Скачать fb2
Дом на горе

Дом на горе

Аннотация

    Замечательная повесть прекрасного писателя Алексея Ивановича Мусатова о школьных буднях, о любви к своей Родине.


Алексей Иванович Мусатов Дом на горе

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НА СТРЕМНИНУ

Глава 1. ВОДОПОЙ

    Был тихий предзакатный час, жара давно спала, деревья замерли, и солнце неторопливо снижалось к горизонту.
    Мальчишки собрались у конюшни.
    И оттого ли, что закат предвещал на завтра хороший, погожий денек, или оттого, что всё ладилось и шло по порядку в этом мире, обычно строгий и мрачноватый конюх Тимофей Новосёлов оказался сегодня в добрейшем настроении и сам предложил ребятам свести коней на водопой.
    Мальчишки мигом разобрали лошадей.
    — Стоп, эскадрон! — Новосёлов поднял руку. — Чур, моих директив не превышать! Поить где положено, скачек не устраивать. Дошло, лихачи?
    — Дошло, Тимофей Иваныч… Уж вы положитесь на нас, — смиренно ответил Паша Кивачёв, коренастый подросток с широким лицом и светлыми волосами.
    — Тогда будь за старшего, Павел. Присматривай там! — наказал конюх и задержался взглядом на худощавой, но крепко сбитой фигуре Кости Ручьёва.
    Тот, точно влитой, сидел на медно-красном сильном жеребце Гордом, крепко сжав босыми загорелыми ногами его горячие бока.
    «Порох на порохе едет и порохом погоняет! — Новосёлов неодобрительно покачал головой. — И когда он Гордого успел захватить?..»
    — Ты бы, Костюшка, жеребца-то Паше уступил — у него рука спокойная.
    Костя, чубатый, смуглый, с упрямой складкой на переносице, вспыхнул и с силой вдавил тёмные пятки в бока лошади. Гордый рванулся вперёд, но мальчик туже натянул поводья — и жеребец заплясал на месте.
    — Тимофей Иваныч… — только и нашёлся сказать Костя.
    Глаза его вспыхнули, и конюх понял: сейчас мальчишка никому не уступит Гордого.
    — Мы за ним присмотрим, — сказал Пашка.
    — Ну-ну, поезжайте, коли так, — согласился конюх.
    Мальчики тронули коней. Миновали колхозные усадьбы, кузницу, силосную башню, водокачку, легко взметнувшую вверх колесо ветродвигателя, похожее на огромный веер. Потом пустили коней рысью по глубокому, прохладному овражку и вскоре выехали к реке, к тихому полноводному водопою. Отороченная по берегам густыми зарослями ивняка и черёмухи, река лежала без единой складочки, и в ней, как в зеркале, отражались курчавые прибрежные кусты и перистые облака высокого неба.
    Лучшего места для водопоя не найти!
    Мальчики, остановив коней у самого берега, опустили поводья и разом причмокнули языком, что должно было означать: «Вы сегодня хорошо поработали. Пейте, кони, досыта — воды хватит!»
    Лошади жадно припали к парной воде. Пили долго, сосредоточенно, не отрывая губ, а мальчики сидели не шелохнувшись, и им начало казаться, что река мелеет, вода отступает от берегов и вот-вот обнажится дно, усеянное цветными камешками.
    Первым, фыркая и роняя с губ зеленоватые капли, похожие на виноградины, оторвался от воды жеребец Гордый. Он вскинул точеную рыжую голову, вытянул мускулистую, сильную шею и заржал призывно и звонко, словно хотел оповестить всех, что вот он наконец утолил жажду и теперь по-прежнему резв, бодр и молод. Потом вошёл по колени в воду и властно ударил копытом по глади реки.
    Мальчишки переглянулись.
    — Абреки и джигиты! — тонким голосом закричал Алёша Прахов, малорослый веснушчатый паренек с лукавыми чёрными, как спелые ягоды черёмухи, глазами. — Неужели мы конюха испугались? Форсируем водную преграду!
    — Не хорохорься, Прах! — остановил его Паша. — Всё равно тебя в кавалерию не примут… ноги коротки.
    — В самом деле, Кивачёв, — с досадой сказал рослый Митя Епифанцев, — раз к реке приехали, надо хоть искупать коней.
    — Насчёт искупать сказано не было… — не очень уверенно возразил Паша.
    — А ты по сказанному всё живёшь! Отсюда досюда! — не оборачиваясь, вполголоса сказал Костя Ручьёв, незаметными движениями коленей и пяток заставляя Гордого идти вперёд.
    — Ты это брось, брось! — встревоженно закричал Паша. — Там, посередине реки, ключи бьют… закрутить лошадь может.
    Но Костя ничего, казалось, не слышал. Смешно же, в самом деле, слушать предостережения Паши, про которого в селе говорят, что он рассудителен и осторожен, как столетний дед! А ведь Гордый — знаменитый фронтовой конь. Ему, верно, и самому хочется тряхнуть стариной и после утомительной работы выкинуть что-нибудь такое, чтобы люди сразу признали в нём бывалого кавалерийского коня.
    Вот уже вода достигла Гордому до груди, коснулась шеи. Жеребец вдруг оттолкнулся от песчаного дна, вытянулся и поплыл.
    Костя ощутил, как заиграли твердые мускулы Гордого.
    Мальчики невольно залюбовались, как легко и, главное, бесшумно плыл Гордый.
    — Хорошо плывёт! На таком только в разведку ходить… — с удовольствием оценил коня Алёша Прахов и воинственно скомандовал:
    — Эскадрон, за мной! Вплавь!
    Но пегая кобыла, на которой сидел Алёша, известная в колхозе под кличкой Командировочная, не захотела форсировать реку. Она покрутилась на берегу, потом лихо взбрыкнула, без всяких усилий сбросила Алёшу со спины и неторопливо побежала к клеверищу полакомиться молодой отавой. Сконфуженный Прахов помчался догонять строптивую лошадь.
    Костя между тем, сделав большой круг по реке, направил коня к берегу. Здесь он сполз с мокрой спины лошади, нарвал осоки и, как мочалкой, принялся тереть лоснящиеся бока Гордого, его грудь и спину.
    — Ну, что же ты? Клюквы объелся? — насмешливо спросил он, заметив растерянное лицо Паши Кивачёва. — Купать, так купать… Командуй!
    Кивачёв уныло махнул рукой — нет, не слушают его ребята, всегда этот Ручьёв сделает по-своему.
    — Купайте, коли так, — уныло согласился Паша.
    Река забурлила, закипела, словно в её глубине разыгрались могучие сомы. Чёткое отражение прибрежных кустов исказилось, светлые перистые облака порвались в клочья. О берег заплескались мелкие, частые волны.

Глава 2. «ГВОЗДИ»

    Неожиданно Костя услыхал песенку. Её пели два голоса: один был глуховатый, с хрипотцой, другой — тонкий, срывающийся. Певцы пели не очень складно, но громко, с удовольствием и, наверное, были уверены, что лучше их никто ещё не пел.
    Как ни прислушивался Костя, он не мог понять песни и только улавливал отдельные слова о походе, о золоте, о бруснике.
    Но вот из-за кустов вынырнул вихрастый мальчуган с палкой в руках.
    — Колька! — крикнул Костя, и лицо его озарилось улыбкой.
    Но в то же мгновение он нахмурился: не годится всё же так откровенно выражать свою радость, даже если встречаешь родного брата, которого не видел целый месяц.
    Зато Колька Ручьёв — а это действительно был он, весёлый, никогда неунывающий Колька, бравый путешественник и великий проказник, — своих чувств не скрывал.
    — Костюха! — завопил он, зачем-то с размаху швырнул в реку суковатую палку, верой и правдой служившую ему с первого дня похода, и бросился брату на шею: — Вот здорово, что я тебя первого встретил!
    — Да обожди ты!.. Грязный весь… дымом пропах, как головешка. — Костя легонько отстранил братишку и придирчиво осмотрел его с ног до головы.
    — Слушай, ты с конем? — Колька с восхищением взглянул на Гордого. — Прокати разок! На рысях!
    — Стой, стой передо мной, как лист перед травой! — прикрикнул Костя. — Ну и вид же у тебя… Бродяга ты, а не путешественник! Кепку потерял, рубаху прожег, лицо всё в ссадинах… Хорошо ещё, что живой вернулся, в болоте где-нибудь не завяз.
    — А мы было завязли в Больших Мхах, вот с ним вместе! — выпалил Колька и кивнул на подошедшего дружка, Петю Балашова.
    Но тот сделал предостерегающий жест, и Колька быстро спохватился:
    — Это ничего. Мы выкарабкались. А знаешь, какую мы песню сочинили! — И он вновь с воодушевлением пропел о золоте, двух реках и бруснике.
    — Какое золото? — с досадой отмахнулся Костя. — Чего ты мелешь?
    — Ну, не золото… охра! Варя говорит: наша находка имеет всенародное значение. А ещё зуб окаменелый нашли… исторической давности. А ещё двум ручьям название дали…
    И, как старший брат ни хмурил брови, Кольку нельзя было удержать. С облупленным носом, в прожженной угольками рубахе, с ссадинами на лице и руках, он сиял, как именинник, и без умолку тараторил о ночевках у костра, синих огоньках на болоте, заповедных ягодных местах, о студёных ключах в оврагах…
    — Слушай, Колька, можешь ты переключиться на первую скорость? — поморщился Костя. — Ты мне лучше скажи: почему вы с Петькой от пионеров отбились?
    — Пионеры по большой дороге пошли, к школе…
    — А вы последними ползете?
    — И вовсе не последними, — возразил Колька. — Варя сзади идёт. Мы с Петькой на болото ходили. В разведку. Ох, и брусники там, Костя!
    — Та-ак… понятно… А Варя, значит, по болоту бегала, искала вас, малолеток?
    — Да мы и сами бы вернулись… Тут от села близко. Разведали бы и вернулись.
    — Уж вы бы разведали! — не на шутку рассердился Костя и вдруг неожиданно выкрикнул: — Гвозди вы, а не ребята! — Он взял Кольку за ворот рубахи и притянул к себе: — Вот что, гвоздь: лети домой, бери мыло, мочалку и мойся как миленький. Приду — я тебе устрою проверочную, контрольную…
    Колька с сожалением покосился на жеребца — как видно, ни шагом, ни рысью ему сегодня прокатиться не удастся. Шмыгнув носом, он уныло поплёлся к дому и всё не мог решить, как же понимать слово «гвоздь» — очень это плохо или плохо только наполовину.
    Не успели Колька с Петькой пройти и десяти шагов, как тоненько зазвенел звонок, и на тропке, что вилась по берегу реки, показался на велосипеде Витя Кораблёв.
    Никелированная дужка руля сияла на солнце, от мелькания спиц рябило в глазах, за колёсами тянулся тонкий узорчатый след.
    Этот новенький велосипед Вите Кораблёву купил его отец, Никита Кузьмич, после того как сын весной с отличием сдал экзамены за седьмой класс. Вручая велосипед сыну, отец пошутил:
    — Катайся, сокрушай машину, выписывай любые фигуры, но желательно, чтобы было поменьше «восьмерок» да побольше «пятерок». А восьмой класс с похвалой окончишь — мотоцикл куплю, не пожалею. Мы люди с достатком…
    По этому поводу злые языки в школе даже острили, что Витя Кораблёв, с его способностями, к окончанию десятого класса обзаведётся всеми видами транспорта, вплоть до автомобиля и моторной лодки.
    Новенький велосипед с тисненной золотом маркой завода был щедро оснащен разными кожаными сумочками, ручным тормозом, сиял блестящими держателями; лакированная рама могла посоперничать по яркости раскраски с фазаньим пером. Витя берег свой велосипед пуще глаза: кататься выезжал только в сухую погоду, дорогу выбирал без сучка, без задоринки и, если встречал подозрительную канавку, не стеснялся переносить велосипед на себе. Алёша Прахов уверял ребят, что осенью он сможет выступить в школе с докладом и на основании самого тщательного подсчёта докажет, что не велосипед возит Кораблёва, а наоборот.
    Услышав звонок велосипеда, ребята оставили лошадей и выбежали на тропинку.
    Они были немало изумлены, видя, как Витя во всю мочь жмет на сияющие педали, не разбирая ни ухабов, ни рытвин.
    — Ребята, небывалый случай! — сказал Прахов. — Витька Кораблёв — и такая скорость… Это же чепе!
    — Ясно, чрезвычайное происшествие. Может, у Кораблёвых заболел кто, Витька в больницу гонит? — заметил Митя Епифанцев.
    — Эй-эй, Кораблёв! Что случилось? — закричал Алёша.
    Витя резко затормозил, спрыгнул со скрипучего седла, затянутого белым чехлом, и вытер вспотевшее лицо.
    Был он сильный, круглолицый, с пухлыми губами. Клетчатая кепка едва прикрывала копну белокурых волос.
    — Понимаете, ребята, какое дело… — сглотнул он слюну. — Варька Балашова пропала!
    — Как — пропала? — подался вперёд Костя.
    — Загадочная история! Пионеры из похода вернулись, а Вари нет и нет…
    — Вот так история с путешествием по родному краю! — присвистнул Прахов. — Великая исследовательница малой реки Чернушки и её притоков в плену у диких племен. Снаряжаю спасательную экспедицию. Записываю! Подходи!
    — Прищеми язык, болтолог! — прикрикнул на него Митя Епифанцев. — Какие тут шутки!
    Колька, заглядевшийся на велосипед и даже успевший почтительно погладить светлый руль и звонок, вдруг почувствовал, как его дёрнули за рукав.
    — Где Варя? — грозным шёпотом спросил Костя.
    — И совсем она не пропала, — с невинным видом сказал Колька. — Позади нас шла всё время. Потом отстала чуток: ногу на что-то напорола в болоте.
    — Так что же мы стоим! — заторопился Митя. — Встретить надо, помочь…
    — Я встречу, вы не беспокойтесь! — покровительственно заметил Кораблёв и занес ногу через раму велосипеда.
    Костя с досадой перебирал сыромятный ремешок уздечки. Как же так? Он ведь первый узнал от Кольки, что Варя отстала от пионеров, но ему почему-то и в голову не пришло, что с ней могло что-нибудь случиться…
    Костя пристально посмотрел на Витю. Что-то шевельнулось в его душе, но настолько слабо уловимое, неосознанное, что он, верно, никогда бы никому в этом не признался. Только одно стало ясно — что ему, и только ему, надо первому встретить Варю Балашову.
    — Послушай, Виктор! — Костя подошёл ближе, коснулся дужки руля. — Дай велосипед… Знаешь, какую я скорость могу развить!
    Витя удивлённо и чуть насмешливо оглядел Костю. А он что же, колченогий, увечный? А насчёт скорости пусть Ручьёв вспомнит, как они бегали стометровку. Всем же известно, кто тогда пришёл первым.
    — Так то на своих двоих, а тут на машине… Будешь все ямки объезжать… — сорвалось у Кости с языка, в чём он очень скоро раскаялся.
    Витя, как подстегнутый, вскочил на седло и поехал с такой скоростью, что Алёша схватился за голову и заявил, что теперь от велосипеда останутся одни рожки да ножки.
    Но Витя катил себе и катил. Он был уже недалеко от моста. Но тут и сбылось предсказание Прахова: на каком-то злополучном ухабе велосипед так подбросило, что Витя полетел с седла.
    Он поднялся, потёр ушибленную ногу, отряхнулся от пыли и принялся колдовать над машиной.
    — Так и есть: авария! Камера лопнула или цепь порвалась! — горестно воскликнул Алёша и осуждающе посмотрел на Костю: — И охота тебе дразнить его!..
    — Да о чём разговор! — перебил их Митя. — Можно и пешком встретить.
    — Зачем же пешком? — Костя вдруг потрепал Гордого по влажным розовым ноздрям и заглянул в тёмные и глубокие, как колодцы, глаза, словно хотел спросить коня, друг он ему или нет.
    Гордый, благодарный за ласку, играя, ухватил Костю крупными перламутровыми зубами за плечо.
    — Ну-ну, не балуй! — Мальчик отстранился и легко взбросил своё поджарое тело на спину Гордого. — Ребята, я мигом! — крикнул он оцепеневшим приятелям и пустил коня размашистым галопом.
    — Ручей, куда ты? — всполошился Паша Кивачёв. Но Гордый был уже далеко. Он летел как стрела, перемахивая через канавы и рытвины, рассекая грудью кусты ивняка, обступавшие тропинку.
    В том месте, где река делала большую петлю, Костя круто повернул коня к берегу и пустил вплавь.
    — Правильное решение — напрямик режет! — восторженно одобрил Алёша Прахов.
    Паша хотел было напомнить ребятам о строгом конюхе Новосёлове, но только покачал головой и произнёс, не то одобряя, не то осуждая Ручьёва:
    — Вот голова! Всегда-то он всё с превышением делает.

Глава 3. ЗЕЛЁНЫЙ ЛУЧ

    И откуда было знать Варе Балашовой, что навстречу ей спешат и всадник, и велосипедист, и пешие?
    Опираясь на длинный, с развилкой на конце посох, девочка, прихрамывая, брела тихой полевой дорогой. Была она худенькая, большеглазая, загорелая, в пёстром лёгком сарафанчике. В коротко остриженных светлых волосах держалась гибкая, как пружина, гребёнка.
    Ныла ступня ноги, уколотая злым сучком на болоте, плечи оттягивал тяжёлый рюкзак, полный походных трофеев. Но не только потому, что болела нога, а плечи тяготила ноша, так неторопливо, часто останавливаясь и оглядываясь назад, шагала девочка. Мир в этот предзакатный час был несказанно хорош!
    Далеко окрест расстилались поля, бронзовые от поспевающих хлебов. На скошенных, закурчавившихся молодой отавой лугах стояли островерхие стога сена, напоминая шлемы богатырей, отдыхающих после ратного труда. Среди лугов причудливо извивалась розовая от заката полноводная, ленивая река, опоясывая села, посёлки, усадьбу МТС, молочный завод.
    Всё застыло в этот час — деревья, травы, посевы. Всё было отчётливо вырисовано — смотри, любуйся!
    Западную часть неба застилали легкие слоистые облака, словно кто-то расставил огромные тенета, чтобы ещё на часок задержать над землёй солнце. Но раскалённый огненный диск неудержимо снижался к далёкой синей гряде елового бора, легко пронизывал на своём пути встречные облака и окрашивал их таким богатством красок, что Варя, забыв всё на свете, не могла оторвать глаз от неба.
    Но идти домой всё же надо. Варя кинула прощальный взгляд на солнце и побрела по дороге. А впереди двигалась её тень, непомерно длинная, вытянутая, смешная тень-великанша. Ноги тени соединялись с ногами Вари, а голова, повязанная платочком, покачивалась где-то за тридевять земель — на зелёном лугу. Там же пропадала развилка дорожного посошка.
    И, глядя на эту причудливую тень с посохом в руках и рюкзаком за плечами, Варя вдруг ощутила, как это хорошо и отрадно — возвращаться из дальнего похода к родным местам, к семье, к товарищам. Пусть устали плечи и болят ноги, пыль скрипит на зубах и хочется пить, но на душе легко и радостно. Да и было отчего радоваться! Дело сделано, поход прошёл на славу. Для школьного музея собраны коллекция окаменелостей и гербарий трав. Обследованы верховья реки Чернушки и двух её притоков. Найдены залежи охры, о чём школьники, конечно, напишут в город. Из участников похода никто не заболел, не потерялся, даже такие бесенята, как Колька и Петька.
    И Варе очень захотелось, чтобы этот памятный час возвращения из похода не один ещё раз повторился в её будущей жизни. Тогда Варя будет большая и, наверное, много умнее, чем сейчас. Но пусть и тогда у неё на душе будет так же легко и радостно! Она честно сделала своё дело, и ей не стыдно смотреть людям в глаза.
    «Трам-там-там!.. Трам-там-там!» — Варя принялась выбивать на донышке закопчённого котелка, что висел у неё на поясе, задорный походный марш и даже твёрже стала ступать, но в ту же секунду охнула и на одной ножке запрыгала в сторону от дороги. Сняла с плеч рюкзак, опустилась на пень, перевязала пораненную ступню и долго укачивала больную ногу, словно ребёнка, пережидая, пока утихнет боль.
    И тут до слуха Вари донёсся конский топот.
    Девочка подняла голову.
    Через луг от реки во весь карьер летел всадник. Освещённый закатным солнцем, конь под ним казался сказочно мощным, точно вылитым из меди; грива коня горела и билась, как пламя, и пыль из-под ног его поднималась багровым облаком.
    Так бы, верно, и проскакал мимо сидящей на пне Вари этот неизвестно откуда появившийся всадник, если бы её зоркие глаза не приметили знакомого чуба.
    — Костя! — Девочка встала на пень и радостно замахала руками. — Здравствуй, Костя!
    Натянув поводья, мальчик резко осадил коня и протянул Варе руку. Девочка вскарабкалась на спину лошади. Костя гикнул, и Гордый, всхрапнув, ринулся вперёд.
    Варя обернулась, схватила Костю за плечо:
    — Сумасшедший!.. Упадём же… Останови коня!
    Глаза у Кости были озорные, лукавые, тонкие ноздри вздрагивали, чуб бился на ветру.
    — Не могу… Конь у меня дикий! Мустанг! Теперь на край света унесёт.
    Лихой вид мальчика немного испугал Варю, но всё же она больше не настаивала, чтобы Костя остановил Гордого. Ведь не каждый день приходится ей кататься на таком коне, да и Костю она не видела больше месяца!
    — Ой, казак-разбойник, рюкзак забыли! — вдруг спохватилась девочка. — А там все мои коллекции.
    Сконфуженный Костя повернул коня обратно. Оживление его померкло. Хорош наездник!.. Забрав оставленный под кустом тяжёлый рюкзак, Костя положил его на круп лошади и уступил поводья девочке — пусть правит как хочет.
    Варя пустила лошадь шагом.
    — Вы что, скачки на лугу затеяли? Будет вам теперь проработка от старшего конюха! — обернулась она к мальчику.
    — Нет… не было ничего такого… — Слова у Кости шли почему-то с трудом. — Просто я тебе навстречу поехал.
    — Мне? Навстречу?.. — Варя с удивлением обернулась к мальчику.
    — Ну да… Ты же ногу поранила, — поспешил объяснить Костя, чувствуя, как кровь прилила ему к щекам. — Болит нога? Сильно?
    — Пустяки! На сучок напорола. — Варя погладила влажную шею Гордого. — Спасибо, что ты навстречу выехал… А то когда бы я дошла!
    — Чего там спасибо! — Мальчик беспокойно заёрзал на крупе лошади. — Кораблёв первый догадался. На велосипеде к тебе гнал.
    — Витька? — вскрикнула Варя. — Где же он?
    — Авария у него… Камера лопнула… Да что там Кораблёв! Тебя многие ребята встречать собрались.
    — Ой, какие же вы все… — Варя прижала ладони к порозовевшим щекам и огляделась кругом, словно уже видела всех своих высоковских друзей. — Ну, как вы тут без меня? Рассказывай скорей!
    Но девочка не стала ждать рассказа, потому что знала, как Костя всегда любил делать немножко наперекор тому, о чём его просили. Она сама забросала мальчика вопросами: где работают ребята, вернулся ли из Москвы директор школы Фёдор Семёнович, готовятся ли школьники к осенней спартакиаде, как тренируется Витя Кораблёв?.. А через два вопроса — опять что-то про Кораблёва.
    Костя отвечал скупо, односложно. Ребята работали на сенокосе, Фёдор Семёнович ещё не вернулся, в школе вовсю идёт ремонт. Витька, конечно, тренируется — что же ему ещё делать!
    И ответы мальчика были скупы не потому, что все эти дела не занимали его ум и сердце, а потому, что в этот вечерний час, когда они вдвоём ехали через поле, хотелось сказать совсем о другом… Сказать о том, как он ждал Варю весь этот месяц, как, заслышав звук горна, бежал к школе, думая, что Варя с пионерами уже вернулась из похода, а там просто от нечего делать дудел в светлую трубу толстощёкий Савка, сторожихин сын.
    Но разве можно сказать об этом вслух? Да и где найдёшь такие слова?.. К тому же Варя вдруг остановила коня и, устремив глаза вперёд, вся озарилась каким-то радостным светом, хотя солнечные лучи и били ей в спину.
    — Смотри, ведь это наша школа! — сказала девочка.
    Высоковская школа-десятилетка стояла в километре от колхоза, на пологом зелёном холме. И хотя край был спокойный, равнинный и не было кругом ни высоких гор, ни бурных рек, но почему-то все с уважением называли пологий зелёный холм «нашей» или «школьной» горой; может быть, потому, что с холма далеко была видна окружающая местность.
    От школы, как живые ниточки, тянулись во все стороны проторённые ногами детей белые тропки — к Высокову, Липатовке, Почаеву, Соколовке и другим деревням.
    — Я, наверное, очень глупая, Костя! — смущённо рассмеялась Варя. — Но ты знаешь, когда я ухожу надолго куда-нибудь из колхоза, я всегда говорю школе: «До свидания». А когда возвращаюсь, мне хочется поздороваться с нашей школой и помахать ей рукой. — И она действительно помахала рукой бревенчатому дому на холме, просторные окна которого светились сейчас на солнце.
    — Может, тебе домой надо скорей? — Костя поспешил переменить тему разговора. — Ногу перевязать. Так ты погоняй.
    — Успею… Я давно на Гордом не ездила. — И она тронула коня.
    Несколько минут они ехали молча.
    — Слушай, Костя, — вдруг вспомнила девочка, — а почему ты о самом главном молчишь?
    Костя пожал плечами — попробуй угадай, что для Вари самое главное, если она сразу берётся за десять дел и каждое ей дорого и важно.
    — Это ты о чём? О просе, что ли? — наугад спросил мальчик.
    — Ну конечно! Как с ним?
    — Ничего просо. Говорят, скоро убирать можно.
    — Почему «говорят»? А ты сам разве не бываешь на участке?
    — Бываю… Не часто, правда, — запнулся Костя.
    — Дома у тебя трудно… Я понимаю, — вздохнув, сказала Варя.
    — Дома в порядке, — нахмурился Костя. — Не хуже других живём.
    Девочка замолчала, и ни о чём больше не допытывалась. Она знала: Костя не любил, когда касались его домашней жизни.
    Опустив поводья, Варя задумчиво смотрела на небо. Лошадь, довольная тем, что седоки про неё забыли, брела наугад, лениво сощипывая стебельки трав.
    Неожиданно всё кругом потемнело, стало суровее, строже. Померкли щедро расцвеченные облака, потемнела листва на деревьях, трава на лугу — это солнце зашло за плотное, тугое облако.
    На секунду Варе стало даже грустно, оттого что какое-то маленькое облако смогло так затенить большое, сильное и непокорное солнце. Но вскоре облако порозовело, края его сделались ослепительно золотистыми, и из-за них хлынули такие неистовые и мощные столбы света, что они, казалось, способны были пронизать землю насквозь.
    — Красиво-то как! — вскрикнула девочка. — Словно прожектора зажгли!
    Наконец солнце вырвалось из-за облака и почти приметно для глаза стало опускаться за горизонт.
    — Костя, а ты про зелёный луч слышал? — неожиданно спросила Варя. — Я где-то читала, что когда солнце заходит, то в самый последний миг можно уловить такой зелёный луч. Давай подождём немного, может, и увидим.
    Девочка остановила лошадь, обернулась и устремила взгляд на солнце.
    — Зачем тебе зелёный луч? — недоумевая, спросил Костя.
    — Знаешь, это очень интересно. Вот как в жизни… одни много-много видят: и зелёный луч, и как звезда падает, и как трава растёт. А другие не замечают ничего, живут как слепые, а потом говорят: «Этого не бывает!» А я хочу много увидеть. Только для этого надо уметь смотреть долго-долго и ничего не бояться… Ты можешь так, Костя?
    И, кто знает, может быть, в этот час нашим друзьям и удалось бы увидеть редкий зелёный луч, если бы к ним не подошёл с косой в руках конюх Новосёлов. Невдалеке от него стояла подвода, нагруженная травой.
    — Так… Прогулочку устроили? Закатами любуетесь?.. — начал было старик, но, увидев, как мальчик с девочкой, подавшись вперёд, словно заворожённые, смотрят на падающее за горизонт солнце, он только покачал головой.
    Костя, заметив Новосёлова, спрыгнул с лошади и, отводя глаза в сторону, торопливо заговорил:
    — Тимофей Иваныч! Я Варю встречал… Она ногу поранила… Идти не может…
    — А я разве против? Ну и вези домой своего дружка-товарища.
    Старик погладил дремучую бороду, и Костя заметил, что на бородатом лице скупого на ласку конюха вдруг, как светлый лучик, мелькнула улыбка.
    — Да-а… Старые старятся, молодые к небу тянутся, — задумчиво сказал он и, наказав Косте отвести по приезде коня в ночное, направился к подводе.

Глава 4. КИСЛЫЕ ЯБЛОКИ

    Дома по утрам Витю Кораблёва обычно не будили рано.
    — Пусть поспит, птенец! — любил говорить отец, Никита Кузьмич. — Сон на заре что живая вода: силы прибавляет.
    И круглощёкий, розовый «птенец», доходивший отцу до плеча, нежился в тихой затененной клетушке, не слыша ни сборов родителей на работу, ни щёлканья пастушьего бича, ни фырканья прогреваемого мотора грузовика.
    Правда, мать Вити, Анна Денисовна — маленькая, сухая, подвижная женщина, — иногда наперекор мужу заглядывала по утрам в клетушку и расталкивала сладко посапывающего сына:
    — Витенька, утро-то какое! Редкостное! Жемчужное! Ты бы встал, росой умылся, солнышку поклонился…
    — Экая ты, мать, — вмешивался Никита Кузьмич. — В такую рань птица своего птенца в гнезде не потревожит, а ты сынка родного будоражишь.
    — Куда это годится, Кузьмич! — противилась жена. — Парню за пятнадцать лет перевалило, а он всякой работы сторонится. Пусть он с нами в поле побудет.
    — Успеет ещё, наработается — жизнь велика. А сейчас у него каникулы, пусть отдыхает.
    В семье Кораблёвых Витя был младшим из детей, и Никита Кузьмич горячо любил сына. Витя был находчив, сообразителен, учение в школе ему давалось легко, он хорошо рисовал, бойко играл на баяне, а выступая с декламацией на школьных вечерах и колхозных праздниках, всегда вызывал бурные аплодисменты.
    «С искрой сынок, высоко парить будет!» — с гордостью говорил отец и не уставал твердить сыну, что тот после окончания десятилетки, по примеру старшей сестры, непременно должен пойти учиться в город.
    Споры мужа и жены обычно заканчивались тем, что Никита Кузьмич прикрывал дверь клетушки и, бесшумно собравшись, уходил с Анной Денисовной в поле.
    Но сегодня Витя Кораблёв, вопреки заведённому правилу, сам проснулся чуть свет и, поёживаясь от утренней свежести, выбежал на крыльцо, к умывальнику. На ступеньках сидел отец и, кряхтя, натягивал заскорузлые сапоги. Был он грузный, широкоплечий, с аккуратно подстриженной щёточкой усов, с благообразной, в русых колечках бородой.
    — Ты что это, сынок, вскочил в такую рань? — Никита Кузьмич удивлённо поднял голову. — Или мать подняла на зарю полюбоваться?
    — На какую зарю? — не понял Витя. — Встал и встал… не спится мне.
    — Ну-ну… Что-то раненько ты бессонницу наживаешь.
    Витя про себя усмехнулся: какая там бессонница! Он с удовольствием бы поспал ещё часок-другой…
    Вскоре отец с матерью ушли на работу. Витя направился в огород. Нельзя сказать, что его очень тянуло в это утро поработать лопатой или мотыгой, да и приусадебный участок был в полном порядке. Всё же Витя взял в руки мотыгу и принялся с таким усердием рыхлить почву около помидорных кустиков, словно это было его самое любимое занятие. А глаза его всё время косили за изгородь, на соседний участок Балашовых. И он не ошибся в своих расчётах: вскоре там появилась Варя.
    В стареньком домашнем платьице с короткими рукавами девочка долго стояла среди грядок, щурясь на поднимающееся из-за здания школы солнце. Потом, присев на корточки у грядок, она осмотрела помидоры, коснулась пальцем голубоватых скрипучих листьев капусты, покрытых сизой холодной росой, — всё девочке надо было потрогать, всему напомнить, что она, Варя Балашова, вернулась домой.
    Только вот Витю Кораблёва она почему-то не замечала, хотя он и стоял с мотыгой почти у самой изгороди.
    Но тут через калитку в огород заглянула мать Вари:
    — Варюша, так я пошла!
    — Иди, мама, иди! — отозвалась девочка. — Я быстренько полью всё, потом печку истоплю.
    — Ты бы ногу поберегла… На огороде и без полива всё хорошо растёт.
    — Я только цветы полью. Ты иди, мама.
    Варя взяла лейку и, прихрамывая, направилась к пруду за водой.
    Недолго раздумывая, Витя сменил мотыгу на лейку и тоже побежал к пруду. Маленький круглый пруд, затянутый зелёной ряской, лежал на самом конце участка, изгороди здесь не было, и Варя сразу заметила соседского мальчика.
    — Витя, ты! — обрадовалась она. — И так рано проснулся?
    — Здравствуй, Варя… Когда же ты вернулась?
    — Будто не знаешь? — удивилась девочка. — А мне сказали, что ты ехал встречать меня на своём велосипеде, но у тебя лопнула камера.
    Витя вспыхнул и, нагнувшись, погрузил лейку в воду. Ну вот, она уже всё знает и смеётся над ним! А он ведь так не хотел вспоминать об этой неудавшейся встрече…
    Потом не утерпел и украдкой, снизу вверх, заглянул девочке в лицо. Глаза её были серьёзны. И Вите стало легче.
    — Ну, ехал… Откуда ты знаешь?
    — А мне Костя Ручьёв рассказал, — призналась Варя. — Знаешь, он как джигит… на край света умчать может!
    — Знаю! — Витя, как пробку, с силой вырвал из пруда полную лейку, и вода под ней сомкнулась и забурлила. — Вы катались с ним до самого вечера…
    — Что ты! — нахмурилась Варя. — Мы просто ехали… У меня так болела нога…
    Но Витя всё же не удержался и насмешливо сказал, что устраивать скачки на рабочих конях — не такая уж великая доблесть.
    Затем он властно забрал Варину лейку и зашагал к грядкам:
    — Показывай, где поливать, я всё сделаю.
    — Зачем… Я сама!
    — Ну-ну, не спорить! Ты же еле ходишь. А хочешь наших яблок? Замечательный сорт!
    И, не дождавшись ответа, он ринулся в свой огород, натряс с деревьев яблок и, набрав полную кепку, принёс их девочке.
    Потом Витя деловито принялся поливать грядку с цветами, а Варя стояла в сторонке и, улыбаясь, грызла яблоки. И, хотя они были ещё жёсткие, недозрелые, остро пощипывали язык и дёсны, девочка ела их с таким удовольствием, словно ничего слаще и вкуснее не было на свете.
    И что за беда, если струя воды из лейки не всегда попадала туда, куда нужно, и мутные ручейки уже подтекали к ногам девочки! Нет, что бы там ни говорили высоковские мальчишки, а Витя Кораблёв — настоящий товарищ. А как давно началась их дружба! Они были совсем малышами, когда отец Вити построил им в саду под раскидистой черёмухой дом: на окнах голубые наличники, крыша под железом, резной петух на крыше; в окна были вставлены настоящие стёкла, дверь запиралась на засов.
    Жили ребята дружно.
    По утрам они выходили «на работу». За несколько часов успевали вспахать поле, засеять его зерном, закончить сенокос на лугу, сжать и обмолотить хлеб, отпраздновать день урожая. После «работы» Витя старательно проставлял углем на дощечке палочки — отмечал, сколько трудодней выработано.
    Потом, когда ребята пошли в школу, Витя носил Варины книжки, катал её на плоту по реке. Они вместе решали задачи. А как-то раз Витя написал длинное стихотворение и передал его Варе. В стихотворении двенадцать раз упоминалось имя «Варя» и было семнадцать ошибок.
    Девочка всюду вымарала своё имя и передала стихотворение учительнице. Та оставила Витю после уроков и заставила повторить правила на правописание гласных. Мальчик не разговаривал с Варей после этого две недели, стал решать задачи Кате Праховой и всем рассказывал, что Варя страшно боится ящериц и лягушек и до сих пор тайком играет в цветные стёклышки.
    Потом они помирились и с тех пор, кажется, ни разу не ссорились…
    Наконец лейка опустела, и Витя, решив, что поливать на сегодня довольно, посмотрел на Варю:
    — А я уж думал, что ты никогда не вернёшься из этого похода…
    — А нам времени не хватило, — призналась девочка. — Ещё бы недельку побродить… Да, Витя! Вы как с Костей? В комсомол готовитесь?
    — Я хоть сейчас!
    — А Костя?
    — Ручьёв сам себе голова. Я его и не вижу совсем.
    — Всё вам тесно… — огорчённо вздохнула Варя. — И что вы только не поделили?

Глава 5. «А МЫ ПРОСО СЕЯЛИ…»

    В огород зашёл Митя Епифанцев, староста кружка юных мичуринцев. Митю сопровождал Алёша Прахов с сестрой Катей — белолицей, пухлой девочкой в нависшем на глаза белом платке. Катя больше всего боялась, как бы не загрубело от солнца её белое личико.
    — Наш вам боевой салют! — Алёша потряс кулаком над головой и ухмыльнулся. — Замри, народ! Варя с Витькой встретились после разлуки… и закусывают кислыми яблоками.
    — Алёшка! — Варя со смехом протянула ему яблоко. — А ты всё такой же… не переменился?
    — Ему фамилия не позволяет: Прахов-Вертопрахов, — сказал Витя.
    Митя Епифанцев подошёл к Варе, застенчиво пожал ей руку, расспросил о походе.
    — А знаешь, я по делу к тебе. Насчёт просяного участка.
    — А что такое? — насторожилась Варя.
    — Запустили вы его.
    — Как «запустили»?
    — Это тебя надо спросить. — Митя хоть и был застенчив, но, когда нужно, умел говорить правдивые и резкие слова. — Ты у нас бригадир по просу. Твоя группа отвечает. На днях дед Новосёлов был на пришкольном участке. Я ему про делянки с просом поясняю: так, говорю, и так, испытываем разные сорта проса на предмет рекордного урожая. «Вижу, говорит, участок показательный. Показываете, как не надо за просом ухаживать?»
    — Так я же, когда в поход уходила, Кораблёву делянки передала… — Варя растерянно обернулась к Вите: — Что случилось? Ты же мне обещал?
    Тот пожал плечами:
    — Ничего особенного… По-моему, с просом всё в порядке. Растёт себе и растёт.
    — Лучше скажи: всё в беспорядке, — хмуро поправил Митя. — Просо растёт, а сорняки его перерастают.
    — Ну, знаете, я не культиватор! — вспыхнул Витя. — Один за всех не переполешь.
    — Один? — удивилась Варя. — А ребята? Нас же целая группа была.
    — Ищи-свищи их!.. Кивачёв совсем из юннатов выбыл. Прахов в арбузную бригаду переметнулся — на сладкую культуру, а сестрица его всё больше на свой личный огород налегает: кабачки там у неё, фасоль, помидоры… Прямо сказать — подсобное хозяйство.
    — Это к делу не относится, — обиделась Катя, ещё ниже спуская на лицо платок. — А ты, коль за бригадира остался, собирал бы нас почаще. А то знай гоняешь велосипед да на рыбалку ходишь! И с Ручьёвым повздорил.
    — Почему повздорил? — спросила Варя.
    — Да что о нём говорить! — отмахнулся Витя. — Такое выкинул… Всю вторую делянку погубил.
    — Как — погубил?
    — Вот так!.. Работать с нами не захотел, отделился… Участок запустил…
    Варя растерянно заморгала глазами и зачем-то торопливо расчесала гребёнкой волосы.
    — Вот это ребята! Спасибо вам! Удружили!.. — Потом вплотную подошла к Вите: — А тебе… тебе вдвойне спасибо!
    — В чём дело, Варя? — искренне изумился Витя. — Ну, допустим, в просе сорняки. Немного больше, чем нужно. Так сейчас пойдём всё и выполем. Чего же расстраиваться!..
    Варя пристально посмотрела на мальчика. Как он не понимает! Дело же не только в сорняках. Ведь он, когда Варя уходила в поход, дал ей слово, что на просяном участке всё будет в порядке. Какая же цена его слову?
    Но ничего этого Варя не сказала, а только сунула в руки Вите клетчатую кепку: «Возьми свои яблоки!» — и, обойдя мальчика, как столбушок на дороге, пошла к калитке.
    Витя с досадой вытряхнул из кепки яблоки и обратился к Кате Праховой:
    — Хоть бы ты уговорила её! Куда она пошла, колченогая!
    — Да что вы, Варьку Балашову не знаете? — вздохнула Катя, зябко пряча руки под кофту. — Она уж такая… Теперь никому не поклонится, одна всё просо выполет.
    — Это уж совсем глупо! — вспылил Витя и вдруг решительно заявил: — Раз так, пошли, ребята, на участок! Мы это просо в один миг прополем… Варя, обожди нас!
    Девочка уже распахнула калитку.
    В этот момент, едва не сбив её с ног, в огород ворвались Колька с Петькой.
    Заботливые руки уже одели их в чистые рубахи, лица были умыты, волосы подстрижены. Но всё в их облике говорило о том, что мальчишеское утро было полно бурных трудов и поисков.
    Колька запустил руку за пазуху, вытащил пригоршню камней и протянул их Варе.
    — Что это? — удивилась девочка.
    — Камни… В школу, для коллекции! — пояснил Колька. — Мы их с Петькой в песчаном карьере нашли.
    — Если мало, мы ещё принесём! — услужливо поддержал дружка Петька, в свою очередь извлекая из карманов несколько камней, и вполголоса высказал то, что, по-видимому, всё утро терзало мальчиков: — А хорошие это камни? Примет их Фёдор Семёнович для музея?
    Кто знает, что это были за камни, но Варя решила не охлаждать ребячьего рвения:
    — Обязательно примет… Просто замечательные! — Она бережно сложила камни в кучу около изгороди и, немного подумав, поманила Кольку и Петьку ближе к себе: — А теперь соберите всех пионеров. Срочно! По цепочке!
    — Опять в поход? Да? Что-нибудь искать? — обрадовался Колька.
    — Будем уничтожать злых недругов, биться не на живот, а на смерть, — таинственным шёпотом сообщила Варя. — Вооружайтесь до зубов!.. Берите тяпки, мотыги, лопаты!
    Приятелям это пришлось по душе. Ничего так сильно не любили они на свете, как внезапные тревоги, розыски, шумные сборы, неожиданные приключения и тайны.
    Проделав для разбежки сложный «ход конем» — два шага вперёд, шаг в сторону, — приятели помчались собирать пионеров, а Варя, решительно захлопнув калитку, пошла к дому.
    Алёша поскрёб свой вихрастый затылок и дурашливо пропел:
А мы просо сеяли, сеяли!..

    И не понять было — огорчён он всем случившимся или, наоборот, обрадован.

Глава 6. РАЗЛАД

    А дело с просом началось вот с чего.
    Весной среди юных мичуринцев разгорелись горячие споры. Каждому хотелось выращивать какое-нибудь необыкновенное, невиданное на высоковской земле растение: арбуз, дыню, кок-сагыз, земляной орех, амурскую сою или совсем уже редкостное — вроде коэнринции или ляллиманции. В спор пришлось вмешаться директору школы Фёдору Семёновичу. Он хотя и не был преподавателем биологии, но любил сельское хозяйство и помогал юннатам во всех их начинаниях.
    Учитель собрал ребят и рассказал им легенду про одно растение, которое в умелых руках человека может давать урожай сам-пятьсот и больше. Но называлось это растение очень обыкновенно: просо.
    — Но это гималайское просо? — спросил учителя Костя. — Или какой-нибудь китайский сорт?
    — Да нет, самое обычное просо, наше, русское. То самое, из которого мы варим пшённую кашу.
    — Так зачем же его выращивать? Просо без нас в колхозе сеют, — удивились ребята.
    — Верно, сеют, — согласился Фёдор Семёнович. — Но вот рожь, скажем, или пшеницу любят у нас в колхозе, заботятся о них, а просо вроде пасынка. Заброшенная культура. Ну, и оно своими урожаями никого не радует… Вот вы и докажете, что и просо может приносить высокий урожай.
    — А это как будет — по заданию колхоза или по нашему почину? — спросил Костя.
    — Самое боевое задание, — подтвердил Фёдор Семёнович. — Об этом даже на правлении говорили. Сам председатель обратился с просьбой к школе.
    Желание удивить колхоз высоким урожаем проса мало-помалу захватило юннатов из седьмого класса, и они создали небольшую группу, которую в классе прозвали «просяной бригадой».
    Бригадиром выбрали Варю Балашову.
    Просо посеяли на двух небольших делянках. Одна делянка находилась посередине пришкольного участка, другая — в дальнем углу, у самой канавы.
    Молодые просоводы не жалели сил: землю разделали «под пух», пичкали её всяческими удобрениями, а девочки тайно даже пытались поливать посевы на делянке.
    Костя решительно восстал против этого: колхозу не нужны растения-неженки!
    Ребята поспорили, пошумели, но в конце концов согласились с Костей, который давно уже увлекался юннатскими делами и провёл на пришкольном участке немало опытов: он выращивал земляной орех, арбузы, дыни, прививал помидоры на картошку, наблюдал жизнь насекомых, птиц.
    Как-то раз Костя вырастил на делянке корни кок-сагыза. Чтобы доказать, что это действительно каучуконосные корни, он выдавил из корней клейкий сок, смешал его с бензином и, приготовив таким образом клей, принялся заклеивать всем желающим худые калоши.
    Костя мог часами сидеть на солнцепёке около цветущего арбуза или тыквы, наблюдая, какие насекомые летят на цветы этих растений, и никто не в силах был помешать ему. «Его хоть жги, хоть колёсами дави — с поста не уйдёт!» — говорили ребята.
    Про Костю даже рассказывали, что он однажды чуть ли не целый километр полз на коленях за каким-то ничтожным жучком, чтобы выяснить путь его передвижения. И хорошо ещё, что жук быстро утомился и забрался в земляную норку, а то бы Костя мог ползти за ним невесть сколько.
    Но на этот раз опытное просо не очень радовало Костю. Оно выглядело не лучше, чем в поле у колхозников.
    Костя заявил юннатам, что если они и дальше так будут ухаживать за просом, то из их опыта ничего путного не получится.
    — Ну, а как за ним ухаживать? Как? — расстроилась Варя. — Я вот и агронома спрашивала, и бригадиров, и Фёдора Семёновича перед отъездом в город — все говорят, что правильно ухаживаем.
    — Может, оно и правильно, да толку мало, — стоял на своём Костя. — Раз уж по заданию колхоза работаем, так вот какое просо выгнать надо — по пояс! Чтобы ахнули все!
    Витя Кораблёв, который записался в просяную бригаду только потому, что там работала Варя, от души рассмеялся:
    — А по маковку не хочешь? Ох, и затейливый ты, Ручей гремучий!.. Всё-то тебе не по душе да не по сердцу!
    И он принялся уверять юннатов, что просо растёт нормально и нечего им слушать Ручьёва.
    Но Костя всё же настоял на том, чтобы послать письмо в Москву, Андрею Новосёлову, и спросить у него, как ухаживать за просом.
    Сын конюха Тимофея Ивановича, бывший ученик высоковской школы, а теперь научный сотрудник Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина, Андрей Новосёлов охотно поддерживал с юннатами переписку, присылал им семена, давал советы.
    Письмо Андрею было послано, но ответ почему-то задерживался.
    Как-то раз Костя зашёл к деду Новосёлову, чтобы узнать, не было ли от Андрея какой весточки.
    — Давненько сынок не писал, — ответил старик. — Похоже — срочное задание выполняет.
    — Вот и нам Андрей не отвечает! Мы его насчёт проса спрашивали.
    И Костя рассказал о неудачном юннатском опыте на пришкольном участке.
    — А ты бы, Костюшка, по колхозам походил. Вот в «Заре», говорят, неплохое просо растёт, — посоветовал дед Новосёлов.
    Мальчик отправился в Соколовский колхоз «Заря», но ничего поучительного там не обнаружил. Потом он побывал ещё в нескольких колхозах, и повсюду посевы проса выглядели не лучше высоковских.
    Только в отдалённом денисовском колхозе «Реконструкция» Костя случайно обнаружил небольшую делянку с хорошо разросшимися стеблями проса. Он разыскал заведующего хатой-лабораторией, старика Свешникова, и принялся расспрашивать, как тот ухаживал за просом.
    — Уход обыкновенный, — ответил Свешников. — Я только посеял его немного иначе. Вспомнил, как мой отец советовал: «Сей просо редко — попадёшь метко. Чтобы каждому стебельку просторно было». Я так и сделал. А оно, видишь, тоже небогато как выросло.
    — Всё равно лучше нашего, — признался Костя. — И выше, и стебли сильнее… А мы вот не догадались так посеять.
    Он вернулся домой вконец расстроенный. Как видно, их опыт с просом в этом году не удался. Придётся с будущей весны начинать всё заново. А жалко, что лето пройдёт впустую!
    Несколько дней Костя не показывался на просяной делянке, отсиживался дома и упорно что-то обдумывал.
    Варя к этому времени ушла с пионерами в поход и ухаживать за просом поручила Вите Кораблёву. Он начал с того, что созвал всю «просяную бригаду» на прополку.
    Явился и Костя. Он предложил вместе с сорняками вырвать половину кустов проса.
    — Простору им нет, растениям… Задыхаются они, — пояснил он.
    Ребята удивились, а Витя пренебрежительно отмахнулся:
    — Начинаются фокусы! Много ты понимаешь, агроном участковый!
    — А ты послушай, что Свешников из Денисовки говорит…
    — Дай тебе волю, Ручей гремучий, ты наломаешь хворосту! — И Витя заявил, что ухаживать за просом будут по старой инструкции.
    Но Костя не успокоился. Однажды утром Кораблёв застал его на второй просяной делянке, что находилась в дальнем углу пришкольного участка. Мальчик безжалостно прореживал посевы проса.
    Витя вышел из себя. Он закричал, что не позволит Ручьёву самоуправничать и губить на делянке посевы.
    — Уходи прочь! Я бригадир… я отвечаю!
    Витя забежал сзади, изловчившись, схватил Костю за плечи и потащил с делянки.
    — Не тронь лучше! — вырвался тот.
    Витя побежал за юннатами.
    Когда они собрались, Костя уже успел проредить почти всю делянку.
    Ребята ахнули: вырванные из земли хорошо прижившиеся стебли проса валялись в куче вместе с сорняками.
    — Смеётся над нами Ручьёв! — возмутился Витя. — Мы работали, старались, а он повырывал всё с корнем!
    Юннаты обвинили Костю в озорстве, в неорганизованности и других смертных грехах. Они грозили исключить его из «просяной бригады».
    В спор вмешался староста юннатского кружка Митя Епифанцев. Он сказал, что Костя Ручьёв излишне погорячился, но он прав: юннат потому и юннат, что он всегда ищет новое, придумывает, испытывает. И пусть Костя заканчивает опыт с просом по-своему: удастся — хорошо, не удастся — он из этого извлечет серьёзный урок.
    Юннаты переглянулись: Митя, пожалуй, ловко придумал! Вот теперь Костя сам себя и высечёт. Кому же не ясно, что с делянки, где вырвана половина посевов, хорошего урожая не получишь!
    — Пусть отвечает, коли так, — согласился Витя. — Можем вторую делянку навечно закрепить за Ручьёвым. А осенью мы ещё поговорим о его дисциплине…
    С этого дня Костя стал работать один. Он попытался перетянуть на свою сторону Пашу Кивачёва и Васю Новосёлова, но те отказались.
    — Замутилось у нас всё. Больше шума, чем дела. Отпишусь, я, пожалуй, из юннатов, — сказал Паша. — Давайте лучше в колхозе работать. Там дела поважнее.
    И Костя согласился с приятелем. В бригадах шла трудовая страда. Каждый день ребятам находилась какая-нибудь работа: то они бороновали пары, то пололи хлеба, то сушили и сгребали на лугу сено.
    На уход за опытным просом у Кости не хватало времени. Прореженная делянка всё гуще зарастала сорными травами.
    Костя понял, что из его опыта ничего дельного не получится, махнул на делянку рукой и больше не показывался на пришкольном участке.

Глава 7. НА «КАТЕРЕ»

    Всё утро Колька Ручьёв пропадал неизвестно где. В полдень он прибежал домой, выпил наспех кружку молока, отрезал ломоть хлеба, прихватил из чугунка пяток картошек в мундире и принялся засовывать их в карман.
    Костя тоненько присвистнул. Нет, так дело не пойдёт! Что же поделаешь, если нет у них теперь ни отца, ни матери. Но обед есть обед, и он должен проходить не хуже, чем в других семьях, — чинно, неторопливо, в положенное время.
    Да и к тому же, зачем он сегодня утром старался, готовил щи из свежей капусты, бегал к соседке то за советом, то за луком? Смешно, в самом деле, обедать одному, самому себе подливать щей из чугунка, самого себя угощать и похваливать!
    — Колька, стоп! — голосом, не допускающим возражений, приказал Костя и загремел заслонкой у печи. — Обедать будем все вместе. Сейчас Сергей придёт.
    — Так я же сытый! — взмолился Колька. — А потом, мне и по делу бежать надо.
    Костя насмешливо оглядел братишку: удивительно, до чего деловой человек стал этот Колька! Один вид чего стоит — рубаха измазана землёй, руки зазеленились.
    — Ты что, Колька, в команду пластунов записался? Или за горохом к кому-нибудь лазил?
    — Такими делами не занимаюсь, — обиделся братишка. — Я, можно сказать, ваши грехи покрываю.
    — Какие ещё грехи? — Костя застыл с ухватом в руке.
    — Да, да… Запустили своё хваленое просо, а мы поли за вас, гни спину!
    — Меня это теперь не касается, — нахмурился Костя.
    — Понятное дело: загубил вторую делянку и носа к юннатам не показываешь. Выдохся, все пары вышли!
    — Это кто говорит так? — Костя грозно шагнул к брату.
    — Витя Кораблёв говорит. — Колька на всякий случай подался поближе к двери. — Вот погонят тебя из юннатов, будешь знать!
    Решив, что брат наголову разбит его доводами и теперь не посмеет силой усаживать за стол, Колька шагнул к двери.
    — А обедать всё равно будешь! — настойчиво сказал Костя.
    Колька готов был возмутиться такой несправедливостью, но тут в избу вошёл старший брат, Сергей, рослый, скуластый парень с крупными чертами лица.
    — Как на катере? — Сергей снял пиджак, повесил его на гвоздь у двери и, оставшись в одной линялой матросской тельняшке, мельком оглядел избу. — Вижу, вижу: полный порядок. И команда вся в сборе. Тогда свистать на обед. Корми, Костя!.. А ты, Микола, полей мне. Не в службу, а в дружбу.
    Скрепя сердце Кольке пришлось покориться.
    Захватив ведро с водой, Сергей вышел в проулок, снял тельняшку.
    Колька лил брату на шею студёную воду и обдумывал, как бы это половчее пожаловаться на Костино самоуправство. Но на руках Сергея, опушённых золотистыми волосами, так молодо и легко играли и перекатывались желваки мускулов, что мальчик невольно засмотрелся.
    «Сильный он у нас… морячок! — с уважением подумал Колька. — Кого хочешь поборет и морским узлом завяжет».
    Он потрогал тугой бицепс на правой руке Сергея и вздохнул. Когда же у него будут такие мускулы?
    Да и вообще, старший брат у них деловой, серьёзный, таким можно только гордиться. Во время войны Сергей был бравым старшиной первой статьи на торпедном катере «Удалой», заслужил три боевых ордена и пять медалей, а сейчас он работает председателем правления колхоза.
    Только брат почему-то редко вспоминает о своей матросской службе, а всё больше рассказывает Косте и Кольке о том, что у них в колхозе к Новому году будет пущена в ход электростанция, начнёт работать свой радиоузел, появятся три грузовые машины…
    Спору нет — это, конечно, хорошо, но нельзя же забывать и про боевые дела на фронте!
    Что до Кольки и Кости, то они могли часами рассказывать приятелям о наградах Сергея, о его матросской службе, о подвигах торпедного катера «Удалой» и просто о море. В их представлении оно было картинно-синим при солнце, фиолетовым — вечером, свинцовым — в бурю. Опасной, тяжёлой, но вечно солнечной, вольной казалась им жизнь на море.
    Не желая, чтобы матросская слава брата так скоро забылась, Костя с Колькой поддерживали её, как могли, — старую бревенчатую избу с резными наличниками на окнах называли «катер» и по всякому поводу старались объясняться на морском языке: по утрам не будили друг друга, а «свистали побудку»; пол не мыли, а «драили палубу»…
    Умывшись, Сергей с братьями сел обедать. Он достал книжку, положил её на край стола и зачитался. Щи он ел, не глядя в тарелку.
    Колька решил созорничать — отодвинул тарелку в сторону, и Сергей, точно слепой, долго шарил ложкой по столу. Братишка прыснул в кулак.
    — Не балуйся, Микола! — погрозил ему пальцем Сергей, обнаружив проделку.
    Обедать Кольке стало скучно. Он наспех поел щей и покосился на дверь. Но Костя сегодня был на удивление хлебосолен — то и дело подкладывал Кольке хлеб, подливал густых дымящихся щей.
    — Кушай, Микола, поправляйся! Смотри, щи-то какие — в звёздочках, с мясом…
    — Серёжа, — не выдержал Колька, — чего он меня, как гуся на убой, откармливает! Это он нарочно… я знаю. Из-за проса всё!
    Но Костя и глазом не повёл, а только деловито заметил Сергею, что Кольке надо поправляться.
    Сергей на минуту вскинул голову:
    — Правда, Микола, отощал ты у нас за лето. Ешь больше! — и опять опустил глаза в книжку.
    А обеду, казалось, не будет конца. После щей Костя подал картошку с грибами, потом молоко.
    Когда наконец отяжёлевший Колька выбрался из-за стола, его потянуло подремать. Но он стойко преодолел этот соблазн и, тяжело передвигая ноги, вышел из избы.
    На свежем ветерке он быстро взбодрился, заглянул с улицы в окно, показал Косте кукиш и весело пропел:
А вы просо сеяли, сеяли…
А мы его выполем, выполем!..

