Скачать fb2
Глаз Охотника

Глаз Охотника

Аннотация

    …Целое тысячелетие прошло с тех пор, как комета Глаз Охотника зловещим огнем заливала небеса Митгара, целое тысячелетие с тех пор, как эльфийка Риата поведала о загадочном пророчестве своим варорским друзьям. Когда-то Риате и маленьким варорцам удалось избавить Митгар от кровожадного барона Стоука. Страшна была цена победы — Стоук утащил с собой в ледяную бездну возлюбленного Риаты.
    И вот Глаз Охотника вновь горит на небе, вновь земли Митгара заполонили создания тьмы. Риате и трем ее друзьям предстоит воплотить в жизнь слова пророчества. Их четверо, но есть еще один: тот, кого удалось вырвать из ледяных объятий смерти.


Деннис Маккирнан Глаз Охотника

    Посвящается Марте Ли Маккирнан помощнице, возлюбленной и другу
    Выражаю сердечную благодарность Дэниэлу Кайэн Маккирнану — без его помощи на свет никогда не появлялся бы волшебный язык; доктору Джону Барру — информацию о собачьих упряжках, которую он предоставил, трудно переоценить, Алу Сарратонио, который помог мне встать на ноги; Пэту Лабритто, с которым я сделал первые шаги на пути к успеху; Жанне Сильверштейн за то, что посеяла семя; Джону Сильберсэку — за веру; а также Джонатану Мэтсону, который способен свернуть горы.
    Хочу также поблагодарить Чифа Сиэтла и всех, кто вместе с ним внял голосу эльфов.

Предисловие

    Когда меня спрашивают: «Как вы думаете, откуда возникают легенды? Может быть, когда-то, в стародавние времена, описанные сказочниками события происходили на самом деле? Пусть все было гораздо проще и обыденней, ведь, как правило, рассказчики изменяют факты до неузнаваемости, приукрасив их в своем воображении». За этим вопросом неизбежно следуют другие: «Как вы думаете, существовали ли на самом деле эльфы, гномы и прочие сказочные существа? Если да, то что с ними произошло? Где они прячутся сейчас? Может, это Железный век в их исчезновении?»
    Я сказочник и, как всякий сказочник, часто изменяю события до неузнаваемости… Может быть, это так, а может, и не совсем. Я льщу себя надеждой, что сюжеты моих книг — это не только плод моего воображения, но и некая память предков, запечатленная на уровне подсознания. В процессе работы над книгой или просто посредине ночи события прошлого всплывают в памяти и просятся на бумагу. И тогда мне кажется, что когда-то действительно существовали гномы, эльфы и маленький народец. Вполне возможно, что они действительно жили на земле — или под землей, парили в облаках — или скрывались в пучине морской. Если это так, то где они сейчас? Вымерли? Прячутся? Мне хочется надеяться, что они живы и по сей день, хоть и прячутся, а время от времени их можно даже увидеть краешком глаза — но лишь на мгновение. И все же в глубине души я боюсь, что они исчезли с земли. Куда? Ответа на это вопрос нам не дано знать.
    Так вперед, мой читатель, познакомимся же с последним видением, которое явилось ко мне из далекого прошлого!
    Деннис Л. Маккирнан,
    август 1991 года.

От автора

    1. Основой этой истории послужила изрядно потрепанная и выцветшая от времени копия «Дневника последних первенцев», найденная благодаря счастливой случайности до Разделения.
    2. Во многих случаях герои повествования — такие как варорцы, эльфы и люди — говорят на своих родных языках; во избежание путаницы я стараюсь переводить их речь на пелларский (общепринятый язык Митгара). Некоторые фразы, однако, переводу не поддаются; в этих случаях я оставлял сказанное героями без изменений. Также обращаю внимание читателей на то, что некоторые слова написаны на пендвирском наречии пелларского языка, поэтому их отличное от общепринятого написание не является ошибкой.
    3. Прочитав «Дневник последних первенцев», я пришел к выводу, что арканский волшебный язык за некоторыми исключениями по грамматическому строю близок к древнегреческому. С помощью друзей я перевел сказанное на этом языке на древнегреческий, внеся некоторые изменения.
    4. Для перевода языка кочевников я использовал арабский, поскольку указаний по поводу данных наречий в дневнике не содержалось.
    5. Общепринятый эльфийский язык имеет очень древние корни. Я посчитал нужным оставить лишь те архаизмы, которые не мешают пониманию текста.
    6. Дабы избежать путаницы, советую обращать внимание на даты в начале каждой главы, указывающие на время повествования. В большинстве случаев события в хронологическом порядке, но иногда мне приходилось возвращаться назад для объяснения особо важных фактов.
    7. Эта история повествует о последнем преследовании барона Стоука. Этим событиям предшествовали еще три, описание которых можно найти в «Сказаниях „Одноглазой Вороны"».
    Часто предсказания неясны, расплывчаты. В этом их коварство. Они могут означать совсем не то, что ты думаешь.

Глава 1
Буран
КОНЕЦ ЗИМЫ, 5Э988
(настоящее время)

    Хищник и жертва: погоню прервал внезапно поваливший хлопьями снег. Полярная сова укрылась в раскидистых ветвях сосны, а заяц-беляк забрался под нависающий выступ скалы. Преследователь и преследуемый затаились, ожидая, когда метель прекратится и можно будет продолжить погоню, ставкой в которой являлась жизнь.
    Но стихия разбушевалась не на шутку: снег, гонимый ревущим и стенающим ветром, сметал все на своем пути. Заяц сжался под защитой скалы, а в какой-то четверти мили от него, на высокой сосне, сидела сова, крепко вцепившись острыми когтями в толстую ветку. Раз моргнув, она больше не закрывала глаза, устремив взгляд на север. Ожидание затягивалось. Однако эти двое были не одиноки в Заброшенных Землях: что-то стремительно неслось по заснеженной равнине, вдоль северного отлога Гримволлских гор. Скорее всего первой заметила это сова, ведь она смотрела не мигая именно на север. «Тени кружатся вдали, скрытые снегопадом, все ближе и ближе». В четверти мили к северу от дерева, где сидела сова, заяц всем телом ощущал, как дрожала земля.
    «Топот ног, какие-то звери мохнатые, клыкастые бегут на юг, вниз по долине Убты». Ветви дерева гнулись под напором ветра, но сова не отрываясь глядела на бегущие силуэты, готовая улететь в случае малейшей опасности.
    «Не один, больше. Быстро приближаются. Все еще плохо видно».
    Заяц не шелохнулся, лишь глаза открыл, решив, что, если будет сидеть тихо, его — белого на белом снегу — не заметят. «Приглушенный звук бегущих лап. Их много».
    Сова наблюдала, как они приближаются.
    «Три стаи бегут друг за другом. Вытянутые силуэты. За каждой из них что-то тянется».
    Заяц дернул ушами, уловив в завываниях ветра странные звуки: крики и резкий хлопок.
    «Не стая — несколько стай. Друг за другом. Все они убийцы. Шум. Крик».
    Сова наконец смогла кое-что разглядеть.
    «Волки или им подобные. Бегут след в след. За ними еще стая, или просто так кажется. А за ней еще одна».
    Они пробежали всего в нескольких ярдах от места, где прятался заяц.
    «Лапы мелькают. Волчьи лапы. Лапы убийц. Все бегут. Серый мех. Черный, серебристый. Все вместе. За ними что-то большое. Что-то скользит по снегу».
    Девятнадцать бегущих животных, за ними еще девятнадцать и еще.
    Что-то просвистело в воздухе, раздался возглас: «Гей! Гей!» — и убийцы промчались мимо зайца сквозь снег и ветер, увлекая за собой нечто громоздкое. И вот они уже скрылись из виду, поглощенные бурей, а заяц все не решался шевельнуться.
    В четверти мили к югу, на дереве, которое, казалось, скоро рухнет под напором ветра, сидела белая ворона. Она наблюдала за тем, как три упряжки появились из снежной круговерти. Они тянули сани по занесенной снегом долине. На нартах стояли погонщики, щелкая бичами и заставляя полусобак-полуволков двигаться вперед. Сидевшие на нартах были с ног до головы закутаны в теплые одежды.
    Вдали из-за валившего хлопьями снега выступали зловещие силуэты Гримволлских гор. Сова проследила немигающим взглядом за упряжками, которые устремились на юг, по направлению к горам.
    Вскоре нарушители спокойствия заснеженной долины скрылись из виду, и все вокруг стихло. Слышно было только завывание метели.
    Время шло, сова все так же сжимала когтями ветку, а в укрытии под скалой сидел заяц.
    Вьюга затихла с наступлением ночи, и на небе появилась луна, залившая белоснежную долину серебристым светом. Заяц потянул носом воздух и повел ушами, прислушиваясь.
    Ничего не слышно.
    Он осторожно вылез из-под нависшей скалы. Прыжок-другой — и снова замер, тревожно ловя малейшие звуки и испуганно озираясь вокруг, а затем поскакал к своей норе, до которой было не так уж далеко.
    Сова оставила дерево и бесшумно устремилась вперед.

Глава 2
МИГГАНЫ И ФЭ
КОНЕЦ ЗИМЫ, 5Э988
(настоящее время)

    — Гей! Гей! — кричал погонщик, и собаки всё бежали вперед. Вожаком в упряжке был Шли, он задавал темп остальным собакам. Гвилли высунулся из-за спины Фэрил, сидевшей перед ним.
    Снег валил сплошной стеной, и Гвилли почти ничего не было видно. Собак, с вытянутыми хвостами и прижатыми ушами, верно и быстро продвигавшихся сквозь метель, он еще мог разглядеть, но уже в десяти ярдах от Шли различить можно было только белый круговорот вьюги. Посмотрев назад, варорец увидел Лэску, вожака упряжки, бежавшей следом за ними, и саму упряжку Риаты, однако, как ни старался, рассмотреть последнюю упряжку, в которой ехал Араван, ему не удалось; о ее существовании напоминало только щелканье бича Чуки.
    Он окликнул Фэрил, и звук его голоса смешался со скрипом полозьев, рассекавших снег:
    — Эти собаки — надеюсь, они знают, куда бегут?
    Погонщик Барр, стоявший позади него на нартах, не смог сдержать смех, который перешел в глухой кашель:
    — Шли знает. Шли всегда знает.
    Гвилли и Фэрил оба, как по команде, обернулись и взглянули на смеющееся загорелое лицо алеита, обрамленное прямыми темными волосами, такого же цвета бородой и усами. Погонщик был одет в парку с меховой отделкой, штаны из такого же материала и мокасины. Руками в теплых рукавицах он крепко сжимал рукоятку бича, обтянутую кожей, ногами упирался в нарты.
    В свою очередь алеит видел перед собой двух существ, как будто только что сошедших со страниц старинных преданий. Существа эти были одеты в стеганые пуховые куртки. Погонщик окрестил их миггами, сами же они называли себя варорцами. Маленькие, хрупкие, с похожими на сверкающие драгоценные камни глазами, заостренными ушками и добродушной улыбкой. Вообще-то, глазами, ушами и бледностью кожи они очень напоминали фэ, или, как они сами себя называли, эльфов, ехавших на упряжках позади них. Отличие состояло в том, что мигги были ростом около трех с половиной футов — не выше шестилетних или от силы семилетних алеитских детей. Мужчина-мигган по имени Гвилли был немного крупнее женщины, Фэрил. Да и оба-то они вряд ли были выше Рака и Кано, собак-коренников, пристегнутых в хвосте упряжки.
    Фэ, напротив, были даже немного выше обычного взрослого алеита. Рост женщины, Риаты, составлял примерно пять с половиной футов, Араван же был на полголовы выше ее.
    Однако и мигганы, и фэ, вне зависимости от роста, своей горделивой осанкой и неспешной походкой, а также привычкой никогда не отводить взгляд напоминали древних вождей и вели себя так, как будто весь мир принадлежал им.
    Кроме того, они могли себя защитить, ведь они были неплохо вооружены. Варорцы предпочитали метательное оружие: на груди мигганки крест-накрест были закреплены два ремня, на каждом из которых поблескивали сталью пять кинжалов. На одном ремне висел еще и серебряный стилет, но, как ни странно, другие ножны, в которых должна была красоваться его пара, пустовали. У миггана тоже имелся длинный нож, но предпочтение он явно отдавал праще, снаряды для которой хранились в двух подсумках на поясе: один был до отказа набит стальными шариками, другой, поменьше, бесценными серебряными снарядами. Эльфы, в отличие от варорцев, предпочитали иметь при себе оружие для ближнего боя. У женщины с пояса свисал длинный нож и превосходный меч из сильверона — звездного серебра. У мужчины тоже был нож, но это оружие явно уступало великолепному копью с черной рукояткой и хрустальным наконечником.
    Но в том, что мигганы и фэ — существа весьма необычные, алеита убедило главным образом отношение к ним собак. Они позволяли этим чужакам слишком много: подпускали их близко и давали ласкать себя, теребить шерсть — даже свирепые Рак и Кано, даже высокомерный Шли. То же самое происходило и с вожаками упряжек Рулюка и Чуки, Лэской и Гарром, и с их коренниками — Ченком, Даргой, Кором и Чаном, да и без преувеличения сказать — со всеми остальными. Только завидев фэ и мигганов, они начинали вести себя совсем несолидно: потявкивали от возбуждения, виляли хвостами, валялись по земле, припадали на передние лапы, приглашая к игре. Не грозные псы, а щенки какие-то! Все свидетельствовало о том, что это были герои сказаний, передаваемых из уст в уста бывалыми людьми вечерами у костров.
    — Гей! Гей!
    Упряжка, увлекая за собой нарты, стремительно неслась вперед сквозь метель.
    Фэрил посмотрела на Гвилла своими глазами янтарного цвета, улыбнулась и проговорила:
    — Шли знает. — Она покосилась на Барра, потом снова перевела взгляд на Гвилли. — Шли знает, — повторила дамна и, отвернувшись от Гвилли, стала смотреть вперед на дорогу.
    Перед ней растянулась шеренга из девятнадцати собак по две в связке, кроме вожака, который бежал впереди. Каждая собака была прикреплена постромками к ременной упряжи, тянувшейся посредине. Если бы Фэрил пришло в голову измерить длину упряжки, она насчитала бы около восьмидесяти футов. Фэрил способна была видеть собак да еще ярдов на десять вперед, но не больше. И дамне даже думать не хотелось о том, что произошло бы, будь у Шли такое же зрение, как у нее, — ведь он видел бы тогда на каких-то сорок ярдов впереди себя и не сумел бы вовремя заметить появившиеся на пути препятствия в виде расщелин и ледяных торосов.
    Примерно через полчаса они добрались до старинной башни, воздвигнутой из камня на вершине невысокого холма. Снежная круговерть не затихала, и полуразрушенная стена бастиона лишь смутно темнела за снежной массой, подобно короне, на скалистой вершине холма.
    Как только алеиты распрягли упряжки и стали вбивать в промерзшую землю колышки, чтобы привязать к ним собак, к Гвилли и Фэрил присоединились Риата и Араван. Вместе они начали разгружать поклажу, не обращая внимания на непогоду, и переносить вещи в полуразрушенную башню, казавшуюся беззащитной перед лицом разбушевавшейся стихии. Риата прошептала:
    — Это все, что осталось от дней минувших.
    Ее голос утонул в реве ветра. Поставив на землю ношу, девушка-эльф провела рукой по каменным стенам. Ее серебристо-серые глаза, казалось, пытались отыскать невидимое обычному глазу, она жадно внимала голосам прошлого.
    — Я бы сказал, что это старинный наблюдательный пункт, — произнес Араван, кладя свой тюк рядом с мешком Риаты. Он был строен и смугл, с темно-голубыми глазами, волосами цвета воронова крыла, такими же как у его собратьев-эльфов.
    Земля под ногами у них дрогнула, и Фэрил приложила руку к скале.
    — Логово Дракона? — спросила она.
    Риата утвердительно кивнула:
    — Как колокол не забудет своего звона, так и мир не забудет нашествия Драконов.
    Фэрил ничего не ответила, ведь она читала старинные дневниковые записи, принадлежащие перу ее прародительницы. Пожелтевшая от времени рукопись повествовала о районе землетрясений здесь, в Гримволлских горах. Даже сейчас, когда она почувствовала толчок, у нее все похолодело внутри, а ведь это слабый отголосок, эхо, доносящееся издалека. Там же, куда они направлялись, землю трясло гораздо сильнее; от этих мыслей ей стало нехорошо. До конечной цели им оставалось всего около дня пути, а целью этой был Великий Северный Глетчер — громадный ледник, бравший начало в горах Гримвон. Но даже день пути мог многое изменить, ведь она знала, что Глаз Охотника уже зажегся во мраке ночи, старинное пророчество вступило в силу. Фэрил вздрогнула от одной мысли об этом.
    Араван попытался дотронуться рукой до потолка и только чуть-чуть не достал.
    — Не очень-то он высок, этот наблюдательный пункт. Но, конечно, с него можно неплохо обозревать окрестности. Если бы сверху была какая-нибудь надстройка, это дало бы возможность вовремя заметить приближение неприятеля.
    Гвилли от удивления даже капюшон откинул за спину и посмотрел по сторонам. Его рыжие с бронзовым оттенком волосы рассыпались по плечам, резко контрастируя с изумрудно-зеленым цветом глаз.
    — Какой неприятель? — Варорец недоуменно уставился на занесенную снегом долину, — Да откуда здесь взяться неприятелю? Сплошная голая пустыня.
    Араван снисходительно улыбнулся:
    — Не на пустынные долины должен быть обращен твой взгляд, мой дорогой ваэрлинг, а на Гримволл, где обосновалась всякая нечисть. Это укрепление, например, построили для защиты от рюптов. Дело в том, что тогда еще не существовало заклятия Адона, повсюду рыскали рюпты и земли эти подверглись серьезной опасности. Все изменилось после Великой Войны, и теперь ночной народ не смеет покидать Гримволл, где скрывается каждый раз, когда солнце выходит на небосвод.
    Гвилли понял, что Араван имеет в виду Великую Войну Заклятия, во время которой Гифон попытался оспорить право Адона на вселенское владычество. В этой войне на стороне Гифона выступил народ кистанишранцы (Нижних Сфер), а также приспешники Гифона, обосновавшиеся в Миггаре, — кистанцы, гиранцы, некоторые драконы и волшебники, а также ночной народ и им подобные. Адону же помогали люди, эльфы, гномы и варорцы, сформировавшие Великий Союз. Поговаривали также, что и Каменные Великаны — утруни — входили в состав Союза.
    Как бы то ни было, битва была жестокой и вселенское равновесие было в опасности, хотя в конце концов силы Союза восторжествовали и Модру, которого Гифон наслал на Митгар, потерпел поражение. Восстание было подавлено. В качестве наказания Адон наложил на ночной народ Заклятие, в знак которого зажег на небе ярко пылающую звезду. Пока она горела, ночной народ начал все более и более болезненно переносить дневной свет, и чем дольше горела звезда, тем невыносимее становились мучения нечисти. В конце концов дошло до того, что стоило одному-единственному солнечному лучу коснуться их — и они сгорали дотла за считанные мгновения.
    Весь ночной народ ощутил на себе тяжесть Заклятия Адона; и не только он один. Некоторых драконов — тех, кто выступил на стороне Гифона, Адон превратил в холодных драконов, лишив их в наказание способности дышать огнем. Однако помогавших Гифону людей Адон пощадил — ведь их ввел в заблуждение Великий Обманщик.
    Все это и имел в виду Араван, когда говорил о том, что Великая Война все изменила: теперь, после того как было наложено Заклятие, ночной народ прячется днем в горах Гримволла и даже ночью не осмеливается покидать надолго свое убежище. И уж конечно, не доберется он до полуразрушенного укрепления, если не случится ничего из ряда вон выходящего. Ведь любого из них ждет неминуемая гибель, если рассвет застанет его врасплох и он не сможет вовремя найти укрытие. Примерно такие мысли бродили в голове у Гвилли, когда он смотрел на старинные развалины.
    Стены башни не слишком хорошо защищали от непогоды: в дверной проем задувал ветер, неся с собой снег.
    Баккан с сомнением в голосе спросил Аравана:
    — Как можно отбить атаку врага из подобного укрепления? Мне кажется, оно пало бы при первом натиске — слишком уж оно невелико. От одной стены до другой расстояние в десять моих шагов, то есть шесть твоих.
    — Ты прав, — ответил Араван, — но это наблюдательный пункт, и он не предназначен для того, чтобы отбивать атаки неприятеля. Дозорные, завидев врага, должны были покинуть это место, чтобы предупредить мирных жителей об опасности. Иногда они, прежде чем уйти, зажигали сигнальный огонь.
    — Это как в Биконторе? — заинтересовалась Фэрил.
    Гвилли отрицательно помотал головой:
    — Нет, любовь моя, Биконтор создавался для защиты от врага. Башни Сигнальных гор были обнесены крепостными стенами, чего не скажешь об этом месте.
    Риата оторвалась от созерцания каменных стен и обратила взгляд на Гвилли:
    — Наверное, если хорошенько посмотреть, можно найти развалины конюшни или конур. Я думаю, что при появлении неприятеля дозорные зажигали сигнальный огонь, а затем седлали лошадей или запрягали собак в упряжку и немедленно покидали укрепление.
    Фэрил откинула со лба выбившуюся прядку черных как уголь волос и выглянула в дверной проем:
    — Кого они должны были предупредить об опасности? Я имею в виду, кто населял эту долину в те далекие времена?
    — Я думаю, алеиты, — ответил Араван. — Ведь они испокон веку и по сей день перегоняют сюда летом, когда трава зеленая и сочная, стада рэнов.
    Фэрил понимающе кивнула. Она вспомнила, что ей приходилось видеть рогатых рэнов на зимних пастбищах, в глубоких, защищенных от непогоды долинах на берегу моря Бореаль.
    Земля снова затряслась, и Фэрил отступила под прикрытие полуразрушенных стен.
    — Я надеюсь, нам здесь никто не угрожает? Я хочу сказать, эти подземные толчки…
    Риата улыбнулась при виде тревоги маленькой дамны:
    — Не беспокойся, дорогая, мы здесь в безопасности. До Гримволла далеко, а до Дрэгонслейра еще дальше.
    Фэрил с благодарностью взглянула на эльфийку снизу вверх, кивнула и направилась к нартам. За ней последовали остальные.
    Им пришлось сходить еще раз, чтобы перенести все необходимое в полуразрушенное строение. Пока эльфы развязывали тюки, Гвилли и Фэрил отправились на поиски хвороста. Варорцы нашли нечто отдаленно напоминавшее поленницу, но дров в ней не было.
    Не успели варорцы вернуться, как появился Барр в сопровождении Чуки и Рулюка. Вскоре к ним присоединились два других погонщика. Услышав недоуменный вопрос Гвилли о том, где же им раздобыть дров для костра, Барр не смог сдержать улыбки. Вопрос баккана, когда его перевели на алеитский язык, вызвал веселье и у двух других погонщиков. Пока Барр и Рулюк распаковывали сверток с замороженным лососем и нарезали его кусками, Чука исчез не несколько секунд и тотчас появился опять, неся в руках нечто похожее на огромные комья грязи. К удивлению Гвилли, погонщик их зажег.
    Взглянув на растерянное лицо Гвилли, Риата пояснила:
    — Его по-разному называют, но как ни назови, а горит неплохо.
    — Уж мне-то следовало бы догадаться, — сказала Фэрил, — ведь я родом из Боскиделла, а там, неподалеку от Бигфена и Литтлфена, много торфяников.
    Барр загадочно улыбнулся и прошептал алеитам что-то, от чего их бронзовые от загара лица расплылись в улыбке. Затем погонщик объяснил:
    — Нет, это не горючая грязь — это то, что вы называете навозом — от рэнов.
    Теперь настал черед варорца.
    — Кизяк! Сушеный олений навоз! О погонщик, благодаря тебе я осознал свои заблуждения!
    Гвилли смотрел на неяркий огонь костра из оленьих лепешек, на клубившийся белый дым, подхватываемый ветром и уносимый ввысь, а мысли его витали далеко отсюда. Баккан думал о том, в чем еще им предстояло обмануться и не будет ли этот обман стоить им жизни.
    От мрачных мыслей его отвлек Барр, который поднялся, сверкнул темными глазами и спросил, указывая на сверток с нарезанной лососиной:
    — Мигганы кормить стая?
    Гвилли оживился и усиленно закивал головой. Фэрил тоже явно повеселела.
    Чука и Рулюк широко улыбнулись, обнажив белые зубы, казавшиеся еще белее на фоне темных бород и усов.
    Со словами: «Тогда ждите. Я зову» — Барр взял ломоть замороженной лососины и вышел из укрытия навстречу метели. Два других алеита последовали его примеру. Каждый направился к вожаку своей упряжки. Гвилли и его друзья еще с первых дней пути — а были они в дороге уже двенадцать дней, проехав в общей сложности около шестисот миль, — заметили, что кормили и распрягали вожаков первыми, зато запрягали последними. В своей упряжке вожак был самой важной собакой, а делом погонщика было поддерживать авторитет вожака, оказывая ему должное уважение на глазах у других псов. Барр на своем ломаном пелларском излагал суть этих взаимоотношений так:
    — Жизнь зависит от стаи. Стая зависит от вожака. Вожак зависит от погонщика. Я — главный в команде, Шли — вожак стаи. Его жизнь в моих руках, моя — в его. Я веду себя с ним как с вожаком, он ведет себя со мной как с хозяином. Все собаки видят это. Все понимают. Все живы-здоровы. Все собаки. Шли. Я.
    Через минуту-другую завывания ветра прорезал свист Барра. Гвилли, таща два свертка с нарезанной лососиной, и Фэрил, волочившая за собой еще один, переступили порог и сразу оказались в снежной круговерти. Уже через несколько мгновений воздух наполнился радостным лаем собак.
    Буря стихла с наступлением ночи, и серебристая луна выплыла на очистившийся от туч небосвод.
    Фэрил проснулась среди ночи и увидела Риату. Она стояла, залитая лунным светом, устремив взгляд своих серебристых глаз в небесную высь. Фэрил тоже посмотрела наверх. От того, что она увидела, все похолодело у нее внутри. Сквозь отверстие в крыше, высоко, в безмолвном поднебесье, она отчетливо увидела Глаз Охотника, протянувший свой длинный огненный хвост по усыпанному звездами небосводу.

