, Люси сникла:
    — Ты хоть знаешь, сколько стоит сия безделица? — медленно одеваясь, она то и дело бросала взгляд на карман его куртки. — Я бы на твоем месте так не шутила.
    — Надеюсь, что немало, — съязвил Аркадий, нетерпеливо щелкая пальцами. — И запомни, я не думаю шутить! Мы идем на дело, все серьезно. Шевелись, твою мать!
    Под монотонное гудение лифта доктор подробно инструктировал «пациентку»:
    — Ты должна его зацепить, заинтриговать… Он должен выйти из машины. Хоть замуж просись, хоть задницей сверкай, но вымани его, усекла? Придумай что-нибудь, времени у тебя достаточно будет.
    Девушка с трудом вникала в сущность сказанного, растерянно моргала, ее знобило. Изместьев слышал стук ее зубов.
    Усевшись за руль «тойоты», Люси простонала:
    — Куда я сейчас поеду? Ты в меня столько шампусика влил!
    — Аккуратненько, не спеша, — наставнически вещал «инструктор по вождению», — транспорта на дороге быть не должно, так что… вперед!
    Разъезжать по ночному городу с пьяной водительницей за рулем Аркадию еще не приходилось. Мощная иномарка набирала скорость за считанные секунды. Пролетев по Комсомольскому проспекту, свернули на улицу Луначарского.
    — Не гони ты так, — орал испуганный доктор, — чай, не на пожар! У нас впереди еще уйма времени…
    — Которую мы могли бы потратить, — не преминула обиженно вставить Люси, — на нечто более приятное, нежели искать эту твою… как ее… автоклавную.
    — Она не моя, — огрызался Изместьев. — Она есть собственность муниципального здравоохранения.
    — Так на кой черт она тебе сдалась? — прохрипела постепенно трезвеющая Люси, затормозив перед мигающим светофором.
    После долгих препирательств и нескольких ударов, к счастью, не достигших цели, к шести утра наши герои наконец заняли удобную позицию в парке городской больницы. Напротив автоклавной. Люси тотчас задремала, но через несколько минут доктор растолкал ее:
    — Не спи! Если лицо будет заспанным, никто тобой не заинтересуется. А нам треба, чтобы водила на тебя клюнул…
    — Ну, ты же клюнул, — без всякой задней мысли констатировала девушка. — Правда, наживку, как я теперь понимаю, к сожалению, не очень глубоко заглотил.
    Ничего не ответив, Аркадий продолжил «инструктаж»:
    — У самых ворот, видишь, вон там, остановится «газель», как на «скорой»… Водила начнет таскать биксы.
    — Какие еще биксы?
    — Такие металлические блестящие круглые саквояжики, — нетерпеливо «разжевывал» доктор то, что для него самого было давно пройденным материалом. — Ты подойдешь, пожалуешься на машину, там, мотор заглох или чего еще… Тормоза шалят, к примеру.
    — Ха! Это ж надо… У «тойоты» ничего не шалит и не глохнет. — Люси повертела наманикюренным пальцем у виска. — Придумай что-нибудь другое.
    — Это ты думай, как привлечь его внимание. Главное, он должен выйти, оставив биксы в салоне. А дальше — дело техники.
    Спустя полчаса Изместьев затаился в кустах неподалеку от того места, где должна была припарковаться «газель», чтобы «затариться под завязку» биксами со стерильным материалом, а потом развести их по отделениям городской больницы. Обычная рутинная процедура, доведенная до автоматизма. Здесь никто подвоха не ждет.
    Если биксы в отделение не попадут, то все плановые операции, в том числе и медаборты, будут отменены. Их перенесут на следующий день. Таким образом, сутки будут отвоеваны. Плод, из-за которого из середины века в его начало был «делегирован» Карл Клойтцер, останется в утробе матери. Пусть ненадолго, но это уже кое-что!
    Конечно, доктор выбрал крайне опасный — криминальный — способ. Но ставки в игре чересчур высоки…
    «Газель» подъехала раньше обычного, водитель спросонья зевал. Стук каблучков по асфальту расплавленной ртутью пробарабанил по темечку доктора. Куда она намылилась раньше времени, биксы еще не загружены! Дура, тупица, каких еще поискать!
    — Зд-д-драв-в-в-вствуйте, извините, — прозвучало в утренней тишине, — вы не могли бы мне помочь заменить колесо?
    — Что, проколола, что ли? — законно поинтересовались из кабины.
    — Ага… Теоретически вроде все знаю. А на практике — никогда с этим не сталкивалась.
    Доктору казалось, что листья акации шевелятся от его негодования. Так похерить его грандиозный замысел! Ослица, одно слово!
    — А что я за это буду иметь? — раздалось из кабины «газели».
    «Не клюет! — заекало в голове Изместьева. Все нелестные эпитеты в адрес Люси тотчас улетучились. — Ну и овощ! Придется попотеть, девонька. Ну-ка, изловчись!»
    И она изловчилась. Правда, совсем не так, как планировал Изместьев. Ничего подобного доктор предположить не мог. В первые минуты ему показалось, что у него слуховые галлюцинации.
    — Что?! Иметь? Ты, октябренок, хочешь меня иметь? Раздвинь сопла и слухай сюда, челядь! Сюда, я сказала!
    В этот момент раздался сдавленный скулеж, Аркадий не сразу «врубился», что он принадлежал водителю «газели». Далеко не первым чувством он понял, что из укрытия ненадолго можно выглянуть. Люси держала мужика за волосы, вытащив голову бедняги в узкий проем опущенного стекла. Впрочем, доктор готов был поверить, что стекло опустилось само от энергичных движений его сообщницы.
    — Из-за таких говен, как ты, — презрительно процедила Люси, — у меня сегодня сорвался чумовой секс. Поэтому, если не хочешь, чтобы я тебя сейчас намотала на обод вместо колеса, слезай с очка и чапай за мной. Уловил мою мысль, октябренок? Шагом марш!
    Изместьеву показалось, что Люси целиком вытащила «водилу» через крохотный проем окошка, — столько было скулежа, ударов и треска материи. Выглянув из-за машины, доктор едва не выпустил газы, скопившиеся в нем за время нахождения в укрытии: водитель «газели» «шкандыбал» рядом с девушкой фактически на четвереньках.
    Путь был свободен. Только куда «спрятать» кокаин, Аркадий не имел ни малейшего представления. Каково же было его удивление, когда он обнаружил в салоне машины несчетное количество «упакованных» биксов. Распечатав один из них, он положил сверху пакетик с «кокой», после чего вновь «задраил» его и с чувством выполненного долга покинул салон «газели».
    Дальше оставалась чистая ерунда: телефончик отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков был известен ему с тех самых пор, когда его туда впервые вызвали по поводу Савелия. Номер «газели» он «срисовал» еще до того, как Люси «окрысилась» на бедного водилу.
    Кажется, его план сработал!

Сон в майскую ночь

    Подскочив к Урсулу, Савелий схватил того за воротник джинсовки и начал трясти:
    — Когда ты их видел? Когда? Колись!!!
    Плавающие зрачки наркомана с трудом зафиксировались на Савелии. Они ничего не выражали. Казалось, нарисуйся перед Урсулом в этот момент сама смерть, его зрачки плавали бы точно так же.
    — Кого? — переспросил он, кое-как ворочая языком.
    — Маман мою с Ворзониным, — рявкнул Савелий, пытаясь докричаться до него сквозь наркотическую пелену. — Когда? Напряги извилины! Соображай, синявка!!!
    — У-у-у, не помню… — прошептал тот чужими губами. — Может, неделю… Давно это было. Отвяжись, а?! В натуре, земляк!
    Что можно взять с наркомана? Ни слов, ни эмоций… Зрач — в кучу… Вообще труба!
    Оттолкнув в сердцах Урсула, Савел скрипнул зубами и принялся колотить кулаками голову. Потом уселся на топчан и принялся методично выдирать волосы из того места, куда только что колотил.
    Сколько он не появлялся дома? Пожалуй, с той самой ночи, когда отец хлопнул дверью. Случалось, Савелий и раньше отсутствовал дней по десять. Но его мобильник всегда разрывался от звонков родителей. На каждый отцовский звонок приходилось по пять материнских.
    Родители, понятное дело, беспокоились: обзванивали морги, больницы, милицейские участки. Ну, как положено в таких случаях… Савелий из вредности трубку не брал. И не отключал. Чтобы в ушах предков звучало: абонент не отвечает или находится вне зоны… Пусть нервничают, думают все что угодно. Если ему так паскудно, почему им должно быть хорошо?! Особенно отцу. Почему?!
    Но сейчас звонков не было. И это не укладывалось в стереотип. Нельзя сказать, что Савелий «метал икру», нервничал. Просто в голове начинали вертеться разные мысли. Как он их оттуда ни выкидывал, они вползали с настырностью, достойной лучшего применения.
    Почему молчит «мобила»? После того идиотского вечера, плавно перетекшего в удушливую, склизкую полночь. Савелий помнил, что мама сразу же после ухода отца куда-то собралась и хлопнула дверью.
    «Неужто вернуть хочет?! — подумалось Савелию. — Но это же глупо. Погуляет, перебесится и вернется сам. Элементарно, Ватсон!»
    Спустя какое-то время он также засобирался, было невыносимо оставаться в квартире после того, что в ней произошло.
    На августовском ветру скулу, куда ударил отец, начало слегка саднить, но Савелий не обращал на это внимания. Он направлялся к Урсулу на другой конец города. Редкие трамваи грохотали по улице Горького.
    Он долго с ноющей скулой бродил по засыпающему городу, пока наконец не добрался до двухэтажки Урсула. Позвонив «сокумарнику», сообщил, что «кингстоны пустые», срочно требуют «дозаправки».
    В такие минуты он представлялся себе самому прыгуном с трамплина. Главное — качественно оттолкнуться, и тогда будешь лететь долго-долго…
    Мама, мамочка… Ну зачем ты ходила к Ворзонину?!
    В последнее время он думал о матери несколько иначе, нежели раньше. В сердце что-то екало, перед глазами проплывали красноватые разводы… Сразу вспоминался случай, за который было немного стыдно перед матерью до сих пор. Но признаться ей в этом он бы никогда не смог. Кажется, это случилось в начале мая.
    Почему-то он вернулся из школы раньше времени, кажется, сбежал с алгебры. По обыкновению улегся на тахту и включил телевизор. Без звука — как всегда любил. Именно в этот момент в дверях повернулся ключ. Мать забежала домой на короткое время. Савелия в квартире она никак не ожидала застать. Быстро сбросив туфли в прихожей, помчалась к себе в комнату.
    Когда сын неожиданно скрипнул дверью и высунулся в проем, мать вздрогнула. Не ожидая, что он окажется дома, как-то вся сконфузилась, покраснела. Бросив дежурную фразу типа «Почему ты не в школе?», быстро отвернулась. Мгновенно поняв, что его присутствие здесь лишнее, он ответил, что урок отменили по причине болезни учителя, и скрылся в своей комнате. Замер у прикрытой двери и прислушался.
    «Здесь что-то не то, — пробурлило в голове, словно винт теплохода крутанулся несколько оборотов, поднял пену и вновь замер в глубине. — Надо подождать, и все станет ясно. Ждать, ждать!»
    Он чувствовал, что поступает скверно, но…
    Ощущение порочности, какой-то нестандартности, непохожести на других со знаком «минус» — этого в его жизни было хоть отбавляй. И дело тут не только в употреблении наркоты или размере главного органа. Ему по жизни нравилось совсем не то, что остальным. Так сложилось, он таким пришел в эту жизнь.
    Когда одноклассники, все как один, поворачивали головы в сторону проплывающей мимо фотомодели, он смотрел в противоположную. Ему нравились то полные, то плоские, то со впалой грудью… А первой его любовью была вообще хромоножка. Инвалид детства. Девочку в шестом классе перевели в специальную школу.
    Как он ненавидел рекламу косметических средств, устраняющих все природное и естественное. Выходило, что девушка должна искусственно блестеть и пахнуть, фальшиво двигаться и выглядеть. Получалось, что окружали его манекены, у которых не было ничего своего.
    Особенно его раздражал парфюм. Уловив изысканный аромат, исходящий от одноклассницы, он готов был разочарованно развести руками: и ты туда же, и ты такая же, как все.
    Какая это свобода вкусов! Где тут индивидуальность? Здесь ею и не пахнет! Возможно, в этом скрывались причины его бегства внутрь от суеты показушного мира, этой дешевой, помпезной реальности. Для того, чтобы быть таким, какой он есть. Где царит настоящая, подлинная свобода, а не тысячи условностей.
    Вот и сейчас, стоя у дверей в своей комнате, он с жадностью ловил каждый звук, доносившийся из комнаты матери. Поскольку нутром чуял, что произошел выплеск чего-то естественного, чего нельзя предусмотреть. И это волновало, разжигало, подстегивало.
    За дверями щелкали шпингалеты, скрипели половицы. «Туалет — ванная — снова туалет», — без труда определял сын «дислокацию» матери. Почему-то хотелось, чтобы она поскорее ушла. Чтобы он остался один и ему никто не мешал. Хотелось больше всего на свете!
    — Савушка, я там рыбу с майонезом пожарила, — донеслось до него из прихожей. — Поешь, потом посуду помой, не забудь… Я побежала.
    — Не забуду, ма, пока.
    Едва за матерью закрылась дверь, он на цыпочках проскользнул в ванную. Открыв воду, чтобы если вдруг мать вернется, то ничего противозаконного не заподозрила, он с замирающим сердцем открыл корзину с грязным бельем.
    Они лежали сверху, ее розовые скомканные трусики. Красивые, с ажурным краем… Он долго рассматривал их в тусклом свете лампы, затем прижался к ним лицом и начал медленно втягивать ноздрями запах.
    Ничего подобного он до этого не ощущал. Вроде бы ничего особенного, но почему-то хотелось вдыхать и вдыхать. Рука сама потянулась в трико, в плавки, где нарастало напряжение с каждой минутой. О, это было что-то!
    Савелий осторожно вышел в коридор и заглянул в туалет. Так и есть, в мусорном ведре лежал крохотный белый сверток, — использованная мамина прокладка. Он развернул липкие «крылышки»…
    Вот оно, настоящее. Вот она, истинная горечь жизни без прикрас, без парфюмерного камуфляжа… Савелий кончил минут через десять, едва не потеряв сознание. Аккуратно вернув на место и трусики, и прокладку, прошел в свою комнату. В душе гнездилось что-то необычно-большое, совершенно незнакомое, впервые испытанное.

Поддержка с воздуха

    Аркадий чувствовал, как тревога Вениамина за будущее медленно, но верно передавалась ему, врачу «скорой» образца начала века. Обстоятельства сложились столь причудливо, что без этого «чужого» будущего для него могло не быть его «кровного» прошлого. Если Вениамин-Клойтцер не выполнит своей миссии, если благополучно Аркадий его не отправит обратно («Назад, в будущее» — совсем как в фильме Р. Земекиса), то у самого доктора ничего не выйдет, не сложится. На этом хрупком долговязом пареньке для Аркадия сконцентрировалось все. Жизнь, любовь, успех…
    Программу-минимум он выполнил, аборты в клинике отложили до завтра. Водитель «газели» теперь не скоро «отмажется». Гораздо сложней оказалось отделаться потом от Люси. Вернее, от ее ненасытного «чумового» секса. Она «пропахала» доктора «вдоль и поперек», с кокаином и без… «Жертве» порой казалось, что до встречи с ненасытной нимфоманкой он вообще не «трахался», а так, неумело баловался с женщинами.
    Несколько часов после этого Изместьев «отмокал» в джакузи, смазывал своего «меченосца» разными гелями, не переставая ломать голову над вопросом, как в принципе отговорить путану от прерывания беременности? Как ее уболтать?
    Реальность втиснулась в поток его мыслей наподобие иглы, вспарывающей тугую вену. Он с бригадой возвращался на газели «Скорой» на подстанцию после тяжелого вызова.
    Как всегда, травили анекдоты, подкалывали друг друга… Необходимо было снять напряжение. После случая с Поплевко никто не вспоминал о нем, словно сговорившись. Естественно, помалкивал и Изместьев о своих дальнейших отношениях с «воскрешенным». Интересно, что бы о нем коллеги подумали, проговорись он о своих планах…
    «Ворзонин» — неожиданно всплыло спасительной соломинкой в воспаленном мозгу. Вот кто мог с проституткой помочь радикально. Всегда спокойный и рассудительный, никогда не порющий горячку и доводящий тем самым подчас до бешенства… Наш лысый друг Паша!
    Пусть последние месяцы они не контачат из-за того разговора, около ресторана «Солнечная Аджария» на юбилее Кедрача. Это ж надо, такое заявить: я боготворю твою жену, а ты, тормоз, блин, не ценишь, какой ангел идет с тобой рядом по жизни… Возможно, возможно… Но сейчас Изместьеву думать не хотелось об этом.
    И на счет сына тоже: мол, не интересуешься., не знаешь, сколько бабок он на наркоту тратит… В принципе, так оно и было. Только зачем интересоваться тем, что через несколько дней растворится в пыли мироздания?! В этой реальности Изместьева ничего не держит, он все для себя решил. Он готов на любой компромисс, все оправдано. Ради великой цели, как любили говорить отцы и деды… Только они все приносили в жертву светлому будущему, а он — прошлому. Все незамутненное и светлое сконцентрировано для доктора сейчас там, в далеких восьмидесятых. Как бы парадоксально это ни звучало.
    С Ворзониным он сделает вид, что не помнит того разговора возле ресторана. Только бы сработало.
    — Пафнутьич, — рявкнул неожиданно для себя Аркадий. — Поверни сейчас по Куйбышева, там через пару кварталов будет центр «Красота и здоровье», мне с одним психотерапевтом перетереть одно дельце нужно.
    — Сделаем, Аркадий Ильич, — кивнул водила, сбавляя скорость.
    — У вас что, проблемы? — вполголоса поинтересовалась медсестра Леночка, сверкнув подведенными глазками. — Может, не стоит сразу к психиатру-то. У нас на подстанции есть люди, способные помочь…
    Аркадий прыснул от смеха:
    — У меня не эти проблемы, Ленок, — с ударением произнес доктор, — поэтому грязные мысли, которые косяком ходят в твоей головушке, ты выкинь куда подальше.
    — Вот и мне кажется, что не эти, — продолжила в том же духе медсестра, глядя в упор на доктора. — Иначе мы бы с вами их обязательно решили, правда?
    — Всенепременно, — огрызнулся Изместьев.

    Уже перед самым кабинетом заведующего Центром Аркадий замедлил шаги: как объяснить коллеге и однокласснику необходимость прерывания беременности у проститутки? С чего это вдруг тебе «сбрендило», док? С каких это пор ты стал беспокоиться о путанках, которые «залетают» по несколько раз в году? У тебя что, мало с сыном проблем???
    Он попытался сосредоточиться. Как назло, в голову лезли глупости типа «беспокоюсь о дальней деревенской родственнице, совсем еще неотесанной, ничего не соображающей…» Так и не успев придумать ничего удобоваримого, Аркадий вздрогнул от щелчка открываемой двери. В проеме стоял Павел:
    — Какие люди в Голливуде! — прогремело на весь коридор. Павел посторонился, приглашая одноклассника в кабинет. — Каким ветром: Норд-ост? Зюйд-вест?
    Кажется, он что-то промямлил в ответ, начиная, как всегда, свекольно краснеть. Минут через пять смущение прошло. Ворзонин его понял буквально с полуслова:
    — Зачем, почему… Аркадя, мне по барабану все это, — буквально огорошил он готового к отказу доктора. — Я вижу, что в трудный час ты обратился ко мне, это льстит. Это для меня важно. И я в лепешку разобьюсь, но тебе помогу. На войне есть такой термин: поддержка с воздуха. Так вот, я буду этой самой поддержкой, уловил?
    — Спасибо, конечно, но с чего ты взял, что у меня трудный час? — насторожился Аркадий.
    — Ты на себя в зеркало взгляни, и самому все станет ясно, — развело руками светило психотерапии и вдруг закрякало с немецким акцентом: — Я ф-ферю, что просто так ты пы не попросил. Кте, кофоришь, котовится к апорту твоя путаночка? Палата намба … скоко? И кокта? Какой эташ? Клафное — не опостать, тальше — тело текники…
    Зная Ворзонина не первый год, Аркадий не стал обращать никакого внимания на его речевые выкрутасы. Не может Павел иначе, не-мо-жет! Без словесного выкаблучивания у него створожатся мозги.
    Договорившись о сроках, уточнив все детали, одноклассники расстались. Напоследок Павел заверил:
    — Будь спок. Сегодня же вечером ее навещу. Завтра ты ее не узнаешь. Запрограммирую на пожизненное материнство. При малейшем желании убрать беременность ее начнет так корежить, что она будет готова выносить не только свою беременность, но и «за того парня», как пели в годы нашей молодости. — И, перекрестившись, он закатил глаза: — Хоть одну невинную жизнь спасу на этом свете.
* * * *
    Удаляясь от Центра «Красота и здоровье», которым руководил Ворзонин, доктор рассуждал о том, что его внешний вид сейчас никакого значения не имел. Когда перед ним открывались такие перспективы, такие возможности, зачем ему обращать внимание на внешний вид?
    В этом теле он, возможно, последние дни находится. Какая разница, как он при этом выглядит?! У него есть дела поважней. Например, оказавшись в далеком 1985 году, всего за 5 месяцев до выпускных экзаменов за курс средней школы, он должен будет идеально подготовиться по физике, химии, алгебре, литературе… Поскольку Аркаша Изместьев образца середины восьмидесятых — отличник, идущий на золотую медаль. Это значит, четверок на экзаменах быть не должно.
    От настигнувшей его догадки он даже свернул в аллею Парка Культуры и присел на первую подвернувшуюся скамью. Как он сможет соответствовать имиджу, если мозги у него будут сегодняшние. Не станет же он объяснять своим школьным преподавателям на выпускном экзамене правила транспортировки больных с черепно-мозговой травмой, в самом деле!
    Изместьев! Решай задачи по мере их поступления. Вот перенесешься благополучно в доперестроечный рай, там видно будет. А пока нечего воду мутить. Преждевременно.
    С этими словами он благополучно поднялся со скамьи и направился к выходу из парка.

Ниже уровня асфальта

    Терзайся теперь догадками… Что он имел в виду, говоря напоследок «помогу тебе»? Потом, спустя несколько секунд, — «Обязательно помогу! Только потерпи немного». Ну, не любовника же он хотел ей подобрать, в самом деле! Упаси, господи!
    Если это действительно так, то его, Павлика, авторитет упадет для нее ниже уровня асфальта. И уже никогда не поднимется. Ольга не собирается изменять мужу. Какие бы диагнозы ей ни ставили гинекологи! Пусть это усвоят все потенциальные особи мужского пола, которым суждено так или иначе встретиться с ней. Ей противна сама мысль об измене. Если же он имел в виду что-то другое…
    Она старательно разбивала плоскорезом комья глинистой почвы, готовя участок для цветника. Мысли в голове крошились наподобие глины. Тот разговор с Ворзониным в его кабинете, куда она забрела в отчаянии после неутешительного диагноза подруги-гинеколога, она, словно ком земли, разбила на несколько мелких кусочков.
    Павел ее тогда утешил, как мог, утвердил в мысли, что диагноз может быть ошибочным. Что не все так однозначно, как выглядит в устах врачихи. И, когда она, убаюканная его монотонной речью, успела вздремнуть и проснуться, когда поднялась с кушетки и собралась покинуть кабинет, он пробубнил, что обязательно поможет ей. Быстро, скомкано, словно не ей, а самому себе выдал, но она разобрала.
    Едва потом собралась уточнить, что он имеет в виду, в дверь грубо постучали. Через секунду в кабинет впорхнула «бальзаковка» с крашеными под платину волосами, колыхающимися шеей и бюстом. В карих глазах, придавленных пудовыми ресницами, читалось однозначное желание затеять скандал. Даже способностей Павла могло не хватить, чтобы прервать поток «бальзаковского» красноречия.
    Их сеанс, короче, был прерван. Ольга осталась один на один с вопросами. Комом вопросов. Сейчас она кромсала их, как могла.
    Запыхавшись, решила сделать перекур. Ландшафтный дизайн — модное название, на которое неплохо «клюет» неопытная молодежь. На практике в трех случаях из пяти оказывается, что тебе предстоит копать, садить, полоть, рыхлить, черенковать… То есть, заниматься всем тем, что укладывается в должностную инструкцию обычного садовника.
    К тому же прослеживается явная сезонность: с мая по сентябрь ты бываешь занят процентов на 200, а с сентября по май — как хочешь, так и живи. Хорошо, что Ольга заведует «Зимним садом» во Дворце культуры: у нее круглогодичная занятость. У ее коллег все иначе, кому как повезет.
    Еще один «ком», который ей следует как можно быстрее «разбить» — ошарашивающая новость о сыне. Словно снег на голову. Они с Аркадием не подозревали, что Савелий тратит на наркотики столько, сколько их семейному бюджету не снилось даже в самом радужном сне. Вернее, у них с Аркадием были розовые очки… Они не хотели об этом думать. Их устраивал тот паритет, то положение вещей, которое было. Пусть деньги периодически исчезали из дома. Как выяснилось, суммы были просто микроскопические по сравнению с истинными цифрами. Откуда у выпускника школы такие деньжищи? Кто ответит? Кто поможет? Савелия подобные вопросы выводили из себя…
    Но она — мать, и должна знать про своего сына все. Особенно когда тому шестнадцать, и впереди — выпускные экзамены. Какие бы шторма не сотрясали семейное суденышко Изместьевых, родительских обязанностей никто не отменял.
    Да, ее сын — наркоман. Этот приговор, клеймо, меч дамоклов… она готова нести в одиночку. До конца. Не маленькая давно, умела расшифровывать в глазах подруг, знакомых, коллег сочувствие с оттенком жалости… И это унижало, расстраивало.
    Откуда у ее сына такие деньги? Куда он делает уколы? Куда периодически исчезает на неделю? Вот они, ключевые вопросы повестки дня. Она тысячу раз разглядывала его локтевые ямки, его ступни и голени, — нигде не было даже намека на следы инъекций.
    Непонятность, неопределенность — хуже всего на свете. Когда она спрашивала лечащего врача об этом, тот многозначительно поднимал вверх указательный палец, дескать, если есть в наличии и болезнь, и наркотик, то путь введения всегда найдется. Можно не сомневаться. Путь введения в данном случае мелочь, о которой и говорить-то смешно.
    Может, она не знает чего-то такого, чего и не хватает для его спасения. Ее несчастному мальчику, ее Савелию. Его грубость и жесткость — все напускное, защитное. Он запутался, его надо вывести за руку из лабиринта на свет. Пусть это демагогия, но что-то надо делать.
    Парень подсознательно ищет помощи. Он очень одинок. Кто ему поможет, если не она?
    С Аркадием выяснять что-либо бесполезно. Он давно уже отстранился от семейных проблем. И, прежде всего — от сына. Словно это не его семя, не его кровинка. Слово у него есть другие дети, есть выбор…
    У Ольги выбора точно нет. Чаще нее из родителей в школе, где учится Савелий, бывают разве что педагоги.
    Раушания Гараевна, классный руководитель, полностью на ее стороне: звонит на сотовый всякий раз, как только Савелий пропускает уроки. Обе женщины понимают, что это означает лишь одно: очередной заплыв.
    После этого звонка жизнь Ольги перетекает в иное измерение; все, что не касается Савелия, как бы перестает для нее существовать. Она напрочь забывает о еде, сне и работе. Как правило, это заканчивается в худшем случае — милицией, в лучшем — стационаром, в котором ее сын дольше недели находиться не может, — либо сбегает, либо его выписывают из-за невозможности дальнейшего содержания.
    Боже, не дай свихнуться, наложить на себя руки. Ей всего тридцать восемь!