    — Что это он? — удивился Сергей.
    — Пообедал крепко, вот и веселится! — хмыкнул Костя.
    После обеда Сергей мельком взглянул на часы: «Ага, минут сорок можно!», достал тетрадь, пузырёк с чернилами и принялся что-то писать.
    Он учился на первом курсе заочного сельскохозяйственного института и использовал для занятий каждую свободную минуту.
    Костя, на цыпочках передвигаясь по избе и обходя наиболее скрипучие половицы, бесшумно убрал со стола посуду, подмёл пол.
    На полочке, между окнами, он заметил стопку ученических тетрадей. Мальчик заглянул в одну, в другую. Это были тетради Сергея по химии, математике, ботанике.
    Писал Сергей крупными кособокими буквами, строчки загибались книзу. Встречались и кляксы, тщательно затёртые резинкой. Тетради были аккуратно обёрнуты в газету, в каждой лежал листок промокашки.
    «Как у Кати Праховой», — подумал Костя о своей однокласснице, аккуратные тетради которой учителя всегда ставили ребятам в пример.
    Просмотрев тетради, Костя стал спиной к печке, скрестил руки и принялся наблюдать за Сергеем.
    А любопытно, когда здоровый, плечистый парень сидит над тетрадями и книжками, пыхтит, ерошит волосы, дёргает себя то за кончик носа, то за губы, поминутно клюёт пером в пузырёк с чернилами!..
    Неожиданно Сергей поднял голову и встретился глазами с братом.
    — А знаешь… — Он отложил в сторону ручку. — Ты сейчас, как наша мать… Она вот так же, бывало, станет у печки, руки на груди сложит и смотрит, смотрит… Потом обязательно про учение заговорит, про школу…
    Костя не нашёлся, что ответить. Как подбитая птица, он вдруг закружился по избе, переставил зачем-то с места на место крынки и чугунки на лавке, потом схватил тяжёлый чёрный косарь и принялся скоблить и без того уже чистый, шероховатый кухонный столик.
    Ему вспомнилось, как война всё смешала в доме Ручьёвых. Ушли на фронт отец Кости — Григорий Ручьёв — и старший брат Сергей. Вскоре отец погиб, а вслед за ним умерла давно болевшая мать. Осиротевших Костю и Кольку взял к себе Фёдор Семёнович. Но потом и учителя призвали в армию. Ребята остались с его женой, Клавдией Львовной.
    Избу Ручьёвых заперли на замок, окна закрыли ставнями.
    Костя частенько прибегал к родному дому: летом вырывал траву около крыльца, зимой разгребал снег — пусть люди не думают, что Ручьёвы совсем покинули своё родное гнездо.
    Колхоз не забывал сирот Ручьёвых. «В нашем Высокове ни одна душа не потеряется», — говорили люди и помогали братьям чем могли. Правление снабжало их продуктами, обувью, одеждой.
    Костя до глубины души был благодарен людям за их заботу, постоянно рвался по-серьёзному помочь колхозникам, но взрослые сдерживали его пыл и зорко следили, чтобы мальчик не отбился от школы.
    Втайне Костя дал себе клятву, что рано или поздно он сторицей отблагодарит родной колхоз.
    Но вот война кончилась.
    Вернулись с фронта Фёдор Семёнович и Сергей Ручьёв. В первые же дни старший брат привел Костю и Кольку в родной дом.
    — Нас, Ручьёвых, теперь мало на свете осталось, — сказал он учителю. — Нельзя так. Кучно жить надо.
    — Это правильно! — согласился Фёдор Семёнович. — Только ведь ребятам такой человек нужен… чтобы и за мать и за отца… Сможешь ли, Серёжа?
    — Попробую, Фёдор Семёнович, — со вздохом ответил Сергей.
    Колхозники помогли ему починить избу, и с тех пор крыльцо у дома Ручьёвых уже больше не зарастало сорной травой…
    — Ну-ну, Константин, чего ты? — спохватился Сергей, заметив смятение в лице брата. — Я ведь это так… вспомнилось. Иди-ка сюда… Ты в математике силен? Костя подошёл к столу, заглянул к Сергею в тетрадь.
    — Мы этого ещё не проходили, — признался он.
    — Жалко!.. Засел я тут с контрольной. Крепкий орешек попался.
    — Что, студент, достаётся тебе?
    — Есть немного… С последним зачётом задержался. Время меня подпирает. — Сергей потёр ладонью коротко остриженную голову. — Ну да ничего… Ночку-другую не посплю — наверстаю. Тут, братец, другое… Вы же с Колькой у меня и завхозы, и шеф-повары, и бытовой сектор. С ног сбились. Меня даже люди попрекать стали: мол, не жалею я вас. Я сегодня с бабкой Алёной договорился. Она теперь у нас домовничать будет.
    Костя насупил брови. Этого ещё недоставало! Неужели они с Колькой такие бездельники и белоручки? Хотя, если сказать по правде, живётся братьям Ручьёвым неплохо. Сергей целый день проводит в правлении или в поле, а все заботы по дому ложатся на плечи Кости и Кольки. Вернее же, одного Кости, потому что с младшего братишки какой же спрос… И Костя за последнее время многое постиг: научился готовить отменные щи, жарить картошку, топить печь, молниеносно заметать пол и мыть посуду.
    Слава о кулинарных способностях Кости Ручьёва разнеслась по всему колхозу.
    Ребята, посмеиваясь, то и дело набивались к Косте на обед и прочили его на дни уборки поваром в полевой стан.
    Костя даже пытался стирать бельё, но делал это так неумело, что соседка, сжалившись над рубахами и руками мальчика, взяла стирку белья на себя.
    И ещё одно терзало Костю: он не успевал пришивать пуговицы и ставить заплаты на Колькины штаны и рубашки, которые у того рвались с удивительной быстротой. Тогда Колька, не дожидаясь брата, действовал самостоятельно и ставил на очередную дыру такую яркую латку, что все на него обращали внимание…
    Всё же Костя считал, что хозяйство у них в доме налажено не так уж плохо. И теперь вдруг пустить в дом какую-то бабку Алёну!..
    — Дело твоё, — с обидой сказал Костя. — Не по вкусу мои щи — зови хоть двух бабок… только мы с Колькой всё равно их признавать не будем.
    Сергей нахмурился:
    — Ну-ну, придержи свой характер! Вам же с Колькой легче будет. — И, взглянув на брата, с усмешкой добавил: — А нрав у тебя вылитый батькин! Копия!

Глава 8. «БРИГАДИР-ДВА»

    За окнами послышалась песня про зелёный лужок, про коня на воле.
    Сергей и Костя выглянули в окно. По улице, мимо палисадника, шли девчата второй бригады с граблями и вилами на плечах. Они любили чуть свет выходить с задорной песней в поле и с песней приходить обратно.
    Вместе с девчатами шагала Марина Балашова — «бригадир-два», как звали её в колхозе.
    Сергей убрал тетради в шкаф, быстро надел пиджак, застегнулся на все пуговицы.
    — Крикнуть бригадира? — понимающе спросил Костя.
    — Да-да, позови. Сообщить кое-что надо.
    Сергей окинул взглядом избу: кажется, на «катере» всё в порядке.
    Костя выбежал на крыльцо. Но Марину звать ему не пришлось: она без его приглашения отделилась от девчат и направилась к дому Ручьёвых.
    Марина была темноволосая и почти коричневая от солнца. Выцветшая голубая майка плотно обтягивала её плечи, рукава были закатаны выше локтя.
    Рядом с Мариной, прилаживаясь к её размашистому шагу, шёл Пашка Кивачёв и что-то оживлённо говорил.
    «О чём это он?» — ревниво подумал Костя и побежал им навстречу.
    Домой с работы Марина никогда не возвращалась с пустыми руками: то принесёт пучок спелой земляники, то пригоршню звёздчатых гроздьев лесных орехов, то букетик серебристого ковыля или просто ветки молодой берёзы с клейкими, пахучими листочками.
    Сейчас Марина держала в руках огромный букет влажных, душистых водяных лилий и жёлтых кувшинок с длинными шнурами потемневших стеблей.
    — Сергей дома? — спросила Марина у Кости.
    Тот кивнул головой, и они втроём вошли в избу.
    — Здравствуй, председатель! — сказала от порога Марина. — Мы ведь с тобой сегодня не виделись?
    — Здравствуй, бригадир-два! — в тон ей ответил Сергей. — По-моему, не виделись.
    — Я вам цветов принесла. Не запрещается? — Девушка отделила половину букета и сунула Косте в руки: — В воду поставь! Не то совсем завянут.
    — Откуда это? — удивился Сергей, зная, что лилии и кувшинки можно достать только в глубоком Чёрном омуте. — Сама нарвала?
    — В мои-то годы в омут прыгать! — засмеялась Марина и покосилась на Пашу: — Тут помоложе меня нашлись. Вот он, молодец-удалец, целую охапку приволок.
    Паша не выдержал пристального взгляда Кости и отвёл глаза в сторону:
    — А что ж такого… Купался и нарвал…
    Марина подошла к лавке, зачерпнула из ведра кружку воды, жадно напилась. Потом присела к столу:
    — Докладываю, председатель. С сенокосом моя бригада покончила. Завтра начинаю подготовку к уборке хлебов.
    — Хорошо! По плану идёшь! — похвалил Сергей и сообщил бригадиру новость: завтра в Высоково прибывает делегация из Соколовского колхоза «Заря» по проверке соцсоревнования; возглавляет делегацию бригадир Никита Воробьёв.
    — Ой, Серёжа! — вскрикнула Марина. — И глазастый же этот старик! Ничего не пропустит. Всё в акт запишет.
    — А ты что, робеешь?
    — Да нет… — помолчав, сказала Марина. — За пшеницу я спокойна — наверняка соколовским не уступим. И рожь, у нас неплохая, и овсы… А вот просо не радует… чахлое, редкое, трудов жалко.
    — У соколовских, я знаю, просо тоже не лучше, — заметил Сергей.
    — Всё равно обидно. Над пшеницей или рожью мы вроде полные хозяева, а вот просо нам ещё не подчиняется. Хоть не сей его больше! И в чём тут беда, разгадать не могу.
    Марина вновь подошла к ведру, зачерпнула воды.
    — Может, тебя обедом накормить? — предложил Сергей. — Костя сегодня щи готовил… Приняты с высшей оценкой.
    — Можем на постоянное довольствие зачислить, — шутливо сказал Костя.
    — Ещё чего! Будто у меня и дома нет, — отмахнулась Марина.
    Но тут Сергей напомнил ей, что сегодня звонили по телефону из почаевского колхоза и просили вернуть сортировку, которую «бригадир-два» взяла у них ещё весной.
    — Отвезу завтра, — пообещала Марина. — Вот кого послать только?
    — А меня! И Костю ещё, — поднялся от порога молчавший до сих пор Паша. — Мы быстро управимся.
    Марина согласилась — пусть ребята прокатятся. Потом она оглядела избу, и взгляд её задержался на бревенчатой стене, увешанной портретами прославленных на всю страну хлеборобов, льноводов, хлопкоробов — Героев Социалистического Труда.
    Костя уже давно вырезал эти портреты из газет и журналов и по вечерам любил рассказывать старшему брату, кто из мастеров земледелия где живёт, чем прославился, и всё это с такими подробностями, что Сергей невольно удивлялся: «Ты, случайно, не в гостях ли у них побывал?»
    А в прошлом году осенью, когда высоковского бригадира Марину Балашову за высокий урожай пшеницы наградили орденом Ленина, Костя снял со стены карточку Сергея и Марины, закрыл картонкой лицо брата и пополнил портретом Марины галерею знатных людей.
    Сейчас Марина нахмурилась и попросила Костю снять со стены её карточку:
    — Сделай мне одолжение, сколько раз тебя просила! Никакой я не герой, и незачем меня тут пристраивать…
    — А может, будешь в этом году… — вырвалось у Кости, и он переглянулся с Пашей.
    Сергей улыбнулся:
    — Видала, Марина! Надеются на тебя хлопцы, ждут…
    — Да ну вас, Ручьёвых! Разве с вами договоришься! — Девушка с досадой махнула рукой и хлопнула дверью.
    Сергей вышел за ней следом. Костя и Паша посмотрели в окно.
    Сергей и Марина молча и быстро спустились с крыльца, потом шаг их замедлился, и они остановились у палисадника. Буйно разросшиеся кусты акации и сирени лезли через изгородь. Сергей сломал ветку сирени и, щёлкая ею по голенищу сапога, принялся в чём-то убеждать Марину. Посмеиваясь, девушка отобрала у него ветку и что-то ответила. Сергей заговорил ещё горячее.
    — Костя, это они всё о колхозных делах беседуют? — спросил Паша.
    Костя нахмурился. Этот простак Паша ни о чём, верно, не догадывается, в то время как весь колхоз знает, что Сергей ухаживает за Мариной Балашовой.
    — О чём надо, о том и беседуют! — буркнул Костя и подозрительно оглядел Пашу: — А ты чего для Марины стараешься? И цветы ей, и «в Почаево могу съездить»!
    — Понимаешь, какое дело… — мечтательно заговорил Паша. — Хорошая бригада у Марины, дружная. У них даже правило есть: работай не как-нибудь, а с отличием, с красотой. Вроде как марку ставь: наша работа, балашовской бригады.
    — Поздненько же ты разобрался! — усмехнулся Костя. — Да кто же об этом не знает?
    Паша, на редкость словоохотливый сегодня, продолжал говорить. Если уж работать летом в колхозе, так лучше всего им примкнуть к бригаде Марины Балашовой. Для начала они, пожалуй, поработают ездовыми.
    — Что там ездовыми! — Костя махнул рукой, всем видом говоря, что у него на этот счёт имеется своё особое мнение.
* * *
    Утром Костя всё же отправился в конюшню. Паша Кивачёв был уже здесь и запрягал в телегу Командировочную.
    Костя с неудовольствием покосился на пегую коротконогую кобылу.
    — Попросил бы Гордого для выезда, — заметил он. — Как-никак, в Почаево едем! Засмеют нас с такой красавицей.
    — Ничего… Лошадь справная, — заступился Паша.
    Он неторопливо, но обстоятельно, как и всегда, завязал чересседельник, поправил шлею, проверил, прочно ли держатся подковы на копытах лошади. Потом положил в передок телеги охапку свежего сена, сунул банку с колёсной мазью.
    — Сборы такие, будто мы за сто верст едем! — засмеялся Костя.
    — Это не мешает. В дороге всякое может случиться…
    Мальчики подъехали к машинному сараю, погрузили на телегу сортировку и тронулись в Почаево.
    Дорога шла полем, среди хлебов.
    Костя и Паша Кивачёв сидели на краю телеги, и гранёные, никнущие к земле колосья пшеницы ударяли их по ногам.
    Колхозники второй бригады немало потрудились над тем, чтобы вырастить добрые хлеба. Сейчас колосья были тяжёлы и полновесны, словно отлиты из бронзы, и ветер, казалось, уже был не в силах пошевельнуть их.
    Скоро уборка!.. Как чудесно преобразится тихое поле! Застрекочут жатки, на токах вырастут горы зерна, по дорогам побегут машины, полные пшеницы…
    Костя вытянул руку и коснулся усатых, шершавых колосьев. Вид хлебов всегда приводил его в волнение… Потом он спрыгнул с телеги и шагнул в прохладную, густую пшеницу — было приятно ощущать, как колосья щекочут руки, бьются о грудь, тянутся к лицу.
    — Паша, хлеба-то какие! Как река в половодье. Море… До самого горизонта разлилось. Так бы вот и шёл и шёл!
    — Тебе везде море видится… Ты брось пшеницу топтать! — охладил его порыв Паша. — Ещё сторож увидит. — Паша оглядел поле, потом сорвал один колосок, вышелушил из него зёрна, попробовал их на зуб и с досадой сказал:
    — Эх, переспеет хлеб! Что это Марина с уборкой тянет?..
    Они долго ехали молча.
    Неожиданно среди хлебов замелькали головы людей.
    Костя догадался, что это делегация Соколовских колхозников проверяет высоковские поля.
    — Давай немного послушаем, — предложил он и, спрыгнул с телеги.
    Паша нехотя остановил лошадь.
    Делегация по узкой меже выбралась на дорогу. Впереди шёл высокий белобородый старик с орденом Ленина и тремя медалями на новеньком пиджаке. Он ещё раз зорко вгляделся в посевы, бережно провёл рукой по тяжёлым колосьям, потом обернулся к Марине:
    — Твои труды, молодая?
    — Наши… второй бригады, — сказала девушка.
    — Да… Ничего не скажешь! — И старик кивнул стриженному под бобрик подростку с карандашом и блокнотом в руках: — Пиши, Иван… Хлеба отменные, первой категории.
    Костя вгляделся в подростка, на груди которого на полосатой ленточке сияла медаль «За трудовую доблесть».
    — Паша! — шепнул он. — А ведь это Ваня Воробьёв! Он когда-то в нашей школе учился… Узнаёшь?
    — Как не узнать!.. Ох, и надраил он медальку!
    Делегаты сели отдохнуть. Ваня Воробьёв, увидев ребят, подошёл к ним, поздоровался.
    Костя с завистью поглядел на медаль:
    — За высокий урожай получил?
    — Да, за пшеницу, — ответил Ваня. — С дедом на семенном участке работал. Ему орден Ленина дали, а мне вот это…
    — По-большому, значит, живёшь?
    — Это как? — не понял Ваня.
    — Ну, как… считаются с тобой… уважают.
    — Это есть… Вот с делегацией от колхоза приехал. Договор проверять. Меня от комсомола назначили.
    — Ну и как? — ревниво спросил Костя. — Кто в победителях будет?
    — Пока сказать трудно. До конца уборки ждать надо! Но недоделок у вас ещё много: с сенокосом запоздали, хлеба в первой бригаде засорены…
    — У вас всё очень чисто, гладко! — недовольно перебил его Костя.
    — Ты погоди! — усмехнулся Ваня. — Мы и достижения замечаем. Здорово у вас вторая бригада работает!.. На большой площади — и такой урожай! Мой дедушка говорит: теперь ваша Марина Балашова на всю область прогремит. На Героя вытянет.
    — Ага, признаёшь, — обрадовался Костя.
    — А вы что, тоже у Балашовой в бригаде работаете?
    — Нет… мы пока где придётся, — сознался Костя.
    — Зря! — пожалел Ваня. — У вашего бригадира есть чему поучиться.
    — Наша Марина своё дело понимает, — сказал Костя с достоинством.
    — Ещё как! Я тут всю её агротехнику записал! — Ваня открыл испещрённый записями блокнот. — Только вот не пойму: в чём она наш колхоз опередила? Та-ак… Глубокая зяблевая вспашка, весеннее боронование… Но это и у нас было…
    Ваня листал блокнот, щипал себя за нижнюю полную губу и, забыв, казалось, про Костю и Пашку, задумчиво рассуждал:
    — Яровизация семян, двукратная прополка, три подкормки… Ага! А у нас всего две. Интересно, чем Марина третий раз посевы подкармливала: суперфосфатом или калийной солью? Вы, ребята, не помните?
    Костя с Пашей с недоумением переглянулись — откуда им знать?
    — «Внесены гранулированные удобрения», — прочёл Ваня и вдруг сердито ткнул в блокнот пальцем: — Вот оно! Я ж говорил дедушке: «Давай испытаем, дело верное». А он всё выжидал, опасался. А Марина ваша не побоялась, внесла гранулированные удобрения. Вот и прибавка к урожаю!
    — А какие это гра… гранулированные? — часто моргая глазами, спросил Паша.
    — Вы что, не знаете? — удивился Ваня и охотно принялся объяснять: — Они вроде зернышек, вносятся в почву через сеялку вместе с семенами…
    — Слышали мы, — покраснев, сказал Костя и отвернулся в сторону.
    — Ну, пока! — спохватился Ваня. — Зовут меня. Сейчас пойдём третью бригаду проверять.
    Он сунул ребятам руку и убежал.
    Костя с Пашкой сели на телегу и тронули лошадь.
    Чёрные концы осей наклоняли стебли трав, росших около дорожной колеи, и пачкали их колёсной мазью. Нагретый воздух струился над хлебами.
    Через час ребята были в Почаеве. Сдали сортировку в машинный сарай, напоили у колодца лошадь и тронулись в обратный путь.
    Костя лежал на телеге и, подперев щёку рукой, задумчиво жевал соломинку.
    Паша никогда толком не понимал своего приятеля: то он оживлён и весел, строит несбыточные планы, всех будоражит и подзадоривает; то вдруг задумается, часами смотрит в пустое небо, словно видит там невесть что примечательное.
    Левое заднее колесо надсадно поскрипывало, и Паша опасливо прислушивался — как бы не застрять в дороге.
    Но Костя, казалось, ничего не замечал. Перед глазами его стоял Ваня Воробьёв с медалью на белой рубашке. Вот он ходит сейчас вместе с делегацией по полям и усадьбам высоковского колхоза и всё видит, всё примечает. Вот эти хлеба хороши, а эти запущены, заросли сорняками. Эти жатки исправны, завинчены на все гайки — хоть завтра выезжай на косовицу, а у этих тупые ножи и худое полотно. А чьи это нерадивые руки ладили телеги для перевозки зерна? Только посмотрите, какие крупные щели в ящиках!.. А потом на собрании Ваня достанет блокнот, попросит слова и расскажет обо всём, что видел. И все будут слушать его, смотреть на его медаль и думать: «Какие боевые ребята есть в колхозе „Заря“!
    — Вот как в колхозе жить надо, — наконец со вздохом проговорил Костя: — чтобы считались с тобой, уважали… А мы куда годимся? «Гранулированные удобрения»! — вдруг передразнил он самого себя. — А что это такое?
    — Ты же сказал, что знаешь, — заметил Паша.
    — Слышал с пятого на десятое. — Костя сорвал с досадой колос пшеницы. — Да и вообще! Живём рядом с Мариной, крутимся около неё, а толком ничего не знаем. Как она работает? Какие у неё секреты?.. Видал, как Воробьёв нас в лужу посадил?
    — Это верно, — согласился Паша. — Мало ещё, очень мало мы в колхозном деле понимаем. Мне вот на днях дед Новосёлов показывает сорняки и спрашивает: «Объясни по науке, как этих кровососов из поля изгнать?» А я глазами хлопаю. «Мы, говорю, в школе этого не проходили».
    — Вот то-то!.. — Костя подумал и искоса посмотрел на приятеля: — А знаешь, Паша, чего я хочу?
    — Мало ли ты чего хочешь.
    — Нет, ты послушай… Вот если бы что-нибудь такое сделать… чтобы и в районе узнали, и в области, а может быть, и в Москве! Как вот о Воробьёве…
    — Куда нам до него!..
    Костя не успел ничего больше сказать, как Паша привстал на телеге и закричал:
    — Смотри, смотри… белка бежит!

Глава 9. БЕЛКА

    Неизвестно кем перепуганная белка как оглашенная мчалась через поляну, наискось к дороге.
    — Ружьё бы теперь! — с сожалением воскликнул Паша и погрозил белке кнутом.
    Костя, в душе которого никогда не умирал заядлый охотник, спрыгнул с телеги и кинулся навстречу белке. Ружьё, конечно, было бы очень кстати, а вот попробуй, если ты настоящий охотник, взять зверька голыми руками!..
    Остановившись на минуту, Костя сорвал с плеча пиджак. Белка, ничего не видя и не слыша, летела прямо на мальчика. Когда она была уже совсем близко, Костя вытянул вперёд руки с пиджаком и упал на землю. Что-то упругое и сильное ударилось в пиджак.
    — Ага, векша, попалась! — восторженно заорал Костя, крепко прижимая под пиджаком драгоценную добычу. — Паша, тащи мешок! Есть трофей!
    Паша остановил подводу, схватил пустой мешок и только было собрался бежать к Косте на выручку, как увидел, что белка как ни в чём не бывало скачет по траве.
    — Эх ты, голова, два уха! Выпустил! — с досадой крикнул он лежащему на траве приятелю и, раззадорившись, тоже пустился за белкой.
    Костя, обнаружив свой непростительный промах, поднялся, чертыхнулся и снова бросился в погоню.
    Белка выскочила на дорогу, заметила подводу и резко изменила направление. Теперь она как бы оказалась меж двух огней: с одной стороны, улюлюкая и размахивая мешком, бежал Паша, с другой — нажимал на неё Костя.
    Белка бестолково заметалась. Мальчишки то и дело падали на землю, стараясь накрыть её пиджаком или мешком. Со стороны казалось, что они ловили какую-то редкую бабочку, которая никак не давалась им в руки.
    Так бы, наверное, и ушла рыжая белка восвояси и потом в кругу бельчат, в уютном дупле, не раз бы хвалилась, как она ловко провела своих преследователей, если бы в охоту не вмешался ещё один человек. Это была девушка лет двадцати пяти, среднего роста, с тугими русыми косами, уложенными вокруг головы. Через её правое плечо был перекинут красный плащ, похожий на свёрнутый флаг, а в левой руке она держала букет полевых цветов.
    Увлеченные охотой за белкой, Костя с Пашей не заметили, откуда появилась девушка, но, судя по тому, как блестели её туфли, словно щёткой высветленные сухими травами, можно было угадать, что девушка прошла немалый путь полями и перелесками.
    Она давно уже стояла около кустов и с улыбкой наблюдала, как мальчики азартно гонялись за белкой.
    Белка, наконец сообразив, в чём её спасение, помчалась к перелеску.
    Какое бы, казалось, девушке дело до мальчишек и до резвой белки! Но она вдруг положила на землю цветы, распахнула красный плащ, бросилась вперёд и, как сачком, накрыла белку. Зверёк забился, но, почувствовав сильные руки девушки, вскоре успокоился, притих. Девушка закутала белку в плащ, оставив маленькое отверстие для мордочки, и взяла на руки.
    Белка смотрела сиротливо, жалостливо.
    Подбежали запыхавшиеся, красные Костя с Пашей. Увидев белку на руках у незнакомой девушки, они растерянно переглянулись.
    — Послушайте, — осторожно начал Костя, — это наша белка… Мы её сколько гоняли!
    — Ваша? — удивилась девушка. — А может быть, общая? Вы гоняли, а я поймала.
    — Ловкие вы очень! — нахмурился Паша. — Мы семь потов спустили, а вы тут как тут. Из-под самого носа выхватили!
    — Если так — не спорю. Возьмите, пожалуйста! — Девушка протянула Паше закутанную в плащ белку. — Только жалко мне её. Убьёте, а шкурку — на шапку. А какой хороший зверёк, мог бы пригодиться.
    — Что вы! — обиделся Костя. — У нас так не водится, чтобы убивать. Что ни поймаем, всё в школу несём… для живого уголка.
    — В школу? — переспросила девушка, и лицо её осветилось улыбкой, словно она встретила добрых старых друзей. — Тогда, мальчики, молчите, я сейчас угадаю, из какой вы школы.
    — Так уж и угадаете! — не поверил Паша. — Мы же не меченые.
    — А вот увидите…
    Девушка прикрыла глаза, потёрла лоб, словно что вспоминала, потом лукаво оглядела ребят:
    — Ну вот и отгадала!.. Вы из высоковской школы.
    Ребята оторопело переглянулись.
    — Может, вы и директора нашего знаете? — удивлённо спросил Паша. — И учителей?
    — Знаю. Директор — Фёдор Семёнович Хворостов, преподаватель русского языка — Клавдия Львовна, географ — Илья Васильевич Звягинцев, историк — Матвей Иванович Полозов…
    — Вот и не угадали! — тихо, не скрывая печали, сказал Костя. — Историк у нас теперь другой. Матвей Иванович на войне погиб.
    — Вот что… А я этого не знала, — так же опечаленно призналась девушка. — Я ведь давно школу закончила… в сороковом году. — Она вдруг пристально оглядела мальчиков: — Расскажите мне про школу… про всё расскажите.
    — Садитесь с нами, подвезём, — предложил Костя, показывая на подводу. — Вы, наверное, к Фёдору Семёновичу?
    — Теперь вы угадали! — кивнула девушка.
    Забрав свои цветы, она села на телегу. Паша осторожно вытащил из плаща белку и сунул её в мешок.
    Подвода тронулась. Костя сидел рядом с девушкой и искоса посматривал на неё. Интересно, откуда она родом: из Почаева, из Соколовки или из Липатовки? Но спросить никак не удавалось — девушка засыпала их вопросами.
    И ребячьи языки развязались. Да и как могло быть иначе, если в школе прожито семь лет, полных труда, радостей и открытий, если известен каждый школьный закоулок, изучен каждый шаг учителей!
    Паша в своих рассказах больше напирал на хозяйственную сторону школьной жизни. Школа теперь не чета старой: просторная, двухэтажная, под железной крышей. Строили её все восемь колхозов; одних брёвен пошло на стены, может быть, не меньше тысячи. А какой у них физический кабинет, школьный музей!
    — А сад? — нетерпеливо спросила девушка. — Я ведь помню, как мы его закладывали.
    — Живёт, здравствует… От морозов все сады в районе погибли, а наш школьный выжил. Потому как из семечек выращивали!
    Костю больше занимала судьба учителей. Он рассказал про Фёдора Семёновича. Учитель прошёл всю войну рядовым солдатом. Домой он вернулся по ранению: правая рука его висела, как плеть, — мёртвая, безжизненная. Это было большое горе для Фёдора Семёновича. Деятельный, живой человек, он любил физический труд, движение. Надо ли привить яблоньку в школьном саду, взрыхлить грядку на огороде, установить плуг в борозде или отрегулировать сеялку — он всегда учил наглядным примером. «Делай, как я!» — казалось, говорили его ловкие, отточенные движения. А теперь он мог рассчитывать только на слово. И ребята видели, как страдал их учитель. Левой рукой он пытался писать или рисовать на доске, брался за лопату, садовый нож, но всё получалось не так, как прежде.
    Костя уже не помнит, с чего это началось, но все школьники, точно по сговору, принялись помогать Фёдору Семёновичу. На уроке, едва только учитель, по привычке, подходил к классной доске, как около него вырастал кто-нибудь из учеников: «Фёдор Семёнович, что нужно нарисовать? Скажите, я сделаю».
    Когда учитель появлялся на пришкольном участке, за ним следили десятки ребят и по первому его знаку хватались за лопаты, мотыги, грабли. Особенно отличался Митя Епифанцев. Он отдал по кружку юных мичуринцев строжайший приказ: «Научиться прививать яблони так, как Фёдор Семёнович».
    Началось повальное увлечение прививками. Чтобы набить руку, школьники упражнялись на чём только можно. Щадя пока яблони, они делали надрезы в форме буквы «Т» на молодых берёзках и осинах, вставляли в надрезы черенки с глазками, забинтовывали деревца тряпками и мочалой.
    Потом Митя привел юннатов к Фёдору Семёновичу, и те «держали экзамен» — показывали учителю своё умение владеть садовым ножом.
    И в зависимости от того, одобрительно ли учитель кивал головой и замечал: «Хорошо», «Умеет», «Молодец», или хмурился и говорил: «Пусть на берёзе поучится», — Митя выставлял юннатам оценки: одних зачислял в «перворазрядники по прививке», других — в «резерв».
    Весной Фёдор Семёнович пришёл с «перворазрядниками» в колхозный сад.
    — Желаем помочь вам, Василий Кириллыч! — сказал он садовнику.
    — Дело доброе… У вас рука счастливая: все ваши прививки всегда хорошо приживались. А вот теперь… — Садовник покосился на правую руку учителя.
    — Вот они — моя правая рука… — кивнул Фёдор Семёнович на учеников. — Не беспокойтесь: привьём не хуже прежнего.
    И ребята под присмотром учителя привили саженцы мичуринскими сортами.
    Но Фёдор Семёнович всё же не мог смириться с тем, что одна рука его беспомощна. Он начал заниматься лечебной гимнастикой: захватывал здоровой, левой рукой кисть правой и, преодолевая острую боль, часами поднимал и опускал её. Учителю казалось, что он занимается гимнастикой втайне от всех, но ребята об этом хорошо знали.
    На уроках они зорко следили за больной рукой учителя, в перемены азартно спорили, сколько ещё нужно времени, чтобы рука совсем ожила, а горячие головы даже уверяли, что видели, как Фёдор Семёнович держал в правой руке топор и рубил дрова.
    Мало-помалу рука учителя заметно окрепла, обросла мускулами, и только из-за неправильно сросшейся кости рука не сгибалась. По совету местного врача, Фёдор Семёнович решил этим летом поехать в Москву, на операцию к известному хирургу…
    — Так его нет в школе? — озадаченно переспросила девушка.
    — Скоро должен приехать. Его все ждут… — ответил Костя и невольно посмотрел вдоль дороги: а вдруг из-за поворота покажется Фёдор Семёнович, высокий, худощавый, а в руке — обязательно в правой — тяжёлый тюк с книгами или учебными пособиями?.. Учитель, откуда бы ни возвращался, всегда привозил что-нибудь для школы.
    За разговорами не заметили, как подъехали к Высокову. Девушка увидела дом на горе и спрыгнула с телеги:
    — Хорошо, ребята, рассказали!.. Спасибо вам. Я, пожалуй, пройду прямо к школе, сад посмотрю…
    Взяв с телеги плащ и цветы, девушка помахала мальчикам рукой и легко пошла по белой тропинке. Костя проводил её взглядом, потом вдруг схватил мешок с белкой, догнал и сунул мешок ей в руки:
    — Возьмите!
    — Так это же ваша белка. Сами передадите Фёдору Семёновичу.
    — Возьмите, возьмите! Раз в школу идёте, без подарка нельзя… Вы затем и ловили белку. Я знаю!
    — Опять угадал! — засмеялась девушка, принимая мешок. — Тогда пусть это будет наш общий подарок — от троих.
    — Пусть общий! — облегчённо согласился Костя.

Глава 10. РОДНОЙ ДОМ

    С волнением приближалась девушка к школе. Это чувство не покидало её с той минуты, когда она сошла на маленьком полустанке с поезда. Добраться до Высокова оказалось нетрудно: у коновязи стояли попутные подводы, и возчики охотно соглашались подвезти девушку. Но она попросила высокого старика захватить её чемоданчик, а сама налегке направилась к родному селу, но не большаком, а кратчайшим путём, который знала с детства.
    Узенькая тропинка сначала тянулась лесом. То её пересекали узловатые обнажённые корни деревьев, то укрывали тёмно-зелёные мшистые коврики, то она круто сбегала в лесные овражки, где пахло сыростью, прелым листом, дикой смородиной.
    И кратчайший путь оказался самым долгим. Девушка собирала цветы, забиралась в заросли малинника или черничника и лакомилась ягодами.
    Потом, когда лес поредел, на полянках стали попадаться грибы. Они словно сбегались на звук её лёгких шагов, и девушка не могла равнодушно пройти мимо них.
    Красная плащ-накидка превратилась в кошёлку. Вскоре она стала тяжёлой, и девушка спохватилась: к лицу ли ей появиться с такой необычной ношей в родных местах? К счастью, повстречались на пути трое ребят, и девушка пересыпала все грибы им в кузовки…
    Слева невдалеке лежало Высоково: памятный порядок изб, широкая прямая улица, высокие тополя и могучие берёзы с чёрными шапками грачиных гнёзд.
    Девушка на минуту приостановилась. Может быть, всё же сначала зайти домой, где она так давно не была?.. Нет, сперва в школу. Ведь это тоже дом, родной и близкий!
    Тропка бежала среди хлебов. На межниках и углах делянок девушка заметила высокие шесты с перекладинами. На них то и дело садились птицы и, как зоркие часовые, всматривались в поле.
    «А ведь это школьники о птицах позаботились, — догадалась девушка. — Когда я училась, мы тоже такие шесты в поле ставили».
    И чем ближе девушка подходила к школе, тем всё больше и больше видела она примет и знаков того, что в светлом доме на горе живут люди с отзывчивым сердцем и трудолюбивыми руками.
    Изреженная аллея белоствольных берёз и лип, ведущая к школе, была пополнена молодыми посадками, а старые, видавшие виды деревья окружены почтительной заботой: мёртвые ветки спилены, срезы и дупла тщательно обмазаны смолой.
    Через глубокую, обрывистую канаву был перекинут лёгкий мостик из жёрдочек. Он казался зыбким, обманчивым, ненадёжным, и девушка на минуту задержалась: не обойти ли мостик стороной? Но тут в глаза ей бросилась дощечка с надписью: «Сделано школой».
    И девушка, устыдившись своего недоверия, смело вступила на мостик и на самой середине даже слегка подпрыгнула.
    Там, где «школьная гора» круто спадала к речке Чернушке и курчавилась кустами, из земли пробивался родничок. Был он маленький, неприметный, но такой живой и неугомонный, что только самые лютые морозы могли смирить его, да и то ненадолго. Весна ещё только подавала первую весточку о своём приближении, а родничок, точно храбрый подснежник, уже пробивался на волю, и, не умолкая, звенела его серебряная песенка.
    Вода в роднике была такой обжигающе студёной, что от двух глотков у ребят начинало ломить зубы. Казалось, пробуравив толщу земли, родничок прибежал к школе с самого Северного полюса. Но школьников это не страшило. Они с удовольствием пили родниковую воду в жару и холод. Мальчишки пили на спор, на выдержку — кто из них дольше не застучит зубами, а девочки даже немного верили, что если перед экзаменами выпить родниковой воды, то непременно достанется счастливый билет.
    Трудно сказать, за что именно, но все школьники очень любили свой родничок. Они обнесли его деревянным срубом, обложили булыжником, рядом поставили деревянную скамеечку и привязали к колышку искусно сделанный берестяной черпачок.
    И, хотя сейчас девушка совсем не испытывала жажды, она всё же завернула к родничку и выпила глоток воды. Потом по крутой тропинке поднялась к плодовому саду. Это был добрый сад, гордость школы, в котором оставил следы своего труда не один выпуск учащихся. Были тут плодовые деревья с толстыми стволами и крепкими сучьями, полные сил и здоровья, густо обсыпанные плодами; были и маленькие саженцы-первогодки, трепетно вздрагивавшие на ветру.
    За садом раскинулся просторный участок, аккуратно разграфлённый на грядки, делянки, клетки, — место увлекательных юннатских опытов.
    Но мало ли на земле хороших садов и огородов! И, пожалуй, не это изумило сейчас девушку, а то, что ни сад, ни опытный участок не были ограждены ни колючей проволокой, ни частым тыном, ни дощатым забором. Вместо этого весь пришкольный участок был обнесен зелёной изгородью, да с задней стороны тянулась глубокая канава, которую ребята именовали «противокоровьим рвом».
    «А ведь когда я училась, наш школьный сад имел прочную ограду, и сторожа с берданкой, и злую собаку. Где же теперь всё это?» — подумала девушка.
    Но, как ни вглядывалась девушка в глубину сада, она не заметила ни поломанных сучьев, ни ободранной коры, ни помятой травы. И опять, как у мостика, взгляд её упал на дощатый щит, прибитый к шесту. «Здесь всё выращено детьми!» — было крупно написано на щите.
    Так вот она, чудесная сила, что охраняет сад надёжнее, чем самые прочные заборы и неподкупные сторожа! И девушка вспомнила, как Фёдор Семёнович любил мечтать о том времени, когда все сады будут без оград и заборов, а просёлочные дороги украсятся плодовыми деревьями. Так неужели это время настало?
    Девушка вступила в сад, шумящий широкими кронами. Его можно было читать, переходя от дерева к дереву, как живую школьную летопись.
    Вот эту раскидистую, крепко вцепившуюся корнями в землю яблоньку-антоновку посадил Андрюша Новосёлов. А эти деревья, помоложе, вырастили Серёжа Ручьёв, Миша Печерников, Марина Балашова… Хорошие они были ребята, верные и отзывчивые друзья!
    А вот дело и её рук — три вишнёвых деревца. Девушка посадила их в тот год, когда вступала в комсомол. Как они разрослись, окрепли, как широко и привольно раскинули свои ветви! До самого последнего класса девушке так и не удалось попробовать сладких вишен, зато сейчас деревца были густо унизаны ягодами.
    Шустрые, вездесущие воробьи не зевали и, прыгая с ветки на ветку, беззастенчиво клевали спелую вишню. Девушка спугнула воробьёв и потянулась за ягодами. И то ли потому, что вишни давно созрели и подсохли на солнце, или потому, что это были ягоды с её родного деревца, — они показались ей необыкновенно вкусными.
    — Та-ак! — раздался вдруг негромкий голос. — Что это за лакомка в саду объявилась?
    Девушка обернулась. По садовой дорожке, осторожно отводя ветки яблонь, шла учительница Клавдия Львовна, невысокая, полная женщина с гладко зачёсанными назад седеющими волосами. Девушка, опустив мешок с белкой на землю, бросилась к учительнице, схватила её за руки, потом обняла и крепко поцеловала.
    — Галя!.. Кораблёва? — Клавдия Львовна отступила назад, чтобы лучше рассмотреть девушку. — Да нет… Какая там Галя! Галина Никитична. Вот нежданно-негаданно!
    А девушка что-то быстро говорила, смеялась, совала в руки учительнице букет увядших цветов, потом насыпала ей в ладонь горсть спелых ягод:
    — Вы только попробуйте! Это с моего дерева…
    — Нашла? Узнала?
    — Как не узнать!.. Мне здесь всё памятно. Только вот… — девушка покосилась в сторону, — без изгороди как-то странно. Неужели вы её нарочно сняли?
    — Да, вполне обдуманно. С согласия детей и родителей. Устроили как бы открытый сад — заходи, любуйся, пробуй!
    — И неужели никто у вас яблоки не обрывает?
    — Как тебе сказать… — усмехнулась Клавдия Львовна. — Бывает, конечно, что кто-нибудь из молодёжи и созорует. Но школьники тут во все глаза смотрят. Чуть что — шум поднимут на весь белый свет: и через правление колхоза и через стенгазету. Так что, если и пропадёт какая толика яблок, — не жалко. Главное, люди честнее становятся, детский труд начинают уважать… Да что мы всё про сад толкуем, — спохватилась учительница. — Ты о себе, Галенька, расскажи! Знаем мы с Фёдором Семёновичем, что ты на фронте была, потом институт заканчивала. Ну, и как?
    — Успешно, Клавдия Львовна. Госэкзамены выдержала. Диплом на руках — преподаватель биологии средней школы. Как приворожил Фёдор Семёнович меня тогда к жукам да травкам, так и пошла по этой дорожке.
    — Жалеешь? — Учительница пытливо посмотрела в глаза девушки.
    — Нет… довольна! — Галина встряхнула головой. — По душе мне это дело.
    — Рада за тебя!.. И от души поздравляю! — Учительница пожала ей руку. — Где работать думаешь?
    — Направили в наш район. Сдала документы, школу ещё не получила. Пока там суд да дело, я дома решила побывать… Да, Клавдия Львовна, мы белку для живого уголка поймали! — Галина шагнула к мешку.
    — Какую белку? И кто это «мы»? — не поняла учительница.
    Галина передала учительнице мешок с белкой и рассказала про встречу с ребятами.
    — Узнаю Галю Кораблёву! — засмеялась Клавдия Львовна. — Ни одной живой твари, бывало, не пропустит, всё в школу тащит…
    — Помню, помню… Я раз Фёдору Семёновичу яички какой-то бабочки принесла, целую щепотку. Он ссыпал их в пустую чернильницу и забыл. А из яичек потом гусеницы вывелись, расползлись по всей комнате. Уж мы их собирали, собирали…
    — А помнишь, Галенька…
    И воспоминания, как полноводная река, закружили обеих, понесли…
    В саду послышались тяжёлые шаги, и кто-то многозначительно кашлянул:
    — Мир доброй беседе!
    Галина оглянулась, вспыхнула и бросилась к отцу:
    — Здравствуй, отец!
    — Здравствуй, дочка! — Никита Кузьмич Кораблёв, обтерев рот ладонью, степенно расцеловался с Галиной, потом покачал головой: — Чудеса на белом свете! Чемодан твой дома давно, а тебя нет и нет. Уж не беда ли какая приключилась, думаю, в дороге? А теперь смекаю, что за беда… — Никита Кузьмич покосился на Клавдию Львовну: — Дочка ещё с дороги передохнуть не успела, а вы её уже в полон захватили!
    — Неповинна, Никита Кузьмич, прошу поверить! — Учительница развела руками. — Я думала, что Галина Никитична уже побывала дома и пришла проведать школу.
    — Вы с Фёдором Семёновичем никогда не виноваты, — с лёгким укором сказал Никита Кузьмич.
    — Ничего, отец, ничего… — перебила его Галина. — Я по дороге, на минутку всего и забежала… сад посмотреть.
    И, кивнув учительнице, она потянула отца к дому.

Глава 11. НА «ШКОЛЬНОЙ ГОРЕ»

    Дома Галину Кораблёву не знали, куда посадить, чем угостить. Мать вдруг вспомнила, что дочке недавно исполнилось двадцать пять лет, и решила задним числом отметить день рождения. Поставила тесто на пироги, принялась прикидывать, кого из родных позвать в гости.
    — Обожди, мать, с гостями, — остановил её Никита Кузьмич. — Прежде своей семьей посидим… поговорим тишком да ладком. Давно ведь мы дочку не видели…
    — Гости как-нибудь потом, — согласилась с отцом Галина. — Мне ведь скоро в район нужно — назначение в школу получать.
    Но Анна Денисовна всё же не утерпела: на другой день напекла пирогов, ватрушек и созвала самых близких родственников — своего двоюродного брата Тимофея Новосёлова и двух сестёр мужа. Чай устроили в саду, в беседке, обвитой хмелем.
    Никита Кузьмич, обычно словоохотливый и гостеприимный, на этот раз был неразговорчив, хмуро тянул с блюдечка чай и искоса поглядывал на дочь.
    Зато гости интересовались всем: как Галина сдала экзамены, куда её направляют на работу, долго ли она пробудет дома.
    — Значит, судьбу свою твёрдо определила? Учительница теперь? Вроде нашего Фёдора Семёновича? — Новосёлов внимательно оглядел племянницу: — А вспять не пойдёшь? Не отступишься?
    — Что вы, Тимофей Иванович! — вспыхнула Галина. — Да теперь уж поздно.
    — И думать об этом не смей! Выбор твой верный. Великое это дело — ребятишек растить! Одно имя чего стоит: учитель!..
    — А ты вот походи с годок в учительской шкуре, тогда скажешь, какое это дело, — перебил его Никита Кузьмич. — Стожильная работенка!..
    — Я не говорю, что лёгкая работа! Учитель, он кто? Садовник. Сад растит. И если ты любишь хорошие плоды, так, будь добр, потрудись в саду: вскопай, полей, подвяжи, сухую веточку обрежь… — Дед Новосёлов вновь посмотрел на Галю: — Ты, племянница, в нашу школу просись… под крылышко к Фёдору Семёновичу. И знают тебя здесь все, и к дому близко…
    — Какая же у дочки учительская солидность может быть, если её все здесь с пелёнок помнят? — недовольно сказал Никита Кузьмич. — И как с мальчишками дралась, и как телят пасла… Так и останется Галкой да Галинкой, по отчеству никто не назовёт. Ты, Тимофей, дочку мне не сбивай, пусть подальше от дома устраивается — в районном центре, скажем, а ещё лучше в городе.
    — Устраиваться в городе и жить, как Мария Антоновна, — усмехнулась Галина, вспомнив преподавательницу химии, которую отец ей всегда ставил в пример.
    Мария Антоновна жила тихо, спокойно, имела свой домик на околице деревни, огород, небольшую пасеку и всё свободное время отдавала хозяйству.
    — А хотя бы и так, — подтвердил Никита Кузьмич. — Мария Антоновна — человек достойный… живёт в своё удовольствие…
    За кустами послышались приглушённые голоса. Анна Денисовна вышла из-за стола и вскоре подвела к беседке Варю и Митю Епифанцева. Они поздоровались со всеми, кто сидел за столом.
    — Здравствуйте! — кивнула им Галина и, к стыду своему, обнаружила, что не помнит ни девочки, ни мальчика.
    — Это кузнеца Балашова дочка, парторга нашего, — подсказала мать. — А это сынок Егора Епифанцева.
    — Мы к вам, Галина Никитична! — выступила вперёд Варя. — Посмотрите наше просо на участке… Может, что посоветуете.
    Галина с интересом посмотрела на школьников:
    — А почему вы ко мне обращаетесь? Ведь у вас есть свои учителя!
    Варя переглянулась с Митей и пояснила: Фёдор Семёнович в отъезде, посоветоваться ребятам не с кем. А Галина Никитична — преподавательница биологии и недавно была на практике в колхозной школе, так сказала им Клавдия Львовна.
    — Это верно, была, — призналась Галина. — Но, не видя вашего проса, трудно что-нибудь сказать.
    — Так пойдёмте, Галина Никитична! — воскликнул Митя. — Сейчас все наши юннаты в сборе!
    — Это как так «пойдёмте»! — Никита Кузьмич строго посмотрел на школьников. — Видите: гости собрались, чай пьём, беседуем… Повежливее надо быть, молодые люди!
    Митя покраснел:
    — Если не вовремя, мы подождём…
    — Нет, нет… Пожалуй, я посмотрю. — Галина вышла из-за стола и кивнула отцу и матери: — Я скоро вернусь!..
    — Вот и правильно! — одобрительно ухмыльнулся дед Новосёлов. — Раз ребятишки зовут — иди! От них не закроешься, не упрячешься… Если ты, конечно, с живинкой учитель, а не душа чернильная…
    — Ох, и дипломат эта Клавдия Львовна! — покачал головой Никита Кузьмич. — Дочка, видишь ли, ребятам нужна, опыт проверить…
    — Да уж Хворостовы теперь из школы её не отпустят… Не такие они люди! — Новосёлов весело подморгнул и налил браги: — Чокнемся, Кузьмич! За дочку, за новую учительницу!
* * *
    Пришкольный опытный участок находился за школой, на южном покатом склоне холма.
    Здесь было что посмотреть!
    На земле, опутанные шершавыми плетями, лежали полосатые арбузы. Желтели небольшие дыни, выросшие на одном стебле с могучими, тяжёлыми тыквами.
    Далее шли делянки с пшеницей, овсом, рожью, кормовыми травами, овощами. Некоторые делянки были уже убраны, и только по углам торчали колышки с этикетками, поясняющими, что и кем здесь выращивалось.
    Шагая рядом с Галиной Никитичной, Митя охотно рассказывал ей о юннатах высоковской школы: они размножили новый сорт картофеля с большим содержанием крахмала, вырастили семена ранней капусты, сочной, крупной моркови и всё это передали колхозу.
    — Ой, Митя, — перебила его Варя, — чего ты расхвастался? Галина Никитична и без нас, наверное, всё знает.
    — Кое-что помню… — улыбнулась учительница. — В своё время тоже была юннаткой.
    — А знаете, как колхозники зовут пришкольный участок? — не унимался Митя. — «Наша агрономическая лаборатория».
    Варя невесело усмехнулась:
    — Хороша лаборатория!.. А с просом засыпались, как миленькие…
    Девочка подвела Галину Никитичну к небольшой делянке с просом. Около неё толпилась почти вся «просяная бригада». Не было только Кости и Паши.
    Варя рассказала учительнице, как они проводили свой опыт.
    Галина Никитична несколько раз обошла посевы, потрогала метёлки проса. Варя следовала за ней по пятам, и лицо её становилось всё более сумрачным. Как она с пионерами ни старалась, как ни выпалывала сорняки, но всё же запущенному просу помочь не удалось, и оно выглядело низкорослым и тщедушным.
    Совсем немного лет живёт на белом свете Варя Балашова, жизнь её только разгорается, как утренняя заря перед долгим солнечным днём, но девочка хорошо знает, что в жизни, может быть, нет ничего дороже твёрдого слова и завершённого дела. И вот колхоз поручил им первую серьёзную работу. Что же теперь они скажут людям?
    — Да-а, просо незавидное. Похвалиться нечем, — сказала Галина Никитична. — Я вот когда со станции шла, колхозные посевы смотрела. Так там просо и то лучше.
    — Прямо скажу: ничего у нас не получилось, — с огорчением призналась Варя. — Наобещали всем, слово дали… А выходит, на ветер мы слово бросили… Болтуны, трепачи! — И она кинула сердитый взгляд на ребят.
    — Зачем же так? — остановила девочку Галина Никитична. — Просо — культура трудная. Не удался опыт — надо его второй раз поставить и третий!.. На то вы и юннаты.
    — Будем считать, что опыт в этом году не состоялся, — сказал Митя Епифанцев. — А пока можно на сено просо скосить, не жалко.
    — А мы-то старались! — разочарованно протянула Катя Прахова. — Стоило ли тогда огород городить?
    — Что-то я не замечал особого вашего старания… — сказал Митя.
    — Я же тебе объяснял, — проговорил Витя Кораблёв: — Ручьёв всё дело развалил. Пусть он и отвечает!
    — Спросишь с такого! Он и носа на участок не кажет… — сказала Катя и обернулась к Варе: — Ты передала Ручьёву, что мы его зовём?
    — А как же… Он обещал быть. Сама не знаю, почему он задержался, — растерянно ответила Варя.
    — Ждите, ждите! — усмехнулся Витя. — А я уверен, Ручьёв не придёт. Знает, что его дело нечисто…
    Он не успел договорить, как сквозь зелёную изгородь продрался Костя и неторопливо подошёл к делянке с просом. В руке он держал чёрную кепку, доставал из неё тугие, толстые стручки гороха, вышелушивал из них горошины и с аппетитом жевал их.
    — Года не прошло, а Костя Ручьёв уже здесь, — насмешливо сказала Варя. — И седьмого гонца посылать не надо… Тебе что же, с нами и делать нечего?
    — Воду в ступе толочь — тоже, говорят, дело… — начал было Костя, но, заметив свою недавнюю попутчицу — позавчера он узнал, что это дочь Никиты Кузьмича Кораблёва, — мальчик смешался, замолчал и, нагнувшись, принялся натягивать кепку с горохом на голову. Кепка не налезала, стручки посыпались на землю.
    — Вот полюбуйтесь! — вспыхнула Варя. — Горохом забавляется… Ему и горя мало!
    — А что прикажете, слёзы лить? — буркнул Костя.
    — Нет, как ты смел подвести нас! — окончательно вышла из себя девочка. — Загубил посевы на делянке, развалил просяную бригаду… Что ты за товарищ такой!
    — Ты потише! — насупился Костя. — Ещё неизвестно, кто из нас лучше… Ты Ваню Воробьёва помнишь?
    — Это из Соколовского колхоза?.. И что?
    — Он уже медаль получил… вот что! За высокий урожай. Понимает в земле толк! Не то что наш брат, школьник…
    Вытянув шею, Костя посмотрел за зелёную изгородь. У водопоя призывно ржали кони; на дороге, попыхивая синим дымком, катился трактор; за рекой, уходя к горизонту, раскинулись спеющие хлеба.
    — Нет, хватит нам на пришкольном участке копаться!.. На простор надо выходить, в поле! Настоящее дело делать.
    — А ты ведь собирался десятилетку заканчивать? — с искренним изумлением спросила Варя. — А теперь что же — учение не по душе?
    — Не беспокойся! Учение я не заброшу, — усмехнулся Костя. — Только я хочу, чтобы оно с толком было. Чтобы мне перед людьми краснеть не приходилось… Ты вот объясни, — неожиданно обратился он к Варе: — почему в других бригадах один урожай, а у твоей сестры в полтора раза выше?
    — Подумаешь, экзаменатор явился! — фыркнул Витя. Он уже давно хотел вмешаться в разговор и всё выжидал удобного случая. — А ты сам-то знаешь?..
    — Погоди, Виктор, не сбивай его, — остановила Галина Никитична брата и с любопытством поглядела на Ручьёва.
    Смуглый, чубатый, озорно блестя тёмными глазами, он с такой горячностью говорил об учении, что его нельзя было не слушать.
    — И я не знаю, — признался Костя. — Да и откуда нам знать! — Он помолчал, потом вслух подумал: — Вот если бы так сделать… И в школе учиться, и в колхозе работать. Чтобы десятилетку закончить и в земле толк понимать.
    Школьники кругом зашикали. Катя Прахова покачала головой. Варя дёрнула Костю за рукав: ну что он такое говорит! Хотя Ручьёв известный выдумщик и заводила, но надо же знать меру!
    Мальчик отмахнулся и продолжал стоять на своём: хорошо бы распределить всех ребят по бригадам, и пусть колхозники учат их, как хозяевать на земле. Он бы, например, с охотой пошёл на выучку в бригаду Марины Балашовой.
    — Ты? К Балашовой? — удивился Витя. — Чего захотел! Тоже мне хлебороб, без году неделя!
    — Меня-то примут! — Костя насмешливо смерил Кораблёва взглядом. — Это вот ты за отцовскую спину всю жизнь прячешься, лошадь запрячь не умеешь, боишься всего…
    — Я?.. Боюсь?.. — Витя сжал кулаки, шагнул к Косте.
    — Ну-ну, — покачала головой Галина Никитична, — нельзя ли поспокойнее!..
    Митя и Варя быстро встали между мальчиками:
    — Как вам не стыдно!
    Кораблёв опомнился, отошёл в сторону.
    — А всё равно это брехня, — презрительно сказал он. — Никуда Ручьёва не примут — руку на отсечение даю!
    Но Костя был не из тех, которые оставляют за противником последнее слово.
    — Ага, одной руки не пожалел! — взорвался он. — А я голову прозакладываю: примут! Все будьте свидетелями, попомните моё слово!
    — Ну, расходились, мужики горячие! Хоть водой обливай! — махнула рукой Катя Прахова.
    Костя нахлобучил на голову кепку и ринулся к зелёной изгороди.
    Варя бросилась было за ним следом, но Кораблёв удержал её за руку. Девочка огорчённо посмотрела на ребят, потом на Галину Никитичну.
    — Хоть бы Фёдор Семёнович скорее вернулся! — вырвалось у неё.
    — А что ему учитель! — отозвался Витя. — Раз Ручьёв в штопор вошёл, его теперь ничем не остановишь. Так до самой земли и будет лететь, пока не шлёпнется…
    — А я думаю, что Костя Ручьёв кое в чём прав, — задумчиво сказала Галина Никитична.

Глава 12. «ПОЛНЫЙ ВПЕРЁД!»

    Костя Ручьёв, заложивший свою буйную голову и попавший, по выражению Вити, «в штопор», и в самом деле чувствовал себя далеко не спокойно.
    Головы с него никто, конечно, не снимет, если он даже и не сдержит своего слова, но уж Витя Кораблёв тогда отведёт душу, поторжествует. Ну нет! Пусть Варя и все ребята узнают, что слово его твёрдо, как кремень, и он не бросает его на ветер! Только надо не ждать, а действовать, действовать!
    Придя домой, Костя позвал братишку:
    — Колька, скличь мне ребят! Из-под земли вырой, но найди. И быстро!
    Колька хорошо знал, о каких ребятах идёт речь, и вскоре Паша Кивачёв и Вася Новосёлов, миловидный голубоглазый подросток, которого девочки звали «Вася-Василёк», уже поднимались на борт «катера».
    — Костя, может, мне на вахту стать, подозорить? — предложил свои услуги Колька. — Разговор же у вас секретный, ответственный…
    — Секрет на весь свет: знает Колька, да сова, да людей полсела… — буркнул Костя. — А впрочем, подозорь, не мешает.
    Колька занял «вахту» на завалинке, поближе к раскрытому окну, и усадил рядом с собой лохматого Урагана, который сидел смирно и тихо, будто чувствовал важность момента.
    Костя прошёлся по избе, оглядел приятелей, помедлил и наконец спросил, хотят ли они работать в бригаде у Марины Балашовой — работать не только ради трудодней, но в первую очередь затем, чтобы перенять все секреты бригадира, поучиться у неё выращивать высокие урожаи.
    — Во вторую бригаду я хоть сейчас, — согласился Паша. — А ты уже говорил с Мариной? Примет она нас?
    Костя ждал этого вопроса. Но он знал, как важны сейчас натиск и твёрдость, и ответил почти без запинки:
    — Положитесь на меня.
    — Ну конечно, примет! — вмешался в разговор Вася Новосёлов. — Ручей попросит Сергея, а тот даст команду Марине: зачислить нас, и никаких разговоров.
    Костя нахмурился и сказал, что Сергея он просить не станет, никаких команд не будет, а они должны работой завоевать доверие Марины.
    — Только чур! — предупредил он. — Вспять река не течёт, смелый назад не пятится. Работать придётся здорово. Это вам не пришкольный участок… Пока мы словом не связаны, крепко подумайте. Даю вам сроку до вечера!
    Паша и Вася ответили, что работы они не боятся и думать до вечера им не о чём.
    Неожиданно за стенкой затявкал Ураган, и в окно просунулась голова Кольки.
    — Прахов примчался… Пускать или как? — встревоженно осведомился он.
    Не успел Костя решить, что делать с Праховым, как Алёша уже влетел в избу.
    — Ага! Уже собрались, совещаетесь! А меня и не позвали. Ладно же, ладно, попомню я вам! — затараторил он и тут же потребовал, чтобы Костя записал его в полеводческую бригаду Марины.
    Костя недоверчиво оглядел Алёшу:
    — А в школу ты ходить будешь или нет?
    — Так я же вроде неспособный… — замялся Прахов.
    — Как — неспособный? — удивился Костя.
    — А помнишь, как в прошлом году было? — хихикнул Алёша. — Мать дома — я за уроки. Сижу, пыхчу… Она спать ляжет, а я всё сижу, сижу… А на другой день — бац! — приношу двойку из школы. Мать смотрела, смотрела и разжалобилась. «Что ж, говорит, Алёшенька, в тягость, вижу, тебе учение, не по голове наука. Как-нибудь добей этот год, да и заберу я тебя из школы».
    — Ну и нырок! — Костя неодобрительно покачал головой. — Только имей в виду: кто учение забросит, того Марина в бригаде и видеть не пожелает.
    Алёша почесал в затылке. Хотя он учился и не очень успешно, но мать никогда не говорила, что заберёт его из школы. Всё это он выдумал только что, на ходу.
    — Ладно, — согласился Алёша. — Куда вы, туда и я.
    — А что ты, скажи на милость, в бригаде будешь делать? — спросил его Кивачёв.
    — А что хошь… что по наряду достанется. Я ведь парень не такой: меня любое дело боится.
    И тут-то ребята не удержались и напомнили Алёше, какой он падкий да жадный до работы. Напомнили, как однажды в сенокос Прахов возил сено с луга, да и заснул на возу. А какие-то шутники выпрягли лошадь, и Алёша проспал на сене до вечера, пока перепуганная мать не разыскала пропавший воз и возчика.
    А разве можно забыть случай с жеребцом Гордым! Летом во время боронования Алёше показалось, что лошадь ленится, и он решил проучить её. Выломал длинную лозу и огрел Гордого по спине. Жеребец шарахнулся в сторону и побежал поперёк делянки через всё поле. Борона подпрыгивала, ударяла лошадь по задним ногам. Испуганный жеребец промчался овсами, клеверищем, прочертив гребёнкой бороны чёрный след…
    И многое могли бы ещё вспомнить ребята, но Алёша ударил себя кулаком в грудь и слёзно закричал:
    — Да это ж когда было… давным-давно! Я тогда малосознательный был, вертопрах!.. А теперь я вам на факте докажу.
    Косте стало даже немного жалко Алёшу, и он подморгнул приятелям:
    — Может, принять… с испытательным стажем?
    — С испытательным можно, — согласился Вася Новосёлов.
    — Вот увидите! — просиял Алёша. — Как зверь, работать буду! — И он вдруг ударил себя по лбу: — Да!.. Надо же союз заключить. Мы же теперь как братья! И клятву принять.
    — Любишь ты клятвы да обещания! Давай уж без шума-звона… — остановил его Паша.
    Но Косте Алёшина мысль понравилась:
    — Клятву не клятву, а руку на дружбу давайте. Чтоб шагать твёрдо! Назад не отступать!
    И мальчик решительно выбросил вперёд руку и широко раскрыл смуглую ладонь. Первой легла на неё рука Алёши, потом — Васи и позже всех — широкая, короткопалая рука Паши Кивачёва. А поверх Костя положил свою левую руку и крепко придавил ладони, словно хотел слить их в одну большую, сильную руку.
    Колька, перегнувшись через подоконник, во все глаза смотрел на это необычайное рукопожатие.
    — Полный вперёд! — ни с того ни с сего выкрикнул он, и ему показалось, что «катер», до сих пор мирно дремавший на причале у высоких берёз и лип, вдруг снялся с якоря, развернулся и пошёл в открытое море, навстречу волнам и ветру.