Глава 3
ФЭРИЛ
НАЧАЛО ЛЕТА, 5Э985
(за три года до описанных событий)

    — Вот это да! Глаз Охотника! — воскликнула Лэйси, на секунду оторвавшись от дневника в кожаном переплете. — Звучит довольно жутковато. Что это такое?
    Фэрил задержала в своей руке нож, который готовилась уже метнуть в деревянное полено напротив, и обернулась, чтобы взглянуть на рыжеволосую дамну, сидящую у скатерти, расстеленной для пикника.
    — Ты читай, читай, Лэйси, — промолвила она, отвернулась и резким движением выбросила руку вперед и вниз. Раздался звон стали, и клинок мягко вошел в дерево, из которого уже торчало несколько клинков.
    Фэрил направилась к упавшему полену, чтобы вытащить из него свои ножи, а Лэйси вновь углубилась в чтение рукописи.
    Полуденное солнце то появлялось, то скрывалось за облаками, отбрасывая на страницы причудливые тени, ножи Фэрил мягко и глухо стучали о полено, и этот звук сливался с обычными звуками леса: птичьим пением, доносившимся откуда-то издалека, шелестом листьев на ветру, жужжанием пролетевшей мимо пчелы, журчанием ручейка, текущего по склону соседней горы.
    Наконец Лэйси закрыла дневник и взглянула на свою кузину, которая уже опять вытаскивала из бревна ножи:
    — Фэрил, знаешь, мне как-то не по себе: так и кажется, будто скоро произойдет что-то непоправимое.
    Фэрил вернула ножи на место, в ножны, закрепленные на двух нагрудных ремнях, по шесть ножей на каждом, развернулась и решительно направилась к Лэйси.
    Лэйси взглянула на дамну, на дневник, затем опять на дамну:
    — Фэрил, вид у тебя довольно мрачный. У меня есть подозрение, что ты хочешь сообщить мне нечто такое, чего я совершенно не хотела бы знать.
    Фэрил присела на краешек скатерти. Привычным жестом она взяла правую руку Лэйси в свою и прижала к ней ладонь своей правой руки. Этот ритуал они придумали еще в детстве.
    — Любимая подруга, я доверяю тебе тайну, которую ты раскроешь только тогда, когда придет для этого подходящее время.
    Лейси медленно сжала пальцы в кулак, будто спрятав в них что-то невидимое глазу. Потом прижала кулак к груди и по одному начала разжимать пальцы, пока рука ее не оказалась плотно прижатой к груди.
    — Любимая подруга, твоя тайна будет храниться здесь, пока не настанет подходящее время.
    Фэрил сделала глубокий вдох, попытавшись успокоиться. Но это было не так-то просто: голос ее дрожал от возбуждения, смешанного с грустью.
    — Я уезжаю из Боскиделла, Лэйси.
    Глаза Лэйси наполнились слезами.
    — Уезжаешь? Уезжаешь из Боски?.. Но зачем, Фэрил? Зачем?
    В глазах Фэрил тоже стояли слезы. И все же ей стало легче, когда она поделилась своей тайной с подругой, и голос ее уже не так дрожал.
    И снова Лэйси задала свой вопрос:
    — Зачем?
    Фэрил сняла ремни и взяла их в руки, держа сверкающее и отливающее сталью оружие прямо перед собой.
    — Потому что я кровь от крови первородных дамн и род мой восходит к самой Пэталь.
    Лэйси тряхнула головой, смахнула слезы и взглянула на дневник:
    — Да, я все это знаю. Твои предки… но, Фэрил, постой, какая здесь связь с тем, что ты уезжаешь из Боски?
    Фэрил положила ремни с ножами на скатерть.
    — Завтра у меня день рождения: девичество закончится, я стану настоящей дамной и смогу ступить на путь, предначертанный мне тысячу лет назад, на путь, пройти который могу только я. К этому меня готовили всю мою сознательную жизнь. — Она протянула руку и взяла дневник: — Лэйси, этот дневник рассказывает о событиях тысячелетней давности — о погоне за чудовищем, бароном Стоуком, в которую пустились четыре товарища: эльфийка Риата из Арден-Вейл, человек-Медведь Урус из самого сердца Большого леса и мои предки, Томлин и Пэталь, варорцы из леса Вейн. Три раза они почти настигали Стоука — и на третий раз смогли его убить, хотя это стоило жизни Урусу.
    — Я знаю, — перебила ее Лэйси, — знаю: Урус был отважный, благородный человек, очень грустно, что он погиб. Но это всего лишь старинное предание, легенда, а мы живем сегодня, теперь.
    — Да, Лэйси, конечно, история старинная. Но над нашим ближайшим будущим сгущаются зловещие тучи, и я боюсь, что вскоре исполнится древнее пророчество, о котором рассказывается в рукописи.
    От таких речей глаза у Лэйси полезли на лоб, но, не дав ей времени опомниться, Фэрил продолжала:
    — Древнее пророчество, каким-то образом связанное с бароном Стоуком, должно вскоре исполниться, хотя мне совершенно непонятно, как он может восстать из мертвых и дотянуться своей костлявой рукой до нашего сегодняшнего дня. — Фэрил начала быстро листать дневник в поисках нужной ей записи. Наконец она нашла ее. — Взгляни-ка, вот здесь говорится о том, как тысячу лет назад леди Риата явилась в лес Вейн и поведала Томлину и Пэталь о пророчестве Раэль, королевы эльфов в Арден-Вейл.
    29–31 мая, 4Э1980. Дни, ознаменованные одновременно радостью и отчаянием, ведь к нам явилась Риата…
    До слуха Томлина донесся стук лошадиных копыт, а вскоре и сама всадница на жемчужной лошади показалась вдали. Варорец стоял на крыльце, прикрываясь рукой от яркого солнца и посматривая в сторону леса. При виде появившейся из-под покрова леса златовласой эльфийки в одеждах из мягкой серой кожи и с мечом за спиной он расплылся в улыбке.
    Быстро повернувшись к дому, он позвал:
    — Пэталь, к нам приехала Риата!
    Раздался звук торопливых шагов, и на крыльцо высыпали сразу три дамны: Малышка Риата и Среброглазка, а за ними и сама Пэталь — все в передниках, перепачканные мукой и сиропом.
    Пэталь подошла и встала радом с Томлином.
    — Возможно ль?..
    Томлин обнял ее за плечи:
    — Ты о Стоуке? Нет, не думаю, Пэталь, мы ведь ясно видели, как лед разверзся и поглотил его.
    Пэталь робко взглянула на мужа и улыбнулась. Дочери Томлина и Пэталь, как их ласково называли — Сильви и Ата, стояли рядом и с горящими от восхищения глазами смотрели, как к ним приближается знаменитая эльфийка. Они ни разу ее не видели, но слышали о ней очень много.
    Риата подъехала к их маленькому домику и спешилась у самого входа. Она наклонилась и обняла подбежавшую к ней Пэталь, а затем и Томлина. Сильви и Ата застеснялись, но вскоре тоже решились подойти и были представлены Риате.
    Томлин хотел было взять под уздцы скакуна эльфийки и отвести его в конюшню, но Риата остановила его.
    — Я сама позабочусь о Лучистом, Агат, — проговорила эльфийка, назвав Томлина его старинным прозвищем. — А ты в это время созови всех домашних, ибо я должна поведать о пророчестве, которое касается нас всех.
    На душе Томлина стало тяжело, и при взгляде на Пэталь он понял, что она чувствует то же самое.
    Томлин немедленно оседлал пони и ускакал в сторону полей. Когда он вернулся, на землю уже опустились сумерки. С ним прискакали два его сына, Малыш Урус и Медведь. На веранде горел свет, и все было подготовлено для ужина, ведь потолки в домике были слишком низкими для Риаты, а заставлять ее нагибаться было бы негостеприимно.
    Создавалось впечатление, что все они собрались в этот майский вечер за столом только поболтать под стрекотание сверчков о том о сем. Когда стало совсем темно, Сильви с Атой подали к чаю черничный пирог.
    На небе одна за другой зажигались звезды, и за столом воцарилась тишина.
    Наконец Томлин и Малышка Риата в один голос произнесли: «Риата…» — и молчание было прервано. Дамна и баккан переглянулись, и Томлин согласно кивнул. Дамна заговорила:
    — Риата, то пророчество, о котором ты должна поведать, пророчество, которое касается моей семьи…
    Она не договорила, и вопрос повис в воздухе.
    Эльфийка пытливо вгляделась в лица сидящих за столом ваэрлингов:
    — Я пришла, чтобы передать вам слова Раэли, королевы Арден-Вейл, супруги Таларина, с которой я состою в дальнем родстве. У Раэли есть дар предвидения. Она изрекла два пророчества, и я хочу, чтобы вы знали о них. Ей было видение о том, как с севера надвигается темнота, которая однажды накроет всю страну. Это ее первое видение. Что оно означает — войну, болезни, голод, чуму, — она не знает. Это случится еще не сейчас, но, как бы там ни было, лучше вам перебраться из леса Вейн в место поспокойнее, возможно на юг. Что касается ее второго видения, то оно описывает события, которые произойдут в еще более далеком будущем. Ветры времени поведали Раэли о предназначенной мне судьбе, которую, как мне кажется, разделите со мною вы, дорогие Пэталь и Агат.
    Томлин опять почувствовал, как сердце предательски ёкнуло. Его вдруг охватило непреодолимое желание достать пращу и серебряные шарики, дать Пэталь ее кинжалы и даже вооружить детей. Перед его мысленным взором отчетливо замаячила отвратительная фигура барона Стоука.
    — Стоук, — пробормотал он, скрежеща зубами от ненависти, которая вытеснила страх из его груди.
    Дети широко раскрытыми от ужаса глазами смотрели на отца, ведь они не раз слышали о бароне Стоуке. Целых двадцать лет Риата, Урус, Томлин и Пэталь искали это чудовище, и лет десять назад загнали Стоука в ловушку там, далеко, на Северном Глетчере. Закончилось преследование трагически: вместе со Стоуком ледяная бездна поглотила и Уруса. Конечно, дети знали обо всем этом. Да и как им было не знать, если двоих из них назвали в честь Уруса и Риаты. Долгими зимними вечерами родители рассказывали им о деяниях храбрых героев и о чудовище, которое они уничтожили.
    И вот из уст отца они вновь услышали ненавистное имя Стоука.
    — Все может быть, Агат, я этого не исключаю, — промолвила Риата, выразительно взглянув на свой меч, висевший в ножнах на перилах веранды.
    Младший из сыновей, Медведь, не выдержал:
    — Эта леди Раэль, она увидела, что нам предназначено судьбой? То, что случится в далеком будущем? Я правильно понял?
    Риата устремила на мальчика внимательный взгляд:
    — О да, Медведь, ты понял правильно.
    Теперь пришел черед А ты задавать мучивший ее вопрос:
    — Что же именно сказала леди Раэль?
    Риата взглянула на свою тезку, которая, хоть и вышла уже из детского возраста, ростом была не выше эльфа-ребенка. Сходство было бы полным, если бы не выпуклые глаза ваэрингов, похожие на драгоценные камни, в глубине которых горели искорки.
    Риата внимательно посмотрела на ваэринга, подумав, что, возможно, в этом сходстве эльфов с детьми и кроется причина горячей любви ее соотечественников к маленькому народцу. Ведь на землю Митгара со времен Разделения, которое произошло более четырех тысяч лет назад, во время Великой Войны, ни разу не ступала нога эльфийского ребенка. Эти мысли наполнили душу Риаты скорбью. Здесь, в Митгаре, эльфы не могли рожать своих детей — это было возможно лишь в Адонаре. И хотя любой эльф мог вернуться из Митгара в Адонар по Дороге Заката, путь назад ему был закрыт. Несмотря на то что последнее время ходили слухи о восстановлении Дороги Восхода, уехать из Митгара для эльфа означало одно: скорее всего он сюда уже не вернется, ведь Дорога Восхода открыта не каждому. Только особенный всадник, всадник с Серебряным мечом, совершивший невозможное, победоносно проскачет по ней. Так или иначе, сейчас ни один из эльфов не мог проникнуть из Адонара в эту долину, и для Риаты вид молодой ваэрлинги служил горьким напоминанием об этом.
    Риата покачала головой, пытаясь избавиться от этих неприятных мыслей, а молодая дамна уже снова было готова задать свой вопрос, сделав его, как ей казалось, более понятным.
    — Леди Риата, что же все-таки напророчествовала леди Раэль?
    Риата вновь обвела взглядом лица ваэрлингов, которые выдавали их любопытство и беспокойство, но уж никак не страх:
    — Мы с Раэлью сидели на берегу реки Тамбл в Ардене и для развлечения пытались определить будущее по магическим кристаллам. Внезапно Раэль как-то странно посмотрела на меня, вернее сказать, сквозь меня: ее взгляд был обращен куда-то вдаль. И она изрекла пророчество — ведь пророчества рождаются нежданно. Однако было понятно, что слова эти обращены именно ко мне. Вот что она сказала:
Хотя уже теплеет на глазах,
Крепки еще зимы объятья.
И Глаз Охотника, горящий в небесах,
Сулит нам благо и проклятье.
Последние из первенцев с тобой
В лучах Медведя смело примут бой.
Охотник, жертва ли — теперь уж все равно.
Но схватки день настал — нам это знать дано.

    — Да-а-а, — протянула Сильви, испуганно озираясь и тревожно вглядываясь в темноту, как будто ожидая увидеть там что-то ужасное, — и что же все это значит?
    Никто не проронил ни слова: пророчество заставило всех глубоко задуматься. Наконец Малыш Урус, старший из сыновей, сидевший на ступеньках, ведущих в сад, задумчиво посмотрел на Малышку Риату, старшую из сестер, и произнес:
    — Если все это имеет отношение к барону Стоуку, как подозревает отец, то в пророчестве говорится о нас с тобой, Ата, потому что я родился первым из братьев, а ты — первой из сестер в семье «тех, кто был там». — И он кивком указал в сторону отца с матерью.
    В глазах Пэталь отразился страх — страх не за себя, а за детей. Она беспомощно взглянула на Томлина и взяла его за руку.
    Эльфийка посмотрела на ваэрлинга сверху вниз и улыбнулась ему:
    — Поверь мне, Малыш Урус, речь идет о будущем крайне отдаленном, ведь Глаз Охотника появится на небесах не раньше чем через тысячу лет, а если точней — через тысячу двадцать семь лет…
    Медведь изумленно воскликнул:
    — Через тысячу двадцать семь лет? Значит, если сейчас 4Э 1980-й год, то это будет, — он на мгновение задумался, — это будет 4Э3007-Й год… да, верно. Довольно-таки не скоро. Никто из нас и не доживет до этого времени!
    Пэталь возразила:
    — Риата доживет, Медведь. Она доживет.
    Только сейчас дети вспомнили, что эльфы бессмертны, и с нескрываемым интересом уставились на Риату.
    Риата посмотрела им прямо в глаза, и они потупились.
    — Доживут до этого времени и ваши потомки: твои, Малыш Урус, и твои, Малышка Риата, — первенцы, рожденные первенцами. Во всяком случае так гласит пророчество.
    — А этот «Хунтра Эг», — задумчиво произнес Томлин, используя слова твилльского языка, древнего языка варорцев, — или Глаз Охотника, — что это такое?
    — На этот вопрос, Агат, я могу ответить, — проговорила Риата. — Глаз Охотника — предвестник беды, одна из хвостатых звезд, рассекающих небесную высь. Между ее появлениями проходит не одна тысяча лет, и все же она всегда возвращается, причем в одно и то же время года: когда на смену зиме приходит весна. И каждый раз она впервые появляется в созвездии Охотника и по форме напоминает кроваво-красный глаз.
    Сильви даже рот раскрыла от изумления. А когда Риата закончила говорить, она так громко клацнула зубами, закрывая рот, что все обернулись к ней. Сильви не знала, куда деваться от смущения, но ей на выручку пришла Ага, обратившись к эльфийке с очередным вопросом:
    — В пророчестве также говорится о «последних из первенцев» — что означают эти слова?
    — А что значит «в лучах Медведя»? — присоединился к сестре Медведь, у которого глаза так и горели от любопытства, — или это просто свет лампы отражался в них?
    — А «благо и проклятье» — что вы скажете об этом? — внесла свою лепту Сильви.
    Томлин откашлялся, и сказал:
    — По крайней мере, мы знаем, что означает та часть пророчества, в которой говорится об «охотнике» и «жертве».
    — Что же это значит? — нетерпеливо спросил Медведь.
    — Да только то, сынок, — принялся объяснять Томлин, — что, когда мы хотели лишить жизни Стоука, он гоже пытался нас убить. Это в точности повторяет слова пророчества:
«Преследователь смерть несет,
Но дичь ему под стать;
Охотник, жертва ли —
Сейчас не разобрать.
Лишь то, что схватки день настал,
Дано нам знать».

    Значит, если чудовище воскреснет, все повторится сызнова. Потому что, если на него будут охотиться, оно в свою очередь объявит войну своим преследователям.
    Тишину, воцарившуюся после этого объяснения, трунила Сильви:
    — Но кто может с уверенностью утверждать, что пророчество имеет какое бы то ни было отношение к чудовищу, о котором вы говорите? Я хочу сказать, что, возможно, это кто-то другой. Что именно в пророчестве указывает на Стоука?
    Все разом повернулись к Риате.
    — Крошка, это слова «в лучах Медведя».
    Лица ваэрлингов выражали полное недоумение, и поэтому Риата пояснила:
    — Из пропасти, куда упал Урус, прямо из-подо льда, пробивается золотистое свечение. Я не знаю, отчего так получилось. Этот далекий свет как будто взывает к нам. И я еще кое-что знаю, Среброглазка, как, впрочем, знают и твои родители: Урус иногда превращался в медведя…
    И вот, тысячу лет спустя в Боскиделле две дамны устроили на поляне пикник, решив погреться на раннем летнем солнышке. Одна из них хотела поведать другой тайну…
    — …Вот такие новости Риата передала моим предкам, Лэйси, — сказала Фэрил, оторвавшись от дневника. — Вскоре после того, как эльфийка ускакала прочь, Томлин и Пэталь переселились из леса Вейн сюда вместе с детьми, потому что Риата предупредила их, что темные тучи сгущаются на севере небосвода. Здесь они находились под прикрытием Терновой стены, которая кольцом опоясывает всю страну. Конечно, они не могли знать о том, что Спиндлторн будет захвачен неприятелем во время Зимней войны. Как оказалось, лес Вейн был в то время еще сравнительно безопасным местом. Но, как бы то ни было, вся семья выжила, а ведь в ту войну погибло немало варорцев. Именно Зимняя война предстала перед пророческим взглядом Раэли как надвигающаяся с севера темнота, смертельная опасность, которая вскоре обрушилась на страну: Модру попытался захватить власть над Вселенной с помощью мощнейшего оружия — Диммендарка.
    — А спас всех Такерби Андербэнк? — воскликнула Лэйси, произнеся имя выдающегося героя Зимней войны. Однако восхищенное выражение сразу же покинуло ее лицо, и она нахмурилась: — Но постой, Фэрил, я что-то в толк не возьму: какое все это имеет отношение к твоей тайне?
    Фэрил снисходительно улыбнулась и пояснила подружке:
    — А вот какое: много лет назад Томлин и Пэталь поклялись извести Стоука, это мерзкое чудовище. Ту же клятву повторили в свое время Малыш Урус и Малышка Риата, первенцы в своей семье. Они день за днем тренировались во владении оружием своих родителей: баккан — пращой, а юная дамна… — Фэрил тряхнула ремнями с оружием, — юная дамна — кинжалами. Со временем Малыш Урус женился, а Малышка Риата вышла замуж. И их первенцы — сын Уруса и дочь Риаты — тоже принесли клятву и учились владеть оружием предков. Так повторялось с каждым новым поколением, и, хотя с тех пор прошло много времени и потомки Томлина и Пэталь рассеялись по свету, каждая дамна и каждый баккан, рожденные в семье первыми, приносили клятву и овладевали оружием. Появилась и еще одна семейная традиция. Пэталь оставила дневниковые записи о преследовании Стоука, и все первенцы должны были переписывать их для себя. Я, к примеру, переписывала копию дневника, оставленную моей мамой. Эти записи мама передаст в мое полное владение, когда у меня родится дочь. Но я всегда сознавала, что прежде, чем это произойдет, мне предстоит что-то совершить. Мне кажется, я знала о предназначении Судьбы еще задолго до того, как принесла клятву, переписала дневник и научилась метать ножи.
    Фэрил замолчала, и стало слышно, как вдали заворковал голубь. Сердце Лэйси сжалось.
    — И все-таки, Фэрил, я не понимаю, зачем тебе уезжать из Боски.
    Фэрил вновь обратилась к дневнику, раскрыв его и сразу угадав нужную ей страницу:
    — Лэйси, ну неужели тебе непонятно? В 4Э1980 году Медведь высчитал, что Глаз Охотника загорится на небесах в 4Э3007 году. Он тогда еще не знал, что тридцать девять лет спустя случится Зимняя война, которой закончится Четвертая эра. Ему не дано было в то время знать и того, что после поражения Модру Верховный Правитель объявит о наступлении Пятой эры.
    Лэйси уже начала что-то смутно понимать, но все еще отказывалась верить самой себе.
    — Медведь не ошибся в расчетах. Глаз Охотника действительно должен был появиться в 4Э3007 году по старому летосчислению, то есть в 5Э988 году по новому. Это случится через три года. А из этого следует только одно: «последней из первенцев» являюсь я!
    Лэйси все еще не до конца понимала, к чему клонит Фэрил, и дамна продолжила:
    — Видишь ли, Лэйси, я не замужем и за оставшиеся три года вряд ли успею родить дочь. Значит, когда появится Глаз Охотника, я буду последней из перворожденных дамн, прямых потомков Пэталь. Поэтому именно обо мне говорилось в пророчестве Раэли. Мне судьбой предназначено уехать из Боски, найти Риату и вместе с ней «смело принять бой» в «лучах Медведя». Это мой долг.
    Лэйси наконец осознала сказанное Фэрил во всей его ужасающей полноте и разрыдалась.

    На следующий день Фэрил исполнилось двадцать лет. Теперь ее больше не будут называть «малышулей», ведь со вступлением в совершеннолетие она получила право именоваться «молодой дамной». Событие было пышно отпраздновано, хотя временами казалось, что Фэрил как-то не по себе, да и ее лучшая подруга Лэйси иногда украдкой смахивала слезу.
    Наконец праздник подошел к концу и гости начали потихоньку разъезжаться. Когда члены семьи Фэрил стали расходиться по комнатам, готовясь ко сну, она как-то особенно нежно обняла отца, мать и троих своих братьев и пожелала всем спокойной ночи.

    Еще не рассвело, а дамна уже была готова к отъезду. Со свечой в руке она тихонько, чтобы никого не разбудить, прошла на кухню, оставила записку на столе и вышла во двор. Однако, когда она вошла в конюшню, ее ждал сюрприз: мать Фэрил Лора была уже там и седлала пони.
    — Ты ведь не собиралась уехать, не дав мне возможности попрощаться с тобой, — сказала Лора тоном, не приемлющим возражений.
    — Но, мама!.. — Фэрил от удивления не знала даже, что сказать. — Как же ты узнала?
    — Доченька, ведь у меня тоже есть дневник. К тому же твое поведение в этом году — постоянные тренировки в метании кинжалов, расспросы о путешествиях, о том, где находится долина Арден, — все это выдало тебя с головой.
    Фэрил кинулась на шею матери, захлебываясь рыданиями.
    — Ну, ну, перестань. — Лора попыталась успокоить ее, хотя у нее в глазах тоже стояли слезы. — И я, и ты — мы же обе знали, что этот день настанет. Ступай же, и да пребудет с тобой мое благословение.
    Фэрил заплакала еще сильней.
    — Не плачь, дитя мое. — Мама провела рукой по ее волосам. — Это должно было случиться. Знай же, дитя: я завидую тебе. Каждая из перворожденных дамн, принося клятву и тренируясь в метании ножей, мечтала о том, чтобы на ее долю выпало испытание, которое досталось тебе. Ты только подумай: если бы каждая из тридцати дамн из поколения в поколение рождалась годом позже, то не ты, а я осуществила бы предсказанное тысячу лет назад. Но судьба распорядилась иначе, и, несмотря на всю мою любовь к тебе, я испытываю зависть, потому что тебе выпал жребий последней из перворожденных. Но во сто крат сильнее зависти моя гордость за тебя — ведь ты моя дочь, и выбор судьбы не мог быть удачнее. Не забывай и еще кое-что, дочь моя: в пророчестве говорится — «последние из первенцев», а это значит, что ты не одна.
    Рыдания Фэрил стали тише, а вскоре, когда до нее дошел смысл сказанного, и вовсе прекратились. Она шмыгнула носом, утерла слезы, отступила и с удивлением посмотрела на Лору:
    — Я не одна?
    Лора улыбнулась, хотя улыбка получилась какая-то вымученная, и смахнула слезы.
    — Ну конечно не одна.
    Фэрил, все еще боясь поверить своему счастью, вкрадчиво спросила:
    — Мамочка, так ты тоже поедешь со мной?
    — Нет, детка. Я бы всей душой желала поехать с тобой, но этой мечте не суждено сбыться. Я не последняя из первенцев.
    Фэрил не смогла скрыть своего разочарования:
    — Но тогда…
    — Существуют всего два последних первенца, доченька, — объяснила Лора, — мужчина и женщина — баккан и молодая дамна.
    Слова матери напомнили Фэрил о том, что давно было ей известно.
    — Да, конечно, как я могла забыть! — Она нахмурилась. — Но кто же этот баккан…
    Лора обняла дочь за плечи, мягко привлекла к себе и заглянула в глаза:
    — Слушай внимательно: где-то в лесу Вейн живет молодой баккан по имени Гвилли Фенн — по крайней мере так говорилось в письме, которое я получила лет двадцать — двадцать пять назад, когда он родился. Гвилли ведет свой род от самого Томлина, так же как нашей прародительницей является Пэталь. Конечно, прошло столько лет, что вряд ли нас можно считать даже очень дальними родственниками. Но я уверена, что тебе следует разыскать его и взять с собой в долину Арден.
    Фэрил посмотрела на мать, и во взгляде ее читалось изумление.
    — Но, мама, ведь в пророчестве говорится: первенцы примут бой вместе с Риатой. Разве он сам не поймет, что должен отправиться в долину Арден?
    Теперь Лора улыбнулась вполне искренне:
    — Дитя мое, время от времени пророчествам требуется помощь.
    И мать с дочерью рассмеялись.
    Лора помогла Фэрил оседлать Чернохвостика. Фэрил приторочила к седлу спальный мешок и ранец с вещами… Наступила пора отправляться в путь.
    Дамны обнялись и поцеловались на прощание, Фэрил решительно вскочила на пони и поскакала прочь.
    Мать, оставшись одна, тихонько заплакала. Она смотрела вслед дочери и не решалась окликнуть ее — ведь она всегда знала, что когда-нибудь этот день придет.
    Небо посветлело, из серого превратившись в розовое. По земле стелился туман, клубами просачиваясь между деревьев. А Фэрил все скакала вперед, на восток, навстречу судьбе.