    Следующий «ком» — банкирша Аленевская. Ольга знала ее, как одноклассницу мужа, не более. Что-то было, кажется, у них в юности. Но сколько воды утекло с тех пор! Выходит, первая любовь не стареет. Савелий просто так «мутить воду» не станет. Дыма без огня не бывает.
    Какое-то предчувствие у Ольги было. Не слепая. Стоит ли сейчас затевать скандалы, бить тарелки? Сердце еще долго будет болеть, но ничего уже не изменить. Слишком долго все тянется.

Желтый снег за ярангой

    Мозг Кристины начисто отказывался искать в окружавшем ее сумбуре подобие хоть какой-то логики. Возможно, кто-то понимал, что происходит, но только не она.
    Вначале к Клюкве, абсолютно «безбашенной», надо признать, особе, пожаловал очкастый усач с отполированным наподобие елочной игрушки, черепом гигантских размеров. За размер головы девушка тотчас нарекла его Глобусом.
    Приторным голосом ведущего телепередачи «Спокойной ночи, малыши» Глобус попросил ее, то бишь Кристину, покинуть на несколько минут «аудиторию». Последнее относилось к крохотной палате «три на четыре», в которой они, «случайно залетевшие с разбега», как любила выражаться Клюковка, смиренно ждали «экзекуции».
    Ожидание, признаться, затянулось. Из-за наркотиков, найденных в одном из биксов со стерильным материалом. В результате этого, отнюдь не пионерского, надо признать, поступка, все плановые операции, в том числе и аборты, в медсанчасти отложили на сутки.
    Пытка ожидания — покруче, чем на дыбе, особенно если на аборт ты идешь первый раз в жизни. К сожалению, иного способа прерывания беременности современная медицина пока не придумала.
    О чем Глобус «точил лясы» с Клюквой, история умалчивает, но невзрачную болотную ягоду после «вправления мозгов» словно подменили. Она начала «вымачивать» такое… В считанные минуты передумала, видите ли, убивать «дитятко» в своем пропитанном насквозь грехом теле. Предыдущие грехи она, стало быть, замолит, а этот Господь ей не простит ни за какие молитвы.
    — Одним больше, одним меньше, — робко попыталась Кристина, имея в виду астрономическую цифру «падений», поколебать невесть откуда взявшуюся убежденность соседки по палате. — Сама посуди, сколько у тебя еще будет этих… «заскоков».
    Ответ начисто выбил Кристину из логической колеи:
    — Пока есть еще возможность, надо ее использовать, сестра, покаяться. Сердцем чую, этот шанс — последний.
    — Но беременность и роды сделают тебя абсолютно… профнепригодной, что ли… — не снижала Кристина свой натиск, — на что жить станешь? Насколько я знаю, бюллетени в вашей конторе не приветствуются. К тому же ты наверняка и водочку с пивком, и сигаретку с ментолом позволяла, будучи… с довеском. Не боишься, что на ребеночке скажется?
    — На счет профнепригодности можешь волну не гнать: у меня есть кое-какие сбережения, да еще диплом воспитателя дошкольных учреждений. Сдюжу, не дрейфь!
    — А как же батяня-комбат, а как же сутяги? — выдала Кристина последний свой козырь.
    Вскочив неожиданно с постели, Клюква затопала ногами, замахала руками:
    — Тебе не удастся сбить меня с пути истинного! Зря стараешься, сатанинская бестия! Сама летишь в пропасть, так и меня с собой прихватить хочешь? Не выйдет!
    Короче, к вечеру смущенная и ничего не понимающая Кристина осталась в палате одна. Проститутку выписали.
    Ночью девушка, как ни пыталась, заснуть не смогла. Решительность, с которой прожженная проститутка в одночасье сменила свои взгляды, вызывала подозрение. Метаморфоза, произошедшая со «жрицей любви», чем-то напомнила Кристине то, что случилось с ее Венечкой.
    Словно кто-то, наделенный неземными возможностями, вмешался, внес изменения в программу, потом вновь собрал, все винтики завинтил. Живи дальше, робот, а я пока понаблюдаю…
    Но если в случае с Клюквой очевидно вполне материальное вмешательство, — Кристина могла описать Глобуса с точностью до родинок на черепе, — то ее Венечку никто не перепрограммировал. Она была неотступно все время комы рядом с любимым. На медиков грешить было смешно, они действовали по инструкции, в этом девушка не сомневалась.
    Правда, сама Кристина упала в обморок на несколько минут, но это случилось уже после метаморфозы с Венечкой.
    Надо признать, на фоне «прозрения» путаны Кристина сама себе казалась жестокосердной дрянью. Если такая пустышка собралась рожать не известно где, не известно от кого нагулянного отпрыска, то ей, зачавшей ребенка несомненно в любви, на роду написано: выносить и родить.
    А утром к ней, совершенно не выспавшейся, заявился… монах. Нет, рясы на вошедшем без стука волосатике не было, да и вьющиеся космы скорее свидетельствовали о творческой натуре, нежели о постриге и житие в келье. Но то, что «понес» забывший поздороваться и без разрешения усевшийся на пустующую кровать «ничевок», было подобно ледяному душу Шарко.
    — Что, посадила парня? Укатала Сивку в крутые горки?
    Слипшиеся пряди на лбу «монаха», которому Кристина больше сорока пяти не дала бы при всем желании, напомнили ей затянутый паутиной угол комнаты в их с мамой «хрущобе».
    — Скажи, ты это из вредности, да? — продолжал по-петушиному «наскакивать» на нее незваный гость. — Между вами, насколько я в курсе, было светлое чувство огромных размеров. И эти размеры ни в один дамский роман не поместятся. Оно что, испарилось? Чувство я имею в виду. Или я ошибаюсь?
    Обескураженная Кристина растерянно хлопала глазами, пытаясь прикрыть миниатюрным пододеяльником грудь и колени.
    — Может, вы дадите привести мне себя в порядок хотя бы?
    — Неужели это так существенно? — монах собрал брови «скворечником». — Впрочем, если тебе так легче сосредоточиться, то — ради бога!..
    Через пару секунд от него в палате витал лишь легкий аромат мускуса, а спешно застегивающая халатик Кристина не могла отделаться от мысли, что где-то не так давно видела эти брови и эти пряди.
    А еще через полчаса они медленно брели по больничной аллее, причем, девушка ежилась не столько от утренней сырости, сколько от вопросов «ничевока», которые тот взваливал на ее хрупкие плечи наподобие мешков с цементом.
    — Почему бы тебе не помочь парню выпутаться из ситуации? Ясно, что в его оболочку занесло кого-то другого. Бывает, что сети ставят на щуку, а в нее возьмет, да и зарулит судак, прикинь?
    — Ничего себе, судак… Он меня в упор не видит, неужели не ясно? — кое-как сдерживая рыдания, твердила Кристина. — А эскулапы мне талдычат, что это классический случай шизофрении. Вторая личность поселилась в теле, и не известно, надолго ли… Возможно, на всю оставшуюся.
    — Не стоит воспринимать все так буквально, милая моя, — покровительственно заржал волосатик, обняв Кристину за плечи. — За любовь надо бороться. Может, этого самозванца просто взять, да и вытеснить из этой оболочки, а? Попросить сперва по-хорошему, а потом, если не поймет… Пинок под зад, я??? Уверен, что твой Вениамин где-то дремлет под спудом, ждет своего часа. Он надеется на твою помощь. А ты в это время…
    — Что я в это время? — скинув руку монаха, вскрикнула девушка. — Он меня не хочет слушать, не хочет со мной разговаривать. Он скользит по мне взглядом, как по пустому месту…
    — Потому что не знает, что ты можешь помочь ему убраться восвояси, — вставил реплику, как предохранитель в схему, волосатик. — Причемм реально, конкретно убраться. Ты должна заинтересовать его, сечешь? Просчитай ситуацию на несколько ходов вперед. Постарайся абстрагироваться от своих чувств, забудь на время про Венечку, взгляни на состояние дел в целом. Стратегически. Ты что, не способна на компромиссы?
    — Вы что, бредите? — Кристина хотела повертеть пальцем у виска, но в последний момент передумала. — Какие к чертям компромиссы?!
    — А вот такие, — потеряв терпение, передразнил ее «ничевок». — Уверен, он спит и видит, как ему смыться из всего этого кошмара. Но психушка — не самое лучшее место для перемещения в другое тело, не так ли? Его надо просто оттуда вытащить. Уверен, он знает, как покинуть осточертевшую оболочку. А едва он ее освободит, там тотчас поселится твой ненаглядный Венечка. И с распростертыми объятиями вы… навстречу друг другу… Проще простого, не так ли?
    — Вы предлагаете мне его вытащить из психушки? — слегка растерявшись, Кристина замедлила шаг. — Но как я смогу это сделать?
    — Идея проста, как желтый снег за ярангой, — махнул рукой волосатик. — Видишь ли, тот, кто нынче поселился в Вениамине, не может быть круглым идиотом. Он должен понимать, психушка — не тот плацдарм, на котором можно сотворить нечто. Он также заинтересован в свободе, как ты — в прежнем своем Вениамине. Наша задача на сегодня — соединить эти две ваши заинтересованности. Неужели сие так сложно для понимания?
    — Что-то я никак не пойму, — улыбнулась Кристина впервые за все утро. — А при чем здесь желтый снег за ярангой?
    — Это я так, поговорку из детства вспомнил. Анекдотов про чукчу знаю не меньше тысячи, но… не станем отвлекаться. С инопланетянином сейчас работают. Думаю, в ближайшем будущем он будет готов прозреть и раскаяться. Раскаяться и прозреть, сечешь, боярыня Жаренкова?
    Ничевок повернулся к ней и, схватив за плечи, начал трясти. Кристина не сопротивлялась, так как вспомнила, где не так давно видела своего собеседника. От воспоминаний стало чуть легче на душе.
    — Я поняла, куда вы клоните, боярин Кедрач, — мягко отстранилась она от него. — Только, думаю, ничего не выйдет. Вас хлебом не корми, дай пьесу разыграть. Театр жизни, как у Шекспира. Так, кажется? Но я участвовать во всем этом не собираюсь, зарубите на своем греческом носу!
    — Узнала все-таки? — разоблаченный режиссер изобразил фальшивое отчаянье, заломив руки за шею. — Боже, как тесен мир, в котором нам приходится творить… Но другого мира у нас нет, к сожалению. И второй, третьей жизни у нас тоже не будет. Это я тебе гарантирую. Мы вынуждены мириться с окружающей дисгармонией… Мы-то миримся, а ты не можешь. Тебе не позволяет уязвленное самолюбие… Ты не можешь переступить через сущую мелочь… Что ж, возможно, ты имеешь на это право. А то, что ты меня узнала, абсолютно ничего не меняет.
    — Скажите, вы всегда врываетесь к незнакомым женщинам без стука? — проигнорировала его патетический выпад Кристина. — Или брать нахрапом, когда жертва еще тепленькая — ваш принцип, так сказать, творческое кредо.
    — Помилуй, какая же ты жертва!
    — Отвечать на вопрос! — топнула по асфальту девушка. — Отныне разговор пойдет по моему сценарию, а не по вашему.
    Кедрач молча шагал рядом. Из него словно выпустили воздух: волосы «занавесили» лицо, он забывал их отбрасывать назад. Молчала и Кристина, явно смущенная своими нападками на режиссера.
    — Короче, так, — наконец, сухо заключил Кедрач, не глядя на собеседницу. — Или ты работаешь с нами в связке, и мы вытаскиваем парня из психушки. Ему, кстати, для благополучного возвращения, в случае которого вероятность появления Вениамина в своей прежней оболочке весьма и весьма огромна, остались всего одни сутки. Или ты продолжаешь играть в уязвленное самолюбие, и парень навсегда остается здесь, в нашем дерьме. Фактически ты уничтожишь своего жениха. Только, чур, потом не каяться, не изображать жертву обстоятельств. У тебя был выбор, но ты им не воспользовалась. И об этом узнают все, даже твой нерожденный ребенок, зафиксируй это в своей памяти накрепко.
    — Но… как? — она почувствовала, что через секунду разрыдается, и тогда уже ни о какой договоренности с режиссером заикаться не придется. — Как? Что я должна?..
    — Ты должна сделать элементарное: признаться доктору, который лечит этого парня, что вы с ним разыграли всех. Что ты мечтаешь стать актрисой, к примеру… Ну, и решила проверить свой талант на публике. Я помогу, как режиссер, если что. Парень повторит все слово в слово. Получится, что он тебе подыгрывал, сечешь? Вы оба заинтересованы в подобном раскладе, неужто не ясно?! Надо отпустить этого пришельца с миром. Задержать его у нас — все равно, что потревожить гробницу фараона…
    Кедрач неожиданно остановился и посмотрел на часы.
    — Ух, ты… Дико опаздываю. Все, боярыня Жаренкова, действуй.
    Она не успела рта раскрыть, как режиссер по-лосиному кинулся прочь от нее наискосок аллеи, через кусты, — туда, где стоял серебристый «шевроле-лачетти» с тонированными стеклами. Увидеть сквозь них две пары мужских глаз, внимательно следивших за ее поведением, Кристина, конечно, не могла.

Жернова тысячелетий

    Наступившее затишье слегка озадачивало Изместьева. Как руководитель со стажем, он грамотно распределил обязанности. Ворзонин плотно занялся проституткой, которая, не подозревая ни о чем, носила под сердцем отца будущего спасителя человечества. Здесь Павлику, как опытнейшему из психотерапевтов, все карты в руки.
    Егорка вызвался осуществить постановку пьесы под рабочим названием «Освобождение Пришельца». И пусть первая часть творческого процесса — сценарий — за неимением времени существовала лишь в голове Кедрача, зато результаты воплощения оного в жизнь будут видны всем. Так, во всяком случае, уверял сам режиссер.
    Аркадию тактично посоветовали не вмешиваться ни в ту, ни в другую из авантюр. «Ты можешь все испортить, — пророчески вещал Егорка. — И тогда прощай благодарность спасенных потомков».
    Так или иначе, но завтра в полдень Пришелец должен был благополучно покинуть опостылевшую оболочку.
    Больше всего Аркадий беспокоился, что одноклассникам придется объяснять «на пальцах», с какой целью он всего добивается. К счастью, оба отнеслись к поручениям весьма ответственно и лишних вопросов не задавали.
    В настоящее время Изместьев сидел на трибуне стадиона «Молот», потягивая через соломинку томатный сок из пакета и наблюдая за выступлениями фигуристов. Участники нашумевшего телевизионного проекта — шоу «Ледниковый период» — приехали на Урал. Вокруг стоял невообразимый визг и топот. Как ни странно, именно эта «кононада» позволяла доктору сосредоточиться на том, что терзало и напрягало последние дни.
    Ну, Пришелец, ну, загрузил доктора… Значит, корректировка прошлого, его подгонка под настоящее. Не так уж и глупо, если задуматься. Одно дело — ход эволюции, спонтанное развитие цивилизации, его скачки и провалы. Жернова, которые крутятся тысячелетиями… Во все времена жертвы приносились во имя будущего. И совсем другое — манипуляции с прошлым для коррекции настоящего.
    А что, если прошлое уже корректируют? Современники не в состоянии заметить подобных «инъекций», так как одновременно с этими инъекциями меняется и память поколений. Отдельные страницы истории переписываются, незримо «вшиваясь» в анналы. Как будто так и было…
    Но так можно вмешаться и в ключевые моменты, не допустив, например, к власти Гитлера или Сталина. А пресловутая фраза о том, что история не имеет сослагательного наклонения, с ней как быть? Оказывается, еще как имеет! Если верить Поплевко, конечно.
    Что бы случилось, если бы… Разве не интересно? А теперь — если так? Или еще вариант. Еще… И так — до бесконечности. Пока не выберем лучший, наиболее приглянувшийся. Если такой, конечно, существует в принципе. Вот это возможности!
    Неужели такая возможность наклевывается у него, простого врача «скорой». А не едет ли у него крыша? Еще не известно, что он там напортачит, в этом прошлом. Чем все это «аукнется» для родных, близких. Что станется с женой и сыном? Савелий — будет просто стерт из действительности. Уничтожен, как черновик. Он элементарно не появится на свет… У них с Жанной родятся другие дети…
    Он почувствовал, как от виска к подбородку медленно катится капля пота. Как ни крути, но, выходит, он собственноручно уничтожит собственного сына. Безболезненно, будто под наркозом, вынет его из круговорота событий, как предохранитель из схемы. И — все. Никто за это не спросит, не припрет к стенке. Савелия словно и не существовало. Ни до, ни после этого.
    Выступление фигуристов закончилось. Доктор медленно плыл в гудящей толпе к выходу, не теряя нить рассуждений. Его периодически бросало то в жар, то в холод от умозаключений, к которым он приходил.
    Итак, они не встретятся с Ольгой. На ту вечеринку, после которой Аркадий вызвался проводить свою будущую жену в далеком девяностом, он постарается не пойти. У него желания не возникнет, он даже не вспомнит. Не будет ужимок в подъездах, загородных поцелуев под дождем, скромной студенческой свадьбы. Он заново все перепишет.
    Что он, собственно, видел в жизни? Денег им только-только хватает от зарплаты до зарплаты. Какое там счастье! Бред сивой кобылы… Перспектива — нулевая. Максимум, что ему светит — стать заведующим подстанцией, к чему он абсолютно не стремится. А переквалифицироваться на хирурга-косметолога поздно. Поезд, что называется, ушел.
    Косметология — плод, которому так и суждено остаться запретным, недосягаемым.
    Вечерняя прохлада заставила поднять воротник. Вокруг него оживленно обсуждали увиденное, спешили кто — к иномарке, кто — к автобусу или трамваю. Ему спешить было некуда. Заканчивался еще один никчемный день.
    Съездить в отпуск в Турцию он может себе позволить, но тут неразрешимой проблемой встает сын. С собой не возьмешь, а оставить — никак нельзя. Возможны непредсказуемые последствия.
    С женой они давно уже коллеги по постели, не более. Аркадий видел, что с работы домой Ольга возвращается как на каторгу: замыкается, в глазах частенько стоят слезы. Так зачем себя насиловать? Нужно освободить ее от этого… ярма. И себя в том числе.
    «Ларчик» открывается достаточно просто.

Опенок на пне

    Банкирша, банкирша… Подумаешь! Ну и что? Острота проблемы куда-то делась, растворилась. Появилось приторно-сладковатое «А, пусть будет, что будет… Наплевать. Плыви по течению, ровесница. Там, за тем утесом стрежень, авось, все и прояснится».
    В определенный момент подобного «плытья» Ольга ловила себя на мысли, что менять ничего не хочется. Пусть все вокруг ветшает, жизнь просачивается сквозь пальцы, но — ко всему привыкаешь. И — не хочется радикальных мер. Иллюзия стабильности дрожит перед глазами, как заставка на мониторе. И ладно. В этот компромисс, в этот контракт со своим «эго» вплываешь, будто в водоем, где бьют ледяные подземные ключи. Максимум, что тебе светит — легкая простуда…

    Она вошла в темный подъезд. Лифт не работал. Где-то на четвертом этаже сердце начало колотиться в висках, но останавливаться Ольга не стала. Ей всего тридцать восемь, сердце должно быть здоровым. Должно выдержать, а то, что колотится — это все нервы. Досталось ей в последние дни… Не дай бог никому.
    Тишина квартиры обняла ее наподобие пуховой шали. Закрыв за собой дверь, Ольга стояла какое-то время в прихожей. Вспомнились почему-то счастливые дни, когда они с Аркадием и шестилетним Савелием после длительных мытарств по коммуналкам въехали, наконец, сюда. Впервые за много лет она была, кажется, счастлива. Годы, месяцы… Какая сейчас разница, сколько оно длилось, это подобие счастья! Главное, что это было. Остальное — детали.
    С каким энтузиазмом она начала обустраивать тогда свое гнездо. Как вспомнит сейчас — голова идет кругом. Мыла, чистила, штукатурила, оклеивала. Какие планы они с Аркадием тогда строили… вдвоем. Где они теперь, эти планы? Что от них осталось? Надеяться на то, что вернется хотя бы десятая часть того энтузиазма, глупо сейчас. Верх наивности.
    Сейчас квартира пуста, в ней холодно и неуютно. Ветер свищет в пустых закромах.

    Интересно, дома ли сын. Сняв туфли, босиком она направилась по коридору вглубь квартиры. Неделю назад здесь, на этих квадратных метрах разыгралось такое, что и вспоминать не хочется. С тех пор мужа она не видела. Где он, что с ним?
    Как ни странно, Савелий спокойно спал на тахте у себя в комнате. Равномерное посапывание говорило о глубоком сне. Одеяло сбилось к стене, обнажив худые коленки. Как здорово, когда сын дома!
    Что тебе снится, крейсер Аврора? Когда-то это было любимой поговоркой Ольги. Сейчас кроме грустной улыбки слова из детской песенки у нее ничего не вызвали. Детство сына давно кончилось, уплыли кораблики. А с ними и все остальное.
    Экран компьютера мерцал в темноте подобно волшебному зеркалу. Чего — чего, а от монитора с клавиатурой Савелия всегда оттащить было сложно. Аркадий неоднократно повторял, что от компьютерной зависимости вылечить легче, чем от наркотической, и родители не препятствовали увлечению сына Интернетом. Родительская любовь подобна кроту в своей прозорливости.
    Савелий вдруг улыбнулся во сне чему-то, зачмокал губами, как в младенчестве, у Ольги увлажнились глаза. Она на цыпочках подошла к тахте, опустилась на колени. Половицы не скрипнули, ничто не выдало ее.
    «Куда ж ты колешься, родной? Я должна знать, должна, понимаешь? Есть вещи, которые не нуждаются в объяснении… Так куда же, куда? Если руки-ноги у тебя девственно чисты, значит…»
    Из одежды на Савелии были зеленые трусы в белый горошек. Редкая поросль на груди, гладкие подмышки. Господи, совсем еще ребенок!
    Сейчас или никогда. Руки ее тряслись, как у алкоголика со стажем, когда Ольга медленно начала сдвигать резинку его трусов вниз. Где-то здесь, по ее смутным воспоминаниям из курса анатомии, должна проходить паховая вена, куда обычно и вкалываются наркоманы.
    Она чувствовала, что сама в этот момент опускается ниже уровня асфальта. Еще ниже, в самую преисподнюю, откуда, если что, уже не возвращаются. Ей не отмыться потом, не отбояриться. Ей нет оправдания и прощения. Что она делает?
    Только не проснись, родной мой, только не проснись. Досмотри свой чудесный сон. Я знаю, тебе хорошо в нем, вот и побудь там еще немного. Потом вернешься, когда я уйду.
    Никаких следов уколов она не обнаружила. Зато обнаружила кое-что другое. Он «вынырнул» внезапно из-под слабой резинки, маленький, словно опенок на пеньке. Ольга чуть не вскрикнула: в шестнадцать лет таких маленьких не бывает. Не может быть даже теоретически: внешне сын сформирован нормально. Худоба — худобой, но развитие мышечное, что называется, соответствует. Каково это: в одиночку нести по жизни этот крест… Сколько насмешек Савелию пришлось вытерпеть в той же школе, в бане, в душе… Бедный, бедный.
    Вот где кроется его самый неразрешимый комплекс. Вот почему он не встречается с девушками. Не здесь ли гнездятся причины всех его бед и большинства опрометчивых поступков в жизни?
    Она смотрела, не отрываясь, на «главный» орган сына, и слезы текли по ее щекам: за что? Она отлично помнила этот «медицинский прыщик» в далеком младенчестве Савелия. Так с тех пор прошло столько лет, кто мог предположить, что он ничуть не увеличится!
    Есть наверняка какие-то лекарства, процедуры. Ольга точно не знала, скорее, надеялась на чудо. Ни к какому врачу Савелий идти не согласится. Более того, если он узнает про материнскую осведомленность, то не простит никогда. Такое не прощают, тем более — Савелий. Ольга хорошо знала своего сына.
    А если попробовать попросить Аркадия, все-таки это чисто мужской вопрос, и с ним должен разбираться мужчина. Но Аркадий исчез, растворился в темноте заоконной, и вряд ли появится в ближайшее время. Она опять осталась один на один с проблемой. Вернее, они с Савелием остались одни. Аркадий, муж и отец, сбежал, струсил. Уклонился, как сейчас говорят.
    «Опенок» в ее пальцах неожиданно вздрогнул, начал крепнуть. Ольга готова была сгореть от стыда, но оторвать глаз от того, что держала в этот момент в руке, была не в силах. Да, микроскопический, но… какой красивый, величественный. Что она делает? Она «съехала по фазе»? Это ее сын, которого она качала на руках, не спала из-за него ночами. Когда он во втором классе подбил глаз однокласснику, ей стоило немалых усилий уговорить родителей пострадавшего не заявлять в милицию. А когда его укачало в автобусе, возвращавшегося после экскурсии лет десять назад, и он умудрился опорожнить весь желудок на голые колени одноклассниц, ей казалось, что в школе ему не удержаться никак… Да мало ли что было раньше.
    Краем глаза Ольга заметила, что лицо сына разгладилось, дыхание стало глубже. Когда Савелий бывал под воздействием наркотиков, лицо у него имело другое выражение, уж она-то знала.
    Она не заметила, как сползла на пол ее косынка, как она расстегнула свои брюки, чтобы не стеснять движений. Ему было хорошо, и это — главное. Ради удовольствия сына она готова была … на многое, если не на все.
    Отчего-то пересохло во рту. Кажется, она немного потеряла контроль над собой… Насколько — немного? Что она делает?! Что?!
    Спустя полчаса, вся в поту, в прихожей она уперлась лбом в стену. Никакими сказочками о благополучии сына этого не объяснить. То, что произошло, называлось по-другому. Ей тоже было… сказочно хорошо. Как давно уже не бывало.
    Полный бред!