Глава 13. «ПРИДАНОЕ»

    В сумерки из района вернулся Сергей. В руке он держал вместительный фанерный чемодан.
    Пока Костя собирал брату обед, Колька крутился около чемодана, стараясь глазом пробуравить фанерную стенку.
    Но Сергей не спешил открывать чемодан. Снял запылённые сапоги, умылся и уже сел было за стол обедать, как вдруг заметил изнывающего от нетерпения Кольку.
    — Да, браты, — усмехнулся он, — я вам приданое привёз. Открывайте чемодан!
    Колька не заставил себя просить, поставил чемодан на скамейку — а он был нелёгкий! — и принялся доставать из него «приданое». И чего тут только не было! В первую очередь была извлечена стопка тетрадей в чистеньких голубоватых рубашках, прошитых посередине тонкой серебряной проволочкой, с нежными розоватыми листиками-промокашками. Потом появились желатинно-целлулоидные просвечивающие линейки, угольники, транспортиры, набор перьев разных номеров, ластики, белые чернильницы-непроливайки, две коробки карандашей. Карандаши были разных расцветок, круглые и гранёные, тонкие и толстые и так красиво и изящно отлакированы, что их жалко было очинять.
    Колька бережно разложил «приданое» на лавке. Не велико, казалось бы, богатство — все эти пёрышки, линейки, карандаши, но что может быть дороже этого для сердца школьника, когда новый учебный год уже не за горами!
    — Это всё нам… на двоих? — не сводя с лавки глаз, спросил Колька у Сергея.
    — Понятно, вам. Так сказать, полный боевой комплект. Вы уж поделите по-братски. Не поссоритесь, надеюсь?
    — Нет… Мы по совести.
    Колька вновь запустил руку в чемодан, который, казалось, был неисчерпаемым. Как рыбак, нащупавший руками в воде под корягой крупного голавля, он вдруг замер, затаив дыхание, и вытянул из чемодана школьный ранец. И что это был за ранец! Обитый чёрной узорчатой и, конечно, непромокаемой кожей (что это был только дерматин, Колька ни в жизнь бы никому не поверил!), с жёлтыми скрипучими ремнями, двумя застёжками, светлым замочком и ключиком!..
    Нет, Колька никогда ещё не имел такого ранца!
    Забыв обо всём на свете, он набил ранец тетрадями и карандашами, надел его на плечи и несколько раз промаршировал по избе. Легко, удобно, и главное — теперь ни дождь, ни снег не смогут пробраться к Колькиным тетрадкам и книжкам.
    — Как, Микола, угодил я тебе? — спросил Сергей.
    Колька прекратил маршировку и покраснел. Надо же быть таким неблагодарным!..
    Не снимая с плеч ранца, он кинулся к брату и принялся карабкаться к нему на спину. Он тискал его, душил за шею, тёрся щекой о плечо.
    — Ну-ну, — со смехом отбивался Сергей, — это уже не по правилам! Сзади нападаешь.
    Он оторвал Кольку от себя, поворошил ему волосы и подтолкнул к чемодану:
    — Пошарь-ка ещё! Там и для Кости кое-что найдётся.
    Колька достал из чемодана чёрный плоский продолговатый ящичек.
    — Костя, тебе готовальня! — торжествуя, закричал он.
    Костя поблагодарил Сергея, бережно взял у Кольки готовальню, открыл её. В уютных чёрно-бархатных гнёздышках покоились циркуль, рейсфедер, полный набор новеньких чертёжных принадлежностей.
    Косте вдруг захотелось достать лист бумаги и начать вычерчивать тушью орнаменты и геометрические фигуры, такие затейливые и сложные, с таким тонким и причудливым переплетением линий, чтобы Колька с уважением посматривал на его работу и без спора уступил ему целиком весь стол.
    — А готоваленка что надо… с полным набором! Получше, чем у Витьки Кораблёва, — сказал Колька и вновь подошёл к чемодану.
    Теперь он извлёк из него несколько книг и разложил их на две кучки: «Сказки» Пушкина и «Басни» Крылова — это, конечно, ему, а толстый однотомник Некрасова — брату.
    Книги заинтересовали Костю больше, чем тетради и карандаши. Он заглянул в чемодан и вытащил оттуда десятка полтора брошюр по агротехнике:
    — А это кому?
    — Марина просила купить, — ответил Сергей и вдруг заметил, что Колька вытянул из чемодана голубую шёлковую косынку, накинул её на голову, завязал под горлом узелком и, заглянув в зеркало, рассмеялся.
    — Это не нам, Костя… Это какой-нибудь… — Он подморгнул Сергею и запел: — А я знаю кому, знаю!..
    Сергей смутился, отобрал у Кольки косынку и спрятал обратно в чемодан. Туда же сунул и брошюры по агротехнике.
    — Вы своё, браты, получили… Остальное вас не касается. — Он торопливо задвинул чемодан под лавку и сел обедать.
    Костя кинул на Кольку сердитый взгляд и укоризненно покачал головой.
    Братишка затаился, как мышонок, и бесшумно принялся убирать в шкаф своё «приданое».
    Сергей ел щи и, по привычке, косил глазом в раскрытый блокнот. Время от времени он что-то отчёркивал в нём карандашом.
    Костя наблюдал за старшим братом. Вот и всегда так: когда Сергей возвращается из района после какого-нибудь совещания, он полон планов, его мучает нетерпение.
    — Правление собирать будешь? — понимающе спросил Костя.
    — Нет, правление у нас завтра. Но поговорить с людьми нужно. Ты бы оповестил, Костя. — И Сергей назвал колхозников, с которыми ему хотелось посоветоваться.
    Костя выскочил на улицу и быстро обежал дома колхозников.
    Вскоре в избе Ручьёвых собрались бригадиры: пожилой, степенный Максим Ветлугин и чёрный, как цыган, Антон Птицын. Потом во главе с Новосёловым пришли несколько стариков — «государственные советники», как называли их в колхозе.
    Неторопливо переступил порог парторг колхоза кузнец Яков Ефимович Балашов. Высокий, сутулый, с густыми, картинными усами, он был одет в синюю замасленную спецовку. Из нагрудного кармана её торчали карандаш и складной метр.
    В колхозе, после учителя Фёдора Семёновича Хворостова, Яков Балашов для ребят был, пожалуй, самым интересным человеком. Для него всегда находилось много неотложных дел: то он налаживал молотилку, то чинил автомашину, то сутками пропадал на электростанции.
    «Наш рабочий класс!» — уважительно говорили про Якова Ефимовича в колхозе. Подростки табуном ходили за дядюшкой Яковом, у которого «хватало про всякого», и часами торчали в кузнице. Хоть она и называлась по-старому кузницей, но скорее напоминала добротную механическую мастерскую: имелись в ней и станки, и сварочный аппарат, и многое другое, что старому деревенскому кузнецу и во сне не снилось. Ребята собирали для Якова Ефимовича металлический лом, учились у него слесарному и токарному делу, пайке и клёпке и с гордостью называли кузницу «цехом»…
    Позже всех пришла Марина Балашова с подругами.
    После рабочего дня девушки уже успели приодеться, щеголяли беретами, шёлковыми косынками, расшитыми блузками. Марина закутала голову цветистым ковровым полушалком. Полушалок был ей очень к лицу, и Костя в шутку прозвал его «крылом жар-птицы».
    Костя встретил девушек у порога и лихо козырнул:
    — Мотопехоте привет!
    Кличка эта давно, ещё с военных лет, утвердилась за высоковскими комсомолками, и девчата на неё не обижались.
    — Вот так кавалер! — улыбнулась Марина. — Звать — позвал, а местечка посидеть не приготовил.
    Спохватившись, Костя ринулся в сени, загремел старыми вёдрами, тазами и через минуту втащил в комнату длинную скамейку.
    Сам он забрался на печку, где уже расположился Колька.
    Костя любил, когда у них в избе собирались колхозники. Подперев щёки руками, лежишь на печи и слушаешь разговоры взрослых о пахоте и сенокосе, о конях и машинах, о семенах и удобрениях. А на другой день, встретившись на улице с мальчишками, тебе уже не надо вместе с ними гадать, куда это поехала колхозная трёхтонка, зачем на околице деревни копают ямы и сваливают кирпич: всё ты знаешь, всё можешь объяснить.
    Сергей зажёг лампу под широким жестяным абажуром и рассказал о сегодняшнем совещании в районе; их колхоз получил задание — втрое расширить посевы проса и в два раза увеличить его урожайность.
    — А ведь был слушок, что совсем просо из посевного плана снимут, — осторожно заметил бригадир Ветлугин.
    — Разговорчики о том, что просо — бросовая, невыгодная культура, надо будет оставить, — сказал Сергей. — Придётся нам просом по-серьёзному заняться.
    И, посмотрев на Марину, он спросил, как она отнесётся к тому, что большую часть посевов проса правление закрепит за её бригадой.
    — А ты почему про главное не сказал? — в свою очередь, спросила Марина. — Как всё-таки урожайность проса мы будем поднимать? Говорилось об этом на совещании?
    — Был разговор, — ответил Сергей. — Надо, конечно, все правила агротехники выполнять, за посевами ухаживать лучше…
    — Уж я ли не ухаживала!.. — вырвалось у Марины.
    Развязав полушалок и обмахиваясь, она поднялась со скамейки. — А только на старую агротехнику особо надеяться нельзя. Толку от неё немного…
    — У нас, кажется, школьники какой-то опыт с просом проводят? — вспомнил Яков Ефимович.
    — Да-да! — Сергей приподнял абажур над лампой и осветил лежащего на печи Костю: — Ну-ка, спустись, доложи! Какие у вас там успехи в «просяной бригаде?»
    Костя вздрогнул и полез вниз, но потом, сообразив, что откровенный рассказ о неудавшемся опыте ничего, кроме стыда, ему не принесёт, вновь забрался на печь.
    — Пусть Варька Балашова докладывает… — буркнул он.
    — Не вышло ничего у школьников, я знаю, — сказала Марина. — Вот тут и гадай, как к этому просу подступиться! Я сколько книг перечитала — и там никакого ответа. Выходит, что сей просо, трудись, старайся, а урожая выше тридцати пудов с гектара не жди. Да что оно, заколдованное, это просо? Человек с ним и поделать ничего не может?
    — Погоди, не горячись! — остановил её Яков Ефимович, поглаживая густые усы. — Мы понимаем… Задание не из лёгких. Было бы дело попроще, второй бригаде не поручали бы. Значит, думать надо, искать… Так, как же, дочка? Берёшься? Ты ведь не одна. У тебя комсомольцев полно в бригаде. Поддержат!
    Марина переглянулась с подругами и, вздохнув, села на скамейку:
    — Раз надо — будем стараться!
    Сергей посоветовал Марине списаться с Андреем Новосёловым.
    — Ребятишки уже писали ему, — сказал дед Новосёлов. — Молчит Андрей. Значит, нечего ещё ему посоветовать нам. Не добрались, видно, учёные до проса, других забот хватает.
    Но Сергей всё же настоял, чтобы Марина дала телеграмму учителю Фёдору Семёновичу: пусть он повидает Андрея, поговорит с ним.
    Посидев ещё немного, колхозники начали расходиться. Сергей вышел их проводить.
    Костя и Колька слезли с печки.
    — Ты посмотри, какую я картинку новыми карандашами нарисовал. Называется: «Костя докладывает». Хочешь, на память подарю? — Колька сунул брату в руки тетрадочный лист бумаги и отбежал к двери.
    На листе был нарисован забившийся в угол печки чубатый мальчишка.
    Костя вспыхнул и порвал рисунок на мелкие клочья.
    — Ладно… Попадёшься и ты мне на карандаш! — погрозил он брату.

Глава 14. КОСТИН УРОЖАЙ

    Утром к Ручьёвым заглянул Митя Епифанцев. Колька обрадовался ему и достал с полки спичечную коробочку:
    — Видал, какого я жука нашёл! Рогатый, с усами… У тебя есть такой?
    Но Мите было не до жука. Он отвёл Костю в сторону и недовольно шепнул:
    — Слушай, Ручей, надо же совесть иметь!
    — В чём дело?
    — Вырастил опытно-показательные сорняки вместо проса, а убирать их кто за тебя будет? Чужой дядя? По-хорошему прошу: вырви ты их, пока Фёдор Семёнович не вернулся. Не позорь наших юннатов! И землю надо перекопать на делянке…
    Костя поднял голову. Что греха таить, делянка с просом теперь совсем его не интересовала. Мальчик хотел было сухо ответить, что больше он не юннат и на пришкольный участок ему ходить незачем, но воспоминание об учителе заставило его сдержаться.
    — Ладно, уберу… — неохотно согласился он. — Не плачь только!..
    В этот же день Марина Балашова встретилась в правлении с участковым агрономом и долго беседовала с ним по поводу проса. Они наметили участок поля, обдумали, каким сортом семян лучше всего его засеять, но главного так и не решили: как же поднять урожайность проса?
    Расставшись с агрономом, Марина вышла из правления колхоза и задумалась: с чего же всё-таки начинать?
    Вот так же, совсем молоденькой девушкой, после окончания семилетки, она пришла работать в колхоз. Про себя Марина тогда решила, что навек распрощалась со школой. Но вышло наоборот. Работа в поле порождала много недоумённых вопросов. Пришлось частенько обращаться к Фёдору Семёновичу. Учитель подбирал девушке книги, брошюры, находил в журналах нужные статьи по агротехнике, помогал советами.
    И Марина поняла, что школа не кончилась, что тропинка к дому на горе забудется не скоро.
    И сейчас ноги невольно вели Марину к «школьной горе». Ведь Фёдор Семёнович не только учитель и директор школы, он ещё и агитатор и член правления артели, и двери его квартиры всегда открыты для колхозников.
    Может быть, учитель подскажет, что делать, с чего начать работу с этим просом?
    По старой привычке, Марина зашла на пришкольный участок. Около зелёной изгороди она заметила плодовый питомник. Девушка присела на корточки, осторожно потрогала тоненькие красноватые саженцы и невольно вспомнила свои ученические годы, когда Фёдор Семёнович только что организовал юннатский коллектив и увлёк ребят мечтой вырастить при школе плодовый сад. Но привезённые из других областей саженцы плохо приживались на высоковской земле, гибли от морозов. Тогда юннаты, собрав семечки яблок и груш, заложили на пришкольном участке свой небольшой питомник. Выращенные из семечек саженцы оказались выносливыми и сильными. С них и начался школьный сад — первый сад в округе.
    С каким волнением ждали школьники урожая! Наконец сад начал плодоносить. Урожай был невелик — всего несколько сотен яблок и груш. Небольшую часть их школьники съели тут же в саду, остальные плоды были розданы на пробу колхозникам — пусть все убедятся, что и на скупой, неласковой высоковской земле могут расти свои сады!
    С тех пор плодовый питомник при школе расширялся из года в год. Каждый ученик, добросовестно потрудившийся на участке, имел право выкопать в питомнике несколько саженцев и посадить их у себя на усадьбе. Не было отказа в посадочном материале ни колхозникам, ни соседним школам, ни работникам МТС. Когда высоковский колхоз начал закладывать свой сад, юннаты подарили ему несколько сот саженцев, помогли их посадить и долгое время являлись как бы негласными шефами молодого сада: окапывали плодовые деревья, обрезали их корни, проводили прививку.
    «Человек многое может», — говорил Фёдор Семёнович юннатам, а ребятам льстило, что их маленькие руки так по-хозяйски обращались с землёй.
    Часто по вечерам, после дневной работы на школьном участке, юннаты пускались путешествовать по звёздным дорогам. Сладко пахло землёй, белым широким трактом лежал Млечный Путь, кричали во ржи коростели… Учитель говорил им о коростелях и о звёздах, о колхозной земле и Иване Владимировиче Мичурине. Говорил о том, что земля как книга: её только надо уметь раскрывать на нужной странице, и землю надо учить, как вот их, ребятишек, учат учителя в школе.
    И Марина мечтала: хорошо бы съездить в город Мичуринск, показать ученикам Ивана Владимировича выращенные высоковскими школьниками яблоки и овощи! Хорошо, если бы вся земля стала такой же красивой, полезной и щедрой, как вот их пришкольный сад и огород!
    «Интересно было тогда у нас в школе! — подумала Марина. — И жили мы все дружно, весело. Наверное, я с тех пор и к земле привязалась…»
    Пройдя через плодовый питомник, она вышла к дальнему углу участка и здесь около канавы увидела запущенную делянку и на ней Костю и Кольку Ручьёвых. Братья с сердитыми лицами вырывали из земли толстые стебли сорняков.
    — Это и есть опытная делянка? — усмехаясь, спросила Марина. — Сеял просо, а вырос лес дремучий.
    Костя вскинул голову и нахмурился. Вот уж некстати появилась здесь Марина!
    — Это всё он… погоревший юннат постарался! — подал голос Колька.
    — Почему же погоревший? — спросила Марина.
    — Вытряхнут его скоро… за особые заслуги.
    Костя недовольно покосился на брата:
    — Не твоего ума дело! Накинь лучше платок на роток… — И вдруг вспылил: — Я как учил? Сорняки с корнем вырывать надо… А ты одни верхушки сощипываешь!
    — А зачем такие вырастил?
    Марина покачала головой:
    — Ох, братцы, братцы! Всё задираете друг дружку!
    Она нагнулась и вырвала из земли несколько сорняков. Потом вдруг подалась вперёд и присела на корточки: среди густых сорняков, как бы потеснив их в стороны, рос высокий, раскидистый стебель проса.
    — Костя, что это?
    Не успел мальчик ответить, как Марина заметила поодаль ещё один стебель, потом ещё и ещё… Она быстро вырвала все их из земли, собрала в снопик. Сноп получился тяжёлый, высокий — Марине почти до пояса.
    — Чудо-то какое! — Девушка посмотрела на Костю: — Ты что, поливал посевы?
    — От меня капли им не перепало.
    — Может, подкармливал чем?
    — И не думал.
    — С чего же они разрослись так? И вширь и в высоту… Их даже сорняки не заглушили!
    — Кто их ведает… — неопределённо протянул Костя.
    — Нет, нет, ты расскажи: что же ты всё-таки делал с просом?
    — Да почти ничего… Только одну прополку провёл…
    — Хороша прополочка! — фыркнул Колька. — Больше половины стеблей с корнем вырвал…
    — Ну и вырвал! — вспыхнул Костя. — А если им простору не было, задыхались растения…
    — Как… как ты говоришь? — встрепенулась Марина. — «Простору не было, задыхались»? Почему тебе это в голову пришло?
    — А мне опытник Свешников из денисовского колхоза сказал: «Сей редко — попадёшь метко». Вот я и попробовал просо прополоть…
    — Ну, а дальше, дальше что стало с твоим просом?
    — Что ж дальше… — насупился Костя. — Не получилось у меня ничего… Да и с ребятами я разругался…
    — Так, значит, и забросил свой опыт?
    — Отболело у меня это дело…
    — Ах ты, Ручей бурливый! Держать тебя некому.
    Марина с сожалением покачала головой и ещё раз обошла делянку, выискивая среди сорняков стебли проса. Но ничего больше найти не удалось.
    — Да-а… небогато уродилось. С целой делянки — один снопик… — задумчиво сказала Марина, а потом неожиданно попросила: — Ты мне можешь уступить свой урожай?
    Костя недоверчиво поднял голову. Что это? Подвох, шутка? А вдруг просяной снопик попадет на юннатскую выставку и там напишут что-нибудь вроде: «Урожай бывшего юнната Ручьёва — один сноп с делянки»?..
    Но Марина смотрела на мальчика серьёзно, почти строго.
    — Какой это урожай! Курам на смех! — пробормотал Костя. — Возьми, коль не шутишь.
    — Спасибо! — кивнула Марина и, как ребёнка прижимая просяной сноп к груди, пошла к школе.
    Двухэтажное вместительное здание школы было срублено из крепких сосновых брёвен, которые лоснились на солнце, как огромные восковые свечи. Кое-где на них проступала смола, похожая на кусочки засахарившегося мёда.
    Сбоку к школе примыкал небольшой флигелёк, где жил Фёдор Семёнович с женой.
    Ученики не случайно звали директорскую квартиру «КП» — командным пунктом. Она была отделена от школы бревенчатой стеной, и Фёдор Семёнович всегда легко улавливал, что происходит в классах и коридорах. Доносилось ровное, слаженное, словно из улья, гудение — и он знал, что урок ведёт Клавдия Львовна. Воцарилось мёртвое молчание в седьмом классе — и директор невольно улыбался: «Покорил Илья Васильевич своими рассказами. Теперь звонка не будь хоть до вечера — ребятишки и не вспомнят». Трещала и содрогалась в перемену лестница, ведущая на второй этаж: «Опять пуническая война!» — догадывался Фёдор Семёнович и спешил унять расшалившихся шестиклассников.
    Марина постучала в дверь флигелька и вошла в учительскую квартиру. Причудливая это была квартира: всюду — на столе, на подоконниках, на стульях — лежали стопки тетрадей, книги, альбомы, коллекции жуков и бабочек; на стенах висели пучки сухих трав, снопики ржи и пшеницы; в углу шуршал листом бумаги колючий ежик, а в клетке, нахохлившись, сидел седой лунь. Совсем недавно школьные птицеловы захватили луня в тёмной риге, и сейчас Клавдия Львовна вместе с Галиной Никитичной осматривали подбитое крыло птицы.
    Марина поставила в угол снопик проса и долго шаркала ногами о половичок у двери, хотя на улице было сухо и туфли её были чистые. Потом поздоровалась с учительницами и спросила:
    — А Фёдор Семёнович всё ещё не приехал? Ой, как же он мне нужен сейчас!
    — Теперь уж скоро будет. Телеграмму прислал. Посмотри! — Клавдия Львовна кивнула на стол. Марина взяла телеграмму и вслух прочитала:
    — «Всё хорошо. Дома буду седьмого. Хворостов»… А про здоровье ничего не сообщает. Как у него с рукой-то?
    — Будем надеяться, что всё благополучно, — со вздохом сказала Клавдия Львовна.
    — «Буду седьмого», — повторила Марина, вертя в руках телеграмму. — Завтра, значит. А к какому часу подводу высылать? К какому поезду? Задача! А может, он, Фёдор Семёнович, пешком пойдёт со станции? Он ведь любит неожиданно нагрянуть.
    — Любит, да не сможет… Не откуда-нибудь едет, а из Москвы. Значит, не с пустыми руками… Поди, полным-полна его коробушка! — Клавдия Львовна с усмешкой покосилась на Марину. — Только одна ты сколько ему поручений перед отъездом надавала, да Сергей Ручьёв, да дед Новосёлов…
    — Это верно, — сконфуженно призналась Марина. — Главное, чтобы Фёдор Семёнович Андрея Новосёлова в Москве повидал! Может, тот какой-нибудь совет пришлёт, как нам просо выращивать.
    — А что это ты за снопик принесла? — поглядывая в угол, спросила Галина Никитична.
    Марина рассказала о своей находке.
    Галина Никитична взяла снопик в руки.
    — Удивительное просо! — сказала она. — Никогда такого не встречала.
    — И я первый раз вижу! — подтвердила Марина. — И в чём тут секрет? Почему оно так разрослось?
    Девушки задумались.
    — Обязательно в Денисовку съезжу, обо всём Свешникова выспрошу, — вдруг заявила Марина. — Поедем вместе! Ведь тебе это тоже интересно.
    — Пожалуй, — согласилась Галина Никитична. — Время у меня ещё есть.
    Сказав Клавдии Львовне, что подводу за Фёдором Семёновичем она вышлет завтра, к утреннему поезду, Марина направилась домой. Галина Никитична пошла с ней вместе. Старым школьным подругам было о чём поговорить, о чём вспомнить…

Глава 15. ЗА УЧИТЕЛЕМ!

    Узнав от Марины о возвращении Фёдора Семёновича, Варя, Митя и Катя Прахова на другой день рано утром прибежали к конюшне. Дед Новосёлов начищал щёткой тугой, лоснящийся круп лошади.
    — Тимофей Иваныч, — медовым голосом заговорил Митя, — а можно нам Фёдора Семёновича встретить?
    — Вам?.. — Старик остро стрельнул своими колючими глазками. — Я учителя вихрем домчу. А вы что за конюхи со стажем? Нет-нет, и не проситесь!.. Встречать Фёдора Семёновича мне положено… по закону.
    — Нет такого закона, — возразил Митя.
    — Да что вы, дедушка, как маленький! — обиделась Варя. — Мы же у Фёдора Семёновича учимся, а не вы… нам и встречать.
    — Это как — не учусь? — обиделся дед Новосёлов. — Скажи на милость! Да вы как понимаете: учитель — он только для вас, молодых, зелёных? А нам, пожилым да старым, так просто — жилец на селе? Ну нет, козыри, Фёдор Семёнович для всех учитель…
    Но школьники стояли на своём, грозили, что пожалуются председателю колхоза, и старику пришлось уступить:
    — Так и быть, цепляйтесь!
    Неожиданно за углом конюшни Варя заметила Кольку и Петьку. С узелками в руках, в новых рубахах, «гвозди» держали под своим неусыпным наблюдением деда Новосёлова. Варя незаметно зашла ребятам с тыла.
    — Всё ясно, — вполголоса сказала она. — Едете на станцию. Встречать.
    — Так, Варя… — взмолился Колька. — Вы от старших классов. А от младших кто? От пионеров? Вот мы с Петькой и собрались… У нас и орехи есть…
    — Тихо! — шепнула Варя. — Вы деда Новосёлова знаете: увидит вас — никого не возьмёт. Сейчас же провалитесь сквозь землю! Слышите?
    — А орехи? — спросил Колька.
    — Давайте! Я передам.
    Сокрушённо вздохнув, «гвозди» исчезли, словно и впрямь провалились сквозь землю.
    Вскоре дед Новосёлов обрядил Гордого в новую шлею со светлыми металлическими бляхами, запряг его в просторную рессорную пролётку и взгромоздился на сиденье. Варя, Катя и Митя чинно уселись сзади.
    — Гей-гей! — Старик молодцевато натянул вожжи, чмокнул языком и пустил коня размашистой рысью.
    — За учителем поехали! За учителем! — истошно завопил от пруда какой-то босоногий мальчишка.
    В ту же минуту стайка ребят кинулась к дороге и долго бежала за пролёткой, что-то крича и размахивая руками.
    Выехав за деревню, Новосёлов пустил жеребца по укатанной, упругой, как резина, дороге, что вилась рядом с шоссе.
    Побежали навстречу зеленокудрые дуплистые липы, вытянувшиеся за лето подростки-тополя, вечно чем-то встревоженные осины. Степенно покачал кудлатой кроной старый, могучий дуб, словно хотел сказать: «Торопитесь, торопитесь! Я ведь знаю, за кем вы едете».
    Солнце легко взбиралось вверх, ночная хмарь уползла за горизонт, над рекой курился белый туман.
    «Правильный денек, прямо-таки на заказ! Как раз для встречи», — подумал старик.
    …Не доехав до станции километров трёх, школьники вдруг заметили на шоссе грузовую трёхтонку. Заглохший мотор был открыт, и около него с озабоченным видом суетились невесть откуда появившиеся Колька и Петька. Они то приседали и заглядывали под машину, то доставали из кабины гаечный ключ или отвёртку и передавали кому-то лежащему на земле, под мотором.
    Вскоре из-под машины вылез измазанный вихрастый шофёр, а вслед за ним с ключом в руках поднялся высокий, худощавый человек с засученными рукавами. Как по команде, девочки и Митя поднялись на пролётке и переглянулись: это был их учитель!
    — Я в моторе не много смыслю, но ты, братец мой, совсем двоечник. Удивляюсь, как тебя к машине допустили, — обратился учитель к шофёру.
    — Я же, Фёдор Семёнович, на старой машине работал… А это новая марка… ещё не освоил.
    — Так вот, Миша, слушай: приедешь домой и скажи председателю — пусть тебя ещё на курсах поучат.
    — Скажу, Фёдор Семёнович, — покорно согласился шофёр и принялся заводить мотор.
    Варя выпрыгнула из пролётки, бросилась к учителю. Следом побежали Катя и Митя.
    — Ребята мои! — удивился Фёдор Семёнович. — Откуда?
    — Мы встречать вас едем! — Катя смотрела то на лицо учителя, то на его руки и не замечала, что платок сполз ей на шею и солнце палило белые щёки.
    А Варя, позабыв все слова, какие нужно было произнести при встрече с учителем, вдруг засмеялась и схватила Фёдора Семёновича за правую руку, в которой тот держал гаечный ключ:
    — Вы мотор этой рукой исправили? Вот этой… правой? И она теперь совсем здоровая? И не больно ни чуточки?
    — Этой, Варенька, этой! — Учитель передал ключ шофёру и пожал маленькую руку девочки. — Что ж я делаю? Она у меня грязная, в масле…
    — Это ничего. Вы сильнее жмите… сильнее! — требовала девочка.
    — Фёдор Семёнович, а вы теперь и землю копать можете и яблоньки прививать? — спросил Митя и тоже потянулся к руке учителя.
    — Всё, Митя, могу! Всё! — улыбнулся Фёдор Семёнович.
    Подошёл дед Новосёлов.
    — Дозвольте и мне проверить. — Старик взял руку учителя в свою, осмотрел её внимательно, потом крепко пожал и погрозил школьникам пальцем: — Ну, козыри, смотрите теперь… приберёт вас учитель к рукам! — Потом заметил расплывшегося в улыбке шофёра: — Ты что же, редькин сын, наперехват работаешь? Мы тут учителя встречать едем, а ты нам всю обедню испортил? Всегда вы, почаевские, так…
    — Вы Мишу не журите, он и так немножко оплошал, — вступился за молодого шофёра учитель.
    Колька потянул Варю за руку и не без торжества шепнул:
    — А мы раньше вас учителя встретили!
    — Каким ветром вас занесло сюда? — спросила девочка.
    — Не ветром, а попутной машиной. А на станции учителя встретили — ой, и обрадовался он нам!..
    Тем временем Фёдор Семёнович помыл в лужице руки, отвернул рукава рубашки, надел пиджак и белую полотняную фуражку, которые лежали на траве, и после небольшого спора с Новосёловым усадил ребят вместе с собой в кузов машины.
    — Ребятишки пусть на машине едут, а вы ко мне пожалуйте, в пролётку, — не унимался старик. — Мигом домчу…
    Но школьники закричали, что ни за что не отпустят учителя.
    — Видали, Тимофей Иваныч?.. Не могу, — развёл руками Фёдор Семёнович. — Вы вечерком заходите, побеседуем… О Москве вам расскажу…
    — А вы Андрюшу моего видели? — нетерпеливо спросил Новосёлов.
    Но автомобиль тронулся, и старик не услышал ответа.
    Новосёлов вернулся к пролётке и, покрикивая на Гордого, пустил его следом за машиной. Но грузовик был уже далеко.
    Шофёр Миша, гордый тем, что везёт своего бывшего учителя, с таким усердием гнал машину, что школьники, как мячики, подскакивали на дне кузова и поминутно хватались за Фёдора Семёновича. Учителю пришлось постучать по крыше кабины и попросить шофёра умерить свой пыл.
    Школьники сидели молча, поглядывая то на Фёдора Семёновича, то на тюки, свёртки и ящички, которые, как живые, расползлись по дну кузова.
    Руководясь неведомо каким чутьём, Колька отыскал в ворохе свёртков один, самый маленький, завёрнутый в серую бумагу, и пощупал его.
    — Фёдор Семёнович, — с невинным видом спросил он, — что это в свёртке такое? Мне весь бок протолкало. Случайно, не горн для пионеров?
    — Всё может быть… — Учитель, усмехаясь, потёр бритую сизую щёку.
    — И меня что-то в бок толкает! — сказал Петя. — Вроде как на барабан похоже.
    — Вполне возможно…
    После такой удачной разведки ребячьи языки развязались. Митя спросил о семенах для юннатов, Катя — про книгу по овощеводству.
    — Кажется, никого не обидел, — успокоил учитель. — Так со списком ваших поручений и ходил по Москве.
    Варя с досадой покосилась на ребят. Ей всё казалось, что они спрашивают не о том, не о самом главном.
    — Фёдор Семёнович, — заговорила она, — вы Андрея Новосёлова видели? Он наше письмо получил?
    — Нет, не удалось повидать Андрея. Он по заданию академии в колхозы уехал. Опыты над просом проводит.
    — Над просом! — воскликнула девочка и горестно поведала учителю о неудаче с просом на школьном участке.
    Но Фёдора Семёновича это, казалось, никак не опечалило. Чисто выбритый, поздоровевший, в новом костюме и новой полотняной фуражке, он выглядел праздничным, оживлённым. Слушая Варю, он то и дело улыбался и лукаво поглядывал на учеников.
    «Забыл он нас… в городе-то интереснее было», — ревниво подумала Варя.
    — Это ещё не всё… — Девочка вцепилась в борт машины и, вздохнув, рассказала о разладе в «просяной бригаде», о Косте Ручьёве.
    — Эге! Да тут трещинки пошли, — покачал головой учитель. — Ну ничего, ребята, ничего! Поправим…
    — А знаете, какой он упрямый, Костя! — недоверчиво сказала Варя. — «Не буду и не буду с вами на пришкольном участке работать!»
    — Что говорить, персона известная… — усмехнулся Фёдор Семёнович и посмотрел на просторное, полное света небо.
    Небольшое плотное облако одним краем набежало на солнце, и зыбкая тень легла на шоссе. Но через минуту машина вырвалась из полосы тени и вновь побежала по горячей, солнечной дороге.

Глава 16. ТАКТИКА

    Время жатвы ещё не наступило, но в колхозе все жили ожиданием радостных страдных дней. На пастбище нагуливали силы кони, в кузнице ремонтировали жатки и лобогрейки, в правлении колхоза до поздней ночи засиживались Сергей и бригадиры, обдумывая планы уборки.
    Костя и его приятели стали удивительно предупредительными к Марине. Они сами напросились оформить бригадную доску соцсоревнования, переписали Марине её роль Катерины из «Грозы» Островского — постановку этой пьесы готовил клубный драмкружок.
    Костя частенько забегал в избу к Балашовым, особенно в те часы, когда Вари не было дома.
    У Балашовых было просторно и уютно. Домотканые дерюжные половички лежали на полу, стол был покрыт чистой скатертью, деревянные кровати украшены самодельной резьбой — в этом доме многое умели делать своими руками, и делали добротно, прочно, со вкусом.
    За дощатой перегородкой помещался Варин и Петькин уголок: небольшой столик, две кровати, полка с книгами, на окне — горшки с цветами.
    «Уголок школьника» в доме Балашовых считался священным местом. В нём занимались сначала старший брат Александр, потом Марина, теперь самые младшие в семье — Варя и Петька. В часы, когда дети сидели над учебниками и тетрадями, мать старалась поменьше греметь рогачами у печки, без стеснения выпроваживала за дверь словоохотливых соседок и с укором говорила мужу, большому любителю табака-самосада: «Стыдись, отец! Какое уж тут учение ребятам от твоего зелья!» И Яков Ефимович сконфуженно отходил к печке и докуривал цигарку, пуская дым в отдушину…
    Вот и сегодня, узнав от Петьки, что девочка ушла к матери на молочную ферму, Костя заглянул к Балашовым.
    В доме у печки хозяйничала Марина.
    — А Вари нет? — невинным голосом спросил мальчик. — Я подожду чуток.
    Но через несколько минут, будто томясь от безделья, он схватил ведро и побежал на колодец за водой. Потом нарубил хворосту и даже взялся сходить в сельпо за покупками.
    Марина лукаво покосилась на мальчика и с притворным негодованием всплеснула руками:
    — И куда это Варька запропастилась!.. Минуты дома не посидит!
    — Так я ж подожду… время есть, — умоляюще заверил Костя.
    Но, как только Варя показалась на крылечке, мальчик вспомнил, что дома у него уйма дел, и убежал.
    Марина отвернулась в угол и засмеялась.
    — Чего ты фыркаешь? — подозрительно спросила Варя.
    — Да так… смешинка в рот попала. Каков Костя-то! Ждал, ждал тебя, дров нарубил, воды наносил — и вдруг бежать… С чего бы это, Варюша?
    — Он мне не докладывает, — нахмурилась Варя.
    — Так уж ты его делами и не интересуешься?
    — Я и думать о нём не желаю! Воображала он и упрямый, как не знаю кто…
    — Вот и плохо, что не думаешь. Взъелись на мальчишку… Из юннатов его почему-то грозитесь прогнать. Это вы зря! — заметила Марина. — Не так уж Костя и виноват.
    …В полдень к Варе зашёл Витя Кораблёв и с таинственным видом вызвал её в сени.
    — Понимаешь, какое дело… — замялся он. — Мне бы и в голову не пришло… Да девчонки-сороки… Трезвонят на весь белый свет!
    — Да говори сразу, не ходи кругом да около!
    — Про Ручьёва болтают… Прирос он к вашему дому. Теперь за тебя всю воду из колодца выкачает, все дрова перерубит…
    Варя зло прикусила нижнюю губу, кинулась в дом, вырвала из тетради лист бумаги и написала:
    «Всё это очень глупо и бессовестно. Я от тебя не ожидала. Воду за меня прошу не носить и дров не рубить — не нуждаюсь».
    Витя покорно ожидал девочку в сенях.
    — Отнесёшь Ручьёву… сейчас же! — Варя протянула ему записку.
    Витя с большой охотой направился разыскивать Костю Ручьёва. По дороге он трижды перечитал записку, в четвёртый раз повторил её наизусть, и она ему так понравилась, что последние слова записки мальчик даже попробовал вполголоса пропеть: «Не нуждаюсь, не нуждаюсь!..»
    Ручьёва он застал на «катере» вместе с Пашей, Васей и Алёшей Праховым. Приятели бурно о чём-то совещались.
    Витя протянул Косте записку:
    — Срочное письмо с нарочным.
    — Какое письмо? От кого?
    — От известного вам товарища.
    Костя пробежал записку, вспыхнул, потом расхохотался:
    — Варька может не беспокоиться! Это её не касается — ни вода, ни дрова…
    — А кого касается? — полюбопытствовал Витя.
    — Много будешь знать — скоро состаришься!
    — Ага, понимаю… — ухмыльнулся Витя. — К Марине подлаживаешься? Ну, и как твоя заложенная голова поживает? Снимать не пора?
    Костя побледнел, дёрнулся и почти под самым носом Вити загрёб ладонью воздух:
    — Всё равно по-моему будет! Не отступлюсь! — И он показал на дверь: — А теперь топай!
    Витя выскочил на улицу и с облегчением перевёл дыхание, радуясь, что его роль письмоносца закончилась так благополучно…
    В эти дни, где бы ни работали молодые колхозники второй бригады — на расчистке ли полевого тока, на прополке ли конопли, — Костя с приятелями был тут как тут. Мальчики вежливо здоровались с девчатами, и не проходило пяти минут, как они уже выпалывали вместе с ними сорняки или орудовали лопатами, расчищая площадку для полевого тока.
    Паша Кивачёв принялся за работу с большой жадностью, словно он долго сидел взаперти и страшно стосковался по живому делу. Он и Вася Новосёлов сразу завоевали доверие девчат и парней. Алёша Прахов, верный своим привычкам, частенько поглядывал на солнце, то и дело бегал к речке, и Косте не раз приходилось вести с ним серьёзный разговор.
    Ребята, особенно Вася и Алёша, за словом в карман не лезли: они шутили, рассказывали потешные истории, отчего девчата покатывались со смеху.
    Костя иногда заводил серьёзный разговор о газетных новостях, о прочитанных книгах. Три утра подряд он рассказывал девчатам «Таинственный остров» Жюля Верна и каждый раз обрывал на самом интересном месте:
    — А продолжение потом, после дождичка в четверг!
    Как-то раз девчата принялись уговаривать Марину:
    — Нам бы таких хлопцев в бригаду! С ними работа веселее спорится… Да и трудодни им пора начислять, стараются ребята.
    Марина встретила Костю в поле и, взглянув на его облупленный нос, спросила, что же теперь будет с домом Ручьёвых. Сергей занят председательскими делами, он, Костя, с утра до вечера в поле.
    — Можешь проверить: на «катере» полный порядок, — ответил Костя.
    — Значит, бабка Алёна хорошо хозяйничает. Доволен ты ею?
    — Какая от неё помощь! — отмахнулся Костя. — Брюзжит да на ревматизм жалуется. Ей на печку пора.
    — Где же тогда «порядок»? — Марина недоверчиво покачала головой. — И откуда у тебя прыть такая? Везде поспеваешь…
    — Меня хватит!
    С этого дня Косте и его приятелям стали начислять в бригаде трудодни.
    По утрам ребята приходили на усадьбу второй бригады, получали наряд на работу, брали инвентарь и вместе с колхозниками, важные и довольные, шагали в поле.
    Частенько Ручьёв и его приятели ходили с Мариной осматривать хлеба, массивы чёрных паров, семенники клевера и по дороге расспрашивали бригадира о земле, о семенах, об удобрениях.
    — Неужто это вас так занимает? — удивлялась Марина и, как умела, принималась объяснять. Потом спохватывалась: — Потерпите до осени. Откроем в колхозе мичуринскую школу — вот и приходите туда.
    — А нас запишут? — допытывался Костя. — Вы за нас словечко замолвите?
    — Да уж придётся, — улыбалась Марина.
    По вечерам девчата второй бригады, по обыкновению, возвращались домой с песнями.
    Костя отдал своей команде строжайший приказ: петь всем на совесть, голосов не жалеть. Васе Новосёлову, первому школьному запевале, это пришлось по душе. Он быстро спелся с девчатами, обучил их новым песням, и в Высокове стали поговаривать, что Марина не иначе как готовит свою бригаду в хоровой колхозный кружок.
    Алёша тоже пел с удовольствием, хотя девчата и зажимали порой уши от его пронзительного голоса. Только бедный Паша Кивачёв мучительно переживал Костин приказ.
    — Опять молчишь? — сердился на него Костя.
    — Так у меня голос ещё не народился…
    — А ты подпевай!
    — Песен не знаю…
    — Учись! Ты понимаешь, это же тактика… нужно!
    — Понимаю, — уныло соглашался Паша.
    Как-то раз, когда вторая бригада возвращалась с работы, её встретили на краю деревни Фёдор Семёнович и Галина Никитична.
    Подняв вверх лопаты, Костина компания отсалютовала учителям и с песней прошла дальше.
    — А хорошо ребята с колхозниками спелись! — потирая щёку, сказал Фёдор Семёнович. — Ишь, как складно выводят.
    — А вы знаете, кто у ребят запевала? — спросила Галина Никитична.
    Фёдор Семёнович прислушался к пению:
    — Как будто Вася Новосёлов. Да, да, он!
    — Нет! Главный запевала Костя Ручьёв.
    — Не спорь, Галина! Я голоса всех ребят отлично знаю..
    — Я не о голосах…
    Галина Никитична рассказала учителю о споре ребят на «школьной горе», о желании Кости Ручьёва работать и учиться в бригаде Марины Балашовой.
    — Эге, — усмехнулся Фёдор Семёнович, — школьная-то жизнь тебя уже захватила!
    — У меня Костины слова из головы не выходят, — призналась учительница. — И, наверное, не только в Высокове, а в любом селе такие разговоры услышишь. Ребята к жизни тянутся… Может, Костя в чём и неправ, а отмахнуться от его слов нельзя.
    Фёдор Семёнович задумался.
    Он вернулся из города полный сил и здоровья. Окрепшая рука твёрдо держала топор, пилу, лопату. Учитель целыми днями бродил около школы, придумывая всё новые и новые дела: здесь надо починить садовую скамейку, там выкопать яму или перестлать мостик…
    Клавдия Львовна сердилась, требовала, чтобы муж берёг оперированную руку, но он был неумолим.
    Затем Фёдор Семёнович решил пополнить запасы сена для козы. Жена сказала, что школьники ещё летом накосили сена вполне достаточно, но Фёдор Семёнович не послушался и, наточив косу, отправился в лес сенокосничать.
    Клавдия Львовна пожаловалась Мите Епифанцеву, и вслед за учителем в лес пришло с десяток юных косарей.
    Учитель попытался было прогнать их домой, но Митя твёрдо заявил, что ребята выполняют просьбу Клавдии Львовны и никуда отсюда не уйдут. За одно утро школьники вместе с учителем накосили на забытых лесных полянах столько травы, что Фёдору Семёновичу поневоле пришлось прекратить сенокос.
    Истосковавшись за лето по школе, по ребятам, по земле, учитель ни минуты не мог сидеть без работы. Он закончил в школе ремонт, хлопотал о дровах на зиму, часто отлучался в колхоз. То бродил с землеустроителем по полям, то заглядывал в кузницу или на стройку электростанции, то до поздней ночи заседал в правлении колхоза.
    Обычно утром из дому Фёдор Семёнович выходил в белой полотняной фуражке, в чистой рубахе, а возвращался к вечеру запылённый, в масляных пятнах или в известковых брызгах. Клавдия Львовна с досадой выговаривала мужу, что нельзя же в таком растерзанном виде показываться перед учениками, да и вообще он уже далеко не мальчишка, должен жить степенно, по строгому режиму и беречь своё здоровье.
    Звучно фыркая под умывальником и посмеиваясь, Фёдор Семёнович отвечал, что за рабочий костюм ребята его не осудят, а лучшего режима дня ему не пропишет ни один врач.
    После долгой разлуки со школой всё радовало Фёдора Семёновича: и плодовый сад, и пришкольный участок, и опытные делянки, и грядки. Учитель часами возился на пасеке, около ульев, осматривал посевы, беседовал со школьниками.
    Внешне всё выглядело благополучно: сад полон плодов, на грядках вызревают опытные арбузы и дыни, дневники у юннатов в полном порядке.
    Но день шёл за днём, и Фёдор Семёнович всё более настораживался. Целый ряд опытных делянок был запущен. Многие юннаты не показывались на пришкольном участке.
    Учитель всё чаще и чаще встречал школьников в поле. Они работали в колхозных бригадах наравне со взрослыми, и кое-кто из ребят уже хвалился кругленьким числом заработанных трудодней.
    Фёдор Семёнович встревожился и поделился своими сомнениями с Яковом Ефимовичем: не попросить ли им бригадиров, чтобы те не слишком соблазняли школьников трудоднями и не отрывали их от пришкольного участка?
    — По-моему, школьников не трудодни манят, — сказал Яков Ефимович, — а дела наши… Значит, у ребят сил много накопилось, тесно им на пришкольном клочке земли… Да и то сказать, не всегда ребята довольны учением в школе. У нас на колхозном поле машинная техника, передовая агрономия, а ребята у вас на грядках с лопатой да цапкой копаются, никаких масштабов не видят. Вот их и тянет на простор…
    Фёдор Семёнович не нашёл что возразить. Он и сам давно замечал, что школьное обучение отстаёт от запросов жизни.
    Колхозу нужны были грамотные люди, мастера сельского хозяйства, а многие юноши и девушки, закончив десятилетку, спешили уйти в город и больше не возвращались в деревню.
    Те же из выпускников, кто оставался работать в колхозе, порой очень слабо разбирались в земледелии, и им приходилось учиться заново у опытных хлеборобов.
    «Наук превзошли много, а как хлеб да картошку выращивать, понятия не имеют», — нередко жаловались бригадиры на молодых колхозников.
    Яков Ефимович лукаво взглянул на директора школы и усмехнулся:
    — А вы слыхали, как на днях ваши десятиклассники оконфузились?
    — Что такое? — насторожился Фёдор Семёнович.
    — Послал бригадир трёх ребят на склад за минеральными удобрениями, а они и привезли вместо калийной соли две тонны суперфосфата. Ну, бригадир их и просмеял: чему, мол, вас только в школе учат?
    — Это Марии Антоновны вина, нашей преподавательницы химии, — недовольно заметил Фёдор Семёнович. — Очень уж она колхозных дел сторонится…
    Разговор с Яковом Ефимовичем ещё больше встревожил директора школы. Он понял, что учителям теперь придётся серьёзно подумать о том, как обучать ребят.
    Встретив как-то раз на улице преподавательницу химии, Фёдор Семёнович не утерпел и рассказал ей, как оконфузились десятиклассники, не сумев отличить калийную соль от суперфосфата.
    — Это уж на вашей совести, Мария Антоновна, учтите!
    Преподавательница химии, высокая и сутулая женщина в очках, с недоумением пожала плечами и ответила, что она ведёт занятия строго по программе, которая, как известно, не рассчитана на подготовку специалистов по удобрению полей.
    — Какие там специалисты! — махнул рукой Фёдор Семёнович. — Хоть бы школьники азы усвоили, как увязать химию с сельским хозяйством… — И он спросил, как думает Мария Антоновна в новом учебном году вести занятия.
    — А что, разве есть какие-нибудь изменения в программе?
    — Программа пока не меняется… Но жизнь требует внести кое-какие поправки. Очень уж порой книжно и оторванно от живой практики преподаём мы свои предметы. И вы, Мария Антоновна, в особенности…
    Преподавательница химии вспыхнула и сухо заявила, что она девятый год преподаёт свой предмет, ребята у неё преуспевают и переучиваться ей уже поздно.
    — А придётся, Мария Антоновна… Всем нам придётся переучиваться… Жизнь того требует.
* * *
    Хлеба между тем поспевали.
    — Завтра начинаем уборку! — предупредила Марина членов своей бригады.
    Ребята переглянулись и подтолкнули Костю: почему же о них бригадир не сказал ни слова?
    — Марина! — выступил вперёд Костя. — Можно, и мы в вашей бригаде будем работать?
    Марина внимательно осмотрела подростков:
    — Попробуйте, коли охота… Посмотрю, какие вы до настоящей работы жадные…
    — Слышали, что Марина сказала? — озабоченно спросил Костя, когда ребята возвращались с поля. — Уборка для нас вроде экзамена. Покажем себя — примут нас в бригаду, а сорвёмся — лучше и носа в поле не казать.
    — Само собой! — согласился Паша. — Взялись за гуж — тяни-вытягивай.
    — А нырки, легкоходы бригаде не нужны! — Костя грозно посмотрел на Алёшу. — И мы тебя, Прахов, силой не держим: жарко в поле — сиди дома, в тенечке, или за рыбой ходи… Вольному воля…
    — Слово даю, больше этого не будет! — заверил Прахов, смущённый строгим тоном Кости.
    Ребята подошли к колхозу.
    В кузнечном «цехе» гулко звенело железо — Яков Ефимович с подручными заканчивал ремонт уборочных машин. Неожиданно в тишину вечера ворвался протяжный, воющий звук — это проверяли новую молотилку. Заново покрашенные в сизую краску крылатые жатки и лобогрейки, как большие птицы, мирно прикорнули под навесом, готовые с первым проблеском зари сняться и полететь в поле.
    Ребята шли по улице, а навстречу им тянулись бригадные кухни, бочки-водовозки, подводы с сортировками. И всё это двигалось за село, к полевым таборам.
    — Это как на фронте! — восторженно заключил Прахов. — Идут, идут, а утром как бабахнут… как дадут жару!..
    Около колхозного клуба ребята столкнулись с Варей и Митей Епифанцевым, и те сообщили им новость: правление обратилось ко всем учителям и школьникам с призывом помочь колхозу в уборке урожая. Восьмой класс выходит в поле почти в полном составе.
    — Вы как? Согласны? — спросила Варя. — Вас куда записать? На возку зерна или к молотилке?
    — Здравствуйте, с добрым утром вас!.. — поклонился Костя. — Как спалось, что виделось?
    — Я же серьёзно спрашиваю, — обиделась Варя.
    — Да мы уже включились! — развеселился Алёша. — Давным-давно во второй бригаде работаем.
    — У сестры?
    — Вот именно! Она нас к комбайну ставит… целиком и полностью доверяет.
    — К комбайну вас и на сто шагов не подпустят, — не поверил Митя.
    Варя со смешанным чувством удивления и любопытства вглядывалась в Костю.
    А может быть, и в самом деле мальчик не только сгоряча сболтнул тогда, что будет работать в поле вместе со взрослыми? Он же упрямый, Ручьёв, от своего не отступится…
    — А вы как у сестры в бригаде — на время или постоянно? — осторожно спросила она.
    — Там видно будет… — уклончиво ответил Костя.
    Варя покачала головой и кивнула Мите:
    — Запиши там Костину группу… да пойдём по домам — надо всех наших ребят поднять на завтра.
    Они зашагали вдоль улицы.
    — «Птенчика» будем звать? — спросил Митя, остановившись около дома Кораблёвых.
    — Как же, обязательно! — решительно сказала Варя. — И брось ты, пожалуйста, эту кличку… Какой он «птенчик»!
    — Что верно, то верно! — усмехнулся Митя. — Скорей бычок выше средней упитанности…
    Витя Кораблёв сидел в горнице и плёл из конского волоса леску для удочки.
    Выслушав Варю, он долго рассматривал леску — видно, соображал, что же ему ответить.
    — Я бы с моим удовольствием, да вот на рыбалку собрался. И сестра хочет поудить! — Мальчик кивнул на сидящую у окна Галину, потом посмотрел на Варю: — Пойдём и ты с нами… Я такие места знаю — богатый улов будет!
    — Нет уж, спасибо! Желаю тебе удачи! — сухо ответила Варя и потянула Митю к двери.
    — Варюша, обожди минутку! — Галина Никитична поднялась и обратилась к брату: — Витя, а может, рыба потерпит?
    — Так самое же время…
    — Ничего, ничего… Порыбачим в другой раз. Наша рыба не уйдёт… Варя, запиши и меня, пожалуйста, в вашу группу.
    — Галина Никитична, и вы с нами? — воскликнула Варя, выхватывая у Мити тетрадь. — На какую работу вас записать?
    — А на какую угодно, — улыбнулась Галина Никитична. — Где больше ребят, туда и запишите…

Глава 17. КОРАБЛИ В ПОЛЕ

    Утром четвёрка приятелей чуть свет была уже в поле. Без конца и края тянулись спелые хлеба, перемежающиеся перелесками, коричневыми квадратами пара, делянками голубого овса и ярко-зелёной картофельной ботвы. Сейчас хлеба были волглые, сизо-дымчатые от росы, точно затянутые слюдяной плёнкой. Пока мальчики узкой полевой тропинкой пробирались к бригадному табору, их штаны и рубахи так намокли от холодной росы, будто ребята вброд перешли реку.
    На углу делянки ребята заметили Марину Балашову. В том же белом платочке и голубой майке, что и вчера, она озабоченно оглядывалась по сторонам, то и дело трогала влажные колосья, и ребятам показалось, что бригадир со вчерашнего вечера так и не уходила домой.
    — Переживает! — вполголоса заметил Алёша Прахов. — Наверное, всю ночь не спала.
    — А ты как думал? Легко ли такой урожай убрать? — сказал Костя.
    И правда, Марину многое беспокоило в это утро: подойдут ли вовремя колхозники, жатки, подводы, не запоздают ли комбайны из МТС? Особенно тревожила её обильная роса, выпавшая за ночь.
    И мальчики, почувствовав душевное состояние бригадира, остановились поодаль.
    Но Марина сама подошла к ним:
    — Вы что это поднялись ни свет ни заря?.. Видали, росища какая, хоть купайся! Теперь жатву рано не начнем.
    — Так и вы ни свет ни заря… — осторожно заметил Костя.
    — Уж приметили… — усмехнулась Марина, потом вздохнула и задумалась. — А иначе и нельзя, ребята! За хлеб всегда душа болит.
    Ветер за ночь утих. Колосья пшеницы стояли недвижимые, оцепеневшие и, казалось, совсем не замечали того оживления, что начиналось в поле. Тарахтя, проехали по дорогам жатки и лобогрейки и заняли свои боевые позиции по углам делянок. Около них, как орудийная прислуга, разместились вязальщицы снопов.
    Подошли скирдовальщики с трезубыми вилами на плечах. Около полевого стана закурился синий дымок бригадной кухни.
    И наконец со стороны МТС послышался рокот моторов.
    — Комбайн, комбайн идёт! — восторженно завопил Алёша и полез на плечи Паше Кивачёву, чтобы первым увидеть машину. — Самоходный дали! Новенький!
    — Пусти! Что я тебе — вышка, каланча?.. — Паша стряхнул Алёшу с плеч и деловито вгляделся в даль. — Сам ты самоходный! Самый настоящий «Сталинец». И не один, а два. На сцепе идут… А трактор гусеничный, «Челябинец».
    Ребята помчались навстречу комбайнам. Окрашенные в голубоватый цвет, высоко вскинув коленчатые трубы для выгрузки зерна, они, точно корабли, величественно и неторопливо плыли в просторном пшеничном море.
    Паша оказался прав: это действительно были два видавших виды комбайна «Сталинец», прицепленные один за другим. За комбайнами двигался полевой вагончик-общежитие, с дверью, с застеклёнными окнами, с койками, с радиоприёмником — комбайнёры любили жить прочно, домовито.
    Комбайны и вагончик-общежитие тянул широкогрудый трактор «Челябинец», оставляя на полевой дороге ровные прямоугольники своих следов.
    Сколько бы раз ни встречали ребята этот могучий гусеничный трактор, он всегда восхищал их своей богатырской силой. Гудела и сотрясалась земля, вой мотора заглушал голоса людей, и всем своим видом трактор, казалось, говорил: «А ну, попробуйте, остановите меня!» И высоковские мальчишки могли без конца бежать за трактором, слушать его свирепый рёв и кидать под светлые лязгающие гусеницы палки, ветки деревьев, фуражки.
    — Ну, что я говорил! — с довольным видом кивнул Паша на трактор, словно тот прибыл к ним в колхоз, послушный его слову. — Теперь наши с «Челябинцем» не пропадут!
    Но Алёшу посрамить было не так легко.
    — А я самоходный комбайн всё равно видел! Третьего дня в Почаево шёл. Вот это техника! — И он, улучив момент, вспрыгнул на подножку комбайна и забрался на верхнюю площадку, где стоял знакомый ему штурвальный.
    Вскоре комбайны остановились. Вагончик-общежитие оттянули в сторону, на заранее приготовленную площадку. Около комбайнов собрались колхозники.
    Марина принялась договариваться со старшим комбайнёром Лычковым о порядке работ. Ребята крутились около взрослых, надеясь, что, быть может, и им перепадёт какая-нибудь работа у комбайна. Но Никита Кузьмич, заметив ребят, строго сказал, что комбайн — машина строптивая и, не ровен час, прищемит шестерёнкой чей-нибудь любопытный нос или палец.
    — Ты бы их на тихое место определила, — заметил он Марине. — Скажем, колоски собирать. Ученики всё-таки, школяры!
    — На колоски! — возмутился Костя. — Да что мы — третий класс, малолетки какие!
    — Эге! — нахмурилась Марина. — Ты, я вижу, с норовом. А кто в поле хозяин?
    — Ладно… — вздохнул Костя. — Как скажете, так и будет. На колоски так на колоски…
    — Вот так-то лучше!
    Но ребятам в этот раз неожиданно повезло. Старший комбайнёр Лычков сказал Марине, что ему на комбайн к соломокопнителю нужны два расторопных хлопца. Работа несложная: знай вовремя опрокидывай соломокопнитель и, главное, не заглядывайся на ворон.
    — Это по мне… Я такую работу знаю, — выскочил вперёд Алёша.
    Как ни хотелось Косте самому на комбайн, но, зная нрав Алёши, он скрепя сердце согласился:
    — Ладно, занимай позицию. И Новосёлов с тобой.
    — И ещё два хлопца требуются, — сказал Лычков: — воду подвозить к комбайнам.
    Костя даже похолодел от обиды. Возить воду, да ещё на упрямых, ленивых быках! Он посмотрел на Пашу: тот, как и обычно, был спокоен и невозмутим. Потом, оглянувшись, поймал на себе взгляд Марины.
    — Есть возить воду! — вспыхнув, откозырял Костя Лычкову.
    Свежий утренний ветерок унёс за горизонт пелену облаков, восток заалел, неторопливо поднялось солнце, и порозовевшее пшеничное море покрылось лёгкой зыбью.
    Роса мало-помалу спала.
    Лычков в последний раз запустил руку в пшеницу — достаточно ли она просохла, — переглянулся с Мариной и подозвал к себе учётчика:
    — Радируй в эмтээс! Начинаем!
    Учётчик побежал в вагончик и, включив полевую радиостанцию, передал в усадьбу МТС, что комбайновый агрегат бригадира Лычкова в четыре тридцать начал уборку хлебов.
    Комбайны тронулись.
    Костя с Пашей, как заворожённые, шагали рядом с машинами.
    Неуклюжие с виду ящики комбайнов вдруг ожили и удивительно преобразились. Пришли в движение все неподвижные, загадочные до сих пор шестерёнки, звёздочки, валики, цепи. Где-то в середине комбайна сердито взвыл стальной клыкастый барабан, нагоняя свистящий ветер; в хвосте машин запрыгали большие и маленькие решёта, словно непокорный и сильный зверёк бился в клетке и не мог вырваться на волю.
    Но вот наступило и самое интересное. Стоящий на верхней площадке комбайна штурвальный, торжественный, как часовой на посту, опустил почти до самой земли длинный зубчатый стальной нож. Нож пришёл в движение, подрезал под корень стебли пшеницы, и бегущее брезентовое полотно понесло их к клыкастому барабану. Прошли секунды — и в огромную клетку соломокопнителя полетела лёгкая шелковистая солома, из коленчатой трубы в железный ящик — бункер — янтарной струёй потекло зерно.
    Здравствуй, добрый урожай!..
    — Вот это машина! — почтительно сказал Костя, провожая взглядом комбайны. — Прямо-таки за сто людей работает: и жнёт, и молотит, и веет…
    — Ничего не скажешь, — согласился Паша. — Кто строил — с головой был человек…
    Мальчики направились к полевому табору, получили волов, запрягли их в телеги и поехали за водой. Быки с таким царственным высокомерием и медлительностью тянули по пыльной дороге бочку с водой, что никакая сила в мире — ни хворостина, ни мольба, ни грозный окрик — не могла заставить их прибавить шагу.
    К тому же они имели привычку частенько ложиться посреди дороги и отдыхать, сколько им вздумается.
    Костя выходил из себя, орал на быков, но Паша был невозмутим и утешал приятеля:
    — А ты плюнь, береги жизнь молодую… Быки, они и есть быки — у них такой режим дня: час поработали — десять минут передышки.
    Прислонившись к бочке с водой, Паша даже ухитрялся немного подремать.
    Кроме всего, путь водовозов пролегал как раз мимо полевого тока, где около сортировки работали девочки.
    — Ребята, какой марки у вас машина? — фыркая, кричали они. — Не «Му-два»?
    Паша, которому очень понравилась такая кличка, смеялся вместе с девочками, а Костя проезжал с каменным, неподвижным лицом и оставался глух и нем к шуткам.
    Лычков был доволен ребятами: воду они всегда доставляли вовремя. Но зато беспокоила его выгрузка зерна из бункеров. Две подводы, запряженные лошадьми, с трудом успевали отвозить пшеницу от комбайнов к полевому току. То и дело над комбайнами взвивался красный флажок, сигналя возчикам, что бункеры полны зерном и их пора разгружать. Но подводы были ещё далеко, и комбайнам приходилось останавливаться и ждать. Лычков потребовал от Марины ещё одну подводу. Та пообещала, но свободной подводы всё не находилось.
    — Большая машина, а простаивает из-за какой-то телеги. Паршивое дело! — обиделся Костя и с досадой заговорил о том, что их водовозная работа — не работа, а дом отдыха, и для доставки воды за глаза достаточно одной пары быков. — Надо что-то смекнуть, Паша!..
    И ребята смекнули. Раздобыли у завхоза две пустые бочки, поставили их на концах делянки и наполнили водой. Пока расходовался этот водяной запас, успевали подвезти воду на одной паре быков, а вторая пара оказалась свободной.
    Костя запряг её в телегу-бестарку и заявил Лычкову, что он будет помогать возить зерно. Однако нагрузить зерно на ходу никак не удавалось. Медлительные быки не поспевали за ходом «Сталинцев», приходилось останавливать машины и ждать, пока шла выгрузка пшеницы.
    Лычкову это не понравилось:
    — Так я за день с добрый час времени потеряю. Не пойдёт это дело!
    Костя бросил на быков негодующий взгляд и погрозил им кулаком:
    — Эх вы, лбы чугунные! Зачем только корм на вас тратят! Прицепить вас к комбайну за дышло да тягать, как на буксире…
    — Как, как? — прищурившись, спросила Марина.
    — На буксире, говорю! — с отчаянием принялся объяснять Костя. — Трактору, ему что… хоть десять таких тихоходов потянет.
    — А ведь хитро! — засмеялась Марина. — Слушай, Лычков, подхватывай смекалку: цепляй быков к комбайну.
    — Шутки шутишь, товарищ Балашова? — обиделся комбайнёр. — Что я, к вам в колхоз быков дрессировать приехал?
    — Не выдумывай ты, Ручей, — шепнул приятелю Паша Кивачёв. — Не станет же комбайнёр из-за наших быков технику позорить.
    — А может, с учителем посоветоваться или с Яковом Ефимовичем? — не сдавался Костя. — Они не меньше Лычкова понимают.
    Разговор с комбайнёром ни к чему не привел, но Марина не успокоилась и в обеденный перерыв рассказала о Костиной выдумке Сергею и отцу.
    Сергей от души расхохотался.
    — Смех смехом, а догадка-то со смыслом, — заметил Яков Ефимович. — Пойдёмте-ка к Лычкову.
    Все направились к комбайну.
    Яков Ефимович осмотрел машину и объяснил Лычкову, что незачем таскать на буксире ленивых быков, а достаточно прицепить к комбайну пустую телегу.
    — Это другое дело, это можно! — согласился комбайнёр.
    За ночь Яков Ефимович приделал к телеге железный прут с крючком.
    Утром, когда подали сигнал, что бункер пора разгружать от зерна, Костя заехал вперёд комбайна и выпряг из телеги быков. Поравнявшись с телегой, комбайн остановился. Мальчик быстро прицепил к нему телегу, и «Сталинец» вновь тронулся. Но теперь рядом с ним двигалась телега-бестарка, и в неё сильной, тяжёлой струёй текло из бункера зерно. Как только подвода наполнилась пшеницей, комбайн опять на минуту остановился. Костя немедленно отцепил телегу, запряг быков и отвез зерно на ток. За день он совершил более десяти таких рейсов.
    Теперь комбайны не простаивали из-за разгрузки зерна, и Лычков был очень доволен. «Костюшкина сцепка», как назвала её Марина, многим пришлась по душе, и Сергей приказал оборудовать ею ещё несколько бычачьих упряжек.
    Алёша Прахов всячески превозносил конструкторские способности Кости Ручьёва и переименовал бычачью упряжку из «Му-два» в «Торпедо-два».