Глава 4
ГВИЛЛИ
ИЮЛЬ 5Э985
(за три года до описанных событий)

    Фр-р-р-р — раздался звук крыльев вальдшнепа, рассекавших воздух. Бз-з-з-з — пропел снаряд, выпущенный из пращи, но не попавший в цель: птица благополучно улетела.
    — Черт побери! — вскричал взбешенный Гвилли. — Как я мог промазать?
    Вопрос был обращен в никуда, потому что, кроме самого Гвилли и собаки по кличке Черныш, принадлежавшей его приемному отцу, никого больше рядом не было.
    Собака выглядела крайне разочарованной. Услышав вопрос хозяина, Черныш для приличия слабо вильнул пару раз хвостом, но глаза его при этом осуждающе смотрели на молодого баккана, как будто он хотел сказать с укором: «Да, ты промазал!»
    — Знаю, дружок, знаю. Ты очень старался, выслеживая эту птицу. Но знаешь, с каждым случается: иногда и я промахиваюсь.
    Не похоже было, что он убедил Черныша: пес глядел все так же сурово.
    — Я всего-то на какой-то дюйм промазал. — Для убедительности Гвилли даже показал расстояние пальцами.
    Черныш отвернулся, всматриваясь в лесную чащу.
    — Да ладно тебе! Ну виноват. Подстрелим еще кого-нибудь.
    Гвилли нагнулся и поднял с земли трех вальдшнепов, связанных вместе. Он тряхнул ими, как будто желая привлечь внимание собаки.
    — Вот видишь, псина, кое-что мы сегодня все-таки раздобыли.
    Черныш всем своим видом выразил презрение.
    — Хочешь сказать, это только твоя заслуга?
    Черныш завилял хвостом, и Гвилли не смог сдержать улыбку:
    — Наверное, ты прав, дружок.
    Черныш выжидательно смотрел на хозяина.
    — Вперед, Черныш, за добычей!
    Собака радостно подпрыгнула и кинулась вперед, то втягивая носом воздух, то припадая к земле в поисках следов.
    Мимо седых деревьев-гигантов, тихонько шелестевших на утреннем солнце, шли тропинками дремучего леса Вейн баккан и его верный пес. Вниз по течению лазурного ручейка, по заросшему мхом бережку — и вот Черныш уже радостно шлепает по кристально чистой воде, не останавливаясь даже для того, чтобы попить, а Гвилли едва поспевает за ним, прыгая с камня на камень. С шумом пробираются друзья сквозь заросли кустарника, любуясь игрой солнечных лучей, пробивающихся между туго сплетенными ветвями деревьев.
    Внезапно Черныш рванулся назад, отпрянув от зарослей дуба, темной стеной уходивших в глубину леса насколько хватало взгляда. Собака обогнула мрачный участок, стараясь держаться подальше. Гвилли последовал за ней, не рискуя подходить слишком близко к древним деревьям. Однако он не мог не уступить соблазну заглянуть туда, в зловещую тьму. Взгляд его искал чего-то… чего? Он и сам не смог бы сказать.
    Это было одно из тех сумеречных заповедных мест, о которых говорят только вполголоса и куда простым смертным путь закрыт. Много слухов ходило об этих потаенных местах. Поговаривали, например, что здесь обитают едва различимые для обычного глаза существа — великаны с тяжелой шаркающей походкой и быстрые, снующие взад-вперед карлики. Некоторые жители лесных чащоб были плоть от плоти земли, других можно было спутать с деревьями и кустами.
    Однако, кем бы они ни были, на прохожих они не нападали и препятствий им не чинили. Те же, кто осмеливался нарушить границы владений лесных обитателей, исчезали без следа.
    Старожилы рассказывали, что раньше в лесу Вейн царила тьма и попасть сюда было невозможно. Однако когда варорцы оказались в безвыходном положении, гонимые непримиримым врагом, Лес приютил их, дав пристанище.
    А после того, как варорцы, собравшись с силами, победили неприятеля, Лес поделился с ними своими полянами и оврагами, прогалинами и борами, хотя некоторые места так и остались заповедными.
    С той поры варорцы жили в лесу общинами, носившими название глейдов, и никто не осмеливался нарушить их покой. А если враг и пытался посягнуть на лесные владения маленького народца, как случилось тысячу лет назад во время Зимней войны, с ним расправлялись беспощадно.
    Под прикрытием древнего леса варорцы чувствовали себя в абсолютной безопасности, однако, несмотря на свободолюбивый дух, не решались проникать в заповедные местечки: ведь там можно было нос к носу столкнуться с лисьими всадниками (некоторые называли их еще фокс-райдерами), Живыми холмами, Сердитыми деревьями, Стонущими камнями и прочими сказочными существами.
    Само собой разумеется, что, пробегая по опушке одного из этих погруженных в темноту участков леса, Гвилли невольно вглядывался в глубь его, высматривая что-то…
    Вдруг папоротник зашуршал, и из-под черного полога леса выскочила косуля. Черныш подпрыгнул на месте, скуля от нетерпения и ожидая только команды хозяина.
    — К ноге, Черныш, — приказал Гвилли. Сердце его готово было выпрыгнуть из груди.
    Черныш пытливо взглянул на варорца, отказываясь верить собственным ушам. Нельзя преследовать?
    — Не сегодня, псина. Сегодня мы охотимся на птиц.
    Сердце Гвилли билось уже спокойнее. Треск сучьев и шелест листьев под ногами косули замерли вдали.
    — Ищи, Черныш. Вперед!
    Черныш в последний раз осуждающе взглянул на хозяина и снова принялся наматывать круги, пытаясь уловить запах дичи. Варорец и его верный пес продолжали путь по лесу, а Гвилли уже и думать забыл о диковинных лесных обитателях. Конечно, все эти предания были ему хорошо известны, но он не придавал им слишком большого значения, ибо рожден был не в самом лесу, а на его опушке и воспитан был совсем в ином духе, нежели лесной народец. Поэтому Гвилли и Черныш предпочитали рыскать по лесу в поисках добычи, а на раздумья о старинных преданиях времени у них не оставалось.
    Наконец Черныш встал в стойку: хвост вытянут, мордочка приподнята. Гвилли остановился, зарядил пращу и прошептал:
    — Молодец, Черныш. Ату!
    Собака медленно двинулась вперед. Хозяин шел за ней тихо, боясь спугнуть добычу. Его глаза не отрываясь смотрели в ту сторону, куда указывала морда Черныша.
    Фр-р-р-р… Вальдшнеп взмахнул крыльями, но тотчас же кувыркнулся в воздухе и камнем упал на землю, сраженный камнем Гвилли.
    — Черныш, взять!
    Собака с готовностью рванулась вперед, скрылась в зарослях папоротника и вернулась с добычей в зубах.
    Гвилли наклонился, чтобы взять птицу, погладил Черныша и почесал его за ухом.
    — Ах, Черныш, дорогой мой товарищ, ты величайшая охотничья собака во всем лесу Вейн — да что там, во всем Митгаре! — Гвилли привязал птицу к остальной добыче и продолжал: — Твой нос и моя праща — вот залог нашего успеха. Мы с тобой непревзойденные охотники — и никто не посмеет с этим спорить!
    Черныш стоял рядом и вилял хвостом, преданно заглядывая в глаза хозяину. Он не знал, что именно тот говорит, но был уверен: это что-то очень приятное. Собака вся так и светилась от радости.
    Гвилли перекинул связку вальдшнепов через плечо и позвал:
    — Пошли, Черныш. Пора домой. Нужно же нам похвастаться своей добычей.
    Уловив в речи хозяина знакомое слово «домой», Черныш сорвался с места и побежал на восток, по направлению к опушке леса. Там, где лес плавно переходит в равнину, милях в двух-трех отсюда, на склоне холма стоял их дом. Сразу за долинами начинались древние Сигнальные горы, под влиянием времени превратившиеся в невысокие холмы, которые напоминали хребет великана и тянулись от крепости Чаллерайн на севере до Биконтора и Деллинских низин на юге.
    Именно в сторону гор и направились Гвилли с Чернышом, хотя из-за деревьев было невозможно разглядеть их вершины, и скалы, и лощины, покрытые сочной зеленой травой.
    Лес заметно поредел, освещенный полуденным солнцем, наполнявшим его теплом и летней истомой. Угрюмые деревья-великаны все еще попадались на их пути, но вид их скорее создавал впечатление защищенности, а не навевал ужас. Черныш то останавливался, втягивая воздух носом, то бежал дальше, догоняя Гвилли.
    Наконец они вышли из леса, с опушки которого открывался чудесный вид на возвышенность, где располагалось хозяйство приемных родителей Гвилли — Орифа и Нельды. Из трубы лениво поднимался дымок и терялся на фоне голубого неба.
    Друзья прошлепали по ручью и стали взбираться на косогор. Черныш припустил так, что только ветер засвистел в ушах, и Гвилли едва поспевал за ним.
    Собака ворвалась во двор первой, заливаясь победоносным лаем. Гвилли, смеясь, прибежал вслед за ним и в несколько прыжков очутился на крыльце. С грохотом распахнув дверь, молодой баккан возвестил всему дому о своем приходе и поспешил на кухню, откуда доносился восхитительный запах. Черныш вприпрыжку бежал за ним. Ввалившись в кухню, Гвилли кинул на стол подстреленных вальдшнепов. Нельда оторвалась от стряпни и улыбнулась приемному сыну, она был рада видеть юношу.

    Зачерпнув ковшом воды, Гвилли напился сам и налил Чернышу.
    — Где отец? — спросил Гвилли, с трудом переводя дыхание после пробежки.
    — В поле, — ответила Нельда. — Обед ему уже почти готов.
    — Сейчас ощиплю птиц и отнесу ему обед, — проговорил Гвилли, подхватил вальдшнепов и пошел во двор, сопровождаемый Чернышом.
    Нельда с улыбкой проследила за ними взглядом. На душе у нее было спокойно и хорошо. Женщина повернулась к плите и принялась помешивать содержимое кастрюли, хотя мысли ее витали где-то далеко.
    Она нарадоваться не могла на Гвилли, ведь он был послан ей в утешение в час великой скорби, когда она потеряла третьего ребенка. В ночь, когда это произошло, она была одна: Ориф недели за две до того отправился в Стоунхилл, чтобы продать зерно, лук и свеклу и на вырученные деньги купить соль, гвозди и прочие необходимые в хозяйстве вещи.
    На следующий день, когда она только собралась похоронить ребенка на холме рядом с двумя другими, могилки которых давно заросли цветами и травой, — до слуха ее донеслись крики Орифа, погонявшего мулов. Обернувшись, она увидела подъезжавшую к дому телегу, в которой сидел ее муж, а на руках — о чудо! — он держал раненого варорского ребенка не больше четырех лет от роду, он плакал и звал родителей. На голове малыша была глубокая рана, из которой сочилась кровь.
    Нельда немедленно отнесла крошку в дом. Ориф рассказал, что его родители были убиты рюкками по дороге из Биконтора в Стоунхилл. Эта нечисть разграбила их палатки, раздела убитых, увела пони, а ребенка бросила умирать на дороге, где его и подобрал Ориф. Фермер промыл рану и обработал ее мятным раствором, чем, вероятно, спас ребенку жизнь: скорее всего нож, которым нанесли рану, был смазан ядом. После этого Ориф, не медля ни минуты, поспешил к дому. Он ехал весь день и всю ночь и чуть не загнал мулов.
    Нельда заботливо сменила повязку. Она не отходила от малыша ни днем ни ночью. Как только ребенку полегчало, он тоненьким, срывающимся голоском поведал им о том, как ночью пришли «плохие» и убили папу с мамой. Он знал только, как его зовут, но фамилию и имена родителей вспомнить не мог.
    Через неделю Ориф снова отправился к месту трагедии, где среди немногих уцелевших вещей он нашел пращу и подсумок со снарядами к ней, а также два дневника — старый и новый. Похоронив родителей Гвилли, Ориф вернулся домой, захватив с собой все, что осталось в память о них. Малыш, все еще слишком слабый, чтобы встать с постели, потребовал отцовскую пращу и камни. Осмотрев все это, он встревоженно спросил, где же «блестящие штучки». Ни Ориф, ни Нельда не могли понять, что он имеет в виду, а по-другому ребенок объяснить не мог. Не помогли и дневники, потому что ни муж, ни жена не знали языка, на котором они были написаны. Все же, внимательно изучив эти записи, Ориф заявил, что более новый дневник является копией старого.
    А к тому времени, когда малыш Гвилли окончательно пришел в себя, Ориф и Нельда уже ни за что не согласились бы с ним расстаться.

    Последние лучи предвечернего солнца окрасили комнату, где Гвилли, Нельда и Ориф только что отужинали. Черныш спал, свернувшись калачиком в углу. Сквозь открытые окна в комнату доносилось кваканье лягушек, а Ориф говорил о том, что завтра нужно будет подковать лошадей.
    Внезапно Черныш встрепенулся, повел ушами и, вскочив с места, кинулся к окну. Тут же он завилял хвостом и, стуча когтями по полу, направился к двери.
    Гвилли, последовав его примеру, тоже соскочил с кресла и в два прыжка оказался у двери. В этот момент раздался негромкий стук, и Черныш тихо тявкнул.
    Гвилли отодвинул засов, открыл дверь и обомлел: таких прекрасных золотистых глаз он еще никогда не видел. Это были глаза такого же существа, как он сам, — глаза дамны.
    Она улыбнулась:
    — Гвилли? Гвилли Фенн?
    Гвилли с раскрытым от восхищения ртом смотрел на нее, лишившись дара речи.
    Дамна взглянула на онемевшего молодого баккана, на двоих людей у него за спиной:
    — Ох, я так надеюсь, что вы тот самый Гвилли, который мне нужен, ведь я с таким трудом вас разыскала! Меня зовут Фэрил Твиггинс, и я пришла по поводу пророчества.

Глава 5
ГЛЕТЧЕР
ЛЕТОПИСЬ ВРЕМЕН
(прошлое и настоящее)

    Сначала было так: усыпав небесный свод звездами, Адон приступил к созданию Солнца, Вселенной и сверкающих странников, никогда не прерывающих свой путь в поднебесье.
    Он сотворил и Луну, но до поры до времени решил не выпускать это светило на небосвод, вероятно полагая, что мир еще не готов лицезреть его сумеречный свет.
    В те далекие времена Земля напоминала адский котел, содержимое которого бурлило, пузырилось и стремилось вырваться наружу. Языки пламени и гигантские клубы пара поднимались над безжизненной пустыней, раскаленной и неистовой в своей первозданной ярости. Из черноты межзвездных просторов на Землю низвергались каменные, железные, ледяные глыбы, которые, попадая на обжигающую почву, плавились и рассыпались миллиардами огненных брызг.
    Земля выдержала, закалившись в испытаниях.
    Эра сменялась эрой, и постепенно поверхность Земли начала остывать. Жар и пламя отступили, хотя иногда небеса все еще разражались огнепадом гигантских метеоритов.
    Похолодание продолжалось. Постепенно образовалась корка, подобная застывшей накипи на расплавленном металле.
    Пошли дожди, не прекращавшиеся на протяжении тысячелетий. Океаны наполнились водой, разлились по поверхности Земли, пока наконец не оставили лишь один голый и безжизненный участок суши, превратившийся в континент. Дождь лил не переставая, но океаны уже наполнились до предела.
    И тогда выпустил Адон Луну на небеса, дабы она сменяла Солнце. Луна, прилетевшая из неизведанной дали, смогла бы столкнуться с Землей, подобно древним метеоритам, и тогда мир перестал бы существовать. Но это противоречило великому замыслу Адона, и этого не произошло.
    Луна пролетела мимо, своей громадой закрыв все небо. Земля сотряслась, забурлила дремавшей под поверхностью лавой — и, будто под ударом огромного молота, континент рассыпался на части, числом тридцать одну.
    Из пучины морской поднялись громадные волны, затопившие все вокруг.
    А Луна все гуляла по небу, принося с собой смятение и хаос.
    Континенты под воздействием огненного сердца Земли сталкивались, соединялись, рассыпались на мелкие части, сливались воедино. На их поверхности появлялись горные цепи и глубокие ущелья, вулканы извергали лаву и каменные глыбы из самого центра Земли. Одни континенты навсегда терялись в водах Мирового океана, другие появлялись на его поверхности.
    Эра сменялась эрой, а Луна продолжала бесноваться на небесах. С каждым прикосновением ее мятежных лучей все новые и новые потрясения случались на Земле, но постепенно буйство светила утихало. Луна не улетала далеко, но и приближаться к Земле вплотную не осмеливалась. Она рыскала в поисках постоянного места, где могла бы продолжать свой космический танец.
    Наконец Луна умерила свой воинственный пыл, но движение материков не прекратилось. Они дробились и вновь сливались воедино, и число их все время изменялось.
    Все так же внезапно появлялись из межзвездной тьмы метеориты и астероиды, будто бы заброшенные сюда мощной рукой космического великана. Некоторые из них сталкивались с безмолвной Луной, некоторые падали на Землю. На протяжении нескольких веков сыпались на мир кометы с огненными хвостами — но потом так же внезапно все затихало, и небеса успокаивались до следующего нашествия.
    Время шло, и на Земле становилось все холоднее.
    И настал день, когда впервые пошел снег. Конечно, он растаял так же быстро, как и начался, — ведь Земля еще не до конца остыла, — но это был первый снегопад.
    Эра сменялась эрой, и все так же Солнце, Луна и сверкающие странники бороздили просторы Вселенной, и все так же продолжала остывать Земля.
    Снова выпал снег — сначала только на Севере и чуть-чуть — на крайнем Юге.
    И вот на Земле стала зарождаться жизнь. Она принимала разные формы, продвигаясь постепенно от простого к сложному. Законы, которые она диктовала, заставляли растения и животных бороться за выживание и неизменно развиваться, становясь более выносливыми и жизнеспособными.
    Континенты продолжали свое беспрестанное движение, на планете становилось то теплее, то холоднее. То ли это зависело от движения Земли по отношению к Солнцу, то ли наоборот. Как бы то ни было, погода постоянно менялась. Потом наступила зима и выпал снег. Должно быть, Солнце и Земля разминулись на космических дорогах или Солнце начало остывать, — во всяком случае, золотое светило уже не согревало Землю, как прежде.
    А снег все шел и шел. Становилось все холоднее, и океаны обмелели, закованные в ледяные объятия. Постепенно стали формироваться гигантские глетчеры — ледники, башнями возвышавшиеся над поверхностью Земли. И вот уже почти вся планета была покрыта ледяной коркой.
    Погода стала непредсказуемой и зависела теперь не от времени года, а от направления ветра — дул ли он с ледника или к леднику. Большую часть времени было нестерпимо холодно. Лишь там, куда попадали солнечные лучи, можно было с трудом выжить. Там же, где солнца не было, жизнь превращалась в изнурительную борьбу за существование.
    Но однажды лед начал таять, а океаны вновь наполнились водой. То ли Солнце пробудилось ото сна, то ли оно приблизилось к земле — но мир снова расцветился красками и зазеленел, даже на полюсах.
    Однако движение континентов и светил не прекращалось, и Земля с Солнцем то расходились, то вновь находили друг друга на дорогах вселенской бесконечности, а лед то покрывал всю поверхность планеты, то отступал опять. Лед вгрызался в почву и камни, пронизывал Землю насквозь с Северного до Южного полюса, образуя все новые глетчеры.
    И все же они неизменно отступали под напором Солнца, но отступали неохотно, оставляя свидетельства своего триумфального шествия по Земле: глубокие долины, котлованы, ущелья и другие шрамы на теле планеты.
    Последняя эпоха, ознаменованная нашествием льда, закончилась в Митгаре около двадцати тысяч лет назад. Несмотря на это, далеко на Севере, а также на крайнем Юге снег и лед сковывают землю не меньше чем на милю в глубину. Огромные ледяные шапки практически никогда не исчезают полностью. Они служат безмолвным напоминанием о прошлом и грядущем.
    Однако стихия холода не желает ограничивать сферу своего влияния в Митгаре лишь полюсами — напоминания о ледниковом периоде встречаются и в других землях королевства: в горах Гронфанг, Ксиан, Ригга, в Чулу и на плато Утан.
    Однако самым выразительным напоминанием об эпохе холода, если не считать заснеженных полярных вершин, служит Великий Глетчер, расположенный на северном склоне Гримволлских гор. Эта могучая ледяная река почти незаметно дюйм за дюймом, безостановочно несет громадные ледяные массы к отвесному обрыву, чтобы низвергнуть их на долины, простирающиеся внизу.
    Когда летний зной достигает апогея, лед тает и разливается широкой, но мелководной рекой, напитывая землю своими водами, которые несут в себе раскрошенные камни, песок и землю с Гримволла.
    Летом Глетчер тает, истекая водой, но никогда не исчезает до конца — ведь на смену лету приходит зима, а он лежит на пути сильнейших снегопадов, подпитываясь буранами и метелями, поднимающимися у самого моря Бореаль.
    Гигантские массы снега слой за слоем, тонна за тонной превращаются в лед, местами молочно-белый, местами прозрачный, как горный хрусталь. Под давлением ледяной массы Глетчер продвигается вперед, и для ледника его скорость поразительна. Местами ледяные потоки оказывались заточенными в каменные мешки, откуда им уже никогда не вырваться. В толще льда под напором потока то и дело образуются глубокие расселины, которые, подобно мощным челюстям, готовы поглотить все, что попадает в них.
    Так продолжалось с тех пор, как наступила зима и от смещения материковых плит образовались Гримволлские горы.
    Так продолжалось вплоть до недавнего (по меркам ледниковых эпох) времени. Около трех с половиной тысяч лет назад в горах Гримволла был убит дракон, Черный Калгалат. Его смерть повлекла за собой великие изменения: земля содрогнулась, застряслась и застонала. Под самым Гримволлом была нарушена цельность континентальных плит, которые и по сей день трутся друг о друга, что служит причиной подземных толчков.
    Изменения эти отразились и на Великом Северном Глетчере. Ледяные массы пошли трещинами и стали ломаться, не остановившись, а лишь ускорившись в своем движении. Глыбы льда обрушились на долины и застыли, достигнув конечной цели.
    Со временем подземные толчки стали слабее, но не угасли окончательно.
    Однако порядок вещей в главном остался неколебим: все так же дуют холодные северные ветры с моря Бореаль, все так же валит снег — слой за слоем восстанавливая покалеченный ледник, который был, есть и остается живым напоминанием об эпохе холода.

Глава 6
ГРИМВОЛЛ
КОНЕЦ ЗИМЫ, 5Э988
(настоящее время)

    Риата и Араван разбудили остальных еще затемно. Однако было уже не очень рано, ведь в северных широтах в это время года солнце встает поздно. И все же Фэрил чувствовала себя разбитой. Гвилли тоже явно недоспал: ночью он часто стонал во сне и просыпался от холода.
    Варорцы вылезли из спальных мешков и вышли на свежий, бодрящий воздух. С небес на них все так же угрюмо взирал Глаз Охотника.
    Когда варорцы возвратились в убежище, в воздухе стоял аромат свежезаваренного чая, который смешивался с едким дымом от горевших лепешек из кизяка. Путники позавтракали быстро: Риате не терпелось поскорее отправиться в путь. Она нервно ходила взад-вперед, поминутно выглядывала в дверной проем, устремляя свой взгляд на юг, туда, где в лучах догорающих звезд выступали темными силуэтами горы Гримволл.
    Погонщики занялись обычными утренними делами: они растопили снег и принялись наполнять водой фляги, в изобилии имевшиеся у каждого из них.
    Барр пояснил:
    — Собака нужно много пить. Им давать хозяин. Тогда быть сила. Кушать снег — нехорошо, собака холодно внутри. Тогда нужно много пища, чтобы согреться и возвращать сила. Но иногда пища мало, и мы давать много пить. Пить — хорошо: много сила.
    Погонщики поили собак перед дорогой, возвращались и опять наполняли фляги растопленным снегом. Варорцы помогали им.
    Араван и Риата тоже не сидели сложа руки: они плотно сворачивали спальные мешки, запаковывали кухонную утварь и продукты.
    Когда все собаки были напоены, варорцы и эльфы принялись складывать поклажу на нарты. В это время Барр, Чука и Рулюк запрягали собак: коренников пристегивали позади упряжки, ближе к нартам, где могла особенно пригодиться их сила, а самые быстрые и легкие собаки оказались впереди. Барр приговаривал: «Сила позади, скорость впереди».
    Последними запрягли вожаков — Шли, Лэску и Гарра.
    Повинуясь знаку Барра, Гвилли и Фэрил залезли на нарты и накрылись теплыми шкурами. Погонщик обернулся, проверил, все ли готовы к отъезду, и скомандовал: «Вперед!» Собаки всей тяжестью налегли на постромки и медленно двинулись в путь, постепенно разгоняясь и набирая скорость. И вот они уже неслись по бескрайней заснеженной равнине. До слуха Гвилли доносились крики погонщиков с упряжек, бежавших позади них.
    Они спешили навстречу первозданной природе, навстречу лунному свету, гаснувшим звездам и Глазу Охотника, зловеще пылающему на самом краю небес.