В будущее — с чистой совестью

    Этому в мед академии не учат. Не дают даже самых общих понятий, самых приблизительных. Как ввести человека в кому, чтобы он благополучно улетел в далекое будущее, освободив тело для другого, который не известно где пребывал все это время. (Уж не в будущем ли, на месте того, кто столь бесцеремонно вытеснил его с насиженного места?! Вот повезло-то парню!)
    Возможно ли, чтобы после комы все вернулось на круги своя? Человек проснулся прежним, каким жил до этого: со своими прибамбасами, словами-паразитами, привычкой где попало грызть ногти…
    Определенно, к этому отечественная медицина пока не готова. В современной психиатрии применяются так называемые инсулиновые шоки. К примеру, больным шизофренией целенаправленно на небольшой срок понижают сахар крови ниже критического, чтобы сознание на какое-то время покинуло мирянина… При этом, как в компьютере, происходит «перезагрузка файлов» нервной системы, после которой человек воспринимает мир несколько иначе.
    То же самое предстояло сотворить Изместьеву с Вениамином Поплевко образца последних дней. По словам Пришельца, этого будет вполне достаточно, чтобы его «голографическая сущность» в мгновение ока перенеслась в будущее. Вернется ли на его место прежний «Венечка» — вопрос из разряда «Есть ли жизнь на Марсе?». Но — посмотрим, утро вечера мудренее.
    Аркадий сидел в ординаторской Отделения неврозов и вполуха слушал, как заведующий «выпускал пар» по поводу «выписки» больного Поплевко:
    — Артисты, Тарантины, твою мать! Так поступать с психиатрией! Они, видите ли, пошутить решили! Интересно им, понимаешь, убедительно ли они брешут! Ты-то куда смотрел, реаниматор хренов?
    — Вот те крест, Антоныч, реанимация как реанимация, — притворно «включился» Изместьев, не забыв осенить себя крестным знамением. — Все диабетики так из ком возвращаются. Ничего особенного. Да ты у коллег моих можешь спросить. Не один я с ним корячился.
    — И страусиха эта евонная… Кристина, кажется. Натурально руки заламывала, — сгорбившись, словно вождь мирового пролетариата, заведующий «торил» все новые и новые пути по ординаторской. — Я тебе скажу! По Станиславскому… я поверил, честно… Ну, стервь! Вот, поколение, а? С чем шутят, с чем шутят? Ни стыда, ни совести… Нас вообще, за лохов держат. И как натурально у них получилось!
    «Еще бы не натурально! — со злорадством усмехнулся про себя доктор. — Сам Ворзонин Поплевко инструктировал. Он и тебя, сердешного, „одухотворил“ вон как, зрачки до сих пор по полтиннику. Здесь как раз удивляться нечему. Удивительно будет дальнейшее перемещение… во времени. Или, как это у них… эрмикция, кажется. Вот там у тебя мозги точно в осадок выпадут. Если, разумеется, тебе „посчастливится“ присутствовать при этом».
    Что ж, если светило психиатрии так убивается, значит, у него, Изместьева, действительно, все получилось. Осталась «мелочь»: тщательно «перетереть» с Поплевко все нюансы его, Аркадия, полета (эрмикции, конечно же!) на двадцать лет назад, заручиться железной гарантией парня.
    Хотя… Какая тут, к лешему, гарантия?! Придется полностью положиться на порядочность и благополучное возвращение Карла Клойтцера. Уж таковы особенности этой (будь она неладна!) эрмикции, что управлять процессом можно лишь оттуда, из далекого будущего. Куда Изместьева никакими коврижками не заманишь.
    Зачем? Ему предстоит нырнуть в полную неизвестность под названием прошлое. Доктор твердо решил: он прыгнет с шестнадцатого этажа на асфальт. Обязательно вниз головой. От бренного тела ничего не должно остаться, душу просто вышибет. Душу… Клойтцер рассмеялся бы, услышав, как Аркадий величает голографическую составляющую.
    Главное — не ошибиться со временем. Но пока об этом думать рано. Ему удалось претворить в жизнь сложнейшую комбинацию, было бы досадной глупостью — все «запороть» в самом конце. Нет, он не допустит этого. Терпения и выдержки у него хватит!
    — А где сейчас Поплевко? — решил-таки наконец он прервать поток возмущения заведующего.
    — Ясный перец, где, — удивленно уставился тот на коллегу. Дескать, и сам догадаться мог бы, не вчера родился. — Со страусихой своей. Обмывают, небось, премьеру удачную… Вокруг аплодисменты одни, рукоплескания. Фуршетик, так сказать.
    Аркадий поднялся и спешно направился к выходу. Перед самой дверью тормознул и бросил через плечо:
    — А вот в этом я ох как сомневаюсь.
    — В чем? — раздалось за его спиной.
    — В том, — он замолчал на секунду, размышляя, стоит ли посвящать психиатрию в нюансы, ее не касающиеся, наконец, чувство ответственности перед коллегой перевесило, и он пояснил: — что Поплевко сейчас со своей, как вы выразились, страусихой. Ему сейчас не до нее.
    Оставив заведующего наедине со своим недоумением, Аркадий закрыл за собой дверь и направился по коридору в направлении лестницы.
    Не успел он отойти от ограды областной психобольницы, как его тотчас подрезал золотистый «Рено-Логан». Единственное, о чем успел подумать доктор, так это о Люси: девушка сочла недостаточными его усилия в ту злополучную ночь и последовавшее за ней утро.
    К счастью, он ошибся. За рулем сидел Поплевко, на носу его были модные солнцезащитные очки, а во рту — длинная ментоловая сигарета.
    — Что, думаешь, раз тело не свое, можно и пакостить в него, сколько влезет? — укоризненно начал доктор, усаживаясь рядом с Пришельцем и пытаясь выхватить у того изо рта курево. — В нем еще кому-то жить да жить…
    Ловко перебросив языком сигарету из одного угла рта в другой, Поплевко быстро нажал на газ и довольно профессионально «вписался» в поток транспорта.
    — Оказывается, и в вашем мутном времени можно получать маленькие щенячьи радости, — поделился он «впечатлениями» с Аркадием. — Имею я право хоть немного расслабиться за пару часов до возвращения на историческую родину?
    — Имеешь, имеешь, — заулыбался доктор. — Где ты научился водить так машину?
    — Не поверишь, но это не я веду ее…
    — Хочешь сказать, она тебя? — расхохотался доктор.
    — Я что, тоже должен смеяться? — обиделся псевдо-Вениамин. Потом, дождавшись, когда у Аркадия пройдет приступ хохота, спокойно пояснил: — На уровне автоматизма, подкорковых рефлексов ее водит тело, в котором я, собственно, нахожусь. Я лишь не торможу эти проявления. Генетическая память плоти, сэр! И получаю кайф, надо признаться.
    — А сама машина откуда? — продолжал допрос с пристрастием Аркадий. — Только не говори, что кто-то разрешил покататься. Не поверю.
    — Ты помнишь, надеюсь, звонок в свое прошлое? — неожиданно спросил Поплевко.
    — Как не помнить, — доктор закатил глаза. — Такое и рад бы забыть, да не получится.
    — Ты должен понимать, что подобные звонки можно организовать в любое время, в любом направлении, — чувствовалось, что Пришелец оказался «в своей тарелке». — Когда меня забрасывали в вашу смутную реальность, в голограмму вкодировали приличную базу данных. Кроме валюты, президента, формы правления, международной обстановки и культурного ландшафта там есть много чисто событийных, фактологических данных. Что будет завтра, через месяц, год…
    — Как бы срез нашего времени, — вставил, изловчившись, Изместьев. — Да тебя бы в ФСБ, тебе цены бы не было.
    — Что я тебе плохого сделал? — обиделся Пришелец, помолчал несколько минут, потом продолжил: — Я могу с огромной достоверностью предсказать ваше реальное будущее. А уж если доберусь до Интернета, все ваши хакеры потеряют квалификацию тотчас. Ограбить банк — проще простого, получить Нобелевскую премию — ради бога. Но всего этого я делать не буду, поскольку пострадает и моя реальность также. Я это говорю к тому, что ты спросил про машину. Как раздобыть средство передвижения в любом промежутке времени — элементарная задача для любого эрмикта.
    — Если ты настолько был адаптирован к нашей реальности, — решил съязвить доктор, чувствуя с каждой минутой себя все более неуютно. — То почему поставил миссию на грань срыва?
    — Я тебе уже говорил, что недооценил сахарный диабет. К нашим медикам также претензии имеются: не проинструктировали должным образом.
    — А сейчас-то что резину тянешь? — взмолился Изместьев, в котором все клокотало от нетерпения.
    — Я же сказал, через два часа… — без труда прочитал его мысли «водитель», прикуривая очередную сигарету. — Даже с четырьмя минутами. И ни секундой раньше.
    — А что тянуть-то, что тянуть? — «взбеленился» Аркадий. Его «понесло». — Ты с таким трудом освободился, кое-как сохранили мы беременность этой дуре… Как ее?.. Милана, кажется. Лети к своей… Кларе на здоровье, момент можно упустить… Потом не воротишь.
    — О какой Кларе идет речь? — выдохнул вместе с дымом вопрос пришелец. — Признаться, ваши диалектические нюансы начинают меня напрягать все более и более.
    — Ну, неужто непонятно? Шутка такая: ты — Карл, она — Клара. У одного из вас — кораллы, у другого — кларнет. Скороговорка такая у нас.
    — И здесь опять я должен смеяться? — Поплевко даже сбавил скорость от непонимания.
    Изместьев же с трудом подавил в себе желание врезать Пришельцу по шее. До чего же «дубари-аборигены» там, в будущем, собрались! Шуток не понимают, когда надо спешить — демагогию разводят; когда самое время пошутить — обижаются. Да еще этот противный ментоловый дым голову кружит.
    Сколько можно ждать! У доктора уже зуд нетерпения по телу. Кажется, он ждет целую вечность. Давно все взвешено и обдумано, репетиций не надо. Осталось всего ничего: отправить Клойтцера восвояси, стартануть удачно самому и, — дело с концом.
    Изместьева не покидало чувство, что, вот, еще немного, — и «пруха» кончится. Не надо будет ни прошлого, ни настоящего, — полный «депрессняк». Что тогда? Такое с ним уже случалось в жизни.
    Однако, Клойтцер обладал такой выдержкой, что олимпийские чемпионы встали бы поодаль и начали нервно дергать себя за волосы… Вот и сейчас, словно издеваясь над пассажиром, водитель менторски отчеканил:
    — Я должен лично убедиться, что после моего исчезновения у Миланы не возникнет повторного желания прервать беременность. Так сказать, в будущее — с чистой совестью.
    — Где ж ты, сердешный, сейчас ее найдешь? — Изместьев нацепил себе на лицо самую издевательскую улыбку, на которую только был способен. — Она выписалась и растворилась, так сказать, в суете будней. Все: люлики-брюлики, адью!
    Псевдо-Вениамин потушил окурок в пепельнице, перестроился из ряда в ряд и лишь затем качественно огорошил Изместьева:
    — А почему, собственно, ее должен искать я? Сдается мне, что у тебя это получится во много раз быстрее. Тем более, что ты заинтересован в моем скорейшем отбытии…
    При этом Пришелец снял темные очки и так взглянул на доктора, что тот умудрился рассмотреть в его глазах длиннющий лабиринт времени, по которому душа Клойтцера домчалась до бренного тела ни о чем не подозревающего Поплевко. Аркадию не оставалось ничего другого, как сжать кулаки, скрипнуть зубами и промолчать.

Тот самый зародыш

    Отыскать проститутку в миллионном городе оказалось намного проще, нежели занозу в слоновьей ягодице. Особенно, если она решила завязать с древнейшей из профессий. Узнав в ординаторской гинекологического отделения, которое доктор не так давно собственноручно оставил без стерильного материала, он отправился на поиски «беглянки».
    По пути рассуждая о том, хватит ли таланта Паши Ворзонина на всех проституток России, доктор пришел к выводу, что не последнюю роль в чудесном «перевоплощении» Миланы Шарковой наверняка сыграло ее «интереснейшее» положение. Не окажись девушка беременной, у светилы психотерапии было гораздо меньше бы рычагов для ее «вербовки» в ряды честных российских тружениц. А, значит, в масштабах страны подобную авантюру не провернуть. К сожалению, конечно же.
    Разговор у Поплевко с экс-путаной оказался куда короче, чем Изместьев планировал. После десятиминутной «аудиенции» в квартире будущей матери Пришелец молчаливо уселся в кресло водителя, несколько секунд над чем-то размышлял, а потом крепко пожал доктору руку:
    — Потрясен качеством работы. Видимо, психологию данной прослойки населения начала века мне еще предстоит изучать и изучать. Но это, разумеется, после благополучной эрмикции… Девушка, должен признать, кардинально отличается от той, с которой я общался пару недель назад в больнице… По своим суждениям, я имею в виду. Как будто ее подменили, — при этом он так лукаво подмигнул доктору, что тот почувствовал себя соучастником чего-то откровенно противозаконного. — Но меня мякиной не проведешь, так, кажется, у вас выражаются…
    — У нас говорят «на мякине», — поправил Пришельца не меньше его потрясенный доктор.
    — Ну да, на этой самой… Я провел идентификацию, эта та же самая особь. Должен со всей ответственностью заявить, что внутри ее находится интересующий нас зародыш!
    При последних словах Пришельца колени Изместьева начали мелко подрагивать, а кишечник скрутило так, словно «интересующий» зародыш на мгновение каким-то неведомым науке способом переместился в него.
    В его медицинском мозгу поочередно всплывало: «Анализ околоплодных вод на ДНК???», «УЗИ???», «Компьютерная томография???»… Но для проведения всех этих исследований кроме уймы времени нужна еще громоздкая аппаратура. При Поплевко не было даже намека на что-либо диагностическое.
    — А сейчас, — хрустнув пальцами, Пришелец запустил движок, — самое время оговорить нюансы твоей эрмикции.
    — Наконец-то! — обрадовался Изместьев, почувствовав сердцебиение в висках. — А то я уж истосковался весь.
    — Здесь спешить нельзя, — урезонил его «инструктор из будущего». — Ты хорошо все взвесил? Обратной дороги не будет, учти. Можешь совершить массу глупостей и будешь жалеть о своем поступке… Время точное? Новогодняя полночь между 1984 и 1985 годом?
    — Да, да, я же говорю: шампанское открывал как раз. Пробка ударила раньше времени в открытый глаз, и сердце рефлекторно остановилось. Бракованная бутылка попалась. Сейчас, благодаря этому браку, я имею возможность переписать все заново.
    — Единственную возможность, — Поплевко стал осторожно давать задний ход, выезжая на проезжую часть. — Я твой эрмикт перемещу всего один раз. Больше мы никогда не встретимся. Сейчас покажешь место, где случилась клиническая смерть.
    — Поехали, поехали, — заерзал доктор. — Конечно, покажу. Сейчас сворачивай направо на Сибирскую… Придя в себя, то есть, родившись заново, я позабыл напрочь, что со мной было в ноябре и декабре. Словно и не было этих месяцев в моей жизни. Ретроградная амнезия.
    Поплевко взглянул на Аркадия, как доктор на пациента.
    — По-моему, ты очень рискуешь, — покачал он головой. — Я не могу оказать тебе информационной поддержки, к сожалению. Тот промежуток времени, куда ты направляешься, не изучал, не знаю. Пока к себе не вернусь, ничего не могу сделать… А из своего времени в твое обратно — не получится.
    — Я все взвесил и обдумал, — как можно тверже заявил Изместьев. — На «попятную» не пойду ни за что.
    — Хорошо. Теперь о главном, — Пришелец припарковал машину возле центрального гастронома, снял очки и серьезно посмотрел на пассажира. — Возможность у тебя будет лишь одна. Четко фиксированная во времени. Промедлишь — пеняй на себя. Это очень трудно: убить себя в нужную минуту. Спустя эту «смертельную» минуту, ты должен прекратить попытки суицида. Иначе будет просто смерть, без эрмикции. Это ты усек? Пре-кра-тить!!! Рассудок должен быть идеально трезвым. Движения — хладнокровными. Как ты собрался убивать себя?
    — Прыгну вниз башкой с шестнадцатого этажа на асфальт, — выпалил словно вызубренный урок доктор.
    — Ты пока еще не прыгнул, а башка уже не варит, — Пришелец начал загибать пальцы на руке. — Время полета надо учитывать, раз. Если кто-то увидит тебя на балконе, готовящимся к прыжку, — заорет, начнется паника. У многих есть мобильники с видеокамерами, начнут снимать самоубийцу. И три — ты можешь просто не умереть. Покалечишься на всю жизнь, станешь инвалидом, всю оставшуюся будешь локти кусать… Если сможешь, разумеется.
    Похоже, в этом туманном будущем жизнь человеческая совсем обесценилась, раз у Клойтцера язык не деревенеет при произношении подобного:
    — Не проще ли пулю в висок или гильотину? Быстро, надежно, опять же — во времени не ошибешься. С повешением также расплывчато. В петле каждый по-разному себя ведет. Бывает, и минуту мается. А этого достаточно, чтобы не попасть в эрмикт.
    — Знаем мы этот анекдот, — чтоб как-то рассеять атмосферу суицида, концентрация которой в салоне крепчала с каждой секундой, почти выкрикнул Изместьев. — Покойник, как необузданный конь, не сразу привыкает к веревке, подергается сначала… А потом, спустя какое-то время…
    Как ни пытался Аркадий выдавить из себя подобие хохота, уголки губ Пришельца даже не дрогнули.
    — Наверное, я засмеюсь как-нибудь позже, — извиняющимся тоном процедил тот. — А теперь поговорим о том, как отнесутся твои близкие к твоему… уходу.
    Тут Изместьев взвился так, словно косточка от сливы, проглоченная накануне, закупорила «движение по туннелю» на самом завершающем этапе:
    — Это пусть тебя не волнует! Уговор есть уговор! Мы договаривались «баш на баш».
    — Но Эрмикт-Конвенкциия категорически запрещает перемещение в случаях угрозы для чьей-то жизни, в том числе не рождения и упущенного рождения… — тоном адвоката в суде «задекларировал» Поплевко. — Она потребует письменное согласие родственников. И пока я им это не представлю…
    — Ха-ха-ха, — гомерически запульсировал доктор, проверяя на прочность коленями бардачок. — А как же я представлю письменное согласие, если до вашего чертового времени можно лишь… душой добраться?!
    — Элементарно! — из каменных губ Поплевко, казалось, вырывается пламя, как из доменной печи. — Естественным способом: Ты положишь документ, куда я скажу. Он благополучно сохранится до наших времен, и я, оказавшись в своем теле и своем времени, найду бумагу без проблем. Поверь, амбулаторную бумаженцию Поплевко было найти в сто раз сложней. А здесь все сохранится, как в Швейцарском банке!
    Изместьев почувствовал, как комфортабельное сиденье иномарки уплывает из-под его ягодиц. Железобетонная правота Клойтцера выводила из себя. Хотелось вгрызться зубами в его худосочный подбородок и хрустнуть, как куриное крылышко.
    — Почему ты меня не предупредил? Я бы не стал тебе помогать в твоей долбанной миссии. — прошипел доктор. — А сейчас, когда я уже настроился, когда я готов. Ты вдруг заявляешь…
    — Ты лучше энергию своих эмоций направь на оформление бумаг, — поучительно вещал Поплевко, рискуя «схлопотать» ребром ладони по шее в любой момент. — У тебя время есть. Мы можем договориться на завтра, или через неделю, скажем… Я лишь покажу, куда спрятать документ. Заверенный печатями…
    — Что?! Печатями? — доктору показалось, что он ослышался. — И у вас бюрократия процветает? Как и мафия, она бессмертна. Вот это номерок! Вот это томограмма, мать твою!
    В его «медицинской» голове вертелись планы — один коварней другого. Обстоятельства складывались так, что «руководить» перемещением Клойтцер мог лишь из будущего. Значит, бить его сейчас не следует, надо отправлять. Но от этого глагола веяло такой безысходностью-безнадегой, что сводило скулы. Улететь-то он улетит, а доктор останется один на один со своей неосуществленной мечтой… Такой манящей, такой влекущей… К тому же, калечить Поплевко бесполезно: все это направлено на бренную плоть, а не на душу. Следовало повернуть ситуацию, сломать, перекроить.

Интуиция наркоты

    Дилетанты, недоучки… Иначе и не назовешь. Все вокруг — круглые идиоты. И родители в том числе, как это ни печально констатировать. Что может быть примитивней, чем воспринимать наркоту исключительно как средство получения неземного кайфа? Как средство ухода от рутинных проблем, от текучки? Это то, что лежит на поверхности, что не объехать, не перепрыгнуть. Самое очевидное. Но не это главное, и Савел для себя открыл это давно.
    Мало кто рассматривает «кумар» как попытку «сдвинуть» сознание для того, чтобы увидеть большее. Паранормальное, если хотите. Заглянуть за грань. А это так! Другие миры существуют, они не где-то, а рядом, здесь, стоит лишь руку протянуть. Только протянуть в нужном направлении. И в нужном времени.
    Для этого стоит вынырнуть из реальности на мгновение. Обычному человеку никогда не увидеть того, что является Савелу под кайфом. Обычный мирянин не в силах оценить и сотой доли красоты тех марсианских пустынь, кратеров Меркурия, где Савелий бывает чуть не каждый день… Или почти каждый день. Не говоря уже о городах — аквариумах.
    То, что с отцом творится что-то экстраординарное, Савелий также увидел в одном из своих заплывов: вокруг родителя мерцало оранжевое свечение, ореол. Вначале парень не обратил на это никакого внимания. Ну, чего не бывает в наркотическом отрубе! А потом, когда свечение сгустилось, стало ярче, Савел задумался. Было о чем.
    Странное то было состояние. К обычному «пофигизму» примешивалась нешуточная тревога: отец что-то задумал, это сомнению не подвергалось. Пару раз Савел начинал шпионить за отцом, но всякий раз Изместьев — старший уходил от погони за счет лучшей технической оснащенности: то какая-нибудь жутко упакованная «гурами» подвозила его на своем «кабриолете», а у сына не было в наличии в этот момент ни средств, ни желания бросаться за отцом в погоню; то у Савела вдруг наклевывалось нечто, чего нельзя было перенести на другой промежуток времени, и он переключался на это нечто.
    Короче, не судьба, частного детектива из парня не получалось ни под каким соусом.
    Тогда Савел решил предупредить мать. С одной стороны, тот факт, что семья рушилась на глазах, и склеить ее не представлялось возможным, было чем-то очевидным и каким-то будничным, не вызывавшим особого трепета; с другой — задуманное отцом как-то не встраивалось в схему, а «плескалось» где-то совсем в иной «акватории». Несмотря на то, что в затянувшемся поединке сын всецело находился на стороне матери, у него в последнее время стали появляться необъяснимые приступы досады на самого себя за грубость в отношении отца. Правота словно уходила из-под ног, оставляя его беспомощным, беззащитным.
    — О чем это ты? — не поняла Ольга, когда он решил поделиться с ней своей обеспокоенностью, откровенно выложив ей все, чем тяготился.
    Момент для подобных «предупреждений» был не очень благоприятный: они покачивались в битком набитом троллейбусе, направляясь на прием к наркологу. Матери удалось-таки в очередной раз убедить сына показаться доктору. Возможно, сыграло роль то, что Савел не мог спорить с матерью в последнее время.
    — О том, что папай задумал что-то мерзкое, — ответил он, стараясь не смотреть в материнские глаза. В последнее время он вообще старался не оставаться с нею наедине: каждый раз перед глазами «всплывало» увиденное на мониторе. Ни одна другая «картинка» не отпечатывалась в памяти так крепко… Почему???? Не потому ли, что увиденное… О, черт, это ж такая грязюка, святотатство, смертный грех. Но, как и перед наркотой, Савелий был абсолютно бессильным перед тем, что периодически всплывало перед глазами. Надо отметить, всплывало все чаще и чаще. Бросая его в жар, лишая самообладания, трезвости… Это было покруче наркоты, сильнее ее.
    — Что он может задумать? — Ольга смотрела на сына в упор, как бы заново открывая для себя черты родного лица. — Не бойся меня испугать или огорчить. Я взрослая девочка, ко всему готова, не надо меня жалеть.
    Пораженный услышанным, Савелий часто задышал и завертел головой. Мать еще никогда так с ним не говорила: я — взрослая девочка. Так с сыном не общаются! Так общаются… страшно сказать, с кем. Неужели, о, черт! Что, что, что она подразумевала?
    — Да я, собственно, ничего конкретного сказать не могу, — под ее телескопическим взглядом Савелий чувствовал себя очень неуютно. Нужные слова приходили в час по чайной ложке. — Я только… чувствую, но информацией не владею.
    — А кто владеет? — продолжала допытываться мать.
    — Такие люди есть, — начал он уверенно, но вскоре сник. — Но я их не знаю. Хотя чувствую, что они существуют. Это как будто коллективный заговор.
    Они несколько секунд помолчали, потом Ольга вздохнула:
    — Прямо детектив какой-то.
    Недоброе шевельнулось у Савела в груди. А вдруг она что-то заподозрила? Каким-то неведомым образом она в курсе всех его подсматриваний. Тогда как? Продолжать игру? Ему не в первый раз идти ва-банк, очертя голову. Хотя… этого не может быть в принципе.
    Мысли смерчем пронеслись в голове Савела, не оставив никакого следа. Все равно уже ничего не исправить. Из памяти не сотрешь, из головы не выкинешь. Надо с этим жить как-то. Отступать нет смысла, так как он спекся. Он не хочет сопротивляться этому наваждению, не видит смысла. Он готов нырнуть в него и плыть, плыть…
    — Понимаешь, ма, он что-то действительно задумал. И такое, после которого никому мало не покажется. Я в этом уверен… Ма, это не шутки. Думаю, что дома его нет лишь по одной причине: он боится себя выдать, боится нас спугнуть.
    — Это ты про отца своего так? — Ольга с укоризной посмотрела на него. — Я, кажется, догадываюсь, отчего у тебя такая злость. Это очень печально, Савушка, но все равно не повод, чтобы…
    Троллейбус застрял в очередной пробке, они были притиснуты друг к другу так, что Савел чувствовал своим телом ее грудь, живот и бедра. Мать не отстранялась, даже не пыталась уменьшить «остроту восприятия». Дыша ей в самый лоб, он попытался вновь насторожить ее:
    — Я не шучу, ма, нисколько.
    — Называй меня Ольгой, — как бы невзначай бросила мать, оборвав его на полуслове. — Как на западе. Простенько и со вкусом.
    Это был настолько прямой намек, что Савел в первое время даже забыл, как дышать. Чувствуя, что пот начинает ему застилать глаза, он зажмурился, тряханул головой. Так и не придумав, как себя дальше вести, он неожиданно для себя спросил:
    — Что ты делала 16 сентября в «ПромСтройПроекте»? …Ольга? Ты там не работаешь.
    — Ты меня там видел? — явно смутившись, спросила она полушепотом, — так, чтобы, кроме него, ее никто не слышал. Потом заметила буднично, без особых эмоций: — значит, ты в туалете подглядывал.
    — Это еще почему? — спросил Савелий, ощущая себя на верхней полке парилки. Словно кто-то разрезанной напополам только что отваренной свеклой мазал ему лоб, щеки. — Что еще за фантазии?
    Кажется, мать обо всем догадалась. Все, карты раскрыты, кингстоны прорваны, приходится рисковать. Но… кто не рискует… Как же он так пролетел по-детски?!! Впрочем, мать — на то и мать, чтобы знать все про своих детей.
    — Потому что я зашла в это здание только для того, чтобы сходить в туалет. Приспичило, понимаешь?
    Боже, как просто ларчик открывался… Но на входе необходимо предъявить пропуск.
    — На вахте достаточно оставить паспорт, и в туалет тебя пропустят просто так, за красивые глазки, — пояснила Ольга, припав лбом к его подбородку. — А ты… действительно там был? И что ты там делал?
    К такому вопросу он был совершенно не готов. И без того красный и вспотевший, вдруг почувствовал, как протолкнуть воздух в легкие становится все трудней и трудней. Материнская грудь нестерпимо жгла где-то на уровне ребер. Как можно это было вытерпеть?
    — Все, наша остановка скоро, — решила разрядить обстановку Ольга. — Давай к выходу… Партизан.