Глава 18. ПОКЛОН ЗЕМЛЕ

    Весь день Галина Кораблёва работала с девочками на полевом току. Здесь было, пожалуй, самое весёлое и оживлённое место в поле. То и дело от комбайнов и молотилок подъезжали подводы с зерном, и на току всё выше и выше поднимался золотой пшеничный курган. Вокруг него квохтали, словно сердитые клуши, сортировки. Колхозники зачерпывали зерно, точно воду из пруда, и высыпали его в горловины прожорливых машин.
    Зёрна хрустели под ногами, набивались в карманы, в туфли, в волосы. Вместе с девочками Галина помогала колхозникам перелопачивать пшеницу, чтобы она скорее просохла на солнце; крутила ручку веялки, насыпала зерно в мешки.
    Потом к току подходили зелёные трёхтонки, доверху нагружались очищенной пшеницей и увозили её в колхозные амбары и на элеватор.
    — Пошёл-поехал наш хлебушек! — провожали колхозники пыхтящие гружёные машины.
    Витя Кораблёв тоже был на току. Чувствуя, что Варя очень недовольна им, он всячески старался задобрить девочку и трудился на совесть: по получасу, ни с кем не сменяясь, крутил ручку веялки, отчего спина покрывалась липким потом, или храбро стаскивал с весов тяжёлые мешки.
    Никита Кузьмич, увидев на току дочь и сына, был немало удивлён и раздосадован:
    — Так уж без вас и не обошлись бы!.. А мы-то с матерью ждём — жареной рыбой нас накормите.
    — Решили в другой раз… Наша рыба не уйдёт, — улыбнулась Галина и подморгнула брату.
    Вечером, когда все расходились по домам, к Галине подбежала Варя с подругами и шепнула:
    — Пойдёмте завтра снопы вязать!
    — Снопы?..
    — Марина сказывала, вы когда-то рекорд по вязке снопов держали.
    — Было дело. Давно только…
    — А попробуйте повторить, Галина Никитична! И нас возьмите с собой. Мы вам свясла будем готовить.
    Галина только засмеялась: куда ей теперь с белыми да мягкими, без единой мозоли руками! Но девочки смотрели так умоляюще и просительно, что она заколебалась.
    — Подумаю… Утро вечера мудренее.
    — Да вы что? — обрушился Витя на девочек, когда Галина ушла домой. — Подружку нашли!.. Ведь сестра не кто-нибудь, а учительница. Институт окончила, диплом имеет. Нужны ей снопы, как прошлогодний снег!
    — Что ж тут зазорного? — удивилась Варя. — Вон Фёдор Семёнович тоже учитель, а всё умеет делать: и топором, и пилой, и лопатой. Видел, как он сегодня жатку исправил?
    Придя домой, Галина хотела посоветоваться с отцом насчёт вязки снопов, но Никита Кузьмич был не в духе, и она перед сном подошла к матери.
    — Поклонись земле, дочка, поклонись пониже, и она тебе поклонится! — обрадовалась мать и, подумав, добавила: — А школьники-то за тобой табуном ходят, вьюном вокруг вьются… Ты бы, Галочка, оставалась при нашей школе, пока место не занято. Поговори-ка с Фёдором Семёновичем.
    …Утром, надев матерчатые нарукавники, Галина вышла в поле и присоединилась к вязальщицам снопов.
    — Здравствуй, Галочка, здравствуй, умница наша! — приветствовала её Анисья Епифанцева, строгая высокая старуха с крупной чёрной родинкой между бровями. — Где ни летаешь, а всё к родному гнезду тянешься…
    — Какая она теперь Галочка! — остановила бабку подошедшая Марина. — Галина Никитична… учительница. Наших ребят скоро обучать будет.
    — Откуда ты взяла? — шепнула Галина. — Я ещё и назначения не получила.
    — А как же иначе! Вспомни, как тебя всем колхозом в учение провожали. Вот теперь люди и ждут, чтобы ты в родное село вернулась. Да и ребятишки в один голос трубят: «К нам новая учительница приехала!» — И Марина улыбнулась старой подруге: — И я, Галя, очень рада, что ты с нами будешь…
    До полудня Галина вязала снопы вместе с другими колхозницами, присматривалась к их движениям и вспоминала все те приёмы и уловки, которые когда-то создали ей славу самой спорой и расторопной вязальщицы в Высокове.
    После обеда она позвала с собой девочек.
    — На рекорд пойдёте? — обрадованно спросила Варя.
    — До рекорда далеко… тренировка нужна.
    Галина послала Варю вперёд крутить свясла, Катю Прахову с подругой заставила оправлять валки сжатой пшеницы, а сама пошла следом за девочками. Взяла первый валок, как поясом обхватила его свяслом, туго стянула концы, связала их — и сноп готов! Отбросила его в сторону, подальше от некошеного хлеба, а другая рука уже потянулась к новому валку. Ни одного лишнего движения, ни одного ненужного поворота!
    Горят от сухой, колючей соломы ладони, раскраснелись щёки, покалывает плечо забравшийся под кофточку остистый колосок, но некогда остановиться, нельзя перебить размеренный, рассчитанный темп работы.
    А кругом уже собрались люди: подошли Сергей, Марина, Фёдор Семёнович; разогнули спины и любуются спорыми движениями Галины другие вязальщицы.
    Точно по сигналу, со всех сторон сбежались школьники. То и дело слышались восторженные ребячьи восклицания:
    — Вот это даёт жару!
    — Набирает высоту!
    — Скоростной метод показывает!
    — Это наша новая учительница, — доверительно сообщил Марине Петька.
    — По ботанике и зоологии, — добавил Колька. — Строгая!
    — Да что вы говорите! — деланно удивилась Марина. — А я не знала.
    Костя с Пашей тоже на минутку прибежали посмотреть скоростную вязку.
    — А какова Кораблёва дочка? — восхищённо сказал Костя, не отрывая от Галины глаз. — Четыре секунды — сноп, четыре секунды — сноп… Сколько это она до вечера навяжет? Тысячи!
    — Правильный человек, — согласился Паша. — Видно, не только белок умеет ловить.
    — Эх, Варька её режет! — сокрушённо вскрикнул Костя, заметив, как у Галины в руках оборвалось свясло. Он схватил концы оборванного соломенного жгута и выразительно потряс ими над головой: — С перекрутом вить надо! С перекрутом!
    Варя кивнула головой, взяла прядь пшеницы и, разделив её пополам, стала тщательно переплетать отдельные стебли — такое свясло, с перекрутом, уже не порвётся.
    До вечера Галина навязала столько снопов, что довольная Марина обняла её при всех и приказала учётчику записать ей два с половиной трудодня.
    — Зачем мне трудодни? — разорялась Галина. — Я же себя проверить хотела.
    Подошёл Фёдор Семёнович:
    — Поздравляю, Галина Никитична! Пробный урок проведен неплохо.
    — Какой урок? — не поняла Галина.
    — По вязке снопов!.. Ребята так полонены твоим мастерством — без ума ходят… Непонятно? Ведь у нашего брата, учителя, что ни шаг, то живой урок. В поле появился учитель, по улице прошёл, в дом к кому заглянул, а дети за ним во сто глаз следят, каждый жест ловят, каждое слово впитывают. Школа, она не только в классе, за партой — она повсюду…
    — Фёдор Семёнович! Я тут подумала… — тихо сказала Галина, обратив лицо к дому на горе, освещённому закатным солнцем. — Преподавателя биологии у вас всё ещё нет… Если вы не возражаете…
    — Ну вот… давно бы так! — просветлел учитель. — А я, признаться, хожу и думаю: потянет Галину Никитичну в родную школу, не скучно ей будет со старыми учителями?
    — С вами-то скучно! — воскликнула Галина. — Да знаете, как мне давно хочется работать с вами!
    — Ну, рад, очень рад! Слов нет!.. — Фёдор Семёнович смущённо покашлял, словно ему поднёсли дорогой и редкий подарок. — Завтра в роно поедем, всё и устроим…
    Уставшая, со сладкой болью во всём теле, Галина вернулась домой. Присела на крыльце и задумалась.
    Темнота ласково обволакивала землю. Сгладились резкие очертания домов, амбаров, и только неподвижная ажурная, точно резная, листва деревьев чётко вырисовывалась на фоне неба, и сквозь неё проступали спелые гроздья звёзд. Мерно застучал движок электростанции — он давал свет в правление колхоза и сельсовет, — ярко вспыхнули огни в окнах, и длинные полосы света легли через улицу. Где-то лениво урчала вода, играла гармошка и в лад ей звучала приглушённая песня.
    «Хорошо здесь! — подумала Галина. — Три недели в селе пожила, а кажется, что и не уезжала никогда отсюда…»
    За углом раздались грузные шаги. К крыльцу подошёл Никита Кузьмич.
    — Так это правда, дочка? — встревоженно спросил он. — В Высокове решила остаться? Уговорил всё же тебя директор?
    — Да, я надумала…
    — Спасибо! Удружила отцу! — Никита Кузьмич тяжело опустился рядом с дочерью, скрутил цигарку. — Не вышла, значит, твоя линия?
    — Ты о чём?
    — А ты не маленькая, понимай… Замахнулась широко: в науку пойду, в городе жить останусь! А выше учительницы не поднялась. Да ещё где учительница? В деревне… Погодки твои вон куда взлетели! Андрюша Новосёлов в научном мире прижился, Дуня Спешнева в райисполкоме пост занимает, Камушкин — инженер на заводе… Неужто мы, Кораблёвы, других людей хуже?
    — Да чем же плоха работа в сельской школе? — удивилась Галина.
    — Ты лучше скажи, чем хороша. Это ваш брат, учитель, носится с нею, как с писаной торбой: мы, дескать, добрые семена сеем, детей растим, в люди их выводим, они нам всю жизнь благодарны. А того не замечаете, что жизнь-матушка посильнее всякого учителя и тут же, за порогом школы, стирает все ваши прописи и пишет своё. Да что там пишет! Топором на всю жизнь вырубает, ничем не сотрёшь…
    — И жизнь учит, и отец с матерью. А учитель — в первую очередь! Я вот слова Фёдора Семёновича до сих пор помню.
    — И чем Хворостов тебя прельстил, в толк не возьму! Ни сна у него, ни отдыха — как в плену у ребят! — Никита Кузьмич зло потушил окурок и поднялся. — Подумай, дочка… Влезешь в эту школу — не возрадуешься потом… света не взвидишь.
    Отец ушёл в избу. Галина Никитична осталась сидеть на крыльце. Теперь мысли её были связаны с отцом и Фёдором Семёновичем. Она знала, что отец недолюбливает учителя. Это началось с давних пор, когда Фёдор Семёнович только ещё появился в Высокове. Он был живой, беспокойный человек, постоянно вмешивался в деревенские события, знал жизнь каждой семьи.
    Когда в Высокове началась коллективизация, Фёдор Семёнович оказался активным её сторонником. Он горячо выступал на сельских сходках, писал корреспонденции в газетах, разоблачал проделки кулаков, безбоязненно обнаруживал спрятанный ими в ямах хлеб и угнанный в лес скот.
    «Вроде как не учитель, а уполномоченный какой! — недоумевал Никита Кузьмич. — Не в своё он дело лезет… Держался бы около школы да ребятишек, а уполномоченных и без него хватит!»
    Сам Никита Кузьмич, осторожный и недоверчивый ко всему новому, в колхоз вступать не спешил. Фёдор Семёнович не раз беседовал с ним, но Кораблёв продолжал выжидать и примериваться.
    Учитель всё же нашёл путь в дом Кораблёвых. В артель записалась Анна Денисовна. Галина Никитична помнит, как они вместе с матерью привели на колхозный двор свою корову.
    Вне себя от гнева отец выгнал их из дому: «За учителем потянулись, мне веры не стало… тогда и живите где знаете!»
    Пришлось Фёдору Семёновичу приютить Анну Денисовну с дочерью у себя на квартире. Потом Никита Кузьмич помирился с женой, записался в артель, но обиду на учителя сохранил надолго.
    В колхозе он также не раз сталкивался с Фёдором Семёновичем. Учитель ратовал за новую агротехнику, за травопольные севообороты, за сортовые семена; Никита Кузьмич стоял на том, что хозяйство надо вести попроще, особо не мудрствуя…
    На крыльцо выглянула Анна Денисовна и позвала дочь ужинать. Потом вполголоса спросила:
    — Чего тебе отец наговаривал?
    — Он, оказывается, всё ещё Фёдором Семёновичем недоволен.
    — Есть такое дело, — вздохнула мать. — Давненько плетется эта верёвочка, а конца не видно. Только было поладили — и бац, опять размолвка…
    — А что случилось?
    — Отец-то наш два года в кладовщиках ходил. Ну, заважничал, людей стал сторониться. Да и отчётность запустил. Фёдор Семёнович, человек партийный, решительный, возьми да и скажи об этом при всём народе. Отца, конечно, и сместили… Походи, дескать, в рядовых колхозниках, в поле поработай. Вот он и серчает на учителя, каждое ему лыко в строку ставит.

Глава 19. НА СТРЕМНИНУ!

    Две недели шла уборочная страда. За это время Марина убедилась, с каким азартом и увлечением работали ребята в поле, как рвались они к большому, серьёзному делу, и в тот день, когда все хлеба были убраны, сама заговорила с Костей:
    — И хитёр ты, Костюша! Тишком, шажком, а в работу влез, в самую сердцевину вгрызся. Тактик!.. Кем же мне считать вас теперь — членами бригады или так, с боку припёку?
    У мальчика заколотилось сердце:
    — Зачем «с боку»? Вы нас по артельному уставу зачислите, как положено. Ведь вам люди нужны…
    — А ты уж и про это разведал? — покачала головой Марина. — Ну, что ж с тобой поделаешь! Приводи дружков вечером в правление, потолкуем.
    — Есть привести! — гаркнул Костя и помчался сообщить новость приятелям.
    Лица ребят расплылись в улыбке. Нет, только подумать: сама Марина Балашова согласна принять их в свою бригаду! Значит, их ребячьи руки чего-нибудь да стоят!
    — Мы теперь годик-другой поучимся у Марины — и такие ли урожаи будем снимать! Глядишь, золотые звёздочки получим, — затараторил Прахов.
    — Хватил!.. «Годик-другой»… Звёздочки знаешь когда загорятся? — возразил Вася Новосёлов. — Пока все секреты про землю не узнаем…
    Даже Паша Кивачёв оживился в этот раз и спросил, поедут ли они в Москву.
    — Обязательно! — заверил Алёша. — Кто богатые хлеба выращивает, всех в Москву приглашают. Там, говорят, на каждой улице по кино, и в каждом — новая картина. Вот уж я посмотрю!
    — А я за кино не гонюсь… — тихо и серьёзно сказал Паша. — Мне бы на заводе побывать, посмотреть, как машины делают.
    Костя не мешал приятелям разговаривать, а только слегка усмехался, но настроение у него тоже было расчудесное.
    Вот только жалко, что Варя Балашова не пошла с ними в бригаду!.. А как было бы хорошо работать вместе! Он, скажем, косит спелую пшеницу косой или жаткой, а Варя следом вяжет снопы. Навязала сотню, две, тысячу, а Костя всё размахивает косой, идёт вперёд и вперёд, и люди кругом любуются их работой…
    Приятели вошли в деревню. Встретив деда Новосёлова, они без всякого сговора так оглушительно поздоровались с ним, что старик даже приостановился:
    — Что это вы сияете, как пятачки начищенные? Клад нашли? Или на рыбалке повезло?
    — Дороже клада, дедушка. Мы теперь… — начал было Алёша.
    Но Костя дёрнул его за рукав:
    — Во-первых, не болтать прежде срока, а во-вторых… — Он оглядел запылённые лица ребят: — всем вымыться, переодеться. В самое что ни на есть лучшее. Не куда-нибудь зовут — в правление колхоза!
    Дольше других Костя задержался взглядом на Паше Кивачёве и строго-настрого приказал ему сейчас же отправиться в парикмахерскую и остричься «под полубокс» или «под польку».
    — И пусть одеколоном «Весна» побрызгается, — добавил Алёша.
    Ребята разошлись по домам…
    Колька был немало удивлён, застав Костю в избе перед зеркалом. Брат только что застегнул тугой воротничок белой рубашки и сейчас усердно зачёсывал на косой пробор мокрые волосы.
    — В клуб кино привезли? Да?.. Какая картина? Всех пускают?
    Но Костя был всецело поглощён своими волосами. Он зачёсывал их то на правую сторону, то на левую, отводил назад и придерживал ладонью, но волосы, как жёсткая трава-белоус, вновь и вновь поднимались вверх и топорщились во все стороны. Особенно же неукротим был лихой чуб.
    — Чисто петух соседский, — иронически оценил Колька вид брата. — Его так и зовут: Хорохор!
    — Сам ты хорохор! — беззлобно ответил Костя. — Это у меня сорт волос такой неполегаемый…
    Наконец с волосами кое-как удалось справиться, и Костя отправился в правление колхоза.
    Немало интересных мест есть в колхозе Высокове, где так любят в предвечерний час собираться ребята. Но, пожалуй, нет места притягательнее, чем правление, особенно же в такие дни, когда только что закончен сев или скошены луга, или обмолочен последний сноп пшеницы.
    В ожидании собрания колхозники сидят на брёвнах перед правлением, мирно беседуют о недавних горячих днях, а ребята гадают и спорят, кого из их отцов и матерей в этот раз назовут лучшим пахарем или сеяльщиком, косцом или скирдовальщиком, чья бригада получит переходящее Красное знамя…
    Костя сразу отыскал поджидавших его приятелей. Они стояли на высоком крыльце правления, окружённые тесным кольцом школьников, и слушали разглагольствования Алёши Прахова.
    Костя окинул приятелей оценивающим взглядом и остался доволен их видом. Только пришлось ткнуть Алёше в живот пальцем и заставить его затянуть ремень на последнюю дырочку.
    — Опять турусы на колёсах разводил?
    — Да нет, Ручей… — замялся Алёша, — тут вроде ответы на вопросы… А ты чего так поздно? Марина уже давно здесь.
    Костя с приятелями вошли в правление. За столом сидели Марина и Сергей.
    Заметив ребят, Марина кивнула им и подозвала к столу:
    — Серёжа, полюбуйся! Как на парад разоделись. А за усердие на уборке их бы поощрить не мешало.
    — За этим дело не станет, — согласился Сергей. — Сам видел — работали лихо…
    — У меня к тебе разговор есть. Сам знаешь, работы моей бригаде прибывает, а с людьми туго… Вот и прошу пополнения, — сказала Марина и сразу заметила, как четыре ребячьих головы кивнули в лад её словам.
    — Из каких же резервов? — удивился Сергей.
    — Да вот они, резервы! — Марина с улыбкой кивнула на замерших ребят и поправила Косте кепку, которую тот от волнения сдвинул к левому уху. — Стоят как солдаты в строю.
    — Этим резервам ещё в школу с книжками бегать да за партой сидеть! — Сергей мельком оглядел ребят. — Запас второй очереди, так сказать…
    — Это само собой, — согласилась Марина. — Зимой пусть учатся, а летом, в каникулы, ко мне в поле…
    — Почему только в каникулы? — насторожился Костя. — Мы вам всё время помогать будем.
    — Это уж ты через край хватил! — остановил его Сергей. — И бригада, и школа… Слишком много берёшь на себя! Зарвёшься. Ты же не двужильный?
    — Кому интересно — тот осилит, — возразил Костя и смело поглядел Сергею в глаза. — А ты мало на себя берёшь? И председатель, и студент…
    Сергей усмехнулся. Ему была по душе горячность брата, его жадная тяга к труду и учению, но в то же время что-то беспокоило Сергея.
    — А Фёдор Семёнович знает о твоей затее? — спросил он.
    Костя замялся. Что греха таить, он за эти дни так и не осмелился поговорить с учителем… То было некогда, то мешали ребята, то казалось, что учителю не до него.
    — Ты что же, прячешься от учителя? — нахмурился Сергей. — Всё тишком да тайком хочешь обделать? Семь классов одолел, так ни со мной, ни с учителем уже и поговорить не о чём?
    — Серёжа, так я… — подался вперёд Костя.
    — Самостоятельной державой живёшь! Сам себе голова! — перебил его Сергей и с досадой посмотрел на Марину: — И ты хороша! Знала, что ребята задумали, и молчала.
    Костя поёжился. Почему Сергей думает, что он зарвётся, отстанет от школы? Сил у него хватит, только бы ему поверили! Разве был когда-нибудь такой случай, чтобы он обманул доверие колхозников? Кто в Высокове не помнит, как Костя Ручьёв вытянул из болота завязнувшую кобылу Командировочную, спас весной от затопления стог сена, вывел из горящего телятника двух тёлочек… Кому, как не Косте, колхозники доверяли работать на сенокосилке, возить зерно от комбайна…
    — Да, тут что-то не то… — покачала головой Марина. — Как видно, нам без Фёдора Семёновича не разобраться.
    — Так учитель поймёт! — горячо заговорил Костя, чувствуя, что все надежды его рушатся. — Ведь он тому и учил нас. «Подрастёте, говорил, силу в руках почуете — за дело беритесь. За большое дело! Ничего не страшитесь. В кустиках не хоронитесь, на бережку не отсиживайтесь, на стремнину выплывайте…»
    — Кто пришёл-то!.. Смотри! — шепнул Алёша.
    Костя оглянулся — и замер. В дверях правления стояли Яков Ефимович Балашов, Фёдор Семёнович и рядом с ним Галина Никитична. В руках она держала чем-то набитый мешок. Позади учителей толпились школьники.
    — Говори, говори! — кивнул Косте Фёдор Семёнович. — Умные речи приятно слушать.
    Но из мальчика сейчас даже клещами не удалось бы вытянуть ни одного слова. Он потупил голову и принялся одёргивать рубашку.
    — Слыхали, Фёдор Семёнович? — озадаченно развёл руками Сергей, кивая на ребят. — На стремнину плыть собрались. Полный вперёд!
    Учитель снял белую фуражку и подошёл к столу:
    — Это хорошо, что на стремнину! У меня сердце радуется. Значит, учителя не зря в школе работают, научили ребят кое-чему.
    — Так-то оно так, а всё же тревожно, — сдержанно заметил Сергей. — Какую колхоз десятилетку отстроил, ничего не пожалел, а ребята вроде не ценят этого… Нет, Фёдор Семёнович, так не годится! Надо родителей вызвать да внушить, чтобы они школьников ни в какие бригады пока не пускали.
    — Обязать родителей — это нетрудно. — Учитель присел к столу, словно собрался начать урок. — А дальше что? Придёт вот такой, как Костя Ручьёв, в класс, сядет на парту, а сам в окно будет поглядывать. А за окном жизни полно: трактор прошёл, новые сеялки в колхоз привезли, монтёры провода от электростанции к избам тянут, в амбаре семена яровизируют… И всё-то ему интересно, дорого, всё хочется знать, что вы, взрослые, на земле делаете. А этому только радоваться нужно!..
    — Издалека вы подходите, Фёдор Семёнович… К чему бы это? — спросил Сергей и посмотрел на парторга.
    Яков Ефимович кивнул головой — слушай, мол, слушай…
    — А к тому… — продолжал учитель, — надо нам вместе детей-то учить: и школе, и вам, колхозникам!
    Сергей потёр голову ладонью и лукаво подморгнул школьникам:
    — Здравствуйте, дети! Я ваш новый учитель…
    — Погоди, Сергей, тут дело серьёзное! — остановил его Яков Ефимович. — Колхоз наш развивается, ему нужны грамотные, сведущие люди. А они с неба не свалятся. Значит, надо растить их, воспитывать. Одним учителям тут не управиться. Нужна наша поддержка. Вот сходи в школу как-нибудь да расскажи ребятам, как ты колхоз строишь… Или ты, Мариша…
    — И я в учительницы?.. — растерянно приподнялась девушка.
    — А тебе первое место, — улыбнулась ей Галина Никитична. — И так целую группу вокруг себя собрала! Вот они, твои ученики. — Она показала на Костю с приятелями. — Слышала я твои уроки в поле… Чем ты не учительница?
    — Какие там уроки! — ещё больше смутилась Марина. — Просто так разговаривала при случае…
    — А ребят от тебя силой не оторвёшь! Значит, есть о чём рассказать, — подхватил Фёдор Семёнович. — Вот мы с Галиной Никитичной и подумали. Да и Яков Ефимович нас поддерживает. Надо наладить в школе серьёзное изучение сельского хозяйства.
    — Это правильно! — сказал парторг. — Раз ребята к земле да к большому делу рвутся, препятствовать им нельзя.
    — Так это опять, как с юннатами, будет! — вырвалось у Кости. Он давно придвинулся поближе к Фёдору Семёновичу и не сводил с него глаз. — Опыты на грядках, то, сё… А мы в поле работать желаем, по-настоящему!
    — Вы и будете в поле, — сказал учитель. — Правление выделит вам несколько гектаров земли, а Марину мы попросим взять вас под своё начало. Словом, организуем при школе вроде бригады юных мастеров высоких урожаев.
    Костю бросило в жар, он расстегнул тугой воротничок рубашки и переглянулся с Пашей и Васей…
    Разве он не говорил приблизительно, то же самое? Они получат землю, будут учиться у Марины. Значит, Фёдор Семёнович и Галина Никитична угадали, поняли его думку…
    Мальчик с благодарностью посмотрел на учителей. Вот и всегда так: ребята куда-то рвутся, лезут, стучатся, а дверь всё закрыта и закрыта… Учителя же пороются в карманах, найдут нужный ключик — и сразу дверь нараспашку: входи свободно!
    — Фёдор Семёнович, — вполголоса спросил Костя, — а кто в эту бригаду войдёт?
    — Думаю, что могут войти все желающие — кто, конечно, к земле тянется да работы не боится. Пусть так и примыкают к твоей четвёрке.
    — Что же она делать будет, эта школьная бригада? — озадаченно спросил Сергей.
    — Есть для начала дело. И очень интересное… Галина Никитична, покажите!
    Развязав мешок, учительница достала из него просяной сноп, положила на стол и спросила Костю, узнаёт ли он свой урожай.
    Костя вгляделся и узнал тот самый злополучный снопик, который у него выпросила Марина. Он прикусил губу. Это было явно не по-честному — передать снопик учителям!
    При виде длинных, раскидистых стеблей проса Сергей даже приподнялся.
    — Это ты вырастил? — удивлённо спросил он у Кости.
    К столу протиснулись школьники, осторожно потрогали метёлки проса и так же, как и Сергей, недоверчиво посмотрели на Костю.
    Смущённый и недоумевающий, мальчик пожал плечами.
    — Он, видно, язык проглотил! — усмехнулась Марина и рассказала Сергею, как Костя начал по-новому выращивать просо, но не довёл опыта до конца.
    Рассказала она и о том, как они с Галиной Никитичной ездили в денисовский колхоз к опытнику Свешникову и тот посоветовал им попробовать сеять просо широкими рядами, чтобы каждому стеблю было просторно и вдоволь хватало света, воздуха и пищи.
    — Совет несомненно дельный. К нему надо прислушаться, — заговорил Фёдор Семёнович. — Был я в Москве в академии, беседовал с учёными. Сейчас, по заданию правительства, учёные упорно продолжают работу над тем, чтобы превратить просо в одну из самых урожайных культур. И каждый наш опыт, даже самый маленький, может оказаться полезным для науки. Вот пусть школьная бригада и поработает над просом. Вынесем с весны опыт в поле, проведём широкорядный сев…
    Галина Никитична сказала, что в зимнее время этот опыт можно провести в теплице.
    — А созреет просо? — с надеждой спросила Марина.
    — Думаю, что созреет. Если, конечно, теплицу как следует оборудовать, за посевами следить…
    Марина с волнением оглядела учителей:
    — Хорошо вы придумали! Нужное это дело!.. И раз уж на то пошло, помогу я вашей школьной бригаде. Только чтобы опыт до конца довести, посередине дороги не застрять!
    — Это уж как есть! — вспыхнул Костя. — Хватит с меня одного раза.
    — Верно, Марина, берись за ребят, — поддержал Сергей. — Откроем при школе вроде колхозной академии. А ты у нас за кадры отвечать будешь.
    — Только станут ли ребятишки слушаться меня? — спохватилась Марина.
    — Это кто? Члены бригады? — вскинул голову Костя. — Дисциплинка вот будет!.. Замри, в струнку вытянись! — И он так грозно посмотрел на Алёшу, который щекотал Кивачёву соломинкой шею, что тот действительно вскочил и вытянулся.
    — Надо будет народу рассказать о нашей затее, — предложил Фёдор Семёнович. — Что-то он скажет…
    — Это уж как полагается, — согласился Яков Ефимович. — Вот вы и доложите сейчас на собрании.

Глава 20. ЕНИСЕЙ-РЕКА

    В садик перед правлением вынесли стол, застлали его кумачом, протянули из окна провод, ввернули в патрон двухсотсвечовую лампочку, и при ярком свете Сергей открыл колхозное собрание. Сначала он зачитал приветственную телеграмму: обком партии поздравлял членов высоковского колхоза с досрочным окончанием уборки. Потом председатель рассказал, кто из колхозников как работал, чем отличился. Переходящее Красное знамя вновь досталось бригаде Марины Балашовой.
    Пожалуй, никогда школьники не хлопали Марине так оглушительно, как в этот вечер. Аплодисменты неслись с верхнего ряда высокой кучи брёвен, где расселись школьники, и с раскидистых ив, окружавших правление.
    — Хлопунов бы ко сну спровадить, — недовольно заметил Никита Кузьмич.
    — Сегодня нельзя, — вступился Яков Ефимович. — Один вопрос решать будем, как раз ребят касается.
    Затем были вручены Почётные грамоты и премии лучшим косарям, вязальщицам снопов, скирдовальщикам и, наконец, объявлена благодарность школьникам.
    Косте не сиделось на месте. Собрание затягивалось, и ему казалось, что разговор о школьной бригаде сегодня уже не состоится. Он даже не слыхал, когда Сергей назвал его и Пашино имя.
    — Ручей, нас зовут! — толкнул его Паша.
    Мальчики подошли к столу президиума. Сергей сказал что-то о молодых возчиках зерна, о «Костюшкиной сцепке» и вручил им Почётные грамоты. Под гром аплодисментов Костя и Паша неловко полезли обратно на брёвна, не зная, куда девать большие грамоты из плотной бумаги, с красными флагами и золотыми колосьями по краям.
    Паша принялся засовывать грамоту за пазуху, а Костя — скручивать в трубку.
    — Что вы делаете! — напустилась на них Варя. — Давайте-ка я подержу. — И она отобрала у ребят грамоты.
    Наконец слово получил Фёдор Семёнович.
    Косте казалось, что, как только учитель расскажет о школьной бригаде, все колхозники очень обрадуются и скажут: «В добрый вам час!» — и, может быть, даже захлопают в ладоши. Но вышло не совсем так.
    Первым после учителя подошёл к столу дед Новосёлов. Он налил из графина воды и залпом выпил её. Потом отыскал глазами Костю с приятелями и показал им пальцем на переднюю скамейку:
    — А ну-ка, лихая четвёрка, садись ближе. Поговорим!
    Костя покосился на Фёдора Семёновича, спрашивая взглядом, как ему отнестись к очередной причуде старика. Учитель кивнул головой: ничего, мол, не поделаешь, надо послушаться.
    Насупившиеся мальчики сели на скамью около стола президиума.
    — Ребячья бригада при школе — затея, конечно, добрая, — заговорил Новосёлов. — Только вот, опасаюсь, не справятся наши бесогоны. Пшеницу или там просо, может, они и вырастят, а в голове мало чего прибавится. Заботы да хлопоты, а учение потом да после… Вот и наплодят они в школе хвостов да грехов целый воз! А учение дело такое… Это не брод мелководный через речушку: скок-скок по камушкам, ног не замочил и уже на другом бережку. Учение — это вроде как матушка-Волга или Енисей-река. Тут и глубина, и ширина, и ключи-воронки, и стремнины… Знай, плыви изо всех сил, режь волну, не захлебнись!.. А уж если переплыл — далеко шагать будешь! Я вот про своего Андрюшу скажу, как он к наукам льнул. Бывало, ночью мать лампу потушит, так он коптилку вздует и опять за книжку. Вот и переплыл реку Енисей…
    — Регламент деду! — тонким голосом выкрикнул кто-то из мальчишек с дерева.
    — Регламентом меня не урежете! Пока не выговорюсь — не уйду! — упрямо заявил старик и, постучав пальцем по столу, долго ещё рассказывал о том, как учился его сын Андрей Новосёлов.
    Деда Новосёлова поддержал Никита Кузьмич.
    — К школе мы, конечно, с почтением… — ласково начал он. — Но делали бы вы, учителя, своё дело — ребятишек писать, считать учили! А уж к плугу да к лошади мы их и сами как-нибудь привадим, отцы да матери. А потом, не всем же ребятам на земле век вековать? Какие, может, и в город подадутся…
    — Не туда поворачиваете, Никита Кузьмич! — вмешался в разговор Яков Ефимович. — Лошадь запрячь да за плугом ходить — дело, конечно, нужное. А только теперь колхознику много больше знать требуется. Вспомните-ка, какой у нас план по артели намечен: машины на поля двигаем, электростанцию строим. Урожаи с каждым годом поднимаем… Сколько же нам в колхозе мастеров надо будет, умельцев, людей новых профессий! И без школы никак не обойтись! И учителя правильно придумали: придётся нам молодых колхозников вместе готовить. Я вот, скажем, могу ребятишек с сельскохозяйственными машинами познакомить.
    Выступление Якова Ефимовича расшевелило колхозников.
    Комсомолец Володя Аксёнов сказал, что он может подготовить из ребят группу электромонтёров. Завфермой Поля Клочкова согласилась организовать кружок юных животноводов.
    — Чем богата, и я поделюсь, — поднялась из-за стола президиума Марина. — Но с одним условием… Замечу, что ребята от учения сторонятся, — уйду от них. Вот за этим столом говорю… перед всем народом: отрекусь, всю дружбу поломаю…
    Костя сидел как на иголках. Маленькие тугие желваки перекатывались на его щеках, словно он разгрызал калёный орех.
    Чтобы не выдать своего волнения, мальчик крепко вцепился руками в коленки, но ноги его выписывали под скамейкой самые причудливые фигуры, взрыхляли песок, перекатывали камешки, то и дело сталкиваясь с ногами Паши и Васи. Как видно, приятели чувствовали себя не лучше.
    Когда все колхозники выговорились, вновь поднялся Яков Ефимович.
    — А разговор-то получился серьёзный, — обратился он к Косте с приятелями. — Как видите, вам теперь за учение ответ держать придётся не только перед учителями… Подумайте, ребята…
    Костя посмотрел на своих дружков. Вот она, редкая и такая дорогая минута: все взрослые смотрят на них и ждут, ждут, что же они ответят.
    — Может, вам на «подумать» время дать? — осторожно спросил Сергей.
    Костя вспыхнул, с трудом оторвался от скамейки, словно взвалил себе на плечи тяжёлую ношу, и шагнул к столу:
    — Будем учиться! Ручаюсь! Вот увидите…
    — Хороша речь! Коротковата, но с весом, — усмехнулся дед Новосёлов и торжественно погрозил пальцем всей четвёрке: — Вы, козыри, этот час крепко зарубите на память! Не батьке с мамкой — всему колхозу обещание дали. А давши слово — держись! Сплохуете — на всю жизнь вам веры не будет.

Глава 21. У РОДНИКА

    Было уже поздно, но Костя не спешил домой. За день произошли такие события, что обязательно надо было поговорить с учителем. Но Фёдор Семёнович всё ещё сидел на брёвнах и беседовал с колхозниками. Речь шла о посевах проса, о достройке электростанции, о каком-то новом сорте семян, за которыми надо немедленно поехать на селекционную станцию.
    Костя знал эту особенность учителя: всегда у него находились со взрослыми срочные, неотложные дела, и он мог проговорить с ними до глубокий ночи. Клавдия Львовна, по обыкновению, ждала мужа ужинать и, не выдержав, посылала за ним кого-нибудь из школьников.
    А в прошлое воскресенье был даже такой случай.
    Клавдия Львовна отправила Фёдора Семёновича разыскивать сбежавшую озорницу козу. Учитель обошёл колхозные усадьбы, потом встретил Якова Ефимовича, и тот пожаловался ему, что у молотилки перекосило барабан.
    Забыв про козу, Фёдор Семёнович почти полдня провёл в кузнице, вместе с кузнецом ломая голову над тем, как исправить барабан. Козу между тем словили на колхозном огороде Колька с Петькой и привели её на «школьную гору».
    Сейчас Костя стоял около брёвен и сильно досадовал, что взрослые так не вовремя захватили учителя. Наконец он не выдержал и громко произнёс:
    — Фёдор Семёнович, вас Клавдия Львовна ужинать ждёт!
    Учитель спохватился и, поднявшись с брёвен, направился к дому. И опять он был не один — колхозники шли рядом с ним: кому было просто по пути, кому нужно было ещё о чём-нибудь переговорить с учителем…
    Но вот, пожелав Фёдору Семёновичу спокойной ночи, они один за другим сворачивали к своим избам, и вскоре с учителем остался один лишь Сергей Ручьёв.
    — Видел, Серёжа, как получается? — негромко сказал Фёдор Семёнович. — Колхозом ты неплохо руководишь. Верно, каждого члена артели знаешь. А вот что у родных братьев в голове — тебе и невдомёк…
    — Да-а… — вздохнул Сергей. — Не думал я, что он так к земле тянется.
    Они остановились около дома Ручьёвых.
    — И ты по следу идёшь? — заметил Сергей брата. — Ну что же, давай прощаться с Фёдором Семёновичем…
    — Я провожу немного, до моста, — тихо ответил Костя.
    И учитель, угадав, как важно мальчику побыть с ним наедине, не напомнил про поздний час, хотя обильная роса уже лежала на траве и звёзды густо обсыпали тёмное небо.
    — Обязательно до моста? — усмехнулся он. — А вдруг со мной что случится без провожатого!
    Учитель с Костей миновали околицу деревни, пересекли скошенный луг и, остановившись на мосту через Чернушку, молча прислушались.
    Тихо плескалась река, в тёмных, таинственных кустах что-то еле заметно шевелилось, и вся земля, натруженная и уставшая за день, казалось, мерно вздыхала, перед тем как забыться до утра крепким, здоровым сном труженика.
    — А хорошо Тимофей Иванович про учение сказал! — вспомнил Фёдор Семёнович. — «Школу пройти — что Енисей-реку переплыть. А уж как переплыл — далеко человек шагать будет!» Ах, как хорошо!..
    Кто-то затопал по бревенчатому настилу моста. Костя с учителем оглянулись. Из темноты вынырнула Варя.
    — Ой, а я думала — не нагоню вас! — Девочка перевела дыхание. — Фёдор Семёнович, вы знаете… Мы тоже решили в школьную бригаду записаться. Можно?
    — Об этом надо ядро спросить… инициативную группу, так сказать, — ответил учитель.
    — Кто это «мы»? — настороженно спросил Костя.
    — Я вот, Катя Прахова, Митя Епифанцев… Думаю, что и Витя Кораблёв запишется.
    — Кораблёв?!
    — Что ты удивляешься?
    — Нет… я ничего, — неопределённо буркнул Костя.
    — Ну вот и договаривайтесь, — сказал учитель. — На днях собрание соберём. А я пойду… Не провожайте дальше.
    Распрощавшись, Фёдор Семёнович исчез в темноте. За ним пошёл и Костя.
    — Ты куда? — окликнула его Варя.
    — К роднику! Пить охота, — сказал мальчик, хотя ещё и сам твёрдо не знал, почему его потянуло к родничку у «школьной горы»: потому ли, что день был жаркий и Косте действительно захотелось пить, или потому, что мальчик был в большой обиде на Варю и хотел от неё уйти.
    — Ой, и мне пить хочется! — вскрикнула девочка и пошла рядом с Костей.
    Но разговор не вязался. После того дня, как они ехали вдвоём на лошади, им ни разу не приходилось оставаться наедине.
    Подошли к родничку. Почти невидимый в темноте, он журчал, звенел и наперекор всему никак не хотел засыпать.
    Костя пошарил в темноте берестяной черпачок и, не найдя его, зачерпнул воду из родника прямо ладонями. Его примеру последовала и Варя. Они так жадно и долго втягивали ледяную воду, словно наперебой хотели убедить друг друга, что пришли к родничку только с одним-единственным желанием — пить, пить и пить!
    Но жажда, по правде сказать, была совсем невелика. И Варя, пользуясь темнотой, зачерпывала ладошкой воду из родника и выливала её обратно. Руки у неё совсем окоченели.
    — Костя, ты не думай, пожалуйста, про ту записку, что я с Витей прислала, — наконец заговорила девочка. — Это просто глупость была… Порви её.
    — Я и забыл давно, — небрежно сказал мальчик, хотя на самом деле ничего он не забыл и до сих пор помнил каждое слово записки. Затем он не без торжества спросил: — Когда руку отсекать будем?
    — Кому?
    — А Кораблёву… Помнишь наш спор?
    — Так никто ж не выиграл, — возразила Варя: — ни ты, ни Витя.
    — Как это «не выиграл»? Я сказал: «Буду в поле работать». Вот и буду!
    — Так при школе же бригада… учебная.
    — Это верно, — примирённо согласился мальчик и, подняв голову, долго смотрел на тёплый огонёк, что светился в окне квартиры учителя.
    — А ты это здорово перед всем собранием сказал: «Будем учиться! Ручаюсь!» — сказала Варя. — Теперь забот у тебя сразу прибавится.
    — Каких забот?
    — А как же! И Пашу Кивачёва надо будет вытягивать, и Прахова… Ты же за всех обещание дал, за всё ядро. Ты теперь словом связанный.
    — А ведь и правда… за всех, — несколько растерянно произнёс Костя, только сейчас со всей глубиной осознав то, что произошло на собрании.
    — Это ничего, — успокоила девочка. — Бригада у нас большая будет. Ты в комсомол вступишь. Вытянем ребят…
    — Надо вытянуть!
    — Как это у вас там, на «катере», принято говорить: «Полный вперёд!»
    — А ты откуда знаешь?
    — Да уж знаю… Разведка донесла.
    — Колька старается… Гвоздь!
    — И руку вы друг другу на дружбу дали…
    — Дали… — признался Костя, отыскал в темноте Варины руки, соединил их и положил поверх свою: — Вот так!
    Девочка вздрогнула.
    — Холодные у тебя руки… как сосульки, — сказал Костя.
    — От родниковой воды.
    Варя быстро отняла руки и, нагнувшись, принялась согревать их своим дыханием.
    А родничок журчал себе и журчал…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СТРАДА

Глава 1. БОЛЬШИЕ МХИ

    Рано утром Витя Кораблёв постучал к Балашовым в окно. Варя выглянула. Вид у мальчика был такой, словно он только что сошёл с витрины охотничьего магазина: непромокаемые, выше колен сапоги, кожаная куртка, на поясе — патронташ с медными патронами, на голове — старомодный картуз с высоким верхом и ремешком. А за плечами грозно смотрела в небо настоящая двустволка.
    При виде такого великолепия Варя ахнула. А Петька, не моргая, смотрел на Витю почти две минуты, потом стремглав помчался к Ручьёвым: надо же сообщить Кольке, что сегодня начинается охота на уток; может, им тоже удастся примкнуть к охотникам.
    — Витька, а усы? — наконец спросила Варя.
    — Какие усы?
    — Ну такие… густые, кручёные… Тогда ты совсем как охотник на картинке.
    — Будет тебе! — отмахнулся Витя. — Ты собирайся быстренько. На охоту пойдём, на Большие Мхи. И сестра с нами.
    — Галина Никитична! — вскрикнула Варя. — Тогда и Косте надо сказать, он тоже на Большие Мхи собирался. И Паша Кивачёв с ним.
    — Ещё чего! — нахмурился Витя. — На уток оравой не ходят.
    — Мы только до болота вместе, а там разбредемся. Ты не уходи без нас… мы скоро! — И Варя побежала к Ручьёвым.
    Но Кости дома она не застала. Лишь Колька с Петькой о чём-то шептались в углу избы.
    — Где Костя? — спросила Варя.
    — А ну его… злыдень! — пожаловался Колька. — Ушёл с Пашей Кивачёвым и не взял нас. Шипит, как гусак, — не подступись!
    — Вы что ему сказали?
    — А то и сказали… тебя Витька дожидается.
    — Кто же вас просил! — рассердилась Варя. — Ягоды вы скороспелки!
    Девочка выбежала за усадьбу, посмотрела на полевую дорогу, но Кости нигде не было видно. Она вернулась домой и, досадуя, что так неладно получилось, решила совсем не ходить на охоту.
    Но тут к окну подошёл Витя с сестрой. Галина Никитична тоже была в сапогах и с ружьём.
    — Пойдём с нами, Варюша! — позвала она. — Я давно Большие Мхи не видала.
    И Варя не устояла:
    — А девочек можно ещё позвать? А пионеров моих?
    — Конечно, можно, — согласилась Галина Никитична. — Устроим вроде экскурсии.
    Минут через двадцать большая группа мальчиков и девочек в сопровождении учительницы тронулась к Большим Мхам. У кого не было ружья, тот нёс в руках корзинку или кузовок для грибов и ягод. Колька с Петькой вооружились луками, показывали всем набор стрел с острыми гвоздиками на концах и наперебой уверяли, что такой стрелой можно убить наповал любую птицу, если только угодить в самое сердце.
    Путь до болота был не близким. Сначала шли осиротевшим пустынным полем с колючим рыжим жнивьём, потом прозрачными перелесками, где мастерица-осень уже начала свою тонкую работу — прошила розовыми стежками зелёную одежку осин, посадила яркую багровую латку на куст калины, тронула желтизной берёзы.
    Серебристые нити паутины плавали в воздухе, в ветках ели жалостливо кричала какая-то птица, словно печалилась, что весёлое лето подходит к концу и надо расставаться с такими хорошими местами.
    Галина Никитична срывала то какой-нибудь цветок, то стебелёк травы, то пухлый коричневый шар гриба-дождевика, показывала ученикам и спрашивала, что они знают про этот цветок, траву, гриб.
    Девочки начали собирать цветы и листья для гербария.
    Алёша отыскал стебель одуванчика, смастерил пищалку и выдул из неё звук, напоминающий плач ребёнка: «Уаа! Уаа!»
    Катя сердито зашикала на брата, но учительница только засмеялась. Потом вырвала с корнем пустотелую дудку, попросила у ребят нож, отрезала от дудки толстое нижнее колено, сделала узкий продольный надрез и приложила к губам: лес огласился тонкими протяжными звуками.
    — Пошли игры-забавы! Какая уж тут охота! — шепнул Витя и потянул Варю за руку.
    Они немного отстали, и мальчик с досадой спросил, зачем Варя собрала столько школьников.
    — А что ж такого! — удивилась девочка. — Когда много — это интереснее.
    — Куда как интересно!.. Даже Ручьёва не забыла пригласить. Шагу без него ступить не можешь!
    — Вот уж неправда! — вспыхнула Варя. — Костя и без меня на охоту собирался.
    — Кстати, где же он? — оглянулся по сторонам Витя.
    — Он с Пашей, наверное, вперёд ушёл.
    Витя встревожился:
    — Хитёр парень! Теперь наши места первым захватит.
    — Почему «наши»?
    — Есть у нас с отцом такое местечко: у Спиридонова озера. Давно облюбовали… Ну да ничего… Спиридоново озеро, оно такое… К нему без ключа-отмычки не подойдёшь, просто так не поохотишься.
    — Загадки загадываешь?
    — Есть секретец! — Витя посмотрел на девочку: — Давай, Варя, махнем туда. Поохотимся вдвоём. Уток там!..
    — Да нет… неловко! — Варя кивнула на идущих впереди школьников: — Мы же все вместе пошли. — И она перевела разговор на другое: — Да, Витя! Мы с Катей в школьной бригаде будем работать. Я и тебя записала.
    Мальчик замедлил шаг и удивлённо присвистнул.
    — Ты что, возражаешь? А я думала… Мы ведь всегда с тобой вместе были…
    Чувствуя, что девочка может рассердиться, Витя поспешно взял её за руку:
    — Ну зачем эта бригада? Нам же учиться нужно.
    — А Фёдор Семёнович, по-твоему, не хочет, чтобы мы учились?
    — Кто его разберёт, чего он хочет! — отмахнулся Витя. — Нет, ты только подумай! Школьная бригада… Сей рожь, пшеницу, сорняки поли… А потом ещё на ферму направят — коров чистить, за телятками ухаживать… Это тоже учение?
    — А чем не учение? Вспомни-ка Полину Клочкову. Она со школьных лет за телятами начала ухаживать, а сейчас завфермой работает. Про её опыт в книжках написано.
    — Нам-то что до этого! Мы же с тобой в город учиться пойдём, в институт…
    — А из города дорожка куда приведёт? Может, опять в колхоз, как вот сестру твою.
    — Всё равно зря эту бригаду придумали, — не сдавался Витя, — пустая затея, чепуха…
    Варя вырвала руку и спрятала её за спину.
    — Значит, Фёдор Семёнович чепуху придумал? Да ещё где — при всём народе!.. Ну, знаешь…
    — Это не мои слова. Отец так говорит, — поправился Витя.
    — Сердится твой отец на Фёдора Семёновича за критику… вот и наговаривает, — вырвалось у девочки.
    Витя потемнел в лице:
    — Ты погоди… Не только отец… Мария Антоновна тоже не согласна с директором школы.
    — Откуда ты знаешь? — насторожилась девочка.
    — Вчера отец с ней разговаривал. Так химичка говорит, что школьная бригада — только помеха в учении…
    — А знаешь, как нашу химичку в Высокове зовут? Дачница! Живёт, и ни до чего ей в колхозе дела нет.
    — Пусть хоть и «дачница», а свой предмет она вот как знает…
    — Дело, конечно, твоё, — безразличным тоном сказала Варя. — Если боишься отстать, можешь в бригаду не записываться! Не обязательно! — И она побежала догонять ребят и Галину Никитичну.
    Вскоре школьники вступили в густой, прохладный лес. Чувствовалась близость болота. Нога тонула в мягкой мшистой подстилке. Появились заросли ежевики, черничника, густо обсыпанного тёмно-лиловыми ягодами. Потом ельник сменился ольховником, запахло прелыми листьями, захлюпала вода, и земля под ногами стала зыбкой, неустойчивой. То и дело встречались трухлявые, умершие на корню деревья. Достаточно встряхнуть их — и они распадались на куски, словно были слеплены из глины.
    Наконец лес поредел и открылось большое болото. Кустарники, низкорослые деревья, осока, заросли камыша, рогоза с коричневыми плюшевыми початками, белесый мох, зыбкие трясины и кое-где просторные лагуны с густой чёрной водой…
    В отдалении прозвучали выстрелы.
    — Галина Никитична, давайте и мы стрелять, — напомнила Варя. — Вон они, утки, кружатся…
    — В самом деле, надо хоть ружьё попробовать, — согласилась учительница и показала школьникам на сосну с обломанной верхушкой: — После охоты собираться здесь. А сейчас расходитесь!
    Но не успели ребята разбрестись по болоту, как из-за кустов выскочил Паша Кивачёв. Был он бледен, мокр, измазан тиной, и в сапогах его, как в насосах, чавкала вода.
    — Откуда ты? — кинулась к нему навстречу Варя.
    — Там… там… — Губы у Паши дрожали. — Ребята, Галина Никитична! Там в озере Костя Ручьёв застрял… ни туда, ни сюда не может…
    — Это где случилось? — встревоженно спросила Галина Никитична. — В Спиридоновом озере?
    — В Спиридоновом, — кивнул Паша.
    — Веди скорее!.. — И учительница быстро пошла вслед за Пашей.