    Через час пути на юго-востоке наконец показалось солнце, озарив своими лучами небольшой кусочек неба. Тишину то и дело прорезали крики погонщиков. Подобно предвестникам дурного, вдалеке черно-серыми каменными громадами вставали Гримволлские горы. Фэрил и Гвилли переглянулись — им было страшно.
    — Не бойся, любовь моя. — В голосе Гвилли звучала решительность, которой он в действительности не ощущал. — Когда мы познакомимся с Гримволлом поближе, он перестанет казаться нам таким зловещим.
    Фэрил вновь принялась пытливо всматриваться в далекие горы, надеясь постичь их истинную сущность и справиться таким образом со своим страхом.
    А собаки все бежали вперед, с каждым шагом приближаясь к этому гнездилищу опасности, где, судя по слухам, обитал ночной народец.

    Они ехали весь день, примерно раз в два часа ненадолго останавливаясь, чтобы размять ноги и напоить собак. Во время одной из таких стоянок они перекусили вяленым мясом и сухарями, но вскоре опять двинулись в путь. Собаки бежали быстро, и с каждым разом горные вершины Гримволла маячили все ближе и ближе.

    Под лучами закатного солнца они наконец остановились на ночлег, уже почти вплотную подобравшись к горам. Здесь, в неглубокой болотистой лощине, леденящее дыхание Гримволла ощущалось не так сильно.
    Сегодня вечером собакам не дали перед сном лососины: их кормили через день.
    В наскоро разбитом лагере было нечем согреться: хоть путники и захватили с собой оленьи лепешки, их нужно было сохранить до утра, когда придет время заготавливать питьевую воду для людей, варорцев, эльфов и собак.
    На небе опять появился Глаз Охотника, волоча за собой огненный хвост, а земля продолжала сотрясаться от подземных толчков.

    В предрассветные часы Гвилли и Фэрил вновь принялись наполнять фляги растопленным снегом. Заранее почувствовав приближение варорцев, собаки повылезали из сугробов, в которых провели ночь, и начали радостно отряхиваться от снега. Их пушистая шерсть, как всегда, сослужила им ночью хорошую службу: она была такой плотной, что не пропускала ни холода, ни тепла, и снег, в который они зарывались с головой, не таял.
    Наскоро перекусив, путники продолжили свой путь к Гримволлу, который теперь был уже совсем близко: казалось, протяни руку — и сможешь дотронуться до мрачной громады.
    — Страк, страк! — кричали погонщики-алеиты, и собаки послушно бежали вперед по снегу, блестевшему, как серебро, в лучах луны. Солнце наконец зажглось на небесах, но путешественникам не дано было согреться в его лучах: на них падала зловещая тень Гримволла. Но вот они достигли берега широкой, покрытой льдом реки у самого подножия горной гряды.
    — Венстр! — прокричали погонщики один за другим и, свернув налево, упряжки понеслись вдоль берега.
    Так прошло около часа. Внезапно Барр скомандовал: «Станна!» — и, нажав ногой на дощечку позади нарт, принялся тормозить. Постепенно собаки перешли на шаг, а вскоре и вовсе остановились, настороженно озираясь по сторонам.
    — Что стряслось, Барр? — спросила Фэрил, скидывая с себя шкуры и слезая с нарт.
    Погонщик мрачно показал на лед, где алело маленькое круглое пятнышко.
    — Кровь, — сказал он и тут же крикнул по-алеитски, обращаясь к Чуке и Рулюку: — Блёд! Зёрге фор дин спанс! — Барр снова повернулся к Фэрил, к которой уже успел присоединиться Гвилли, и пояснил: — Я говорить им, чтобы смотрел собака. Лед порезать лапа.
    Погонщик начал обходить собак, внимательно осматривая лапы каждой, и наконец нашел двух, у которых из подушечек сочилась кровь. Он вздохнул и направился к сумке, стоявшей на нартах, из которой извлек…
    — Башмачки! — восторженно воскликнула Фэрил и, несмотря на то что ей было очень жалко собак, не смогла удержаться от смеха: — Собачьи башмачки!
    — Ренхуд, — проворчал Барр, но невольно улыбнулся искреннему восхищению дамны. Он принялся надевать башмачки стоявшим неподвижно собакам, каждая из которых терпеливо ожидала своей очереди. Туго затягивая шнурочки, погонщик приговаривал: — Защищать от порез. Собака не любить, но носить, пока бежать.
    Фэрил присела на корточки рядом с Барром и принялась перебирать рукой пушистую шерсть Кано, который так и норовил лизнуть ее в нос.
    — Но ведь ты перевяжешь им лапы, когда мы остановимся на ночлег? — озабоченно спросила дамна.
    Барр натянул очередной башмачок на заднюю левую лапу послушной собаки.
    — Нет, мигганка. Собака не любить. Срывать повязка. Зализывать порез, как лизать лицо мигганка. Зализать — хорошо быть.
    Кано, улучив момент, снова попытался лизнуть Фэрил, но та вовремя увернулась. Барр весело рассмеялся:
    — Пусть Кано лизать твой лицо. Если ты болеть, он лечить, и тебе лучше.
    Фэрил улыбнулась. Тут она заметила, что Гвилли отошел в сторону и разглядывает ледяной выступ на замерзшей глади реки. В этот момент земля задрожала, и сразу стало понятно, откуда берутся подобные торосы. Он провел пальцем по краю льдины и удивленно воскликнул:
    — Острый! — потом задумался и сказал: — Просто удивительно, что лед такой острый, правда, Барр? Ведь он выглядит совсем как замерзшее молоко — грязное, прокисшее молоко.
    Барр оглянулся на варорца и одобрительно улыбнулся:
    — Глаза мигган видеть хорошо. Это «джокель мэлк», — по-вашему, молоко глетчер.
    Завязав последний башмачок Кано, который не упустил возможности лизнуть погонщика в знак благодарности, алеит махнул рукой в ту сторону, куда они направлялись:
    — Великий джокель впереди. Сверху падать лед. Лед как облако, в лед много джокель мэлк. Летом таять, из него — река темная. Все расти хорошо на вода от джокель мэлк. Но зимой замерзать. Земля замерзать, река трещать, ломаться. Острая как нож. Резать лапа собак. То, что мигганка называть «башмачок», мы называть сокк. Защищать лапа собак.
    Подошедший к варорцам Араван услышал, о чем шла речь.
    — Молоко глетчера, — задумчиво произнес он. — Илистая вода, в ней много каменной крошки, земли и льда из глетчера. Плодородной становится та почва, которой удается испить этой воды. Летом на ней пышным цветом распускаются растения и зеленеет сочная трава, пригретая теплым летним солнцем.
    Гвилли обвел взглядом сероватый лед, занесенный снегом берег реки, такой голый и безжизненный в это время года, зловещие горы у них над головой. Варорец был не в состоянии представить себе, что даже вода и солнце обладают силой оживить холодную, занесенную снегом пустыню.
    Вскоре всех поранившихся собак обули в башмачки из оленьей кожи, и путешественники продолжили свой путь, пробираясь вдоль подножия Гримволлских гор по берегу замерзшей реки.
    И вот за очередным изгибом глазам их открылась картина, от которой у Фэрил захватило дух: гигантские глыбы льда навалены друг на друга в хаотическом беспорядке, и вся эта громада словно подпирает обледенелую стену из черного гранита. А за ней, теряясь вверху на высоте около двух тысяч футов, простирался Великий Северный Глетчер — мощный ледник, застывший в своем движении.
    Прямо на глазах у путников откололся и с грохотом полетел вниз огромный кусок льда. Казалось, что он летел целую вечность, а когда наконец достиг земли, то шум от его падения долго еще не затихал. Однако, несмотря на эту существенную потерю, Глетчер вовсе не стал казаться меньше.
    Упряжки продолжали свой путь, стремясь поскорее миновать опасный участок.
    Через час пути Глетчер и ледяной обвал наконец остались позади. Еще через час путники достигли просторного ущелья, находившегося милях в двух за оконечностью Глетчера.
    Вновь земля затряслась, и ветер донес до них грохот падающего с высоты льда.
    — Хайр, хайр! — прокричал Барр, и собаки послушно повернули направо, в ущелье.
    Отвесные стены, испещренные многочисленными расселинами, поднимались вертикально вверх и терялись высоко над головой, а дальняя оконечность скрывалась где-то в глубине Гримволлских гор. Кругом были снег и лед, однако кое-где среди камней виднелись погнутые и искореженные ветром карликовые березки.
    Барр направил собак в самое сердце каньона, где находилось то место, откуда, по словам Риаты, путники могли без затруднений подняться на Глетчер, к «лучам Медведя».
    — Страк! Страк! — покрикивали погонщики, и собаки послушно бежали вперед. Дорога петляла, постепенно поднимаясь наверх. День угасал, в ущелье сгущались тени. И чем дальше в гору, тем неохотнее подчинялись собаки понуканиям погонщиков.
    — Это уже то место? Или собаки устали? — нетерпеливо допытывалась Фэрил, на что погонщик отвечал ей:
    — О нет, маленький мигганка. Собака не хотеть сюда.
    И действительно, собаки бежали все медленнее и медленнее. А потом Барр просто затормозил, без всяких объяснений, но по выражению его лица было понятно, что дальше он упряжки не погонит.
    Гвилли невольно подумал, что, если бы он попытался заставить Черныша нарушить покой какого-нибудь заповедного местечка в лесу Вейн, собака ни за что бы не послушалась. Не то чтобы пес боялся войти туда — он просто знал, что туда нельзя.
    Гвилли взглянул на Шли. Вожак был не робкого десятка, но шерсть у него на загривке стояла дыбом, и он всем своим видом хотел показать: «Плохое это место! Плохое!»
    Позади них упряжки Лэски и Гарра тоже остановились, готовые повернуть назад.
    — Барр? — Вопрос Фэррил повис в звенящем морозном воздухе.
    — Малыш Шли знать. Верить Шли. Он знать. — Барр обернулся, подозвал Чуку и Рулюка и сказал им по-алеитски: — Икке мэр. Ви вендэ тильбаке. — Когда он снова повернулся к варорцам, лицо его выражало сильное беспокойство. — Мы идти назад. Вы с нами. Опасно. Все собака знать. Верить собака. Все знать.
    К ним подошли Риата и Араван. Фэрил насилу высвободилась из пут теплых шкур и слезла с нарт.
    — Барр говорит, мы не можем здесь оставаться.
    Она выглядела растерянной и явно не знала, что делать. Гвилли обнял ее и привлек к себе.
    Барр немедленно подтвердил слова дамны:
    — Шли знать, фэ, это плохой место.
    Риата вздохнула:
    — Мне известно, погонщик, что чувствуют собаки, но это ничего не меняет: мы должны идти дальше.
    Барр обратился за поддержкой к Аравану:
    — Анфэ, сказать твоя инфэ повернуть назад. Все назад: собака, алеит, мигганы и фэ. Место вонд… зло. Собаки знать!
    Араван только пожал плечами:
    — Выбора у нас нет: вперед и только вперед.
    Риата обратилась к ваэрлинге:
    — Снова эти горы стали вместилищем зла. Я лелеяла надежду, что оно еще не добралось до этой части Гримволла, но… — Риата выразительно посмотрела на собак, — но, видимо, и здесь обосновались спонцы или нечисть еще похуже.
    Сердце Фэрил готово было выпрыгнуть из груди, и она не знала, сможет ли справиться с дрожью в голосе. Однако, взглянув на небо, окрашенное последними лучами заходящего солнца, и нащупав рукой свои кинжалы, Фэрил вновь обрела уверенность в себе:
    — Нет смысла медлить, подготовимся — и в путь.
    Друзья приступили к сборам. Все четверо особенно внимательно осмотрели оружие, надев его так, чтобы в случае опасности можно было легко им воспользоваться, а фляги с растопленным снегом спрятали под одежду, чтобы вода не замерзла, упаковали вещмешки.
    Фэрил, в который раз поправив поясные ремни, обернулась к Барру и с чувством произнесла:
    — Барр, береги себя. Мы будем очень по тебе скучать.
    Барр опустился перед ней на колени и, взяв ее руки в свои, крепко их пожал:
    — Я уже скучать, малышка. Я знать: мигганы и фэ должны сейчас идти. Я беспокоиться — вы в опасность. Мы вернуться, когда… — Барр красноречиво посмотрел на быстро темневшее небо и задумался, подбирая нужное слово: — Когда звезда с хвост уходить. Вам ничего не случаться, да? И мы довольные назад в Иннук, да? Лето приходить, мы рыбачить.
    Фэрил улыбнулась как можно беззаботнее, уверенно кивнула и, поцеловав погонщика в щеку, отвернулась, чтобы скрыть волнение.
    Гвилли, Риата и Араван тоже попрощались с погонщиками, а Гвилли еще и с вожаками упряжек — в последний раз погладил их и шепнул что-то на ухо. И вот друзья уже снова продолжали путь, углубляясь все дальше и дальше в заметенное снегом мрачное ущелье.
    Барр долго глядел им вслед, размышляя, что за опасного врага они выслеживают, если для охоты на него нужно такое оружие, как у этой четверки?
    Наконец он очнулся от своих дум и, взглянув на потемневшие небеса, скомандовал Чуке и Рулюку трогаться в путь. Они вернутся к старинной башне, наблюдательному пункту, находящемуся в двух днях пути отсюда, подождут, пока не погаснет эта странная звезда, и вернутся за мигганами и фэ.
    В воздухе просвистел бич, раздались крики: «Марш! Марш!» — и собаки, развернувшись, устремились вперед, к выходу из каньона.

    Гвилли и Фэрил шли впереди, а за ними эльфы. На заснеженное ущелье опустилась ночь, и в небе проявилась луна, которую скрывали из виду высокие отвесные стены. Над головой звезды струили свой призрачный свет, и друзья всем существом ощущали незримое присутствие Глаза Охотника.
    Дорога поднималась все выше и становилась все уже. Земля время от времени сотрясалась от толчков, сверху падали камни, снег и куски льда.
    После одного из таких толчков Гвилли попросил эльфа:
    — Араван, расскажи о драконах, в частности о Черном Калгалате. Ну как его убили и все такое.
    Эльф взглянул на ваэрлинга сверху вниз и улыбнулся:
    — Рассказ может быть и коротким, и длинным одновременно. Мало что известно о жизни каждого отдельно взятого дракона. Однако о драконах вообще имеется много сведений. Это сильные и опасные существа. Они умеют разговаривать. Драконы одержимы жаждой власти, а в ожидании ее занимаются тем, что зарывают в землю клады. Живут эти чудовища в далеких неприступных цитаделях, время от времени вылетая оттуда на «охоту». Они воруют скот и другую живность, но называют это воровство возвышенным словом «охота». Древняя пословица гласит: «От дракона убеги — но собрату помоги!» Пословица просто имеет в виду, что долг каждого — приютить и обогреть тех, кто пострадал от нашествия драков.
    Драконы пребывают в спячке на протяжении тысячелетия, но когда пробуждаются, то бодрствуют две тысячи лет. Сейчас эти твари не спят, и так продолжается уже около пяти веков. Существуют два драконьих племени, хотя некогда этого разделения драков на холодных и огнедышащих не было. Огнедышащие драки изрыгают всепоглощающее пламя, холодные же выпускают ядовитые облака, и от их слюны плавится металл, разрушаются камень и плоть.
    Холодные драки появились тогда, когда после Великой войны Адон в наказание отнял у драконов, выступивших на стороне Гифона, возможность изрыгать пламя. Холодные драки подвержены Заклятию, и солнечный свет губителен для них, однако не настолько, как для остальных, — от испепеляющей смерти их спасает чешуя. Ты никогда не слышал выражения: «Кости троллей и драконья чешуя»? Оно означает, что у ночного народа есть только две вещи, которые не сгорают дотла под золотыми лучами Адона, и это как раз кости троллей и драконья чешуя. Поэтому хотя холодные драки и умирают от солнечного света мучительной смертью, но, в отличие от рюптов и спонцев, не превращаются в пепел.
    Но независимо от того, идет ли речь об огнедышащем или холодном драке, этих тварей практически невозможно уничтожить: их когти подобны алмазным клинкам, их тела, защищенные крепкой броней, неуязвимы. Своими гигантскими крыльями они поднимают вихри воздуха, которые настолько сильны, что способны сбить противника с ног.
    Говорят, что драки видят все в своих владениях: и то, что находится на поверхности, и то, чего не заметишь невооруженным глазом. Никто не знает, какова продолжительность жизни этих тварей. Возможно, они, подобно эльфам, бессмертны, но я в этом сильно сомневаюсь. Кто-то высчитал, что если соотношение между периодами их сна и бодрствования сопоставимы с человеческими, то получится следующее: три тысячи лет для дракона равноценны одному дню в жизни человека. Отсюда следует, что если некоторые люди живут около ста лет (то есть встречают тридцать шесть тысяч рассветов), то, соответственно, дракон живет в среднем около десяти миллионов лет.
    У Гвилли даже дух захватило от такой цифры.
    — Десять миллионов лет!
    — Да, да, малыш: десять миллионов лет.
    Гвилли растерянно взглянул на Фэрил. Его мозг отказывался воспринимать это гигантское число, баккан не мог даже приблизительно представить себе, что за ним стояло. Дамна, увидев в его глазах немой вопрос, поспешила на помощь:
    — Давай попробуем рассмотреть эту цифру на понятном для нас примере. — Она ненадолго задумалась и продолжала: — Может быть, вот что: я слышала, что в одном фунте пшеницы семь тысяч зерен. Если это действительно так, значит, мешок пшеницы содержит… содержит около четырехсот тысяч зерен. Из этого следует, что в двухстах пятидесяти мешках пшеницы — десять миллионов зерен.
    Гвилли недоуменно пожал плечами. Все это время он слушал не перебивая, и, хотя пример с пшеницей показался ему сначала близким и знакомым, он никак не мог понять, куда клонит дамна.
    — Ну как же ты не понимаешь, — удивленно произнесла Фэрил, считавшая, что пример говорит сам за себя. — Если представить, что одно зерно равняется одному году жизни дракона, то понадобится двести пятьдесят мешков с пшеницей, чтобы в них оказалось количество зерен, равное годам жизни дракона.
    Наконец Гвилли понял, что имела в виду Фэрил, и очень хорошо смог представить себе эту картину — ведь его приемный отец выращивал пшеницу. Перед мысленным взором баккана предстали двести пятьдесят мешков, доверху наполненных пшеницей. Он отчетливо увидел, как рассыпает пшеницу из одного мешка и она толстым слоем покрывает пол. Но как Гвилли ни бился, представить, что случится, если высыпать пшеницу сразу из всех мешков, он не смог. Подумать только, каждое зерно — это год жизни дракона! А длину всей его жизни невозможно себе даже вообразить.
    Однако мысли Фэрил приняли совсем иное направление. Она все посматривала на Риату с Араваном, которые теперь поравнялись с варорцами, и думала: «Если драконы живут так долго, то что же тогда говорить об эльфах? Никаких зерен, никаких пустынь с их бесчисленными песчинками не хватит, чтобы даже приблизиться к пониманию бесконечности, простирающейся перед этими прекрасными созданиями».
    Размышления ваэрлинги прервал Араван, обратившись к ней со словами:
    — Твой пример очень нагляден, Фэрил, однако хочу тебя предупредить: расчеты о продолжительности жизни драконов весьма приблизительны, и вполне возможно, что ее длительность пропорциональна не жизни людей, а жизни других существ — ваэрлингов, эльфов, гномов или утруни. Этого никто не может сказать наверняка.
    Фэрил задумчиво взглянула на эльфа, взвешивая его слова.
    — А ты не знаешь, Араван, сколько лет самому старому дракону из живущих поныне? — спросила она.
    — Это одному Адону известно, Фэрил, — ответил эльф. — Драконы жили здесь, еще когда мы впервые ступили на землю Митгара, а с того времени прошло уже несколько тысяч лет.
    На некоторое время воцарилась тишина, прерываемая лишь гулом подземных толчков да грохотом падавших сверху обломков льда. Наконец Гвилли нарушил всеобщее молчание, спросив:
    — На один вопрос, Араван, ты ответил. А как насчет Черного Калгалата?
    Эльф продолжил свой прерванный рассказ:
    — Во всем Митгаре не сыскать было дракона, равного по силе Черному Калгалату. Хотя были и такие, кто утверждал, что Даагор превосходит его в могуществе. Однако Даагор был сражен чарами волшебников, когда выступил на стороне Гифона во время Великой войны. Черный же Калгалат не принимал участия в войне, не желая становиться ни на чью сторону. Однако до чудища дошли слухи о том, что существует некое мощное оружие, которое призвано покончить с самым могущественным драконом. Его называли по-разному: каммерлинг, Молот Гнева или Молот Адона. Черный Калгалат, ослепленный гордыней и считавший себя величайшим из драконов, выкрал молот из-под зоркого ока каменных великанов утруни, которым было поручено его охранять. В погоню за драконом были посланы герои Элин и Торк, которые нашли молот и убили Калгалата. В своей предсмертной агонии чудовище обрушило всю силу страшного молота на землю Драконьего Логова. С тех пор и начались эти подземные толчки: горы Гримволла по сей день содрогаются при воспоминании о смерти Калгалата.
    Вскоре совсем стемнело, и над восточной стеной ущелья показался Глаз Охотника, волочащий за собой огненный хвост. Земля затряслась сильнее обычного, и гигантские глыбы льда устремились в пропасть.
    До слуха варорцев издалека донесся звон колокольчиков. И в ту же минуту раздался протяжный заунывный вой.
    У Фэрил сжалось сердце, и она почувствовала, как Гвилли с силой сжал ее руку.
    — Волки? — спросила она, боясь услышать утвердительный ответ.
    И вновь ущелье огласилось воем, который, казалось, приближался к ним, хотя непонятно, с какой стороны.
    Риата взглянула наверх, откуда продолжали падать куски льда и обломки камней.
    — Нет, Фэрил, это не волки, они только похожи на больших черных волков, — мрачно проговорила она. — Это воинственный клич валгов, вышедших на охоту.

Глава 7
НАСЛЕДИЕ ПРОШЛОГО
ИЮЛЬ-АВГУСТ 5Э985
(за три года до описанных событий)

    — П-пророчество? — Гвилли вдруг начал заикаться, чего раньше с ним не случалось. Юная дамна, стоявшая на пороге, была похожа на прекрасную воительницу, представшую перед ним в блеске стали и серебра. — К-ка-кое пророчество?
    Прежде чем дамна смогла ответить, Нельда, приемная мать Гвилли, с упреком в голосе произнесла:
    — Где же твои манеры, сынок? Пригласи гостью в дом.
    Гвилли посторонился, и дамна вошла, с недоумением переводя взгляд с баккана на людей и обратно. В этот момент Черныш, посчитав своим долгом тоже поздороваться, усиленно завилял хвостом и попытался лизнуть Фэрил в нос. Дамна вовремя увернулась, однако, по достоинству оценив порыв собаки, засмеялась и потрепала ее по загривку. Тут уж и Гвилли пришел в себя и поспешил ей на помощь. Он отпихнул собаку, которая была почти с него ростом, а Ориф строго приказал Чернышу:
    — На место!
    Собака попятилась, продолжая вилять хвостом.
    — Будьте осторожны, — попросил Ориф. — Он может своим хвостом зашибить такую, как вы.
    Златоглазая дамна только рассмеялась в ответ, и голос ее зазвенел, подобно серебряному колокольчику. Сердце Гвилли, казалось, сейчас выскочит у него из груди.
    Нельда жестом указала в сторону кухни:
    — Пойдем, золотко. Ты, должно быть, проголодалась? Хочешь чаю? — Женщина подвела дамну к столу и продолжала: — У нас так редко бывают гости, особенно из маленького народца. Как, ты сказала, тебя зовут, милая?
    — Фэрил, — ответила дамна, не без труда взобравшись на стул Гвилли, который был выше остальных. — Фэрил Твиггинс.
    Сердце Гвилли замерло от восторга. Фэрил. Какое чудесное имя! Баккан пододвинул себе другой стул и сел. Его подбородок появился на уровне стола, и он казался ростом намного меньше дамны, занявшей его стул. Ориф тоже сел, а рядом с ним на пол плюхнулся Черныш, ни на минуту не прекращая вилять хвостом.
    Нельда, как и подобает хозяйке, принялась разливать чай и потчевать гостью. Ориф набил трубку, приготовившись закурить, а Гвилли глаз не мог оторвать от дамны, ничего, кроме нее, не замечая вокруг.
    И вот она обратила на него взгляд своих прекрасных золотистых глаз.
    Гвилли весь вспыхнул, но попытался скрыть свое смущение, хоть и безуспешно.
    — Вас ведь зовут Гвилли Фенн, не так ли? — спросила его дамна.
    Баккан неуверенно взглянул на своих приемных родителей и вновь обратился к Фэрил:
    — Меня действительно зовут Гвилли. Но что касается фамилии, мы… ну, мы не знаем точно, какая у меня фамилия… — Он запнулся и замолчал.
    — Я нашел Гвилли лет двадцать тому назад, — ответил Ориф на немой вопрос обернувшейся к нему Фэрил. — Его родители были убиты рюкками или кем-то вроде них.
    — Мы вырастили его как собственного сына, — продолжила его рассказ Нельда. — Ориф привез его сюда без сознания, в очень тяжелом состоянии.
    Гвилли дотронулся до шрама у виска, оставшегося на память о тех полузабытых событиях.
    Фэрил резко повернулась к баккану.
    — Тогда ты понятия не имеешь, кто ты! — воскликнула она. — А если тебе это неизвестно, как же я узнаю, тот ли ты, кого я ищу?
    У Гвилли бешено заколотилось сердце.
    — Но я знаю, кто я такой, я только не помню своей фамилии.
    Фэрил откинулась на спинку стула и впала в глубокую задумчивость.
    Черныш даже перестал вилять хвостом и внимательно оглядел собравшихся в комнате, больших и маленьких, чувствуя, что что-то не так.
    Ориф поднялся и взял небольшую щепку из вязанки дров, лежавшей на полу, поднес ее к огню и, когда она загорелась, закурил от нее трубку. Запах табака наполнил кухню, подхваченный ветерком из распахнутого окна.
    Нельда поставила на стол перед Фэрил тарелку, и дамна устало улыбнулась женщине: ясно было, что аппетит у нее пропал.
    Нарушив молчание, дамна спросила:
    — И нет никакого ключа к разгадке тайны твоего рождения?
    Гвилли покачал головой:
    — Ни единого.