Челюскинец

    — Затормози-ка, кудесник, — грозно «отчеканил» Аркадий, открыв на ходу дверцу. Когда они прошли несколько метров вдоль стадиона «Прикамье», доктор начал негромко и монотонно, словно на психотерапевтическом сеансе, объяснять. — А теперича слухай сюда. Ты, надеюсь, понимаешь, что Миланочку, спасительницу твою, можно родоразрешить в любой момент по медицинским показаниям. И зародыш, о котором ты столь трепетно заявляешь, что он «тот самый», отсосется по трубке, превратясь в месиво из органики. Впечаталось?! Ты уж прости за натурализм, но тебя иначе не вразумить, терпи. Учти, мне, как врачу, это несложно устроить. И — прощай, счастливое будущее.
    — Ты … не сделаешь … этого! — неуверенно промямлил дрожащими губами псевдо-Вениамин. — У тебя … рука не поднимется.
    — Может, проверим? — доктор развернулся к спасенному им же пациенту. — Рискнем, а? Только шлепни губками, ну?!
    — Если малыш не родится, то пошлют вновь, — вздохнул, разведя руками, Поплевко, — но уже не меня.
    — И этот кто-то снова попадет ко мне. На мою бригаду хлопец наткнется. Я спасу его… — ехидно закивал Аркадий, глядя Пришельцу в глаза. — Спасу и выведу на чистую воду, расшифрую, будь спок. Ты сам говорил, что эта возможность — единственная, чтобы попасть в наше время. Слишком мимолетен промежуток — за зачатием почти сразу же следует аборт. Иначе никак у вас не получится. Так вышло, что мы с бригадой рядом оказались. И будем оказываться всякий раз, когда вы захотите переписывать историю заново. Учти! Никуда вы не денетесь! Так что, либо ты придумаешь, как меня отправить завтра же, либо… И не забудь: я могу карту вызова в Парк культуры, ту самую, благодаря которой вы и почерпнули информацию о коме Поплевко, и уничтожить. (От Аркадия не укрылось, как вздрогнул Пришелец при этих словах, даже капельки пота на лбу засеребрились.) Это можно устроить в любой момент. Карточка до вас не дойдет. Не дождетесь! Вот так возьму, — доктор подпрыгнул и сорвал лист с тополя, — и порву. И ты исчезнешь, как сон, как утренний туман. Она, кстати, на подстанции сейчас хранится, я ее специально отложил в сторонку, чтоб не затерялась в суете бренной. Мало ли!
    Понурый Поплевко плелся впереди доктора, словно арестант впереди конвоира. Лица его Изместьев не видел, но, казалось, слышал, как скрипят мозги пришельца, тщетно пытаясь найти выход.
    — Пойми, я на все пойду, чтобы слинять отседова. Не останусь ни под каким соусом.

    И вновь Аркадий не смог уловить метаморфозу, произошедшую с Поплевко: его собеседник вдруг повеселел, лицо разгладилось. Он положил на плечо доктора худую руку:
    — Что ж, похоже, у меня нет иного выхода. Придется все написать от фонаря.
    Аркадий поперхнулся, сбросив его руку:
    — Только не надо делать вид, что это происходит в первый раз. Словно раньше бог миловал, и никогда не случалось приписок делать…
    — Это действительно так, но разубеждать тебя я сейчас не намерен: времени в обрез. Пошли, подпишешь кое-что… Согласуем нюансы. Тебе останется лишь точно выдержать параметры, то есть, не ошибиться со временем и местом.
    — И в какое время я должен буду… — язык доктора внезапно онемел. Он помнил, что такое бывает при транзиторных ишемических атаках, предвестниках скорого инсульта. Приложив нечеловеческие усилия, он кое-как закончил вопрос: — …должен буду убить себя?
    Пришелец отчего-то вздрогнул, уселся на подвернувшуюся скамью и достал очередную сигарету. Доктор успел рассмотреть в его глазах оттенок умиления.
    — Ну, не странно ли?! Вроде, объясняешь человеку несколько раз, разжевываешь, а он продолжает сохранять прямо-таки младенческую непонимаемость. Повторяю абсолютно безвозмездно: старт-эрмикт, или earmyction-on, определяешь ты. Главное — сообщить мне время и место этого старта, чтобы я смог ввести координаты в компьютер. Кстати, это не так просто, как кажется. Например, ты можешь сказать сейчас хотя бы ориентировочно, на какой широте и долготе ты находишься?
    — Если вспомнить, чему нас учили в школе… — замялся поначалу доктор, но потом вспылил: — Я врач, а не географ!
    — Вот именно, — примиряющее подчеркнул псевдо-Поплевко. — Поэтому я и рекомендую сообщить мне точное место, а в эрмикт-пространстве я его уж как-нибудь обозначу, не волнуйся. Строго фиксирован финиш, то есть (earmyction-of) эрмикшн-оф.
    Доктор решил изобразить обиду:
    — Мне бы хотелось не как-нибудь, а стопроцентно, надежно.
* * * *
    Изместьев ощущал себя челюскинцем за миг до отправления ледокола в трагический дрейф: еще есть возможность все исправить, каждый момент — на вес золота. Что скажешь, как себя поведешь, на что потратишь драгоценные минуты, — все вплоть до повседневных мелочей наполнялось каким-то особым смыслом.
    В администрации районной поликлиники им с Поплевко правдами и неправдами удалось за коробку конфет отвоевать у чересчур прилизанной девицы компьютер с принтером и факсом. Пришелец оказался не на шутку продвинутым в оргтехнике: быстро набрал пару абзацев текста, с реактивной скоростью бегая мизинцем по клавиатуре. Изместьев, не читая, подписал выползшие из принтера листы. Потом, выдохнув, прошептал:
    — Теперь все?
    — Не совсем, — уклончиво отреагировал Поплевко. — Сейчас будем объекты привязывать к местности.
    До вечера они бродили вокруг дома, который должен стать «трамплином», с помощью которого Аркадий перенесется в свое прошлое. Именно здесь доктору предстояло снять квартиру на короткое время, чтобы не просто так «соскочить» с шестка, а спокойно дождаться нужного времени (эрмикшн — он) и отправиться «вниз башкой» с шестнадцатого этажа. Без трепета расставшись с о своим временем, семьей, прошлым.
    — Учти, — грозил пальцем Пришелец, когда они спускались к набережной, чтобы доктор развеялся после нахлынувших воспоминаний. — Ошибаться в пространстве и во времени нельзя. Последствия могут быть непредсказуемы. У нас этому в аспирантурах учат около шести лет, я пытаюсь втиснуть в тебя этот курс за часы и минуты, не имея иного выхода.
    — Да понимаю я все, — злился Аркадий больше на самого себя, нежели на Поплевко. — Именно поэтому я горячку порю: чтобы скорей все кончилось. Иначе напьюсь к лешему.
    — Да, я слышал, что у вас это универсальный способ самозащиты от всех невзгод жизненных, — усмехнулся Пришелец, поднимая с песка гальку. — Тут я тебе на мозги капать не стану.
    Они долго бродили по песчаному берегу, Аркадий хрустел суставами, чувствуя, как внутри поднимается первобытный, ничем не контролируемый страх, как пропитывает каждую его клетку, не давая думать ни о чем другом кроме предстоящего прыжка с высоты.
    — Кстати, док, — внезапно Поплевко щелкнул пальцами, чуть не вызвав у Аркадия судорогу. Оказывается, они мчались в иномарке по Комсомольскому проспекту, и осенний ветер трепал седеющие изместьевские вихры. — Если ты думаешь, что как-то сможешь мне помочь избавиться от этой оболочки, то рекомендую отбросить нелепые надежды. Ты глубоко ошибаешься. Здесь я справлюсь один.
    — Не сомневаюсь, — мотнул по-лошадиному головой Аркадий, с трудом унимая дрожь во всем теле. — Для вас выход из бренного тела так же обыден, как для нас — раздеться перед сном.
    — Ирония твоя тут абсолютно неуместна, а вот сравнение оболочки с одеждой мне нравится, — пробубнил Пришелец доверчиво, словно поделился секретом. — Хотя и отдает нафталином.
    — Наверное, идеальный вариант, — усмехнулся доктор, пропустив его слова мимо ушей, — когда в каждом времени для вас, залетных, будет уготована своя оболочка в качестве одежды. Только, разумеется, не висеть в шкафу, а бегать, спать, есть, трахаться, отправлять естественные… нужды. До поры, до времени, пока из будущего не прилетит такой махонький сгусточек и не взвизгнет: «Освобождай, мать твою!».
    — В принципе, так оно и будет, — не без гордости констатировал Пришелец. — Мы стоим на пороге великих открытий. Другое дело, что в вашем времени не так много интересного, чтобы сюда наблюдалось паломничество. Древний Китай, эпоха возрождения, ренессанс, серебряный век, — совсем иной коленкор. А у вас что? Сдается мне, что я — первый и последний окопавшийся на твоем пути самаритянин из будущего.
    — Мне и тебя одного хватило на всю оставшуюся жизнь, — Аркадий провел ребром ладони по горлу. — Разбередил все мои раны. До самой смертушки я тебя не забуду, родной.
    — М-да… — тяжело вздохнул Пришелец. — Гостеприимства в тебе так и не прибавилось. Впрочем, я на него и не рассчитывал.
    — Гостеприимства? А кто ж тебя, трясущегося, из комы-то вывел? — взорвался доктор. — Можно сказать, я тебе путевку в наше время всучил. А ты еще рыло воротишь!
    Припарковавшись у здания клиники неврозов, Поплевко достал из бардачка блокнот, авторучку и начал что-то размашисто писать. Не поднимая глаз, примиряющее заметил:
    — У меня есть немного времени, чтобы объяснить тебе нюансы в последний раз. Дальше все будет зависеть от твоей памяти. Слушай внимательно и не перебивай. Больше не увидимся все равно, так что убеждать никого не требуется. Если бы не ты, то меня реанимировал бы кто-то другой. Тебе я благодарен лишь за то, что вытащил меня из клиники, разжевал азы эндокринологии. Сейчас… раз уж ты решил прыгать с высоты птичьего полета, то менять ничего не будем, — он что-то подчеркнул в блокноте, невозмутимо перевернув страницу. Доктор почувствовал, как на его голове шевелятся волосы. Поплевко тем же тоном продолжал: — Нюансы урегулированы. Итак, эрмикшн-он 23 октября 2007 года в 24.00. То есть, в эту минуту должна произойти твоя транс-микция в той самой точке, где ты показал. Я, разумеется, координаты запомнил. Но на всякий случай помести их на сайтах, список которых я тебе здесь указал. Они точно сохранятся до нас. Затем подашь рекламу об обмене квартиры в пятидесятый номер «Комсомолки», я точно помню, что он сохранился в нашей библиотеке. Где номер дома и квартиры будет на самом деле значением широты и долготы. Подпишешься Карлом Клойтцером, я разберусь.
* * * *
    Стоит ли подробно описывать сутки, предшествующие «полету в прошлое»? Места себе, несмотря на фамилию, доктор не находил. Квартира, в которой он собирался провести последние минуты в этом времени, оказалась на редкость уютной и просторной. Заплатив за несколько дней вперед, он обеспечил себе таким образом сутки относительного спокойствия.
    Весь день Изместьев слонялся из угла в угол, вспоминая самые яркие моменты из прожитого. Как они с Ольгой впервые заработали на поездку к югу. Отдых на Иссык-Куле был похож на сказочную симфонию. Как больно по ним ударил дефолт 1998 года. Доктор в тот год даже похудел на пять килограммов.
    Вначале 2000 года он здорово простудился и слег с двусторонней пневмонией на койку. Несколько дней болтался буквально «на волоске» между жизнью и смертью. Ольга не отходила от мужа ни на шаг: кормила с ложечки, меняла мокрые простыни, несколько раз обтирала все его тело уксусом. Можно сказать, выжил он в те дни только благодаря ей.
    Вспомнился и тяжелейший токсикоз Ольги, когда она под сердцем носила Савелия. Все же, как тяжело достался им этот оболтус… Тот самый, которого доктор решил стереть из бытия, как неудачный текст с экрана компьютера. Будто не было ничего: ни токсикоза, ни мучительного грудного вскармливания, ни диатеза, ни кори с краснухой…
    А что тогда было? Может, все предстоит написать заново?
    Он долго стоял на балконе, курил и смотрел на обшарпанную пятиэтажку, пытаясь вспомнить, что ему напоминает это «хпущевское» здание. Потом не выдержал, побежал в супермаркет, купил бутылку водки, несколько банок пива и нехитрую закуску. Через час, ощущая привычную легкость во всем теле, доктор набрал номер Люси. Девушка согласилась встретиться тотчас…

Штекер воткнуть в гнездо

    Мыслишка, даже не блеснувшая в мозгу, а так, — блик ее зарулил в подсознание на долю секунды, — надо признать, ничуть не удивила Аркадия. Перед тем, как оттолкнуться от карниза, когда внизу — пятнадцать этажей, когда леденящий октябрьский ветер, казалось, все внутренности безжалостно из тебя выдувает, как брандспойт — закаменевшие комья грязи, доктору подумалось, что ошибиться во времени и в месте… вроде … не так уж и страшно. Что он ничего не потеряет, даже реально превратившись в мякиш на асфальте, в красное пятнышко с высоты птичьего полета. Это не жизнь… Ну, в самом деле, разве не так?
    Это было последнее, что отпечаталось. Он оттолкнулся, взглянув на сотовый в последний раз. Там, куда он направлялся, сотовых еще не было. Не было Интернета, ноутбуков… И тем не менее он оттолкнулся.
    Оттолкнулся изо всех сил.
    Потом было ощущение, словно он угодил на остроконечный забор. Резкая боль между ног пронзила до макушки и, казалось, вышибла сознание. Он хотел закричать, но … забыл, как это делается. Горла не было, головы, тела вообще. Выше пояса — пустота. Была лишь острая боль между ног. Ее невозможно было терпеть. Кто-то безжалостно раздирал его надвое, раздвигал ноги, вбивал ему кол, как в средневековье…
    Реальность была где-то рядом, вокруг, но… пока без него. Вернее, он в ней был не полностью, а только ниже пояса. Там он чувствовал суету, касания и невыносимую, раздирающую боль. Здесь — не было ничего. Материи не было: туловища, лица, прически. Даже во сне подобных «расщеплений» ему испытывать не приходилось.
    Боль тем временем нарастала, словно кто-то бензопилой методично разделял его надвое снизу вверх… Реальность приближалась, обступала. Обрывками, клочками, фрагментами падала откуда-то сверху… Впрочем, кто бы подсказал еще, где здесь верх, а где низ…
    И вдруг — словно штекер воткнули в гнездо — все вокруг зашевелилось, затерлось, заговорило, захлюпало. Доктор начал чувствовать, окружающее обрело леденящую, знобящую липкость. Зубы застучали, все тело начало колотить, только… Его ли это тело?
    — Тужься, шалава, — что-то объемистое маячило у него над головой, кричало, то и дело постреливая в самый нос запахом прогорклого масла. — А то, как срать, так все горазды… Опять не ту кокору выдавила, кикимора! Я Барабиху убью как-нибудь, дождется она у меня, точно. Говоришь ей, клизми как следават, а она тупая, блин, нормально кишки прочистить не может!
    — Замолчи, Антоновна, — урезонивал «прогорклую» тягучий грудной голос. — Девка, похоже, за туманом бегала на пару минут.
    Откуда-то снизу поднимался то ли вой, то ли скулеж, который Изместьеву доводилось слушать лишь однажды, когда на его глазах грузовик переехал задние лапы овчарке… Сейчас скулеж-вой то затихал, то поднимался снизу с новой силой.
    — Ыгы, — снова прогоркло дунула Антоновна. — И, пока бегала, навалить кучу успела. А кому убирать то? Мне ить убирать-то! Да не скули ты так, засранка! И без тебя тошно!
    Огромная подслеповатая лампа дореволюционных времен свисала с обшарпанного потолка, ее свет заслоняли мутные расплывчатые силуэты коллег в масках. Их глаз он разглядеть не мог, — мешала боль в промежности. Невыносимая, сверлящая. И этот пронзительный скулеж…
    — Тужимся, девочка, тужимся, — спокойно и настойчиво твердил грудной голос. Что-то подсказывало Изместьеву, что он принадлежал его коллеге. Проступала в нем этакая рассудительность. — Не обращай ни на кого внимания. Ты должна справиться, не первородка, чай!
    Боль тем временем нарастала, ее невозможно было терпеть. Из-за нее смысл сказанного коллегой до Изместьева дошел не сразу.
    «Первородка? Кто первородка? О чем это они?»
    Только тут он понял, что истошный скулеж, способный вывести из наркоза слона, принадлежит… ему. Вернее, его голосовым связкам. Ничего особенного, нормальный стон роженицы…
    Кого???!!! Роженицы?!
    — Да кончится когда-нибудь оно или нет?!! — продолжала прогоркло «впаривать» Антоновна. — Что, что… Говно, вот что! Кто ж перед родами столько жрет?! Дыши правильно, тебя ж учили! Тужься, тужься!
    Догадка долбанула его наподобие разряда дефибриллятора: это покруче пожизненного заключения. У Робинзона Крузо — и то удел полегче будет. Это не его горло, не его тело. Он рожает, на столе… А, может, все-таки… За столько лет можно отвыкнуть. Только он не может припомнить столь… дерзкой экзекуции. Не было в его жизни ничего подобного. Не было! И быть не могло!
    Он по-другому чувствует, по-другому сложен. Совершенно иные ощущения. В горле словно кто-то наждачкой «пошурудил»… Боже, его интубировали, ну конечно! Тяжелые роды, он отключился, вернее, она… И в это время, как и в Поплевко, поменялось внутри все. И какое время на дворе — одному богу известно. И как его зовут… ее. И сколько лет… И замужем ли… Вот это финиш! Что может быть круче?
    Неплохо для начала, Карл Клойтцер! Очень неплохо! Отомстил все-таки. Да так изощренно, что скули — не скули, все без толку. Обратной дороги нет.
    В этот момент резь в промежности достигла своего апогея, скулеж превратился в рев, слезы хлынули из глаз. Из него полезло… Само, или стали вырывать, он не мог разобраться.
    Детский рев раздался так неожиданно, что доктор подавился слюной. Человек родился! Обработка пуповины, отхождение плаценты-последа. Он помнил что-то из акушерства. Смутно, урывками, но помнил.
    — Молодец, Акулина, — ободряюще пропел грудной голос. — Девочка у тебя. Первая-то, кажется, тоже…
    У него уже вторые роды, вот оно что! Акулина… какое романтичное имя! Интересно, давно ли были первые. Сколько лет старшей дочери… Полный отпад!
    — Ну, и засранка ты, милая! — не преминула расставить точки над «i» прогорклая акушерка. — В следующий раз не набивай так животень-то! Пожалей нас, сердешных.
    Изместьев внезапно схватил ее за руку. Вернее, хотел схватить. Движение оказалось столь слабым, что «прогорклая» едва заметила.
    — Чего еще тебе?
    — Какое сегодня число?
    — С утра четвертое было вроде, — рассеянно ответила акушерка.
    — А месяц, год! — не унимался доктор, надеясь на что-то. Но, видя, что та шарахается от него, как от прокаженного, повторил изо всех сил: — Месяц, год, я тебя спрашиваю…

Утро новой жизни

    Услышать ответ он так и не успел, выключился. Очнулся уже в палате от того, что кто-то трепал его по волосам. Оказалось — та самая врачиха, что принимала у него… нее роды.
    — Напугала ты нас, Акулька, — доверительно сообщила доктор, заметив, что больная в сознании. — Вдруг раз и захорошела. Вроде ничего не предвещало, а тут… Хорошо, анестезиологи дежурили классные, вытащили тебя. Сразу же непрямой массаж, сердечко завели… Да и дочурка у тебя крепенькая родилась…
    — Какое сегодня число? — выдохнул Изместьев в лицо коллеге. Коллега отнеслась к его вопросу более осмысленно, нежели та, которой приходилось за родильницами…
    — Четвертое ноября, девочка. Накануне праздника родила, может, октябриной назовешь… или там ноябриной.
    — Даздрапермой, — огрызнулся Изместьев, скрипнув зубами. — Год какой сейчас? Год, я спрашиваю!
    Улыбку словно сдуло с лица врачихи сквозняком от только что открытого окна. Она почему-то сняла колпак и стала поправлять довольно старомодную прическу. По тому, как старательно собеседница отводила глаза, Изместьев догадался, что в его психическом здоровье основательно усомнились.
    — А сама-то не помнишь, разве? — неуверенно прошептала врачиха, оглядываясь вокруг, словно разглашала страшную врачебную тайну. — Восемьдесят четвертый, разумеется. Ты вспомни, Акулька, вспомни, умоляю… Это важно. Постарайся вспомнить подробности, постарайся!
    С этими словами врачиха поднялась, щелкнув коленками, как Изместьев в подростковом возрасте, и, ссутулившись, направилась к выходу из палаты. Сразу стало удивительно тихо, и Аркадий догадался, что их диалог проходил в полной тишине: окружающие родильницы слышали каждое произнесенное слово. А было их, только что родивших, совсем немало.
    — Акуль, как? Сдюжила? — послышалось с кровати от окна. — Кто: девчонка аль пацан? Ты пацана вроде хотела…
    — Девка, — процедил Изместьев чужим голосом, с ужасом входя в новую роль. — Три пятьсот, кажись. Закричала будь здоров.
    — Чо, две девки то ж ничаво! Знать, третьего парня точнехонько спроворите! Факт! Долго ли умеючи-то?!
    У него не было никакого желания «точить лясы» с соседками по палате, он отвернулся к стене. Соседки поболтали еще немного и смолкли: кто-то вспомнил, что уже час ночи.
    Изместьев заметил, что ему тяжело дышать: не получается вздохнуть полной грудью. Грудная клетка не та. И этот странный зуд в сосках, словно что-то их распирает изнутри. Рука сама потянулась… Лучше бы он не делал этого. Это что за пельмени без начинки? Вывалилась при варке? Огромные вытянутые болезненные соски и абсолютно плоские, словно ссохшиеся, груди. Что это?! За что?
    Сразу вспомнился анекдот про уши спаниэля. Полный абзац!
    Рука скользнула туда, куда обычно скользила у писсуара в туалете, где покоился соратник, ровесник, одноклассник, одиозный родоначальник всех и вся… Он его никогда не предаст, не бросит на произвол судьбы…
    Доктор свято верил в это, пока… его рука не нащупала пустоту, пространство… Ничто не выбухало ни на дюйм! Вот оно что! Вернее, там, конечно, обитали какие-то молекулы-атомы, пеньки — овраги… Но закадычного друга след простыл. Однозначно! Закадычный друг теперь был где-то в другом месте, служил верой и правдой кому-то другому…
    Безнадега!!! Доктора словно окатили ведром воды из январской проруби. Добро пожаловать на гладко выбритый лобок, господа! Как вам у нас, на плацу? Строевой будем заниматься?
    Может, это ему снится? Наверняка после родов вкололи что-то, и началось казаться, что отдельные части тела принимают самые причудливые, подчас невообразимые формы. Это временно, не навсегда. Всего лишь эпизод, не более.
    Но если … вкололи после родов, значит, они, эти самые злосчастные роды, были. А если были, если имели честь состояться, то все эти «ошарашивающие» послеродовые открытия вписываются в общий нестройный хор, от которого уши вянут! А груди завяли намного раньше, после первых родов. И ничего не сделать. Куды ты, милок, денесся?
    Не мог он так прогадать во времени! Он не мог, а Клойтцер? Этот аптекарь хренов вполне мог кинуть еще одну гирьку на весы, сместив их стрелку чуть вправо… или влево. Пару делений достаточно. В историческом контексте это — огромные расстояния. И вот результат: Изместьев в аду, из которого не вырваться!
    Перехитрил-таки, гад! Тварюга! Похоронить его мало! Что делать?
* * * *
    Утро новой жизни… Запахи снега, оттепель, цвет сосулек, какофония городской суеты… Аркадий усиленно вспоминал все прочитанное, когда герои книг выходили из комы, поднимались после длительных изнуряющих болезней. Осунувшиеся, но бесконечно счастливые, полные решимости жить, творить, любить… Уж теперь-то все наверняка будет о'кей, можно не сомневаться.
    Для родильницы Акулины Доскиной, в тело которой «посчастливилось» с разбега вклиниться доктору, утро новой жизни стало второй, еще более изощренной серией кровавого сериала ужасов. После самих родов, естественно. Впрочем, в хмуром ноябре далекого застойного 84-го слова «сериал» еще не существовало в принципе. До «Рабыни Изауры» и «Плачущих богатых» еще предстояло дожить. Перестройку с ее сухим законом, гласностью и пустыми прилавками перепрыгнуть было никак невозможно.
    Единственным интригующим моментом в бесконечном множестве удручающих было осознание того невзрачного факта, что где-то, пусть не рядом, но дышит тем же воздухом он, совсем еще юный десятиклассник Аркаша Изместьев. Ни о чем не подозревающий.
    И это согревало, вселяло надежду.