Глава 2. БУКВЫ НА КОРМЕ

    Узнав от Петьки, что Варя собирается на охоту вместе с Кораблёвым, Костя не стал её ждать и отправился с Пашей Кивачёвым на Спиридоново озеро, где всегда в изобилии водились утки.
    — Пока у них подъём да сборы, а мы первенькими на озеро явимся! — радовался Паша. — Утки непуганые — не меньше дюжины набьём, как пить дать!
    Через час ребята были у озера. Продолговатое, с причудливыми ответвлениями и топкими берегами, оно затерялось среди болота. Водоросли и камыш с каждым годом всё смелее и настойчивее наступали на озеро и грозили совсем скрыть его от глаз людей.
    Вода в озере была тёмная, густая, как кофейная гуща; из неё торчали рогатые чёрные коряги.
    Охота началась удачно: с первых же выстрелов Костя с Пашей подбили по утке. Птицы кувыркались в воздухе и тяжело шлёпались в заросли камышей.
    — А как же добычу доставать будем? — озадаченно спросил Паша.
    — Было бы чего доставать… — успокоил Костя. — Ты бей, не зевай, пока лёт хороший.
    Утки, словно пренебрегая молодыми охотниками, так и лезли под ружьё: вспархивали из зарослей камыша, проносились над озером, плескались в воде. И мальчики не жалели патронов. Ещё несколько подбитых птиц упало в озеро.
    — Видал? Селезня подбил кило на пять! — восторженно закричал Паша и вдруг принялся стаскивать сапоги. — Я сейчас всю добычу соберу!
    Он быстро разделся, раздвинул заросли камыша и поплыл. Но в ту же минуту взвизгнул и с таким видом повернул обратно к берегу, точно за ним по меньшей мере гналась прожорливая акула.
    Облепленный тиной, Паша стремглав выскочил на сухое место и принялся растирать себе грудь и плечи.
    Костя от души расхохотался:
    — Что, брат, не по носу табак?
    — Ты не смейся, — обиделся Паша. — Вода как лёд — ноги сводит, и тины полно. Только лягушкам плавать… Брр!
    Костя подошёл к озеру, опустил руку в воду:
    — Да… Холодненько! Верно, подземные ключи бьют.
    — Ну вот, — расстроился Паша, натягивая рубаху, — били уток, били… А толку что? Зазвал тоже на это болото, пропади оно пропадом!
    Костя с досадой побрёл вдоль топкого берега. В самом деле, охота получилась конфузная. Хотя бы бревно какое-нибудь найти или плотик, чтобы добраться до убитых уток! Но ничего этого на берегу не было.
    И вдруг Костя заметил что-то продолговатое, чёрное. Увязая по колени в тине, он полез в камыши. Там стояла старая лодка, и в ней лежало весло, похожее на лопату. Костя даже засмеялся от радости: бывают же такие счастливые находки! И что это за добрый человек притащил сюда лодку?.. Недолго думая мальчик столкнул её в воду и, загребая веслом, поплыл по озеру.
    Паша, увидев приятеля в лодке, так и застыл с сапогом в руке. И хотя лодка двигалась медленно, цепляясь днищем за водоросли, но ему казалось, что она летит, как быстроходный катер. И Паша с удовольствием принялся подавать с берега команды:
    — Право руля! Так держать… Первая утка в осоке, вторая — в камышах…
    Лавируя среди зарослей камыша и осоки, Костя подобрал убитых уток и направил лодку к берегу. Но тут мальчик заметил, что лодка подозрительно быстро наполняется водой. До берега было ещё далеко, а она уже осела в воду по самый борт и почти не двигалась.
    Паша с берега размахивал руками и торопил приятеля. Но Костя ничего не мог сделать. Почувствовав, что лодка тонет, он прыгнул в озеро и поплыл. Холодная вода обожгла тело; ноги и руки запутались в водорослях, скользких и прочных, как сыромятные ремни. Костя захлебнулся. Вода была горькая, противная. Резким движением он разорвал водоросли, опутавшие руки, и схватился за борт лодки. Она снова начала погружаться в воду. Костя попытался нащупать ногами дно. Озеро казалось бездонным. Мальчик изо всех сил двигал руками и ногами и, как поплавок, держался на одном месте.
    Костино «кораблекрушение» сначала даже развеселило Пашу.
    — Что, брат, тоже не по носу табак? — закричал он.
    Но, видя, что приятель плыть не может, крутится на одном месте и захлёбывается, Паша понял, что дело не шуточное. — Держись, Ручей… Я сейчас!
    Он кинулся в кусты, притащил длинную жердь и, войдя по колени в воду, протянул её приятелю. Но нужно было ещё несколько таких жердей, чтобы достать до Кости…
    Паша схватился за голову и с криком: «Тонет! Спасите!» — кинулся прочь от болотистого берега.
    Костя между тем выбивался из последних сил. Тяжёлые сапоги и намокшая одежда тянули его вниз. Но тут ему удалось нащупать сапогом что-то твёрдое — по-видимому, это была подводная коряга. Костя встал на неё одной ногой и, осторожно придерживаясь рукой за лодку, смог перевести дыхание и обдумать своё положение. Что говорить, попал он в переделку! Пригвождён к подводной коряге и не может податься ни назад, ни вперёд. И Паша куда-то исчез! Что же теперь делать? Не пропадать же! Отец его на фронте разведчиком был, десятки раз через линию фронта пробирался… через мины, через колючую проволоку, под огнём. Значит, надо и ему доплыть до берега… Костя с трудом стянул пиджак и бросил его в лодку. Попробовал стащить сапоги, но они размокли, набухли и никак не снимались.
    Костя сплюнул от злости, достал из-за голенища нож и, наметив торчащую невдалеке из воды корягу, пустился вплавь. Он где-то читал, как отважный моряк сражался с осьминогом, и сейчас, взмахивая ножом, мальчик разрезал цепкие водоросли, будто отсекал жадные щупальца морского чудовища. А водоросли и корневища, словно сговорившись между собой не выпускать мальчика из озера, становились всё плотнее, гуще. Вновь Косте пришлось хлебнуть горькой воды. Наконец с немалым трудом он добрался до коряги и оглянулся. От лодки его отделяло метров пять, не больше. А до берега ещё не близко. Ну да ничего! Вот он малость отдышится, соберётся с силами и доплывёт до второй коряги, а там до третьей…
    Неожиданно на берегу показались Паша, Галина Никитична и школьники. Они думали увидеть Костю по грудь в трясине, позеленевшим от страха. Каково же было их удивление, когда они заметили мальчика верхом на рогатой коряжине! Костя деловито растирал плечи, грудь, глубоко вдыхал и выдыхал воздух.
    — Видали, физкультурой занимается утопленник-то! — обрадованно закричал Паша и замахал Косте руками: — Эй ты, с разбитого корабля! Сейчас мы тебя спасать будем!
    — Никто пока не тонет. Видишь, какую я точку опоры нашёл! — И Костя, словно доброго коня, погладил корягу и начал опускаться в воду, чтобы плыть дальше.
    — Ручьёв, не смей! — крикнула Галина Никитична. — Не смей плыть! Держись за корягу и жди.
    Ничего не понимая, мальчик забрался на корягу.
    Галина Никитична тем временем что-то сказала ребятам, те разбежались по сторонам и вскоре вернулись с длинными жердями. Потом они надрали с кустов ракиты коры и принялись связывать ею концы жердей.
    Получился один длинный шест. Его спустили в воду и осторожно начали проталкивать по направлению к Косте. Вскоре шест ударился о корягу.
    — Держись крепче, Ручьёв! — приказала Галина Никитична. — Мы тебя будем тянуть к берегу.
    — Обождите! — всполошился Паша. — А лодка? Там же у нас утки битые!.. Костька, бери, бери её на буксир!
    Да Костя и сам был не склонен оставлять лодку посередине озера. Он подплыл к ней, подтянул шест, привязал его ремнём к носу лодки, а сам ухватился за корму.
    Школьники взялись за другой конец шеста и под команду Паши: «Эй, да ухнем! Сама пойдёт!» — подтянули необычный караван к берегу.
    Потом они быстро развели костёр и усадили Костю сушиться.
    Волнение вскоре улеглось. Ребята забросали Костю вопросами и посоветовали назвать корягу-спасительницу Островом Доброй Коряги.
    — Шутки шутками, — с облегчением вздохнула Галина Никитична, — а всё это могло кончиться очень печально. Спиридоново озеро — опасное озеро. Вы же знаете, почему оно так называется: в нём погиб почаевский охотник Спиридон. Вот так же полез за убитыми утками и не мог выплыть — водоросли помешали.
    — Да, Костя, — спросила Варя, — зачем ты в худой лодке поплыл?
    — Я не заметил, что она худая… Сено на дне лежало.
    — Ребята! Галина Никитична! — неожиданно закричал от озера Паша. — Идите сюда. Мы на след напали!
    Все подошли к озеру. У вытащенной на берег лодки вместе с Пашей возились Колька и Петька. Вода из лодки вытекла, и ребята с видом завзятых следопытов изучали обнажившееся днище.
    — Костя, ты видишь? — спросил Паша.
    — Вижу. Лодка как лодка. Дыра в дне…
    — Ты смотри, дыра-то какая большущая! А вот и затычка к ней… — Паша вытащил спрятанную под скамейкой деревянную пробку и примерил к отверстию в днище. — Как раз подходит! Смекаешь теперь?
    — Стой, я догадываюсь, — торопливо заговорила Варя. — Если сам хозяин на лодке поедет, он дыру пробкой заткнёт и лодка не тонет. А как кто чужой захочет прокатиться — ну, и тони в болоте, как вот Костя сегодня… — Она растерянно покачала головой. — Ну что за человек этот хозяин! Неужели такие на свете водятся?
    — Где там человек! Просто жила! — зло сказал Паша. — Лодки ему жалко… Сквалыга проклятый!
    Страсти разгорелись. Паша предложил выследить «жилу-сквалыгу» и заставить его прокатиться в худой лодке. Пусть он наглотается тухлой воды в озере, посидит на коряге да накричится, призывая на помощь!
    Неожиданно взгляд Вари упал на корму лодки. Там сквозь тину смутно проступали две смоляные буквы: «В. К.». Вдруг вспомнились загадочные слова Вити: «Спиридоново озеро, оно такое… К нему без ключа-отмычки не подойдёшь…»
    «А вдруг это Вити Кораблёва лодка? — с испугом подумала девочка. — И он никому не сказал, что она худая! — У неё похолодели руки. — Нет-нет, не может этого быть!» Не выдержав, Варя подошла к лодке и села на корму, загородив ногами буквы:
    — Будет вам про лодку… Надоело! Спихнём её в воду!
    Костя с недоумением посмотрел на девочку:
    — Зачем же? Может, кому и пригодится… Только надо знак оставить, что дыра в днище.
    Он достал нож и, присев на корточки, крупно выцарапал на обшивке: «Лодка худая. Будь осторожен!»
    Вскоре, потушив костёр, все направились к дому. Убитых уток, привязав к поясу головами вниз, как и принято у охотников, несли Паша, Колька и Петька. Варя задумчиво плелась позади всех.
    При выходе из леса школьники повстречали Витю Кораблёва. На поясе у него красовались четыре утки.
    — Небогато, охотнички! — засмеялся он, картинно упирая руки в бока. — Полдюжины уток на такую компанию!.. По косточке не достанется…
    Он подождал Варю и зашагал рядом с ней:
    — Не пошла со мною охотиться… Была бы с добычей! Хочешь мою утку? Бери любую.
    Варя покачала головой и поглядела на мальчика:
    — Ты мне утром загадки загадывал… про ключ, про отмычку… Ключ — это твоя лодка на озере? С дырой в днище?
    — Смекнула теперь? Она самая! — засмеялся Витя. — А что? Искупались охотнички, поглотали водички? Вот, наверное, потеха была!
    — Так это ты нарочно дыру в днище пробил?
    — Никто её не пробивал. Лодка сама прохудилась.
    — А почему ты не предупредил никого, что она с дырой в днище?
    — Чего это ради? — удивился Витя. — Моя же лодка…
    — Твоя!.. — Варя остановилась и даже подалась назад. — Что ты говоришь такое?
    — А потом, люди же не слепые, — поправился Витя, — должны видеть, что лодка худая.
    — А ты знаешь, что из-за твоей лодки Костя чуть не утонул?!
    — Ещё что скажешь! — опешил Витя. — Будто он плавать не умеет.
    — Так в Спиридоновом озере нельзя плыть! Водоросли мешают… Ты понимаешь, что натворил?..
    — Я-то при чём? — растерянно забормотал Витя. — Ну зачем Ручьёв в худую лодку полез? Кто его просил?
    — Ах, вот как! Ты уже и не виноват! — вскрикнула Варя и в упор посмотрела на мальчика.
    Разве высоковские ребята так поступают?.. Сколько раз, заметив повреждённый мост или неисправную дорогу, они ставили знак, что проезд закрыт, и бежали предупредить взрослых о беде. Почему же сейчас Витя Кораблёв изменил этой хорошей привычке, никому не сказал о худой лодке на озере и, кажется, не чувствует за собой никакой вины?..
    — Будет тебе, Варька! — отмахнулся Витя. — Ничего ж такого не случилось. А вперёд Ручьёву наука — в чужую лодку не полезет.
    — Слушай… — Варя вплотную подошла к мальчику и, задыхаясь, почти шёпотом сказала: — Если ты мне друг… завтра же… нет, сегодня… всё расскажешь… Фёдору Семёновичу, сестре, ребятам… Про худую лодку, про озеро. А не расскажешь — лучше не заговаривай и не подходи ко мне!
    И она кинулась догонять далеко ушедших вперёд Галину Никитичну и школьников. И уже совсем было настигла их, как вдруг свернула в сторону, к овражку, где курчавились молодые кустарники, будто только они могли утешить её в эту горестную минуту.
    А Витя Кораблёв всё ещё стоял на дороге и, держа утку в руке, смотрел Варе вслед.

Глава 3. ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ

    Накануне первого сентября до позднего вечера в окнах горели огни: матери гладили детям рубашки и платья, прикидывали, что бы такое приготовить повкуснее на завтрак, отцы давали детям разные советы — казалось, что всё село готовит школьников в далёкий и трудный поход.
    Утром Варя поднялась с чувством необыкновенной лёгкости. Было ещё очень рано, Петька крепко спал, и девочка, босая, в коротком платьице, выбежала на крыльцо. Промытые ночным дождём белые ступеньки уже нагрелись от солнца и были теплы, как печная лежанка.
    Варя, жмурясь, постояла немного на крыльце, поговорила с собакой, кинула курам щепотку зерна, и те дробно застучали носами о железный противень.
    Потом девочка обошла огород, посмотрела на желтеющую листву берёз за дворами, постояла у круглого пруда на усадьбе, в котором отражались белые пушистые облака.
    Нигде долго не задерживаясь, Варя заглянула в колхозный птичник, в телятник, на молочную ферму.
    Вот и кончилось лето — с пионерскими походами, купанием, рыбной ловлей, со сладким запахом сена на лугу, с работой в поле, в саду, на пришкольном участке…
    Теперь за парту, за книги! Соберутся со всей округи школьники, в классы войдут учителя. Что-то они откроют ребятам, куда поведут их?..
    На пути встретилась большая лужа. Девочка оглянулась и, убедившись, что за ней никто не следит, с удовольствием пересекла её, вспенивая дождевую воду. В этом году она, наверное, последний раз ступает по земле босыми ногами. Теперь придётся носить чулки, туфли, валенки.
    У «кузнечного цеха» Яков Ефимович ковал лошадей.
    — Не проспала, Варюша? — кивнул он дочери. — Это хорошо! В такой день не прощается.
    Когда последний гвоздь был загнан в подкову, Яков Ефимович вместе с дочерью направился домой завтракать.
    К завтраку собралась вся семья: пришла с фермы мать, с поля — Марина, сползла с печки старенькая бабушка.
    И, хотя о школе и предстоящих занятиях слов было сказано немного, Варя с Петькой чувствовали себя в центре внимания. Бабушка долго копалась в уголке, потом положила перед Варей и Петькой коробочку с ластиками:
    — Вчера в сельпо купила. Вы уж примите от бабушки. Учитесь на здоровье!
    Таким подарком Петька даже оскорбился. Зачем же такую уйму ластиков? Можно подумать, что у него в этом году в тетрадях будут одни лишь кляксы да помарки! Но Варя, пребольно толкнув Петьку в бок, заставила его замолчать и поцеловала бабушку в щёку.
    — Ну, а мне когда в школу являться? — со смехом спросила Марина. — Возвели в учителя, а что да как — неизвестно.
    — А мы тебя известим, — пообещала Варя.
    Надев новое платье и туфли, она побежала собирать подруг. Разве можно идти в школу одной, да ещё первого сентября!
    …У Ручьёвых сборы были в полном разгаре. Костя заставил Кольку обуться в новые башмаки, которые на днях купил Сергей. Башмаки были добротные, с запасом, хотя немного и тяжёловатые. Колька трижды примерял их и каждый раз плаксиво жаловался, что гвоздь колет ему то большой палец, то безымянный, то пятку. Костя терпеливо нащупывал гвозди, загибал их, но Колька всё ныл, что это не башмаки, а «танкетки» и он завязнет в них в первой же луже. Костино терпение истощилось.
    — Ты не хитри! — прикрикнул он на брата. — Всё равно босым в школу тебя не пущу.
    Он заставил Кольку обуться, надеть чистую рубаху, туго затянул его ремешком:
    — Имей в виду: я тебя в школе каждую перемену проверять буду!
    Пришёл Сергей, спросил, позавтракали ли ребята, всё ли у них готово.
    — Ну что ж, школьная команда, в путь-дорогу! «Отдай концы», как моряки говорят. — Он обхватил братьев за плечи: — Давайте уж так… по-ручьёвски! На полную мощность! И чтобы вам за меня не стыдно и я за вас не краснел. По рукам, значит?
    Братья вышли на улицу.
    У колодца Костя повстречал Варю с подругами. Они зашли к Васе Новосёлову, потом подняли с постели Алёшу Прахова.
    Вскоре появился на улице и Паша Кивачёв. Всё на нем было новенькое — башмаки, кепка, брюки.
    Ученики направились к школе.
    Около дома Кораблёвых Катя Прахова потянула Варю за руку:
    — Витю надо позвать.
    — Зови, если хочешь. Я не пойду!
    — Опять поссорились? — догадалась Катя. — В сто первый раз! Ну, да я вас сегодня же помирю…
    — Посмей только! — вспыхнула Варя.
    Но Катя засмеялась и убежала к Кораблёвым. Школьники вышли за околицу. Воздух был ясен, прозрачен, солнце хорошо пригревало, ветер дул попутный — словно всё прочило счастливый путь.
    Впереди видны были поля, луга, перелески и высокий дом на «школьной горе», на крыше которого празднично горел сейчас красный флаг.
    И хотя осень властно вступала в свои права, но «школьная гора» в это утро расцвела по-весеннему. Ожили белые тропки, что тянулись от колхозов к школе, запестрели цветными платками, кофтами, рубашками. Звучали голоса, песни, смех. Школьники шли стайками, тянулись цепочками; первоклассников сопровождали матери, отцы, бабушки. Школьный двор, поросший за лето густой травой, зашумел.
    Первый школьный день! Сколько принёс он восклицаний, объятий, крепких мальчишеских рукопожатий!
    Ребята заглянули во все школьные уголки: в сад, на участок, в дровяной сарай, полный могучих берёзовых плах, в юннатскую кладовушку, в мастерскую…
    После разлуки всё было дорого и мило.
    Без конца крутился ворот колодца, поднимая вёдра со студёной водой, и школьники пили её с таким удовольствием, словно лучшей воды не бывало на свете.
    На спортплощадке мальчишки щеголяли друг перед другом своей ловкостью: крутились на турнике, карабкались вверх по канату, прыгали через ров.
    В пёстрой толпе школьников Костя заметил невысокую поджарую фигуру Вани Воробьёва и бросился к нему:
    — С нами, да? В восьмой?
    — Чуть повыше — в девятый! Решил вот на старости лет доучиться.
    — А в колхозе ты разве ничему не научился? — спросил Костя.
    — В бригаде я много чего узнал полезного. Но этого мало, — признался Воробьёв. — Хотели агротехником в колхозе поставить, да нельзя… не доучился… А я хочу в Тимирязевку пойти. Без десятилетки же туда не попадёшь…
    Задолго до звонка восьмиклассники собрались на втором этаже, в просторной, светлой комнате. Это был их класс.
    Три окна смотрели в сторону Высокова. Через них были хорошо видны тропка, ведущая к колхозу, поля, речка, дома колхозников, площадь посреди села, маленький сквер с памятником Ленину.
    — Ребята, смотрите! — закричала Варя, распахнув окно. — Класс-то наш у всего колхоза на виду!
    — Да, всё видно как на ладони, — согласился Прахов.
    Школьники начали рассаживаться за парты.
    Ребята из Соколовки, как всегда, держались дружной стайкой и заняли самые последние места. Липатовцы, общительные и весёлые, быстро смешались с другими учениками.
    Новички из дальних деревень — Хрущева и Денисовки — сели отдельно, у стены.
    Почаевские немного важничали: их колхоз «Вторая пятилетка» считался самым крупным и богатым по всей округе.
    Почаевские мальчишки, как по сговору, были одеты во фланелевые куртки со светлыми застёжками «молния», а девочки — в вязаные пёстрые джемперы и голубые косынки.
    — Фасон держите! — подтрунил над почаевскими Костя. — Поди, весь универмаг в городе скупили?
    — Нам можно, — с достоинством ответил плотный, плечистый Сёма Ушков, играя замочком «молнии». — У нас на трудодень знаешь сколько приходится?.. Вашему Высокову и во сне не снилось!
    — Ничего, не уступим!.. А вот вы про культуру забыли. Где у вас клуб? А радио?
    — Запланировано…
    — «Запланировано»!.. А у нас вот к Новому году электричество загорится. В каждом доме!
    — А у нас артезиан копают… На сто метров… Зальёмся теперь водой!
    — Воды и у нас хватает. А вот мы своё кино заведём!
    — А тяжёловозов наших видел на конюшне? — не сдавался Ушков. — По полторы тонны тянут. Не лошади — дизели!.. А ещё у нас…
    — «У нас, у нас»! — перебил их Алёша. — Теперь пойдут весь год колхозами похваляться!.. Тоже мне члены правления! Давайте про что-нибудь другое… Ушков, отгадай загадку: какой зверь самый бедный?.. Э-э, не знаешь! Да козёл — ему побриться не на что.
    В классе засмеялись. Этого Алёша только и ждал. Он почувствовал себя точно рыба в воде: переходил от одной парты к другой, предлагал помериться силой, рассказывал необыкновенные истории про зайцев, уток, про сома, на котором он чуть ли не катался верхом.
    — А про самоходную парту слышали?
    — Покажи, Прахов, покажи! — закричали соколовские.
    Алёша сел за парту и, отталкиваясь от пола ногами, заставил её двигаться по всему классу.
    — Новинка! Учтите. Может, и пригодится.
    В класс вошёл запоздавший Витя Кораблёв. Заметив пыхтящего Алёшу, он засмеялся:
    — Прахов в своём репертуаре! Значит, учебный год начался. Всё правильно!
    Он отыскал глазами Варю. Рядом с ней за партой сидела Катя Прахова. Девочка поднялась и кивнула Вите на свободное место. В ту же минуту Варя схватила подругу за руку, усадила рядом с собой и шепнула:
    — Не смей! Сиди!
    Кораблёв растерянно потоптался на месте.
    — Давай-ка на мою самоходную, — подмигнул ему Алёша. — Со мной веселее!
    И Витя сел рядом с Праховым.
    Наконец прозвенел звонок, первый звонок в этом учебном году. Он почему-то напомнил снежную зиму, одинокую кибитку с колокольчиком под дугой и дальнюю-дальнюю дорогу.
    Все насторожились и повернули головы к двери. Кто-то из учителей войдёт первым?..
    Вошли сразу двое — директор школы и Галина Никитична.
    Фёдор Семёнович представил ученикам новую учительницу и сказал, что она будет у них классной руководительницей.
    Галина Никитична оглядела ребят. Витя рассказывал, что восьмой класс в прошлом никогда не был особенно дружным, ребята тянули в разные стороны и старую классную руководительницу не любили.
    «Много ли у меня здесь друзей, на кого я могу опереться?» — подумала Галина Никитична. Вон поглядывают на неё Варя Балашова, Костя Ручьёв, Паша, Митя… Но большинство учеников Галина Никитична видит впервые и ничего о них не знает. И они смотрят на неё серьёзно, испытующе.
    — Теперь познакомимся! — сказала учительница. — Меня зовут Галина Никитична.

Глава 4. ПО СЛЕДУ

    После уроков выдавали учебники.
    Костя получил стопку книг. Держа учебники обеими руками, словно хрупкую, дорогую посуду, и выставив острые локти, мальчик протолкался через коридор, заполненный школьниками, вышел в сад и опустился на траву.
    Были в стопке новенькие книги, ещё пахнущие типографской краской, были и подержанные, с засаленными краями страниц, честно послужившие уже не одному ученику.
    Костя полистал один учебник, другой, третий… На первых страницах было немало знакомого, но чем дальше он углублялся в книги, тем всё более загадочным и притягательным становился мир знаний.
    Вытянувшись на траве, Костя зачитался учебником географии и не заметил, как мимо кустов прошли Варя и Катя. Потом их догнал Витя Кораблёв. Катя сразу нырнула куда-то в сторонку, а мальчик, забежав вперёд, загородил Варе тропинку.
    — Может, поговорим? — усмехаясь, спросил он.
    — Не о чём нам говорить… Пусти меня!
    — Нет! Поговорим. Почему ты не хочешь сидеть со мной за одной партой?
    — Я с такими не сижу.
    — С какими «такими»? — насторожился Витя.
    Варя вскинула голову:
    — Сколько дней прошло? Пять… Неделя. А ты всё молчишь про худую лодку! Молчишь? Я, мол, не я, в кустиках схоронюсь, отсижусь…
    — Было бы в чём каяться! Кто-то плавает, как топор, а я из-за него слёзы лей. Спасибочки! — Витя насмешливо поклонился.
    — Я теперь знаю, кто ты. Ты… ты просто трус!.. — выкрикнула девочка.
    — Трус?.. Я?! — побледнел Витя. — А ты, значит, храбрая? Как задачка не выходит — так ко мне. С сочинением плохо — опять труса за бока. Смелая!
    — Я у тебя списывала?
    — Списывала — не списывала, а заглядывала. Недаром на парте рядом сидела.
    — Да ты… ты ещё и… — Варя не нашла нужного слова и бросилась в сторону. Из глаз её брызнули слёзы.
    Обогнув куст смородины, она едва не споткнулась о Костю. Тот вскочил на ноги. Раскрытая книга выпала у него из рук.
    Слёзы на глазах у девочки точно обожгли Костю:
    — Кто тебя тронул? Кто? Говори скорей!..
    Варя молчала.
    Невдалеке мелькнули белая рубашка и клетчатая кепка Вити Кораблёва. Не замечая кустов, Костя кинулся ему наперерез:
    — Ты что? Задираешься? Силу пробуешь?.. — Витя остановился и насмешливо продекламировал:
    — «А он, мятежный, ищет бури…» Только зачем же смородину ломать?
    Не успел Костя ничего ответить, как подбежала Варя и встала между мальчиками.
    — Иди себе, иди! — тихо сказала она Вите.
    Тот помахал ей рукой и, насвистывая, пошёл из сада.
    — Глупый! Зачем ты на него наскакиваешь? — не глядя на Костю, спросила Варя.
    — А всё же обидели тебя… Я вижу, — упрямо сказал Костя.
    Девочка долго смотрела на дорожку, по которой уходил Витя Кораблёв.
    …В воскресенье утром Костя пошёл к Варе за учебником. Около дома Кораблёвых он заметил Витю. Тот стоял с мешком за плечами, окружённый компанией школьников, и умышленно громко обсуждал с ними, куда лучше пойти за орехами — в Николину рощу или к Спиридонову озеру. А глазом косил да косил на дом Балашовых: Варя через окно, наверное, всё видит и слышит и едва ли стерпит, чтобы не примкнуть к такой весёлой компании.
    Время шло, ребята заговорили, что пора выходить, а девочка всё не появлялась.
    Витя скрепя сердце повёл ребят в лес. Но едва школьники прошли мимо дома Балашовых, как Варя выскочила на крыльцо с кошёлкой в руках и бросилась было вслед за ними. Но потом раздумала и вернулась.
    Костя, скрытый кустами палисадника, видел всё это и никак не мог понять, почему Варя так расстроена. Если только из-за орехов, так это легко поправить…
    Мальчик посидел немного в раздумье, потом отыскал Кольку с Петькой и позвал их в лес. Вместе с ними он зашёл к Варе:
    — Ребята просятся за орехами. Давай покажем им хорошие места.
    Девочка с удивлением подняла голову. Но нет, Костя был серьёзен. Он ничего, конечно, не знал.
    — Пойдёмте! — согласилась Варя.
    Лес встретил пришёльцев сдержанным ропотом, словно попенял, что они так редко стали навещать его. Осыпалась под лёгким дыханием ветра пёстрая листва деревьев, гасли осенние огненные краски. В дубравах хрустели под ногами глянцевые, точно отполированные, жёлуди.
    Весь лес стал прозрачнее, легче, светлее, словно напоследок решил ничего больше не скрывать от людей. В кустах обнаружилось пустое уютное гнёздышко, издалека были приметны старый гриб в огромной, набекрень сидящей шляпе, грозди пунцовой калины, голубоватый можжевельник с чёрными, сморщенными ягодами, шиповник, бузина.
    Орехов было вдоволь. Только не ленись, смотри вверх, пригибай к земле тугие ветки — и созревшие, смуглые орехи легко выпадали из гнёздышек. Но Варя, как приметил Костя, почему-то чаще смотрела вниз — на опавшие листья, чем на кусты орешника. И кошёлка в её руках была почти пуста.
    — Ты чего… скучная такая? — спросил Костя.
    — Я? — вздрогнула Варя. — Совсем нет… Просто мне не везёт сегодня — на счастливый куст не попаду.
    — Да вот же он, счастливый… Подними голову! — кивнул Костя на курчавый куст, усеянный звёздчатыми гроздьями орехов.
    — Ах, да… — смутилась девочка, деланно протирая глаза. — Очень много паутины в лесу… все глаза залепило.
    Костя отошёл в сторону и долго наблюдал, как Варя рассеянно обрывала орехи, и ему стало даже обидно, что такой богатый куст пропадает зря.
    Он понимал, что тут виновата не паутина и дело совсем в другом. Видно, Кораблёв серьёзно обидел девочку. Но как и чем? Этого Костя никак не мог разгадать…
    После случая с орехами он ещё зорче стал следить за Кораблёвым и Варей. Но Варя, обычно так много времени проводившая с Витей, теперь почти не встречалась с ним. Они больше не готовили вместе домашние уроки, не обменивались книгами, не ходили в лес ни за грибами, ни за орехами. Костя ничего не мог понять. Он вновь сделал попытку узнать у Вари, чем же обидел её Кораблёв, но девочка только пожала плечами:
    — Не думай об этом… Ничего и не было.
    Но Костя не успокоился. Стоило Вите подойти к Варе в перемену или догнать по пути в школу, как мальчик появлялся рядом или следовал по пятам. К счастью, девочка не проявляла никакого желания вступать в разговоры с Витей. Костя мог оставаться спокойным. Но Кораблёва это начинало выводить из себя.
    Однажды после занятий Костя заметил, что Витя направился следом за Варей. Девочка оглянулась раз, другой и, миновав мост через Чернушку, неожиданно повернула вправо, к колхозным огородам. Витя прибавил шагу.
    Костя недолго думая спустился со «школьной горы» напрямик к Чернушке, перешёл её вброд. Витя торопливо шагал от моста, крича Варе, чтобы она его подождала. Костя, выломав палку, принялся для виду рыться в обрывистом песчаном береге и, когда Витя приблизился, приглушённо позвал его:
    — Кораблёв, иди скорее сюда… Только тихо!
    Мальчик с недовольным видом остановился:
    — Чего там?
    — Смотри, на какую я нору напал… Не иначе, барсук на зимовку залёг.
    Костя цепко схватил Витю за руку и потянул под обрыв. Тот окинул взглядом взрыхлённый песок и ничего не увидел, кроме небольшой кротовой норки.
    — А может, медведь? — насмешливо сказал он.
    — Ты думаешь? — простодушно спросил Костя. — Давай покопаем. Небывалый же случай!
    Витя с досадой выскочил на берег, оглянулся по сторонам. Вари нигде не было.
    — Ты… ты чего мне голову морочишь, — резко обернулся Витя, — и по пятам за мной ходишь?.. Сыщик!
    Костя помолчал немного и решил объясниться начистоту:
    — А ты не очень досаждай ей. Варька и так как в воду опущенная. Чем ты её донял? Говори!
    — Ох и грозный, как я погляжу! — усмехнулся Витя, переходя на свой обычный полушутливый, полунасмешливый тон. — «Мы уж как-нибудь поладим, коль вместе сядем»… Без тебя обойдётся!
    — Бабушка надвое сказала: то ли будет, то ли нет, то ли дождик, то ли снег!
    — Бывает и на старуху проруха.
    — Имей в виду, Кораблёв…
    — Держи в памяти, Ручьёв!..
    Так, бросая друг другу многозначительные намёки, брели они вдоль берега реки, мимо колхозных огородов и ферм, пока не разошлись по домам.

Глава 5. ВОСЬМОЙ КЛАСС

    Внешне в восьмом классе всё обстояло благополучно. Ребята учились не хуже других, на уроках в меру шумели и проказничали. Они считали свой класс дружным и сплочённым и не без гордости похвалялись: «У нас ябедников нет… Сор из избы не выносим».
    И чем внимательнее Галина Никитична присматривалась к школьникам, тем всё более убеждалась, что класс не из лёгких.
    Учительница нередко замечала, как Костя Ручьёв схватывался в яростном споре с её братом. Каждого из них поддерживали приятели, и весь класс делился на два лагеря.
    Вот и сегодня в большую перемену вновь разгорелся спор. Костя достал тетрадку и объявил запись желающих работать в школьной бригаде высокого урожая.
    — Опять просо будете выращивать? — невинным голосом спросил Кораблёв.
    — Будем! — вспыхнул Костя.
    — Тогда не зевай, народ, записывайся! — засмеялся Витя. — Рекордный урожай обеспечен! У Ручьёва уже есть опыт в таких делах…
    — Ты его опыт не цепляй… Незадача у каждого может быть, — вступился за Ручьёва Митя Епифанцев. — Почему ты особняком держишься, в бригаду к нам не идёшь?
    — Мне и прошлого лета хватит. По горло сыт… — отмахнулся Кораблёв.
    — Чудной ты! — удивился Митя. — В колхозе живёшь, а колхоз тебе как дом неродной.
    — Кто чудной — это ещё дело тёмное. Ты как думаешь? Если человек в деревне родился, так для него весь свет на травках да зёрнышках клином сошёлся? А если я математику люблю… Инженером желаю стать. Зачем мне твоя травка?.. Собирайте уж вы в бригаду тех, кому математика не по зубам.
    — Ах, вот как? — бросил Костя. — Один ты у нас великий математик!
    — Великий не великий, а на тройках не катаюсь. Да и вам от меня перепадает…
    — Задаёшься, Кораблёв?
    — И не думаю. Сами же ко мне с задачками бегаете. Я не навязываюсь.
    Костя скрипнул зубами и подошёл вплотную к Вите:
    — Больше я у тебя по математике слова не спрошу. Баста! И ребятам закажу…
    — Ничего… туго будет — прибежите, — улыбнулся Витя.
    …Галине Никитичне казалось, что вот улягутся летние впечатления и ребята привыкнут друг к другу, сблизятся.
    Но время шло, а класс бурлил, как в первые дни.
    Учительнице всё чаще приходилось выслушивать жалобы преподавателей: то восьмиклассники завели на уроке спор на постороннюю тему, то затеяли перестрелку горохом, то устроили «психическую атаку самоходных парт» на учительницу немецкого языка.
    Галина Никитична задерживала ребят после урока и проводила собрание.
    Но выявить виновников было почти невозможно. Класс или упрямо молчал, или говорил, что виноваты все тридцать человек.
    Чаще же всего ответственность за проделки ребят принимал на себя староста класса, добродушный увалень Сёма Ушков, про которого школьники говорили, что с ним не пропадёшь.
    — Моя вина, недосмотрел, — с простодушной улыбкой признавался он учительнице. — Погодите чуток… уж я их приберу к рукам!
    Но проходил день, другой, и всё повторялось снова.
    Однажды на уроке химии кто-то из восьмиклассников натёр чесноком столы. Сколько ни допытывалась Мария Антоновна, кто это сделал, класс продолжал молчать. И только Сёма Ушков с серьёзным видом принялся доказывать, что, как видно, по недосмотру произошла химическая реакция и выделился чесночный запах.
    Надо сказать, что школьники недолюбливали Марию Антоновну и самые озорные шутки обычно проделывали на её уроках. Объяснялось это, пожалуй, тем, что преподавательница химии была сухим, замкнутым человеком, в колхозе жила отчуждённо, в дела школьников не вникала и по поводу каждой ребячьей проделки писала записки родителям или жаловалась Фёдору Семёновичу.
    Вот и сейчас возмущенная Мария Антоновна заявила, что она немедля обо всём доложит директору школы, и вышла из класса.
    — Жаловаться побежала! — засмеялся Сёма Ушков. — Не робей, ребята, как-нибудь отговоримся.
    — А всё равно чеснок в ход пускать — это уж свинство! — сердито сказал Митя Епифанцев. — Сознавайся: кто это сделал?
    В классе разгорелся спор: искать виновника или отвечать всем вместе? Не успели ребята ни до чего договориться, как в дверях показалась учительница химии, а с нею Галина Никитична.
    — Вот, полюбуйтесь на своих! Это какой-то заговор молчания! Круговая порука!..
    Мария Антоновна дрожащими руками собрала книги и шагнула к двери.
    — Мои уроки здесь не нужны. Пока виновник не будет наказан, я не вернусь к вам, — сказала она и вышла из класса.
    Галина Никитична медленно открыла форточку. Свежий воздух обдал её разгорячённое лицо.
    Класс выжидательно молчал.
    А Галина Никитична, стараясь скрыть своё волнение, всё ещё стояла у форточки. Что было делать? Вновь разразиться упрёками, требовать назвать виновника? Всё это уже было испробовано и не помогло. Но и молчать больше было нельзя. Она обернулась к ученикам.
    — Один из вас совершил недостойный поступок, — тихо сказала она, — а остальные двадцать девять человек сидят и думают: «Мы ни в чём не виноваты, наша хата с краю». Нет, вы виноваты так же, как и тот, тридцатый. Так же, как и он, вы не любите ни свой класс, ни учителей. И мне нечего вам больше сказать… Я вам так же не нужна, как и Мария Антоновна. Прощайте!
    И не успели ребята опомниться, как учительница исчезла за дверью.
    Коридор был пуст. Галина Никитична почти бегом скрылась в «живом уголке» и заперлась на ключ. Слёзы брызнули у неё из глаз.
    А она-то вообразила, что может работать, как настоящий педагог, сумеет воспитывать детей! Фёдор Семёнович просто-напросто в ней ошибся и теперь, конечно, раскаивается, что пригласил её преподавать в свою школу…
    Домой Галина Никитична вернулась в сумерки. Витя пришёл из школы раньше сестры и успел обо всём рассказать отцу.
    — Что, дочка, тяжёленька почва досталась, камениста? — спросил Никита Кузьмич. — Ждёшь цветов, а лезет чертополох…
    — Такой уж у нас класс… — пожаловался Витя. — Собрались с бору, с сосенки… На наших ребят какого-нибудь майора в отставке напустить… чтобы голос да нервы железные! Тогда, может, и послушаются. — И брат снисходительно окинул взглядом тоненькую фигурку сестры.
    — Да-а… хватишь теперь горького полной чашей, не возрадуешься! — вздохнул Никита Кузьмич, садясь за стол. — Укатают сивку круты горы… Да ещё эту школьную бригаду зачем-то придумали…
    Галина Никитична мельком посмотрела на отца и брата: как они похожи друг на друга! Лицом, жестами, мыслями…
    — Раскаркались тут… «укатают», «не возрадуешься»! — вступилась за Галину мать. — А кому же по первопутку легко бывает? Не такие уж у нас ребятишки страшные, как вы малюете. Будет ещё и лад и мир.
    Мать накрыла на стол, но Витя от обеда отказался, сказав, что ему надо срочно заниматься.
    — А ты бы со старшими посчитался, — вполголоса заметила сестра. — Опять матери лишние хлопоты!
    Витя пропустил её замечание мимо ушей.
    Галина Никитична покачала головой.
    В школе Витя вёл себя сдержанно, ровно, но после занятий он точно преображался. Домой возвращался неразговорчивый, хмурый.
    Когда все садились обедать, он заявлял, что не хочет есть, и уходил на улицу играть в лапту или городки. Но потом, проголодавшись, принимался шарить в печи, всё ставил вверх дном и наконец садился заниматься. Тогда в доме всё замирало: отец ходил вокруг него на цыпочках, мать старалась отложить домашние дела на утро.
    Но больше всего Галину Никитичну удивляло отношение Вити к матери. Он не обижал её, не ссорился с ней и, как должное, принимал все её услуги. Он просто не замечал её.
    Обед закончился. Анна Денисовна убрала со стола и, заглянув сыну через плечо, спросила, много ли ему задано уроков.
    Витя с недоумением оглянулся на мать:
    — Хватает… На сегодня квадратные уравнения по алгебре да ещё две теоремы по геометрии. Может, подскажешь?
    — Что, мать, села в лужу? — Никита Кузьмич выразительно поднял палец: — Премудрость, наука! Куда нам с тобой в подсказчики, не те головы… Давай-ка лучше не мешать парню. — И он, довольно посмеиваясь, направился в соседнюю комнату.
    Следом за ним вышла и жена.
    Галина Никитична подсела к брату:
    — Почему ты с матерью никогда не поговоришь?
    — О чём с ней говорить? — удивился Витя.
    — Мать всем интересуется: как учишься, какие новости в школе… Да и сам про её дела никогда не спросишь.
    — Подумаешь, дела у матери! В огородной бригаде работает, картошку выращивает.
    — А ты хоть бы раз побывал у неё на огороде! Видел, какие там парники, дождевальная установка?
    Витя пожал плечами:
    — Зачем мне всё это? Я огородником быть не собираюсь.
    — Кем ты собираешься быть, мне ещё неизвестно. А вот как ты себя дома ведёшь — это очевидно. И мне стыдно за тебя!
    Витя комично развёл руками. Вот беда, когда родная сестра учительница! Вдвойне достаётся: и в классе и дома…
    Потом он придвинул учебник, раскрыл тетрадь и углубился в занятия.
    Галина Никитична с досадой отошла от брата. Сколько раз пыталась она поговорить с ним по душам, но Витя обычно отделывался шуточками или отмалчивался. Как же ей справиться с целым классом, если она не может повлиять даже на родного брата!..
    Галина Никитична не заметила, как сняла с вешалки пальто, оделась. Хотелось сейчас же пойти к Фёдору Семёновичу и Клавдии Львовне, поговорить с ними, посоветоваться.
    На улице учительница узнала, что директор на реке, у электростанции, и напрямик прошла к Чернушке.
    Чуть пониже моста река была перегорожена земляной плотиной. Плотники возводили стропила над новеньким, рубленным из брёвен зданием электростанции. У плотины стояла грузовая машина. Володя Аксёнов со своей бригадой строителей бережно снимал с неё тяжёлые ящики.
    Галина Никитична не сразу узнала Фёдора Семёновича. Одетый в брезентовый дождевик, он вместе со всеми помогал разгружать машину.
    Когда последний ящик был спущен на землю, Галина Никитична подошла к учителю:
    — Вам и здесь дело нашлось?
    — Как же иначе! Вроде своё детище встречаю. Турбину привезли. Электростанцию строим настоящую. Движок скоро в отставку пойдёт…
    Галина Никитична отвела учителя в сторону:
    — А я, Фёдор Семёнович, к вам шла…
    — Чувствую. Я и сам собирался к тебе заглянуть. Что там за очередные события в восьмом классе?
    — Всё в том же духе. Обидели Марию Антоновну. И, конечно, не сознаются, кто виноват. Мне кажется, ребята даже гордятся этим. Вот, мол, мы какие — стена, своих не выдадим! — И учительница неожиданно призналась: — Видно, не способна я быть воспитателем.
    — Ну-ну, так уж и не способна?
    — В самом деле, Фёдор Семёнович… Я сегодня так разволновалась, что даже с ребятами разговаривать не могла, из класса ушла.
    — А это, может, и к лучшему… Ребят не всегда словом тронешь. Нужно, чтобы они иногда почувствовали, что учителю горько и больно за них… — Фёдор Семёнович заглянул учительнице в лицо: — Ты вот с комсомольцами по душам беседовала?
    — Собираюсь… Только мало их у меня в классе. Всего пять человек!..
    — Это верно, мало ещё… Отсюда, может, и все беды. Ты сама-то какой год в комсомоле?
    — Одиннадцатый пошёл.
    — Вспомни-ка эти годы. Кто в первых рядах всегда? Комсомол! Вот с этого и начинай. Заводи друзей в классе, создай опору из комсомольцев.
    Сумерки сгущались. Начал накрапывать дождь.
    Галина Никитична и Фёдор Семёнович дошли до правления колхоза, и Фёдор Семёнович протянул ей руку.
    — А вы разве не домой? — удивилась учительница.
    — Нет… Вечером у меня самое горячее время. Сейчас агитаторы собираются.
    Попрощавшись с учителем, Галина Никитична направилась к дому.
    У бревенчатой стены она заметила нескольких школьников. С крыши текли струйки дождя, и ребята стояли навытяжку, словно по команде «смирно», плотно прижавшись к стене.
    — Кто здесь? — спросила учительница.
    — Это мы… ваш класс, — отозвалась Варя.
    В то же мгновение от стены оторвались трое ребят. Это были Костя с Митей и между ними — Алёша Прахов. Они вытолкнули его вперёд, и Алёша едва не сбил с ног учительницу.
    — Галина Никитична… мы дознались, — сообщил Костя. — Вот он! Сам всё расскажет… Ну же, Прахов!
    — Галина Никитична! Это я с чесноком-то придумал, — буркнул Алёша.
    — А ещё? — толкнул его в бок Митя.
    — И «психическую атаку» я затеял. Тоже по глупости.
    К Алёше подбежала сестра:
    — А про дом, про дом расскажи! Как ты себя ведёшь?
    — Про дом каяться уговора не было! — отмахнулся от неё Алёша.
    — Ах, вот как!.. Опять увильнуть хочешь! — рассердилась сестра. — Галина Никитична, с ним же сладу нет! Пусть его на педсовет вызовут.
    — А своими силами класс на Алёшу так уж и подействовать не может? — с упрёком сказала учительница. — Да и в одном ли Алёше дело?
    — Это верно, — согласился Митя. — Виноватых много найдётся.
    — Галина Никитична! — сказала Варя. — Мы тут думали, думали… Надо нам комсомольское собрание провести. Обсудить всё…
    — Насчёт собрания это вы вовремя подумали! — обрадовалась учительница. — Входите в дом, поговорим…

Глава 6. ЧУЖАЯ РАДОСТЬ

    С каждым днём Костя замечал, как росла и крепла привязанность Сергея к Марине. Вернувшись из правления, Сергей наспех ужинал, переодевался. «Я на минутку, браты… Дела у меня… Вы тут устраивайтесь!» — и надолго исчезал из дому.
    И Костя с Колькой «устраивались». Неторопливо ужинали, потом стелили постели, ложились. Но спалось почему-то плохо. Из облаков вылезала чистенькая, умытая луна, серебрила на лавке старые чугуны, вёдра и крынки; за окнами где-то вдалеке пели под гармошку неугомонные девчата.
    — Ну вот, ушёл на минутку… — вздыхал Колька. — А самого и след простыл!
    — Он же у нас председатель… человек занятой, — не очень уверенно пояснял Костя. — Может, у него заседание срочное… Ты спи, Колька.
    — Я сплю…
    Как-то проснувшись ночью, Костя услышал в углу, где спал братишка, глухую возню и всхлипывания. Он вскочил и испуганно зашептал:
    — Ты чего?.. Страшный сон увидел?
    — Да нет, я не со сна… Ты полежи со мной, — попросил Колька.
    Костя прилег рядом. Братишка прижался к нему и вдруг встревоженно и не по-детски горестно зашептал:
    — Ты скажи… Если они поженятся… своим домом жить будут… мы ведь из колхоза никуда не уйдём? По правде скажи!
    — Дурачок! Кто тебе наболтал?
    — Бабка Алёна говорит: тебя Сергей в ремесленное отдаст, меня — в детский дом…
    — Ох, уж эта бабка! — вышел из себя Костя. — Хозяйничает кое-как да ещё тебя с толку сбивает!..
    — А мы вот возьмём и не уйдём никуда! — продолжал шептать Колька. — Правда? Так и будем жить в своём доме. Вдвоём. По-старому… Мы ведь можем вдвоём?
    — О чём разговор!.. Понятно, проживём, — ответил Костя, захваченный волнением Кольки. — Я трудодни буду зарабатывать.
    — А я корьё драть, верёвки плести… Тоже подспорье.
    — Обойдемся и на трудодни. Они теперь в колхозе веские!.. — вошёл в азарт Костя и вдруг спохватился: — Да чего ты мне, Колька, голову морочишь! Не может нас Сергей бросить… ну, не может, и всё тут.
    Но успокоенный Колька уже сладко посапывал. Костя хотел перебраться к себе в постель, но братишка так доверчиво держал его за шею, что пришлось остаться с ним.
    Сон не шёл. На душе было неспокойно.
    Костя и сам не раз слышал на улице разговоры о том, что Сергей с Мариной скоро поженятся. Как тогда будут жить они с Колькой? Ведь у старшего брата появятся свои заботы, своя семья, и ему, наверное, будет не до них. Смолкнет весёлый и дружный шум на «катере», ребята перестанут собираться у Ручьёвых в избе на посиделки, Сергей не сыграет больше с братьями в городки, не поедет кататься на лыжах… А потом ещё неизвестно, как Костя и Колька поладят с Мариной. Встречаться с девушкой на улице или в поле — это одно, а жить вместе — совсем другое.
    С Сергеем о свадьбе Костя не заговаривал: придёт время — брат, наверное, сообщит и сам. Но на Марину стал посматривать иначе, чем обычно. Девушка нередко ловила на себе не в меру сосредоточенный взгляд мальчика и с недоумением спрашивала:
    — Ты что смотришь на меня? В первый раз видишь?
    — Да так, забылся, — смущённо бормотал Костя и отворачивался.
    Когда Марина заходила к Ручьёвым, мальчик старался уйти из дому и уводил с собой Кольку. Сергею это не понравилось:
    — Ты почему Марины дичишься? Не по душе она тебе?
    — Дивчина как дивчина. Мне что…
    Даже к Балашовым Костя стал заходить реже. Обычно мальчику было приятно наблюдать лад и мир в доме Балашовых, где всегда было так оживлённо и весело, где любили поспорить за столом, безобидно над кем-нибудь подтрунить, часто читали вместе книжку или газету. И хотя у Кости при этом нередко болезненно сжималось сердце, вспоминались мать и отец, но он всё же охотно посещал Балашовых. Сейчас же ему стало казаться, что принимают его здесь приветливо и радушно только потому, что Марина скоро станет родней Ручьёвых.
    И мальчик всё чаще и чаще обходил стороною дом Балашовых.
    — Ты чего, Константин, на огонёк к нам не заходишь? — спросил его при встрече Яков Ефимович.
    — Да всё недосуг… Уроков много.
    — Совсем деловой стал. А ты всё-таки не забывай! Марина книжку хорошую раздобыла… почитаем.
    — Спасибо… Я зайду! — обещал Костя и не заходил.
    На день рождения Варя пригласила Костю.
    — Тебя обязательно жду… — шепнула она. — Будут только самые близкие.
    Мальчик сказал, что придёт.
    До воскресенья оставалось два дня, а он никак не мог решить, что бы такое подарить Варе ко дню рождения: шёлковую косынку, книгу с надписью или какие-нибудь осенние цветы? Но то же самое принесут, наверное, и другие ребята.
    — А ты свистков ей понаделай… Или палку резную, — предложил Колька, разгадав терзания брата. — Или каких-нибудь семян для коллекции. Варя это любит.
    Костя отмахнулся. Кто же дарит девочке свистки да палки!
    Он сходил в лес, отыскал белоствольную, чистую берёзу, снял аккуратно ленту коры и, украсив её затейливым мелким узором, смастерил небольшой туесок.
    Трудился долго, но туесок получился скромным, неярким, и Костя, потеряв к нему всякий интерес, решил идти к Варе без подарка.
    Но в воскресенье утром, открыв глаза, Костя увидел, что туесок наполнен ярко-красными гроздьями калины, точно он зацвёл гвоздиками.
    — Это я нарвал, — пояснил Колька. — Калина лучше всяких цветов… всю зиму гореть будет.
    Костя улыбнулся. Это, пожалуй, действительно красиво!
    В полдень, завернув туесок с гроздьями калины в газету, мальчик отправился к Балашовым.
    К ним уже собрались гости. «Близких» оказалось совсем не так мало, как думал Костя: пришла Катя с подругами, трое ребят, родственники Балашовых.
    К погребу торопливо пробежал Яков Ефимович. Вслед ему из сеней выглянула Варина мать и крикнула, чтобы он не забыл захватить холодец и заливную рыбу. Марина с Петькой пронесли тяжёлую кошёлку — как видно, ходили в сельпо.
    Посередине улицы показались Фёдор Семёнович и Клавдия Львовна. Колхозники часто приглашали супругов Хворостовых на семейные торжества. Костя знал, что учителя никому не отказывали, но всегда удивлялся, как это они успевали всюду побывать.
    Супруги приоделись по-праздничному — жена была в чёрном шёлковом платье и широкополой шляпе, муж в новом костюме табачного цвета. Клавдия Львовна шла размеренно, степенно. Фёдор Семёнович же то и дело останавливался, здоровался за руку со встречными колхозниками, заводил с ними разговоры. Покачивая головой, Клавдия Львовна терпеливо поджидала мужа или, взяв его под руку, уводила от колхозников. Некоторое время Фёдор Семёнович шагал с женой нога в ногу, а потом вновь раскланивался со встречными и останавливался.
    «Не будь Клавдии Львовны, он бы до Балашовых до вечера не добрался», — улыбаясь, подумал Костя про учителя.
    Наконец супруги подошли к дому Балашовых. Костя поздоровался с ними. Фёдор Семёнович лукаво подмигнул мальчику:
    — И ты званый гость? Значит, погуляем, Константин… Пойдём-ка вместе.
    — Вы идите… я сейчас, — забормотал Костя.
    Учителя скрылись в сенях, а Костя стоял у крыльца и всё почему-то медлил войти в избу. Вот так же и к ним, Ручьёвым, собирались гости, когда были живы отец с матерью, когда дом был как полная чаша. Кто же теперь созовёт родных и близких, чтобы отметить Костин или Колькин день рождения? Кто заглянет в раскрытое окно с улицы, порадуется хорошему, согласному веселью в доме и удовлетворённо скажет: «А хорошо гуляют у Ручьёвых!»
    Невысоки ступеньки крыльца, но Косте они показались сейчас круче самой высокой горы.
    Оглянувшись, он вдруг поставил туесок с калиной на перила крыльца.
    Из избы зачем-то выскочила Марина, вслед за ней вышел Фёдор Семёнович.
    — Чего же так поздно? — удивилась Марина, заметив Костю. — Там Варя беспокоится.
    — Я сейчас… — отпрянув от крыльца, забормотал мальчик. — Только домой сбегаю… Подарок забыл. — И он исчез в проулке.
    Подул ветер, газетная бумага развернулась, и Марина увидела берестяной туесок с алыми гроздьями калины.
    — А говорит — подарок забыл! — Она с удивлением обернулась к Фёдору Семёновичу: — Что это с ним?
    Учитель взял туесок в руки, полюбовался тонким узором:
    — Скажи на милость, как сделано… Ажурная работа! — Он удовлетворённо покачал головой и, помолчав немного, присел на ступеньки крыльца. — Что с мальчиком, спрашиваешь? Разве ж тебе, Марина, непонятно? Увидел Костя радость в чужом доме и затосковал. Ласки захотелось, доброго слова, заботы. Как-никак, а сироты они круглые с Колькой…
    — Правда, Фёдор Семёнович… сироты! — согласилась девушка.
    — Давно я с тобой поговорить хочу, Марина. Жизнь твоя на переломе. Сходишься ты с хорошим человеком. Оба вы счастливы, и я рад за вас. Только пусть это счастье глаза вам не застит, пусть оно и другим светит…
    Учитель не успел договорить: выбежала Варя и спросила у Марины, почему до сих пор нет Кости.
    — Сейчас, сейчас… он будет… вы начинайте, — сказала сестра.
    Варя увела Фёдора Семёновича в дом. Марина постояла у крыльца, потом медленно пошла вдоль переулка в надежде отыскать Костю.
    Щёки её горели. Фёдор Семёнович не договорил до конца, но Марина хорошо поняла его.
    Да, она была счастлива! Осень прошла как в тумане. Работа спорилась в её руках, хорошо пелось, всё радовало кругом, подруги завидовали ей и прочили долгую, счастливую жизнь с Сергеем.
    И Марине как-то в голову не приходило, что Сергей живёт не один, а с Костей и Колькой, которых ещё надо учить, растить, выводить в люди.
    «Птаха, птаха я бездумная!» — укоряла себя девушка, разыскивая Костю. Но мальчика нигде не было.
    Марина подошла к дому Ручьёвых.
    Там хозяйничал один Колька. Радуясь, что ему никто не мешает, он обложился столярным инструментом и мастерил ветряной двигатель. Стружки и щепки густо устилали пол.
    Марина оглядела комнату. Да, неуютно жили братья Ручьёвы! На столе — неубранная посуда, куски хлеба, чугунок с холодной картошкой. Мусор заметен в угол и прикрыт веником. Нижнее стекло в раме выбито, и отверстие заткнуто тряпицей.
    «Плохо бабка Алёна хозяйничает, плохо!» — подумала Марина. — Пора мне самой браться за дело!»
    Заметив Марину, Колька схватил веник и поспешно принялся заметать стружки.
    Марина взяла у него веник и сама навела в доме порядок. Потом она заинтересовалась Колькиной работой. Мальчику это понравилось. Он объяснил, что конструкцию ветродвигателя позаимствовал из детского журнала, но сильно её изменил: увеличил размах крыльев, и теперь они обязательно должны крутиться при любом ветре. Жаль только, что нет клеенки, чтобы обтянуть крылья. Вот если бы использовать старую плащ-палатку Сергея…
    Колька даже вытащил её из-под кровати, но, спохватившись, тут же засунул обратно. Об этом, пожалуй, лучше было помолчать.
    — Ну конечно, плащ-палаткой, — поддержала Марина. — Она же старая… Давай иголку с ниткой.
    Марина оказалась отличной помощницей. Она быстро обшила крылья кусками плащ-палатки и даже согласилась сейчас же идти на «школьную гору», чтобы испытать модель ветряка. Но потом вспомнила:
    — Да, Коля… Тебя же Варя на день рождения зовёт.
    — Меня?!
    — А разве Костя не передавал? Пойдём скорее! А модель потом испытаем.
    Колька не устоял против такого искушения и быстро надел праздничную рубаху.
    …У Балашовых вовсю шло веселье.
    — Вот и ещё один гость! — объявила Марина, вводя Кольку в избу.
    Варя с недоумением привстала, хотела что-то спросить — наверное, про Костю, но, заметив взгляд Марины, позвала Кольку к себе и усадила рядом.
    Домой Колька вернулся в сумерки, отяжёлевший, довольный. Костя, нахохлившись, сидел у окна.
    — А я у Балашовых был!.. — с гордостью сообщил он. — Брагу пил… два стакана. Песни пел, русского плясал…
    — Напросился всё-таки!.. Эх ты, сирота казанская! — с досадой сказал Костя.
    — Ничуть не напросился… Меня пригласили. Сама Марина звать приходила.
    — Марина?
    — Ну да… Мы тут с ней ещё ветряк доделывали.
    Только сейчас Костя заметил в углу модель ветряка и, подойдя к нему, долго рассматривал обшивку крыльев.
    — Как ты думаешь, — спросил Колька, — ветряк будет работать?
    — Пожалуй, будет. Сделано на совесть…
* * *
    Вечером Марина встретилась в клубе с Сергеем. Они посмотрели кинокартину, потом медленно пошли по улице. Сергей заговорил о том, что пора бы им подумать о свадьбе, о совместной жизни. Ведь, кажется, между ними всё решено, ясно.
    — Нам ясно, а ребятам темно пока…
    Марина взяла Сергея за руку и спросила: легко ли будет Кольке и Косте привыкнуть к тому, что вместо родной матери в доме будет хозяйничать она, Марина?
    — Мы всё о себе да о себе думаем, а о ребятах забыли. А им ведь и забота нужна и ласка, — повторила она слова учителя.
    — Так что же делать? — озадаченно спросил у девушки Сергей.
    — Наше счастье от нас не уйдёт, — подумав, сказала Марина. — А я пока с ребятами поближе сойдусь. Пусть они ко мне привыкнут.