    Ночью Фэрил проснулась оттого, что Нельда и Ориф тихонько шептались, стараясь не разбудить ее. Она не могла разобрать, о чем шел разговор, но, судя по тону, люди спорили.
    Черныш, растянувшийся на полу у ее постели, подергивался во сне, догоняя воображаемую добычу.

    Фэрил вышла на задний двор. Солнце только что встало. В этот ранний час Ориф уже колол дрова, складывая их рядом с хлевом. Черныш носился вокруг поленницы с таким видом, как будто в ней затаился невидимый взору враг.
    Приветливо кивнув человеку, Фэрил направилась к конюшне, собираясь проведать Чернохвостика. Войдя, она еще с порога заметила, что Гвилли чистит ее пони, который при этом уплетает овес из кормушки. Напротив него два огромных мула тоже хрустели зерном, а в соседнем стойле стоял серый в яблоках пони и тоже ел овес.
    Фэрил взяла с полки другую щетку и подошла к серому пони.
    — Твой? — осведомилась она, вопросительно посмотрев на Гвилли, и продела руку в ремешок щетки, обнаружив при этом, что он слишком велик для нее.
    Гвилли утвердительно кивнул:
    — Его зовут Попрыгунчик. Ему шесть лет.
    — Чернохвостику пять, — сказала Фэрил и повернулась назад к полке. Дамна хотела было найти подходящую ей по размеру щетку, но все они были огромные.
    — У вас есть еще щетка? Найдется такая, чтоб была мне по размеру? Моя осталась дома в седельной сумке.
    — Нет, но я уже почти закончил.
    Фэрил ничего не оставалось, как только наблюдать за работой Гвилли.
    Баккан повернулся к ней другим боком… Фэрил так и ахнула.
    Гвилли вздрогнул и поднял на нее глаза. Баккан невольно проследил за взглядом Фэрил, который был прикован к его талии, но ничего необычного не заметил и спросил:
    — Что-то не так?
    — Но у тебя праща!
    — Ну да… И что из этого? — недоуменно спросил Гвилли, снимая оружие с пояса.
    — Откуда она у тебя? Ты умеешь из нее стрелять?
    — Конечно. До сих пор…
    Фэрил нетерпеливо перебила его:
    — А серебряные шарики? Они у тебя есть?
    — Серебряные?.. — Смутное воспоминание из детства промелькнуло в голове баккана.
    — Гвилли, миленький, — затараторила Фэрил, — если бы только у тебя были серебряные шарики… Я бы тогда точно знала!
    — Знала что? — Гвилли держался из последних сил. Ему казалось, что он сходит с ума. — При чем здесь моя праща? Что изменилось бы, будь у меня серебряные шарики? Я вообще не думаю, что серебро нужно переводить на снаряды для пращи.
    Гвилли прислонился к перегородке между стойлами, чувствуя, что силы его иссякли. Он с искренним удивлением смотрел на Фэрил и никак не мог понять, чего она от него добивается. «Неужели все дамны так странно себя ведут? Эта перескакивает с одной мысли на другую, как кузнечик». Он попытался успокоиться и произнес как можно более членораздельно:
    — И потом, зачем мне вообще серебряные снаряды?
    — Откуда она у тебя?
    Стараясь не выдать раздражения, баккан спросил:
    — Что ты имеешь в виду? Серебряные снаряды? Я же сказал: у меня нет…
    — Праща, — недослушала его Фэрил. — Откуда у тебя праща?
    Гвилли едва сдерживался:
    — Если верить Орифу, она принадлежала моему отцу.
    Фэрил оживилась:
    — Это уже интереснее.
    У бедного баккана гудело в голове от этого бессмысленного стрекотания. Он даже не знал, как должен реагировать на слова дамны; но тут его раздумья прервал звон колокольчика, возвестившего приглашение к завтраку.
    По дороге из конюшни в дом Фэрил, озадаченно покосившись на Гвилли, произнесла:
    — Зря ты так сердито сжимаешь зубы. Давно у тебя эта привычка?
    Гвилли устало развел руками и нервно рассмеялся.

    За завтраком Нельда выглядела невыспавшейся и чем-то сильно обеспокоенной. Она явно избегала взгляда Орифа, но когда все уже собирались вставать из-за стола, Нельда наконец неуверенно взглянула на мужа и кивнула ему. Ориф вышел из комнаты и вскоре вернулся с небольшой шкатулкой из кедрового дерева. Поставив ее на стол перед Фэрил, он немного помедлил и проговорил:
    — Вчера вы спрашивали, мисс Фэрил, не сохранилось ли вещей, которые помогли бы раскрыть тайну происхождения Гвилли. Я тогда как-то не подумал, но потом вспомнил вот что.
    И Ориф поведал дамне о том, как много лет назад, оставив раненого Гвилли на попечении жены, он возвратился на место трагедии и нашел там пращу и стальные снаряды. Нынче утром мужчина невольно подслушал разговор дамны с сыном, а вопрос Фэрил о серебряной картечи напомнил ему настойчивые расспросы малыша о «блестящих шариках». Орифа осенило: он наконец понял, что имел в виду ребенок. Понял он и другое: алчные рюкки не могли пройти мимо серебряных снарядов и поэтому на месте убийства их не было.
    Фэрил жадно внимала рассказу Орифа. Глаза ее горели лихорадочным огнем, и она еле сдерживалась, чтобы не перебить мужчину. Когда он замолчал, она уже было открыла рот, собираясь засыпать его градом вопросов, но в этот момент щелкнул замок шкатулки, и Ориф протянул ей два дневника:
    — Вот что еще я там нашел. Вспомнил о них, когда мы уже легли спать.
    Фэрил так и впилась взглядом в пожелтевшие от времени страницы дневников. Наконец, получив подтверждение своих догадок, она оторвалась от записей и, захлебываясь от восторга, воскликнула:
    — Вот оно, Гвилли! Дневники первенцев, старый и новый… Новый написан рукой твоего отца… Смотри, тут на обложке ваше генеалогическое древо. Последний в роду — ты, Гвилли Фенн. Твоего отца звали Дарби, деда — Фрэк. А на вершине древа — Томлин, родоначальник семьи… Это же все доказывает, Гвилли!
    Она протянула дневник баккану, который явно не знал, что с ним делать: он лишь с любопытством разглядывал его, поворачивая то так, то эдак и хмурясь при этом. Но Фэрил ничего не заметила и, взяв в руки второй дневник, продолжала:
    — А вот этот старый — копия с дневника самой Пэталь, которую сделал Малыш Урус. Подумать только, ему уже тысяча лет! Ах, Ориф, если бы вы только прочитали его! Но не подумайте — я вас не виню: вы столько сделали для Гвилли, да и как бы вы смогли разобрать твилл — древний язык варорцев!
    Ориф с Нельдой переглянулись, а Гвилли, отложив в сторону бесполезный дневник, объяснил:
    — Дело не в языке: мы не умеем читать вообще.
    — Не умеете читать?.. — Фэрил даже представить себе такого не могла.
    Гвилли пожал плечами:
    — Здесь в лесу это не нужно.
    Дамна была потрясена до глубины души:
    — Но все варорцы из Боскиделла… — Она запнулась на полуслове.
    Ориф виновато отвел глаза:
    — Мы всегда хотели послать Гвилли в Стоунхилл…
    Тут Фэрил прорвало — она слишком долго сдерживалась:
    — Это все теперь не имеет значения. У нас впереди целых два года, и я научу Гвилли всему: читать по-твилльски и по-пелларски, писать, считать.
    Баккан обиженно возразил:
    — Я умею считать. Ведь мне приходится продавать товары с фермы!
    Фэрил поспешила исправить свою оплошность и перевела разговор на другую тему:
    — Кстати, давай я почитаю всем о твоих храбрых предках. Когда ты узнаешь о пророчестве, ты поймешь, почему я здесь, откуда у меня эти ножи, почему мы с тобой должны разыскать эльфийку Риату в долине Арден и отправиться вместе с ней к Великому Северному Глетчеру, который находится в далеких Гримволлских горах.
    Нельда ахнула; в глазах ее отразился неподдельный ужас.

    Фэрил уже стала засыпать, когда до ее слуха снова донесся приглушенный шум голосов Орифа и Нельды. В этот раз дамна даже смогла разобрать, о чем они говорят.
    — Когда-нибудь он все равно уйдет, Нельда; его тянет к таким же, как он сам. К тому же они с Фэрил просто созданы друг для друга.
    — Но, Ориф, она хочет взять его с собой в Гримволл, где полно ночного отродья! Они убьют его, как убили его родителей! И этот барон Стоук… Зачем ему уезжать — зачем им уезжать? С нами им будет лучше. Разве не мы вырастили Гвилли? Неужели он забыл об этом?
    — Конечно не забыл. Как бы там ни было — решать Гвилли.
    — Но он такой маленький…
    — Не такой уж и маленький для варорца.
    Фэрил было ужасно жаль Орифа и Нельду. Хоть Гвилли и был им лишь приемным сыном, они любили его всем сердцем. Как всякие истинно любящие родители, они не хотели отпускать его из родного дома навстречу новой взрослой жизни, которая к тому же была полна опасностей.
    Но Фэрил ничего не могла поделать. Ни она, ни Гвилли были не в силах изменить судьбу, которая была предначертана последним первенцам. Это почувствовал и сам Гвилли, хотя до сего дня и не знал о выпавшем на его долю испытании.
    Фэрил вспомнила, как вечером, закончив читать, спросила, поедет ли Гвилли с ней. Гвилли ничего не ответил; он отошел к окну и крепко стиснул руки.
    Так что Фэрил оставалось только гадать, каким будет его окончательное решение.

    Черныш почуял добычу. Гвилли приложил палец к губам и осторожно подтолкнул Фэрил вперед. Дамна, стараясь не шуршать, прошла несколько шагов по зарослям папоротника и остановилась. Ее взгляд был прикован к тому месту, куда не отрываясь смотрел пес.
    Внезапно кусты затрещали, и из зарослей появился заяц.
    — Ату его, ату, Черныш! — закричал Гвилли.
    Долго упрашивать Черныша не пришлось: вскоре он уже изо всех сил пытался догнать петлявшего зайца. Гвилли и Фэрил устремились за ним с гиканьем и смехом.
    Пока заяц кружил и петлял, собака не могла догнать его; но, как только бедное животное побежало по прямой, расстояние между ним и Чернышом начало резко сокращаться. Казалось, вот-вот собака настигнет свою добычу. Но когда охотника и жертву разделяли всего несколько шагов, заяц вильнул в последний раз и скрылся под покровом темного дубового леса. От неожиданности Черныш резко затормозил и, не сумев устоять на лапах, перекувыркнулся через голову: даже в пылу охоты пес ни за что не нарушил бы покой запретного места.
    Собака вскочила, отряхнулась и разочарованно поплелась назад. Гвилли и Фэрил никак не могли отдышаться после погони, но при виде неподдельного огорчения собаки забыли о своей усталости и весело расхохотались.
    — Да, Черныш, перехитрил тебя заяц, — еле выговорил Гвилли.
    Они направились к текущему в тени ручейку с поросшими мхом берегами. Черныш никак не мог напиться: он жадно лакал воду и прерывался только для того, чтобы отдышаться. Гвилли и Фэрил забрались на нависающий над водой выступ скалы.
    — Но почему он не побежал дальше, Гвилли? — недоуменно спросила Фэрил. — Ведь еще совсем чуть-чуть — и сегодня на ужин мы бы лакомились зайчатиной!
    Баккан указал на мрачные дубы:
    — Это одно из заповедных мест. Черныш знает, что туда лучше не соваться.
    Дамна проследила взглядом за рукой баккана и долго не могла произнести ни слова. Наконец она поежилась и сказала:
    — По пути сюда я проехала по одному из таких мест. У меня было ощущение, что деревья вокруг с трудом переносят мое присутствие.
    Гвилли даже рот раскрыл от изумления:
    — Ты проехала… И Чернохвостик не испугался?
    Фэрил кивнула:
    — Ну да, испугался, конечно. Но мне необходимо было найти тебя, а объезжать это место было долго…
    Гвилли сказал очень серьезно:
    — В следующий раз, Фэрил, лучше поезжай другой дорогой.
    Они долго сидели молча. Прибежал Черныш и с разбегу плюхнулся между ними. Фэрил почесала у него за ухом. Наконец Гвилли не выдержал и спросил:
    — Так что же ты там видела?
    Фэрил задумалась на мгновение и проговорила:
    — Сумерки, темные своды деревьев и тени. Иногда мне казалось, будто за мной кто-то наблюдает из-за деревьев. Краем глаза можно было даже заметить какое-то движение, но стоило мне только обернуться — и ничего. Ничего такого, что можно было бы увидеть. Чернохвостик весь дрожал и был чем-то сильно испуган. Мы оба вздохнули с облегчением, когда выбрались из-под полога этого мрачного леса. А ты что, никогда не бывал в таких местах, Гвилли? — спросила дамна.
    — Однажды, случайно. Когда Ориф узнал об этом, он строго-настрого запретил мне соваться туда. Он сказал, что вход в заповедные места открыт только диким животным.
    И снова воцарилось молчание, прерываемое лишь шелестом листьев, журчанием ручья и пением птиц.
    С тех пор как Фэрил приехала на ферму, прошло уже девять дней — восемь с того вечера, когда она прочитала Гвилли дневник. Однако баккан еще не сказал, поедет он с ней в долину Арден или нет.
    Эти девять дней пролетели незаметно. Первые пять из них Гвилли работал с Орифом на ферме, а Фэрил в это время помогала Нельде по хозяйству, делилась с ней своими кулинарными познаниями и рассказывала о своей семье. У доброй женщины понемногу отлегло от сердца.
    Когда же Гвилли отправился с Чернышом на охоту в лес Вейн, Фэрил напросилась с ним. Дамна оказалась ценным помощником — ведь в искусстве метания ножей ей не было равных.
    Однако Фэрил понимала, что время не ждет и ей пора в дорогу.
    Помолчав еще немного, она тихо сказала:
    — Завтра я уезжаю, Гвилли, — поедешь ты со мной или нет, а отправляться все равно надо.
    Гвилли глубоко вздохнул и твердо проговорил:
    — Я еду с тобой, Фэрил. Это мой долг. Я просто хотел, чтобы родители свыклись с мыслью о моем отъезде, потому и не ответил тебе раньше. — Баккан взглянул ей прямо в глаза и продолжал: — Я не могу отпустить тебя одну, ведь ты покорила мое сердце. Я влюбился в тебя сразу, как только ты появилась на пороге.
    Фэрил с нежностью посмотрела на него, обняла и ласково поцеловала.

    — Мама, папа, мы вернулись с добычей и с прекрасными новостями!
    Нельда взглянула на сиявшие от радости лица варорцев и невольно застыла с ложкой в руке, забыв о кипящем супе. Ориф, которого заявление сына застало за мытьем рук, чуть не выронил полотенце.
    Черныш прошел к своей миске, и в наступившей тишине отчетливо прозвучал стук когтей по доскам пола. Собака шумно сделала пару глотков, и снова все стихло.
    Гвилли положил на стол четырех подстреленных зайцев и, взяв Фэрил за руку, срывающимся от волнения голосом произнес:
    — Мама, папа, мы с Фэрил, ну то есть она… согласилась… в общем, теперь она моя дамми, а я ее баккаран.
    Ориф, принявшийся было вытирать руки, снова прервался и пристально посмотрел на Гвилли поверх полотенца:
    — Что еще за «дамми» и «баккаран»?
    Нельда облегченно рассмеялась:
    — Какой же ты непонятливый! Гвилли хочет сказать, что они с Фэрил теперь помолвлены. Я не сомневалась, что это должно произойти! — Она раскрыла объятия, желая поскорее прижать к груди своих детей. — Гвилли, милый, — взволнованно прошептала Нельда, — береги ее! — Внезапно улыбка сошла с лица доброй женщины, уступив место выражению растерянности и тревоги. — Но это значит, что ты не сможешь отпустить ее одну в Гримволл…

    На следующее утро, попрощавшись с Нельдой и Орифом, Фэрил и Гвилли оседлали своих пони и отправились в путь, который пролегал до Пересекающей дороги на юг, в долину Арден.
    Нельда и Ориф стояли, крепко прижавшись друг к другу, и молчали, но лица их выражали такую скорбь, которая была красноречивее любых слов. Что ожидало их сына и его возлюбленную на этом полном опасностей пути? Вернутся ли они когда-нибудь домой? Черныш с опущенным хвостом подошел к хозяевам, вздохнул совсем как человек и растянулся у их ног.

Глава 8
ДОРОГА В АРДЕН
ИЮЛЬ-АВГУСТ 5Э985
(за три года до описанных событий)

    Все утро Гвилли и Фэрил ехали по проторенной дороге, которая вела от фермы к рынку к Стоунхилле. По правую руку темнел лес Вейн, слева скалистыми выступами поднимались в небеса Сигнальные горы. Полузаросшая дорога на Стоунхилл уходила под откос по направлению к едва различимой вдали Пересекающей дороге. Варорцы спустились по склону вниз и продолжали путь.
    Они ехали не торопясь, время от времени ненадолго останавливались, чтобы размять ноги, накормить и напоить пони, а также наполнить водой фляги, если на пути попадался ручеек. Медленно, но верно они продвигались все дальше на юг.
    Когда солнце стало клониться к полудню, путешественники достигли болотистой низины, протянувшейся между двумя грядами холмов, и повернули на восток. Впереди на горизонте маячили две горные вершины — это были Биконтор и Нордтор, как пояснил Гвилли.
    — Там мы и переночуем, — добавил он.
    Фэрил на глаз прикинула расстояние:
    — Сколько до них?
    — Не больше двадцати — двадцати пяти миль, — беспечно ответил Гвилли.
    Фэрил неуверенно кивнула:
    — Мы с Чернохвостиком, бывало, проезжали и по сорок миль в день, но мне не хотелось бы так перегружать бедных пони.
    — Думаю, двадцать пять миль им вполне по силам. А завтра мы поедем медленнее, — успокоил ее баккан.
    Фэрил порылась в седельном мешке и извлекла оттуда пергаментный свиток. Развернув его, она задумчиво проговорила:
    — На этом наброске, сделанном мистером Хопсли из Стоунхилла, показан Биконтор, который, если верить чертежу, находится на расстоянии двухсот пятидесяти миль от Ардена. Таким образом, если мы будем делать по двадцать пять миль в день, мы доберемся туда за десять дней, не считая сегодняшнего.
    Гвилли протянул руку за свитком и, завладев им, принялся внимательно изучать закорючки, которые должны были что-то означать. Фэрил с трудом скрыла улыбку при виде его стараний. «Сегодня же начну учить его», — подумала она.
    Так ехали они весь день. Уже и солнце стало клониться к закату, и тени стали сгущаться и удлиняться, а путники продвигались все дальше на восток.
    Поздно вечером они наконец добрались до великой Пересекающей дороги. Перед ними с запада на восток простиралась главная магистраль страны. У Крестанского перевала через горы Гримволл Пересекающая дорога плавно переходила в Ландоверскую, которая тянулась дальше за пределы страны.
    Они проехали еще пять миль и расположились на ночлег на южном склоне Нордтора, когда уже совсем стемнело. Невдалеке от них, на юго-востоке, возвышался величественный Биконтор, последний оплот Сигнальных гор. Между этими двумя пиками и проходила дорога, терявшаяся из виду где-то далеко на востоке.
    Небо было ясным, и ничто не предвещало ненастья. Но Гвилли решил, что лучше лишний раз перестраховаться, и, достав маленький топорик, с энтузиазмом принялся за сооружение шалаша. Фэрил в это время тоже не сидела без дела. Она развела костер, распрягла пони и стала вычесывать колтуны у них из грив. Баккан, трудившийся над постройкой временного жилища, пребывал в превосходном расположении духа и развлекал Фэрил разговорами:
    — Отец рассказывал мне о Биконторе. Ему приходилось бывать там — раньше на вершине утеса располагалась одна из сторожевых башен, вытянувшихся цепью от крепости Чаллерайн в Риане до юго-восточной оконечности Сигнальных гор. Говорят, что и горы получили свое название от этой системы укреплений. Когда караульные любой из сторожевых башен замечали приближение врага, они зажигали сигнальный огонь наверху. Затем огонь загорался на следующей башне, и так по всей протяженности цепи. В итоге все вокруг знали о том, что неприятель близко.
    В окрестностях не найдется пика, который был бы выше Биконтора. Поэтому его и выбрали для постройки сторожевой башни. Однако, несмотря на неприступный вид, во время Войны Заклятия башню два раза захватывал неприятель. В первый раз двое караульных успешно отбивали атаку врага, в двадцать раз превосходившего их по численности, однако потом к неприятелю подоспело подкрепление, и одного из храбрецов убили. Башня же была разрушена до основания. Когда же башню захватили во второй раз, ее освободили Черные лисицы. Ты что-нибудь о них слышала?
    Фэрил только и успела, что отрицательно помотать головой, а Гвилли уже продолжал:
    — Так назывался отряд людей, жестоко расправлявшихся с приспешниками Модру. Они одевались в кожаные черно-серые куртки, которые помогали им быть практически незаметными в горной местности. На их щитах была выгравирована эмблема — черная лисица. Отряд этих героев без труда разделался с численно превосходившими его рюкками.
    Фэрил сняла с костра кипящий котелок и собралась уже заварить чай, но вдруг задумалась и спросила:
    — Гвилли, а ты знаешь какие-нибудь варорские предания?
    Гвилли отрицательно помотал головой и увидел, что Фэрил сильно огорчил его ответ.
    Вскоре шалаш был построен. Баккан и дамна поужинали, а потом долго еще сидели потягивая горячий чай и обсуждая подробности предстоящего путешествия. Фэрил достала карту, и при свете костра они принялись внимательно ее изучать. Фэрил, воспользовавшись моментом, начала обучать Гвилли алфавиту, показывая ему буквы на карте и рисуя недостающие палочкой на песке. Фэрил с радостью начала бы с изучения твилльского языка, но Гвилли не умел говорить на языке варорцев, и поэтому учительнице пришлось пока остановиться на пелларском.
    Было уже поздно, когда они закончили. Мягкий свет появившейся на небе луны заполнял все вокруг. Пора было ложиться спать. Ни Гвилли, ни Фэрил еще никогда не приходилось раздеваться в присутствии существа противоположного пола — это произошло впервые, и Гвилли был поражен красотой обнаженного тела дамны. Сердце Фэрил готово было выскочить из груди, она не могла ни посмотреть на своего баккарана, ни отвести от него глаз. Ничего не замечая вокруг себя, они не сговариваясь одновременно шагнули друг к другу — и Фэрил ощутила себя в объятиях Гвилли. Они долго стояли так и целовались, а потом легли вместе. Оба не знали точно, что именно делать, но это было не важно; влюбленные забыли обо всем на свете от этой неведомой им доселе радости обладать друг другом.

    На следующий день они продолжили путь по Пересекающей дороге, проехали между Нордтором и Биконтором и наконец очутились за пределами Сигнальных гор. Казалось, целый мир, огромный и прекрасный, простирался перед ними. На юге в долине Дикой реки темнел лес. На северо-западе терялись в утренней дымке Сигнальные горы. Однако взоры путешественников были обращены на восток, где только Пересекающая дорога нарушала монотонный пейзаж бесконечных равнин.
    Три дня ехали Гвилли и Фэрил по этой неуютной пустынной земле. Погода благоприятствовала им: она дарила влюбленных безоблачными, теплыми летними днями и ночами, полными живительной прохлады. Они делились друг с другом самыми сокровенными мечтами, рассказывали о своей прошлой жизни и гадали, что ожидает их в будущем. А ночью влюбленные разговаривали совсем на другом языке, который не требовал слов, однако смысл сказанного неизменно оставался тем же.
    Фэрил продолжала обучать Гвилли грамоте. Баккан был способным учеником, и стало ясно: раз уж он решил научиться читать и писать, он это сделает.
    На пятый день пути они достигли Диких холмов, между которыми петляла дорога.
    На седьмой день пути пошел мелкий дождик. Стараясь не обращать на него внимания, путники пересекли реку Кейр и оказались в заброшенном королевстве Рон, которое в простонародье получило название плуга из-за своей формы. На западе королевство граничило с рекой Кейр, а на юге и востоке — с рекой Тамбл.
    Варорцы уже подъехали к тому месту, где Пересекающая дорога терялась в Мрачном лесу, и им ничего не оставалось, как войти под его темный полог. Гвилли заговорил, чтобы нарушить пугающую тишину:
    — В старину этот лес пользовался дурной славой. Впоследствии люди из Дикой земли и эльфы из долины Арден изгнали отсюда всю нечисть, по крайней мере так говорит отец. Несмотря на это, я бы не сказал, что чувствую себя здесь в полной безопасности: у меня даже при одной мысли о Мрачном лесе мурашки по телу бегают.
    Фэрил оглянулась вокруг и невольно вздрогнула. Лес казался еще более зловещим от нависших над головой свинцовых туч.
    — Здесь совсем не так, как в лесу Вейн. Там даже в заповедных местах я чувствую себя спокойнее.
    Гвилли резко повернулся и пристально посмотрел на свою дамми:
    — Сколько же таких мест ты проехала?
    — Ах, Гвилли, я ведь их не считала! Но уж точно, что не одно. Я же тогда практически ничего не знала о лесе Вейн. Только слышала, что там родился некто по имени Гвилли Фенн. Я жила на севере Боскиделла, и моя дорога сюда пролегала через реку Спиндл, форт Спиндл и долину Сражения. Наконец, достигнув леса Вейн, я стала искать поляны, на которых живут варорцы. Хоть мне и попалось несколько общин лесного народца, но, к кому бы я ни обратилась, никто не знал, где живет Гвилли Фенн. Я уже совсем было отчаялась тебя разыскать, но тут некий мистер Бинк подсказал мне поехать в Стоунхилл. В этом городе тоже живут варорцы, к тому же туда съезжаются со всех окрестностей на ярмарки. В Стоунхилде владелец гостиницы «Белый единорог», мистер Хопсли Бройстер, вспомнил, что какой-то варорец по имени Гвилли живет в семье людей на ферме. Он объяснил мне, как тебя найти, и даже нарисовал эту карту, на которой по моей просьбе отметил и дорогу в Арден. Как только он все это рассказал мне, я сразу отправилась в путь. И как ты ни пытался спрятаться, затерявшись среди людей, я все равно тебя нашла, мой баккаран!
    Гвилли так заразительно рассмеялся, что и Фэрил не смогла сдержать улыбки. Но когда она оглянулась вокруг, смеяться ей расхотелось.
    — Что же до заповедных мест, по которым я проехала… никто не предупредил меня об опасности. Все, наверное, думали, что я и так обо всем знаю.
    Дальше они ехали молча. Говорить не хотелось: моросил холодный дождик и со всех сторон тянуло сыростью. Наконец Гвилли нарушил тишину:
    — Я слышал, будто на севере леса Вейн находится огромный лабиринт из дубов. Путник, случайно попавший туда, обречен на вечное странствие по его бесчисленным переходам. Ходят слухи, что во время Зимней войны один из отрядов Модру потерпел там поражение. Не знаю, можно ли всему этому верить, но я рад, что ты хоть туда не проникла.
    Фэрил попыталась улыбнуться, но улыбка получилась какая-то натянутая.
    На следующий день небо посветлело и из-за туч выглянуло солнце.
    На десятый день пути варорцы наконец покинули Мрачный лес и пересекли реку Тамбл, за которой начиналось королевство Релль, где жили эльфы-лаэны. А следующим вечером путешественники наконец достигли западной границы долины Арден.
    С высоты из скалистого ущелья срывались потоки воды, заволакивая плотной завесой брызг и тумана вид на долину. Узкий проход между утесами, таким образом, был скрыт от посторонних взглядов, и ни Гвилли, ни Фэрил не знали, как попасть в долину.
    — Давай подъедем к самому водопаду, — предложила Фэрил, как будто угадав мысли Гвилли.
    Они пришпорили своих пони, которые с неохотой подвезли их к падавшей сверху реке Тамбл. В этот момент из-под прикрытия деревьев выехал всадник на темно-сером коне и преградил им путь. Гвилли уже потянулся было за пращой, а Фэрил судорожно схватилась за рукоятку ножа. Но тут всадник окликнул их, и когда он выехал на освещенное место, путники окончательно убедились, что перед ними — эльф.