    Еще первыми впечатлениями молодой матери было пощипывание крошечными, словно рыбьи, губешками своих огромных, торчащих в разные стороны наподобие двух окурков, с которых, как ни стряхивай, все не могут упасть столбики пепла, темно-коричневых сосков.
    Этот красный опухший, туго спеленатый комочек плоти — по идее, родное существо, кровинка. Но Аркадий ничего этого не чувствовал.
    А как прикажете пописать, если его, постоянного флагштока в кучеряво-державных джунглях, вроде как никогда не бывало. Не рос он здесь!
    Причину слёз худощавой веснушчатой женщины, сидящей на корточках в ряду других, разделенных перегородками, таких же, родильниц, никому не дано было понять! Еще вчера она была мужчиной…
    Как придать направление бегущей божьей росе? Держать ее внутри не было никакой возможности. Но она упорно не хотела бежать в эмалированные недра больничной канализации, стекая в разные стороны по плоским, словно капот «волги», ляжкам.
    За что ему такая расплата? Вот с болями — резями, вздохами-ахами, кажется, удалось что-то отлить. Одну стопку, не более. А как полегчало!
    Потом был поединок с зеркалом. Привычный взгляд Изместьева заметался было туда — сюда в поисках знакомой переносицы с бровями, но мужчин в кадре, как вы сами понимаете, не предвиделось. И доктору, хочешь — не хочешь, пришлось смириться с тем, что скуластая пшеничноволосая колхозница, испуганно сверлящая его, Изместьева, своими зеленоватыми «брызгами», и есть та самая Акулина Доскина… или тот самый Акулин Доскин. Какая разница?
    Проходя мимо каталки, на которой, словно пирожки, лежали запеленатые младенцы, он тотчас выхватил взглядом своего… Вернее, свою. Как ее назвать? Девочка не виновата в том, что в тело ее мамы вселился другой дядя.
    Что бы ни было до этого, что бы ни случилось после, но на сегодняшний момент ты, Изместьев, несешь прямую ответственность за этот клочок жизни. Он, этот клочок, совершенно беззащитен. Не втиснись ты в эту плоть, все текло бы и развивалось обычным путем. Акулина заботилась бы, как могла, о своей дочери…

Урок генетики

    Где она сейчас, настоящая Акулина? Что с ней?.. Куда ты ее, доктор, вытеснил? Эх, ты, изверг… Сколько еще жизней ты испохабишь?
    — Доскина, к тебе муж пожаловал, — пробурчала санитарка, заглянув в палату. Как раз во время второго кормления. — Уже с утра отмечат, видать. Спущайся, давай, не гневи мужа-то!
    Странно, что смотрела она при этом в его, Изместьева, сторону. Будучи в состоянии ступора от обрушившихся на него впечатлений, доктор никак не отреагировал. Подумаешь, пришли к кому-то. Эка невидаль!
    Среагировала соседка по палате, лежавшая на скрипучей койке. Поводив перед носом доктора полной рукой, поинтересовалась:
    — Акуль, ты что? Не слышала? Федунок твой пришел.
    — Что не слышала? Кто пришел? — встрепенулся Изместьев, буквально вырвав сосок из крохотных губок. — Какой еще Федунок?
    — А кто накануне боялся мужа, как огня? — уперев руки в бока, соседка встала, забыв накинуть халатик, шокируя докторский взор обвисшим после родов животом. — Радостную весть сказать треба! Он кричал тебя в окно, пока ты в кабинете задумчивости рассиживалась. Ты ж всегда мчалась к нему, едва заслышав! А теперича что?
    — А, Федуно-о-о-к… — нараспев промямлила «Акулька», вновь прикладывая к груди младенца. — Ну и… подождет, ни… чего с ним не случится. Не переело… мится поперек себя, чай!
    От Изместьева не укрылось, что губы, язык, весь речевой аппарата его нового организма активно сопротивляется сказанному. Будто он пытался высказаться на языке, звуков которого никогда не слышал, будто за свою жизнь Акулина ни разу не произносила ничего подобного. Как это называл Клойтцер? Генетическая память плоти? Кажется, так.
    — Да ты что, родненькая, с ума съехала али как? — всплеснула руками худенькая девочка на кровати у окна. — Без мужика-то кому ты нужна? Куды пойдешь с дитем-то? Кто тебя примет? Сирота ить!
    — Вот-вот, — поддакнула толстушка с обвисшим животом. — А за дитятком мы присмотрим, не волнуйся.
    Закрыв за собой дверь палаты, Изместьев отчетливо услышал:
    — Ой, бабоньки! А не подменили нам Акульку-то? Что стряслося с нею, как родила-то? — Голос принадлежал молоденькой, той, что у окна…
    Бредя по мрачному коридору, доктор чувствовал на себе взгляды. Так женщины не ходят, так голову не держат, все по-другому, все! Всему надобно учиться. И не один год. Фитнес, спа-процедуры, стилисты-визажисты… Что там еще? До родов женщина ходила иначе. Правильно, у нее был большой живот, а сейчас — полегчало, вот она и начала бегать. Все объяснимо, господа хорошие!
    За этими мыслями она вышла в холл, где сидели и негромко беседовали на допотопных скамьях несколько пар. Улыбающуюся небритую физиономию Акулина никак не выделила среди остальных. А зря.
    — Ты че, Кулёма, — услышал доктор сзади и обернулся. Устоять на ногах при том, что он увидел, ему стоило немалых усилий.
    Со скамьи поднялось и направилось вразвалочку к нему нечто овально-бесформенное и бородато-лоснящееся. По мере приближения к Акулине бомж образца середины восьмидесятых постепенно приобретал черты особи мужского пола, несколько недель пребывающей в состоянии запоя. Распростертые в стороны крючковато-жилистые верхние конечности дополняли нехитрый имидж.
    — Ты че, Кулебяка, лят, забыла, как кормилец твой выглядит? Че тебя мимо кассы-то несет, ворвань?
    — Кто здесь ворвань? — поинтересовался Изместьев, изо всех сил стараясь придать голосу былую мужскую силу и глядя приближавшемуся мужу аккурат в худой кадык. — Ты с каких радостей нажрался-то? В роддом заявился, не в прачечную!
    Услышанное прервало траекторию пьяного «дяди Федора» подобно штанге, оказавшейся на пути летящего мяча. Он икнул, сильно потянул пещеристым носом воздух и, прищурившись, взглянул на супругу. Потом как рявкнет:
    — Ты когда научишься пацанов рожать? А?! Я тебе чо говорил? Без сына не возвращайся! А ты?
    С ужасом почувствовав, как от резкого гортанного крика супруга в трусы у него что-то выбежало, Изместьев сжал, как мог, непривычно худые ляжки и попытался взглянуть в мутные глаза бородача со всей оставшейся на тот момент у него смелостью. Все сидевшие в холле враз замолчали и повернулись в сторону Доскиных.
    — Сам виноват! — пискляво выдавила хрупкая Акулина, отступая под натиском пьяницы-мужа. — Сам струганул не того сперматозоида. Игрек — хромосома, слышал, небось? Так что учись сам пацанов делать, а мне нечего претензии предъявлять.
    У Федора от услышанного зашевелилась левая бровь. Он сграбастал жену за плечи, густо обдав сивушно-чесночным выхлопом.
    — Ты чо тарабанишь, лярва? Ишь, набралась тама всякой галиматьи! Я отучу тебя, стервечина! Я покажу тебе такие хромые-уемы, сама до конца жизни хромать мтанешь!
    Дальше все помнилось с трудом: от перегара Акулина чуть не потеряла сознание. Чьи-то сильные руки оттащили пьяного супруга от побледневшей женщины. Крики, рычание, мат…

Зачем Кедрачу «комсомолка»?

    — Хоть застрелись сейчас здесь, на моих глазах! Я все равно не поверю. Да мне без разницы. И эти гвоздики можешь забрать, не нужны они мне. После всего, что ты учудил, я никому из мужиков не верю. Не верю!!! И пошли вы все!
    Растерянно моргая, Вениамин Поплевко стоял на лестничной площадке с огромным букетом цветов, а Кристина, утирая со щек одну слезу за другой, все норовила закрыть дверь перед своим бывшим любовником.
    — Ты даже не выслушаешь меня, русалка? — своим прежним бархатисто-нежным голосом поинтересовался «дельфин», едва не выронив из «плавников» букет. — Любой невинно осужденный должен иметь право на реабилитацию, а ты мне даже слово не даешь сказать. Уверен, когда ты меня выслушаешь…
    — Нет у меня никакого желания тебя слушать, перегорело все внутри. Растоптал ты все святое, что было. Сейчас мне все равно…
    — В принципе, и рассказывать-то нечего, — Вениамин неожиданно отступил, опустил голову. — Так, забытье, межсезонье какое-то… Межсезонье жизни, переход из одного состояния в другое. Я грешным делом подумал, что уже на небесах. Кто-то лишил меня возможности двигаться, говорить, чувствовать. Кто-то так решил.
    — Ну, вот и ступай с этим кем-то знаешь, куда?!
    — Если бы знать с кем, — растерянно протянул Вениамин. — Я ничего не помню из того, что произошло. Я знаю, это звучит бредово… Но меня надули, мною воспользовались. Вернее, как я понимаю, моим телом…
    — Ты что, предмет туалета?.. Или пилка для ногтей? Как могли тобой воспользоваться?
    — Когда я в глубокой коме, то могу быть кем угодно, — перебил он ее с укоризной в голосе. — В том числе и пилкой, и предметом туалета. И ты об этом отлично осведомлена. Я — жертва!
    — Ах, тебя пожалеть надо? Так вот: жалости от меня ты не добьешься! И убирайся отсюда по-хорошему!
    С этими словами она все же захлопнула дверь перед Вениамином. Оказавшись одна в прихожей, прислонилась к стене и тихо расплакалась.
    Раньше нужно было, Венечка, гораздо раньше. Сейчас абсолютно все человеческое меркло, бледнело перед монотонным позвякиванием инструментов, какими-то непонятными акушерскими шутками, улыбками поверх масок. Чик-чик…
    «Алиса, представляешь, вчера пилинг делала…» — Чик-чик… — «Там же ноготки хотела нарастить, да вовремя одумалась: на операциях-то я что с ними делать буду? С ноготками-то?» Чик-чик.
    Совершая убийство, женщины говорили о пилинге и ногтях. Какими после этого могут быть любовь, верность, душа, бог? Чик-чик, монотонное позвякивание… Чик-чик. К чему гвоздики, к чему слова? Когда отсасывающе-хлюпающие звуки, словно пылесосом кто-то решил за диваном пыль собрать, по частям уничтожили плод их с Вениамином любви.
    К чему слова? Зачем цветы? Что они могут изменить?

    Хотя вычеркнуть из головы все: улыбку, взгляд, робость при первой встрече ох как непросто. Но надо. Вениамин — он, как первоклассник. Ухаживал за ней, как ее отец когда-то ухаживал за ее матерью. Кристина помнила рассказы, слышанные в детстве.
    Были цветы и свидания, многочисленные походы в театры и кино, на выставки и концерты. Если заново переписать летопись их с Вениамином любви, получится классический сентиментальный роман в строгих традиция Бунина или Тургенева, Лескова или Куприна.
    И теперь все это — забыть? Вычеркнуть из памяти, как несбыточную сказку о дельфине и русалке. Как ошибку молодости. Господи, ну, зачем он пришел, да еще с цветами?! Кто его просил?
* * * *
    Кристина сидела в утреннем трамвае, неторопливо пересекающем Комсомольскую площадь, и по лицу у нее бежали слезы. На работе посыплются вопросы, почему глаза припухшие… Как она выйдет к читателям, как будет с ними разговаривать? Что с ней случилось после прерывания беременности? Откуда эта плаксивость, меланхолия? Вектор жизни слегка сменился, она как бы начала движение в другом направлении. Что сделано, то сделано. Убитого во чреве ребенка не вернешь. И — хватит об этом! Впереди — работа, работа и еще раз работа.
    Сидевшая рядом с ней женщина указала на стайку девушек, пытающихся поймать такси на улице Ленина:
    — Путанки возвращаются после ночной смены. Сверхурочные отработали, сейчас подмыться и спатеньки. Вот жизнь!
    — Кто как на хлеб зарабатывает. Кто как… — поддержал мысль седовласый мужчина лет шестидесяти, стоявший в проходе. — Совсем потеряли стыд и совесть… Сталина на них нет.
    Скользнув взглядом по голосующим на обочине девушкам, Кристина чуть не вскрикнула: одна из путан была ей хорошо знакома. Именно с ней девушка коротала долгие часы в ожидании неприятной манипуляции в гинекологическом отделении. Она еще нарекла ее кисловатой болотной ягодой.
    Неужто труженица сексуального фронта в залетевшем положении продолжает ублажать страждущих? А как же быть тогда с твердым желанием искупить свой грех воспитанием здорового потомства, направив на это все остатки сохранившихся женских качеств? Кристина не могла ошибаться. Что — что, а память на лица у нее была феноменальная.
    Не долго думая, девушка выскочила на следующей остановке и направилась к голосующим у обочины проституткам. Бедняжек так никто и не посадил.
    Увидев подходящую к ним Кристину, Клюква откровенно смутилась. Она никак не ожидала, что может вообще с ней встретиться где бы то ни было. Кристина решила, что это не тот случай, когда надо сдерживаться. Пусть она опоздает на работу, пусть она вообще сегодня на нее не попадет, но с этой «атаманшей» разберется.
    Незаметно подкравшись к голосующим и развернув путану чуть не на 180 градусов, она задала ей вопрос в лоб:
    — Продолжаешь кувыркаться, крольчиха? А как же материнский долг, доселе не исполненный? Выскоблилась все-таки, как я посмотрю. Отвечай, зассыха!
    — Э-э, коньяк на рябине, что за липучки в транспорте? — округлила та глаза, продолжая махать рукой проезжавшим машинам. — Не поддувай снизу, кулер, а то выключу. Там у меня все по часам расписано. Чо, жести захотелось, да? Или проблемы с положением тампона?
    — Я тебе покажу кулер! Я тебе покажу, тампон! — наступала Кристина на путану. — Сколько тебе бабок заплатили, колись, курва! Ты помнишь, что мне пела в палате? Воспитательницей можешь работать, диплом о дошкольном воспитании…
    Чувствительный удар сзади под коленки заставил девушку обернуться. В голове мелькнуло: «Наверняка завтра синяк будет». Вторая путана, задрав и без того короткую юбку, замахивалась для нанесения второго, более прицельного, удара. Чудом Кристина успела отскочить.
    — Вали отсюда, шевели колготками, рямба! — кричала ей вслед драчунья, когда Кристина была вынуждена ретироваться под градом ударов. Опыта рукопашного боя у нее не было. Опыта словесных перепалок с подобными личностями — тем более. Проститутки хохотали, визжали, истошно жестикулируя.
    Итак, чуда не случилось: дрянь осталась дрянью. К чему тогда нужен был весь спектакль с перерождением этой дряни, с ее становлением на путь истинный? Зачем ее Кедрач уговаривал спасти этого … пришельца? Ну, спасла она его, ее Венечка вернулся прежним и невредимым. Почему тогда Клюква — в прежнем амплуа? Что-то здесь не так!
    Через мгновение Кристина стояла возле проституток, держа в руке стодолларовую купюру:
    — Я могу рассчитывать … хотя бы на час твоего времени?
    — Ну, час — не сутки, — усмехнулась путана, о чем-то переговорив с «коллегой». — Что бы ты хотела взамен? — схватив деньги, она взяла девушку под руку и направилась с ней вдоль трамвайных путей.
    — Правду, — горячо воскликнула девушка, впервые почувствовав, что на события последних дней может пролиться хоть какой-то свет. — Только правду.
    — Хорошо, будет тебе правда, — высморкавшись себе в ладошку, Клюква неожиданно промурлыкала: — Ведешь меня в «Сибирь», кормишь, поишь. Там я тебе выложу все!
    «Сибирью» назывался ресторан на перекрестке Комсомольского проспекта и улицы Луначарского. Именно туда девушки и направились.
* * * *
    Библиотека, в которой вот уже 5-й год Кристина работала, имела хороших спонсоров, что является большой редкостью. Компьютерный каталог изданий, свой сайт в Интернете — лишь малая толика того, что так не соответствовало общепринятому мнению о вымирающей профессии библиотекаря.
    Придя сегодня на работу лишь к обеду, Кристина предстала перед заведующей, готовая к любым «экзекуциям», вплоть до увольнения. То, о чем ей поведала в ресторане Клюква, совершенно сбило девушку с толку. Если до этого разговора какие-то проблески здравого смысла Кристина улавливала, то теперь все окончательно запуталось.
    Окинув девушку с ног до головы, Ядвига Никитична, занявшая кресло заведующей библиотекой около года назад, глубоко вздохнула, почему-то укоризненно покачала головой и произнесла:
    — Ладно, иди, работай. Предупредить-то не судьба была?
    Обескураженная такой реакцией начальницы, Кристина не нашла других слов, кроме извинения, развернулась и вышла из кабинета.
    Уже через минуту она думала совершенно о другом. В ресторане от проститутки она узнала, что лысый «чморик», навестивший не так давно Клюкву в палате гинекологии, просто предложил ей крупную сумму за то, что она в течение нескольких дней будет изображать счастливую беременную женщину, передумавшую делать аборт. Операцию по прерыванию беременности ей сделали в тот же день в другой больнице.
    Спрашивается, кому это нужно? Кому нужно «впаривать» ей, Кристине, факт «прозрения» путаны? Что от этого могло измениться?
    Если рассудить здраво, тот и бред, который ей так старательно втюхивал Кедрач на дорожке больничного парка, также не выдерживал никакой критики. Кто мог вселиться в Венечку? Ни в какую реинкарнацию со спиритизмом она не верит.
    А если кто-то и вселился, то где гарантия, что, спустя пару лет, он вновь не вытеснит бедолагу из ветшающей оболочки. Если такая «нестабильность» наблюдается сейчас, то стоит ли ей, Кристине, связывать с нею свою жизнь? Как можно жить с человеком, если не знаешь, — кем он будет завтра, через неделю, через год? Нет, для себя она давно все решила, и на попятную идти не собирается.
    А уж этот псевдорозыгрыш, который они «разыграли» на пару с инопланетянином, вообще, не вписывался ни в один из здравых смыслов. Она сама чуть с ума не сошла от метаморфозы Венечки, а тут изображай актрису, да и все. Хоть тресни, но изобрази.
    Все, с нее хватит! Сегодня Кристина должна занять себя работой «под завязку», чтобы для мыслей про Вениамина не осталось места. Больше всего работы в читальном зале, именно туда она и попросится сегодня. Проблем возникнуть не должно, поскольку желающих на эту хлопотную должность всегда было днем с огнем не найти.
    Кристина действительно забылась, мечась между книжными полками, лифтом, компьютером и ксероксом. Главными завсегдатаями читального зала были студенты.
    За чаепитием коллега Кристины Валентина Христофоровна поинтересовалась:
    — Ну, как, волосатик больше не подходил?
    — Какой волосатик? — удивилась Кристина. — Волосатиков много, кого вы конкретно имеете в виду?
    — Этого волосатика ты запомнишь на всю жизнь, — разбрызгивая кофейный напиток, поделилась женщина. — Он прицепился к газетам 84-го года. Вначале просил «Труд», «Советскую Россию», «Аргументы и факты». Затем вдруг накинулся на «комсомолку» тех времен. Один вечер сидел в интернете, потом взял подшивки. Что-то фотографировал, ксерокопировал… Идиот, короче, чудик. Я так поняла, он диссертацию пишет. Помешался на 84-м, сечешь? Там собака у него зарыта.
    — Вы опишите его хотя бы приблизительно, — не придавая особого значения услышанному, попросила Кристина. — Ну, чтобы я была во всеоружии. Если что. И когда, говорите, он приходил?
    — У него волосы на лицо спадают постоянно, — Валентина Христофоровна сбила свою прическу, чтобы изобразить любителя старых газет. То, что у нее получилось, сильно рассмешило Кристину. — И работать это ему ничуть не мешает, не то, что у меня.
    Кристину внезапно словно током ударило: Кедрач! Именно в библиотеке она его видела примерно месяц назад. Такую «личность» не запомнить сложно. Только зачем этой личности старые газеты и, в частности, «комсомолка»?
    Где ей укрыться от этих «Кедрачей», Клюкв, пришельцев и прочих «потусторонних» наваждений последних дней? Видимо, не «отпустит» ее эта загадка никогда. Пока не разгадает она ее, жить по-старому не сможет. Так, знать, на роду написано.

Ностальжи

    Вся в поту и с колотящимся сердцем, очнулась Акулина уже в палате. Возле кровати сидела врачиха, которую звали Василиса Павловна, с ваткой нашатыря и стаканом с зеленоватой жидкостью.
    — И часто он так, Акуль? — прозвучало как-то отстраненно, словно касалось не ее, а соседки. Она и ответила, будто за соседку:
    — Постоянно, как выпьет… А пьет он почти каждый день. Ирод.
    Как это получилось, Изместьев объяснить не мог. Сам он ответил или за него это сделал кто-то другой… Возможно, опять сработала генная память тела, в котором ему «посчастливилось» оказаться. Все возможно…
    — Да, не повезло тебе, пичужка… — вздохнула доктор. Потом, взглянув по сторонам, неожиданно поинтересовалась: — А Кормилицы, это где?
    — Кормилец, — усмехнулся, не совсем расслышав, Аркадий. — Ну, так что, раз кормилец, так и издеваться можно, значит?
    — Я говорю сейчас не о муже, — улыбнулась полноватыми губами Василиса. — У тебя на истории написано, что живешь ты в Кормилицах… Поселок, родина твоя. Во всяком случае, так ты сама говорила до родов.
    Изместьев почувствовал, как правое ухо начинает понемногу краснеть. К своему стыду, он тоже слышал о Кормилицах впервые. Интересно, а что еще Акулина Доскина рассказывала доктору до родов? Хоть бы инструкцию краткую кто оставил: что говорить, кому, когда и как.
    Надо было срочно спасать положение.
    — Да какой поселок! — выдохнула Акулина с не свойственным ей пренебрежением. — Так, полсотни дворов. Школа — восьмилетка, пара детских садов да магазин…
    — А медицина как же? — профессионально обиделась коллега из прошлого. — ФАП должен быть. Ну, фельдшерско-акушерский пункт.
    — Есть, конечно, куда ж ему деваться?
    Они поболтали еще о всякой ерунде, потом доктор ушла, оставив Акулину наедине со своими невеселыми мыслями.
    Нет, жить с тем пьяным чудовищем, которое недавно наведывалось в роддом, никак было невозможно. Следовало срочно что-то предпринять, чтобы их с Федунком пути незамедлительно разошлись, и желательно — в диаметрально-противоположных направлениях. Ни о каком физическом сопротивлении речи не шло: в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань… Пусть она далеко не лань, но жить в условиях подобного деспотизма невыносимо. И компромиссов здесь быть не может.
    Виноват ли он, доктор Изместьев, в том, что запрыгнул не в ту лодчонку? Пусть хилую и протекающую, но выбраться из которой нет никакой возможности. Причем запрыгнул, вытолкнув за хилый борт настоящую владелицу. Где-то есть на земле поселок Кормилицы, в котором дочь Акулины Доскиной с нетерпением ждет возвращения из роддома мамы с крохотной сестренкой. На дворе ноябрь. Темные, скучные и бесконечные деревенские вечера… Разве ты, доктор, имеешь право обмануть ни в чем не виноватую девочку, которая, вообще-то приходится тебе дочерью. Не говоря уж о той, которая только-только появилась на свет. Есть ли вообще выход из сложившегося идиотизма?
    Как ни скверно было себе признаваться, но вернуться из родильного отделения Акулине предстояло именно домой, к этому изуверу Федунку. И терпеть, терпеть… Во всяком случае, по первости. Такова женская доля, никуда не денешься. Хотя кошки в груди скребли еще те.
    У нее ни связей, ни денег. Ее, деревенскую невзрачную бабенку, никто не знает в городе. Она никому не нужна. Нужен хоть какой-то стартовый капитал.