Глава 7. ПАСЫНКИ

    Утром по дороге в школу Костя Ручьёв встретил Марину, и та сообщила ему, что сегодня после обеда школьной бригаде будет выделен участок земли.
    Мальчик нетерпеливо закидал бригадира вопросами: хороша ли земля, на каком поле, сколько её?
    — Как освободитесь, приходите на Пасынки, там всё узнаете, — сказала Марина и направилась к правлению колхоза.
    Весь день Костя занимался, как обычно, хотя его и подмывало немедленно сообщить ребятам новость. Но он сдерживал себя. Только на последнем уроке послал ребятам записку:
    «Есть срочное дело. Собираться у кладовки.
Ручьёв».
    После уроков члены школьной бригады сразу же собрались у юннатской кладовки.
    Костя приказал взять заступы, колышки и топор.
    Алёша повертел в руках заступ и, помявшись, признался, что они с Пашей собирались в лес за опятами.
    Костя нахмурился. Вот оно, начинается! Сами же избрали его бригадиром, дали слово беспрекословно подчиняться, а теперь…
    — Какие ещё опята? — Паша с досадой дёрнул Алёшу за рукав. — Раз землю получать, всем идти надо! И вообще так, ребята: если бригадир сказал: «Есть дело», — явись, как на пожар, всё забудь.
    — Ретивый какой! — хмыкнул Алёша. — А если у меня дело какое срочное?
    — Спросись! Ты теперь не сам по себе… в бригаде живёшь, — заявил Паша.
    Костя благодарно кивнул приятелю и повёл ребят к Пасынкам. Этот участок поля лежал за рекой, между школой и высоковским колхозом.
    Когда-то на Пасынках сеяли хлеба, но урожаи были так низки, что люди махнули рукой на неродящую землю, запустили её и использовали только под выпасы.
    Ребята спустились со «школьной горы», прошли через мост, пересекли лощину и очутились на Пасынках. Под ногами зашуршала сухая, жёсткая трава, затрещали бурьян и колючий чертополох.
    — Ну и землицу дали! — ахнула Катя, потирая оцарапанные о чертополох колени. — Ни ладу, ни складу. Как есть — пасынки. Ничего на них не вырастет!
    — А тебе бы жирную да мягкую землю, как на огороде? На такой и дурачок с урожаем будет, — возразила ей Варя и сообщила ребятам всё, что знала от сестры о Пасынках.
    Вторая бригада решила покончить с недоброй славой заброшенной земли и сделать её плодородной. Агроном посоветовал для опыта посеять часть проса на старой пахотной земле, а часть — на бросовой, залежной. Для этого Марина и выбрала Пасынки.
    В конце поля ребята увидели Марину и Никиту Кузьмича.
    Длинной верёвкой те измеряли землю. Ребята подошли к ним и поздоровались.
    — Что скажете, молодые люди? — обратился к ребятам Никита Кузьмич. — На прогулку вышли, червячков-жучков собираете?
    — Ребята землю пришли получать, — сказала Марина. — Помните, что правление колхоза решило о школьной бригаде?
    — Ах да! — Никита Кузьмич сделал вид, что только сейчас вспомнил об этом. — Вы как, школяры? Не одумались ещё? Запал не прошёл?
    — У нас пороха хоть отбавляй! — заявил Алёша.
    — Ну-ну! — усмехнулся Кораблёв и посоветовал Марине: — Выделим им соток пять—шесть. С лихвой хватит.
    У Кости вытянулось лицо, с языка готовы были сорваться резкие слова, но Марина предупредила его:
    — Короткая у вас память, Никита Кузьмич. Сами же голосовали за три гектара ребятам. Воля правления.
    — Не голосовал, при своём мнении остался! — вспылил Кораблёв. — Жалко мне ребятню! Ни школа у них на уме, ни поле. Так и застрянут где-то посередине, недоучки… И за тебя, Марина, обидно… Впуталась не в своё дело. — Он в сердцах сунул Косте конец верёвки: — Отмеряй сам, грамотей!
    В верёвке было двадцать пять метров. Костя вместе с Мариной выложили её три раза поперёк участка и шестнадцать раз — вдоль. Потом ребята вбили по углам делянки колышки.
    — Ну что ж, молодые землеробы, — сказала Марина, — радуйтесь. Чего ждали — дождались. Вот она, земля ваша… Целое поле!
    Алёша не заставил себя просить. Он пробежал по участку, притопнул, выкинул лихое коленце и закричал:
    — Да! Табличку надо поставить. Вот здесь, у дороги, чтобы видели все. И написать: «Школьная бригада высокого урожая». Члены бригады такие-то…
    Но Косте выходка Алёши показалась несерьёзной.
    Он копнул лопатой, взял горсть влажной рыжей почвы и помял её пальцами. По его примеру и все остальные члены бригады потянулись за землёй и заговорили с видом бывалых землеробов:
    — Чистый суглинок.
    — Вода застаиваться будет.
    — Удобрять надо.
    Но Костя ничего не слышал. Сжимая в руке мягкую, податливую почву, он крупно зашагал по участку. И, хотя день был серенький, пасмурный, ему показалось, что солнце светит ярко, по-весеннему звенят вверху жаворонки, земля дышит теплом и словно зовёт: «Скорей, скорей паши меня, забрасывай добрыми зёрнами, и я сотворю чудо из чудес!»
    И мальчик почувствовал себя очень счастливым. Ведь на этом участке — три верёвки в ширину и шестнадцать в длину — они, школьники, полные хозяева. Есть где испытать свои силы. Они будут пахать, сеять, собирать урожай. Хорошо!
    Костя обошёл весь участок и вернулся к ребятам. Марина посоветовала им взять с разных концов поля несколько проб земли. Потом эти пробы они отвезут в районную лабораторию, и там определят химический состав почвы.
    — Выдумщица ты, Марина! Лаборатория, амбулатория… — недовольно забормотал Кораблёв. — Работай-ка по-простому, без фокусов… Чего там над землёй-то мудрить!
    Марина вспыхнула:
    — Не к месту разговор, Никита Кузьмич! Взялись ребят обучать, так за старое незачем цепляться. — И она показала ребятам, как надо брать пробы почвы.
    — А с сухой травой что будем делать? — спросил у бригадира Паша.
    — Сожжём. Огонь все сорняки и личинки вредителей уничтожит. А зола вместо удобрения останется.
    Ребята переглянулись. Разве есть на свете что-нибудь интереснее тех осенних дней, когда в колхозе выжигают бурьяны на пустырях! Бегут по траве золотые змейки, с треском летят огненные искры, стелется дым, пахнет гарью, и кажется, что вся земля пылает огнём, очищается от всего старого, мёртвого и ненужного.

Глава 8. ВСТРЕЧА ДРУЗЕЙ

    За два дня до воскресенья Марина Балашова получила по почте письмо. В конверте оказался пригласительный билет. Он был затейливо разрисован цветами, колосьями, красными флагами и алыми комсомольскими значками. Марина несколько раз пробежала глазами текст пригласительного билета, потом прочла вслух:
    «Дорогая Марина Яковлевна! Приглашаем вас на встречу старых комсомольцев, воспитанников высоковской школы. Расскажите нам, чему научили вас комсомол и школа, как вы стали мастером высоких урожаев. Встреча состоится в воскресенье, в десять часов утра, на „школьной горе“ в саду. Будет товарищеский чай с яблоками, художественная самодеятельность в двух отделениях, песни и танцы под баян.
 Ученики высоковской средней школы».
    — Папа, что они там придумали? — спросила Марина.
    — А мы сейчас Варвару спросим. — Яков Ефимович покосился на младшую дочь, которая готовила уроки. Варя сделала вид, что всецело поглощена задачками:
    — В билете же обо всём написано… чёрным по белому.
    — Видала! — Яков Ефимович подморгнул Марине. — Секретное, значит, мероприятие, нельзя разглашать. — И он признался: — А я ведь тоже билет получил, вроде как гостевой…
    В эти дни пригласительные билеты получили многие старые комсомольцы, учившиеся когда-то в высоковской школе.
    …В воскресенье чуть свет Галина Никитична была уже на «школьной горе».
    Здесь её поджидал целый штат дежурных: из восьмого класса — Варя, Костя и Митя, члены школьного комитета комсомола во главе с недавно избранным новым секретарем Ваней Воробьёвым.
    Дежурные с красными повязками на руках расставили в саду столы, украсили их влажными от росы цветами, наполнили корзины отборными яблоками.
    Первыми пришли учащиеся старших классов.
    Галина Никитична с удовольствием отметила, что они выглядят подтянутыми и торжественными.
    Потом показались Сергей и Марина. На груди у них сияли ордена и медали. Сергей был в матросской форме, Марина — в шёлковой блузке и любимом ковровом платке.
    — Ой, да мы раньше всех! — вскрикнула Марина, здороваясь с учителями и кивая ребятам.
    Но ждать пришлось недолго. Вскоре подошли с песнями под гармошку комсомольцы из Высокова, потом из Липатовки, Соколовки. Затем, лихо развернувшись, около сада остановилась трёхтонка, и знакомый Варе и Мите шофёр Миша торжественно возгласил:
    — Принимай с ходу почаевских! Полный набор.
    Из кузова машины спрыгивали парни, девчата, и шофёр Миша тоном знатока объяснил школьникам, кто из прибывших где работает и чем знаменит. Были тут и комбайнёры, державшие первое место по области, и знаменитая доярка, и заведующая агролабораторией, и пасечник, и агроном-химизатор.
    Всюду шли расспросы, завязывались беседы. Ваня Воробьёв уже несколько раз брался за колокольчик, чтобы открыть торжественную часть встречи и произнести свою вступительную речь, которую он писал вчера целую ночь. И каждый раз Галина Никитична делала ему знак подождать, потом сама вопросительно взглядывала на Фёдора Семёновича.
    — Всё идёт хорошо, — кивал учитель. — Пусть познакомятся, наговорятся вдоволь!
    Наконец из района на «газике» подкатили секретарь райкома комсомола и врач районной поликлиники — тоже бывшие ученики высоковской школы.
    Ваня Воробьёв позвонил. Все сели за столы. Ваня объяснил, зачем они собрались, и предоставил слово Якову Ефимовичу.
    Парторг рассказал, как много лет тому назад появились в школе первые комсомольцы. В любом деле они были верными и надёжными помощниками учителей. Это они посадили плодовый сад при школе, открыли в Высокове первую избу-читальню, разведали запасы торфа на болоте. Кто, как не комсомольцы, сопровождали Фёдора Семёновича в его походах по деревням, когда он убеждал мужиков вступать в колхоз! Сколько раз спасали они учителя от мести кулаков, которые пытались затравить его собаками и утопить в проруби!..
    — А сколько комсомольцев ушло из школы на фронт защищать нашу Родину, — продолжал Яков Ефимович, — почти полных два класса! И они хорошо воевали, наши ребята. Добрых, смелых солдат вырастила из них школа.
    После Якова Ефимовича говорили Сергей Ручьёв, Марина, потом секретарь райкома комсомола, комбайнёр из Почаева…
    Галина Никитична стояла в стороне и наблюдала за школьниками. Встреча, кажется, удалась. Ребята сидели присмиревшие, глаза их блестели, словно в классе, когда на урок приходит любимый учитель. О чём думали сейчас школьники? Может быть, о том, что вот рядом с ними сидят колхозные парни и девушки совсем немного старше их годами и им уже есть что рассказать, есть о чём вспомнить.
    И хорошая зависть щемила ребячьи сердца — зависть к прямой и открытой жизни Якова Ефимовича, на глазах которого прошла вся история колхоза и школы, к боевым заслугам Сергея Ручьёва, к ясной судьбе Марины и многих других.
    Долго в этот погожий осенний денек школьники не отпускали своих гостей. Показали школьный музей, классы, сад, спортплощадку.
    Митя с юннатами принёс огромный полосатый арбуз и, волнуясь, вручил его Сергею:
    — Вот! Со школьной делянки. Попробуйте!
    Сергей пощёлкал по арбузу ногтем, поднёс к уху, сжал ладонями и, заметив пунцовое лицо Мити, пожалел его:
    — Добрый арбуз… Верим.
    — Нет-нет! — Митя с отчаянным видом протянул нож. — Вы режьте. А то опять разговоры пойдут, что у нас арбузы не дозревают.
    Сергей с хрустом развалил арбуз, и все увидели красную, сочную мякоть с чёрными зёрнышками.
    Митя выхватил у Сергея нож, разрезал половинки арбуза на мелкие дольки и роздал гостям. Арбуз всем понравился.
    — Прямо мёд с сахаром! — похвалил дед Новосёлов и попросил ещё одну дольку.
    Потом все пили чай с яблоками и вареньем из ревеня, играл струнный оркестр, школьники читали стихи.
    Затем бывшие ученики решили сыграть в любимую школьную игру — городки. Разделились на две партии. Фёдор Семёнович подержал в руке тяжёлую рюху, вздохнул и вдруг принялся снимать пиджак.
    — Эх, была не была… — сказал он и вместе с Яковом Ефимовичем присоединился к играющим.
    Ученики даже затаили дыхание. Такое ведь не часто случается, чтобы Фёдор Семёнович играл в городки.
    Учитель играл азартно, со вкусом, подолгу целился рюхой, бил сильно, почти без промаха, то и дело поддразнивал соперников, говоря, что не миновать им катать выигравшую партию на закорках.
    — Сдаёте, сдаёте… каши мало ели! — восторженно кричали школьники, сразу ставшие болельщиками за ту партию, в которой играл Фёдор Семёнович.
    Наконец заиграл баян.
    Долго над «школьной горой» в этот день звучали песни.
    …Когда Галина Никитична вернулась домой, Витя сидел за столом и что-то с увлечением писал.
    — А где мама? — спросила сестра, заглядывая за перегородку.
    Мать прихворнула и уже целую неделю не выходила из дому.
    Брат, видно, не расслышал вопроса и продолжал писать. Наконец он поставил точку, подул на листок бумаги и протянул сестре:
    — Заявление написал в комсомол. На двух страницах! Прочти вот.
    Галина Никитична внимательно прочла заявление:
    — Хорошие слова, Витя, настоящие… А где всё-таки мама?
    — Здесь где-нибудь… наверное, во двор вышла. Ей, кажется, лучше стало.
    — А почему ты её отпустил? Ей ведь лежать надо.
    — Так я же писал…
    Галина Никитична бросила на брата недовольный взгляд и выбежала за дверь. Но не прошло и минуты, как она вернулась обратно, ведя под руку мать. С другой стороны её поддерживал Яков Ефимович Балашов.
    Часто дыша, Анна Денисовна опустилась на лавку:
    — Спасибо, Ефимыч. Мне вроде легче стало…
    — Не хорохорься, Денисовна, прыть свою не показывай! — сердито заговорил Яков Ефимович. — Сама еле на ногах стоишь, а тоже — собралась с коромыслом по воду! — Он обвёл глазами комнату и остановил свой взгляд на мальчике: — Ты, Виктор, почему сам за водой не сходил?
    — Не заметил я, когда мама с вёдрами вышла.
    — Скажи на милость, не заметил! Ты что ж, не в родном доме живёшь? Временный жилец здесь или угол у матери снимаешь?
    — Мы его, Ефимыч, по пустякам не отрываем… — начала было Анна Денисовна.
    Но сосед, погрозив пальцем, перебил её:
    — Портите вы с Никитой своей добротой сына! Я бы на вашем месте построже с ним обходился. — И он вновь посмотрел на Витю: — А ну-ка, молодец, встань-поднимись, займись по хозяйству… Может, дорожку к колодцу забыл — пойдём, я покажу.
    Вспыхнув, Витя схватил пустое ведро и выбежал за дверь. Усмехнувшись, Яков Ефимович вышел за ним следом.
    Галина Никитична уложила мать в постель, напоила чаем, заставила принять лекарство:
    — А ведь Яков Ефимович прав, мама! Портите вы с отцом Витю.
    Анна Денисовна ответила не сразу.
    — Я эту правду, дочка, давно вижу. А вот отец — будто стена каменная, не пробьёшь его!
    — А может, вместе пробить попробуем? — сказала дочь.
    — Ох, дочка, не легко с нашим отцом! — вздохнула мать. — Вот разве что вместе…
    …Наутро Галина Никитична узнала от Вани Воробьёва, что шесть учеников восьмого класса подали заявление в комсомол.
    — А ваш брат целое послание накатал, — сообщил Ваня. — Здорово написано! С подъёмом.
    Учительница ничего не ответила и только горько усмехнулась.

Глава 9. НА ПОРОГЕ

    Школьная бригада серьёзно занялась теплицей. Галина Никитична и Марина договорились с Сергеем Ручьёвым, и тот распорядился отпустить для теплицы стекло и исправить печку.
    Ребята застеклили крышу теплицы, обработали и удобрили почву и в один из осенних дней засеяли просом две небольшие клетки: одну — широкорядным способом, другую — обычным, для контроля.
    Потом члены школьной бригады выжгли на Пасынках бурьян. Теперь можно было поднимать на пустыре целину.
    Алёша Прахов предложил попросить у деда Новосёлова лошадь на конюшне, запрячь её в плуг и своими силами, не дожидаясь помощи взрослых, вспахать на Пасынках трёхгектарный участок школьной бригады.
    — Конный плуг! Вот это передовая техника… — засмеялась Варя Балашова. — Может, ещё соху пустить или косулю деревянную?
    — Нет уж, давайте народ не смешить… Трактора надо добиваться, — заметил Митя Епифанцев.
    — Можно и трактор, — охотно согласился Прахов. — У меня один знакомый тракторист есть — зараз вспашет, только попросить…
    — Хорошо бы, конечно, землю своими силами вспахать… — задумчиво сказал Костя. — Наше же поле! — И он обратился к Паше Кивачёву: — Ты вот всё около дяди Якова крутишься, в кузнице. Научился чему-нибудь или нет?
    — До трактора мне ещё далеко, — признался Паша.
    В субботу после уроков Костя назначил очередной сбор школьной бригады.
    «Ага, сегодня, значит, поднимаем целину!» — обрадовался Прахов. Он ещё утром заметил, что тракторы вышли в поле.
    Но, к удивлению Прахова, Костя приказал всем собраться в биологическом кабинете.
    Ребят встретила Галина Никитична. Она попросила всех сесть за столы и достать чистые тетради.
    — Опять учиться? — всполошился Алёша. — И экзамены будут?
    — Обязательно учиться! — с улыбкой ответила Галина Никитична. — Мастера сельского хозяйства с этого и начинают борьбу за высокий урожай.
    И она рассказала, какой они с Мариной предлагают ребятам план работы школьной бригады.
    За зиму следует изучить, как надо обрабатывать землю, как её удобрять, как сохранять в почве влагу, проводить сев, ухаживать за посевами и убирать урожай.
    Ребята согласились с таким планом и договорились, что заниматься будут раз в неделю и каждый станет вести конспект занятий.
    — А когда же на делянке работать? — не унимался Прахов. — Когда, к примеру, пахать начнем? Уже время!
    Галина Никитична объяснила, что учиться они будут по книгам и на практике, и вот завтра же для начала Марина Балашова прямо в поле проведёт с ребятами беседу о культурной вспашке почвы. Сбор в двенадцать часов у школы.
    На другой день члены бригады пришли к школе, где их уже поджидала Марина.
    Немного смущаясь своей необычной роли, она повела ребят в поле и показала им несколько разрезов почв — из-под клеверища, с пустыря, из-под пшеницы — и рассказала о структуре и плодородии почвы.
    И хотя тему о структуре почвы ребята проходили ещё в шестом классе, но сейчас всё это было полно для них нового и глубокого смысла.
    Потом Марина подвела ребят к тракторному плугу и показала им предплужник.
    Члены бригады узнали, что плодородная, структурная почва состоит из мелких комочков. Между комочками хорошо проникают вода и воздух, так необходимые корням растений. Но за лето верхний слой почвы сильно уплотняется. Для того чтобы поле вновь стало рыхлым и комковатым, его надо глубоко перепахать, и перепахать так, чтобы верхний слой почвы оказался внизу, а нижний — вверху. Для этого и служит предплужник — маленький стальной плуг, устанавливаемый впереди основного, большого плуга.
    Беседа ребятам очень понравилась и вызвала много разговоров.
    — Я прежде так думал, — признался Паша: — сел на трактор — и паши себе, не оглядывайся. А выходит, понимать надо, как пласт обернуть да какую глубину взять.
    — А я теперь насчёт предплужника соображаю, — сказал Костя: — штучка маленькая, а польза от неё большая.
    И он допытывался у ребят, все ли хорошо уяснили, что такое культурная пахота.
    Потом школьники пошли смотреть, как трактор поднимает целину на Пасынках.
    Вдоль делянки неторопливо двигался трактор с четырёхлемешным плугом. Светлые шипы сияли на его широких колёсах. Блестящие лемехи вспарывали тугую целину; влажные, маслянистые пласты земли шевелились, как живые, поднимались по отвалу вверх, потом переворачивались и падали на дно борозды.
    За баранкой сидел курчавый весёлый тракторист Саша Неустроев. Старше Кости Ручьёва на каких-нибудь три года, он уже второе лето работал трактористом и очень гордился тем, что изучил машину самостоятельно, без всяких курсов и учебников.
    Саша ходил в замысловатом комбинезоне со множеством карманчиков и застёжек. Хотя комбинезон был старый, насквозь пропитанный маслом и керосином, но тракторист почти не спускал его с плеч и даже на гулянку являлся в своей знаменитой спецодежде.
    В разговоре Саша то и дело вставлял мудреные словечки: «карбюратор», «магнето», «жиклер», с «технически не подкованными» мальчишками разговаривал свысока и не раз подшучивал над ними, посылая их в МТС за «профилактикой».
    Несмотря на это, ребята — особенно кто был помоложе и подоверчивее — боготворили Сашу-тракториста. Алёша Прахов, которому Неустроев нередко разрешал подержаться за баранку, считал тракториста первым своим другом и рассказывал про него всякие необыкновенные истории. Саша, по его словам, знал все марки тракторов, мог подняться на любой косогор и был способен с закрытыми глазами провести такую борозду, что прямее не отобьёшь и по шнуру.
    Сейчас Неустроев вспахивал участок школьной бригады.
    Заметив школьников, он шутливо откозырял им.
    — Тракториста же дали, последний сорт! — огорчённо заметил Паша. — Понаделает он теперь огрехов.
    Школьники обошли вспаханное поле, выискивая огрехи; проверили прямизну борозды, потом в нескольких местах замерили глубину вспашки — кто ладонью, кто карандашом, кто заранее заготовленной рейкой. Придраться было не к чему. Даже предплужники — эти маленькие, точно игрушечные, плуги — были на месте и ровно срезали дернину.
    На конце загона Неустроев остановил трактор на заправку — и снисходительно подмигнул обступившим его школьникам:
    — Ну как, контролёры-учётчики? Довольны вспашкой? Или будут какие замечания?
    Ребята переглянулись. Марины с ними не было — вместе с учётчиком она находилась на другом конце загона, — и никто не решался первым оценить работу тракториста.
    — Всё в норме, — сказал Алёша. — Пахота что надо, качественная.
    — Да уж стараюсь! — фыркнул Саша. — Сознаю положение.
    Алёша поближе придвинулся к Неустроеву и вполголоса попросил посадить его с собой на трактор.
    — Это можно, — подобрел Саша.
    Костя и Паша Кивачёв между тем сидели на корточках около тракторного плуга.
    — Товарищ Неустроев, — спросил Костя, — а почему у тебя предплужники установлены не по закону?
    — Чего? — не понял тракторист. — Как надо, так и стоят.
    — Вот и неправильно! Передовая агротехника не так учит. — Костя обвёл глазами ребят: — Кивачёв, объясни насчёт предплужников.
    Паша вытянулся и заморгал:
    — Значит, так… Предплужник, он зачем нужен? Чтобы дернину срезать, пласт обернуть правильно. И надо его поглубже устанавливать, — сантиметров на десять.
    — Верно!.. А у тебя, товарищ Неустроев, предплужник установлен не на десять сантиметров, а всего лишь на четыре… Разве это культурная вспашка? Что из этого получается?.. Скажи, Вася!
    — Так его, ребята, так! Наведите самокритику, — сказала подошедшая сзади Марина. — Пыхтишь, Неустроев, глазами хлопаешь? Я ж тебе давно твержу: почитай литературу, поучись. А то пашешь вслепую, как крот… Стыдно за тебя!
    Сконфуженный тракторист достал из ящика ключ и принялся опускать предплужники.
    — Скажи на милость! — бормотал он. — Будто и правильно стояли… Неужто гайки ослабли?..
    Ребята ещё долго ходили вслед за трактористом, следя за работой Неустроева. Тот наконец не выдержал и взмолился:
    — Да что вы, в самом деле, не доверяете? Не чужая она мне, ваша бригада. Что надо, всё по совести сработаю!
    Костя подал команду расходиться. Школьники направились по домам.
    Неустроев задержал Костю и, помявшись, спросил:
    — Где бы почитать про эти самые… предплужники?
    — У меня такой книжки нет, но я тебе достану… У Галины Никитичны попрошу.
    — Достань, будь друг!
    — А желаешь, приходи к нам в школу, — проникаясь сочувствием, позвал Костя. — Мы теперь передовую агротехнику изучаем. Здорово полезно!
    — А можно?
    — Чего ж нельзя… Нам с тобой до самого урожая вместе работать.
    …Через несколько дней Саша пришёл на занятия по агротехнике с записной книжкой и карандашом. Потом пришли ещё двое трактористов, затем девушки из Марининой бригады, несколько молодых колхозников.
    Вася, Паша и Митя пригласили своих матерей. Вначале взрослые заходили просто послушать, чему обучаются их ребята, но беседы Галины Никитичны о жизни растений, о почве, о переделке природы так увлекли их, что они обратились к учительнице с просьбой:
    — Зимой вечера длинные. И нам бы не худо подучиться.
    Галина Никитична рассказала об этом Марине и Фёдору Семёновичу.
    — Правление уже думает об этом, — сказала Марина. — Вскоре будет открыт для взрослых агротехнический кружок.
    С каждым днём Галина Никитична всё больше и больше входила в жизнь школы, узнавала ребят. Часто после уроков Костя и его приятели задерживались в классе и вместе с учительницей читали устав ВЛКСМ. В эти дни подготовки в комсомол настроение у ребят было приподнятое, встревоженное и немного торжественное.
    Вася Новосёлов, большой любитель весёлых школьных перемен и всяких проделок, стал серьёзнее, обходил сторонкой шумные компании и, устроившись в тихом уголке, зачитывался какой-нибудь книжкой.
    Паша Кивачёв хотя и не стал более разговорчивым, чем обычно, но заметно оживился. Глаза его сделались зорче, наблюдательнее, и он почти каждый день донимал Костю каким-нибудь хозяйственным предложением: «А знаешь, там у школьных ворот столб подгнил… Заменить бы надо». Или: «У родника скамеечку новую хорошо бы поставить».
    — Да ты что, в завхозы записался? — недоумевал Костя.
    — Надо же нам о школе заботиться…
    Ребята с нетерпением ждали дня, когда их должны были позвать на заседание школьного комитета.
    — Говорят, там всю биографию надо докладывать? — озабоченно спросил у Кости Алёша Прахов.
    — А как же иначе! Надо всё начистоту говорить, без утайки. Раз ты в комсомол идёшь, нужно, чтобы тебя насквозь видели, какой ты есть.
    — А если не примут?
    — Могут и не принять, — согласился Костя. — Это уж как поверят кому. А ты газеты читаешь? На комитете по текущему моменту знаешь как спрашивают!
    Прахов признался, что он всё больше смотрит в газетах насчёт шахмат и футбола. И Костя с приятелями засели за газеты.
    Однажды, возвращаясь из школы, Паша Кивачёв показал ребятам толстую книгу:
    — Видали, что мне учительница дала!.. Фадеев, «Молодая гвардия». Роман. Это, говорит, про настоящих комсомольцев. Давайте вместе читать.
    — Удивил! «Молодая гвардия»! Да мы её, может быть, десять раз… — начал было Алёша, но быстро осёкся, потому что Костя больно ткнул его кулаком в бок.
    Затем Костя взял книгу, полистал, словно видел её впервые:
    — Давайте вместе… А собираться у нас будем, на «катере».
    С этого дня почти каждый вечер ребята сходились в избу к Ручьёвым.
    Книгу читали по очереди: сначала Паша, потом Костя, Вася. Заходили девочки, ученики младших классов, присаживались у порога, на сундуке или на лавке. Как-то заглянула в избу Галина Никитична.
    За стеной шумел осенний дождь, струйки воды ползли по стёклам; за столом в жёлтом круге света сидел Паша Кивачёв, читал про смелых ребят из Краснодона, и учительница видела, как лица школьников озарялись каким-то новым светом, глаза их блестели.

Глава 10. СЛОВО ОТЦОВ

    Друзья не очень радовали Костю.
    Паша Кивачёв учился старательно, подолгу сидел над домашними заданиями, почти не появлялся по вечерам в сельском клубе, но больших успехов у него пока не было.
    Васю Новосёлова учителя считали способным учеником, но особым усердием он не отличался и также числился в «середнячках».
    Но особенно не везло Алёше Прахову. После школы у него всегда находилось столько неотложных дел, что засесть толком за уроки никак не удавалось. Приводили в колхоз породистого быка, огромного, злого, с кольцом в ноздрях, и Алёша не мог отказать себе, чтобы не поглазеть на него. Начинали запрягать в тележку необъезженного жеребца Орлика, и вновь Алёша был тут как тут.
    На преподавателей в классе Алёша обычно посматривал, как на грозовую тучу. Хорошо, если бы дождь прошёл стороной и ему остаться сухим!
    Мальчик старательно изучал особенности учителей. Про Клавдию Львовну, преподавательницу русского языка, например, рассказывали, что она спрашивает в первую очередь тех учеников, которые отводят глаза в сторону и ведут себя на уроке подозрительно тихо. И Алёша, подняв голову, не сводил глаз с учительницы, был оживлён и шумен. Наоборот, на уроках математики он вёл себя тише воды, ниже травы. Нередко Алёша начинал заниматься сложными вычислениями: если его спросили на уроке сегодня, то следующая очередь дойдёт не раньше как недели через две. Он даже составлял мало кому понятные «графики опасных дней».
    Но учителя плохо считались с Алёшиными «графиками» и нередко спрашивали уроки совершенно неожиданно. Двойки в Алёшином табеле росли, как грибы после тёплого дождика. «У меня голова с форточкой, всю теорию выдувает», — жаловался Прахов.
    Учителя были недовольны ребятами и нередко спрашивали отстающих, что с ними происходит. За лето они хорошо отдохнули, подросли и если уж решили пойти в восьмой класс, так надо браться за учение по-серьёзному.
    — Зато они в агротехнике сильны, на мастеров высоких урожаев целят, — смеялся Витя. — И им, как членам бригады, по другим предметам скидка положена…
    — Нам скидка не требуется. Нечего тень на бригаду наводить! — сердился Костя и, оставшись с приятелями наедине, требовал от них не позорить бригаду.
    Проходил день, другой. Алёша получал очередную двойку, Вася Новосёлов — замечания от учителей, и Витя, не утерпев, вновь подпускал шпильку:
    — Ну как, мастера? Уже урожай собираете? По всем правилам агротехники… Богатый у вас год будет!
    У Кости пересыхало в горле. Он сжимал кулаки в карманах, но Паша с Васей уводили его в угол.
    — Кораблёв брешет — ветер носит, — невозмутимо говорил Паша. — А ты — ноль внимания, уши ватой заткни.
    Но не только в школе подстерегали Костю огорчения.
    Началась пора родительских собраний. Школьники всегда ждали их с трепетом. По почину Фёдора Семёновича, собрания проводились не в школе, а по колхозам, где родители чувствовали себя свободнее. Учителя приходили в сельский клуб или в правление и рассказывали родителям, как их дети учатся в школе, и, в свою очередь, просили взрослых поделиться тем, как ребята ведут себя дома, в семье и на улице.
    И родители ничего не скрывали. В разговор вступали даже те колхозники, дети которых давно уже закончили школу.
    Проводить родительское собрание в Высокове досталось Галине Никитичне.
    — Рассказывай о школьниках откровенно, ничего не утаивай, — напутствовал её Фёдор Семёнович. — И сама слушай внимательно, что скажут о детях родители.
    Когда Галина Никитична пришла на колхозное собрание, Сергей поднялся и освободил ей место за столом.
    Все придвинулись ближе. Дед Новосёлов протолкался к самому столу и, сняв полушубок, положил его под себя, как видно собираясь долго сидеть.
    В дверь заглянул Костя с товарищами.
    — Домой, други, домой! — сказал им Сергей. — Сегодня не требуетесь… Разговор без вас будет.
    Ребята неохотно вышли на улицу. Накрапывал дождь, но по домам расходиться не хотелось.
    — А знаете, почему не пускают? — слукавил Вася Новосёлов. — Тесно в правлении — яблоку негде упасть. А в сенях слушай сколько угодно, не возбраняется. И под окном можно!
    — Хитришь ты! — попыталась возразить Варя, хотя ей тоже очень хотелось послушать, что сегодня будут говорить о школьниках.
    — Тогда слушайте там… и докладывайте по очереди, — приказал Костя Васе и Алёше Прахову.
    Те подошли к раскрытому окну, а остальные школьники укрылись от дождя под ивой. Через несколько минут подбежал Вася и сообщил, что в правлении только что обсудили Митю Епифанцева. Колхозники вполне согласны с оценками учителей, а Яков Ефимович даже сказал, что Митя — передовик учебы, дельный комсомолец и побольше бы в школе таких ребят.
    — Качать передовиков учебы! — крикнул кто-то из мальчишек.
    — Да будет вам! Ещё зазнаюсь! — отмахнулся Митя.
    — Тогда давайте так, — предложил Костя: — кого очень хвалить будут — под дождь ставить. Чтобы не зазнавался!
    — Правильно! Под дождь! — захохотали школьники.
    — Тихо вы! — зашикал Паша. — Вон Прахов бежит… Слушайте!
    — Ребята, там Витьку Кораблёва обсуждают! — возбуждённо сообщил Алёша.
    — Ну и как? — спросил Костя. — Всё, конечно, исправно: и по учению и по поведению?
    — Исправно-то исправно, да не совсем. Колхозники вопросики всякие задают. А сейчас дядя Яков высказывается… Хотите послушать?
    Все бросились к окнам.
    Яков Ефимович в комбинезоне — на собрание он пришёл прямо из кузницы — стоял у двери.
    — За школу Вите честь и хвала, — говорил он. — Но, коли парень по учению один из первых, пусть это звание и дома бережёт и на улице. А то что ж получается, граждане: в классе он в одну одежду рядится, дома — в другую…
    — Любишь ты в чужие окна заглядывать! — недовольно перебил его Никита Кузьмич. — А только мы с матерью сынком довольны, не жалуемся.
    — Может, кто и доволен, да только не Анна Денисовна, — многозначительно заметил Яков Ефимович.
    — Мать, да скажи ты ему! — взмолился Никита Кузьмич, толкая жену в бок. — Зачем он в чужой дом ломится? Это уж наше дело, семейное, как мы о сыне печёмся. В артельном уставе про то не записано.
    — Обождите, Никита Кузьмич, — сказал Сергей. — Устав… его ведь как прочитать… Там, по-моему, обо всём сказано.
    Анна Денисовна подняла голову и сквозь сизую табачную дымку встретила глаза дочери. Она туже затянула под горлом уголки тёмного платка и поднялась.
    — Ладно, отец, скажу… Шила в мешке всё равно не утаишь. Я, конечно, радуюсь, что Витя учится исправно. А вот дома его порой и не узнать. Всё швырком да броском, доброго слова не услышишь. Всё ему подай, всё приготовь. Третьего дня дужка у ведра отвалилась. «Ты бы, говорю, сынок, починил ведерко-то, дело же нехитрое». — «Не стоит возиться, отвечает, лучше новое купить. Ему и цена-то грош ломаный».
    Никита Кузьмич дёрнул жену за руку:
    — Да ты, Анна, в своём уме? Не угорела часом? Кому это интересно про наши семейные дела знать! Сядь скорее, не срамись перед народом.
    — Погоди, отец! — остановила его Галина Никитична. — Пусть мама до конца выскажется.
    Анну Денисовну поддержали колхозники:
    — Она дело говорит!
    — Чересчур балуете вы своего наследника!
    — Правильно, Денисовна! По шёрстке сына погладить каждая может. А вот встречь шёрстки — на это сила нужна.
    Колхозники один за другим припоминали Витины проступки: то он надерзил старшим, то обидел малышей, то не уступил в клубе место деду Новосёлову.
    — У меня такая просьба к учителям будет, — обратилась мать к дочери: — построже там, в школе, с сынка-то взыскивайте… И как он дома себя ведёт, тоже в расчёт берите.
    — Это что ж такое, граждане? — вышел из себя Никита Кузьмич. — Родная мать да родному сыну дорогу перебегает!.. Ну нет, не желаю я всякие поклёпы слушать!.. — Он поднялся и, протолкавшись к двери, присел у порога.
    Школьники отпрянули от окна и вновь спрятались от дождя под иву.
    — Вот так тихая тётя Анна! — проговорил Митя. — Сказанула словечко…
    И каждый из школьников невольно проникся уважением к этой маленькой, подвижной женщине, которая просыпалась чуть свет, вечно куда-то торопилась, никогда не сидела без дела и казалась покорной и безответной.
    — Витьке бы ещё и не так надо! — вслух подумала Варя.
    — Чего ты бурчишь там? — обернулся к ней Костя.
    — Да так… Молодец, говорю, тётя Анна!
    — Ох и достанется ей теперь от дяди Никиты! — вздохнула Катя.
    — А чего ей бояться? — возразил Костя. — Не где-нибудь живёт — в колхозе!
    — Известное дело, — согласился Паша. — У неё трудодней побольше, чем у дяди Никиты.
    Ещё раз подбежали Вася и Алёша.
    — Теперь о ком речь? — спросил Костя.
    — Понимаешь, какое дело… — помявшись, признался Вася. — Нашу четвёрку на собрание кличут… желают с глазу на глаз говорить…
    Костя нахмурился и повернул голову к Мите. И хотя было темно, но тот почувствовал это движение.
    — Идите, раз зовут, — шепнул он. — Мы подождём.
    Костя с приятелями направился к правлению. На крыльце они отряхнулись от дождя и очистили сапоги от грязи. У Васи нашлась расческа, и ребята наспех расчесали мокрые волосы.
    — Ручей, — шепнул Алёша, — может, мне лучше не показываться?
    — Это ещё почему? Все пойдём!..
    Приятели вошли в правление. Колхозники расступились, словно встречали какую-нибудь почётную делегацию.
    — Явились, Сергей Григорьевич! — сказал дед Новосёлов.
    — Я же знал, что они неподалеку кружат, — усмехнулся Сергей и подозвал ребят к столу. — Доложила нам сейчас Галина Никитична, как вы учитесь. Прямо скажу: плохо у вас дело идёт. Хлопцы вы будто с головой, слово нам дали насчёт учения, сейчас в комсомол собрались — а в классе в хвосте плететесь. С чего бы так? Ну, кто из вас, объяснит?.. Костя, ты, что ли?
    Мальчик пожал плечами — не так это просто объяснить!
    — Заклинило у хлопцев! — насмешливо сказал дед Новосёлов. — Где-где бойки, а тут языки проглотили.
    — Сам-то Костя учится неплохо, — заметила Галина Никитична. — Учителя им довольны. Нас особенно Алёша Прахов беспокоит…
    — Да, браток! — обратился к нему Сергей. — Ты, оказывается, рекордсмен по двойкам… В чём дело-то?
    — Память у меня слабая… Да и работы по горло… бригада, теплица, то, сё… — заюлил Алёша, но, заметив недоумевающий взгляд Кости, замолчал и спрятался за спину Паши Кивачёва.
    Дед Новосёлов с досадой ударил ладонью по колену:
    — Говорил же я: зарвутся козыри, запустят учение!
    — И я предупреждал! — подал голос Никита Кузьмич. — Не за своё дело взялись школяры. Три гектара земли им выделили — шутка ли!..
    Сергей вновь посмотрел на ребят:
    — Выходит, что школьная бригада мешает вам? Если такое дело, её и распустить нетрудно!
    — Что ты! — Костя испуганно рванулся к брату. — Бригада сама по себе… Просто мы ещё не раскачались!
    И он обрушился на Алёшу: в бригаде тот работает меньше всех, а болтает такие слова, сбивает с толку людей. Где у него совесть?
    Алёша, не зная, как отвязаться от Кости, ёжился, пыхтел и в душе проклинал себя. И зачем он только пришёл в правление!
    — Да это я так сказал… не подумал! — наконец виновато признался Алёша.
    Но Костя, забыв, что он находится на собрании, продолжал ругать приятеля.
    — Тихо вы, угомонитесь! — подошёл к ребятам Яков Ефимович. — Я лучше вам про одного человека расскажу. Заявился он к нам в село лет тридцать тому назад. Человек отзывчивый, добрый… Люди это увидели и потянулись к нему: кто с бедой, кто с радостью. Одному помощь нужна, другому — слово твёрдое. И что ни год, а народ всё больше к тому человеку льнёт. Видит он, что на старом запасе не проживёшь, и припал к наукам да знаниям. Ни время, ни усталость — ничто ему не помеха. Нужно людям, так он и зоотехник, и садовод, и кирпичное дело понимает, и как маслобойку наладить подскажет, и электростанцию… Скажи ему: завтра, мол, золото в Чернушке добывать собираемся — так он и по этому вопросу всё растолкует. Смекаете, о ком речь идёт?
    — Смекаем… — сказал Паша. — О Фёдоре Семёновиче говорите.
    — Вот и мотайте на ус! Был он учителем в младших классах, потом заочно институт окончил, теперь вам математику преподаёт. У человека седина в волосах, а жадности к учению и сейчас хоть отбавляй. Вам бы десятую долю той жадности перенять!..
    — Как же всё-таки насчёт школьной бригады решать будем? — перебил Якова Ефимовича Сергей.
    — Отобрать пока у ребят землю — вот и вся недолга, — сказал дед Новосёлов.
    — Вот именно! — поддержал его Никита Кузьмич. — Всё равно ни в районе, ни в области затею со школьной бригадой не одобрят. Придётся учителям отбой бить.
    — То есть как это — не одобрят?! — вспыхнув, поднялась Галина Никитична. — Ты, отец, лучше газеты почитай!.. Такие бригады, как у нас, уже и в других школах возникают!
    И она принялась с жаром доказывать, что работа в бригаде отнимает у ребят совсем немного времени и причина неуспеваемости не в этом. Действительно, школьники всё ещё раскачиваются и не взялись как следует за учение…
    В защиту бригады выступил и Яков Ефимович.
    — Землю отобрать мы всегда сумеем, — сказал он, — а пока торопиться не будем. Дадим ребятам сроку до весны, а там видно будет…
    Колхозники согласились с этим, и разговор на собрании закончился довольно мирно.
    И всё же Костя так накалился, что, выйдя на улицу, решил немедля поговорить с Алёшей с глазу на глаз. Но тот выскочил из правления первым и сразу же исчез в темноте.

Глава 11. ТРОЙКА С МИНУСОМ

    Несколько дней Алёша вёл себя спокойно и ровно: за партой не вертелся, с соседями не разговаривал и даже довольно сносно отвечал учителям. Костя решил, что родительское собрание для него даром не прошло.
    Но к концу недели с Алёшей произошёл очередной «просчёт». Клавдия Львовна спросила его вне очереди о творчестве Радищева и за путаный ответ поставила ему в классном журнале тройку с минусом.
    Алёша искренне огорчился. После родительского собрания у него был неприятный разговор с матерью о его школьных делах, и сейчас злополучная тройка с минусом не выходила у мальчика из головы.
    Однажды в перемену он забежал в класс. На столике, рядом со стопкой тетрадей, лежал классный журнал, оставленный Клавдией Львовной.
    Алёша покосился на него, и ему очень захотелось увидеть, как выглядит его тройка с минусом. А может, её и нет совсем? Может, Клавдия Львовна только попугала его или забыла поставить тройку?
    Алёша приоткрыл дверь, на цыпочках подошёл к столу и открыл журнал. Нет, отметка стояла на своём месте…
    А рядом с журналом лежала новенькая ручка. Она так и просилась, чтобы её взяли в руку. Да и тройка была очень похожа на пятёрку, не хватало лишь маленькой поперечной палочки вверху.
    Дверь распахнулась, и вошёл дежурный по классу Витя Кораблёв.
    Алёша отлетел от стола, схватил тряпку и принялся протирать глянцево-чёрную доску, хотя она и без этого была чистая. Но было уже поздно: Витя всё понял.
    — Та-ак! — протянул он. — Ловкость рук. Быстрота и натиск!
    Алёша растерянно забормотал о том, что он и сам не знает, как это случилось:
    — Очень уж тройка на пятёрку была похожа. Если бы чистая двойка, разве я посмел…
    — А чего ты распинаешься передо мной? — усмехнулся Витя. — Словчил так словчил! Мне от этого ни жарко, ни холодно… Я ничего не видел и ничего не знаю…
    — Правда, Витька? — обрадовался Алёша и с чувством пожал Кораблёву руку. — Это по-нашенски, по дружбе. Я теперь для тебя что хочешь сделаю!
    — А мне ничего от тебя не нужно, — усмехнулся Витя. — Хотя вот что… Зачем ты со школьной бригадой связался? Чего к Ручьёву лепишься?
    — Да мы слово дали учиться в этом году на «хорошо» и «отлично»!
    Витя от души рассмеялся и постучал Алёше по лбу:
    — Чердак же надо иметь исправный! Чтобы сквозняки не гуляли, дождь не проливал… А вы тоже… «слушали, постановили»… Что же они тебе не помогают, друзья-приятели?
    — Кто их знает…
    — А ты плюнь на них! Держись за меня.
    И Кораблёв радушно предложил Алёше свою тетрадь по математике. Тот с радостью ухватился: завтра Фёдор Семёнович может вызвать его к доске, а он ещё не решил ни одной задачи.
    Откровенно говоря, Витя не очень ценил болтливого, суматошливого Прахова, но что было делать…
    Разговор на родительском собрании не прошёл для него бесследно. В Витином табеле написали, что он должен обратить внимание на своё поведение вне школы.
    Витя с досадой показал табель отцу.
    — Ни за что ни про что документ испортили, — поморщился Никита Кузьмич. — А всё через родную мать с сестрой!.. Зря это школа в домашние дела встревает! — И, заметив расстроенное лицо сына, он посоветовал: — А ты не огорчайся, учись себе.
    Витя крепко налёг на занятия. После уроков он не задерживался в школе, а сразу же шёл домой и садился за учебники. Он ещё покажет, как надо учиться!..
    И всё же ему было скучно. Варя по-прежнему сторонилась его, а высоковские мальчишки всё больше тянулись к Ручьёву. И Витя волей-неволей поддерживал приятельские отношения с Праховым. Они сидели за одной партой, вместе возвращались из школы, ходили по вечерам в колхозный клуб, и Витя охотно позволял Алёше заглядывать в свои тетради, давал списывать сочинения…
    Прошло несколько дней. Витя, как и обещал, хранил молчание. Клавдия Львовна, как видно, ничего подозрительного в журнале не заметила, и Прахов совсем успокоился.
    Но история с превращением тройки в пятёрку на этом не закончилась. В субботу после занятий в класс неожиданно вошли Клавдия Львовна и Галина Никитична.
    Учительница литературы была уже не молода, но время не умерило ни блеска её тёмных глаз, ни живости и лёгкости движений. Она умела и любила хорошо одеться, всегда выглядела так, словно собралась на праздник, и школьники, встречая её, невольно подтягивались и прихорашивались.
    Вот и сейчас, поднявшись из-за парт, мальчики поправили рубашки, а девочки критически осмотрели друг друга.
    — Садитесь! — кивнула классу Галина Никитична. — Мы с Клавдией Львовной вынуждены вас задержать. Произошло неприятное событие…
    И учительница рассказала, как, раскрыв сегодня классный журнал, чтобы проставить оценки в табеле, она обнаружила против фамилии Прахова переправленную отметку.
    — Клавдия Львовна уверяет, что она поставила Алёше тройку с минусом. Но тройка почему-то превратилась в пятёрку.
    — Может быть, это моя вина, что я оставила классный журнал на столе? — строго взглянув на ребят, спросила Клавдия Львовна. — Скажите об этом прямо. Я тогда буду с восьмым классом настороже.
    Все головы повернулись к Алёше.
    — Объясни, Прахов! — потребовал Митя.
    Алёша кинул быстрый взгляд на Кораблёва. Тот со скучающим видом смотрел в окно.
    «Этот не выдаст, а больше некому…» — подумал Алёша и принялся уверять всех, что он ничего про отметку не знает. Наверное, кто-нибудь назло проделал с ним такую шутку.
    — Кто бы ни сделал, но это недостойно наших школьников, тем более завтрашних комсомольцев, — печально сказала Клавдия Львовна. — Я ведь так привыкла верить вам…
    Восьмиклассники растерялись. Переправить отметку — это редкий, почти небывалый случай в истории школы.
    Костя кинул на Алёшу грозный взгляд:
    — Смотри, Прахов, если что было — лучше сейчас признавайся!
    — Да что вы! — взмолился Алёша, ударив себя кулаком в грудь. — Разве ж я… Знать ничего не знаю!
    Катя пристально поглядела на него и покачала головой: уж кто-кто, а она-то знала своего братца! Если он стучит в грудь кулаком — значит, дело нечисто.
    — Алёша, не клянись! — вполголоса сказала сестра. — Скажи по-честному.
    — Всё равно мы дознаемся, — буркнул Паша, а Вася Новосёлов показал Прахову из-под парты кулак.
    Глаза Алёши забегали по сторонам: хотя бы один сочувствующий кивок или взгляд!
    — Ладно, скажу… — шмыгнул он носом. — Ну, переправил. Сам не знаю, как это получилось…
    — Алёха ты, Алёха! — вздохнула Катя. — Когда же у тебя ума прибавится?
    Поступок Алёши обсуждали горячо и долго. Было произнесено немало горьких слов, и большинство восьмиклассников сошлись на том, что Прахову ещё рано вступать в комсомол.
    После собрания Костя задержал в классе членов школьной бригады и предложил раз и навсегда решить вопрос об Алёше:
    — Мы над ним бились немало, а он ни с места… Весь класс опозорил… и нашу бригаду!
    — Что ты предлагаешь? — спросил Митя.
    — Исключить из школьной бригады… Не будет от него проку!
    — Сильно сказано! — поёжился Паша. — Ты гни дубок, да не ломай.
    — Погоди, Костя, не пори горячку! — вмешался Митя. — Ребят в бригаду кто подбил? Ты сам. Значит, тяни их, поднимай. А ты сразу — долой, навылет. Это дело нехитрое.
    — Так мы по-всякому к нему подходили, — взмолился Костя.
    — Значит, не с того краю зашли… — Митя обратился к Алёше: — У тебя по каким предметам больше всего не ладится?
    — По русскому и математике.
    — Кто по русскому возьмётся ему помочь? — спросил Митя у ребят.
    — Я могу, — сказал Сёма Ушков. — А по математике Ручьёву можно поручить.
    — Вот и ладно! — подхватил Митя. — Считай, Костя, что это тебе первое задание от комсомола. Вытяни Прахова по математике.
    — Я?.. Прахова?.. — обомлел Костя. — Да он же шут гороховый… Мы с ним на первом уроке сцепимся.
    — Отказываешься, значит? Давайте тогда Кораблёва попросим.
    Костя прикусил губу:
    — Ну уж нет… Без него обойдемся!
    — Вот так-то лучше! — засмеялся Митя. — А заодно и против шута ополчись… Согласны, ребята, с таким заданием Ручьёву?
    — Принято! Единогласно! — сказал Паша.
    Костя только головой покачал…
    Домой Алёша возвращался вместе с Катей и Варей.
    Он шёл мимо палисадников и время от времени с досадой колотил палкой по стволам берёз.
    — Не тронь берёзы: они не виноваты! — прикрикнула на него сестра. — Докатился, дошёл до ручки! Сам себе дорожку в комсомол закрыл. Глаза бы мои на тебя не смотрели!
    — Будет тебе! — сдержала подругу Варя. — Алёше и так, верно, не сладко.
    — А вы как считаете? — запальчиво обернулся мальчик. — Подумаешь, подсудное дело! Отметку поправил! Расходились тоже, друзья однокласснички… Витька Кораблёв не меньше вашего понимает, а помалкивает себе, не гробит товарища.
    — Что он понимает? — насторожилась Варя.
    — А то… Он своими глазами видел, как я отметку… — Сообразив, что наговорил лишнего, Алёша осёкся. — В общем, это неважно. Я про то… в классе у нас товарищей днём с огнём не сыщешь! Только и знают подсиживать друг друга…
    Алёша наотмашь ударил палкой по дуплистой берёзе и убежал прочь от девочек.
    — Вот так Кораблёв! — поразилась Катя. — Знал всё и молчал! — И она пожаловалась Варе: — Не нравится мне их близость. Брату-то, конечно лестно, что Кораблёв с ним дружбу завёл, вот он и старается, из кожи лезет, чтобы только угодить ему. А чем его Витька около себя держит? То домашнее сочинение даст списать, то задачку… А позавчера приводит меня Алёшка в класс и пишет карандашом на доске формулы. «Теперь, говорит, мне никакой урок по химии не страшен». И правда, если прямо смотреть, формулы на доске не видно, а сбоку приглядеться — читай, как по книжке. Схватила я тряпку, да и стерла все формулы. «Бессовестный, говорю, ты, Алёха, и тунеядец!..» А он знай хохочет: «Ничего, сестрица, на худой час, может, и пригодится». Брату эту шпаргалку Кораблёв придумал… — Катя вдруг схватила подругу за руку и заглянула в лицо: — Что с тобой? Чего ты расстроилась?
    — Нет, ничего… Мне домой надо. — И, отняв руку, Варя побежала к дому.