    Варорцы послушно последовали за эльфом, которого, как выяснилось, звали Андор, и он провел их тайной каменистой тропой под самым Арденским водопадом. Теперь путникам стало понятно, почему они не смогли сами обнаружить вход в долину, лежавшую перед ними: туман и брызги от реки Тамбл, срывавшейся в этом месте с высоты из горной расселины, закрывали его плотной молочно-белой пеленой.
    Прямо перед собой варорцы увидели небывалых размеров дерево, крона которого терялась где-то в небесах. Листва дерева казалась призрачной и нереальной, будто сотканной из сумеречного света.
    — Вот это да-а! — восхищенно протянула Фэрил, — Ничего более величавого я в жизни не видела!
    Андор улыбнулся восторгу юной дамны и пояснил:
    — Это Одинокое Старое Дерево. Когда Таларин приехал сюда, в эту долину, чтобы остаться здесь навсегда, он привез с собой из Дарда Галион маленькое деревце, которое и по сей день охраняет покой долины.
    — Но это значит, что дерево растет здесь уже не одну тысячу лет.
    Андор утвердительно кивнул.
    Гвилли был потрясен до глубины души: казалось, он только сейчас осознал, что значит бессмертие эльфов.
    Под раскидистыми ветвями дерева расположился сторожевой лагерь эльфов, куда и проследовали путешественники. Им навстречу высыпали лаэны, облаченные в одежды зеленого цвета. Эльфы поздоровались с Андором и немедленно окружили ваэрлингов.
    Вдоволь наглядевшись на пришельцев, эльфы вспомнили о гостеприимстве и предложили варорцам отведать тушеного мяса. Гвилли и Фэрил с радостью согласились, потому что за время долгого пути соскучились по горячей пище. Пока они за обе щеки уплетали тушеное мясо с хлебом, Андор поведал Галрону, командиру лаэнских стражей, о том, с какой миссией ваэрлинги приехали в Арден. Гвилли и Фэрил только согласно кивали, ибо оторваться от еды было выше их сил.
    Галрон сидел скрестив поджатые ноги и исподволь наблюдал за варорцами. Дружно работая ложками, они, несмотря на весь свой голод, не забывали посматривать по сторонам. Взгляд Фэрил остановился на знамени, развевавшемся над лагерем. На флаге было изображено зеленое дерево на сером фоне. Фэрил скользнула глазами по славному стягу и перевела взгляд на гигантское дерево, возвышавшееся над их головами.
    Галрон улыбнулся и подтвердил правильность догадки дамны:
    — Да, Фэрил, ты все правильно поняла: это дерево действительно является символом долины Арден, причем с тех самых пор, когда Таларин и его народ пришли сюда.
    Гвилли, услышав это, с интересом посмотрел на эмблему и на дерево, а Галрон продолжал:
    — Предание гласит, что, когда дерево рухнет от старости, никого из нас в Ардене тоже не останется.
    На лице Фэрил отразилось недоумение, и ей как-то сразу расхотелось есть. Даже Гвилли отложил ложку в сторону. Галрон хотел уже было успокоить их, но передумал и проговорил:
    — Кеса, викси — вы пришли сюда не для того, чтобы рассуждать о делах минувших или грядущих. Вам нужна дара Риата, а чтобы найти ее… — Галрон ненадолго задумался, с сомнением взглянув на Чернохвостика и Попрыгунчика, и продолжил: — Чтобы найти ее, вам придется проехать дальше на север. На пони это займет около двух дней.

    По заросшей ельником равнине пробираться было нелегко, и варорцы продвигались вперед медленно, сопровождаемые лаэном по имени Джандрел, которому Гилрон наказал проводить чужестранцев к даре Риате. Долина Арден лежала в горном ущелье, и по обе стороны от реки Тамбл, вдоль которой шли путники, поднимались уступами его каменистые склоны. Они то совсем исчезали из виду, то сближались настолько, что пройти дальше можно было только по скалам. Джандрел пояснил, что, когда река разливается, превращаясь в бушующий поток, единственный безопасный путь на север пролегает по горам. Так и ехали путники, то поднимаясь на склоны по горным тропам, то спускаясь вниз в поросшую лесом долину.
    Вечером, когда они остановились на ночлег и разбили лагерь, Джандрел, оторвавшись от чашки горячего чая, произнес:
    — Если не считать вас, я не встречал ваэрлингов со времен Зимней войны. Тогда мне довелось увидеть Такерби Андербэнка.
    Глаза Фэрил стали круглыми от удивления.
    — Ты видел Така?
    Гвилли тоже был поражен, ведь даже он, живя среди людей, слышал об этом великом герое Зимней войны.
    — Да, — подтвердил Джандрел. — Сэр Такерби вместе с алором Гилдором и королем Галеном проезжали через Арден по пути в Пеллар, где они должны были воссоединиться с Верховным Правителем, хотя судьба распорядилась иначе. В то время я был капитаном арденских стражников, а над страной навис Диммендарк…
    — Каким был Так? — перебил эльфа Гвилли.
    Джандрел допил чай и поставил чашку на землю.
    — Такой же маленький, как ты, Гвилли. Только волосы у него были черные, а не такие огненно-рыжие. Голубые глаза напоминали сапфиры. В общем, он не сильно отличался от тебя или любого другого варорца.
    Гвилли вдруг ни с того ни с сего покраснел.
    Фэрил подтянула к себе колени и, обхватив их руками, мечтательно произнесла:
    — Значит, тебе посчастливилось увидеть троих Камнепроходцев.
    — Нет, Фэрил, не троих, а всех четверых.
    Фэрил с удивлением посмотрела на него:
    — Но я думала, Брегга в это время был на юге…
    — Ты права, малышка. Однако после того, как война закончилась, варорцы опять ступили на землю Ардена, возвращаясь домой из Железной Башни Модру. Тогда-то я и увидел Бреггу, Патрела в золотых доспехах, а также еще пятерых героев-варорцев, которым посчастливилось выжить. Варорцы — такие крохи по сравнению с эльфами и людьми, однако, если бы не этот храбрый народ, нас всех давно не было бы на свете.
    Когда все уже легли, Гвилли долго не мог заснуть. У него из головы никак не шли слова Джандрела: «…не сильно отличался от тебя… в общем, он не сильно отличался от тебя или любого другого варорца…» Гвилли лежал, обняв Фэрил, и думал, правду ли сказал эльф…
    На следующий день они продолжили свой путь по душистому ельнику на север.
    Во время одного из привалов Гвилли спросил:
    — Не хочу показаться навязчивым, но вчера вечером ты рассказал нам, что во время Зимней войны был капитаном лаэнских стражей. Почему же ты сейчас не носишь это звание?
    Джандрел пояснил:
    — Видишь ли, у эльфов не принято долго занимать одну и ту же должность. По крайней мере раз в несколько сот лет занятие меняют даже самые высокопоставленные особы — ведь одно и то же дело может наскучить. Оставив пост капитана лаэнских стражей, я занялся садоводством и ветеринарией. Конечно, подобно всем лаэнам обоего пола, я прохожу срочную службу в рядах лаэнских стражей, которая длится недолго, всего десять лет. Думаю, следующим моим занятием будет изучение горных пород и минералов. Это займет около сотни лет. Поэтому, Гвилли, для того, чтобы судить о прошлом и настоящем любого лаэна, нужно прежде осознать, как и сколько они живут.
    — Но ведь вы же попросту бессмертны! — выпалил вконец озадаченный баккан.
    — Ты совершенно прав, — невозмутимо подтвердил Джандрел.
    За этот день путешественники проехали еще двадцать пять миль.
    Ночью Гвилли и Фэрил долго не могли заснуть: они шепотом обсуждали, как изменилась бы жизнь варорцев, будь они бессмертны.
    Лаэн, сидевший неподалеку у дерева, улыбнулся про себя.

    На следующий день около полудня Джандрел привел путников к месту поселения арденских эльфов. Все лаэны, чем бы они ни занимались, побросали свою работу, радостными любопытными взглядами провожая прибывших варорцев. Куда бы ни посмотрели Гвилли и Фэрил, везде они видели чистые и опрятные жилища со стенами пастельных тонов, под соломенными крышами, везде царили красота и хороший вкус.
    Проехав еще около мили на север, путники добрались до большого поля, засеянного овсом, где тоже трудились лаэны. Среди них была златовласая эльфийка.
    — Кель, Риата, дара! — обратился к ней Джандрел на языке сильва. — Ви дидрон ана аль энистори?
    Риата повернулась и посмотрела в их сторону, заслонившись ладонью от солнца. Она отдала косу кому-то из эльфов и направилась к вновь прибывшим. Хоть она и не знала, как их зовут, ей было известно, кто они и зачем здесь.

Глава 9
РИАТА
ЛЕТОПИСЬ ВРЕМЕН
(прошлое и настоящее)

    Давным-давно в благословенном краю Адонары по берегу кристально чистого ручейка, петлявшего по лесной полянке, прогуливалась юная эльфийка со своими родителями. Они беседовали о прошлом и будущем, ведь завтра Риате — а это была именно она — предстояло отправиться в Митгар, держа путь на восход. Вторая эра подходила к концу, хотя об этом дано было знать лишь немногим избранным, способным предвидеть будущее. Эльфы же вообще довольно беспечно относятся ко времени и замечают лишь, как одно время года приходит на смену другому, да и то не всегда. Однако за чем они действительно следят, так это за положением планет и небесных тел.
    Как бы там ни было, этот последний день в Адонаре Риата решила провести со своими родителями, они так много хотели обсудить. Жизнь юной эльфийки только начиналась. По сути дела, ее родители, по меркам эльфов, были почти так же молоды, как и она сама. Не важно даже, сколько именно лет было Риате, Даору и Рине, — какая разница, двадцать лет эльфу или двадцать тысяч, ведь он вечно молод и его бесконечная жизнь только начинается.
    Это, конечно, не значит, что эльфы не могут умереть. Их можно отравить или убить при помощи оружия. Эльфы могут утонуть, сгореть заживо, умереть от жажды или одной из немногих смертельных болезней, которым они подвержены. Однако, если эти опасности минуют благородных существ, смерть обходит их стороной, ибо время не имеет над ними власти.
    Понятно поэтому, почему эльфы так тоскуют по любому из своих собратьев, принявшему безвременную смерть. И не важно при этом, сколько лет прошло со времени рождения покойного, ибо он все равно ступил лишь на порог жизни.
    Однако в этот прекрасный солнечный день мысли о смерти не занимали бродивших меж старых деревьев эльфов. Они оживленно беседовали о предстоявшей Риате поездке в Митгар, в мир смертных, и пытались представить, что она там найдет и как она должна себя вести.
    Они остановились посреди поляны и присели на берегу ручейка, переливавшегося искорками и весело журчавшего у их ног. Даор взглянул на златовласую дочь и задал знакомый всем эльфам со школьной скамьи вопрос:
    — Что значит «жить вечно»?
    Риата с любопытством взглянула на отца, ожидая, как он ответит на этот риторический вопрос.
    Даор продолжал:
    — Что это означает? И как влияет на жажду власти, славы, на поиски истины? Чем наши стремления и чаяния, отношения и быт отличаются от стремлений и чаяний, отношений и быта смертных? Жизни бабочек, а также людей, ваэрлингов, дриммов и других смертных существ — все имеют свое начало и конец. Для нас они одинаково скоротечны. Однако при ближайшем знакомстве с ними становится понятно, что чем длиннее отрезок жизни, отмеренный судьбой, тем более важные задачи встают перед личностью. Для бабочки это лишь воспроизведение рода. У других же смертных появляются стремления к безопасности, комфорту, наслаждению, знанию, которые влекут за собой и другие желания и потребности.
    Наши стремления и желания настолько же отличаются от желаний и стремлений смертных, насколько они отличны в этом от бабочки. И все же мы должны уметь посмотреть на мир глазами смертных, ибо наши судьбы взаимосвязаны. Но горе эльфу, который искренне привяжется к смертному — будь то человек, ваэрлинг, дримм или кто-то еще, — ибо жизни их скоротечны, а потеряв друга или возлюбленного, ты будешь скорбеть всей душой. К тому же смертные сильно отличаются от нас. Лишь редкие из них способны возвыситься настолько, чтобы заглянуть за пределы жизни и задаться вечными вопросами бытия: зачем мы здесь? кто наш создатель? что истинно, а что ложно?
    Конечно, ответить на них не может даже Адон, которого мы почитаем за бога. Адон говорит, что есть куда более могущественные существа, чем он сам, по сравнению с которыми он как бабочка по сравнению со смертными. Нужно сказать, что у эльфов было много времени, чтобы найти ответы хотя бы на некоторые из вечных вопросов, ведь Эльвид создала наш народ первым, по крайней мере мы сами так полагаем. Одно мы знаем наверняка: эльфы долгое время были предоставлены сами себе, ибо одни населяли миры Адона. Наши помыслы в те далекие времена были воистину грандиозны: мы жаждали бесконечных наслаждений, власти, могущества, славы… мы всего достигли — и осознали тщетность и беспомощность наших устремлений. Наш народ подчинил своей власти весь доступный ему мир, но испытал при этом только глубокое разочарование. И тогда мы стали искать одиночества, спокойствия, справедливости и красоты, маленьких житейских радостей. Эльфы в своей погоне за властью и богатством долгое время отвергали эти ценности как мелкие и недостойные сильной личности, однако теперь обратились к ним в поисках душевного равновесия.
    Я думаю, что Эльвид не зря долгое время не населяла мир другими существами — ведь у нас было достаточно времени, чтобы достичь гармонии и найти свое призвание. Наш долг — помогать другим существам: утруни, дриммам, ваэрлингам, людям; наставлять их на путь истинный и делиться своими познаниями. Это и твой долг, дочь моя, — в Митгаре ты должна стать доброй наставницей и помощницей.
    Даор закончил, и долго никто не смел нарушить наступившее молчание. Эльф не сказал ничего нового — все эти идеи были выстраданы его народом на протяжении долгих веков. Однако всякий раз, когда эльфы возвращались к истории и предназначению своего народа, их сердца наполнялись гордостью и сознанием собственного долга.
    Наконец Даор, а за ним и Рина с Риатой встали и пошли дальше вдоль ручья, сопровождаемые пением Серебряных Жаворонков в кронах Старых Деревьев.
    Вечером того же дня Риата сидела под косогором, поднимавшимся к ее дому, и мечтательно смотрела на небо, которое из лазурного постепенно превращалось в светло-лиловое. Облака, медленно проплывавшие у нее над головой, отливали перламутром и становились то персиковыми, то бледно-розовыми. Захваченная красотой окружающего мира, эльфийка не заметила приближения матери, которая, неслышно ступая по мягкой траве, подошла к ней с подарком и советом.
    Рина окликнула дочь и протянула ей нечто длинное и узкое, завернутое в шелк:
    — Ты — одна из лаэнских стражей, и это может пригодиться тебе в Митгаре, ведь иногда на землях королевства бывает небезопасно.
    Риата развернула подарок, который оказался превосходным мечом: рукоятка его была украшена нефритом и черненым серебром, на которое была нанесена перекрестная гравировка для того, чтобы меч не выскальзывал из рук. Оружие было вложено в ножны зеленого цвета, которые можно было закрепить на поясе или за спиной. Когда Риата достала меч из ножен, она восхищенно ахнула, ибо меч был выкован из сильверона, и казалось, что из самого сердца оружия струится мягкий звездный свет.
    — Мама, я… — Риата просто потеряла дар речи от такого царского подарка. Не в состоянии ничего сказать, со слезами на глазах она подошла к матери и принялась целовать ей руки.
    Рина тоже едва сдерживалась, чтобы не заплакать, однако пересилила себя и мягко проговорила:
    — Дитя мое, это всего лишь оружие. Он принадлежал мне, когда я была лаэнским стражем, но теперь он твой. Здесь, в Адонаре, он не нужен, зато в Митгаре может сослужить тебе хорошую службу.
    Риата никак не могла налюбоваться на свое новое оружие.
    — Мамочка, он прекрасно сбалансирован. А у него есть своя история?
    — Его выковал в Митгаре Двинфор из Дуэллина, города Аталов. Среди кузнецов-оружейников ему нет равных. Повседневное название этого меча — Проклятье Валгов, но есть у него и еще одно имя, которое следует произносить только в случае крайней нужды. Имя это — Дюнамис, и мне, к счастью, никогда не приходилось произносить его вслух. Если ты попадешь в безвыходное положение, возьмись за рукоятку меча и назови его по имени. Меч воссияет голубым светом и даст тебе силу твоих врагов, ослабив или даже убив их. Однако будь осторожна: он может также забрать жизни твоих смертных друзей, если они окажутся поблизости.
    Риата с еще большим уважением посмотрела на смертоносное оружие, но затем, после секундного колебания, протянула его назад матери:
    — Мама, я не могу принять его — это слишком ценный подарок, и…
    — Не будем спорить, дитя мое, — он твой, ведь я уже объяснила тебе, что в Адонаре этот меч бесполезен. К тому же я уверена, что ты достойна этого оружия. Но оставим это: я пришла поговорить с тобой по другому поводу, куда более важному.
    Риата послушно положила меч на колени и выжидательно посмотрела на мать.
    — Риата, твой отец многое рассказал тебе сегодня — многое, но не все. Да все и невозможно передать словами; гораздо больше познается с опытом.
    Риата заметила, что глаза матери стали грустными при этих словах, но юная эльфийка ни о чем не спросила, не желая перебивать рассказчицу.
    Рина помедлила и продолжала:
    — Сегодня отец говорил о том, что любить смертных — тяжелый крест. Не знаю, отвлеченно ли говорил Даор, или ему действительно выпало на долю испытать это чувство, но мне оно знакомо не понаслышке: в бытность мою лаэнским стражем я полюбила смертного мужчину.
    Воспоминания нахлынули на Рину, и она не смогла сдержать слез. У Риаты при виде неподдельного горя матери сжалось сердце. Но вскоре Рина овладела собой и, опустив глаза, усилием воли заставила себя продолжать:
    — Он был силен и благороден, — тихо произнесла эльфийка и снова взглянула на дочь. — Когда он играл на арфе, все замирало вокруг… И невозможно описать словами, как мы любили друг друга.
    Но тут слезы градом хлынули из глаз Рины, и она зарыдала, уже не сдерживаясь.
    Риата не могла спокойно смотреть на страдание матери; она отложила меч в сторону и подвинулась к Рине поближе, взяла ее за руки и стала нежно поглаживать их.
    Так они сидели долго, прижавшись друг к другу. Наконец Рина прерывисто вздохнула и заговорила опять:
    — Но даже наша всесильная любовь не смогла победить время с его разрушительной силой… Дочь моя, заклинаю тебя: никогда не люби смертного мужчину, ибо ты даже представить себе не можешь, как горько смотреть на его старение. Силы постепенно будут покидать его, молодость уйдет, уступив место дряхлости и болезням, а ты будешь безмолвным свидетелем всех этих изменений — и ничего не сможешь сделать. Сама же ты останешься вечно молодой и в глазах своего возлюбленного будешь читать не только любовь, но и зависть, и даже ненависть, ведь ты не сможешь последовать за ним по дороге старения.
    Мне казалось, что прошло совсем немного времени, а мой возлюбленный превратился в дряхлого старца. Вместе с ним умерло и мое сердце. Для меня наступила вечная зима, и жизнь потеряла смысл. Я не хотела иметь детей ни от кого, кроме Эвина, но это было невозможно, ведь на земле Митгара эльфы не родятся. Даже если бы мы перебрались в Адонар, моей мечте скорее всего не суждено было сбыться — ведь я эльфийка, а он был смертным мужчиной. И мне оставалось только безутешно горевать и скорбеть по несбывшемуся.
    Я не думала, что когда-нибудь смогу еще раз полюбить. Но чудо произошло — я встретила твоего отца. Сначала я только уважала его, но постепенно мое сердце оттаяло. Когда мы решили соединить свои жизни, я поклялась, что, если нам суждено иметь детей, я любым путем сумею оградить их от несчастья любви к смертным. Проходили годы, а детей у нас все не было, поскольку новые эльфы, чтобы не нарушать природное равновесие, рождаются только тогда, когда старые уходят. Но наконец настал благословенный день, и на свет появилась ты, а через некоторое время родился и твой брат Талар. С твоим рождением радость вновь озарила мою жизнь. Но никогда не смогу я забыть Эвина и вечно буду оплакивать его и скорбеть по нему. Я заклинаю тебя, дочь моя: никогда не люби смертного мужчину, ибо время непобедимо и смерть рано или поздно возьмет свое, а тебе останется лишь неутолимое страдание.
    Рина замолчала, и все стихло вокруг; лишь Серебряные Жаворонки все так же звонко пели у них над головами. Небо из светло-лилового стало темно-фиолетовым, и на нем появилась луна, покрыв землю кружевом из света и тени. Наконец Риата медленно подняла глаза и, взглянув на мать, взволнованно произнесла:
    — Мама, я всеми силами постараюсь сохранить покой в своем сердце.

    Рассвело. Туман еще не рассеялся, белой пеленой укутывая поляну и близлежащий лес.
    Риата в последний раз обняла и поцеловала родителей. Одежды из серой кожи были молодой эльфийке чрезвычайно к лицу, а меч в зеленых ножнах за спиной делал ее похожей на древнюю воительницу. Риата вскочила на нетерпеливо бьющего копытом скакуна, который тут же взвился на дыбы, всем своим видом показывая, что ждет только окончательной команды хозяйки.
    Прозвучали последние слова прощания, и Риата отправилась в путь, не то напевая что-то, не то вполголоса разговаривая сама с собой. На душе у нее было как-то неопределенно, не весело и не грустно, совсем как в окружающей природе.
    Лошадь необычным гарцующим шагом уносила всадницу вперед, продвигаясь все дальше по опушке леса. Их силуэты все уменьшались и наконец совсем скрылись из виду, поглощенные сероватым туманом. Вскоре и голос Риаты стал еле различимым, а потом и вовсе затих.
    Вокруг разлилась неуютная тишина, которая наполнила родительские сердца тревогой; Даор и Рина крепче прижались друг к другу.
    Их дочь уехала.

    Туман немного рассеялся, и лучи рассветного солнца озарили всадницу на лошади жемчужного окраса. Когда Риата увидела землю, расстилавшуюся перед ней, ее песня оборвалась на полуслове и даже лошадь остановилась и застыла как вкопанная.
    — Умница, Тенистый, — немного рассеянно произнесла эльфийка. — Вот мы и в Митгаре.
    Конь заржал и одобрительно покачал головой.
    Вокруг все еще клубился туман, обволакивая всадницу и ее лошадь белой пеленой. Они опять оказались на опушке леса, хотя лес находился уже в другом краю. Чтобы переместиться из Адонара в Митгар, нужно стараться, чтобы место отправления и место назначения были как можно более схожи между собой. Конечно, такие соответствия в природе заповедного Адонара и необузданного в своей первозданной дикости Митгара достаточно редки. Поэтому для максимально удачного путешествия был разработан проверенный веками ритуал, состоящий из пения наездника и особого шага коня.
    Хотя еще не до конца рассвело, но пожелай Риата вернуться в Адонар, у нее ничего не вышло бы. Ведь, в отличие от пути из Адонара в Митгар, путь обратно пролегал по дороге заката. Отсюда произошли названия «рассветный путь» и «сумеречный путь», а напутствием в дорогу у эльфов Митгара были слова: «С закатом уйдешь, на рассвете вернешься».
    Но не эти слова старинного эльфийского прощания занимали сейчас Риату; ее внимание было захвачено необычностью окружавшей ее природы. Все вокруг поражало ее воображение: дикие заросли растений, причудливые переплетения деревьев и трав, беспечное щебетание птиц, а также буйство цвета и форм, которого не встретишь в Адонаре.
    Опьяненная всеми этими новыми, но вместе с тем до боли знакомыми запахами, звуками и ощущениями, Риата как завороженная сидела в седле не шевелясь и продолжая впитывать в себя красоту окружающего мира. Наконец она решительно натянула поводья; Тенистый сорвался с места и по команде хозяйки перешел в галоп. Все существо эльфийки наполнила радость; она весело улыбнулась солнцу, взошедшему над землей Митгара, и ощутила ликование при мысли о том, что скоро увидит своего брата Талара и его жену Тринит, живших в Дарда Иммер, Светлом лесу Аталы.