    После обеда Акулина удивила всех. Отказавшись идти на осмотр к Василисе Павловне, она заявила, что «доверяет» только докторам-мужчинам. У врачихи поначалу не нашлось слов, когда она услышала причину неявки Доскиной на осмотр.
    — Я-то думала, что Федунок твой со сдвигом, — не без обиды в голосе выговаривала Василиса Павловна, расхаживая по процедурному кабинету перед сидящей и словно онемевшей Акулиной. — Первый раз у меня такой… опус. Даже слов не найду с непривычки. Как тебе не стыдно?
    — Извините, Василиса Павловна, — еле слышно произнесла родильница, опустив глаза в кафельный пол.
    — Что извините? Что извините? — не могла успокоиться врачиха. — Чем я тебе не угодила?
    — Вы здесь ни при чем. Это сугубо мое, личное…
    Оставив доктора в полном недоумении, Акулина выскользнула из процедурного кабинета.

    Акушеров-мужчин в роддоме, как назло, не оказалось, и бедняжку по распоряжению главврача отправили в женскую консультацию. Последняя находилась в двух километрах от роддома. «Спятившая» родильница нисколько не расстроилась, а даже наоборот, сказала, что ей полезно прогуляться и подышать свежим воздухом. Несмотря на дождливую погоду и отсутствие теплой одежды и обуви. Даже данная в сопровождение санитарка ничуть ее не смутила.
    Санитарка, кстати, очень скоро «отстегнулась», юркнув в толпу на улице Ленина. Как потом выяснилось, возле магазина «Хозтовары» продавали эмалированные тазы, «выбросили», как привыкли объясняться горожане восьмидесятых. Санитарка в эту самую, растущую «на глазах», как лужа под давно не выгуливавшемся бульдогом, очередь и «втесалась».
    По этой самой причине Акулина Доскина оказалась предоставленной самой себе, чем и не замедлила вовпользоваться.
    Ей было совершенно не до холода. Забытое давно, хранящееся в закоулках сознания, вдруг вспыхнуло ностальгическим пламенем. Он готов был часами читать и перечитывать лозунги типа «Выше знамя социалистического соревнования», «Слава КПСС», «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи». Когда вокруг — ни одного коммерческого ларька, ни одного фешенебельного офиса или рекламного щита. Это ли не счастье! А песни Юрия Антонова (Под крышей дома твоего), Аллы Борисовны (Миллион алых роз), «Машины времени» (Я пью до дна за тех, кто в море), любимых Изместьевым итальянцев…
    Словно доктор нырнул под воду, где его ждал совершенно иной мир, ставший когда-то родным и утерянный потом навсегда.
    Купив на последние гроши свежий номер «Комсомолки», Акулина присела на одну из покрытых инеем скамеек у первого попавшегося подъезда и буквально впилась в строчки передовицы.
    Завтра — шестьдесят седьмая годовщина Великого Октября. Демонстрация, парад на Красной площади. Речь Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Константина Устиновича Черненко.
    Жирные строчки плясали перед глазами, которые переполняли слезы. Как быстро все забылось, хотя было частью жизни, частью молодости.
    — Выступит он, как же, — чей-то корявый палец едва не проткнул газету, которую пристально читала Акулина.
    — А что может помешать? — подняв глаза, Изместьев увидел перед собой невысокого рыжего очкарика неопределенного возраста.
    — Милая девушка, есть такое понятие, которое пока в силу вашей молодости вам неведомо, — сцепив руки замком на груди, прошамкал рыжий собеседник. — Смертушка называется. Помереть может наш генеральный, астма у него. Рейган вон тоже не молодой, а держится молодцом… Не то, что наши покойнички.
    — Ничего, дорогой, — отчего-то решил поделиться опытом доктор с первым встречным. — Потерпи до весны. Там такое начнется… Перестройка называется. Уже следующей осенью повеселеет центральное телевидение, оживут центральные газеты. Еще через год появятся умные и честные книги. «Дети Арбата» Рыбакова, «Жизнь и судьба» Гроссмана…
    — А вы откуда знаете? Разве девушка должна интересоваться политикой? «Голос Америки» слушаете? — рыжий снял очки, разом как-то состарившись, осунувшись. И вдруг неожиданно спросил: — А вы не чувствуете смрад?
    — Честно? — рассмеялся Изместьев женскими губами. — Нет. Я наоборот, надышаться им не могу. Этим бальзамом моей юности.
    — Недавно похоронили Андропова. Новый генсек тоже на ладан дышит, — продолжал рыжий «на автомате». — Вояка Устинов увяз в Афганистане… Хотя, нет. В Афганистане увязли наши ребята, а министр обороны Устинов нежится в Москве, — люди ропщут, уже не оглядываясь на «стукачей».
    — В общем, вы правы, но… — согласился Изместьев. — Но я тут не за этим. — Изместьев уже вскочил, не желая дальше продолжать разговор, но рыжий преградил ему дорогу:
    — Наш «ограниченный контингент», похоже, воюет там сам за себя. Одна бессмыслица нагромождается на другую: зачем-то ввели зенитно-ракетную бригаду. Опомнились, начали выводить — опять бестолковщина: в тоннеле 16 солдат задохнулись от выхлопных газов собственной техники. Боюсь, скрыть это уже не удастся.
    — Да вы антикоммунист! — диагностировала колхозница.
    — Привык, знаете ли, называть вещи своими именами, — ответил рыжий, быстро надел очки и затерялся в толпе граждан.

    Хлеб по 20 копеек, молоко по 28, водка 3 р. 62 к. Родная «русская», «столичная» и «пшеничная». Советский Союз, Совок, который доктор потерял вместе со всеми навсегда.
    Вот он, последний год «застоя». Все нарывы созрели, вот-вот порвутся. В моде словечки: «левак» — шабашник; «шабашка» — левая работа; «халтура» — плохо сделанная работа; «халтурка» — шабашка, которую можно сделать плохо.

    Так ходил бы и смотрел по сторонам, пока не пришлось столкнуться с одноклассниками, которые, естественно, не могли узнать в образе деревенской невзрачной бабенки его, Изместьева. Серега Пичкалев, Вадян Алгозин, Леха Исаков. Куда-то спешили с дипломатами, руками размахивали. По чистой случайности в толпе одноклассников не было его самого образца 84-го года. Это был не то, что конфуз… Отрезвляющий удар ностальгии ниже пояса — так точнее.
    Седой, с жидкой клиновидной бородкой гинеколог был немало удивлен и польщен визитом на осмотр деревенской плоскогрудой барышни. Будучи подчеркнуто вежливым и чересчур словоохотливым, выдал кучу рекомендаций и советов, как ухаживать за сосками, как избежать мастита. И даже вопрос, в каком году тот закончил мединститут ничуть не показался ему подозрительным. Дедушка посетовал на то, что пациенток у него бывает мало, поскольку девушки страдают ложными комплексами и предпочитают ходить к гинекологам — женщинам.
    На что Изместьев заверил, что отныне будет наблюдаться только у него. О том, что он пережил во время осмотра небольшой шок, что ничего подобного в жизни не испытывал, Аркадий предусмотрительно умолчал. К своему мужскому стыду, к сорока годам сам доктор ни разу как пациент у уролога не был, хотя неоднократно рекомендовал пациентам-мужчинам после тридцати посетить данного специалиста.
    На обратном пути у Изместьева был огромный соблазн завернуть в свой родной двор, но санитарка начала подозрительно присматриваться к странноватой родильнице, и визит к «родственникам» пришлось отложить.
    Дальше — кормление, капельницы, пара уколов, гигиенические процедуры, ужин. Все по расписанию.
    Вечером Акулина Доскина удивила всех повторно. Она была единственная, кто согласился помочь медсестрам в оформлении красного уголка к революционному празднику. Красные ленточки, портреты членов ЦК и лично товарища Черненко никто до Акулины не вырезал так аккуратно и со слезами на глазах. На вопрос «Что ж ты плачешь, глупая?» родильница огорошила всех присутствующих: «Он помрет скоро, жалко!» Минута глобального шока, последовавшая за этими словами, была такой зловещей, что у Изместьева зазвенело в ушах.
    — Девочка, — послышалось неожиданно из предродовой палаты. — Да за такие слова можно угодить в места не столь отдаленные.
    — Я знаю это лучше вас, господа… — констатировал доктор из будущего, слегка смутившись: — пардон, товарищи. Поэтому и не стесняюсь в выражениях. А, может, я хочу в тюрьму…
    Из предродовой послышалось шуршание, кряхтение, и через минуту оттуда выползла преклонных лет дама.
    — Кто здесь смеет порочить членов ЦК? Тюрьму я могу быстро устроить. Небо в алмазах, камера два на три…
    Идейная дама оказалась отнюдь не в одиночестве. Вскоре рядом с ней нарисовалась совсем молодая курносая женщина в роговых очках. Акулине показалось, что даже ее застиранный халат выглядит весьма идейно.
    — Лично я всем, что имею в жизни, чего достигла, обязана… Великому Октябрю. Именно он открыл мне дорогу к знаниям, — затараторила «марксистка», словно рапортуя съезду партии о достижениях своей партячейки. — Разве могла бы я, девочка из глубинки, стать членом райкома, если бы не завоевания революции?
    — Ну, и зачем тебе это членство? — подойдя к «марксистке» так близко, насколько позволяли приличия, Акулина начала быстро «вкручивать» той мозги. — Пойми, тебе другой член нужен… И вообще, смени пластинку. Буквально через пять лет КПСС втопчут в дерьмо. Уже через полгода грянет перестройка с разоблачением культа личности Сталина, застойной эпохи Брежнева. Советую капитально запастись водочкой… бутылок сто закупить, пока она еще есть в продаже. Через год ее днем с огнем не сыщешь.
    — Что ты там несешь, сумасбродица? — попыталась идейная старуха оторвать Акулину от «дымчатой». — Завтра за тобой придут, крошка.
    — Займись каким-нибудь бизнесом, изучи маркетинг, менеджмент, — продолжала колхозница из будущего, не обращая внимания на собравшуюся вокруг нее толпу полусонных женщин. — Организуй какой-нибудь кооператив по производству противозачаточных средств. Это будет стратегически верно. Направь свои таланты в другое русло. Пойми, за такую информацию, вообще-то, огромные бабки с тебя я должна востребовать… А я — совершенно даром!
    Услышав последние слова, «марксистка» побледнела, набрала полную грудь воздуха и приготовилась ринуться в «последний и решительный» как вдруг у нее, откуда ни возьмись, сработал кашлевой рефлекс.
    Акулине вдруг сделалось смешно, и она расхохотался на весь коридор. Потом подошла к столику, бросила на него ножницы, не до конца вырезанный портрет Генерального секретаря и направилась к себе в палату. Вслед ей раздавались угрозы, но она на них никак не реагировала.
* * * *
    Аркадий не хотел себе признаться в том, что стал понемногу привыкать к телу, новым ощущениям. И, конечно, к крошке, периодически теребившей его набухшие соски. Слава богу, молока хватило бы не только дочери Акулины, но и кому-нибудь еще. На второй день Доскиной принесли молокоотсос, бутылочку для сцеженного молока. С большим трудом Изместьеву удалось получить первые капли.
    Неумолимо приближался день выписки. Василиса Павловна как-то утром намекнула, что неплохо бы с мужем переговорить. Вышагивая по коридору, Акулина неожиданно замерла в нескольких шагах от туалета.
    «А мне придется с этим извергом… Боже!»
    При мысли о том, что рано или поздно ей придется разделить постель с пропоицей-мужем, кровь новоявленной Акулины отлила от головы, вызвав острое кислородное голодание жизненно-важных структур мозга. Женщина вновь очнулась лежащей на своей койке в палате. С той лишь разницей, что теперь над ней склонились доктора-анестезиологи.
    — Может, в палату интенсивной терапии ее? — прошелестело над головой подобно майскому ветерку в клейкой тополиной листве.
    — Нет, только не в ПИТ! — хрипло отреагировал доктор Изместьев. — Мне уже скоро выписываться. Обыкновенный обморок от духоты, не более. Обещаю, больше не повторится.
    — Вас, сударыня, никто не спрашивает, — сказал, как отрезал, тот, кто в этот момент измерял на ее руке давление. Широколобый, в роговой оправе и греческим носом. — Откуда у вас медицинские познания? Нахваталась с бору по сосенке… А туда же, в профессионалы метим.
    — Нет, не нахваталась! А учусь заочно в медакадемии, на лечфаке, — прошептала на одном дыхании «сударыня», вызвав замешательство в рядах эскулапов. — На днях фармакологию завалила. Собираюсь косметологом работать.
    — У-у-у, косметология… — широколобый подняд глаза к потолку, обнажив острый, отчего-то подрагивающий кадык. — С какой это стати мединститут академией стал?
    — Он еще не стал, — пояснила «сударыня», приподнимаясь на локтях. — А только еще станет в девяносто — каком — не помню — году.
    Широколобый взглянул многозначительно на коллег, поднялся, и когорта в белых халатах вскоре покинула палату.

Я выхожу из игры

    Он был уверен, что в прошлой жизни был рекой… Возможно, быстрым ручьем. Уверенность эта крепла по мере постижения новых вершин в психотерапии.
    Река, ручей — это нестабильность, переменчивость характера, вспыльчивость. И — многообещающее начало всего. Перспективы, взлеты, ширь, размах, всплеск чувств. Всего этого он в последнее время побаивался все больше, и старался избавиться. Пора, коллега, пора…
    В будущей жизни Ворзонин видел себя огромным живописным озером с неподвижной водой. Путь от ручья к озеру — обретение стабильности, уверенности, постоянства. Это его путь. Есть, к чему стремиться.
    То, что прошлая жизнь была, а будущая непременно будет, Ворзонин не сомневался ни на минуту. По его глубокому убеждению, сложность психологической диагностики, собственно, и заключалась в одном: понять, откуда и куда движется личность.
    В этом прятались все мотивы ее поведения в настоящем. Кем личность была в прошлом, — особого труда для него, как для диагноста, не представляло. Но — кем ей суждено было стать в будущем, здесь все обстояло гораздо сложней. Здесь удачи чередовались с досадными провалами. Если «траекторию души», как он любил выражаться, ему удавалось «вычислить», то лечение любых заболеваний сложности не представляло. Именно любых, а не узко психических. Тут Ворзонин мог справиться с чем угодно: будь то лейкоз или СПИД, аденокарцинома желудка или гепатит С… Если пациент добросовестно выполнял все рекомендации доктора, то выздоравливал всегда. Другое дело, что не всем пациентам Ворзонин мог дать эти самые рекомендации.
    С одной стороны, это выводило его из себя, беспомощность бесила. А с другой — он понимал, что на таких пациентах и стоит совершенствовать свою методику. Методику, которая со временем должна была ему принести мировую известность.
    Итак, его жизнь — это путь от реки к озеру. От вечного поиска к стабильности. Озеро — полностью самодостаточная экологическая система, не нуждающаяся ни в каком вмешательстве извне. Представить себя ей он мог настолько явственно, что любой ветерок вызывал на его теле появление ряби. Ему достаточно было нескольких минут подобной медитации, как любой стресс сдувался подобно лопнувшему шару, напряжение «сходило на нет», артериальное давление понижалось, организм начинал функционировать подобно надежному часовому механизму.
    Пока озеро — это туманное будущее, которое проясняется с каждым днем все более и более. Надо определиться с настоящим.
    Кедрача, сидевшего сейчас на том самом диване, где не так давно Ворзонин успокаивал Ольгу, он в данный момент воспринимал как помеху на выбранном пути. Что-то заподозрил, курилка… Интересно, что: крупицу или квинтэссенцию? Пузотер. И пытается поколебать его, заставить свернуть с единственно верного пути. Это у него не выйдет, сколько бы пядей во лбу у него в данный момент ни насчитывалось.
    Но он, кажется, увлекся. Кедрач вдруг слегка подпрыгнул и отчетливо произнес, жестикулируя, словно у себя в театре на репетиции:
    — Ты просто втюрился в нее. Признайся, черт возьми! Тебе станет легче, гарантирую!
    — В кого?
    — В Ольгу, естественно, — Кедрач скрестил руки на груди, как бы показывая, что для него этот вопрос был решен еще в далеком безоблачном детстве.
    Улыбнувшись, Павел крутанулся в кресле. Эх, Егорка… До чего ж ты предсказуем. Тебя можно включать и выключать, как электрофен. Медицина здесь бессильна, а посему затевать спор не стоит.
    — Я в принципе на это неспособен, — уставшим голосом продекламировал он бывшему однокласснику. — Если ты до сих пор это не усвоил, то дальнейшее наше сотрудничество нецелесообразно. Хотя лично я прерывать эксперимент не собираюсь.
    — Это красивая отговорка, не более, — горячо воскликнул режиссер. — И хватит дистанцироваться от людей. Ты не робот, не машина. Ты такая же особь из плоти и крови, как и все.
    — Да, работу вождя мирового пролетариата «Партийная организация и партийная литература» ты в свое время проработал на ять, — не меняя тона, продолжил Ворзонин. — Прямо цитируешь по памяти. Кто у вас «Историю КПСС» преподавал из профессуры? Впрочем, я из ваших все равно никого не знаю.
    — При чем здесь это? — раздраженно спросил Кедрач. — Что за идиотские экскурсы? Это ты можешь своим алкоголикам и наркоманам под гипнозом втюхивать. Они проглотят, еще спасибо скажут.
    — А при том, что в этой работе добрый дедушка Ильич приводит гениальную фразу о том, что жить в обществе и быть свободным от общества нельзя, — Ворзонин вскочил из кресла, слегка подтолкнув его назад. Кресло докатилось до противоположной стены. — И это ты сейчас мне … втюхиваешь. Я не могу втюриться в Ольгу, потому что это невозможно в принципе. Я слишком рационален, чтобы привязываться к какой-то одной женщине…
    — Ты хотел сказать, что слишком умен для этого, — поправил его Егор. — Только влюбляются все: и умные, и идиоты. «Взлететь над суетой» в этом вечном вопросе еще никому не удавалось. Даже те, кто прилюдно открещиваются от любви, глубоко внутри мечтают о большом и светлом чувстве. У тебя подобные заявления служат своеобразной защитой. Но вот от чего ты защищаешься? Чего боишься?
    Они сидели в кабинете Ворзонина уже около двух часов, пили коньяк, закусывая шоколадкой.
    — Да пойми ты, чудик, — доктор встал перед режиссером, сцепив худые руки на затылке. — Я бы никогда не пустился в эту авантюру, если бы не был абсолютно индифферентен по отношению ко всем ее участникам. Чистота эксперимента для меня — самое главное.
    — Зачем тогда говорить Ольге, что ты поможешь ей? Она твоя пациентка, я знаю. Ты фактически раскололся перед ней. Ей осталось всего-ничего: сложить два и три, и все станет ясно, как желтый снег за ярангой.
    — Не пори горячку, умоляю. Ну, сказал, что помогу… Помогу, и что? Сама формулировка ничего не значит. Уверяю, Ольга ничего не поняла. Одно с другим никогда не свяжет. Или свяжет, но в самом конце, когда эта информация ничего не будет решать. Да я и сам помогу ей в этом.
    Кедрач поднялся с дивана, набрал в грудь побольше воздуха.
    — Признаться, мне с самого начала сия авантюра не внушала доверия. Я привык играть, показывать жизнь, а не вмешиваться в чужую. Причем вмешиваться нагло, без согласия, так сказать, пациента.
    — Не хочешь ли ты сказать… — дрожащим голосом начал Павел, но Кедрач перебил его:
    — Именно это я и хочу сказать: я выхожу из игры. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — Он достал из кармана мелко исписанные листы бумаги, бросил на стол: — Вот, все, что я узнал о ценах в 84-м году. Негусто, но, как говорится, чем богаты…
    — Ты оставляешь меня одного в такую минуту, когда эксперимент в самом разгаре? — простонал Ворзонин, пробегая глазами принесенные листки бумаги. — Ты бежишь с корабля как… крыса. На карту поставлена жизнь нашего одноклассника… И в такой момент бежать!
    — Другой благодарности я от тебя, собственно, и не ожидал, — развел руками режиссер. — Что ж, проглочу и это. А часы, проведенные в читальном зале, за компьютером, мне зачтутся на том свете. Надеюсь.
    — Бегите все! — вдруг рявкнул Павел. — Один справлюсь! Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Выпутаюсь как-нибудь!
    — Пока, док! — Кедрач привычно отбросил со лба пряди седых волос, развернулся на каблуках и направился к выходу. — Если погубишь Аркадия, я лично тебя придушу, так и знай. Его жизнь только на твоей совести.
    Грохот входной двери еще долго «осыпался штукатуркой» в чумной голове Ворзонина.

Вот моя деревня

    Если бы кто-то сказал Изместьеву, что он, виляя бедрами, будет ходить в видавшем виды халатике, сцеживать молоко из безволосых грудей и периодически растопыривать ноги в гинекологическом кресле, он бы, не раздумывая, вызвал психо-бригаду, чтобы упекли бедолагу в известном направлении до лучших времен.
    Однако, возможности человеческой адаптации поистине безграничны, и очень скоро Акулина Доскина научилась благополучно фланировать по больничным коридорам, со знанием дела поддерживать любые «бабские» разговоры про сволочей — мужиков и даже иногда умудрялась «строить глазки» чужим мужьям, приезжавшим встречать своих ненаглядных с появившимися на свет младенцами.
    Недостатком аппетита дочурка Акулины не страдала, чему новоявленная мамаша не могла нарадоваться.

    Самым сложным для Изместьева оказалось — научиться застегивать лифчик. При первой же попытке у него свело судорогой руку. Соседки по палате смотрели на то, как Акулина вертелась на кровати, массажируя предплечье, как на бесплатное шоу. После этого случая доктор целые сутки вынужден был щадить «пораженную» конечность.
    Задерживать дольше положенного Акулину Доскину в родильном отделении, разумеется, никто не собирался. Анализы все у нее и у ребенка были в пределах нормы.
    — Завтра домой, девочка, — обрадовала ее как-то во время обхода Василиса Павловна. — Сообщи своему Федунку, чтоб встретил хотя бы в трезвом виде.
    — Угу, — буркнула в ответ Доскина. — А уж потом чтоб хлестал-то, да? Опосля, когда домой привезет.
    — Ну, ну, не утрируй, — задергала головой врачиха. — Дальше уж… от тебя, как от женщины, зависит, как он станет себя вести. Есть случаи, когда появление младенца в квартире действовало отрезвляюще на мужей. Если они и не бросают своих пагубных привычек, то, по крайней мере, ограничивают объем и частоту…
    — Этот ограничит, как же, жди…
    Каким образом муженек узнал о дате выписки, так и осталось для Изместьева тайной за семью печатями. То серое ноябрьское утро не сулило ничего хорошего. Что касается вещей, то доктору кстати вспомнилась поговорка «Нищему собраться — только подпоясаться».
    — Пора, Акулина Титовна, — не без радости сообщила санитарка, положив на тумбочку документы на новорожденную и выписку. — Благоверный твой уже копытом бьет под окнами.
    — Тверезый хоть? — поинтересовалась родильница.
    — Я не принюхивалась, — был лаконичный ответ.
    Федунок, немногословный до неприличия, постриженный и причесанный, неуклюже принял «на грудь» ребенка. Кое-как устроив обоих своих домочадцев в прокуренном салоне крытого брезентухой «Уазика», он коротко бросил водителю «Трогай, Ванюта!», и Акулина навсегда покинула отделение, в котором ей довелось пережить несколько самых критических дней в своей жизни.
    В женской груди доктора сразу же заклокотало: зачем, какого черта?! Все наиважнейшие события произойдут здесь, в Перми. Осталось совсем немного времени, а Аркадия куда-то понесло на периферию. Но как можно было оставить только что появившуюся на свет кроху один на один с этим нелюдем? Об этом даже речи быть не могло.
    Сердце разрывалось, но Акулина ничего не могла поделать. Всему виной, скорее всего, женские гормоны. Изместьев чувствовал, что все больше трансформируется в женщину психологически. Как наваждение, женская сущность подчиняла его себе все сильнее.
    Несмотря на ароматы, витавшие в салоне, девчушка сразу же задремала на руках у матери. А мать даже приблизительно не могла представить, сколько им предстоит ехать и в каком направлении. Косой моросящий дождь монотонно «бомбардировал» стекла, и проветрить салон не было никакой возможности. Хотя Изместьев осень всегда любил, сейчас вид облетевших перелесков и пожухлых полян не вызывал в его душе особого трепета. Он чувствовал, что навсегда покидает точку своего приземления в этом времени, свою туманную пристань. И от этого было чертовски грустно.
    Федунок время от времени поворачивался с переднего сиденья и подолгу глядел на жену и спящую дочь. На вопрос Акулины относительно странностей своего поведения ответил неохотно:
    — Да вот, думаю, что с тобой сделали. В кого превратили мне жену. Ты не та, Акуля-косуля. Словно все твое выпотрошили начисто, а зашили совсем другое, не то совсем.
    — Просто кое — о чем задумалась, размышляла много, Федь, — глубокомысленно отвечала жена, избегая прямого взгляда на мужа. — Как мы жили до сих пор, Федь? Это ужас. Это немыслимо, как собаки, честное слово.
    — Какие-такие еще собаки? — начал чесать за ухом Федор. — Ты о чем это?
    — Ну, все грызлись, грызлись… А жизнь-то проходит, Федь! Ее уже не вернешь. Как этот дождь, как ветер… Дважды в одну реку…
    Во взгляде мужа Акулина без труда уловила растущее беспокойство за свое состояние.
    Нефте-буровые вышки, высоковольтные линии, колхозные поля, скотоводческие хозяйства проплывали за окнами подобно первым кадрам какого-нибудь фильма о трудовых буднях первой в мире страны победившего социализма, о тяжелой судьбе и трудной любви приехавшего из столицы руководителя хозяйства. Не хватало только плывущих снизу вверх титров. Изместьеву казалось, что это фильм о нем, о его злоключениях, о его непутевой, абсурдной жизни.
    Где сейчас они: вначале пути? Посредине или в конце? Спрашивать Федора об этом смешно. Бедняга и так подозревает, что жену ему подменили. Знал бы он, насколько недалек от истины.
    Вскоре машина съехала с асфальтированной дороги на грунтовку. Федунок, звонко хрустнув пальцами, вдруг пробурчал:
    — Ну, ничего, я тебя живо вобрат перекую. Станешь, как шелковая. Чай, не впервой. Ишь, хромые сомы какие-то придумала. Я тебе покажу, где эти сомы зимуют.
    — А, может, не стоит? Перековывать-то? — робко заметила Акулина. — Вдруг кувалда треснет? Или, чего хорошего, отлетит куда-нибудь?
    Он резко повернул к ней раскрасневшуюся физиономию:
    — Ты, девка, не шуткуй! — поскрипывая щербатыми зубами, прошипел он. — Если забыла, как я тебя воспитывал, могу напомнить.
    — Так убей сразу, — незатейливо предложила супруга, пожимая плечами. — Зачем до дому вести? Бензин тратить? Давай прямо здесь, а?
    Федор оказался явно не готов к такому ответу. Растерянность нельзя было скрыть ни за звериным блеском глаз, ни за хрустом жилистых рук. Настоящая Акулина так никогда бы не ответила. Это Изместьев понял сразу, и решил использовать в дальнейшем. Надо было как-то приспосабливаться, как-то жить…
    То, что проносилось за окнами, доктору было абсолютно незнакомо, он сбился с направления, куда его везли. Попроси его в тот момент хотя бы приблизительно определить, в каком направлении они движутся, он бы не смог. Слишком однообразен был пейзаж.
    Наконец, возле указателя «Кормилицы» водитель резко свернул с дороги в колеи, едва не опрокинув в кювет молодую семью вместе с новорожденной. Буксуя и рыча, «уазик» преодолел еще с пол-километра, и взор молодой мамаши смог зафиксировать редкий забор и первые чуть кособокие избы. Облезлые бревенчатые стены, пожухлая ботва на черной земле, худая собака, справляющая нужду, — такой встретили «Кормилицы» Акулину Доскину. Дым из труб слался низко-низко, что говорило о том, что непогода затянется.
    «Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой…» — всплыли школьные строчки в разгоряченном мозгу, втиснутом волей судьбы в хрупкую женскую черепушку.
    Доктор пытался угадать, в какой избенке ему предстоит доживать свои никчемные годки, но водитель все не останавливал, гнал машину на другой край деревни. Дочурка, словно почувствовав приближение малой родины, проснулась, засопела, зачмокала губешками. Акулина знала, что, если через минуту она не получит «титю», то зайдется глубоким ревом.
    Привычным движением Изместьев освободил грудь. Сосредоточившись на дочери, не заметил поначалу взгляда Федора. Когда заметил и оценил, было уже поздно. Никакой врачебной проницательности не понадобилось для того, чтобы прчитать откровенное кобелиное буйство истосковавшегося по корове «бычары». Надо заметить, что бык, сидевший за рулем, поступил более благоразумно, воспользовавшись зеркалом заднего вида.
    Что-либо менять не было никакой возможности: ребенок вовсю сосал у него грудь, отрывать его не осмелилась бы в этот момент ни одна мамаша. Хоть весь мир на нее засмотрись в этот момент!