Глава 12. ВАРИНА БЕДА

    С каждым днём в семье Балашовых всё больше замечали, что с Варей творится неладное. Девочка была чем-то возбуждена, неспокойна или часто задумывалась, ходила опечаленная, грустная.
    — Произошло что-нибудь? — как-то спросила её сестра. — Или в школе неладно?
    — Ничего такого и нет, — вяло ответила Варя. — Просто работы много.
    Марина недоверчиво покачала головой.
    В другой раз, вернувшись с работы, она застала на крыльце Витю Кораблёва. Мальчик настойчиво барабанил в закрытую дверь, гремел щеколдой и препирался с Варей, которая стояла по другую сторону двери, в сенях.
    — Варя, пусти!
    — Нечего тебе у нас делать.
    — Два слова надо сказать.
    — Слышала я твои слова, да все не те…
    — Ну, мне учебник по истории надо взять.
    — Сейчас вынесу твой учебник!
    В сенях скрипнули половицы, хлопнула дверь — как видно, девочка убежала в избу.
    — Вы что, поссорились? — спросила Марина, поднимаясь на крыльцо.
    — Я не ссорился… мне незачем, — с деланной беспечностью заявил Витя. — Варьку вашу какая-то муха укусила.
    При этом щёки его густо покраснели, и мальчик, махнув рукой, бросился к своему дому.
    Минуты через две из-под двери высунулась книжка в газетной обертке и донёсся голос Вари:
    — Возьми свой учебник!
    «Ты мне лучше дверь открой», — хотела сказать сестра, но сдержалась и осторожно сошла с крыльца.
    Размолвка, как видно, произошла серьёзная, и Марина знала, что сестра сейчас только замкнётся и на откровенный разговор не пойдёт.
    Вечером она рассказала отцу и матери о своих наблюдениях.
    Яков Ефимович не на шутку встревожился:
    — То-то я замечаю, что Варе будто крыло подбили!
    И он попросил дочь и жену не докучать пока девочке расспросами.
    …В один из воскресных осенних дней отец позвал Варю на охоту и предложил ей пригласить своих друзей.
    — Нет, мы лучше вдвоём пойдём! — сказала девочка.
    Она любила эти походы вместе с отцом — осенью на охоту, летом за грибами или на рыбную ловлю.
    Не так уж велика добыча или улов, но зато можно целый день провести в лесу, посидеть у костра, закусить вкусным чёрным хлебом, печёной картошкой и, главное, поговорить с отцом обо всём на свете.
    Проблуждав целое утро, Яков Ефимович и Варя вышли к Спиридонову озеру. Здесь им удалось подстрелить несколько уток. Четыре из них упали посреди болота, в камыши.
    — Вот так задача! — развёл руками Яков Ефимович. — Как же птицу доставать будем?
    Варя вгляделась в прибрежные камыши.
    — А вон лодка стоит, — сказала она.
    Отец вытащил лодку на берег и осмотрел:
    — Э-э, да тут сигнал поставлен: «Лодка худая. Будь осторожен!» На такой посудине далеко не уедешь. И какая это нечистая душа худую лодку на озере держит?
    — Как ты сказал? — дрогнувшим голосом переспросила девочка. — «Нечистая душа»? Что же с такой душой делать надо?
    — Сперва узнать следует, как да где она проживает…
    — Я уже знаю, папа! — глухо призналась Варя. — По соседству с нами… — И она рассказала, что произошло на Спиридоновом озере в августе месяце.
    — Вот они какие дела на белом свете! — нахмурился отец. — Потому, значит, и поломалась ваша дружба?
    — Какой же он друг, папа? Ребят чуть не подвёл. А что же от него в серьёзном деле ожидать? Как ему верить можно?
    Отец заткнул отверстие в днище и, спустив лодку на воду, объехал озеро и собрал уток.
    Варя, обхватив колени руками, сидела, прислонившись к дереву.
    Отец закурил и придвинулся к дочери:
    — Хочешь, Варюша, я тебе расскажу кое-что? Ты три камня в поле видела?
    — Это что около дороги?
    — Вот-вот! Хорошую про те камни легенду люди сказывают. Послушай… Жили на свете три друга-товарища. Были они все горячие, как зол порох, нетерпеливые и гордые. И довелось им бежать вокруг земли, чтобы силу да ловкость свою проверить. Вот бегут они, друг на друга не смотрят, и каждый про себя думает: «Я первый буду! Я!» Обежали они вокруг земли раз, обежали другой, начали третий круг, и уже совсем недалеко до конца осталось, как вдруг один из товарищей споткнулся. Но на него даже не оглянулся никто и руки не подал. А товарищи того не знали, что дорога была заколдована и каждый, кто падал, подняться без помощи другого уже не мог… Вскоре ещё один из бегущих из сил выбился. Не добежал до конца и третий товарищ… Так и остались они лежать в чистом поле, а потом от горя и стыда превратились в камни.
    — Зачем ты мне говоришь об этом? — вспыхнула девочка. — Разве же мы такие?
    — Знаю, Варюша. А только умная сказка никому не во вред… Ты вот почему от Кораблёва отвернулась?
    — Я не отвернулась. Я только хочу, чтобы он сам во всём признался.
    — А он побаивается?
    — Просто трусит.
    — Тогда ты смелость свою прояви: возьми да расскажи обо всём в школе.
    — Чтобы на меня потом ребята пальцами показывали: «ябеда», «фискалка»! — удивилась Варя.
    — Плохо ты ещё в настоящей дружбе разбираешься, — покачал головой Яков Ефимович. — Когда человек тонет, его и за волосы из воды тянут. Пусть хоть и больно, только бы погибнуть не дать…
    Отец замолчал. Вскоре они тронулись в обратный путь.
    Оголённый осенний лес затаился, словно готовился к зимней спячке. Листва, побуревшая от дождей, уже не радовала глаз переливами красок.
    Наплывали низкие тучи: они почти касались верхушек деревьев. Заморосил мелкий дождь.
    Варя устало плелась за отцом и пыталась разобраться в его словах. Как всё не просто складывается в жизни!.. Был у неё друг. Варя верила ему, как самой себе, верила в его хорошее сердце и чистые помыслы. Она ни о чём не загадывала, но ей казалось, что ничто не омрачит их светлой дружбы и, куда бы со временем ни закинула их судьба, они всегда останутся лучшими товарищами… Но вот их дружба неожиданно обернулась другой стороной, и Варя увидела Витю совсем не таким, каким он ей представлялся.
    Как же это было горько и больно! О чём только не передумала Варя за последние недели! То ей казалось, что Витя поймёт свою вину и всё вновь пойдёт по-хорошему. То ей приходило на ум, что надо немедля забыть такого друга, вычеркнуть из памяти. Пусть каждый шагает своей дорогой, живёт по-своему и не думает о товарище.
    — А у тебя у самой, Варюша, какие дела-заботы? — прервал её раздумье отец. — Я вчера с Галиной Никитичной виделся, потом Фёдор Семёнович меня к себе зазвал. Так учителя говорят, что ты заниматься хуже стала… прилежания у тебя маловато.
    — Восьмой же класс, папа, программа трудная… Я ещё не совсем втянулась, — забормотала захваченная врасплох Варя.
    — Так-то оно так… — неопределённо протянул отец. — А ты соберись-ка с духом… Зачем до разговоров доводить?
    Он поглядел на хмурое небо и прибавил шагу. Они долго шли молча. Мысли Вари перескочили на школьные дела. Сказать по совести, она и сама была недовольна собой.
    Совсем недавно руководительница пятого класса пожаловалась ей, что некоторые пионеры из её отряда плохо занимаются. Поговорили, подумали, и у девочки возникла мысль провести отрядный сбор на тему: «Пионер — лучший ученик в классе». Хлопот с этим сбором немало.
    Но, кроме пионеров, время с которыми всегда летит так незаметно, есть и ещё куча неотложных дел: редколлегия стенгазеты, учком… И Варя ни от чего не отказывалась, бралась за любое поручение.
    Может, потому и занималась она урывками, на ходу, неспокойно, больше надеясь на способности и смекалку, чем на усидчивость.
    По привычке, Катя Прахова частенько обращалась к ней за помощью по математике или по химии. Варя с жаром бралась объяснять, но вскоре сбивалась, начинала путать и по глазам подруги видела, что та ничего не понимает:
    — Знаешь, Катя, давай отложим… Я сама ещё не разобралась как следует.
    Учителя, кажется, не придавали пока большого значения неуверенным и сбивчивым ответам Вари. Девочка способная, в шестом и седьмом классах училась хорошо, а сейчас, видно, ещё не втянулась в работу.
    Два или три раза Варя приходила в класс, не успев подготовить урока, и сидела, как на иголках: вот-вот учитель задаст ей вопрос или вызовет к доске! Но, к счастью, пока всё обходилось благополучно.
    И всякий раз, не желая испытывать такие неприятные минуты, Варя давала себе слово прочно засесть за уроки. Но это оказалось не так легко. Особенно не ладилось с математикой: то выветрился из памяти прошлогодний материал, а без него нельзя понять программы этого года; то Варя плохо усвоила последний урок — как видно, думала в классе о чём-то постороннем.
    И девочка невольно вспоминала Витю. Да, с ним было хорошо! Как никто из ребят, он умел коротко и ясно объяснить самую сложную теорему, распутать любую каверзную задачу. Иногда достаточно было намёка, и Варя сразу схватывала суть дела.
    Но она же сама отказалась заниматься с Кораблёвым. Наотрез, бесповоротно! Есть же другие ребята, которые неплохо разбираются в математике: Костя, Митя, Сёма Ушков. И они, конечно, не откажут.
    Нет, и к ним не пойдёт Варя! Про неё и так говорят, что она весь прошлый год держалась на Вите Кораблёве. Грош ей цена, если она не докажет, что может учиться не хуже мальчишек.
* * *
    Вернувшись домой, Варя дождалась Катю Прахову, и подруги до позднего вечера просидели над задачами по алгебре, пока Яков Ефимович не прогнал их спать.
    — Варька, — шепнула на прощание подруга, — географию-то мы не успели подготовить! А вдруг Илья Васильевич завтра спросит?
    — Да, не рассчитали, — вздохнула Варя. — Может быть, пронесёт.
    На другой день преподаватель географии, как нарочно, вызвал Катю к карте и спросил о хозяйстве Туркмении.
    Девочка растерянно покосилась на Варю, взяла указку и принялась рассказывать такое, что Илья Васильевич круто повернулся на стуле:
    — Ну, знаешь, голубушка, ты все широты сместила и превратила цветущую республику в зону пустыни! — И обратился к Варе: — Помогите подруге закончить путешествие более благополучно.
    Стиснув зубы, Варя медленно подошла к карте. Катя услужливо сунула ей в руку указку. Алёша, угадав состояние сестры и Вари, принялся подавать им таинственные знаки, что должно обозначать: урок подходит к концу, надо притвориться, что не поняли вопроса, несколько раз переспросить учителя и этим затянуть время.
    Но вдруг Варя поставила указку в угол:
    — Я, Илья Васильевич, не приготовила урока… Поставьте мне что полагается.
    Учитель высоко поднял брови:
    — Люблю за откровенность.
    — Вы только Варе двойку не ставьте, — попросила Катя. — Мы вчера с ней математикой занимались, засиделись до позднего.
    — Скажите на милость, даже смягчающие вину обстоятельства нашлись, — усмехнулся Илья Васильевич. — А всё-таки, Балашова, я этого не ожидал. Насколько я помню, за последние два года это у тебя первая двойка?
    — Первая… — прошептала Варя.
    Двойка до такой степени ошеломила восьмиклассников, что они не сразу сообразили, как поступить с девочкой. Одни предлагали срочно собрать комсомольскую группу, другие — собрание всего класса. Пока ребята спорили, Варя куда-то исчезла.
    Митя с Костей заглянули в учительскую, в «живой уголок», в библиотеку — Вари нигде не было.
    В коридоре к ним подбежал возбуждённый Колька:
    — Это правда, что наша вожатая двойку получила?
    — Не труби на всю школу! — осадил его Костя. — Откуда ты взял?
    — Прахов Борьке Самохвалову сказал, Борька — первому звену, первое звено — второму. Теперь весь отряд знает, — не переводя дыхания, сообщил Колька.
    — Связь у вас работает… — хмыкнул Костя и с безразличным видом заметил: — Ну и подумаешь, одна двойка! О чём разговор?
    — Одна — это, конечно, ничего. Да у нас завтра сбор насчёт успеваемости. Борьку Самохвалова обсуждать будем. Ещё Петракова и Маню Юркину. Они на троих семь двоек имеют.
    — Ну и обсуждайте на здоровье!
    — Знаешь, Костя… — замялся Колька. — Борька говорит: «Раз у вожатой двойка, чего же с нас спрашивать?»
    Костя заверил, что одна двойка у вожатой не имеет никакого значения, обещал при встрече сам всё растолковать Борьке Самохвалову и спросил, не видел ли Колька Варю.
    — Они с Ваней Воробьёвым в нашем классе закрылись. Секретный разговор у них.
    Ребята спустились в нижний этаж и постучали в дверь пятого класса. Им открыл Ваня Воробьёв.
    Кроме него и Вари, которая, сгорбившись, сидела за тесной партой, в классе находилась ещё Галина Никитична.
    — Вот, полюбуйтесь! — Ваня растерянно кивнул на девочку: — Пионервожатой не хочет быть… отказывается.
    — Какая же я теперь вожатая? — сказала Варя. — Кто мне поверит? Завтра же весь отряд про двойку знать будет!..
    — Уже знает! — сказал Митя.
    — Видите, Галина Никитична, видите! — вскрикнула девочка, но вдруг осеклась: на неё в упор смотрели Костя и Митя. — Что вы уставились? Ну и пожалуйста! Без вас знаю… класс опозорила, бригаду подвела. Можете не говорить!
    — Да мы и не говорим. — Костя отвёл глаза в сторону и сделал Мите знак, чтобы тот молчал.
    — Галина Никитична, — вновь обратилась Варя к учительнице, — скажите вы им… Какая я, в самом деле, вожатая?
    Но Галина Никитична как будто не расслышала вопроса и с любопытством оглядывала класс: самодельные портьеры на окнах, цветы на подоконниках, стопочку книг в углу на этажерке. Но больше всего внимание учительницы привлекла деревянная резная полка, уставленная самыми различными предметами: были тут какие-то камни, кости, коробочки с песком и глиной, зазубренный серп, ржавый светец для лучины и даже плетённые из луба лапти.
    — Что это за выставка? — спросила Галина Никитична.
    — Это мои пионеры натаскали, первое звено, — сказала Варя. — Всё больше предметы старого быта. Вот эти лапти мы у бабки Алёны выпросили… последние на всю деревню, еле-еле нашли их. Мы потом все находки в школьный музей передадим… А за цветы у нас второе звено отвечает, за библиотеку — третье.
    Девочка оживилась, подошла к шкафу, достала щербатую глиняную чашу, облепленную землёй, и протянула учительнице:
    — Вы посмотрите, что Колька в овраге выкопал! Уверяет, что это памятник древней Руси. Пионеры требуют в город на проверку послать.
    Ребята склонились над чашей. Поцарапали пальцами окаменевшую землю, зачем-то понюхали её.
    — Какая там древность! — фыркнул Митя. — Обыкновенная плошка из глины. Их в Почаеве гончары делают.
    — Я тоже так думаю, — согласилась Варя. — Но ребята же требуют… надо как-то им доказать.
    — Обязательно надо! — Учительница с улыбкой посмотрела на девочку: — А почему тебе всё-таки наскучило с пионерами работать?
    — Мне не наскучило! — вспыхнула Варя.
    Галина Никитична обернулась к Ване Воробьёву и спросила, сколько у Вари общественных нагрузок.
    Ваня пересчитал по пальцам:
    — Что-то около четырёх…
    — Видишь, Варя, — сказала учительница, — может быть, и все беды от этого. Мечешься ты, нахватала кучу дел, везде поспеть хочешь. Придётся освободить тебя кое от каких поручений. Но из вожатых не отпустим. Пионеры, я знаю, любят тебя…
    — Ещё как! — подтвердил Костя. — Только Варьке сказать надо, чтобы с умом работала! А то она всё сама да сама, нянчится с ребятами, как с детским садом… А ты организуй, дай задание, потом проверь — вот и время для уроков останется.
    — Надо и других восьмиклассников к работе привлекать, — добавил Ваня. — На сбор позови, поручение дай… — И он выразительно посмотрел на Митю и Костю.
    — Слушай, Варя, слушай! Советы дельные, — поддержала его учительница. — Главное, тебе сейчас не разбрасываться, все силы на учение собрать.
    — Так, Галина Никитична, — взмолилась девочка, — раньше пионеры каждому моему слову верили… А теперь как будет?
    — Думаю, за одну двойку они тебя не осудят.
    — Сбор у меня завтра… И как раз насчёт успеваемости.
    Ваня посоветовал повременить пока со сбором, дождаться лучших дней.
    — А зачем ждать? — лукаво поглядывая на девочку, сказал Костя. — Пусть Варька с пионерами опытом поделится… Как она двойку огребла…
    — Вот-вот! — вспыхнула Варя. — Самая подходящая тема! Ещё и смеёшься!..
    — Я без шуток, — принялся защищать своё предложение Костя. — Пионеров всё равно не проведёшь. Вот ты им честно, прямо и расскажи, как ещё работать не умеешь, как разбрасываешься, почему двойку схватила… Думаешь, что это ребятам на пользу не пойдёт?
    — Сбор действительно может быть поучительный, — согласилась с Костей Галина Никитична. — Вот только как Варя?
    — Хорошо, — подумав, сказала Варя. — Будет завтра сбор! Только с условием: придётся потрудиться и ещё кое-кому. Пусть Костя с Митей тоже на сбор придут и расскажут, как они сами работают…
    Митя развёл руками:
    — Мы-то при чём?
    — Не вздумайте отказываться! — Ваня погрозил ребятам пальцем. — Сами недавно в пионерах ходили.
    — Если уж на то пошло, Фёдора Семёновича на сбор пригласить надо, — сказал Митя.
    — Ой, верно! — вскрикнула Варя. — Как же я не догадалась! Может, ещё деда Новосёлова позвать? Он про сына расскажет, как тот учёным стал… — Она вырвала из тетради лист бумаги и села за парту: — Давайте тогда план сбора наметим… Подсказывайте!
    Ребята склонились над партой. Галина Никитична вышла из класса и осторожно прикрыла за собой дверь.

Глава 13. СТРАДА

    В конце занятий Галина Никитична задержала восьмиклассников, чтобы поговорить об очередных делах. Но не успела она открыть собрание, как в класс вошли Ваня Воробьёв и Саша Неустроев. Они о чём-то пошептались с учительницей, после чего та обратилась к ребятам:
    — У Саши есть к вам просьба.
    — Это можно! — охотно ответил за всех староста Сёма Ушков и многозначительно поглядел на ребят: вот, мол, какая нам честь выпала!
    — Я к вам, ребята, от молодёжи вечерней школы, — начал Неустроев, пригладив волосы. — Наши ребята в учении малость отстают. Отвыкли они, позабыли многое. Вот мы и просим помочь нам…
    — Это я посоветовал к вам обратиться, — добавил Ваня Воробьёв. — Вы же народ сильный.
    Неустроев и Ваня, переглянувшись с учительницей, сели за парту, и Косте показалось, что глаза у них были хитрые прехитрые.
    Галина Никитична между тем сделала вид, что просьба Неустроева застала её врасплох:
    — Очень, конечно, лестно, что о нашем классе идёт такая слава. Но мне кажется, что она сильно преувеличена. Впрочем, мы сейчас можем проверить, кто как успевает.
    Учительница раскрыла классный журнал и неторопливо начала читать отметки.
    Мелькали пятёрки, четвёрки, попадались двойки, но троек было больше всего.
    И чем дальше читала Галина Никитична, тем всё ниже наклонялись школьники к партам, словно хотели спрятаться или провалиться сквозь землю.
    — Как видите, картина не очень отрадная, — сказала в заключение учительница. — Едва ли мы сумеем чем-либо помочь вечерней школе.
    — Да-а, обстановочка не из важных! — огорчился Неустроев. — Ребят самих хоть на буксир бери… Придётся, пожалуй, к девятому классу обратиться.
    Он поднялся и, небрежно кивнув ребятам, вместе с Ваней вышел из класса.
    Ученики медленно распрямились и посмотрели на учительницу. Она продолжала листать классный журнал. Наконец подняла голову:
    — А нехорошо, ребята, получилось!
    — Зачем вы наши отметки при Саше читали? — с упрёком сказал Сёма Ушков. — Теперь весь колхоз узнает.
    — Ты думаешь, что наши отметки — секрет? — заметил Костя. — И так о них всему белому свету известно.
    — Всё равно, надо было без посторонних огласить… — не сдавался Ушков.
    — Значит, вам всё же немного стыдно, — усмехнулась Галина Никитична. — Перед посторонними стыдно, а самим перед собой нет? Считаете, что в классе всё благополучно? Как вы, например, к урокам химии относитесь? А к географии, немецкому языку?.. Ну, что ж вы молчите?
    И класс разговорился. Многие признались, что ещё мало занимаются дома, работают в половину сил.
    Потом ребята ополчились против двоечников: это они тянут класс назад, лишают его доброй славы! Каждого двоечника вызывали к столу и заставляли объяснять, почему он ленится.
    Алёша Прахов решил выехать на своём излюбленном коньке: мать у него несочувствующая, загружает его работой по хозяйству, и, кроме того, он часто угорает дома от печки.
    — Старо, третий год слышим! — не поверили ребята.
    Худенькая большеглазая Феня Заглядова говорить ничего не стала, а только горько расплакалась.
    — Феня болела долго, много уроков пропустила, — сказал Митя и предложил девочке свою помощь.
    По его примеру, вызвались заниматься с отстающими Сёма Ушков, Витя Кораблёв.
    Вышла к столу и Варя.
    — Не оправдываюсь, признаю… Получила двойку. Позорную!.. По заслугам… — глухо выговорила она, опустила голову и плотно сжала губы.
    Костя почему-то отвернулся и стал смотреть в окно. Лучше бы он сам получил эту двойку!
    — Может, тебе, Балашова, помощь требуется? — спросил Митя.
    — Чего там «может»! — решительно заявил Ушков. — Пусть с ней, как и раньше, Кораблёв занимается. И посадить их опять за одну парту.
    — Верно, верно! — подхватила Катя.
    — А я бы на её месте сам справился, без всяких шефов, — сказал Костя.
    Варя кинула на него быстрый взгляд и вспыхнула:
    — Двоек у меня больше не будет! Слово даю! — И она пошла к парте.
    К концу собрания речь зашла о старосте класса: он совсем не следит за успеваемостью и не знает, кто как учится.
    — Да что я, двужильный, в самом деле? — взмолился Ушков. — С меня и дисциплины хватает! Одного Прахова унять — сто лошадиных сил надо.
    Галина Никитична согласилась с ним. Ушков за последнее время неплохо следил за порядком в классе, и больше загружать его не имело смысла. Она предложила поручить наблюдать за успеваемостью Мите: мальчик настойчивый, твёрдый, дорожит своим классом.
    Ребята охотно проголосовали за Епифанцева.
    — Только, чур, не обижаться! — предупредил он. — От меня вам покою не будет.
    В первый же день Митя завёл тетрадь в клеенчатой обложке и стал аккуратно заносить в неё отметки всех ребят. Каждый, кто получал двойку или даже тройку, теперь никак не мог избежать беседы с Митей. Он задерживал ученика в классе, останавливал на улице, приходил на дом и допытывался, что помешало ему получить лучшую отметку.
    И когда однажды Алёша, по старой привычке, сослался на то, что угорел и не мог приготовить уроки, Митя в сопровождении Сёмы Ушкова пришёл к Праховым и принялся осматривать печку.
    — Мы по поручению класса, — заявил он Алёшиной матери. — Печку проверить. Может, у неё тяга плохая?
    — Да нет, печка справная: не дымит, не чадит, — ответила Алёшина мать.
    — А может, всё-таки трубу переложить надо? Мы похлопочем перед правлением.
    — Белены вы объелись? Новую печку да перекладывать!
    — Алёша говорит, что угарно у вас, уроки учить не может.
    — Ах он, бес лукавый! Приди он домой — я ему голову проветрю…
    Но больше всех от Мити доставалось тем ученикам, которые взялись помогать отстающим.
    Однажды после очередной двойки, полученной Праховым, Митя насел на Костю:
    — Поздравляю, шеф-помощник! У Прахова ещё одна двойка прибавилась.
    — Я-то при чём? — начал оправдываться Костя. — Сколько раз Прахову говорил: «Заходи, будем вместе заниматься». А его на аркане не затащишь.
    — А без аркана не можешь? Сам бы к нему на дом пошёл!
    — Ещё бегать за ним, ухаживать!
    — И побегаешь… Это же тебе комсомол поручил Прахова вытянуть. А не справляешься — откажись.
    — Ну-ну, не справляюсь! — буркнул Костя. — Быстрый ты очень!
    Но всё же Костя пошёл к Праховым.
    Алёша лежал на печи, на тёплых мешках с пшеницей. Заметив Ручьёва, он прикрыл глаза и захрапел. Костя потянул его за голую пятку:
    — Вижу, как ты спишь… Притворяешься. Оболью вот сейчас холодной водой — будешь знать!
    Но Алёша продолжал храпеть и даже для большей убедительности почмокал губами.
    Тогда Костя деловито разделся, повесил полушубок и шапку на гвоздик и полез на печь:
    — Тоже мне храпит!.. Ты бы послушал, как дед Новосёлов классно умеет: балки дрожат, тараканы мрут.
    Костя прилег рядом с Алёшей и так оглушительно захрапел над его ухом, что тот сразу открыл глаза:
    — Чего прилез? Спать мешаешь!
    — Вставай, спускайся на пол… Заниматься надо! А то залёг ни свет ни заря… ещё куры на нашест не садились.
    — А это тебя не касается… Хочу — сплю, хочу — гуляю…
    — Как это — не касается? Я же твой бригадир, отвечаю за тебя.
    — Хорош бригадир! В школе словечка замолвить не мог. А ещё товарищем называешься!
    — Товарищ неплохой, на мель не посажу. Ты что о двойках-то думаешь?
    — А что о них думать? Не везёт мне, и всё тут.
    — Скажи по-честному… — Костя повернул голову Прахова к себе: — Ты в комсомол очень хочешь?
    — Да чего ты меня пытаешь? Чего пытаешь? — повысил голос Алёша. — Думаешь, только вы с Кивачёвым такие сознательные, а Прахов, мол, не дорос, его за ручку водить надо…
    Он отвернулся и начал спускаться с печи. Костя полез следом:
    — А ты докажи делом, тогда поверят.
    — Давай любое задание… в лепешку расшибусь!
    — Есть для тебя задание: покончи с двойками. Если нужно, я тебе по математике помогать буду.
    — Я в таких друзьях не нуждаюсь! — сказал Алёша.
    — А я, может, не по дружбе к тебе пришёл, — усмехнулся Костя. — У меня поручение от комсомольской организации… с меня требуют.
    — А-а, поручение!.. — сбавил тон Алёша. — Только я сейчас по истории заниматься буду, потом география на очереди, потом русский язык…
    — Ну что ж, подождём, вечер велик… И до математики очередь дойдёт.
    Они сели за стол, и каждый занялся своим делом. Правда, Алёша так широко разложил на столе книжки и тетради, что Косте достался совсем крошечный уголок. Но он не обиделся и только немного потеснил Алёшино хозяйство.
    — Да ты что, Ручей, командуешь! — возмутился Алёша. — Не у себя дома…
    — Давай-ка лучше не отвлекаться. Что у тебя там по плану: география, русский язык, математика?.. Вот и действуй!
    И очередь до математики действительно доходила…
    Но заниматься с Алёшей было нелегко. Он спешил, путал, сердился и в конце концов заявлял, что математика нужна только скучным бухгалтерам, он же в бухгалтеры никогда не пойдёт, а будет играть на баяне в музыкальном ансамбле или, как Саша Неустроев, изучит мотор и станет работать трактористом в МТС.
    — Погорел твой Саша! — заметил Костя. — Только и умеет баранку крутить, а что к чему — меньше прицепщика понимает. Недаром он в вечернюю мичуринскую школу записался.
    Все эти доводы мало действовали на Алёшу. Костя между тем выходил из себя, но не отступал.
    Бывали дни, когда Прахов сразу же после занятий исчезал неизвестно куда. Но Костя знал, где его разыскивать. Он шёл в сельский клуб или в чайную, приводил Алёшу к себе домой и усаживал заниматься.
    — Что ты мне свой режим диктуешь! — кипятился Алёша. — Отдохнуть культурно не даёшь!
    — Сиди, сиди! Пока все задачи не решим, никуда тебя не выпущу! — прикрикивал на него Костя.
    Наконец в табеле у Алёши появилась первая тройка по математике.
    В перемену Митя поздравил Костю и Алёшу с победой.
    — Велика победа! — фыркнул Витя. — Хотя и то сказать: каков шеф — таков и подшефный.
    Костя молча проглотил обиду. Что греха таить, математика ему никогда не давалась так легко, как Вите…
    Галина Никитична побаивалась, как бы занятия с Праховым не помешали Косте самому хорошо учиться. Она предложила мальчику отказаться от помощи Алёше.
    — Что вы! — опешил Костя. — Я же слово дал… он в бригаде у нас…
    — Знаю… Но Алёша тебя назад потянуть может, трудно с ним.
    — Не утянет… Мне бы только математику ему в голову вбить!
    Галина Никитична спросила, чем же, в конце концов, по-настоящему интересуется Алёша.
    — Не поймёшь его! — вздохнул Костя. — Нос всюду суёт, только остывает быстро.
    Галина Никитична задумалась. Плохо ещё знает она своих учеников!..
    Несколько раз она пыталась вызвать в школу Алёшину мать, поговорить с ней, но та почему-то не приходила.
    Галина Никитична сама отправилась к Праховым. Поднялась на крыльцо и только было взялась за щеколду двери, ведущей в сени, как из-за угла выскочила Катя с полным жбаном пива в руках.
    — Ой, Галина Никитична! — растерянно вскрикнула девочка. — Вы к нам?
    — Да, Катя. Хотела с Дарьей Гавриловной поговорить. А у вас что, гости?
    — Нет, какие там гости! Один Саша Неустроев сидит… Пиво пьёт. За Алёшины успехи.
    — За какие успехи?
    — Ой, зачем я это говорю! — покраснев, спохватилась девочка и вдруг махнула рукой: — Ну ладно, так и быть… Саша обещает Алёшу научить трактор водить. «За два месяца, говорит, трактористом сделаю. На практике, без всяких курсов». Вот мамка его пивом и угощает. Я уж третий раз в сельпо бегаю…
    — Вот оно что! — нахмурилась Галина Никитична. — А ну-ка, веди меня в дом.
    Появление учительницы, как видно, застало Сашу Неустроева и Алёшу врасплох. Первый замолчал, а второй, выскочив из-за стола, громко поздоровался с Галиной Никитичной и бросил грозный взгляд на сестру.
    Мать Алёши, рослая моложавая женщина, подала учительнице стул.
    — А я, Дарья Гавриловна, к вам, — сказала Галина Никитична. — Насчёт Алёши.
    — Смекаю! Не вы первая из учителей заходите… — Дарья Гавриловна недовольно посмотрела на сына. — А ему, пустельге, хоть кол на голове теши! Никак учение в голову не идёт… Всё проказы на уме да забавы. Только место в школе занимает.
    — Мама, да я же теперь… — взмолился Алёша.
    — А ты помолчи, когда взрослые говорят! — остановила его мать. — Я, Галина Никитична, сейчас об одном гадаю: как бы мальчишку к какому ни на есть рукомеслу определить. Вот Саше спасибо, что он к машине берётся Алёшу привадить.
    — Да-да, я уже об этом слышала… — Учительница обернулась к Неустроеву: — Так ты, оказывается, специалист по срочной подготовке трактористов? Очень интересно!
    — Что вы, Галина Никитична! — смутился Саша. — Это мы так беседуем, между прочим…
    — А почему же, между прочим, ты сам вечернюю школу посещаешь? И, кажется, довольно аккуратно…
    Тракторист, стараясь не смотреть на Дарью, беспокойно заёрзал на лавке.
    — Так вот, Саша, — продолжала Галина Никитична: — если Алёша трактором интересуется, ты ему, конечно, объясни, что знаешь, но голову зря не кружи!
    Посидев ещё немного, Саша ушёл, а учительница ещё долго беседовала с Алёшей и его матерью.
    Через несколько дней она привела Алёшу в «кузнечный цех», где Паша Кивачёв и ещё несколько школьников изучали сельскохозяйственные машины.
    — Рекомендую, Яков Ефимович, мой ученик! Очень интересуется машинами.
    — Местечко всегда найдётся, — усмехнулся кузнец. — Только у меня с ребятишками такой сговор: кто с математикой не в ладу — к машинам близко не подпускать.
    Алёша провёл в кузнице два часа, и ему очень понравилось собирать и разбирать старенькую жатку. А от Паши Кивачёва он потом узнал, что скоро члены кружка будут изучать мотор трактора.
    В этот же день Алёша сам пришёл к Косте Ручьёву и предложил заниматься математикой в первую очередь.

Глава 14. «СОПКА РУЧЬЁВА»

    Прошла неделя. Однажды вечером Варя сообщила сестре, что завтра Костю будут принимать в комсомол и школьный комитет приглашает Марину на заседание.
    — И тебя и Сергея… Обязательно приходите!
    Марина ответила, что на завтра у неё куча всяких дел по колхозу, но потом быстро повязала своё «крыло жар-птицы» и накинула на плечи ватник.
    — До Ручьёвых, сестричка? Надолго? — с улыбкой спросила Варя.
    — Нет, я быстренько. С Сергеем надо согласовать… может, выступить на комитете придётся.
    — И я с тобой! — сказала Варя.
    Она быстро оделась, и сёстры, окунувшись в дождливую темь, с деловым видом зашлёпали по лужам.
    Появление сестёр Балашовых привело мужское население дома Ручьёвых в сильное замешательство.
    Сергей, только что вернувшийся с поля, кинулся в чуланчик переодеваться. Костя заметался по комнате, запихивая под кровать грязные сапоги, собирая разбросанную одежду. Он чуть не споткнулся о Кольку, который лежал на полу и раздувал самовар.
    — Варюша, смотри! — вскрикнула Марина. — Они ещё только печку топят. А ну-ка, засучивай рукава!
    Она сбросила ватник, размотала полушалок и принялась за хозяйство: помешала кочергой в печке, подкинула хворосту, одни чугунки поставила поближе к огню, другие — подальше.
    Не отставала от сестры и Варя: убрала со стола посуду, замела пол, потом, схватив сапог, принялась раздувать самовар. И самовар вскоре зашумел, огонь в печке разгорелся, в чугунках забулькало, запело.
    Вошёл Сергей.
    — Зачем это? — сказал он. — Мы уж сами как-нибудь!
    Марина, раскрасневшаяся от печки, досадливо отмахнулась. Затем, посмотрев на Костю, сказала:
    — А ты знаешь, Серёжа, какой у твоего брата день завтра? В комсомол принимают.
    — Да-да, — спохватился Сергей. — Ты почему, Костя, не напомнил?.. Ну-ка, давайте отметим такое событие…
    Не прошло получаса, и стол был накрыт.
    — Милости прошу, дорогие хозяева! — с шутливым поклоном пригласила всех Марина.
    — Гостям почёт! Садитесь и вы с нами, — сказал Сергей и выразительно посмотрел на Костю и Кольку.
    Те поняли брата и с рыцарской стойкостью замерли у стены, дожидаясь, пока Марина с Варей с церемонным видом не сели за стол.
    — Серёжа! — вдруг вспомнил Колька. — У нас же мёд есть… Полная банка.
    — Раз такое дело… всё на стол мечи! — кивнул Сергей.
    Не успели братья Ручьёвы и сёстры Балашовы приняться за ужин, как на пороге появился Фёдор Семёнович. Он был в брезентовом дождевике и с фонарём «летучая мышь» в руках — верный признак того, что наступили тёмные, ненастные вечера.
    — Добрый вечер честной компании! — поздоровался учитель. — По какому же это случаю пир на весь мир?
    Сергей поднялся ему навстречу:
    — Как же это вы кстати, Фёдор Семёнович! Садитесь с нами… Костю завтра в комсомол принимают.
    Он принял от учителя мокрый дождевик, подвернул огонь в фонаре и невольно подивился чутью, которое всегда вовремя приводит Фёдора Семёновича в дом к людям: в дни ли большого горя или радости, в час ли раздумья или сборов в дальнюю дорогу. Или, может, из дома на «школьной горе» учителю всё хорошо видно и он знает, у кого жизнь идёт сбивчиво, трудно, а у кого течёт плавно и ровно, словно полноводная река?..
    Фёдор Семёнович сказал, что ужинать не будет, но горячего чаю выпьет с удовольствием, и присел к столу.
    — Это правильно, что собрались! В комсомол один раз вступают… Событие на всю жизнь. — Учитель оглядел собравшихся за столом. — Что ж, Серёжа, надо будет брату в напутствие доброе слово сказать.
    Сергей задумчиво посмотрел на Костю:
    — Что ж тебе сказать, братец? Шагай! Рад за тебя. Сейчас комсомол… потом партия… Вся жизнь у тебя впереди. И живи ты честно, открыто, смело… Я вот сколько лет в комсомоле состоял и горжусь этим. И будь я в твоих годах, опять бы в комсомол записался. Минуты не раздумывал бы. Был бы наш отец жив, и он бы порадовался. Ведь отец как говорил; «Жизнь, она как река большая. Один на сухом месте отсиживается, в кусточках; другой у бережка барахтается, в осоке да в тине, боится, как бы не унесло, а третий на самую стремнину выгребает…»
    — Правильные слова… Я их ребятам часто напоминаю! — подхватил слова Сергея учитель. — Сам-то Григорий Васильевич всегда на стремнину выходил, на главное течение. И вам так жить завещал… Я с ним на фронте встретился, в одном взводе служил. Довелось как-то нашей роте одну сопку атаковать перед Днепром. Трудная сопка! Восемь раз мы в атаку бросались, восемь раз откатывались. А на девятый вырвался вперёд наш сержант-коммунист, ваш отец, Григорий Ручьёв. В руке — красный флаг. «Ура, кричит, за Родину, вперёд!» Добежал до вершины и упал. А красный флаг не выпустил — горит он, полощется… Тут мы и ринулись в штыковую, выбили немца из траншеи… Потом похоронили вашего отца на этой же земле, где он погиб, а сопку так и назвали: «Сопка Ручьёва».
    Учитель умолк.
    Костя давно отодвинул чашку с чаем и не мигая смотрел на учителя.
    — Фёдор Семёнович, — тихо спросила Варя, — а сейчас эта сопка как называется?
    — Сказать трудно, но думаю, что именем Ручьёва. У нас таких людей долго помнят.
    …Посидев с часок у Ручьёвых, Фёдор Семёнович поднялся и стал прощаться: спешил в Почаево с докладом. Все поднялись и вышли его проводить.
    На улице стояла кромешная тьма. Ветер налетал резкими порывами, то и дело менял своё направление и обдавал прохожих дождём не сверху, а откуда-то сбоку или снизу. Тревожно скрипели стволы деревьев; голые ветви то замирали в молчании, то с яростью хотели размести нависшую над землёй дождевую хмарь. Но раздавался слабый треск, падало несколько обломившихся веток, и деревья замирали до нового порыва ветра.
    — Наделает ветер беды! — сказал учитель, обращаясь к Сергею. — Надо бы людей в сад послать, подпорки под яблони поставить.
    — Это верно, — согласился Сергей.
    Учитель поднял капюшон дождевика, покрыл полой «летучую мышь» и скрылся в темноте.
    — Серёжа, а ты помнишь своё сочинение про дождевик и фонарь? — спросила Марина.
    — Какое сочинение? — заинтересовался Костя.
    — Это ещё в пятом классе было. Нам тогда тему дали: «Осень». Сергей и написал. Я, кажется, до сих пор помню. «Появились первые признаки осени: поля опустели, деревья сбросили листья, журавли улетели на юг, Фёдор Семёнович стал появляться по вечерам в дождевике и с „летучей мышью“ в руках. Дождь льёт как из ведра, везде грязь по колени, а Фёдор Семёнович каждый вечер бывает в колхозе и никогда не опаздывает на собрания…» Так вместо осени и накатал твой братец две страницы про учителя… — со смехом закончила Марина.
    — Будет тебе! — остановил её Сергей. — Все и забыли давно… Пойдём-ка сад проверим.
    Марина и Сергей ушли.
    Костя потянул Варю обратно в избу: хотелось ещё поговорить о завтрашнем дне.
    — Нет-нет, — заспешила девочка, — мне домой нужно.
    Костя обиделся:
    — Можно подумать, что тебе у нас тоска смертная.
    Варя принялась уверять, что это неправда, и даже согласилась вернуться в дом. Но разговор явно не клеился.
    Ветер на улице крепчал, в рамах звенели стёкла. Костя начал было рассказывать о недавно прочитанной научно-фантастической повести про путешествие в глубь Земли. Варя отвечала вяло, зато в разговор рьяно ввязался Колька и всецело взял автора повести под свою защиту.
    Но тут Костя заметил, что Варя подошла к двери.
    — Я всё-таки пойду… Уже поздно.
    — Погоди, я сейчас фонарь зажгу, провожу тебя…
    Костя побежал в чулан за фонарём. Но Варя не стала дожидаться и поспешно вышла на улицу.
    На сердце было тяжело. Ведь завтра решающий день — ребята станут комсомольцами. А вместе с ними и Витя Кораблёв. Он будет ходить весёлый, оживлённый, все будут поздравлять его, и только одна Варя не сможет пожать мальчику руку и порадоваться вместе со всеми. А потом соберётся общее комсомольское собрание.
    Варя вдруг представила себя сидящей на этом собрании. Как же она должна себя вести? Голосовать за Витю, как и все остальные?.. Но поступить так — значит признать, что он достоин доверия товарищей. А ведь это неправда! Варя не может признать этого, не может… Выходит, что нельзя ей больше молчать!
    Эта мысль так поразила девочку, что она невольно остановилась посреди улицы. Что же делать?
    Порыв ветра обдал Варю колючими брызгами дождя, охладил разгорячённое лицо… Нет, она должна ещё раз попытаться поговорить с Витей! Он поймёт, должен понять…
    У Кораблёвых в окнах горел огонь. Варя заглянула через рябое от струек дождя стекло. За столом, обложившись учебниками, сидели Витя и Катя Прахова.
    Варя осторожно постучала. Витя поднялся, прижался к стеклу и, узнав девочку, выбежал на крыльцо.
    — Входи, входи! — радушно пригласил он. — А мы с Катей только что вспоминали о тебе.
    — Постоим здесь… Я на минутку всего! — Варя, хоронясь от дождя, прижалась к стене дома.
    — Слушай, — зашептал Витя, — давай опять вместе заниматься. Тебе же трудно одной. Я знаю…
    — Спросить тебя хочу, — перебила его девочка: — ты помнишь, какой день завтра?
    — У меня память не отшибло.
    — Ты подумал, о чём на комитете рассказать? Про Спиридоново озеро не забыл?
    — А-а… всё про то же!.. Не надоело ещё тебе?
    — И у меня память не отшибло.
    — Насчёт худой лодки — это комсомольцев не касается, — сказал Витя. — Дело частное. Да и вообще ты о комитете не беспокойся: всё пройдёт без сучка, без задоринки.
    — Вот ты как думаешь?
    — Уверен.
    — А я вот не уверена! — вырвалось у Вари, и она отскочила от стены. — И за такого, как ты сейчас, я руку на собрании не подниму… Так и знай!
    «Ну что же, проживём как-нибудь и без твоего голоса», — хотел было ответить Витя, но, услышав из темноты чавканье грязи, понял, что Варя убежала, и, растерянный, вернулся в избу.
    Через несколько минут оттуда вышла Катя и, как слепая, вытянув вперёд руки, побрела к своему дому.
    У холодной, скользкой изгороди палисадника она натолкнулась на Варю и испуганно вскрикнула.
    — Это я, я… — Девочка схватила её за руки.
    — Да ну тебя, Варька! — обиделась Катя. — Перепугала насмерть… И вечер испортила.
    — Чем испортила?
    — Так хорошо занимались с Витей, почти всю алгебру повторили, а тут тебя и принесло… Витя книжки в сторону: «Уходи, говорит, спать хочу». А он ещё мне цветы медовыми красками обещал нарисовать! Что ты ему наговорила такое?
    — А ты бы спросила его.
    — Разве он скажет! — вздохнула Катя. — Я и сама не понимаю, почему он меня заниматься позвал… И чего ты, Варька, придираешься к нему, выдумываешь всякое?
    Струйки дождя давно пробрались Варе за воротник, и сейчас девочку трепала мелкая, противная дрожь.
    Может, и впрямь она всё выдумывает и незачем ей относиться к Вите так придирчиво и несправедливо? Может, и в самом деле послушать Катю, подойти завтра утром и протянуть мальчику руку: «Мир, Витя, мир! Пусть всё будет по-старому!»

Глава 15. СОЧИНЕНИЕ

    В перемену перед последним уроком Костя заметил из окна класса Клавдию Львовну, выходящую из бокового флигеля.
    — Несёт, наши грехи несёт! — возвестил он и кивнул Васе Новосёлову: — Встречай!
    Вася выбежал на школьное крыльцо.
    Клавдия Львовна обычно носила тетради учеников, которых у неё всегда набиралось очень много, в большой коленкоровой сумке.
    «Не тетради тянут, а ошибки. И что вам стоит пограмотнее писать! — шутливо говорила учительница ребятам. — И вам приятно, и мне легче ваши тетради носить».
    Ещё в конце прошлой недели Клавдия Львовна дала восьмому классу сочинение на тему «Мой любимый герой». Это было первое большое сочинение в новом учебном году, всем хотелось завоевать в глазах учительницы доброе имя, и класс трудился на славу.
    Варя сделала три черновых наброска сочинения, измазала чернилами все пальцы и хотя сидела недалеко от открытой форточки, но к концу урока лицо её пылало как маков цвет.
    Костя писал не спеша, сосредоточенно, часто оборачивался назад и видел Пашу, который тоскливо грыз ногти. Тогда Костя принимался кивать приятелю головой, словно хотел сказать: «Будь же смелее, не робей!»
    Четыре дня судьба сочинений была неизвестна, но вот сейчас Вася, встретив Клавдию Львовну на школьном крыльце, принял у неё из рук сумку с тетрадями.
    — Сегодня совсем лёгкая ноша, — сказал он.
    — Погоди, погоди! — погрозила учительница. — Вот как распакуем да взвесим… оно и потянет.
    Прозвенел звонок. Вася торжественно внес сумку в класс, вынул из неё тетради восьмого класса, положил на стол и, сожалея, что больше нечего делать, направился к своей парте.
    Клавдия Львовна легко вошла вслед за Васей. Рядом со столом стоял удобный, покойный стул, но учительница не села: то, что ей хотелось сказать сегодня детям, лучше было произнести стоя.
    — Друзья мои! В школе сегодня большой и радостный день. Многие из вас станут комсомольцами… От души приветствую вас!
    — Спасибо, Клавдия Львовна! — раздались голоса.
    Учительница положила руку на стопку тетрадей:
    — Я сегодня с большим удовольствием несла ваши тетради… Не думайте, что с грамматикой у вас уже полный лад и согласие. Ошибок ещё много, и я об этом скажу. И всё же мне легко и радостно за вас. Вы написали хорошие сочинения и написали от всего сердца. В них чистые мысли, ясный, уверенный голос. Вы знаете, чего хотите, к чему стремитесь. И я верю, что вы достигнете своей цели.
    Клавдия Львовна перевела дыхание, улыбнулась и наконец опустилась на стул.
    — А теперь приступим! — сказала она и взяла первую тетрадь.
    Шеи восьмиклассников сразу приобрели удивительную способность вытягиваться.
    Учительница открывала одну тетрадь за другой, для памяти мельком пробегала написанное и давала оценку. Хорошее сочинение получилось у Вари Балашовой. Костя Ручьёв — весь в этих двух страничках, скупых, рубленых фразах: порывистый, увлекающийся, правдивый. Но почерк, почерк ужасный! Строчки лезут куда-то в поднебесье, буквы скачут, шатаются, и учительнице пришлось разбирать Костины иероглифы чуть не в лупу. Придётся Ручьёву, как видно, начать писать в косую линейку палочки и кружочки… Довольна Клавдия Львовна и Пашей Кивачёвым: сочинение немногословное, но фразы твёрдые, обстоятельные, слова живые, свои. Чувствуется, что Паша потрудился. Жалко вот, что он не в ладу с падежами и наречиями…
    Учительница откладывала одну тетрадь за другой. Алёша Прахов, глаза которого, казалось, могли видеть невидимое, держал руку за спиной и каждому передавал на пальцах полученную отметку: пять, четыре, три…
    Дошла очередь и до него самого.
    — Написано много. Больше чем следует! — вздохнув, сказала Клавдия Львовна. — Но явно чувствуется «чужеземное» влияние. Ни одной своей мысли. Всё перепутано. Но зато ошибки свои, неповторимые… И их хватило бы на два сочинения!
    Сначала Алёша показал классу четыре пальца, но потом, решив, видимо, до конца быть правдивым, поджал один из них, и ребята поняли, что в тетради поставлена тройка.
    Стопка тетрадей быстро уменьшалась.
    Витя Кораблёв заметно стал проявлять признаки беспокойства.
    Наконец учительница открыла последнюю тетрадь:
    — Но больше всего меня порадовала работа Вити Кораблёва. Он, может быть, полнее и глубже всех выразил то, к чему вы так стремитесь. Послушайте, какие хорошие слова написал Витя. — Клавдия Львовна вновь поднялась со стула и прочла: — «В золотую пору юности, когда жизнь бьёт ключом и полна счастья и радости, каждый из нас должен воспитывать в себе лучшие черты характера, которыми наделены любимые герои советской молодёжи. И ничего, что жизнь трудна и терниста. В трудностях развиваются настоящий характер, несгибаемая воля, стойкость и мужество. Так не упусти же дорогого времени, закаляй себя в годы молодости на всю жизнь, чтобы в будущем смело выдержать любые испытания, честно и достойно послужить своему народу, своей Родине!»
    В классе стало очень тихо. Даже слышно было, как поскрипывала на ветру открытая форточка. Все головы повернулись к Вите: что там ни говори, а Кораблёв умеет писать сочинения!
    Витя сидел серьёзный, одеревеневший, не сводил глаз с учительницы и немного боялся, как бы довольная улыбка не появилась прежде времени на его лице.
    Только Варя почему-то беспокойно заёрзала за партой да Костя неопределённо хмыкнул.
    А учительница читала и читала о молодом человеке нашего времени, на которого так бы хотел походить восьмиклассник Витя Кораблёв, о человеке твёрдом в слове и деле, смелом и мужественном, настойчивом и трудолюбивом, и глаза её теплели, голос становился звонче, словно учительница в этот час сама помолодела.
    — «…Больше всего я ценю в человеке такие чувства и душевные качества, — продолжала читать Клавдия Львовна, — как умение всегда и во всём выполнять свой долг, ставить общественное выше личного, быть правдивым и честным перед товарищами, уметь держать слово, не бояться никаких трудностей…» — Учительница удовлетворённо закрыла тетрадь. — Достаточно и этого.
    — Клавдия Львовна, но это же неправда всё!.. — тихо и почти испуганно проговорила Варя.
    — То есть как «неправда»? — не поняла учительница. — Разве все вы не подпишитесь под этими словами?
    — Я не про слова… я про Витю. — Девочка поднялась, лицо её пошло пятнами. — Он… он совсем так не думает…
    Клавдия Львовна удивлённо посмотрела на неё:
    — В чём дело, Варя? У Вити отличное сочинение: продуманное, обоснованное.
    Варя, чувствуя, что лишается последней опоры, заговорила совсем невпопад, горячо, сбивчиво:
    — Вы его спросите, Клавдия Львовна… спросите!.. Это же не Витины слова, чужие все…
    Учительница перевела взгляд на Витю. Мальчик чуть побледнел и, откинув назад волосы, встал из-за парты:
    — Балашова думает, что я списал своё сочинение! Интересно, у кого? У Балашовой, Ручьёва? Может быть, у Прахова?
    При упоминании Алёшиной фамилии в классе дружно засмеялись.
    Клавдия Львовна недовольно махнула рукой: о списывании не может быть и речи.
    — Не понимаю, Варя, — покачала головой учительница, — что это за выпад против товарища? И где — в классе, на уроке! Вы что, не поладили друг с другом?
    Варя молчала.
    — И, кроме того, Витю сегодня будут принимать в комсомол… Значит, товарищи доверяют ему.
    — А может, его не следует принимать! — вновь вырвалось у девочки.
    «Это уж ни на что не похоже!» — готова была с досадой сказать Клавдия Львовна, но, взглянув на Варю, смолчала.
    Девочка побледнела; вся подавшись вперёд, она крепко вцепилась руками в крышку парты.
    Учительница покачала головой: значит, случилось что-то неладное.
    — Сядь, Варя! Успокойся. После урока ты нам обо всём расскажешь. — И Клавдия Львовна попросила класс достать учебники.

Глава 16. РАЗГОВОР ПО ДУШАМ

    Урок продолжался. Он был словно река, которая, побурлив на камнях, вновь потекла мирно и ровно, хотя в глубине этой реки всё ещё шли и сталкивались друг с другом беспокойные течения. Приятели Кораблёва хмуро посматривали на Варю. Девочки перешёптывались и поглядывали на Витю. Тот обхватил голову руками и, казалось, ничего не слышал.
    Варя сидела, ни на кого не глядя. Кто-то легонько толкнул её в бок и вложил в руку записку.
    «Головы не вешать! — прочла она. — Мы за тебя целиком и полностью. Полный вперёд!»
    Подписи не было, но записка была написана теми самыми иероглифами, о которых совсем недавно упоминала Клавдия Львовна.
    Варя чуть улыбнулась и спрятала записку в карман.
    Наконец прозвенел звонок. В класс вбежал дежурный по школе и сообщил Клавдии Львовне, что её срочно вызывают в учительскую.
    — Я сию минуту! Вы меня подождите, — сказала учительница ребятам и вышла.
    Все вскочили и окружили Варю. Только беленькие, тихие, как мышки, сёстры Половинкины, про которых говорили, что у них время на школу «отвешено, как в аптеке, тютелька в тютельку», собрав книжки, шагнули к двери.
    Но Алёша, большой любитель всяких шумных классных собраний, раскинув руки, загородил выход и торжественно заявил:
    — Только через мой труп!.. — Потом постучал по доске и возвестил: — Новгородское вече считаю открытым.
    Но на него никто не обратил внимания. Первым в атаку на Варю пошёл Сёма Ушков:
    — Постыдилась бы! Если между вами с Витей чёрная кошка проскочила, так зачем же счёты на уроке сводить? Только Клавдию Львовну расстроила…
    Ушкова дружно поддержали:
    — Правильно!.. Совесть надо иметь!
    — Просто безобразие!
    — Идите в сад с Кораблёвым и шпыняйте друг друга…
    — Ребята! — почти горестно воскликнула Варя. — Да разве ж я из-за себя! Как вы не понимаете?..
    — Ты много о себе понимаешь! — протолкался к Варе взъерошенный Сёма Ушков. — Самокритику на всех наводишь, а сама какова? Кораблёв с тобой за одной партой сидеть не хочет — вот и яришься на него, выдумываешь страсти-мордасти!
    Варя, словно её сбили с ног запрещённым приёмом, растерянно оглянулась и схватила подруг за руки:
    — Девочки!.. Что ж это, девочки?
    Косте показалось, что сейчас, как и тогда в саду, у Вари из глаз брызнут слёзы. Он протолкался через толпу ребят и шагнул к Ушкову.
    — Ты… ты что сказал? Повтори при всех!
    — А может, без заступника обойдемся? — попятился Ушков.
    — А… а я говорю: повтори!
    — Ручей, оставь! — крикнул Митя Епифанцев и постучал кулаком о парту. — Да что мы, в самом деле, как кумушки у колодца! Поговорим организованно. Кто будет председателем?
    — Давай ты, Митя! — сказала Катя Прахова.
    Митя не заставил себя ждать, встал к учительскому столу и объявил:
    — Тогда тихо, граждане! Классное собрание считаю открытым… Эй, Кораблёв! Ты куда?
    — Сейчас же комитет комсомола начнётся.
    — Успеем. Сядь, посиди! Наше собрание тебя тоже касается.
    Витя нехотя вернулся от двери и сел на подоконник.
    — А повестка дня какая? — спросил Паша.
    — На повестке дня один вопрос… — сказал Митя. — О сочинении Кораблёва… Ну, и вообще разговор по душам.
    — Вот мы и не опоздали! — неожиданно раздался голос Клавдии Львовны.
    Ребята оглянулись. В дверях стояли преподавательница литературы и Галина Никитична.
    Митя смущённо вышел из-за стола.
    — Нет-нет! Веди собрание! — сказала Галина Никитична и вместе с Клавдией Львовной села за последнюю парту.
    — Кто, товарищи, начнёт? — Митя посмотрел на Варю. — Давай, Балашова!
    — Я начну!.. — Варя медленно подошла к столу и обвела глазами весь класс, словно спрашивая разрешения высказаться без утайки, от всего сердца. — Вы на меня сегодня кричали: я свожу с Кораблёвым личные счёты, я испортила урок, то, другое… Так я скажу наперёд: нет у меня с ним таких счетов, так и знайте.
    — Ближе к делу! — раздались недовольные голоса.
    — Я уже близко… Почему я сегодня на уроке не стерпела? Спору нет, Кораблёв лучше всех сочинение написал. Таким словам, как у него, только позавидовать можно: «Хочу быть бесстрашным, как Серёжа Тюленин, правдивым и настойчивым, как Саня Григорьев, мужественным и сильным, как Зоя». А если подумать: что он делает для этого? Какой он на самом деле?..
    — Интересно, какой же? — спросил Сёма Ушков.
    — Все эти его слова — пустые и фальшивые, — продолжала Варя. — Присмотришься, как Витя живёт, — со стыда сгоришь! Пишет да говорит одно, а делает другое…
    — Это ещё доказать надо! — перебил её от доски Витя, где он со скучающим видом рисовал домики, ёлочки, косяки летящих журавлей.
    — Ты, Кораблёв, слушай! — обернулся к нему Митя. — С тобой класс разговаривает! Сядь как полагается.
    Витя с недоумением посмотрел на грозного председателя и, пожав плечами, сел за свою парту.
    — И докажу! — заявила Варя, беспокойно поправив в волосах гребёнку. — Зачем ты ребятам задачки даёшь списывать? Товарищам помочь хочешь, чтобы они учились лучше?.. Как бы не так! Просто дружков-приятелей подбираешь, чтобы они за тобой по пятам ходили…
    — Мне приятелей и без того хватает, — ухмыльнулся Витя.
    — А дома ты себя как ведёшь? — не слушала его Варя. — К матери как относишься?
    Её словно прорвало. Она напомнила Вите о том, что он не интересуется жизнью класса, отказался работать в школьной бригаде, умолчал о переправленной Праховым отметке…
    — Говори, да не заговаривайся! — вновь перебил её Витя.
    — А давай Катю спросим — она подтвердит.
    Катя порозовела и поднялась из-за парты:
    — Это так! Алёша нам проговорился…
    Витя кинул на заюлившего Алёшу недобрый взгляд и отвесил классу жеманный поклон:
    — Здравствуйте! Я ещё и за Прахова в ответе? Да что мне, ябедничать на него, доносы строчить?
    — Да, в ответе! — вскинула Варя голову. — Мы все друг за дружку в ответе. Прахов считает тебя первым учеником в классе, своим товарищем. Он шутом прикидывается, всякие номера выкидывает, а тебе весело, забавно. На всё сквозь пальцы смотришь да потакаешь ему. И это ваша дружба! А в сочинении красивые слова пишешь: хочу быть настоящим товарищем, всегда прийти другу на помощь. Какая же цена твоему сочинению?
    — Сочинение тут ни при чём! — вспыхнул Витя. — Это на потом, на будущее написано. А всякую мелочь незачем сюда приплетать: подсказки, шпаргалки, на уроках пошумели… Подумаешь, события мирового значения! Есть о чём разговор заводить… Всё тихо, чинно в школе не бывает. Тут главное, чтоб учение в голову шло. А когда в жизни серьёзные дела придут… характер, он скажется, не беспокойся!.. — Считая, что отразил все нападки, Витя решительным жестом засунул в сумку учебники и шагнул к двери: — Хватит, пошли! Сейчас комитет начнётся.
    — Нет, обожди! — резко крикнула Варя. — А человек из-за тебя в озере чуть не утонул… это тоже мелочь?!
    Витя замер, обернулся: зеленоватые глаза его сузились.
    — Ну-ну… накручивай… Копай яму! — сказал он вполголоса и, сложив на груди руки, прислонился к косяку двери.
    — Кто утонул? — встревожились ребята.
    — Когда, где?
    — Рассказывай… не тяни!
    Варя шумно перевела дыхание и посмотрела на Кораблёва. Тот сделал вид, что не заметил её взгляда.
    — Я всё ждала, что Витя сам скажет, — тихо призналась девочка. — А он молчит. Знает, что поступил нехорошо, а сознаться смелости не хватает… А теперь… раз на то пошло… всё выложу начистоту!.. — И девочка принялась рассказывать про случай на Спиридоновом озере.
    У Галины Никитичны болезненно сжалось сердце, но она не сводила глаз с Вари. Так же пристально смотрел на Варю и Костя Ручьёв. Он уже забыл историю с худой лодкой, и она не занимала его сейчас. Он думал о другом.
    Уже давно многие из ребят были невысокого мнения о Вите Кораблёве, но никто почему-то не высказывал этого вслух. А вот Варя решилась! Не пощадила ни славы первого ученика, ни своей дружбы с Кораблёвым…
    И девочка в этот миг показалась Косте очень большой и сильной.
    — Вот и всё, что я знаю, — закончила Варя, стремительно села за свою парту, но потом вновь вскочила: — Только я Вите прямо заявила: пока он такой, я за его приём в комсомол голосовать не буду. И пусть хоть одна останусь, а руки не подниму.
    — Одна ты, скажем, не останешься, — сказал Митя и посмотрел на учительниц, словно хотел спросить, как же дальше вести собрание.
    В дверях показался Ваня Воробьёв:
    — Восьмой класс, в чём дело? Сейчас комитет начинается. Давайте быстро!
    Галина Никитична поднялась из-за парты.
    «Загляни в душу класса, узнай, кто из школьников чём и как живёт, и тогда тебе легко будет вести их за собой», — вспомнила она слова Фёдора Семёновича.
    — Теперь я понимаю, — шепнула ей Клавдия Львовна. — Варя не случайно выступила против Витиного сочинения…
    Галина Никитична мельком посмотрела на брата и шагнула к двери. Но, чувствуя, что класс ждёт от неё последнего слова, остановилась и сказала:
    — Я хочу, чтобы на комитете вы вели себя по примеру Вари Балашовой: были бы так же честны, откровенны и требовательны друг к другу.