    С тех пор прошло около века, а может быть, и больше — Риата не смогла бы сказать наверняка, ведь эльфы не очень-то дружат со временем. Год за годом Риата, Талар и Тринит терпеливо учились искусству врачевания в Светлом лесу.
    Но настал день, когда брату с сестрой пришлось разлучиться. Талар и Тринит переехали в Дуэллин, находившийся милях в пятидесяти к востоку. Талар пошел в подмастерья к легендарному Двинфору, собираясь всерьез заняться оружейным делом, а Тринит упражнялась в игре на арфе. Риату же ожидали другие обязанности: она должна была охранять покой грозного вулкана Карак и при первых признаках его пробуждения немедленно предупредить окрестных жителей об опасности.
    Годы проходили незаметно; время от времени Риата, Талар и Тринит собирались вместе у семейного очага в Дарда Иммер или Дуэллине и под звуки арфы распевали старинные эльфийские песни.
    Однако этой идиллии не суждено было длиться вечно. Из-за моря пришли дурные известия: поговаривали, что спонцы стягивают свои войска в Гримволлские горы на востоке Митгара. Назревали большие неприятности, и требовались добровольцы для создания боеспособной армии.
    Риата попрощалась с Таларом и Тринит и села на корабль, который доставил ее по Авагонскому морю в крепость Каэр Пендвир, а оттуда в королевство Пеллар.
    Вскоре началась Великая война Заклятия. Риата присоединилась к войску эльфов из Дарда Галион. Сражения были кровавыми, и битва шла не на жизнь, а на смерть. Много горя и безвозвратных потерь принесла с собой Великая война. И траурными вестниками печали полетели во все концы страны и за ее пределы Послания Смерти, которые в скорбный час эльфы посылают своим любимым и которые всегда находят адресата, ошеломляя его сознанием непоправимой утраты.
    Но как ни трудно пережить смерть каждого отдельно взятого эльфа, скорбь от гибели сотен и тысяч не поддается описанию. Наступил тот страшный день, которого ни люди, ни дриммы, ни ваэрлинги, ни эльфы не забудут никогда: Гифон совершил одно из величайших своих злодеяний, потопив Аталу, которая увлекла за собой в морскую пучину населявших ее существ. Все эльфы Митгара пали ниц в тот скорбный час, когда раздался раздирающий душу предсмертный крик их соотечественников.
    Но на этом несчастья, которые повлекла за собой гибель Аталы, не закончились. Океан разбушевался, и огромные волны стерли с лица земли города и деревни прибрежных королевств. Страна сотряслась от чудовищного взрыва, небеса затянулись темным саваном дыма, и земля покрылась пеплом.
    Риата скорбела вместе со своими соотечественниками, оглушенная последним криком отчаяния и безысходности, донесшимся с берегов Аталы и эхом пролетевшим по всей стране. Однако страшного послания от Талара она не получила, а это могло означать одно из двух: либо Талар чудом уцелел, либо он отправил записку Тринит. Риата всей душой надеялась на первое.
    Она горько оплакивала безвременно ушедших из жизни эльфов, но война продолжалась, и, несмотря на всю горечь потери, нужно было бороться дальше во имя погибших соплеменников. И молодая эльфийка честно исполняла свой долг на полях сражений, пытаясь заглушить ту боль, которая пронзала все ее существо при мысли о Таларе и Тринит.
    И вот однажды, когда Риата вместе с другими лаэнскими стражами отдыхала после сражения в лагере посреди леса, в ее палатку вошел живой и невредимый брат. Однако радость от встречи была омрачена известием о смерти Тринит, которая покоилась теперь вместе с другими обитателями Аталы на дне морском. В тот страшный день Талар поджидал ее в Дуэллинском порту, на борту корабля, который должен был доставить их в крепость Ховен. Супруги собирались присоединиться к войскам эльфов, расквартированным в Дарда Галион. Тринит ненадолго отлучилась на берег, желая попрощаться со своим учителем — арфистом Глинером. Когда раздался взрыв от извержения вулкана Карак, эльфийка еще не успела вернуться на корабль. Судно было уничтожено мощной взрывной волной, а Талар очнулся лишь на следующий день среди обломков и мертвых тел. До сих пор остается загадкой, каким образом потерявшего сознание эльфа не затянуло в гигантскую воронку, образовавшуюся, когда огромный остров ушел под воду, — но, как бы там ни было, он остался жив.
    Он не помнил точно, сколько времени прошло в скитаниях по воле волн, — кажется, девять дней или около того. Наконец его подобрал проходивший мимо корабль и доставил в порт Готон, откуда он отправился вслед за лаэнскими стражами и догнал их в Дарда Эриниан. И несмотря на то, что Талар стал жертвой кораблекрушения и столько дней скитался по морским просторам, его все равно настигло прощальное послание жены, состоявшее всего из трех слов: Я тебя люблю.

    А война все не кончалась, и Талар с Риатой плечом к плечу сражались за освобождение Митгара. Но вот до них дошло страшное известие о том, что ночной народ Гифона заполонил даже Высшие сферы.
    С тех пор как Риата услышала об этом, она места себе найти не могла от беспокойства за судьбу родителей. Она решила во что бы то ни стало попасть в Адонар по Сумеречному пути и вернуть матери меч Дюнамис, а потом возвратиться назад в Митгар. Однако в тот вечер, когда она уже собралась в дорогу, их лагерь атаковал неприятель, и она была вынуждена остаться. Десять дней не прекращалась битва, а когда она закончилась, новые известия пришли из Адонара. Высшие сферы были заняты войсками Гифона, и, чтобы закрыть ночному отродью доступ в Митгар, Адон был вынужден уничтожить пути входа и выхода из Высших сфер. И хотя любой из эльфов по праву крови имел возможность с помощью ритуала вернуться в родное поднебесье, попасть обратно в Митгар или куда бы то ни было еще он уже не мог. Точно так же любой из ночного народа мог по праву крови возвратиться в Низшие сферы, но ему лучше было даже не пытаться проникнуть оттуда в Высшие сферы или Митгар. Жителям королевства вход в Адонар и Низшие сферы тоже был закрыт раз и навсегда.
    Несколько дней провела Риата в тяжких раздумьях — возвращаться в Адонар, где свирепствовал Гифон, или остаться в Митгаре и сражаться против его наместника Модру. Наконец Риата и Талар решили, что их присутствие в Митгаре сейчас нужнее. Страна подвергалась смертельной опасности: против Великого Союза людей, эльфов, дриммов, ваэрлингов и утрупи выступили объединенные силы троллей, гхолов, коней Хель и валгов. Модру поддержали и некоторые люди — кистанские разбойники и гирейцы, а также драконы и гаргоны. Волшебники раскололись на два противоборствующих лагеря.
    В те дни Адон еще не наслал на ночной народ Заклятия, и эта нечисть могла беспрепятственно ходить по земле Митгара в любое время дня и ночи, хотя уже тогда рюпты предпочитали творить свои грязные делишки в темное время суток.
    Наступили дни великих испытаний, и не все дожили до того светлого часа, когда Гифон и Модру были побеждены.
    Риата и Талар вместе с другими лаэнскими стражами курсировали вдоль восточного склона Гримволлских гор, охраняя Дарда Галион, Дарда Эриниан, а также Великий Лес и долину между ними.
    Здесь, а именно в Далгорских низинах, где река Далгор впадает в величественную реку Аргон, повстречались они с Араваном, который с копьем наперевес сопровождал Галаруна, сына Эрона — короля эльфов Митгара. Галарун и его отряд торопились поскорее достичь Дарда Галион, откуда по Сумеречному пути им предстояло доставить в Адонар единственное оружие, с помощью которого можно было уничтожить Великого Вулка Гифона, — Рассветный меч.
    Лаэнские стражи без колебаний приняли решение сопровождать принца и его товарищей, ибо от успеха их миссии без преувеличения зависела судьба мира. Однако в Далгорских низинах произошло непоправимое: внезапно со всех сторон их окутал густой туман, из болотной трясины полезло ночное отродье, и завязалась жестокая битва. Отряд Галаруна и лаэнские стражи понесли большие потери, а сам принц был убит.
    Когда же рюпты наконец были разбиты, эльфы увидели, что Рассветный меч исчез. Никто не мог сказать наверняка, куда он делся. Возможно, его утащили уцелевшие после битвы твари или же он просто навсегда канул в болотную трясину.

    Заклятие Адона заставило Серебряных Жаворонков навсегда покинуть Дарда Галион, и без их мелодичного пения лес показался Риате пустым и унылым. Эльфийка, погрустив, смирилась с неизбежностью потери и перебралась жить в долину Арден.
    Века сменялись веками, и Риата, у которой в распоряжении была целая вечность, овладевала все новыми и новыми ремеслами и искусствами: ювелирным делом, хлебопашеством, пением, игрой на арфе, резьбой по камню, животноводством, выращиванием растений, живописью, ткачеством.
    И конечно, время от времени у нее появлялись возлюбленные. Она не была святой, и ей, как и всякой молодой особе, не чужды были упоительные мечтания, жажда удовольствий и легкомысленные порывы. Нельзя забывать и о том, что она оставалась вечно молодой, поэтому само собой разумеется, что и века не проходило без одного-двух любовных приключений. Однако, несмотря на все это, сердце ее никому не принадлежало.
    За прошедшие века в Митгаре не раз вспыхивали вооруженные конфликты, однако они быстро утихали и не играли существенной роли в жизни страны, поэтому Риата и Талар, который поселился в Дарда Эриниан, не находили нужным в них участвовать.
    Даже во время Войны с Узурпатором брат с сестрой оставались в стороне от событий, предпочитая не вмешиваться в ход истории, ибо и так многие из их соотечественников оказались участниками конфликта, а от эльфов требуется лишь легкое вмешательство в дела смертных.
    Однако время от времени и Риате, и Талару приходилось брать в руки оружие и ехать за тридевять земель по особым поручениям — ведь они несли службу лаэнских стражей, в обязанности которых входит оберегать созданный Адоном мир от всяческого зла.
    Однако эти приключения были лишь крошечными точками на жизненном пути Риаты, который неумолимо приближался к своей главной цели. С тех пор как Риата в первый раз ступила на землю Митгара, прошло около сорока тысяч лет, и за это время в миропорядке произошли существенные изменения, грозящие большими катаклизмами. Для Риаты же и ее соплеменников время текло незаметно, и эльфийка не обратила внимания на то, как в се судьбе и в судьбах окружающего мира наметился коренной перелом.
    Нити отдельных событий сплелись наконец воедино, и Великий Замысел был готов для претворения в жизнь.
    Однажды из Дарда Эриниан в Арден приехал эльф с посланием от Талара. Риата очень обрадовалась этому неожиданному известию от брата, но, когда она прочитала письмо, сердце ее сжалось от предчувствия беды.
    Записка гласила:
    «Риата!
    В горах Гримволла поселилось чудовище, жертвами которого неизменно становятся безвинные окрестные жители, которые без моей помощи не смогут справиться с монстром. Ты, должно быть, слышала о Драэдане из Дриммендива, однако тварь, о которой я пишу, еще ужаснее.
    Сестра моя! Если со мной что-нибудь случится, разыщи барона Стоука и во что бы то ни стало уничтожь его!
Талар».
    Риата живо представила себе благородное лицо брата, его горящие огнем негодования серые глаза, и ей стало еще больше не по себе.
    Годы шли, времена года постепенно сменяли друг друга, и о Таларе не было никаких известий.
    Наступило новое лето, и вместе с ним в долину Арден пришли новые заботы. Лаэнских стражей попросили о помощи люди из Дикой земли, которых донимал ночной народ из Мрачного леса. Рюкки, хлоки, гхолы, тролли и прочая нечисть, которой лес кишмя кишел, нападали на путников, разоряли их обозы и растаскивали награбленное добро. Усмирение разгулявшегося ночного отродья обещало затянуться не на один месяц, ибо рюпты за послевоенное время успели собраться с силами. Риата, как и остальные эльфы, с жаром откликнулась на призыв о помощи и, готовясь к бою, достала из сундука свой верный меч. Вместе с ним выпала записка брата, о которой она почти забыла. Перечитав ее, эльфийка вновь ощутила, как сердце сжимается в предчувствии чего-то дурного. Однако она поспешила уверить себя, что оснований для беспокойства нет и быть не может.
    Гораздо больше ее сейчас занимало состояние дел в Мрачном лесу. Ходили слухи, будто там засели оставшиеся в живых гаргоны, справиться с которыми могли только волшебники, а их среди лаэнских стражей не было. Это давало серьезный повод для беспокойства.
    Размышления Риаты прервал Араван, который резко распахнул дверь и прямо с порога нетерпеливо спросил, готова ли она. Риата кивнула, и эльфы вместе вышли из дома.
    Вскочив на коней, ожидавших их во дворе, они поехали догонять остальных эльфов, которые уже приближались к каменному туннелю в западной оконечности долины, откуда было рукой подать до Мрачного леса.

    Все лето продолжалась битва за Мрачный лес. Осень принесла с собой мир, и Риата смогла вернуться к своим обычным обязанностям. Созрел урожай, и дел было хоть отбавляй. От Талара все так же не было известий. Раньше такого не случалось — он писал ей довольно часто. Но Риата успокаивала себя тем, что он умелый воин и ему не впервой попадать в серьезные переделки.
    И вот настал день, которого она никогда не в силах будет забыть.
    Риата возвращалась с покоса. Неведомая сила повергла ее на колени, и волна ужаса захлестнула ее. Перед ее глазами возникло перекошенное злобой бледное лицо, отдаленно напоминающее человеческое, с волчьим оскалом и горящими желтым зловещим огнем глазами. Раздался смех, от которого кровь застыла в жилах, и рука с длинными паучьими пальцами занесла над ней нож.
    В ушах зазвенело наводящее ужас имя: «Стоук!»
    Ноги Риаты подкосились, их пронзила невыносимая боль. Казалось, что с нее заживо сдирают кожу. Она закричала, как загнанный зверь, и закрыла лицо руками. Со всех сторон к ней бежали эльфы, но они ничем не могли ей помочь.
    Боль огнем охватила все тело эльфийки, ей казалось, что ее режут на куски, кромсают и раздирают крючьями на части. Она кричала и металась в предсмертной агонии, все ее существо было словно сжато в железных тисках. И вот, стеная и плача, она полетела в бурлящий, кроваво-красный Хель, увлекаемая неведомой силой, и ее затухающее сознание захлестнула волна гнева и ненависти, страха и боли, перенести которую было выше ее сил. Последней мыслью, пронесшейся у нее в голове, было: «Стоук!»
    И все оборвалось. Боль прошла, но остались ужас, гнев и ненависть.
    Риата рыдала и металась в бессильной ярости, ведь она только что получила Послание Смерти: Талар погиб. Убит Стоуком.

    Три года Риата неутомимо искала Стоука.
    Она объехала весь Гримволл, побывала во всех окрестных поселениях, где могли хоть что-то знать о нем, но все молчали.
    Наконец с приходом зимы по деревням пронесся слух: он вернулся, он в Авене, в местечке Вульфкомб.
    Риата немедленно возобновила свои поиски и набрела на разгромленный обоз, наполовину засыпанный снегом. Между обломками телег, телами убитых лошадей и раскиданными в беспорядке вещами Риата обнаружила ваэрлинга, который лежал без сознания. Звали его Томлин — Агат.
    Его история известна всем и каждому, и нет нужды повторять ее. Достаточно сказать, что родители спасенного эльфийкой ваэрлинга были похищены напавшими на обоз валгами и рюптами, так же как его дамми Пэталь и ее отец.
    Риата перевезла Томлина в Вульфкомб, где его раны быстро затянулись. Там к ним присоединился Урус, человек-Медведь, который тоже шел по следам Стоука, желая утолить жажду мести.
    Друзьям удалось найти обиталище Стоука, но, добравшись туда, они попали в плен к чудовищу и были брошены в каменный мешок, где уже сидела Пэталь. Остальных ваэрлингов Властитель валгов умертвил.
    Под покровом ночи Стоук, превратившийся в валга, пришел забрать и жизни друзей. Однако в схватке, которая чуть не стоила им жизни, наши герои одержали верх и освободились. Но праздновать победу пока что было рано: Стоук той же ночью бежал из-под их надзора, превратившись в огромную птицу. В бессильной ярости друзья метались по горам, но было поздно. И тогда они поклялись друг другу, что обязательно найдут Стоука и убьют его, чего бы им это ни стоило.
    Через два года им наконец удалось выследить Стоука. Друзья преследовали его до самого Дрэдхольта, где чудовище, которое было уже на расстоянии вытянутой руки от Риаты, снова как сквозь землю провалилось.
    Прошло еще семнадцать лет, и до друзей из разных мест стали доходить слухи о таинственных исчезновениях мирных жителей близ местечка Индж в земле Аралана, что растянулась вдоль склона Гримволлских гор. Было похоже, что Стоук опять объявился.
    Неразлучная четверка настигла барона Стоука в монастыре на вершине Великого Северного Глетчера. И вновь эта изворотливая тварь обернулась птицей, но на этот раз ей не удалось улететь далеко. Раненная метким выстрелом Томлина (вот когда пригодились серебряные снаряды!), огромная уродливая птица рухнула вниз на молочно-белую поверхность ледника.
    В ту весеннюю ночь земля сотрясалась от мощных толчков, ибо много лет назад в этот день был повержен дракон Черный Калгалат. Ледник стонал и гудел, и на его поверхности то и дело образовывались все новые расселины.
    Тем не менее друзьям, подгоняемым неутоленной жаждой отмщения, удалось подойти к тому месту, где лежал Стоук. Воспользовавшись их минутной задержкой, чудовище чуть не убило Риату, швырнув в нее огромную глыбу льда. Эльфийка потеряла сознание, но прежде, чем Стоук успел добить ее еще одним ударом, Пэталь выхватила один из серебряных ножей и метнула в монстра, поразив ею в левую руку. Удар возымел действие, ведь именно серебряного оружия чудовище боялось больше всего. Стоук заметался в поисках спасения, принял обличье валга и приготовился к прыжку через открывшуюся во льду пропасть. Но стоило ему оттолкнуться задними лапами от края расселины, как Урус молниеносно прыгнул за ним, и они вместе полетели в бездну, сцепившись в смертельных объятиях.

    Через пять лет Риата вновь вернулась на место страшных и трагических событий. За ее спиной торжественной и мрачной громадой возвышалось аббатство, под ногами у нее расстилался Великий Глетчер. На эльфийку нахлынули воспоминания, и ей казалось, что до слуха ее доносятся голоса друзей:
    «…Нет-нет, это не ребенок, это варорец!..»
    «…Вообще-то мое имя — Томлин, но все зовут меня Том или Томми… а иногда Агат. Это все из-за камней для пращи, что я таскаю с собой…»
    «…Последний раз спрашиваю: найдется ли смельчак, готовый сопровождать нас?..»
    «…Меня зовут Урус, и я с вами!..»
    «…Меня зовут Урус…»
    «…и я с вами!..»
    Риата тяжело вздохнула и направилась по вымощенному камнем двору к огромному прямоугольному зданию монастыря, центральная башня которого терялась в небесной выси. Выхватив Дюнамис из ножен, эльфийка распахнула монастырские двери, жадно ловя голоса, доносившиеся из тьмы прошлого.
    «…Осторожно! Это место только кажется пустынным…»
    Она прошла по громадному залу и, тихо ступая, будто боясь нарушить чей-то покой, вошла в широкую и длинную галерею, в дальнем конце которой возвышался алтарь Адона. И вновь призраки прошлого окружили ее.
    …Дом молитвы…
    …На полу за алтарем лежал маленький сосуд для святой воды, который использовался во время богослужения. Урус поднял его и задумчиво осмотрел. Сосуд был отделан серебром и слоновой костью, — если бы Стоук был здесь, он в своей алчности не упустил бы случая завладеть дорогой вещицей…
    Эльфийка подняла взгляд на хоры. В этот момент пол задрожал.
    …Вой валгов; дикие крики и звон сабель рюкков; звон стали; по хорам бежит Пэталь, спасаясь от всей этой воющей и кричащей орды…
    Сейчас же ничто не нарушало глубокой тишины темной галереи.
    Риата вздрогнула и вышла на свежий воздух. Грустно завывал ветер, и серым саваном нависали небеса, покрытые свинцовыми тучами. Опять земля затряслась. Привязав лошадь, эльфийка спустилась от монастыря вниз и ступила на изрезанный трещинами лед Глетчера. Мысли ее обратились к тому, из-за кого она пришла сюда.
    …Тьма сгустилась в дальнем конце галереи, обволакивая и закрывая собой Уруса. Он опустился на четвереньки, и вот его облик стал резко меняться: огромные клыки и острые когти появились там, где были человеческие зубы и пальцы. И уже на месте Уруса стоял огромный Медведь!..
    Риата внимательно оглядела ледяной покров Глетчера. «Я пришла оплакать тебя у твоей усыпальницы, но не знаю, удастся ли мне отыскать место, где ты обрел вечный покой».
    Она долго блуждала по застывшей глади ледника, как потерянная бродила между огромных торосов и глубоких впадин, отчаянно пытаясь разглядеть хоть какую-то примету, которая указала бы ей на место, послужившее могилой Урусу. Время от времени она бросала взгляд назад, на монастырь, определяя свое местонахождение. Однако все ее попытки ни к чему не привели, и наконец, чувствуя себя совершенно разбитой и несчастной, она повернула назад к монастырю.
    Эльфам редко удается забыться в настоящем сне: в большинстве случаев они впадают ночью в состояние близкое к медитации. Этой ночью сознание Риаты бродило по извилистым дорожкам ее памяти, и воспоминания эти были не всегда приятны.
    «…Никогда не люби смертного мужчину, ибо время непобедимо, а смерть рано или поздно возьмет свое…»
    «…Мама, я всеми силами постараюсь сохранить покой в своем сердце…»
    «…Меня зовут Урус, и я с вами…»
    …Кхр-хр-р! С хрустом обрушилась на нее прогнившая балка с потолка…
    Риата, еще не до конца придя в себя, вскочила на ноги.
    Она вспомнила, что в конюшне рядом с монастырем спит ее верный конь, и от сознания присутствия рядом живого существа ей стало легче.
    Под самым потолком, между хорами, бродил холодный ветер, завывая и скрипя перекрытиями. Эльфийка решительно сбросила с себя одеяло и вышла из монастыря. Небо все так же было затянуто тучами, и ни одной звездочки не было видно.
    Взгляд эльфийки, обращенный наверх, остановился на монастырской колокольне, возвышавшейся слева от нее. У Риаты тут же созрела идея: «А что если я оттуда смогу увидеть то место, куда упал Урус?»
    Риата поправила Дюнамис, получше закрепив его за спиной, и направилась ко входу на колокольню. Ее сознанием опять завладели воспоминания былого.
    …Она ощутила, как сильные руки оторвали ее от земли. Вокруг бушевал огонь: теперь уже весь Дрэдхольт был объят пламенем. С потолка упала горящая балка и сломала ей левую руку и ногу, но Урус вовремя подоспел на помощь. Пока он держал полыхавшее бревно, Пэталь оттащила эльфийку в сторону. Руки Уруса были обожжены, но он, не обращая на это внимания, не медля ни секунды поднял Риату на руки и понес через весь этот хаос разбушевавшейся стихии…
    Для того чтобы пройти на колокольню, нужно было миновать молитвенный зал и потайную комнату за алтарем, а затем подняться по винтовой лестнице наверх. Она уже не шла, а летела вперед, гонимая неотступными голосами и образами из прошлого.
    …Урус буквально взлетел наверх. Риата последовала за ним. Торопливые шаги Стоука раздавались откуда-то сверху, гулким эхом разносясь по колокольне. Пэталь едва поспевала за ними, но очень старалась, перепрыгивая через две ступеньки. В руке Риаты сверкал непобедимым блеском Дюнамис, и она знала, что, если только Стоук окажется поблизости, она не промахнется.
    Они поднимались выше и выше. Медведь бежал молча, все его помыслы и душевные силы сосредоточились в этот момент на том, чтобы догнать чудовище.
    Вот они миновали низкую дверь и вбежали в звонницу, где высоко под куполом висели на огромных деревянных скобах молчаливые колокола.
    Урус зарычал от бессильной ярости и бросился к распахнутому окну. На фоне луны явственно выделялся темный силуэт птицы — Стоук ускользнул снова.
    Но в этот момент у него из-за спины выскочил Агат, в два прыжка подскочил к окну и выпустил из пращи серебряный заряд…
    Риата поднялась в звонницу, прошла мимо молчаливо висящих колоколов и подошла к окну. Ее взгляд пытливо устремился к белевшей в темноте поверхности ледника, и вдруг…
    — Свет? Ледник светится?
    Вдали сквозь толщу льда пробивался мягкий, едва различимый свет, похожий на огонек светлячка в ночи. Это мерцание не перемещалось, оставаясь на одном месте.
    Бросив еще один взгляд на ледник, Риата с замирающим сердцем кинулась вон из башни. Путь к леднику показался гораздо короче, чем в первый раз. Преодолев все препятствия, эльфийка наконец добралась до того места, которое видела с колокольни.
    Лед здесь был почти прозрачным, и из самой его глубины струилось золотистое свечение. Риата обернулась на монастырь. Теперь она уже точно могла сказать, что именно здесь погребен Урус. Однако ей казалось, что в тот трагический день они были ближе к монастырю. «…Ну конечно! Как же я раньше не догадалась — ведь ледник движется. За эти годы ледяные массы унесло дальше».
    Риатой овладело беспокойство. Ей хотелось что-нибудь предпринять, совершить, не стоять здесь сложа руки. Но что она могла сделать? Если даже этот свет действительно указывал на место, ставшее вечным пристанищем Уруса, это означало только то, что он скрыт от нее сотнями, тысячами футов льда и навсегда погребен в его сверкающих глубинах. «Нет, не навсегда! Наступит время, и ледяные массы достигнут Великой Северной Стены. Я дождусь этого, о мой Урус, и похороню тебя со всеми почестями!»
    Риата беззвучно заплакала, и слезы градом потекли по ее щекам. Она опустилась на колени и прижалась руками к тому месту, где из-подо льда струился мягкий свет. Она искала утешения, хотела, чтобы кто-нибудь ее успокоил. Земля сотрясалась еще яростнее, чем обычно, по эльфийка этого не замечала.
    Только на рассвете вернулась она в монастырь, хорошенько запомнив то место, где лед светился. Часть этого мягкого золотого света Риата унесла с собой в своем сердце.
    В тот же день она покинула монастырь, колокола которого отзвонили последнюю службу в тот весенний день несколько лет назад, когда Урус принял геройскую смерть и земля содрогнулась от бессильного горя.