Желанная шизофрения

    «Когда кончается драматургия», — именно так он назвал бы статью о том, что произошло. К сожалению, ей не суждено состояться. А жаль. В ней бы он поведал о многом.
    Если драматургии нет, то все остальное теряет смысл. Без страсти, спонтанных эмоций и переживаний ему становилось неинтересно жить. Пока не ушла от него жена, данное состояние имело конкретное название: депресняк. Ворзонин назначал ему транквилизаторы, антидепрессанты. Все приглушалось до поры, появлялась какая-то иллюзия жизни, что не все так паршиво…
    Когда бесконечный изнурительный марафон под названием «развод» все-таки кончился, на финише Кедрач обнаружил, что у вожделенного одиночества, к которому он столь самозабвенно стремился последние годы, есть свои депрессии, из которых никакая драматургия тебя не вытащит.
    Оказывается, для драматургии, как минимум, нужен комфорт в виде сытого желудка, убранной квартиры, свежевыстиранного белья. Тогда и вдохновение приходит незамедлительно. А если ты не просто одинок, ты к тому же один на один с неустроенностью, кричащей из всех углов, один на один с немытой несколько дней посудой, не говоря уже о непривычном запустении квартиры… Это уже не одиночество, а тюрьма.
    Он начал панически его бояться. Того, к чему так стремился. Кратковременные романы в театре, имевшие в супружеской жизни определенную остроту, интригу, как-то все разом иссякли, сдулись. Драматургия ушла, просочилась сквозь пальцы, унеся с собой интерес к жизни.
    Проект, предложенный Ворзониным, поначалу стал для Кедрача подобием соломинки, с помощью которой он намеревался выплыть из омута глубокой меланхолии. Поначалу, во всяком случае…

    Как самозабвенно он взялся за сценарий! Ночи сидел напролет! Как здорово все начиналось! Словно занятное приключение, типа компьютерной игры. Только высидеть ему ничего не удалось.
    К утру лист оставался девственно чистым. Срок, отпущенный Ворзоней, истекал, а в голове драматурга завывал октябрьский леденящий ветер. Кедрача обуял страх: неужели — все? Неужели вместе с сытостью, размеренностью, комфортом и регулярным сексом после развода его еще покинул и талант?! Это — конец?
    Долго так продолжаться не могло. Как-то надо было закручивать интригу, ваять сюжет. И сюжет … сваялся. В одну ночь. Ту самую, не подвластную ни одной из человеческих логик. Мистическую ночь. Единственную оставшуюся.
    Режиссер проснулся в своей однокомнатной «хрущобе» на окраине Перми, доставшейся после размена их трехкомнатной в центре, от того, что кто-то стучал на машинке. С кухни доносился стук клавиш его старенькой «Любавы». В одних трусах Кедрач прошлепал на кухню и… окаменел. А как бы вы себя почувствовали, если увидели … обнаженного себя?
    За кухонным столом, усыпанным крошками от вечернего кекса, творил абсолютно голый Кедрач. Взъерошенная, напоминавшая наполовину облетевший одуванчик голова ритмично дергалась в такт ударам по клавишам.
    — Напрасно, совершенно напрасно проснулся, — не поворачивая в его сторону «одуванчика», резюмировал виртуальный режиссер-2. — Ты должен глубоко спать, а наутро укрепиться в мысли, что сам состряпал сию нелепицу. Впрочем, почему нелепица? Сработает, будь здоров!
    — Ты кто? Роль? Образ? Оболочка? — спросил густым спросонья голосом настоящий Егор.
    — Ты, — растерянно улыбнулся пустыми зрачками виртуал, — когда спишь, разумеется. Но ты это не должен знать. Иначе можно повредить эрмикт-дугу. Она между нами, словно телепатическая связь. Постарайся меня не касаться, так как одна и та же материя не должна находиться в двух местах одновременно.
    — Какую дугу? Вольтову? — щипая себя за все мыслимые и немыслимые места, прокашлял Кедрач.
    — Сгорит эрмикт-дуга, и тогда — прощай, будущее. Все покатится по замкнутой. На уровне одного дня, недели, года… Поэтому лучше сделать вид, что ты меня не видел. А то, что настучу к утру на этом самотыке, — он ласково погладил полупрозрачными ладонями любимую пишущую машинку режиссера. — Это ты утром воспримешь, как свое творение. А меня словно и не существовало…
    — Погоди, — вздрогнув от пришедшей в голову догадки, горячо прошептал Кедрач. — Ты что, мое будущее, да? Я таким стану лет через двадцать? Или тридцать?
    — Так, все! Хватит, иначе не успею. Проект завалим, коллега! — виртуал развел руки в стороны, знакомым жестом отбросил прядь волос со лба. — Не лезь не в свою память! Спать! Спать! Это просто я увлекся сюжетом, а так бы ты меня ни за что не засек. Марш в туалет и в кровать!
    Больше Кедрач ничего не помнил. Проснувшись утром, обнаружил на кухонном столе несколько отпечатанных листов. Прочитав «сценарий» за несколько минут, одобрительно крякнул. Быстро позавтракал, оделся и направился в клинику Ворзонина.
    Так появилась на свет захватывающая история под названием «Назад, в прошлое». Она начиналась с ночного вызова бригады доктора Изместьева в Парк культуры к коматозному Поплевко.
    В те мгновения Кедрач не стал заморачиваться вопросами — откуда виртуальный ночной гость знал все подробности их с Ворзоней авантюры. Почему начало повествования столь удачно «вписывалось» в реальность, столь удачно «стыковалось» с ней.
    Он просто схватился, как утопающий за соломинку, за исписанные листы, и выдал их за свое творение.
    Психотерапевту сценарий понравился.
    Вениамин Поплевко согласился сыграть в их фильме одну из главных ролей.
    Много позже режиссер понял, что Ворзонин «вложил» в Изместьева несколько иные установки. О которых они — Кедрач, Вениамин и Ворзоня — изначально не договаривались.
    Каким-то шестым чувством Егор понял, что его используют вслепую. Что цель авантюры несколько иная. Первые подозрения закрались во время встречи выпускников. Но тогда были лишь подозрения, не более.
    А пару месяцев спустя, когда Егор узнал, что Ольга, жена Изместьева, является пациенткой Павла, подозрения обрели вполне конкретные очертания. Увы, процесс был к тому времени уже запущен, Аркадий находился «под колпаком».
    Сценарий поведения «пациента» в далеком восемьдесят четвертом Кедрач знал назубок: он сам писал его. Но приключения одноклассника в прошлом начались развиваться совсем иначе. Кукловод все подкорректировал. Истинную цель теперь не узнать, не разобраться.
    Ворзоня решил проучить одноклассника, отыграться за Ольгу. Но в эксперименте не должно быть ничего личного. Только «полет в прошлое» ради научного интереса. Типа потехи-масленицы, никаких последствий у которой не предвиделось.
    Что Егор в этой ситуации мог сделать? Ничего. Ворзонина отстранять от процесса никак нельзя: одноклассника желательно вернуть живым и невредимым.
    Тогда он уйдет из проекта, — он решил!
    Ни одно решение в жизни не давалось Кедрачу с таким трудом. Теперь они по разные стороны баррикад с Ворзоней! Если бы не Изместьев, он просто набил бы морду этому горе-психиатру. Эксперимент надо оборвать! Любой ценой!
* * * *
    Мобильник Поплевко не отвечал. Тысяча чертей! С момента «старта Изместьева в прошлое» они еще не виделись. Учитель и ученик. А им было что сказать друг другу. Парень начал выкидывать кульбиты один похлеще другого.
    Набрав номер Кристины, Егор понял, что поторопился. Девушка его отчитала, как нашкодившего октябренка времен его далекого детства. Среди потока чисто женской и вполне объяснимой обиды он разобрал совершенно неприемлемые формулировки о том, что теперь по его вине сломана ее жизнь. Причем навсегда. И вообще, он, Кедрач, скотина, ходит по библиотекам, что-то вынюхивает, читает всякие «комсомолки» восьмидесятых годов. Сам весь пропах нафталином. Старый пердун, короче.
    Ну, ходит, ну, вынюхивает… Так для пользы дела!
    Итак, Кристина его вспомнила. Хорошо это или плохо, Егор пока не понял. Наверное, хорошо: так ей легче все будет объяснить. Да, Вениамин сыграл все блестяще. Заслуженная обида в девичьей душе должна проклюнуться. Но — какие ее годы, все еще наладится! Максимализм не дает девчонке покоя. Другое дело — Вениамин… Только бы парень не наделал глупостей.
    Идея взять для проекта настоящего диабетика принадлежала ему, Кедрачу. И на примете уже был один, его ученик по драматическому кружку — Веня Поплевко. Только по-настоящему больной диабетом мог сыграть гипогликемическую кому так, чтобы у профессионального врача «скорой» не возникло никаких подозрений.
    Разумеется, комы никакой не было. Впрочем, как и впоследствии — прыжка с шестнадцатого этажа. В первом случае была прекрасная актерская игра, во втором — гипнотическое внушение. Проще говоря, Изместьев прыгнул во сне. Но в таком сне, который от реальной жизни отличить невозможно…
    Внезапно в кармане режиссера проснулся мобильник. Он взглянул на абонента и выругался: Ворзонин что-то ему хотел сказать. Нет, с этим… он разговаривать не будет. Хватит, наигрались. Пошел он в задницу! Положив надрывавшуюся трубку в карман, режиссер начал невозмутимо ловить такси. Пусть Ворзоня слышит гудки, пусть знает, что его игнорируют.
    Но где же Поплевко? Так… Спокойно, Егор. Куда идут отвергнутые мужики? Правильно, в кабак.
    А любимый кабак у них с Поплевко был один: «Камские огни». Еще со времен далекого студенчества, когда Поплевко, что называется, под стол пешком ходил, Кедрач уже вовсю отмечал сдачу каждого экзамена в «Камских огнях».
    Ах, начало восьмидесятых! Он бы с удовольствием улетел туда вместо Изместьева. Волосы длинные, юбки короткие, запах духов «Может быть»…
    Увы, как выяснилось совсем недавно на вечере встречи выпускников, далеко не все разделяли его ностальгические порывы. Многие из одноклассников (типа Ворзонина) считали, что стремиться в этот застой — одно из проявлений шизофрении.
    Может, это и шизофрения, пусть. Но такая желанная…

Где мой братик?

    Интересно, как оно должно его настигнуть, это пресловутое осознание себя женщиной? Так, как сейчас, в машине, под испепеляющими взглядами двух изголодавшихся самцов?
    «Ты не чувствуешь, совсем никак не ощущаешь, что один из этих опухших от беспробудной пьянки гамадрилов твой, а другой — не твой. У тебя нет никакой привязанности к этой, особи, лишь отдаленно напоминавшей человеческую. Во всяком случае, в жар тебя точно не бросает… Может, это только пока, до первой ночи? Во-он в той покосившейся избенке… О, это будет сказка, а не ночь!»
    Дочурка ровно посапывала, когда ее мать, как ни в чем не бывало, сцедила остатки молока в бутылочку и спрятала грудь. Потом несколько минут смотрела на спящее родное личико.
    Кроме нечеловеческой боли, которую ему довелось испытать по прибытии в восьмидесятые, безусловно главным открытием Изместьева было ощущение непонятного, необъяснимого чувства к этому крохотному клочку живой материи, к этой родственной душе.
    Он не относил себя к особо сентиментальным и чувствительным натурам. В институте на кафедре токсикологии, когда преподаватель подвергал кошку воздействию боевого отравляющего вещества, и все девчонки группы не могли спокойно смотреть на предсмертные конвульсии животного, он не отворачивался, и в обморок не падал.
    Отчего же теперь слезы наворачиваются у него на глаза при виде этой чмокающей крошки?! Отчего ком подкатывает к горлу при виде красных галстуков и комсомольских значков, при забытых аккордах старых песен? Что изменилось, кроме тела?
    Сумерки быстро сгущались. До Изместьева доносился лай собак, скрип колодезного ворота. Тут и там вспыхивали в вечерней хмари огоньки, звучала негромкая музыка.
    Оказаться в деревенской глуши образца середины восьмидесятых, — об этом ли он мечтал, шагая в пропасть с шестнадцатого этажа в далеком отсюда две тысячи восьмом? Уму непостижимо!
    — Не застудишь крохотулю? — поинтересовался Федунок, открывая дверцу жене и принимая от нее новорожденную. — Чай, не май месяц.
    — А одеялко я зачем взяла? — кое-как выбираясь из салона, прокряхтела по-стариковски Акулина. — Она у меня как у Христа за пазушкой.
    Оглядевшись, Изместьев глубоко вздохнул. Подернутые инеем крыши, покосившиеся заборы и тротуар из трех досок в сгустившихся сумерках выглядели серо, невзрачно, как в черно-белой кинохронике его детства. В огородах тут и там чернела земля, кое-где горели костры, люди жгли ботву.
    Сказать, что изба, в которой Акулине предстояло вырастить обеих дочерей и, возможно, выдать их замуж, представляла из себя бесформенную лачугу, означало бы весьма поверхностно взглянуть на вещи. Аркадий не мог представить, что такие избы в принципе существуют. На ветхом крыльце стояло нечто, закутанное в старую шаль. Скорее интуитивно, нежели фактически, Акулина поняла, что это ее старшая дочь.
    Никогда Аркадий не чувствовал своего сердца, ни разу в жизни не пользовался ни валидолом, ни нитроглицерином, а здесь неожиданно возникла острая потребность в лекарстве.
    К своему стыду, Изместьев забыл поинтересоваться, когда была госпитализирована Акулина: при первых схватках или за несколько дней до родов. Сколько времени бедный ребенок был предоставлен сам себе, парализованная свекровь — не в счет. Выписка лежала в хозяйственной сумке, но сейчас рыться в ней не пристало. Девочка во все глаза смотрела на свою маму, и сфальшивить в эту минуту мать не имела права.
    — Не урони дочь, Федор, — шепнула она мужу и бросилась к крыльцу. Краем глаза Изместьев видел, что девочка скинула с плеч шалюшку и спрыгнула с крыльца.
    Ему показалось, что они бежали навстречу друг другу по огороду целую вечность. Худенькое скуластое лицо с огромными черными глазами не казалось чужим. О нем он мечтал все свои никчемные сорок лет жизни. Его он представлял в минуты отчаяния.
    Вот кто ему нужен был: дочь! А вовсе не сын! Его родственная душа, которой так не хватало!
    Рухнув перед ребенком на колени, Акулина стала целовать родное личико. Как она могла ее оставить так надолго? Как?
    — Мамочка… мамочка… мамуля… — отрывочно влетало то в правое, то в левое ухо. — Где же ты была? Я так соскучилась… Ты больше не уедешь? Только не уезжай, мамочка, я прошу тебя, не уезжай… Мне так скучно, я соскучилась. Очень-очень.
    — Родная моя, никуда я больше не уеду, — охрипшим, сбивающимся от волнения голосом отвечала мать, целуя и обнимая свою дочь.
    — Ты говорила, что приедешь на следующий день…
    — Я не знала, девочка моя, что так надолго. Я не могла знать… Я потом тебе все объясню. У нас еще будет много времени.
    Внезапно дочь отстранилась от нее и опустила глаза.
    — А где твой животик? Где мой братик? Ты привезла мне братика? Ты обещала братика! Как мы его назовем?
    — Твой братик… твоя сестричка… — кое-как подбирая нужные слова, отвечал Изместьев, — у папы на руках. Посмотри внимательно.
    — Какая сестричка, — губки дочери мгновенно скривились. — Ты обещала братика. Ты не помнишь, что ли?

    Едва Акулина вошли с дочерью в дом, как в нос ударил резкий запах кислой капусты. Чуть позже она поняла, что капуста здесь ни при чем, это был запах долго лежавшего грязного тела.
    — Федун! Федун! — голос, напугавший поначалу не на шутку Изместьева и чем-то напоминавший Высоцкого, хрипел из глубины дома. — Куды ездил тако-долго? Кто тоби отпущал?
    В маленькой светелке, напоминавшей келью, полу-сидела, полу-лежала на деревянной койке бледная оплывшая седая женщина, по-видимому, свекровь. По блуждающему взгляду Изместьев догадался, что свекровь слепа. По скрипу половиц свекровь догадалась, что кто-то вошел к ней. Правая рука мгновенно описала круг в воздухе, едва не зацепив сноху за кофту:
    — Это ты, Кулюшка? Вернулась, доченька… А дитятко где? Внучок мой где? Слава господу, дождались мы с Тасенькой. Кое-как дожили, слава богу. Как тяжко-то было…
    — Это я, мама, я, — с трудом выдавил из себя Изместьев, без труда диагностировав у свекрови последствия геморрагического инсульта. — А внучка твоя у Феди на руках. Внучка у тебя, мама, внучка.
    — Ты мамой-то меня… первый раз… — всхлипнув, прошептала свекровь, и по отвисшим щекам покатились крупные слезы. — Доченька… Кулюшка моя… Дай, обниму тебя… Может, в последний раз…
    Стараясь не дышать носом, Изместьев обнял зарыдавшую чужую женщину. В единственной «живой» руке свекрови при этом он ощутил недюжинную силу, а взгляд наткнулся на медицинскую «утку» на широком подоконнике, прикрытую почему-то полотенцем. С уткой невозмутимо соседствовали фиалки, алоэ и герань.
    Ступая обратно по скрипучим половицам, доктор подумал, что не выдержит и нескольких дней проживания здесь, — не то, что всю оставшуюся жизнь. Медицинский нюх, привыкший на вызовах к различным запахам, тем не менее яростно сопротивлялся витавшим ароматам, то и дело провоцируя рвотный рефлекс.
    Вслед доктору из кельи тем временем звучало уже знакомое:
    — Федун! Ты пропал, чо ли? Сколько можно тебя ждать?
    — Что тебе, старая? — огрызнулся Федор, едва только вошел через порог. — Дня прожить не можешь! Прекрасно знашь, куда я уехал. Хватит гундеть без продыха!
    — Кумушки второй день нет, прости, господи, — навзрыд послышалось из «кельи». — Сгинула кормилица-то наша. Как вчерась утром ушла, так и… А я что сделаю?
    — Ты куды смотрела, старая?! — зарычал Акулин муж, едва не бросив ребенка на пол. — Кто пас их вчера?
    — Дык, Митрофан, язви его в дышло! — эдак по-сапожному выразилась свекровь. — Остались без молочка мы…
    — Ты с ним говорила? — рычал Федор. — Говорила, я спрашиваю?
    Новорожденная от кабаньего рыка, понятное дело, проснулась и заголосила на всю избу.
    — Погодите, погодите, — решила Акулина вместе с ребенком взять инициативу в свои руки. — Это что же, значит, ты, куманек, еще вчерась куда-то слинял, сутки где-то барахтался, а коровка, стал быть, исчезла? На маму нечего орать, сам виноват!
    Федор начал вращать глазами и глубоко дышать.
    — Это тебя совершенно не касается, — голос единственного мужчины в доме едва не сорвался на откровенный визг. — Может, ты и зарабатывать начнешь, кикимора, а? И семью кормить? Что молчишь?
    — Может, и начну зарабатывать, и кормить! И тебя, жидормота, не спрошу!
    Если Изместьеву «вожжа попадала под хвост», то достать ее оттуда было чрезвычайно трудно. Качая дочурку, он внимательно осматривал интерьер дома, и с каждым взглядом все более убеждался, что жить в подобной обстановке никак нельзя.
    — Мамочка, не ругайтеся, — умоляла родителей в свою очередь старшая дочь.
    — Вы бы перестали матькаться, а сходили на Будыкино болото. Сдается мне, тама Кумушка-то наша, — отрезвляющая фраза раздалась из-за занавески в тот момент, когда Акулина собралась покинуть ненавистную избу раз и навсегда.
    — И то верно, — внезапно остыл муженек. — Разобраться всегда успеем. Сейчас на скору руку перекусим и — в путь. А там видно будет.
    «На скору руку» — значит, смешать вареную картошку с вонючим «постным» маслом, обильно приправить луком и под мутную «самогоночку» смачно отправлять в рот кусок за куском. Причем, кто из родственников — муж или свекровь — преуспел в самогоне больше, Акулина так сразу бы и не определила…
    Она готова была приготовить что-то и посущественней, да не нашлось в избе других продуктов. Пить самогон она наотрез отказалась, поскольку являлась на тот момент кормящей матерью.

Алло, что за кружева?