Глава 17. ОКОЛЬНЫМ ПУТЁМ

    Заседание комитета комсомола длилось долго. Первым из класса выскочил Витя Кораблёв. Потом, минут через двадцать, когда заседание закончилось, вышли и остальные школьники.
    Вася Новосёлов, не сдержав радости, лихо съехал со второго этажа по лощёным перилам лестницы, с треском распахнул дверь и выбежал на школьный двор.
    Уже много дней подряд солнце было скрыто за тучами, а сейчас оно неожиданно прорвало пелену толстых, хмурых облаков, и его лучи залили школьный двор ясным, тёплым светом.
    — Ребята, солнышко тоже за нас голосует! — закричал Вася и подбросил высоко вверх свою фуражку.
    Паша неодобрительно покачал головой:
    — Разыгрался, как телок на выпасе!
    — А чего ж не радоваться? Такой день один раз в жизни бывает! — возразил Вася. — Давайте отметим его чем-нибудь.
    — Отметить надо, это верно, — согласился Паша и обратился к Косте: — Ты, Ручей, как?
    Костя, занятый своими мыслями, ничего не ответил.
    Подойдя к краю обрыва, он пристально вглядывался в раскинувшиеся перед «школьной горой» колхозные поля, перелески, словно видел их впервые, и жадно вдыхал прохладный осенний воздух.
    Вот он и комсомолец! Как много решилось за этот день в его жизни. На заседании комитета ребята говорили о нём хорошо, но ему пришлось выслушать и немало упрёков: он резок, упрям, не всегда считается с товарищами.
    Теперь, когда нужно, товарищи помогут ему, поправят, но и он, Ручьёв, должен сделать всё, чтобы ничем не запятнать чести комсомольца.
    «Ничего не пожалею… все силы отдам», — думал он.
    — Пойдёмте сейчас в лес, костёр разведём, — предложил Вася. — Большой костёр! Чтобы из всех колхозов видели!
    Паша замахал на него руками.
    — Хорошо бы яблоньки в саду посадить и деревья вдоль дороги. Надолго бы память осталась! — напомнил Костя ребятам про давний школьный обычай отмечать вступление в комсомол посадкой деревьев.
    — Хорошо бы! — поддержал его Паша. — Только уже поздно, не приживутся посадки. Придётся до весны отложить.
    На школьном крыльце показалась Галина Никитична и озабоченно оглянулась по сторонам.
    — Наверное, брата ищет… Куда это он подевался? — шепнул ребятам Вася.
    — А нелегко ей, поди, сейчас! — заметил Паша. — С Витькой-то как нехорошо получилось…
    — Я думаю… — задумчиво сказал Костя и, отвечая каким-то своим мыслям, разрубил ладонью воздух: — А учительница она что надо!
    Ребятам стало даже немного стыдно своей радости. Они осторожно подошли к крыльцу.
    — Что вам, ребята? — вздрогнула Галина Никитична.
    — Может, Витю отыскать? — тихо спросил Паша. — Вы скажите.
    — Нет-нет, не беспокойтесь. Он, наверное, уже дома.
    Учительница постояла ещё немного на крыльце и вернулась обратно в школу. Надо было подумать, во всём разобраться…
* * *
    Выскочив из класса, Витя, не оглядываясь, спустился по лестнице и выбежал на школьный двор. По тропинке, ведущей к Высокову, шли ученики. И Витя понял, что он сегодня не в силах идти домой обычным путём: тропинкой, потом серединой широкой улицы, мимо сельсовета и правления колхоза, сельпо и чайной, около которых всегда так шумно и оживлённо.
    А ведь сколько раз за эти годы, небрежно помахивая школьной сумкой, он входил в Высоково! Иногда Витя разрешал себе заглянуть в чайную, выпить бутылку шипучей фруктовой воды или покупал в сельпо кулёчек кедровых орехов и щедро оделял приятелей.
    Сейчас, засунув кулаки в карманы куртки, он свернул с тропки в сторону, обогнул школьный сад и направился к лесу.
    Куда он идёт? Зачем? И что, собственно, произошло?.. Члены комитета, как один человек, подняли руки против него. Значит, товарищи, которых он знал много лет, с которыми вместе бегал в школу, читал книги, играл в футбол, в лапту, не доверяют ему, не хотят принять в свой тесный круг? А ведь ему и в голову не приходило, что они могут так поступить. Разве он хотел плохого Алёше Прахову? Совсем нет. Ведь тот был ему даже благодарен… Говорят, что он плохо ведёт себя дома, невнимателен к матери. Но зачем школе вмешиваться в его домашние дела?.. Наконец, далась всем эта история на озере! Но, право же, он совсем не обязан был предупреждать каждого, что лодка худая…
    Отбившийся от табуна гнедой, в белых чулках жеребёнок неприкаянно бродил среди кустов. Заметив Витю, он доверчиво затрусил за ним следом. Мальчик хмуро покосился на него, потом с досадой топнул ногой, и жеребёнок, тонко, жалостливо заржав, отпрянул в сторону.
    Может быть, пойти в Почаево, к дяде, прожить там день-два, чтобы не видеть ни ребят, ни Варьки Балашовой, ни сестры?..
    Или нет, лучше заглянуть к Прахову. Всё же приятель, можно отвести душу…
    Витя вспомнил, как Алёша подвёл его, и вздрогнул. Как же мало у него на свете верных друзей!..
    Лес стал гуще, ветки деревьев цеплялись за куртку, царапали лицо, но Витя не замечал этого.
    Потом потянулся мелкий, частый осинник, болотистая низина…
    Только к сумеркам Витя вернулся к Высокову и задами усадеб пробрался к дому.
    У крыльца Никита Кузьмич колол дрова. Заметив сына, шагающего проулком, он поднял голову:
    — Ты что это за усадьбами путь держишь? Улица узка стала?
    — Так вот… захотелось! — буркнул Витя и направился в сени.
    Здесь мать рубила в деревянной колоде капусту. Она очистила белую хрустящую кочерыжку и протянула сыну:
    — Погрызи вот… Ты ведь любишь кочерыжки.
    Витя отмахнулся и взялся за скобу двери, ведущей в избу.
    В сени вошёл Никита Кузьмич и переглянулся с женой:
    — Погоди, сынок! Чего смутный такой? С комсомолом-то как? Можно поздравить?
    — Кого-то можно… — глухо выдавил мальчик.
    — Это почему «кого-то»?
    — А потому… не приняли меня.
    — То есть, как это «не приняли»? — опешил отец. — По какому ж это праву-закону?
    Злое, мутное чувство снова поднялось в душе мальчика:
    — Варька Балашова с Ручьёвым зло на меня имеют, я к ним в бригаду не записался. Вот и подговорили ребят. Те на меня и навалились: я такой, я сякой…
    — Витя, как ты можешь так говорить! — раздался удивлённый голос Галины Никитичны, которая только что вошла в сени. — Неужели ты так ничего и не понял?
    — А-а, дочка заявилась! — усмехнулся Никита Кузьмич. — Что ж братца родного под защиту не взяла?.. Или твоему слову веры нет?
    — Сестрица у меня такая… — язвительно сказал Витя. — Что ребята ни скажут, она со всем согласна. И тоже против меня голос подала.
    — Вот оно как! — Никита Кузьмич покачал головой. — Родство, значит, насмарку пошло!.. Ну, а директор при каком мнении? Тоже с тобой согласен?
    — Фёдора Семёновича не было на заседании, — сказала Галина Никитична. — Он в район уехал.
    — Значит, одна всем заправляла? За старшую над ребятами была?.. И такое допустила! Эх, дочка, дочка!
    — А может, и впрямь, сынок, провинился ты в чём перед ребятами? — пристально посмотрела на Витю мать. — Так признайся!
    Никита Кузьмич недовольно махнул на неё рукой:
    — Какая у него может быть провинность! Витя ж для школы находка: и учится хорошо, и на баяне мастак играть, и по рисованию спец… Вот и завидуют парню. Да ещё эта школьная бригада всех попутала!..
    — Нехорошо ты говоришь, отец, — нахмурилась дочь. — Бригада тут ни при чём. Ты лучше спроси, почему Витя про худую лодку молчал!
    Галина Никитична рассказала про случай на Спиридоновом озере.
    Мать ахнула, выронила из рук тяпку, а Никита Кузьмич крякнул, словно обжёгся:
    — Это правда, сынок?
    — Так не артельная же лодка, а наша, личная! — Витя пожал плечами. — Кому какое до этого дело!
    — Так-то оно так, — нахмурился отец, — а всё же ты лишку хватил. Минуло то время, когда каждый за свою лодку или, там, за свою телегу дрожал, от соседа прятал… В омут кануло.
    — Вот видишь, отец! Товарищи не зря против Вити выступили… — сказала Галина Никитична.
    — Какое там «не зря»! — с досадой возразил Никита Кузьмич. — Проштрафился мальчишка по недомыслию, а вы уж и размахнулись!
    — Дело не в одной только лодке. Послушал бы, как школьники на комитете выступали! Честно, открыто, требовательно! Доброе имя комсомола им дороже всего… — И Галина Никитична принялась объяснять, за что товарищи осудили Витю. — Надо тебе подумать, отец, всё ли у нас в семье ладно. Балуешь ты Витю, меры не знаешь. Вот он и заважничал, выше других себя ставит.
    — Что-что, а меня, сделай милость, от поучений избавь! — рассердился Никита Кузьмич. — Я тебе не школьник за партой… А насчёт «балуешь» так скажу: меня отец с двенадцати лет отдал в чужие руки, к сапожнику в учение. Нужда заставила. Так я всего отведал: и брани, и зуботычин, и труда тяжкого. Для семьи как отрезанный ломоть был, никто меня не опекал… Так зачем же моему сыну такую жизнь знать? Нужда нас не подпирает, не старое время. И пусть он живёт в своё удовольствие, сил набирает, никаких тревог не ведает… Пусть знает, что отец сына в обиду не даст.
    — И чего ты, Кузьмич, всё на старое киваешь! — с досадой сказала Анна Денисовна. — Никто сына не обижает. Может, это и к лучшему, что ребята построже с ним обошлись.
    — И тут ты с дочкой заодно? — вскинулся на жену Никита Кузьмич. — По всем статьям сошлись!.. Ну нет, я этого дела с комсомолом так не оставлю! Завтра же директору обжалую… А надо будет — до района дойду. — Он поманил Витю рукой и направился вместе с ним в избу: — Пойдём, сынок, расскажи мне всё по порядку.
    В сени вбежала Варя и спросила, вернулся ли Витя.
    — Дома, дома. Не беспокойся! — Галина Никитична кивнула на дверь.
    — Вы знаете, я как выговорилась на собрании, мне и легче стало, — призналась Варя. — Книжки Вите принесла, он их в школе забыл.
    Она открыла дверь и прошла в избу, но в ту же минуту выскочила обратно в сени и растерянно пожаловалась:
    — Отвернулся, разговаривать не хочет. Будто мы чужаки с ним. И дядя Никита на меня не смотрит!
    Анна Денисовна сокрушённо покачала головой.
    — Ты что, мама?
    — Ой, Галенька, боюсь я, отец теперь совсем голову мальчишке замутит.
    — Ничего, мама, разберётся Витя. — Галина Никитична обняла Варю за плечи. — Нас ведь куда больше…

Глава 18. РЕДКИЙ ГОСТЬ

    Утро в доме Кораблёвых началось невесело. За завтраком отец с Витей сидели за одним концом стола, Галина Никитична — за другим. Обе стороны хранили упорное молчание. Все попытки матери завязать общий разговор ни к чему не привели.
    — Да что вы, в самом деле, в молчанки играть собрались? — обиделась она.
    — А с чего тары-бары разводить? Весёлого немного, — сказал Никита Кузьмич.
    В школу Витя с сестрой шли разными дорогами.
    В первую же перемену в учительской к Галине Никитичне подошёл Илья Васильевич.
    — Что ж вы, голубушка, натворили такое, — сказал он, поглаживая чисто выбритую, лоснящуюся голову: — Витю Кораблёва — и не приняли в комсомол! Нет, это какое-то недоразумение!
    Галина Никитична с удивлением подняла голову:
    — Очень жаль, что вы не были на заседании комитета. Послушали бы, что говорили о Вите товарищи…
    — Да… да… Я уж представляю! Мне ребята передавали. Но детей надо знать: они всегда любят преувеличить. И вам следовало бы сдержать, умерить их пыл. Вы же учительница, старшая!.. Очень жалко, что Фёдора Семёновича вызвали в район. Он этого бы не допустил.
    — Вы думаете? — вспыхнула Галина Никитична.
    — Не сомневаюсь! Ваш брат очень одарённый мальчик. И подход к нему должен быть особо бережным, осторожным…
    В спор вмешалась Клавдия Львовна. Она сказала, что давно так не радовалась за ребят, как вчера, на заседании комитета. Сколько было в речах комсомольцев неподдельного волнения, с какой высокой требовательностью подходили они друг к другу!..
    — Я нахожу, что Вите такая встряска даже необходима.
    — А мальчик сегодня отказался отвечать урок, — усмехнулся Илья Васильевич. — Вот вам и первый результат подобной встряски! Расстроили ученика, выбили его из рабочей колеи.
    Сердце у Галины Никитичны тоскливо заныло.
    Может, и в самом деле слишком сурово обошлись они с Витей?..
    В большую перемену в биологический кабинет вошли Ваня Воробьёв и Митя Епифанцев. Они нерешительно переступали с ноги на ногу.
    — Что у вас там такое? — спросила Галина Никитична.
    — Разговоры пошли всякие, — пояснил Ваня. — Говорят, ошиблись мы.
    Учительница сказала, что члены комитета действовали правильно. Но на душе у неё было неспокойно. Кто знает, как Фёдор Семёнович отнесётся к решению комсомольского комитета? Может быть, он найдёт его чрезмерно суровым и несправедливым? Может, и в самом деле учительница допустила ошибку, что не умерила ребячьи страсти, как говорит Илья Васильевич?
    «Нет, нет, — убеждала она себя, — ребята поступили так, как им подсказывала их комсомольская совесть. Жаль, что Фёдор Семёнович не слышал их речей, не видел их глаз!»
    Весь день Галина Никитична ловила себя на том, что посматривает в окна: не покажется ли на «школьной горе» директор.
    Последние часы у неё были свободны, и учительница решила пойти домой.
    …Фёдор Семёнович вернулся из района к концу занятий. Учителя рассказали ему о заседании, и он в этот же день вызвал к себе членов школьного комитета комсомола.
    Занятия только что закончились, школьники высыпали на крыльцо, как вдруг их догнал Митя Епифанцев. Он отозвал в сторону Варю и сказал, что надо срочно отыскать Галину Никитичну.
    Варя побежала в Высоково.
    Неожиданно ребята заметили Никиту Кузьмича. Он поднимался по склону холма к школе.
    — Гляди, кто пожаловал, — шепнул приятелям Костя. — Сам Никита Кузьмич! Догадываетесь, зачем пришёл?
    — Ещё бы… — ухмыльнулся Паша. — Птенчика выручать.
    — Тогда обождём… Узнаем, чем разговор кончится, — предложил Костя.
    Ребята присели около школьного крыльца. Когда Кораблёв подошёл ближе, Костя вскочил и бойко крикнул:
    — Здравствуйте, Никита Кузьмич!
    «Здравствуйте» и «добрый день» полетели со всех сторон. Девочки произносили приветствия ласковыми голосами, а мальчики срывали с головы фуражки, раскланивались и почтительно расступались, точно встречали самого желанного гостя.
    Подозрительно покосившись на школьников и сдержанно ответив на приветствия, Никита Кузьмич взошёл на крыльцо.
    Все заулыбались.
    — Видали, какие сдвиги у Кораблёва? Здороваться стал! — засмеялся Костя.
    Уже не первый год учителя высоковской школы добивались, чтобы ученики были вежливы и почтительны к взрослым, первыми приветствовали их при встрече, привыкали говорить «спасибо» и «пожалуйста». Учителя не раз вели об этом беседы с родителями, убеждая их, чтобы они следили за детьми и сами подавали хороший пример.
    Однажды Костя при встрече поздоровался с Никитой Кузьмичом. Кораблёв ему не ответил.
    Разобиженный Костя прибежал к Фёдору Семёновичу и сказал, что не станет больше здороваться с Кораблёвым. Пожаловались на Никиту Кузьмича и другие ученики.
    Учитель успокоил ребят, посоветовал им от своего не отступать и при встрече с Кораблёвым обязательно здороваться, да погромче.
    А на очередном колхозном собрании Фёдор Семёнович рассказал, как школа приучает детей к вежливости:
    — Ребятишки что саженцы молодые. Мы их тут выхаживаем, бережём. И без вас нам никак не обойтись. А вы порой пройдёте мимо, да и придавите сеянец сапогом… — И он напомнил Кораблёву про случай с Костей Ручьёвым.
    Никита Кузьмич буркнул, что всё это пустой разговор, но на приветствия детей после этого стал отвечать более аккуратно.
    …В учительской Ваня Воробьёв рассказывал Фёдору Семёновичу о заседании комитета, а Митя Епифанцев всё пытался подсунуть какую-то тетрадку:
    — Фёдор Семёнович, вы протокол посмотрите. Все высказывания записаны… почти слово в слово.
    — Хорошо, хорошо… — Учитель отодвинул тетрадку. — Это потом… Вы мне своими словами обо всём расскажите.
    В учительскую вошёл Никита Кузьмич.
    Фёдор Семёнович поднялся ему навстречу и протянул руку:
    — Очень рад, что зашли. Не частый вы у нас гость в школе.
    — Дело привело. — Кораблёв покосился на школьников: — Мне бы, Фёдор Семёнович, с глазу на глаз поговорить с вами, без свидетелей.
    — Можно и так, — согласился учитель. — Только я попрошу вас послушать и ребят… Заканчивай, Ваня!
    Воробьёв, беспокойно ероша волосы, продолжал рассказ. Он вспомнил всё, что говорилось о Вите на заседании комитета, вспомнил, как школьники были возмущены его поведением.
    — А вы уверены, что правильно поступили с товарищем? — неожиданно спросил учитель. — Вполне уверены?
    Ваня переглянулся с членами комитета.
    — Уверены, Фёдор Семёнович, — негромко сказал он. — Мы от своего не отступимся.
    — И воздерживаться мы не век будем, — поднялся Митя. — Пусть Виктор подумает… пусть докажет. Мы его в комсомол сами тогда позовём.
    — Ну хорошо, ребята! Теперь идите, — отпустил Фёдор Семёнович членов комитета.
    Плотно прикрыв за ними дверь, он взял из угла стул и сел напротив Никиты Кузьмича.
    — А я ведь к вам собирался, — заговорил учитель. — Как стемнеет, думаю, так и пойду. Разговор нам с вами откладывать никак нельзя!
    Никита Кузьмич выжидательно молчал, неторопливо скручивая толстую цигарку.
    — Товарищи не пожелали принять Витю в свою семью, — продолжал Фёдор Семёнович. — Не по душе он им пришёлся. А ведь это беда, Никита Кузьмич, большая беда!
    — Беда невелика! Дайте команду, всё и поправится.
    — А вы слышали, что школьники говорили?
    — Им только волю дай, они выдумают, наплетут всякой всячины.
    — Да разве комсомольцы плохого Вите желают? — удивился учитель. — Они же хотят, чтобы ваш сын стал настоящим товарищем. И двери комсомола для него не закрыты: поживёт, поразмыслит, поймёт самое важное, и ребята его с радостью примут.
    — Я словеса не мастер плести. Я так скажу, без дальних подходов: сынка в обиду не дам! И, как он пятерочник у вас, вы ему помех не чините. Пусть ваш комсомол заново всё порешит.
    — Вы способностей сына, Никита Кузьмич, не преувеличивайте. Математику он любит, это верно, а к другим предметам нередко с прохладцей относится… Но дело даже не в этом. Для комсомола одних пятерок в табеле ещё мало. Душа у человека должна быть ясная, ему товарищи должны поверить… — Фёдор Семёнович поднялся. — За то, что Витю не приняли в комсомол, мы, учителя, тоже несём ответственность. Значит, недоглядели кое-чего. Но во многом и вы, Никита Кузьмич, виноваты. Неверно вы сына воспитываете. Я вам не раз говорил об этом. Белоручкой он растёт у вас, себялюбцем.
    Никита Кузьмич потемнел в лице:
    — Вон куда целите! Опять Кораблёв нехорош!.. Всю жизнь вы меня поправляете да подсиживаете.
    — Подсиживаю?.. — Фёдор Семёнович побледнел. — Я? Вас?..
    — Известное дело. Вспомните-ка, где вы меня только не задевали… Чуть ли не на каждом собрании имя моё склоняете. А теперь вот к сыну придираетесь…
    — Папа, что ты говоришь такое? Одумайся! — раздался встревоженный голос: в дверях стояла Галина Никитична.
    Никита Кузьмич кинул на дочь сердитый взгляд, махнул рукой и вышел из учительской.
    Учитель потянулся к графину с водой. Руки его дрожали.
    — Фёдор Семёнович! — кинулась к нему Галина Никитична. — Что тут произошло?
    — Нет, нет, ничего. Пустяки. Поспорили немного… совсем пустяки… — Учитель отставил стакан с водой, так и не отпив из него, опустился на стул и придвинул к себе папку с бумагами: смотрите, мол, я уже совсем спокоен.
    — Вам комсомольцы обо всём рассказали? — помолчав, осторожно спросила Галина Никитична.
    — Да, я знаю…
    — Вы считаете, что я совершила большую ошибку…
    — Почему же ошибку? — перебил её учитель.
    — Илья Васильевич говорит, что я должна была сдержать комсомольцев.
    Фёдор Семёнович на минуту задумался.
    — Нет, я этого не думаю, — убеждённо сказал он. — Пусть комсомольцы на этот раз поступили с Витей слишком строго — это ему не повредит. Но меня радуют их принципиальность, твёрдая позиция, взыскательность друг к другу. А это очень дорого, Галя…
    Учительница облегчённо перевела дыхание.
    — Ты что, переволновалась?
    — Очень! — призналась Галина Никитична. — Слишком уж я близко всё к сердцу приняла.
    — «Близко к сердцу»… — повторил Фёдор Семёнович. — Это не так уж плохо. Пожелаю тебе сохранить это качество до старости… — Он внимательно посмотрел на девушку и указал ей на стул рядом с собой. — Ну что, много нерешённых задачек накопилось?.. Садись, подумаем…
    Из учительской Галина Никитична вышла, когда уже начало смеркаться.
    Около крыльца сидело человек десять комсомольцев.
    — Вы почему не расходитесь? — удивилась учительница.
    Комсомольцы молча обступили её, заглянули в лицо.
    — Галина Никитична, он за кого, — вполголоса спросила Варя: — за нас или за Никиту Кузьмича?
    — За нас, ребята, за нас! — улыбнулась учительница.
    Все двинулись к Высокову. Даже те, кто жил в Локтеве и Почаеве, решили проводить Галину Никитичну до дому.
    Кто-то зажёг электрический фонарик и светил учительнице под ноги, то и дело предупреждая о лужах и рытвинах. И потому ли, что шли такой дружной компанией, или потому, что ребята наперебой болтали о всякой всячине, но дорога к дому показалась Галине Никитичне много короче, чем обычно.

Глава 19. НА РЕКЕ ЧЕРНУШКЕ

    Ударили первые морозы. Лужи затянуло хрупким ледком, трава покрылась сединой, дороги и тропки стали твёрдыми и звонкими, точно их вымостили камнем.
    Сергей Ручьёв попросил Костю написать к пуску электростанции несколько красочных плакатов и лозунгов.
    Но обычные плакаты не устраивали Костю, и он придумал сложную композицию: бетонная красавица плотина, водная гладь широкой реки, густая сеть проводов на ажурных башнях, а на заднем плане — богатое электрифицированное хозяйство колхоза.
    К работе над картиной Костя привлёк Варю, Митю и Пашу.
    — Очень уж сложно всё, не справиться нам, — озадаченно заметил Паша, когда мальчик рассказал ребятам план будущей картины. — Да и нет всего этого в нашем колхозе.
    — Нет, так будет! — возразил Костя. — Надо вперёд заглядывать…
    Писать картину начали на огромном листе фанеры. Но дело ладилось плохо. Вода в реке выглядела, как высокий снежный сугроб; бетонная плотина походила на дощатый забор.
    — Мазилки мы, а не художники! — созналась Варя. — Что ни говорите, а без Вити нам не обойтись.
    Кораблёв между тем почти не задерживался в школе. Как только кончались уроки, он собирал книги и спешил домой.
    Однажды Варя затащила его в пионерскую комнату и попросила поправить на картине плотину и воду.
    Увидев склонившихся над картиной ребят, мальчик даже подался назад. Что это? Смеются они над ним или он действительно им нужен?..
    — Вовлекаете! — усмехнулся Кораблёв. — Били, били, а теперь мягко стелете…
    — Да нет же, Витька! У нас в самом деле ничего не получается, — горячо принялась уверять его Варя.
    Витя сказал, что ему некогда, надо сегодня пораньше прийти домой.
    — Будет тебе тоску наводить! — вспылил Костя. — Ну, что было, то было. Не век же тебе барсуком отсиживаться?
    — Ладно, помажу я вам, — снисходительно согласился Витя. — Только за красками домой схожу.
    Ребята ждали его полчаса, сорок минут, пятьдесят, но Кораблёв всё не возвращался.
    — Подведёт, так я и знал! — сказал Митя.
    Варя растерянно мазала кистью по фанере.
    — Ладно, — поднялся Костя, — схожу я за ним.
    Он направился в Высоково.
    У моста, в перелеске, вился синий дымок. Костя заглянул за кусты и заметил небольшой костёр.
    Колька с Петькой, чумазые, с покрасневшими от дыма глазами, пекли в горячей золе картошку. Кто же не знает, как вкусна печёная картошка!..
    Около них сидел Витя Кораблёв и подбрасывал в костёр валежник.
    — Картошки желаешь? — предложил Колька брату, вытаскивая из золы обуглившиеся, чёрные клубни. — С пылу-жару… Объедение!
    Костя, не удостоив брата ответом, сердито посмотрел на Витю:
    — Неделю за красками ходить будешь?.. Эх ты, человек! Просили помочь… Рука у тебя отсохнет или что?
    Витя долго дул на картофелину, перебрасывая её с ладони на ладонь.
    — Рука не отсохнет, а рисовать для вас не желаю… Раздумал.
    — Так не для нас… для дела нужно.
    — Всё равно. Хватит с меня! Порисую в другом месте.
    — В каком другом?
    — Найдётся такое… На высоковской школе свет клином не сошёлся. Возьму и переведусь в районный центр. Знаешь, какая там десятилетка?
    — А чем тебе в Высокове плохо? — не поверил Костя. — Такую школу поискать!
    — Хорошо, вот как доволен… по самое некуда!.. — Витя черкнул пальцем по горлу. — Директор заранее всё расписал: кого принимать в комсомол, кого нет. И натравил на меня сестру да Варьку Балашову, а вы и уши развесили…
    — Погоди, погоди! — опешил Костя. — Зачем же учителю натравливать нас?
    — А затем… — Витя оглянулся и, будто решив доверить тайну, шепнул: — Он с моим отцом личные счёты сводит. Всю жизнь его подсиживает. Вот и мне перепало…
    У Кости потемнело в глазах… Учитель — и личные счёты! Учитель, который был для ребят примером во всём!.. У него они учились жить, по нему проверяли каждый свой шаг, каждый поступок, старались во всём подражать Фёдору Семёновичу. Учитель всегда был с ними: в школе, на улице, и даже на расстоянии они чувствовали его близость… И вдруг оказывается, что в душе этого человека гнездится что-то мелкое, подленькое и Фёдор Семёнович способен кого-то подсиживать!..
    Костя подался к Вите:
    — Скажи ещё раз про учителя… Скажи!
    — Ну-ну, не напирай! Ты что думаешь: святой у нас директор, без тени, без пятнышка? Ходишь у него в любимчиках, не видишь ничего. А учитель, он такой — против него слова не скажи, не покритикуй. Любит, чтобы перед ним на цыпочках все ходили. Кто на собрании против школьной бригады выступал? Отец мой! Вот директор и попомнил, свел с нами счёты…
    — Замолчи ты!.. — выкрикнул Костя и, не помня себя, кинулся на Витю.
    Сцепившись, мальчики покатились по земле. Зашуршали листья, затрещали сучья.
    Колька, размахивая хворостиной, бегал кругом и кричал истошным голосом:
    — Расчепитесь вы… дурьи головы! Ещё в костёр попадете! — И, заметив в кустах Прахова, бросился к нему навстречу. — Алёшка, разними ты их!

Глава 20. ЧТО ДЕЛАТЬ?

    Про «побоище на реке Чернушке» в школе стало известно на другой же день.
    Колька с Петькой, свидетели драки, помалкивали. Зато Прахов расписал её, не жалея красок. Он утверждал, что драка была проведена по всем правилам и оба противника понесли серьёзные потери.
    В потерях со стороны Кости никто, впрочем, не сомневался: об этом живописно свидетельствовали многочисленные царапины на его щеках и распухший нос.
    Витя Кораблёв в школу не явился. Вместо этого в большую перемену в учительскую вошла сторожиха и передала директору сложенный вчетверо лист бумаги:
    — Никита Кузьмич просил передать. Сам даже в школу войти не пожелал…
    Фёдор Семёнович пробежал глазами бумажку, озадаченно потёр щёку.
    О драке между Кораблёвым и Ручьёвым учитель узнал ещё вчера вечером, и она его изрядно встревожила.
    Любая ребячья драка доставляла учителю немало хлопот и огорчений, но эта была особенно неприятна. Никита Кузьмич, конечно, поймёт её по-своему и всем будет твердить, что его сына выживают из школы. Фёдор Семёнович ждал, что отец Вити вот-вот явится в учительскую и будет требовать сурового наказания Кости Ручьёва. Но то, что директор прочёл сейчас, явилось для него полной неожиданностью.
    — Фёдор Семёнович, — вполголоса спросила Галина Никитична, поднимаясь с дивана, — что пишет отец? Чего он хочет?
    Фёдор Семёнович ещё раз прочёл про себя заявление Никиты Кузьмича.
    — М-да… Новости каждый день! Никита Кузьмич требует выдать Витины документы. Собирается перевести сына в другую школу.
    Учителя встрепенулись. Преподаватель географии отложил в сторону газету, посмотрел поверх очков на Галину Никитичну:
    — Вы, вероятно, в курсе дела. Из-за чего, собственно, Ручьёв схватился с вашим братом?
    — Я говорила с Витей. Он утверждает, что отказался рисовать плакат, а Ручьёв будто бы налетел на него с кулаками… — глухо сказала Галина Никитична. — Но я, признаться, не очень верю этому…
    — А по-моему, вполне вероятно… Надо знать характер Ручьёва!
    Илья Васильевич назидательно поднял палец и заговорил о том, как одно цепляется за другое: сначала Витю оттолкнули от комсомола, настроили против него всех ребят, а теперь довели мальчика до того, что он должен менять школу.
    Фёдор Семёнович ещё раз перечитал заявление. Драки были довольно редким явлением в школе и, по выражению Клавдии Львовны, давно «ушли в область преданий».
    — Что же делать? — растерянно обратилась к директору Галина Никитична. — Ручьёва только что приняли в комсомол, и вдруг такой срыв. Может быть, комсомольскую группу собрать?
    — А я бы советовал Ручьёва на педсовет вызвать. Поговорить с ним, предупредить. Слишком он горяч и несдержан! — предложил Илья Васильевич. — И вообще, надо решительно встать на защиту Вити Кораблёва… Раз и навсегда оградить его от всяких нападок.
    Фёдор Семёнович ответил не сразу.
    Он медленно прошёлся по учительской.
    Случай был не из лёгких. Отпустить Витю Кораблёва в другую школу? Сколько это вызовет разговоров среди родителей; какое нелестное мнение составится о высоковской школе по всей округе; какой удар будет нанесён Галине Никитичне — все скажут, что она молода, неопытна, не сумела удержать в школе даже родного брата.
    А может, и в самом деле построже наказать Костю Ручьёва? Но так ли уж он виноват? Ведь в драке Ручьёв пострадал не меньше, чем Витя Кораблёв. И кто из них больше виноват, это ещё надо выяснить.
    — С педсоветом пока подождём, — заговорил наконец Фёдор Семёнович. — Посмотрим, как ребята поведут себя. Мне кажется, что драка эта не совсем обычная… И за ней что-то скрывается.
    …Весь день Костя не выходил из класса и отсиживался на задней парте. Он всё ждал, что его позовут к Фёдору Семёновичу или Галина Никитична попросит его остаться после уроков. Но к директору почему-то не звали, учительница к нему не подходила.
    Только Паша с Васей, поглядывая на Костю, покачивали головами, а Варя кидала такие сердитые взгляды, что мальчик невольно закрывал ладонью распухший нос.
    После занятий Костя долго копался в парте и отправился домой тогда, когда в классе никого не осталось.
    У моста через Чернушку он заметил Митю и Варю. Они стояли у самого берега реки и продавливали ногами тонкий зеленоватый лёд.
    Костя, втянув голову в плечи, решил незаметно проскользнуть через мост.
    — Здравствуйте! — неожиданно обернулась к нему Варя. — Стыдно со всеми-то вместе идти? Один пробираешься… Так тебе и надо… битый нос!
    Костя остановился.
    — Молчишь? Отвечать нечего? — наступала девочка. — Комсомольского стажа без году неделя, а уже отличился… Вон сколько медалей на тебя навешали!
    Костя вспыхнул и вновь прикрыл нос ладонью.
    — И охота была связываться тебе с Кораблёвым! — с досадой сказал Митя. — Не хотел он рисовать — и шут с ним! Теперь пойдёт звон на весь белый свет: «Ручьёв драку затеял».
    — На комитет потянут, к директору… — заметила Варя. — Строгий выговор можешь заработать.
    — Очень свободно… — подтвердил Митя. — А то ещё с предупреждением.
    — Ну и пусть строгий! — с отчаянием выкрикнул Костя. — А только я ему всё равно не позволю…
    — Опять на стенку полез! — нахмурилась Варя. — Чего ты не позволишь?
    — Не дам учителя поносить! И всё тут! Вы знаете, что Кораблёв про Фёдора Семёновича сказал?.. «Учитель со мной личные счёты сводит…» — И Костя торопливо передал подробности вчерашней стычки.
    — Так и сказал: «личные счёты»? — переспросила Варя.
    — А ты, значит, и навесил ему по первое число? — деловито осведомился Митя.
    — Сам не знаю, как вышло… Кровь в голову ударила…
    — Ну и правильно! И я бы не стерпел! — вырвалось у Мити. Но, заметив строгий взгляд Вари, мальчик сконфуженно поправился: — Я не в том смысле… Можно, конечно, и без рук…
    — Что ж теперь делать, ребята? — озадаченно спросила Варя.
    — Вопрос ясен, — сказал Митя. — Пусть Костька, как всё было, так и расскажет: и в классе, и Фёдору Семёновичу, и на комитете доложит. Я так думаю: выговор ему теперь могут без предупреждения дать…
    — Учителям надо рассказать… это так, — согласилась Варя. — А всем ребятам — нельзя. Вы понимаете, что будет? Вдруг вся школа узнает, что Кораблёв директора оскорбил? Тут же такое поднимется! Ребята ему этого не простят, проходу не дадут…
    — А пусть Витька перед Фёдором Семёновичем извинится: так, мол, и так, виноват… И дело с концом! — предложил Митя.
    — Так он и будет извиняться! — сказал Костя.
    — Тогда и поделом ему! — заявил Митя. — Не бросайся такими словами, не черни кого не следует!
    Варя с укором посмотрела на мальчиков:
    — Вы же поймите: Витя какой ни на есть, а товарищ нам. Мы как говорили? Поможем ему, вытянем. А вот опять всё вкривь да вкось полезло. И если мы сейчас Витю не поддержим, то совсем оттолкнем его от себя.
    — Это пожалуй… — растерянно признался Митя. — А что же делать?
    — Вот и я спрашиваю: что делать? — вздохнула Варя. — Давайте думать.
    — Давайте!.. — уныло согласился Митя.
    Ребята поднялись на мост и, опершись о перила, стали смотреть на реку. Мороз хотя и заковал Чернушку в панцирь, но вода не смирилась и продолжала бежать под зеленоватым льдом, шевеля и расчёсывая речные водоросли.
    От леса надвинулась серая туча, потянуло холодком, и первые, робкие снежинки закружились в воздухе. Ребята вытянули руки, и снежинки, падая на ладони, быстро таяли, оставляя прозрачные капельки воды.
    Через мост проехал на тележке дед Новосёлов и с недоумением покосился на школьников:
    — Вы что, как на карауле, застыли? Или зиму встречаете? Идёт она, матушка, своё время знает!
    — Ничего мы не придумаем, — сказал Митя, когда тележка с дедом скрылась за поворотом дороги. — Пошли домой… у меня ноги мёрзнут.
    Неожиданно Варя забарабанила кулаками о перила моста:
    — Есть! Нашла! Теперь знаю, что делать! — Она схватила Костю за руку: — Слушай, тебе надо помириться с Кораблёвым!
    — Как — помириться? — не понял Костя.
    — Очень просто. Прийти в класс и сказать: «Ничего такого между нами не было. Просто поспорили. По пустякам. Из-за печёной картошки». И руку Вите подать.
    — Да ты что… смеёшься надо мной? — обиделся Костя. — Шут я ему гороховый?
    — Ах, вот как! — рассердилась Варя. — Гордость не позволяет! А как же я о своей двойке пионерам рассказала?
    Но Костя наотрез отказался мириться с Кораблёвым.
    — Это и впрямь ни в какие ворота не лезет, — поддержал его Митя. — Вроде как сам себя высечешь!
    На склоне «школьной горы» показалась Галина Никитична.
    — А давайте учительницу спросим, — неожиданно предложила Варя. — Как она скажет, так и будет.
    Костя подумал и махнул рукой: разговора с классной руководительницей всё равно не избежать и, может быть, лучше даже не оттягивать его.
    — Только ты сама рассказывай, — попросил Костя. — Я не смогу больше.
    Галина Никитична поравнялась с ребятами:
    — Вы чего морозитесь? Домой пора. Пойдёмте вместе.
    Все направились к Высокову.
    — У нас тут спор вышел, — начала Варя и слово за слово обо всём рассказала учительнице.
    От неожиданности Галина Никитична даже замедлила шаг. Она вспомнила свои школьные годы, вспомнила, как ребята сурово обходились с теми, кто позволял себе оскорбить любимого учителя, и поняла, что угрожает её брату.
    — Я не оправдываю Витю, — медленно заговорила учительница, — но виноват не только он. Витя во многом повторяет слова отца… И нам надо что-то предпринять…
    — Я вот говорю: помириться надо. А Костя не желает, — сказала Варя.
    — Понимаю, это не легко. — Галина Никитична посмотрела на мальчика. — Ссора не пустяковая. Я только вот о чём хочу тебя попросить: не рассказывай пока ребятам, из-за чего вы повздорили с Витей. Это можно, Костя?
    — Конечно, можно, — ответила за мальчика Вара. — Он же не маленький, понимает…
    — Хорошо, — глухо перебил её Костя, поднимая воротник пиджака. — Я помолчу.

Глава 21. ХУДЫЕ ДНИ

    Неизвестно откуда, но школьники узнали, что Никита Кузьмич потребовал от директора выдать ему Витины документы. Фёдор Семёнович документов не выдал, а сам лично пошёл к Кораблёвым и просидел у них целый вечер. Разговор будто бы кончился тем, что Никита Кузьмич согласился оставить сына в школе, но с условием, что зачинщик драки Костя Ручьёв будет строго наказан.
    Через два дня Витя вернулся в школу. На глазу у него лежала чёрная повязка, волосы были гладко зачёсаны назад, новая рубаха коробом стояла на груди.
    — Били его, колотили, а с него всё как с гуся вода, — шепнул Паше Вася Новосёлов. — Сияет, как млад месяц!
    — Такого разве пробьёшь!.. Смотрите, силушка гуляет! Один двоих скрутит, — отозвался Паша.
    Ребята задумались. Что же случилось с Костей? Он хоть и горяч, но в драку из-за пустяка не полезет, и, если решился схватиться с Кораблёвым, были к тому причины серьёзные и необычные.
    Паша и Вася несколько раз пытались выведать у приятеля, из-за чего тот подрался с Витькой, но мальчик упорно отмалчивался.
    — Да что ты, право, тихоней стал! — возмущался Вася. — Кораблёв говорит: тебе по всем линиям проработка будет… А ты молчишь, как рыба. Защищайся!
    Но однажды к Паше и Васе подошёл Колька и рассказал, что случилось на реке Чернушке.
    — Вы Костю в обиду не давайте! — попросил он.
    Озадаченные приятели поделились новостью с Варей и Митей:
    — Мы теперь знаем… Ручей за учителя вступился. Нам надо поддержать его!
    Но Варя замахала на них руками:
    — При чём тут Фёдор Семёнович! Просто Костя с Витькой поцапались по мелочи. Вы же, мальчишки, не можете без этого…
    Паша недоверчиво усмехнулся:
    — Расскажи ещё кому… А я Костьку вот как знаю!
    — Говоришь, по мелочи поцапались, — возразил Вася. — Так давно бы и замирились. А они и не смотрят друг на друга.
    — Ну и помирятся… дайте срок!..
    — Эге! — присвистнул Паша. — Да скорее Чернушка вспять потечёт!
    Мальчики так ничего и не поняли, но про себя решили своего друга в обиду не давать.
    — Дело тут тёмное. Но раз на то пошло, Кораблёву тоже будет не сладко… узнает он худые дни.
    И «худые дни» начались.
    Во время уроков Витя частенько получал записки без подписи:
    «Кораблёв, признайся честно, за что тебя побили. Будь хоть раз человеком!»
    «Извинись перед Фёдором Семёновичем. Мы требуем»!
    «Кто против учителя, тот против нас!»
    Витя зло рвал записки на мелкие клочки, старался показать, что он спокоен и невозмутим, но в то же время невольно чувствовал, что вокруг него творится неладное.
    Как-то после уроков старшеклассники собрались на спортплощадке сыграть в футбол. Витя был прославленным центром нападения, и ни одна игра не обходилась без его участия. Но в этот раз никто почему-то не передавал ему мяча.
    Витя рассердился и, захватив мяч, повёл его напролом к воротам противника. Но тут раздался свисток.
    Вася Новосёлов — он был неизменным судьёй на всех футбольных состязаниях — отобрал у него мяч и назначил штрафной удар. Витя заспорил, что это отсебятина и таких правил нет.
    — За пререкания с судьёй удаляетесь с поля, — неумолимо объявил судья.
    — С поля! Долой! — дружно закричали игроки.
    — Плевал я на вашу лапотную команду! — фыркнул Витя и с независимым видом ушёл с площадки.
    В другой раз Паша и Вася задержали Кораблёва в классе. Они загородили дверь и припёрли её стулом.
    — Садись, Кораблёв, поговорим…
    Витя с недоумением оглядел ребят.
    — Садись, не робей! Драки больше не будет, — усмехнулся Паша. — На днях Ручьёва на комитет комсомола вызывают. И тебя, наверное, пригласят. Ты что говорить будешь? Напали на тебя, обидели?
    — Как было, так и скажу, — глухо выдавил Витя, всё ещё не решаясь сесть за парту. — Не я первый в драку полез…
    — Знаем мы, кто первый… — оборвал его Вася. — Ты лучше объясни: зачем Фёдора Семёновича оскорбил? Когда у него прощения просить будешь?
    История с дракой приобрела для Кораблёва странный и непонятный оборот. С каждым днём всё больше и больше школьников не желало разговаривать с Витей.
    Даже Прахов начал сторониться Вити, хотя Кораблёв уже несколько раз приглашал Алёшу к себе домой послушать радио и сыграть в шашки.
    — Я бы с охотой… Да, понимаешь, всё некогда… — юлил Прахов и куда-то исчезал.
    «Подумаешь, свет клином сошёлся! — храбрился Витя. — Проживу и один! Радио буду слушать, на охоту могу пойти».
    Но в душе он сознавал, что обманывает себя. Слушать радио не хотелось, идти одному на охоту — скучно.
    Вскоре уехал отец. Вторая бригада получила шесть путёвок на районные курсы просоводов. На бригадном собрании Марина предложила, кроме молодёжи, послать на курсы Никиту Кузьмича. Тот начал отказываться, ссылался на годы, на недомогание, но Марина настояла на своём.
    Никита Кузьмич нехотя собрался и отправился в район.
    В доме Кораблёвых стало совсем тоскливо. Сестра почти всё время проводила в школе, и лишь одна мать хлопотала по хозяйству.
    По утрам Вите всё тяжёлее становилось ходить в школу. Он затягивал сборы до последней минуты, зачем-то несколько раз переобувался, пока мать почти силой не выпроваживала его из дому.
    Однажды после обеда Витя надел новый полушубок, валенки и тёплую шапку.
    — Ты куда это собрался? — удивлённо спросила сестра.
    — К отцу поеду, в район… — мрачно заявил Витя. — Пусть он меня в другую школу устраивает. Ребята мне здесь житья не дают…
    — Не выдумывай! — перебила его Галина Никитична. — Я ведь знаю, почему ребята тобой недовольны.
    — Я по правде сказал, как есть. Не терпит нас учитель…
    — Как у тебя язык поворачивается на такие слова! Отец наш в трёх соснах заблудился, а ты, как попугай, повторяешь его несправедливые слова. Надо же думать, Виктор, самому думать!
    Галина Никитична несколько раз прошлась по комнате, потом достала лист бумаги и, присев к столу, решительно написала записку. Затем вложила её в конверт.
    — Хорошо! Поезжай к отцу. Устраивайся в другую школу. Только передай, пожалуйста, новому директору вот это письмо.
    — Какое письмо? — насторожился Витя.
    — Я написала коротко, — объяснила сестра. — Ты оскорбил учителя. Товарищи требуют, чтобы ты извинился перед ним. Но у тебя не хватило на это мужества, и ты предпочитаешь перейти в другую школу. Так пусть новый директор знает об этом.
    Галина Никитична сунула брату письмо, оделась и вышла из дому.
    Мальчик долго смотрел на синий конверт, не зная, что с ним делать.
    К нему подошла мать:
    — Не ожесточай себя, сынок! Коль провинился в чём, так повинись. Повинную голову и меч не сечёт, да и тебе легче будет.
    — Ничего ты не знаешь! — раздражённо сказал Витя. — Не вмешивайся не в своё дело! — И, сунув письмо в карман, он выскочил за дверь.

Глава 22. ОТЕЦ

    До районного центра было километров десять, и Витя решил добраться на попутной машине. Но на шоссе не видно было ни одного грузовика, и мальчик пошёл пешком. Но чем дальше уходил он от Высокова, тем сильнее охватывали его сомнения. Удастся ли ему устроиться в районную школу, да ещё в середине года? Как встретят его учителя и ребята, особенно после того как узнают, почему он ушёл из старой школы?
    А если серьёзно подумать, что Витя имеет против Фёдора Семёновича? Два или три раза директор вызывал его к себе в кабинет по поводу каких-то проделок. В остальное же время он был добр к нему, внимателен и всегда радовался его успехам по математике. Когда же речь заходила об изготовлении новых приборов по физике, то учитель одним из первых называл имя Вити Кораблёва.
    Правда, учителя сильно недолюбливает отец. Почему так, Витя никогда толком не понимал, а просто верил отцу на слово.
    Мальчик оглянулся на «школьную гору».
    В саду на высоком шесте был виден жестяной флюгер метеостанции, торчали на деревьях осиротевшие дуплянки и скворечники; на белой, заснеженной крыше школьного здания чернели крылья маленького ветродвигателя, который давал электроэнергию для физического кабинета.
    Витя вздохнул и отвернулся. Нет, что там ни говори, а всё же хорошие были дни, когда он вместе с ребятами мастерил и флюгер, и скворечни, и ветродвигатель!
    Мальчик прошёл километра четыре, когда из-за поворота шоссе навстречу ему неожиданно выскочила зелёная трёхтонка и, обдав снежной пылью, пролетела мимо. В кузове машины сидели колхозники, и среди них Витя заметил отца. Мальчик замахал руками, бросился вслед за трёхтонкой, но та была уже далеко.
    Не понимая, почему отец возвращается домой, Витя повернул назад.
    Жёсткие, необношенные валенки натирали ему ноги, он еле шёл и только к сумеркам добрался до Высокова. Заглянул в контору колхоза. Здесь было людно: заседало правление с активом. В углу сидела группа школьников.
    Сергей Ручьёв что-то говорил. Рядом с ним Фёдор Семёнович писал протокол.
    В углу Витя заметил отца. Тот сидел на корточках, нахохлившись, как сыч, и дымил папироской-самокруткой.
    Сергей рассказывал об учёбе колхозников. Большинство членов артели уже сейчас посещают агротехнический кружок, созданный при помощи учителей. Несколько человек удалось направить в район, на курсы просоводов.
    — Направить — направили, а некоторые уже утомились… на каникулы приехали, — сказал один из членов правления.
    — Да, Никита Кузьмич, в чём дело? — спросил Сергей Кораблёва. — Недели не прошло, а вы уже дома?
    — Я, председатель, тебе потом доложу… — отозвался тот. — Не ломай собрания.
    Неожиданно вошла Марина, протолкалась к столу и что-то шепнула Сергею. Тот покрутил головой:
    — Срочное донесение, товарищи… Марина только что по телефону с районом говорила. Кораблёв-то наш того… Вроде как сам себя с курсов уволил… Никита Кузьмич, вы бы объяснили людям.
    Кораблёв потушил цигарку и, кряхтя, поднялся:
    — Освободите, граждане! Не по годам мне эти курсы. Там одних наук, почитай, полная дюжина: агротехника, машиноведение, ботаника… И не выговоришь, язык заплетается. А у меня мозги задубели, пальцы перо не держат… Да и в сон, признаться, клонит.
    — Насчёт сна это в аккурат, — фыркнул дед Новосёлов. — Мы с Кузьмичом осенью на слёте в районе были. Так он все прения проспал и художественную часть вдобавок. Я его бужу, домой пора ехать, а он сердится: «Погоди, Тимофей, ещё петухи не пели».
    В правлении дружно засмеялись. Сергей постучал карандашом по столу.
    — Давайте по существу, товарищи…
    — Давайте! — поднялась Марина. — Я давно о Никите Кузьмиче хочу поговорить. Человек он будто уважаемый, хозяйственный, а вот учиться не желает. И людей в бригаде с толку сбивает…
    — Кого это я сбиваю? — спросил Кораблёв.
    — А помните, весной что было? Просила я вас с девчатами озимую пшеницу бороновать, а вы такое им наговорили… «Боронование, мол, затея опасная, можем весь хлеб погубить». Чуть тогда всю работу не сорвали…
    — Было такое дело? — спросил Сергей.
    — За год много чего было, всего не упомнишь… — неопределённо буркнул Кораблёв.
    — Словом, я так скажу, — продолжала Марина: — работает Никита Кузьмич, как мужик доколхозный, от всего нового шарахается. Вот теперь и с курсов сбежал.
    — Что же ты предлагаешь? — спросил Сергей.
    Витя, подавшись вперёд, старался рассмотреть в полутьме лицо отца. Ему казалось, что после слов Марины отец должен был подняться во весь рост, подойти к столу и так ответить бригадиру, чтобы та не знала, куда деваться. Но он почему-то молчал и курил цигарку за цигаркой.
    — Есть у меня предложение, — сказала Марина. — Не желает Никита Кузьмич учиться — дать ему другую работу в колхозе. Пусть в шорники идёт или в сторожа.
    Кораблёв приподнялся и уставился на девушку с таким видом, словно с малых лет не видел её и теперь не может признать.
    — Ну Балашова! Ну соседка! Вон ты какая стала!.. — И он, расталкивая колхозников, пошёл к двери.
    — Обождите, Никита Кузьмич! — остановил его Сергей. — Что вы взвились прежде срока? Разговор полюбовный идёт. Послушаем, что ещё люди скажут.
    Раздались голоса, что просьбу Кораблёва надо уважить и не посылать его больше на курсы.
    Слова попросил Фёдор Семёнович. Витя так и подался вперёд: вот когда учитель высмеет отца, сведёт с ним счёты!..
    — Легко же вы с человеком разделались! — заговорил Фёдор Семёнович. — «Уважить, освободить»… Слов нет, шила в мешке не утаишь: Никита Кузьмич поотстал от людей, постарел не по годам… Но что в поле он работать умеет, землю понимает — этого у него не отнимешь. И рано ему ещё в сторожа уходить…
    Витя всё ждал, что после такого осторожного вступления учитель наконец-то обрушится на отца. Но ничего плохого он не сказал. Он даже посоветовал правлению Никиту Кузьмина от курсов не освобождать, а обязать закончить их, да не как-нибудь, а с отличием.
    — Кораблёв у нас не из слабеньких, в азарт войдёт — одолеет.
    Члены правления согласились с учителем.
    Витя с недоумением поглядывал то на отца, то на Фёдора Семёновича. Вдруг он заметил рядом с собой Костю Ручьёва. Взгляды их встретились.
    «Слушай, как учитель на твоего отца нападает! — казалось, говорили Костины глаза. — Все бы так нападали!»
    Витя зябко поёжился и выскользнул за дверь. Дома он молча разделся и забрался на печь.
    В голове у него всё перепуталось. До сих пор Витя считал отца одним из самых уважаемых людей в колхозе. Никита Кузьмич много лет был членом правления, потом кладовщиком; с его мнением считались, к нему прислушивались. Он отлично знал все колхозные угодья; по его сигналу начинали сев, сенокос, уборку хлебов. Никто удачливее и дешевле Кораблёва не умел купить для колхоза племенного быка или рабочих коней… И вдруг против отца подняли голос. И кто же? Марина Балашова, соседка, молодой бригадир.
    Витя ничего не мог понять. А ведь ему всегда так хорошо и покойно было с отцом. Отец был ласков, заботлив, никогда ни в чём не отказывал, всегда вовремя приходил к нему на помощь.
    …Вскоре Никита Кузьмич вернулся из правления. Семья села ужинать. Витя сослался на головную боль и от ужина отказался.
    За столом царило молчание. Первой его нарушила мать. Она спросила отца, правда ли, что на собрании Марина Балашова предложила ему пойти в сторожа.
    — Уже пошло по свету гулять… — Никита Кузьмич поморщился и отложил в сторону ложку. — Марина, она скажет… горяча чересчур!
    Он поднялся, зашагал по избе и, всё больше распаляясь, заговорил о том, что в колхозе его не ценят, старые заслуги забыли, люди сводят с ним личные счёты…
    Вдруг он остановился: Витя смотрел на него с печки.
    — Не спишь, сынок?
    — А почему на собрании этого не сказал? — глухо спросил мальчик.
    — А ты разве был на собрании? — опешил отец. — Слышал что-нибудь?
    — Всё слышал… Били тебя, судили, а ты в уголке сидел, отмалчивался.
    Никита Кузьмич часто заморгал глазами и как-то боком отошёл от печки.
    — Ладно, ты спи, коль нездоров, спи… — Потом он вспомнил: — Да, мать сказывала, ты в район ко мне собрался. Что за спешное дело?
    — Никуда я не собрался… разговоры одни! — буркнул Витя, уполз в тёмный угол печки, как в нору, и закрыл глаза. Ему и в самом деле показалось, что он заболел.

Глава 23. МИР ПОНЕВОЛЕ

    Рано утром Витю разбудили голоса. У порога стояла Марина Балашова и торопила отца с завтраком:
    — Сейчас в район еду на подводе. Могу и вас на курсы захватить.
    — Дай хоть чаю напиться, скаженная! — бурчал Никита Кузьмич.
    — Вы поскорее! Чтобы к началу занятий успеть.
    — Ты кто такая — буксир, толкач? В ответе за меня?
    — А вы разве забыли, что правление вчера решило: обязательно вам доучиться надо. Я вот наших девчат на курсах повидаю, накажу им, чтобы они дремать вам на занятиях не давали.
    Галина Никитична с любопытством поглядывала на Витю. Ни вчера вечером, ни сегодня утром он о школе с отцом не заговаривал.
    Вскоре Марина и Никита Кузьмич ушли.
    Витя сел заниматься и, когда время перевалило за восемь часов, отправился в школу.
    На первом же уроке ему вновь передали записку с требованием извиниться перед Фёдором Семёновичем. И Витя, против обыкновения, не порвал её.
    В перемены он почти совсем не выходил из класса, из-за чего пришлось крепко повздорить с дежурившим в этот день Костей Ручьёвым.
    В большую перемену перед школой разгорелся первый зимний бой. Из-за снежных бастионов летели белые ядра, доносились воинственные крики.
    Из окна второго этажа Вите отчётливо было видно, как семиклассники, стягиваясь за дровяным сараем, готовились ударить по восьмому классу с тыла.
    И ему вдруг представилось, как было бы хорошо выскочить сейчас без шапки на улицу, предупредить своих о коварстве семиклассников, крикнуть «ура» и первому устремиться на противника.
    Но в ладони лежала смятая записка.
    Витя вздохнул и отошёл от окна. Потом выглянул за дверь. В коридоре было тихо. Дверь в учительскую приоткрыта, и до неё совсем недалеко. Стоит только постучать, войти, и, может быть, через несколько минут на душе уже не будет так тяжело, как сейчас…
    Витя оглянулся и направился к двери учительской. Но зазвенел звонок, и в коридор ворвались школьники. Из учительской вышел Фёдор Семёнович. Руки его были заняты классным журналом, книгами и учебными приборами — предстоял урок физики в восьмом классе.
    — Да, Витя, — заметил он мальчика, — в учительской на столе лежит такая большая стеклянная трубка. Принеси её, пожалуйста, в класс. Она нам нужна будет на уроке.
    Когда Витя принёс в класс трубку Ньютона (как он потом узнал), ученики уже сидели за партами, только Костя помогал Фёдору Семёновичу устанавливать на столе учебные приборы. Заметив Витю, он поспешно отобрал у него стеклянную трубку:
    — Можешь не стараться. Не твоё дежурство.
    — А ты гуляй больше…
    — Ну-ну, воюющие державы! — сказал учитель. — Поссорились по пустякам, а обиды на целый год.
    Вася с Пашей многозначительно переглянулись. Вот она, долгожданная минута! Пусть Костя молчит, это его дело, но они своего друга в обиду не дадут.
    — Фёдор Семёнович, они не по пустякам, — с серьёзным видом сказал Вася. — У них принципиальный спор получился.
    — Скажите пожалуйста, принципиальный!.. Это по поводу печёной картошки-то?
    — А вы спросите Кораблёва. Он скажет, как всё было, — настаивал Вася.
    А Паша тем временем, вытянув ногу, загородил проход между партами, по которому Витя возвращался на своё место, и шепнул:
    — Ну, говори же, признавайся! Долго мы ждать будем?..
    И, хотя препятствие было не так уж велико, Витя покорно остановился и повернулся лицом к учителю.
    — Фёдор Семёнович, — тихо сказал он, — это правда… Драка не из-за картошки получилась… Мы поспорили…
    Костя только что сел за свою парту и сейчас с недоумением посмотрел на Кораблёва. Что случилось с ним? Неужели у Вити хватит смелости рассказать всю правду?..
    — Ты понимаешь, что будет? — обернувшись к Косте, встревоженно шепнула Варя.
    Костя нахмурился. Да, он понимал… Сейчас Кораблёв произнесёт те самые слова, какие были сказаны им тогда, на берегу Чернушки. Несправедливые, оскорбительные слова!.. Нет-нет, никто не должен их слышать: ни учитель, ни ребята!..
    — Поспорили так поспорили, что за беда! — сказал Вите учитель. — А в драку вступать зачем же? Не к лицу это вам! Садись-ка за парту.
    — Это я виноват, Фёдор Семёнович, — упрямо продолжал мальчик, одержимый только одним желанием — поскорее во всём признаться. — И сам не знаю, как всё получилось… Мы ведь из-за чего схватились?..
    — Ну что ты, в самом деле, старину ворошишь! — резко стукнув крышкой парты, поднялся Костя. — Я и забыл даже, о чём спор был… Так, мелочь какая-то. Никому это не интересно…
    — Помирились бы давно, и делу конец, — подсказала Варя и посмотрела на Костю, словно хотела сказать: «Хочешь не хочешь, а придётся».
    Костя вздрогнул и невольно засунул кулаки в карманы. Но в ту же минуту весь класс увидел, как он вылез из-за парты, сделал шаг к Вите и протянул ему руку:
    — Ладно… Забудем это дело. Мир так мир!
    Ничего не понимая, Витя растерянно смотрел на протянутую ладонь.
    Тогда Костя сделал к нему ещё один шаг и схватил за руку.
    — Вот так-то лучше! — Довольная улыбка тронула лицо Фёдора Семёновича. — Да здравствует мир в восьмом классе!
    Заулыбались и ребята.
    Только Паша с Васей оцепенело смотрели друг на друга: они, как и Кораблёв, ничего не понимали.
    А Костя всё тряс и тряс Витину руку, словно хотел, чтобы весь класс видел, как сильно и прочно их рукопожатие, хотя глаза его при этом были серьёзны и холодны.
    — А у меня, ребята, к вам дело есть, — заговорил Фёдор Семёнович, когда класс успокоился. — К Новому году электростанция должна дать свет школе, а у нас ещё электропроводка не закончена. Лучшие ученики по физике из девятого и десятого классов взялись помочь монтёрам. Надо кого-нибудь из восьмого выделить.
    — У нас по физике Витя Кораблёв хорошо идёт, — сказала Варя, угадывая, к чему клонит учитель.
    — Я тоже так думал, — кивнул Фёдор Семёнович. — Так вот, Виктор… отбери ещё трёх-четырёх ребят, хорошо успевающих по физике, и отправляйся в распоряжение электромонтёров. За старшего над ребятами будешь ты…
    — Я? За старшего? — удивился Витя. — Да ребята и не захотят со мной…
    — А ты не торгуйся… выполняй, раз назначили, — перебил его Костя.
    — Хорошо, я соберу, — согласился Витя и весь урок просидел как в тумане.
    После звонка Фёдор Семёнович задержал в классе Костю и Варю.
    — Хорошо вы меня поддержали сегодня… с полуслова поняли, — сказал он. — Молодцы!
    — Я давно Косте говорила, чтобы помирился, — заметила Варя. — А у него гордости через край…
    — Да как с ним можно было мириться? — не выдержал Костя. — Он же, Фёдор Семёнович…
    — Знаю, знаю, — остановил его учитель.
    — Знаете? — удивился Костя. — И вы это терпите! Такую обиду?..
    — Приходится иногда и потерпеть, — усмехнулся учитель. — Если от каждой вашей обиды учитель начнёт из себя выходить, что же тогда в школе будет?.. А про то, что Витя обо мне наговорил, лучше сейчас не вспоминать. Его нам сейчас крепко держать около себя надо… в сторону не отпускать.
    …Домой Варя с Костей возвращались вместе. С утра выпал мягкий, пушистый снег и густо запорошил поля, лощины, овраги, крыши домов. Всё кругом выглядело чистым, ослепительно белым, словно искусный маляр ещё раз прошёлся по земле своей огромной кистью и исправил последние недоделки.
    Варя набрала полные пригоршни снега и близко поднёсла к лицу:
    — Вот и зима пришла!
    — Пришла, — отозвался Костя и скатал тугой снежок. Потом он покосился на девочку: им пора идти домой, а они почему-то всё ещё стоят на «школьной горе» и смотрят вниз, где уже пролегли десятки новых тропок и глубокие следы полозьев.
    — А хочешь, по целине пойдём? — неожиданно предложил мальчик.
    Варя согласно кивнула головой и первая побежала по склону «школьной горы», оставляя на нетронутом снегу рубчатый след калош. Когда они добрались до берега Чернушки, девочка повернула к мосту.
    — Нет уж, давай через реку, напрямик, — остановил её Костя. — Скорее дома будем.
    Он ждал, что Варя сейчас растеряется и скажет: «Как можно! А если лёд провалится?», но она только махнула рукой и засмеялась:
    — А давай!.. Напрямик так напрямик!
    Костя сбежал на лёд первым, добрался до середины реки и несколько раз подпрыгнул.
    — Не робей! — крикнул он. — Лёд крепкий. Ты только по моему следу шагай.
    Посмеиваясь, девочка вслед за Костей перебралась через реку.
    До Высокова они шли, болтая о всякой всячине, и остановились около дома Балашовых, когда уже начало смеркаться.
    — Вот так пошли напрямик! — спохватилась Варя и, вбежав на крыльцо, взялась за щеколду двери. Но потом, словно что вспомнив, обернулась и поманила Костю: — Я давеча про гордость сказала… будто у тебя её через край. Так это я так… не подумала. Ты не обижайся. Ладно?
    Не успел Костя ничего сказать, как девочка кинула ему в лицо пушистый снег и скрылась в сенях.
    Мальчик решил в долгу не оставаться. Схватив пригоршню снега, бросился было к крыльцу, но потом махнул рукой и улыбнулся.
    Дома Колька встретил брата радостным восклицанием:
    — По глазам вижу: пятёрку получил! По какому предмету?
    — Ладно, Колька, потом расскажу… Давай-ка лучше ужинать.
    За ужино