    Если по-трезвому рассудить, отбросив эмоции, то проект следует потихоньку сворачивать. Можно, конечно, оборвать все на середине. Обидно до чертиков, но работать без помощника Павел не может. Информации, принесенной Кедрачом в клюве, едва хватило, чтобы качественно адаптировать одноклассника в прошлом. Сейчас остро требуются факты, наступать надо «по всем фронтам». Сюжет, что называется, завертелся, пошел.
    Придется Изместьева вернуть обратно целым и невредимым, иного решения не просматривается. Все будет выглядеть приснившимся кошмаром. Как в качественном триллере.
    Да, Егорушка, нагадил ты прилично. Все научные изыскания последних лет — коту под хвост. Заменить тебя однозначно некем.
    Подобный поворот событий следовало предвидеть заранее, лошадей, что называется, считают на берегу. Огромная предварительная работа фактически уничтожена. Фантастические деньги «профуканы», все усилия сведены на нет.
    Кедрач — сволочь! Это ему так не пройдет. Чуть позже, не сейчас, Павел им займется… Этому вшивому театралу мало не покажется. Ишь, возомнил себя борцом за справедливость. Совесть в нем проснулась. А раньше где она была? Когда писал сценарий под названием «Вперед, в прошлое», о чем думал? Когда собирал разрозненную информацию по библиотекам о далеком 1984-м, почему тогда совесть помалкивала?
    Тогда можно было еще остановиться, спустить все на тормозах. Никто бы ничего не понял, было бы не так обидно. Сейчас, когда Павлу приходится «дневать» и «ночевать» в лаборатории, поскольку на нем лежит главная ответственность: за жизнь Изместьева в течение всего эксперимента. Сейчас у него совершенно нет времени ни на что. У него не сорок рук, а всего две. В такой момент и — предать. Неслыханно!
    Кедрач был «глазами» и «ушами» Аркадия в далеком 1984-м. Все, с чем сталкивался «там» Изместьев, предварительно черпалось Егором из различных источников, к которым, кроме него, никто не имел доступа. Все шло, как по маслу. Пока театралу моча не ударила в голову.
    Такое нафантазировать! Как здорово была им придумана эрмикция, перемещение голограммы души в пространстве! Как талантливо они с Поплевко все «обстряпали»! Гениально! Недаром парень когда-то занимался с Кедрачом в одной театральной студии. Все было разыграно, как по нотам. И вот, когда осталось лишь довести дело до конца… Осталось — дело техники… Кедрач оставил его один на один с проблемой. Сам смылся. И Ворзонин не может ничего поделать. Весь накопленный арсенал психотерапии — здесь не помощник.
    Плюнув и выругавшись, он вскочил, надел халат и вышел в коридор. Несколько последних суток он находился в клинике. Шутка ли: его одноклассник с огромным количеством датчиков на теле лежал под огромным стеклянным колпаком…
    Час назад точно лежал.
    Внезапно почуяв неладное, Ворзонин побежал наверх. Лестничные пролеты мелькали, словно железнодорожные полустанки мимо летевшего «во весь опор» скорого. И с каждым полустанком нарастало волнение: что-то случилось. Но что могло случиться? Проснуться Изместьев не мог: медикаментозный сон — надежная вещь. Вмешаться в процесс кроме Кедрача никто был не в состоянии: никто не знал об эксперименте. Уж Ворзонину это было хорошо известно. Медсестра наблюдала за больным как за обычным гипертоником. Режиссер, весь в расстройстве, покинул клинику, в этом можно было не сомневаться. Тогда что? Что так давит на психику?
    Ворзонин влетел в терапевтический блок подобно вихрю. Первое, что бросилось в глаза, — благополучно спящая медсестра за столиком. А второе было пострашнее. Там, где должен был находиться больной, сиротливо лежали электроды и невинно белели простыни. Да, еще подушка. И — все.
    — Где? — заорал Павел, едва не поскользнувшись на кафеле. Стекла задрожали от его голоса. — Я тебя спрашиваю, Надежда, где он?
    — Кто? — спросонья совсем юная девушка ничего не могла понять: лишь потирала глаза и потягивалась. — Больной? А где он? Я не знаю даже… Он здесь был. Куда делся… Так, наверное, вышел.
    — Больной, черт возьми, без сознания! Вышел! — Ворзонин чувствовал, что готов разорвать «засоню» на части. Еще немного, и произойдет непоправимое. — Ты куда его дела? Я зачем тебя сюда посадил? Зачем тебе плачу такие бабки?!
    — Как? Где он? Что с ним? — Надежда, наконец, «въехала» в ситуацию. — Ой, Павел Родионыч, простите, задремала…
    — Я тебя так прощу, — задыхаясь от ярости, кричал Ворзонин. — Что ты виноватой в принципе больше никогда не сможешь быть. Я тебе покажу Павел Родионыч! Растяпа! Раззява!
    Шаря по пустой функциональной кровати руками, словно надеясь нащупать там человека — невидимку, доктор хрипел, икал и трясся. В голове вольтовой дугой вспыхивал вопрос: «Куда он делся?»
    Пару дней назад, когда Ворзонину показалось, что наркоз недостаточно глубок, он увеличил дозировку снотворного. У Изместьева произошла остановка сердца. Павел, в принципе, был готов к такому повороту. Именно для таких случаев был приобретен новенький дефибриллятор.
    Сердце быстро завели, все показатели пришли в норму. Но почему-то с тех пор в душе психотерапевта живет какая-то неясная тревога. Выходит, не зря она там поселилась. Не зря!
    Кедрач не мог Аркашку ни освободить, ни разбудить. Что происходит? Что он, психиатр с большим стажем, не учел? Где утекла информация? Или это… за пределами его понимания? Но… как такое возможно?
    Он подошел к рыдающей медсестре, положил ей руку на затылок.
    — Ну, ладно, ладно… Водопад из слез не стоит устраивать. Лучше вспомни, что ты видела. Что ты помнишь? Как это происходило?
    — О чем вы? — всхлипывая, кое-как выговорила медсестра. — Я ничего не видела. Я не знаю, куда он делся. Недавно он лежал, а сейчас…
    — Может, кто входил сюда?
    — Никого не видела. Честно, Павел Родионыч…
    Медлить было нельзя. Понимая, что совершает глупость, он схватил телефонную трубку. Вахтерша внизу ответила, что за последние два часа никто, кроме режиссера из театра, мимо нее не проходил.
    Даже если предположить нереальное, Изместьев не мог пройти незамеченным: на нем не было одежды. Ключ от раздевалки лежал в верхнем ящике рабочего стола в кабинете Ворзонина.
    Павел обнаружил, что именно туда и направляется. Ноги несли его по ступенькам, голова думала совершенно о другом.
    Усевшись за стол, включил компьютер. Пока тот «нагревался», доктор проверил, на месте ли ключ.
    Куда он мог деться? Что за маразм с тобой творится, док?
    Через пять минут на мониторе медленно вращался весь в разноцветных мигающих кружочках головной мозг коллеги Изместьева. Все показатели в пределах нормы. Все, как должно быть. Но где сам объект наблюдения? Ворзонин вывел на экран терапевтический блок, где только что накричал на медсестру. Бедняжка сидела за столом, уронив голову на руки. Ее плечи вздрагивали. Пациента по-прежнему не было на месте.
    Павел начал обратный отсчет. Вечер — полдень — утро. Пациента не было в палате с утра. Но он сам заходил в палату час назад и видел коллегу с электродами.
    Что происходит? Компьютер решил его, пользователя, надуть?
    Изместьев как бы есть (по мониторам), и его как бы нет (в реальности). Кто вмешался? Кто мог вообще реально вмешаться, если кроме Ворзонина и Кедрача никто не знал истинного расклада?!
    Павлу казалось, что у него плавятся мозги: система утверждала, что приключения Изместьева в далеких восьмидесятых в самом разгаре. Все идет своим чередом. Трансляция фильма, где Аркадий был в главной роли, успешно продолжалась. Куда же делось тело? Алло, что за кружева?
    Процесс необходимо прервать, но как это сделать без материального объекта. Да, он, Павел Ворзонин, российский психотерапевт, впервые в мировой практике осмелился с помощью нейро-лингвистического программирования имплантировать в кору конкретную реальность. Вплоть до капель росы на листьях! До запаха изо рта и мурашек по телу!
    И — не на ком-нибудь, а на живом однокласснике. Изместьев конкретно жил в той реальности. Ему там было комфортно, он ловил кайф. Доктору ничего не снилось: работали все органы чувств. Все имело аромат, звук, цвет, поверхность, температуру и так далее. И при этом материально его коллега оставался у него в клинике.
    До тех пор, пока странное предчувствие после разговора с Кедрачом не посетило Павла. Пока он не обнаружил пропажу тела… В это невозможно поверить, это никак не укладывается в привычный стереотип, но Изместьева не вернуть из прошлого, не имея «на руках» его материального белкового субстрата. Причем из мнимого прошлого, существующего только в его сознании. Долго ли все это сможет продолжаться, даже Ворзонину неизвестно. Осталось — медленно сходить с ума?
    Он схватил мобильник, нажал номер Кедрача. Гудки следовали один за другим. Эта сволочь не хочет с ним разговаривать!
    «Сейчас не до этого, идиот! — телепатировал ему Павел. — Отбрось свои вонючие амбиции, возьми трубку, тетерев! Возьми трубку!»
    После десятого гудка приятный женский голос сообщил, что клиент находится вне зоны действия сети.

Пропавшая корова

    Не раз и не два во время «трапезы» Изместьев ловил на себе внимательный, изучающий взгляд старшей дочери. Девочка не могла не уловить перемены, произошедшие в матери за время ее долгого отсутствия.
    Новорожденная тем временем мирно посапывала на старом сундуке, переоборудованном под импровизированную кроватку.
    Оказывается, и в таких «непривычных» условиях можно было как-то жить. Не знай Изместьев, как оно бывает по-цивильному, так и этим, вероятно, довольствовался. Но его беда была в том, что он знал другую жизнь. Знал, но не ценил… Сбежал от нее, как черт от ладана. И что теперь? Что нового нашел, что обрел?
    — Ты портянки наматывать как, забыла? — «огорошил» ее пьяный голос благоверного, когда она тщетно пыталась справиться с «ароматными» задубевшими тряпками, которые никак не желали наматываться на ее миниатюрные стопы. — Я ж тебе объяснял столько раз, курица!
    В огромных болотных сапогах Акулина двигалась за Федунком след в след. Муж выломал себе огромную жердь, и, подобно флагману советского судостроения, ледоколу «Сибирь», прокладывал путь следовавшему за ним каравану судов по болотистой местности. Сапоги то и дело норовили увязнуть, соскочить с ноги.
    — Черт бы побрал… — отрывочно долетало до Акулины. — Живем, как на выселках. Болота, комары. Тут и сдохнуть-то по-человечески не выйдет. Сгниешь в трясине, сожрет скотина какая-нинабудь… Скока можно! Год? Пять? Десять?
    В голове Изместьева гнездилась куча вопросов, но задавать их он не имел права: Акулина Матвеевна в этих местах родилась, выросла, и родину должна знать как свои пять пальцев. Леса, косогоры, перелески… И болота, болота. Родину не выбирают.
    Стыдно признаться, но Акулине до сих пор было неизвестно имя старшей дочери.
    Шатаясь от усталости и головокружения, она старалась не отстать от мужа. Еще она надеялась в «неформальной обстановке» выяснить некоторые вопросы, без знания ответов на которые дальше невозможно было выдавать себя за Акулину Доскину.
    — А в город перебраться не хошь? — первый провокационный вопрос получился вполне естественным, но муж Акулины неожиданно замер между двух кочек, едва не провалившись в жижу по пояс. После чего посмотрел искоса, потом рванул вперед, словно сзади была не безобидная супруга, а оборотень с горящими глазами. Акулину стали хлестать по лицу ветки, ей недоставало воздуха, но она очень боялась отстать, и поэтому «хлюпала» вперед из последних сил в кромешной темени. Лишь изредка различая перед собой могучую спину Федора.
    — Сдурела баба, совсем заклинило, — бубнил себе под нос «чавкающий» впереди «проводник». — Что у вас там, ну, в организме вашем происходит, что опосля родов дурами становитесь? Мозги вытекают, чо ли? Дак, ежели вытекают, то человек сдохнуть, вроде как, должен. Какой город? Сама посуди, какой к лешему город?!! Кому мы тама нужны-то? Разве что грузчиком в магазине?
    — Почему, Федь? — Изместьев старался изо всех сил придать голосу наивнейшую из интонаций. — Плох тот солдат, кто не мечтает стать генералом. У тебя дети, их двое теперь, об их будущем думать надо. Или ты не отец? Подумай…
    — А чо думать-то? Нинка, эвон, в школу не пошла… Хотя семь лет давно тяпнуло. Не в чем… А ты говоришь — город, город… В городе мы совсем страшилами будем. В деревне-то ладноть…
    — А с ней кто-то занимается сейчас? С Ниной? — вырвалось неосторожно у матери. Федор выругался, сплюнул:
    — Дак ты и занимаешься! Забыла, курица? Ты, случаем, вместе с дитем мозги свои не родила?
    Акулина ненадолго задумалась, чуть приотстав от мужа: Дочь зовут Нина, и она обязательно наверстает все пропущенное в школе. Она ручается за это! К тому же этот факт можно использовать для поездки в город. Только как?
    Очень скоро сапоги ее промокли, ноги закоченели. Она совершенно не ориентировалась, куда надо идти, чтобы вернуться. Оставь ее Федор в этот момент, сгинула бы, как пить дать.
    Примерно через полчаса их «путешествия» Федунок начал кричать корову. В его полупьяных гортанных выкриках Акулина впервые для себя уловила отчаяние.
    — Кумушка, где же ты? Ау-у-у-у, на кого ты нас оставила? Отзови-и-ись! Кумушка-а-а-а!
    Акулина не кричала, чем вызывала еще большее раздражение мужа. Она понимала, что, по идее, должна была больше Федора переживать по поводу исчезновения коровы: она — хозяйка, хранительница очага. Но — она плохая актриса, при столь мощном потоке новых впечатлений ей просто не удавалось «соответствовать». Тем более — теперь, вымотавшись, промокнув и замерзнув.
    Федор, разогретый самогонкой, казалось, совсем не чувствовал холода.
    — Кума-а-а-а-а! Кума-а-а-а!
    Эхо разносило по болоту пьяные крики, но в ответ раздавалось лишь «чавканье» болотной жижи под их сапогами да скрип сломанных веток. Опять же — Акулиной с Федором.
    Найти корову в тот вечер им было не суждено. Зато Акулина ненавязчиво узнала, что дочурку старшую зовут Ниной, а свекровь — Зинаидой Порфирьевной. Что Федор работает скотником на ферме, а Акулина — техничкой в местной школе. Нельзя сказать, что она пришла в экстаз от полученных известий, но особо и не расстроилась.
    Еще Акулина простудилась. К ночи у нее повысилась температура и заболела правая грудь. Но ни озноб супруги, ни ее лихорадка с сильной головной болью не остановили похоти истосковавшегося по телу жены Федора.
    — Да, Кумушку не вернешь. Едрена ветошь…
    Интонация, с которой муженек произнес ругательство, Акулине не понравилась. Да и блеск в глазах объяснялся отнюдь не только принятым алкоголем и вечерней прогулкой по ноябрьским болотам.
    — Ну, ниче, ща запарим баньку..
    — Какую баньку, — вздрогнула жена. — Полпервого ночи на дворе.
    — А тебе чо, завтра на ферму ни свет, ни заря? — масляно зыркая на впавший живот жены, промурлыкал Федор. — Спи, сколько влезет.
    — Да? А есть завтра с утра что будешь? — ехидно поинтересовалась Акулина? — Зубы на полку?
    — Слышь, Кульк… — Федор почесал волосатую грудь и сладко потянулся. — А пельмешков из редечьки пошто не настряпать? Эх, люблю я редьку! Такая прыть с нее!
    Догадка настигла Изместьева подобно разряду оргазма, не так уж часто испытываемого им в прошлой жизни. Этого «кабанидзе» не удержать! Долгие месяцы, глядя на беременную жену, страдающий Федун обнадеживал, согревал себя мыслью, что вот родит благоверная, станет стройной и желанной — и вот тогда… Отметелимся за все долгие ночи воздержания по полной, от души.
    Вот тебе, доктор, объяснение вожделенных взглядов, похотливого румянца и сальных шуточек. Вспомни, Изместьев, себя в далеком 90-м, когда Ольга ходила с Савелием… Так что готовься, милок…
    А что ты хотел, на что надеялся? Сегодня ночь будет покруче первой брачной. В первую брачную толком ничего не умеешь, боишься, что не получится. А сегодня — уже знакомый сладкий плод, долгое время бывший запретным. Да он набросится как леопард на косулю и будет всю ночь утюжить. А у нее еще там ничего не зажило, все болит, стреляет в промежность. Вот жизня!
    Вид супружеского ложе вызвал у Акулины во рту хинный привкус: деревянные полутораспальные нары с полосатым матрацем стандартной ширины.
    Жаркие пьяные «хватки» Федунка за тощие Акулинины ягодицы рождали инстинктивное желание въехать костистым коленом в мужнин пах как можно глубже.
    Отомстит Иуда! Не в тот же миг, так часом позже: за все отомстит.
    Надо признать, время на размышление у доктора было: пока муженек растапливал баньку, пока носил туда ведрами воду, выбирал веник подушистей. Бежать было некуда. Внешность Акулины известна односельчанам, никто ее не спрячет так, чтоб не сообщить потом кому следует.
    Хочешь, не хочешь, матушка, а переспать с иродом, исполнить долг супружеский придется. Кому какое дело, кем ты была в другой жизни? Это никого не колышет! Зато будут новые ощущения. Надо испытать все, не правда ли? Чтобы было, с чем сравнивать. Вздор!
    Акулина рассуждала таким образом, укладывая спать старшую дочь. После того, как родители вернулись с болота, Нина ни на шаг не отставала от матери. Будь ее воля, она обняла бы ее за талию, и так бы стояла до утра: страшно соскучилась. Так и ходили по избе, обнявшись.
    — Мама, а сестренка моя как родилась, расскажи, а? — заглядывала в глаза ей Нина. — Только не надо про аиста или про капусту. Я не верю в эти сказки.
    — Какой ты хочешь услышать ответ? Может, ты уже знаешь? — загадочно отвечал Изместьев женским голосом, расплетая Нине косички.
    — Я хочу услышать правду. Вот. Я знаю, она в животике у тебя была, а потом ее оттуда достали. Дяди доктора.
    — Подрастешь, тогда и услышишь, — внезапно вклинилась в их диалог свекровь из-за занавески. — А пока тебе еще рано знать это. Поняла?
    От матери не ускользнуло, как напряглась девочка, как еще крепче прижалась к ней хрупкое тельце. Ничего не ответив парализованной родственнице, Акулина отвела дочь в другую комнату.

Часть вторая
СУМЕРКИ НАСТОЯЩЕГО

За час до катастрофы

    Куда он мог деться? Евдокии казалось, что она даже видела его, пассажира с местом 4L в эконом-классе. Интересный голубоглазый брюнет с вьющимися волосами, в костюме стального цвета и с ноутбуком. Стюардессы уже привыкли к подобным «букам» — именно так они называли между собой ушедшую с головой в монитор бизнес-элиту современности. «Букам» не было никакого дела до того, где они сидят: в аэропорту, в самолете или в постели с любимой женщиной. Для них нет ничего важней котировок валют, цен на нефть, индексов ММВБ и прочей «галиматьи».
    Правда, и приставучих болтунов Евдокия терпеть не могла. Тех, для которых не заговорить с мимо «фланирующей» девушкой означало никак не меньше, чем «облажаться по полной». Тот самый парень с билетом на место 4LЕвдокии показался приятным исключением из тех и из других. Только где же он? Она не могла ошибаться, он садился на борт, но потом куда-то исчез.
    Девушка специально совершила «вояж» из конца в конец «Боинга», но голубоглазого нигде не обнаружила. Автоматически нарезая ломтиками лимон, готовя коктейли, Евдокия терялась в догадках. Она то и дело выглядывала из своего отсека, «простреливала» глазами салон, убеждаясь с каждым разом, что место 4Lпустует. Несложно было догадаться, что и в туалете молодого человека быть не должно.
    Череду ее сомнений бесцеремонно прервал Игорь Павлович, командир корабля. Внезапно оказавшись за ее спиной, вдруг схватил ее за талию и отодвинул в сторону. От неожиданности Евдокия вскрикнула, чего стюардессе делать не рекомендуется ни при каких обстоятельствах.
    «Палыч» тем временем открыл холодильник и вытащил оттуда фляжку с коньяком. Сделав глотков пять-шесть, он смачно крякнул и глубоко вдохнул. Только теперь девушка разглядела крупные капли пота на его лбу. В таком виде командир перед ней еще не появлялся.
    — Если сядем нынче, я свечку поставлю, — невнятно прошепелявил «главный». — Такого не припомню… Может, нагрешил где? Или ты нагрешила, красавица, признавайся!
    От интонации Евдокия почувствовала неприятный холодок между лопатками.
    — Что случилось, Игорь Павлович? — осторожно поинтересовалась стюардесса, но «главный» словно не слышал ее.
    — Дикость какая-то, — сообщил он более внятно и вновь приложился к фляжке. — В девяносто пятом оставил жену с ребенком… Так ведь платил алименты исправно. Все выплатил до последнего. Что там еще?
    В этот миг самолет тряхнуло так, что у Евдокии заложило уши и замерло сердце.
    — О, господи, — запричитала девушка. — Игорь Павлович, скажите, что случилось?
    — Три года назад продал машину, налоги не заплатил… Никто не хватился, но… разве это грех? — продолжал оправдываться Палыч, разговаривая сам с собой, то и дело прихлебывая коньяк из фляжки. — Какой это грех? Неужто за это? В детстве, помнится, кошку сожгли с пацанами… Так с тех пор уж лет тридцать как… Господи. Ну, неужели???
    Командира трясло, Евдокия видела, как он прикусил себя язык и даже не почувствовал.
    — Да что случилось?! — почти прокричала она. — Объясните же толком!
    Тут он заметил ее присутствие, сначала сморщился, как от зубной боли, затем, вытаращив глаза, поманил за собой в кабину пилотов.
    — Спрашиваешь, что случилось? Сейчас все сама увидишь… э-э-э, черт, вернее, услышишь. Пойдем со мной, Элечка, осторожно тут…
    — Какая я тебе Элечка?! — возмутилась Евдокия, забыв о субординации. — Ты что, Палыч, совсем съехал с катушек? Забыл, как меня зовут?
    Он остановился в узком коридоре, повернулся к ней. На лице его гарцевала блаженная улыбка, блестящие зрачки находились в свободном плавании.
    — Это сейчас без разницы, Дусик или как тебя там еще! — он пошлепал ее легонько по щеке. — Нам скоро все будет по барабану. Как кого зовут, кто куда летит… Ты потерпи минутку, и все сама поймешь. Ну, пойдем, пойдем…
    В кабине он многозначительно переглянулся со вторым пилотом, Вацлавом Казимировичем, и, нагнувшись, надел наушники, прислушался. Потом щелкнул что-то на пульте и протянул наушники Евдокии:
    — Послушай внимательно, девочка. И потом не говори, что не слышала. Только лучше сядь куда-нибудь, а то с непривычки можно и…
    Ей ничего другого не оставалось, как подчиниться. Вначале кроме помех она ничего не могла разобрать, но потом отчетливо прозвучало:
    — Все должно пройти как по маслу, я рассчитал траекторию падения, и знаю, где они упадут… — спокойно вещал твердый мужской голос, знакомый Евдокии по старым фильмам о войне, где он звучал из динамиков и озвучивал победное наступление советских войск. Кажется, диктора звали Юрием Левитаном. — Там уже приготовлены три тела. Они ни о чем не подозревают.
    — Где, дядя Кло? В Перми? На посадочной полосе? — интересовался совсем молодой, почти мальчишечий голос. — А долго еще лететь?
    — Минут сорок. Ты что, замерз? — злорадно, как показалось девушке, рассмеялся «диктор». — У призрака нечему мерзнуть.
    — Все шутите, дядя Кло, ну-ну…
    — Что такое авиакатастрофа, ты представляешь. Поэтому настраивайся на этюд в багровых тонах. Как по Конан Дойлу… Кажется, в ваше время должны были его помнить, хотя жил и творил он в 19 веке.
    Евдокия чувствовала себя словно на спиритическом сеансе: вокруг самолета летают призраки, и она имеет возможность подслушивать их беседу. Только почему-то вместо обжигающего интереса в сердце гнездится парализующий страх.
    — Что я конкретно должен делать, дядя Кло?
    — Ничего, Савелий. Твои координаты внесены в память бластеров, все сделают за тебя. Насколько я помню, тебя в твоей прошлой жизни ничего не связывает?
    — Вроде бы ничего, — не слишком уверенно прозвучал ответ.
    — Зато в новой тебя ждут блестящие перспективы, — словно рапортуя о проделанной работе, чеканил «Левитан». — Будущее, о котором можно только мечтать.
    — Вроде вы, дядя Кло, в нашем времени совсем недолго шкандыбаетесь, а словечек понабрались…
    — Ну, совсем немного. Например, значение глагола «шкандыбать» я не знаю. Как видишь, место 4Lв салоне пустует, это твоя работа. Ты вмешался, можно сказать, в причинно—следственную связь. Этот парень, хирург-косметолог, должен лететь, а он не летит, и останется жить, в отличие от этих. Мы потом поправим эту несправедливость, но пока ты создал так называемый причинно — следственный вакуум. Он висит, как пауза в компьютере… Пока он висит, вероятность последствий ноль целых восемь десятых сохраняется. В том числе и для нашего времени.
    — Дядя Кло, а спасти этих несчастных никак нельзя? Они ведь ни в чем не виноваты…
    — Никак, — отрезал стальной голос диктора. — Одного спасли в своих интересах, так и то — рискуем по-черному. А спасем весь самолет, это что же в будущем будет, ты представляешь? Только-только с божьей помощью избежали одной планетарной катастрофы, хочешь тут же вторую заполучить? Они приговорены, Савелий, пойми ты, на небесных часах для них уже стрелки переведены. И заказано, кому направо, кому налево…
    Евдокия закричала в микрофон что есть мочи:
    — Пермь, ответьте Фаэтону, ответьте Фаэтону. Кто на связи, прием!
    Ее будто не слышали. Голоса продолжали мирно беседовать:
    — Мне жаль их, дядя Кло…
    — Они ничего не знают, их смерть будет легкой и недолгой, — менторски разжеыввал несокрушимый «Левитан», — Вспыхнут подобно бенгальским огням, и все. Вот если бы знали — тогда им не позавидуешь. Смотри на проблему философски: надо отдавать себе отчет, что ты можешь предотвратить, а что не можешь. Во втором случае даже пытаться не стоит.
    Прокричав еще несколько раз позывные в эфир, Евдокия едва успела сорвать с головы наушники и глубоко вдохнуть, чтобы не «грохнуться» в обморок. Второй пилот, Казимирыч, одной рукой держал штурвал, другой тер глаза, словно кто-то ему туда сыпанул песку.
    При упоминании о месте 4LЕвдокию затрясло так, что она не могла толком ничего произнести. До нее мигом дошел зловещий смысл услышанного. Если бы не прозвучало место, на котором должен был лететь голубоглазый брюнет, она могла все это обозвать бредом, слуховой галлюцинацией, как угодно. Но теперь, когда призрачные голоса этот бред так жестко «привязали» к реальности, в груди девушки поднималась паника, в крови закипал адреналин, и с этим ничего уже нельзя было поделать.
    В довершение ко всему самолет тряхнуло так, что в отсеках послышался звон битой посуды, а в кабину заглянула насмерть перепуганная Элечка:
    — Что происходит?
    Увидев зареванную Евдокию и пьяно улыбающегося Палыча, она все поняла, но предпринять ничего не успела: произошел третий, самый мощный толчок.

Ночное преследование

    Вся в отца…
    Изабелла Юрьевна долго еще сидела возле кровати дочери, промокая платком глаза и мысленно повторяя эту фразу. Вспоминая свое давно промелькнувшее кратковременное замужество, после которого осталась лишь саднящая в груди досада да родное, горячо любимое существо, посапывающее сейчас перед ней и периодически вздрагивающее во сне.
    Вся в отца! Кроме того, что являлась точной копией бросившего ее мужа, Кристина так же предпочитала рубить с плеча, совершать безоглядные поступки. И говорить правду в глаза, о которой частенько впоследствии жалела.
    «Даже спит так же, как он, — подумала про себя Изабелла Юрьевна, — глубоко и нервно. Иногда всхлипывает, даже вскакивает ночью. Особенно в последние дни».
    Не посоветовавшись с матерью, Кристина сделала аборт. Изабелла Юрьевна была категорически против брака дочери с диабетиком… Поплевко, кажется, его фамилия. На то она и мать!
    Что хорошего из этого могло выйти? Она высказала дочери все, что считала нужным. Выплеснула на девочку… что на душе было. А девочка, не долго думая, пошла и сделала аборт. Назло матери, назло всем. Что хотела доказать, кому? Вся в отца.
    Изабелла Юрьевна взглянула на часы, поднялась и медленно вышла из комнаты дочери. Стрелки приближались к двенадцати, когда женщина, накапав в стакан валерианки, направилась в свою комнату.
    Она уже почти задр