    Прошло еще около пяти лет. Настал день, когда Раэль изрекла свое пророчество, и Риата отправилась в путь, чтобы предупредить о нем Агата и Пэталь. Ваэрлингам предстояло из поколения в поколение передавать своим первенцам весть об их предназначении.
    Прошло еще несколько лет, и началась Зимняя война. Над землей навис Диммендарк. Риату эти события застали в Риамоне, и эльфийка вновь вступила в ряды лаэнских стражей, чтобы сразиться с приспешниками Модру.
    И снова Послания Смерти разлетелись по всей стране, наполнив сердца эльфов скорбью. Но мужественный народ продолжал сражаться, ибо сложить оружие означало согласиться быть вечными рабами Модру.
    Но какой бы кровопролитной ни была война, она все равно рано или поздно заканчивается. Закончилась и Зимняя война. Риата снова вернулась в долину Арден.
    Через тридцать восемь лет после окончания войны умер Томлин, который для Риаты навсегда остался «ее дорогим Агатом». Эльфийка немедленно отправилась в Боскиделл, верная обещанию, данному много лет назад в Большом лесу. Они с Томлином тогда воспевали подвиги Уруса на собрании в его честь, и Агат обмолвился, что ему тоже было бы приятно, если бы кто-нибудь так же спел и о нем после его смерти. И вот Риата, исполняя волю покойного, пела под звуки арфы о судьбе Томлина на его могиле.
    Вконец растерявшуюся после кончины мужа Пэталь она забрала с собой в Арден, где ваэрлинга жила в покое и почете вплоть до собственной смерти, которая пришла за ней через семь лет. Риата похоронила ее рядом с мужем и вновь воспела подвиги супружеской четы у их могилы, в изголовье которой она поместила памятную надгробную плиту, на которой были вырезаны всего два слова на языке эльфов: «Любимым друзьям».
    На протяжении последовавших за этим веков эльфийка часто наведывалась к Великому Северному Глетчеру, и хотя свет передвигался все дальше на северо-восток вместе с массами льда, он, вопреки ожиданиям, не спешил добраться до Великой Северной Стены. Эльфийка оставалась безутешной.
    Однако, несмотря на свое неизбывное горе, Риата не оставалась без дела. За это время она хорошо изучила жизнь леса и натренировалась в стрельбе из лука, а также преуспела в искусстве маскировки, которое могло особенно пригодиться ей в свете последних событий. Дело в том, что рюкки и хлоки, к тому времени успевшие восстановить силы после Зимней и Дриммендивской войн, совершали все новые и новые вылазки, и Гримволлские горы вновь стали опасным местом.
    Несмотря на угрозу нападения ночного отродья, эльфийка не прекращала своих поездок к леднику, которые хоть и стали реже, но совершались регулярно раз в двадцать пять лет. Однажды с ней отправился Араван, который безуспешно пытался найти серебряный меч. Они искали оружие на леднике, в развалинах Дрэдхольта и в убежище Стоука близ Вульфкомба, но все эти поиски ни к чему не привели.
    Риата, продолжая оплакивать своего возлюбленного, не прекращала вместе с тем и своих занятий музыкой, декоративным садоводством, рукоделием, а также неустанно познавала тайны минералов и драгоценных металлов. И неизменно каждый день она начинала с уроков владения мечом, которые брала у лучших эльфийских воинов. Ей никогда не надоедало учиться, хотя она знала, что находится только в начале пути и ей предстоит узнать еще очень многое.
    Зимы сменялись веснами, затем следовало лето, теплое и полное света, а за летом осень со своими урожаями в награду за летние труды. Так проходил век за веком. Звезды загорались и гасли, складывались в созвездия и рассыпались миллиардами огненных брызг по темному вечернему небу. Тем, кто был наделен даром прорицания, их причудливые узоры сообщали тайны и разгадки человеческих судеб.
    Ледник все так же медленно, но верно двигался в своем течении на восток. И так же медленно, но верно приближалось то время, когда на небе должен был окончательно утвердиться Глаз Охотника. И вот наконец до его полного воцарения на темном своде осталось два с половиной года.
    То была тысячная осень после окончания Зимней войны, и тысячный урожай собирали эльфы, а вместе с ними и Риата. Она услышала, что ее зовут, и, закрывшись рукой от яркого солнца, вгляделась в дальний конец поля. И хоть она и не знала, как зовут ваэрлингов, приехавших с Джандрелом, ей было известно, кто они и зачем здесь…
    …Это были последние из первенцев.

Глава 10
ИЗБАВЛЕНИЕ
ВЕСЕННЯЯ НОЧЬ, 5Э988
(настоящее время)

    Уу-у-у-у… Ветер снова донес до них вой валгов, вышедших на охоту. Леденящий душу звук эхом отражался от стен ущелья и от этого казался еще ужаснее. Риата вопросительно посмотрела на Аравана.
    Верхняя пуговица на куртке у эльфа была расстегнута, и можно было разглядеть висевший у него на шее амулет в виде голубого камешка, который сейчас казался еще голубее от покрывавшего его инея.
    — Да. — Эльф кивнул. — Думаю, ты права: это валги, причем целая стая, и они вышли на охоту.
    Фэрил невольно вздрогнула и испуганно оглядела ущелье, которое, несмотря на светлую лунную ночь, казалось мрачным и темным. Дамна недоуменно пожала плечами и произнесла:
    — Но я никого не вижу.
    Взгляд Гвилли остановился на противоположном склоне, который венчала огромная нависающая скала, однако ничего подозрительного баккан не заметил.
    — Я тоже не вижу никаких валгов.
    Едва различимое позвякивание колокольчиков все так же тревожно звучало вдали, и его не мог заглушить даже шум падавших сверху камней и осколков льда.
    Фэрил повернулась к Риате:
    — Наверное, они за нами охотятся, но я не могу понять, откуда доносится вой. Если бы не этот гул…
    Хотя луна была все так же скрыта от глаз путников высоким утесом, ее призрачный свет озарил западный склон ущелья, покрытый льдом. Эльфийка внимательно осмотрела его, обдумывая пути к отступлению:
    — Не знаю, откуда нам ждать нападения валгов, но, с какой бы стороны они ни появились, бежать нам некуда.
    И будто в подтверждение ее слов из темноты вновь раздался леденящий душу вой. На этот раз он прозвучал громче и ближе, чем раньше.
    Фэрил невольно потянулась за ножом.
    — Мы останемся здесь и примем бой?
    — Нет, — ответила Риата. — Так нам с валгами не справиться. Это хитрые и сильные твари, а когда их много, они практически непобедимы.
    Гвилли, уже приготовившийся было зарядить пращу, со вздохом положил снаряд на место. Он чувствовал себя как загнанный в ловушку зверь. В его голосе прозвучало отчаяние:
    — Но если не драться и не бежать, то что же нам остается? Что делать?
    — Лезть наверх. По западному склону, — невозмутимо произнесла Риата.
    Гвилли ушам своим не поверил:
    — Лезть наверх? По этому склону? А как же лёд, камни?.. Да мы упадем от первого же толчка!
    — Не спорь со мной, Гвилли, — отрезала Риата. — Если мы останемся здесь, нас ждет неминуемая смерть. А так у нас по крайней мере есть шанс выжить. Валги не смогут вскарабкаться по отвесной стене.
    Не медля ни секунды, они устремились к западному склону ущелья. И хотя камнепад не прекращался, раздумывать было некогда: судя по вою, валги были совсем близко.
    Эльфийка шла впереди, оценивающим взглядом окидывая склон, который им предстояло штурмовать. Замыкал шествие Араван с копьем наперевес, готовый в любой момент отразить нападение пока невидимого врага. Ваэрлинги семенили между ними, увязая в слишком глубоком для них снегу. Снова прозвучал пугающий вой, и все кругом смолкло. В наступившей тишине слова Аравана прозвучали как приговор:
    — Не хочу вас пугать, но за валгами всегда по пятам следуют рюпты.
    Гвилли побледнел, а Фэрил крепко сжала губы. С темных небес на них насмешливо взирал Глаз Охотника.
    — Если здесь и вправду с минуты на минуту появятся рюпты, нам бы лучше поторопиться. Рюкки и хлоки — это вам не валги, им не составит большого труда вскарабкаться за нами, — озабоченно произнесла Риата.
    — Среди ночного отродья есть лучники? — задал Гвилли интересующий его вопрос.
    Араван ответил:
    — Да, рюкки и хлоки неплохо владеют луком и стрелами.
    — Тогда и вправду следует поспешить, — задыхаясь от быстрой ходьбы, произнес Гвилли.
    — Поменьше болтай и шевели ногами, мой баккаран, — прошептала Фэрил, изо всех сил старавшаяся не отставать от остальных.
    Они достигли западной стены ущелья, освещенной лунным светом, и принялись поспешно карабкаться наверх. Их задача облегчалась тем, что основание склона было усыпано обломками скал и глыбами льда, скатившимися сверху. Беглецы, помогая себе руками, быстро оказались на вершине завала. Здесь они достали из рюкзаков горное снаряжение: ледорубы, крепкие веревки и крючья-зацепы.
    Опоясавшись веревкой, Гвилли бросил прощальный взгляд в ущелье. От того, что он там увидел, у него на мгновение перехватило дыхание.
    — А вот и они, — только и смог он сказать.
    По ущелью быстро перемещалась вытянутая длинная тень, сверху казалось, что эти отдаленно похожие на волков существа слились в одно целое.
    Гвилли и Фэрил, затаив дыхание, с нескрываемым ужасом наблюдали за ними. Размером валги были с довольно крупных пони, но по быстроте и ловкости движений явно превосходили этих одомашненных животных.
    — Араван, скорее свяжи вместе вещевые мешки. Мы потянем их за собой, — скомандовала Риата. В голосе ее не было ни тени страха или нерешительности.
    Араван немедленно занялся вещевыми мешками. Эльфийка быстро проверила снаряжение друзей, пристегнула их к общей веревке, решительно повернулась липом к скале и, нащупав подходящий выступ, начала подъем. Валги были уже совсем близко, и до озаренного лунным светом склона им оставалось каких-то четверть мили.
    Араван все еще возился с рюкзаками. Увидев, что варорцы в нерешительности переминаются с ноги на ногу и вопросительно смотрят на него, эльф не допускающим возражений тоном приказал:
    — Лезьте за Риатой! Вы и до десяти сосчитать не успеете, как они уже будут здесь.
    Варорцы не заставили себя долго просить и вскоре уже карабкались вслед за эльфийкой, которая успела подняться достаточно высоко.
    Валги заметили, что добыча ускользает у них из-под носа, и подняли оглушительный вой, звук которого эхом раскатился по всему ущелью, отражаясь от скалистых стен. Дикие твари бежали все быстрее и быстрее, и казалось, вот-вот настигнут своих жертв.
    Их горящие желтые глаза плотоядно блестели, предвкушая скорую трапезу, их клыки уже готовы были сомкнуться на горле Аравана, но эльф, затянув последний узел, быстро уцепился за выступ на отвесной стене и начал подниматься, догоняя товарищей. Однако, каким бы искусным скалолазом он ни был, расстояние между ним и ближайшим к нему валгом было слишком мало. Валг рычал, изо всех сил стараясь схватить Аравана за ногу и стащить со скалы. Он прыгал все выше и выше. Гвилли заметил, какой опасности подвергается его друг, и, крикнув: «Поберегись!» — выстрелил в валга из пращи и кинул Аравану веревку. Раздался жалобный вой, и животное кубарем покатилось по склону, содрогаясь в агонии. Араван воспользовался замешательством в рядах валгов и, нащупав рукой спасительную веревку, молниеносно взлетел наверх, оказавшись на относительно пологом участке скалы. Внизу, у него под ногами, бесновались валги, которые увидели, что добыча для них безвозвратно потеряна.
    Добравшись до места, где неподвижно стоял Гвилли, эльф увидел, что его верный товарищ весь дрожит от ужаса. Трясущейся рукой варорец указал на закрепленный крюком-зацепом конец веревки:
    — Я не знал… не знал, выдержит она или нет. Я затянул ее, как мог, но не знал наверняка… — прошептал Гвилли срывающимся голосом, и в глазах его блестели слезы.
    Араван улыбнулся баккану и проговорил:
    — Ты правильно поступил, маленький ваэрлинг. Ты поступил совершенно правильно.
    Внезапно до них донеслись грозное рычание и звук рвущейся материи.
    — Рюкзаки! Они добрались до рюкзаков! — закричала Фэрил.
    Араван быстро схватился за веревку, которая была привязана к его ремню, и, перебирая ее руками, начал подтягивать мешки к себе. Риата и Фэрил спустились к нему и принялись помогать. Гвилли тоже не оставался без дела: он сматывал освободившуюся веревку. Казалось, все идет хорошо, но в последний момент валги исхитрились допрыгнуть до тюков и, вцепившись зубами, повисли на них. Араван пошатнулся и, потеряв равновесие, едва не рухнул с уступа. Его спасла страховка, но рюкзаки оказались вновь у валгов.
    Черные зверюги бесновались внизу. Добыча была так близка, но снова ускользнула от них. В бессильной ярости они с ревом накинулись на мешки.
    — Араван! — встревожено крикнул Гвилли. — Обрежь веревку от рюкзаков, иначе они стащат тебя вниз!
    Но Араван уже сам осознал опасность и отстегнул веревку от пояса. Фэрил никак не могла смириться с потерей вещей. В голове ее созрел новый план:
    — Если трое отвлекут этих тварей, кто-то может спуститься и поднять сюда рюкзаки.
    Риата покачала головой:
    — Слишком поздно. Нам следует поторопиться, ведь Араван был прав, когда сказал: где валги, там и рюкки.
    Проговорив это, эльфийка красноречивым жестом указала на расстилавшееся у них под ногами ущелье, которое с высоты казалось светлым от лунных лучей. Там, внизу, Фэрил разглядела одинокую фигуру. С такого расстояния трудно было наверняка определить, кто это: рюкк или хлок, хотя Араван заявил, что это несомненно хлок. Очевидно было одно, что он пришел сюда по следам валгов. Остановившись и задрав голову, он издал боевой клич, и в ответ ему завыли валги.
    Понятно было, что рюкк пришел сюда не один, и вскоре друзья получили тому явное подтверждение. Рюкк протрубил в рог, и через несколько секунд, показавшихся вечностью ожидавшим приговора беглецам, вдали раздался такой же звук.
    — Скорее прочь отсюда! — поторопила друзей Риата. — Ночное отродье напало на наш след.

    Они молча взбирались по отвесной стене, помогая себе руками и ногами, цепляясь за выступы и трещины. Они уже преодолели расстояние футов в сто, когда у них за спиной вновь раздался надрывный трубный звук.
    — Он заметил нас, — проговорил Араван сквозь стиснутые зубы.
    На этот раз ответный сигнал прозвучал совсем близко.
    Друзья продолжали подниматься по скале, но время от времени они оглядывались и вскоре увидели, что на дне ущелья скопилось не меньше двадцати рюкков и хлоков, вооруженных пиками. Беглецам показалось, что они различили в руках у нечисти также луки и сабли, хотя наверняка сказать не могли: неприятель находился еще слишком далеко от них. Ночной народ остановился на несколько минут, плотным кольцом окружив хлока, пришедшего сюда первым, по затем с удвоенной энергией устремился к скале. У подножия утеса раздавался заунывный вой жаждавших крови валгов.
    — Будьте начеку, — предупредила Риата. — Не забывайте о том, что рюпты у нас на хвосте, однако не стоит и слишком спешить: спешка до добра не доводит — вы можете сорваться вниз.
    Не успела она произнести эти слова, как земля задрожала и сверху на беглецов посыпались камни и осколки льда. Все четверо, как по команде, плотно прижались к скале. Им оставалось только держаться покрепче да молиться.
    До друзей доносились крики рюкков и хлоков и звон их оружия. Подземные толчки наконец прекратились, и Риата с товарищами устремились наверх, время от времени прижимаясь к скале, когда мимо пролетала очередная ледяная глыба.
    Когда они продвинулись еще на полсотню футов, в воздухе просвистела первая стрела, которая вонзилась в расселину шагах в десяти от Фэрил.
    С опаской посмотрев назад, Гвилли увидел, что лучники расположились приблизительно в пятидесяти футах от подножия отвесной стены. Они, ни на секунду не прерываясь, выпускали свои смертоносные черные стрелы, которые градом сыпались на скалы вокруг беглецов. Однако большая часть стрел не достигала их, так как друзья уже преодолели расстояние примерно в двести пятьдесят футов. Араван, заметив нерешительность Гвилли, не допускающим возражения тоном произнес:
    — Вперед, Гвилли, и только вперед! Как бы там ни было, иногда и стрелы рюкков попадают в цель.
    Гвилли вздрогнул и поспешил последовать его совету.
    Удача не благоволила ночному народу: сегодня она была на стороне путников. А попасть в цель, которая находится над головой да к тому же постоянно движется, может позволить либо исключительное мастерство, либо счастливое стечение обстоятельств. И вскоре рюпты оставили попытки поразить беглецов своими стрелами.
    Через некоторое время попытки преследования друзей ночным народом окончательно прекратились, ибо на головы отродья посыпался целый град обломков камней и льдин. Однако камнепад не прошел бесследно и для наших героев: одна из глыб, падая, задела Гвилли и чуть не стряхнула его со стены. Баккан не на шутку перепугался. Мертвой хваткой цепляясь за скалу, он вдруг почувствовал, что правая рука его не слушается. Араван, заметив, что ваэрлинг вот-вот сорвется, поспешил на помощь. Через каких-то несколько мгновений Гвилли обнаружил, что стоит на безопасной горной площадке и испуганно озирается вокруг, а рядом суетится Фэрил и встревоженно заглядывает ему в глаза, не зная, чем помочь.
    Постепенно в руке Гвилли вновь появилась чувствительность. Сначала он ощутил точечные покалывания, а затем плечо пронизала сильная режущая боль. О том, чтобы прямо сейчас продолжать восхождение, не могло быть и речи.
    Внимание беглецов привлек отрывистый звук, донесшийся со дна каньона и похожий на звук удара бича. Посмотрев вниз, друзья увидели упряжку, которую вместо собак волокли рюкки. На нартах, доверху нагруженных поклажей, стоял хлок, который подгонял эту нечисть ударами бича.
    Ужасная догадка озарила Фэрил, и она прошептала:
    — Только не это…
    Дамна не закончила фразу, ибо предположение было слишком пугающим. Гвилли, привлеченный дикими криками и возгласами, доносившимися снизу, присмотрелся повнимательнее. И… замер, охваченный леденящим кровь ужасом: то, что он раньше принял за пики, оказалось заостренными деревянными кольями, на которые были насажены…
    У баккана закружилась голова, и он поспешно отошел от края площадки.
    — Фэрил, не смотри туда, — почти крикнул он, судорожно схватив свою дамми за руку.
    Но он опоздал со своим предупреждением, ибо Фэрил уже увидела насаженные на колья головы собак и троих людей и горько расплакалась.
    Баккан буквально почувствовал, как у него в груди все клокочет от гнева. Стиснув зубы и сжав кулаки, он тихо произнес:
    — Они заплатят за это, Барр, клянусь тебе!
    Рюкки сгрудились вокруг нарт, возбужденно обсуждая добычу. Однако вскоре друзей ждало новое потрясение: около двадцати рюкков отделились от остальных и, сопровождаемые валгами, устремились к выходу из ущелья. Оставшиеся у подножия скалы рюкки и хлоки, не скрывая злорадства, смеялись и корчили беглецам рожи.
    Друзья разгадали нехитрый план рюптов: те решили выйти из ущелья и подобраться к беглецам сверху, по верхнему гребню скалы.
    Путники поняли, что дальнейшее промедление смерти подобно, и, несмотря на то что рука Гвилли еще заставляла его морщиться от боли, с согласия баккана решили продолжать восхождение.
    На этот раз их продвижение было сильно затруднено. Не говоря уже о травме, полученной Гвилли, этот участок скалы был практически голым и безжизненным. Правда, кое-где попадались карликовые березки, изуродованные ветром и вечной мерзлотой, однако они были настолько чахлыми и хрупкими, что держаться за них было рискованно. Кроме того, каменная скала в этом месте была сплошь покрыта льдом, и друзья должны были проявлять чудеса ловкости и осторожности, чтобы не соскользнуть вниз. Они ни на миг не забывали об отправившихся в обход рюкках и валгах; эта мысль подстегивала их и не давала расслабиться.
    Когда беглецы стали приближаться к вершине скалы, они почувствовали леденящее дуновение ветра, который, казалось, готов был пронзить их насквозь, а сверху, с недоступной высоты поднебесья, все так же струил свой зловещий кроваво-красный свет Глаз Охотника.
    Друзья уже преодолели добрую половину пути наверх — около шестисот футов, — когда земля сотряслась от нового толчка, еще более мощного, чем прежде. Если бы секундой раньше наши герои не поспешили укрыться в небольшой пещерке, встретившейся на их пути, то скорее всего они не пережили бы этого камнепада. Вслед за толчком последовал такой оглушительный треск, что казалось, вся скала раскололась сверху донизу и скоро рухнет.
    Немного передохнув и отхлебнув из захваченных с собой фляг, друзья решились вылезти из убежища.
    Тут у Фэрил возникла идея, которой она поспешила поделиться с остальными:
    — Почему бы нам не найти безопасное убежище и не дождаться там наступления дня, когда ночной народ будет вынужден укрыться в своих грязных норах? Пока мы такого приюта не нашли, поэтому во что бы то ни стало нужно продолжать двигаться вперед. Оставаться на стене слишком опасно.
    Тут Гвилли как прорвало — все переживания сегодняшнего дня выплеснулись наружу:
    — Хорошая история, ничего не скажешь! Мы тут висим на этой ледяной стене, которая то и дело норовит сбросить нас в лапы наших врагов, но даже если мы каким-то чудом сумеем удержаться, ночное отродье настигнет нас сверху. Попросту говоря, нас обложили со всех сторон, и если нас что-то и может спасти, то лишь рассвет, до которого еще нужно дожить!
    — Гвилли, тебя послушаешь, так невольно вспомнишь то, что Патрел сказал Даннеру в один из самых отчаянных и, казалось бы, безвыходных моментов Зимней войны.
    Гвилли устало и скорее из вежливости, чем из интереса, спросил:
    — И что же он сказал?
    Фэрил, пожав плечами, ответила:
    — Он сказал: «Что же ты будешь делать, когда наступят и вправду тяжелые времена?»
    Гвилли недоуменно уставился на дамну, но затем, когда смысл сказанного дошел до него, он громко захохотал, и его заразительный смех подхватили Фэрил, Риата и Араван. Странное это было зрелище: четверо как сумасшедшие трясутся от неудержимого хохота, вцепившись в отвесную ледяную стену.

    Вдоволь посмеявшись, они стали карабкаться дальше. С каждым шагом ветер, доносившийся сверху, становился все холоднее и холоднее. Прошло около часа. Беглецы не прекращали своего продвижения к вершине, однако время от времени им приходилось останавливаться и пережидать камнепады, которые между тем становились все более редкими, будто запасы камней и льда наверху истощились. Друзья заметили это, но даже такая отрадная перемена в их положении не доставила им сейчас облегчения: ведь с каждым шагом они, возможно, приближались к уже поджидавшему их неприятелю. Как будто в подтверждение этих безрадостных мыслей, сверху донесся странный протяжный вой, от которого кровь застыла у них в жилах. Тем не менее это, несомненно, был вой валга, однако он вдруг резко оборвался и перешел в жалобное завывание. Создавалось впечатление, что валг зовет других к себе на помощь.
    Фэрил заметила, что рюпты внизу засуетились и, казалось, были чем-то озадачены. Когда до друзей опять донеслось странное завывание, оно было подхвачено еще несколькими валгами где-то на южной оконечности скалы.
    Неожиданно в рядах ночного народа наступило всеобщее ликование. Рюкки и хлоки кричали и прыгали от радости.
    — Поторопитесь! Нам нужно скорее подняться наверх! — Слова Риаты прозвучали как приказание.
    — Но… — начал было Гвилли, однако его возражение было решительно отклонено:
    — Никаких «но»!
    И баккану ничего не оставалось, как со вздохом подчиниться.
    Внизу в ущелье ночное отродье суетливо складывало добычу на нарты и явно собиралось покинуть «наблюдательный пункт». А вой валгов все приближался.
    Гвилли не выдержал:
    — Риата! Там внизу рюкки и хлоки уходят, а наверху их все больше. Почему бы нам не спуститься вниз, ведь там теперь намного безопаснее?
    В подтверждение его слов сверху снова донесся протяжный одинокий вой.
    — О ваэрлинг, разве ты не слышишь? Мне уже приходилось раньше слышать этот зов, и он принадлежал не кому-нибудь, а самому Стоуку. Если мы доберемся до этой твари первыми, ему никто и ничто уже не поможет!
    После этих слов друзья устремились наверх с новыми силами. У них словно открылось второе дыхание, и уже ничто не могло остановить их: ни ледяные порывы ветра, ни камнепад, который, впрочем, действительно ослабел, ни поврежденная рука Гвилли. Несмотря на все усиливающийся мороз, с друзей градом лил пот, так они старались опередить валгов и поскорее добраться до Стоука.
    До вершины оставалось всего каких-нибудь сто футов, когда вой валгов прозвучал у них прямо над головой. Друзья поняли, что больше ничего нельзя поделать: нужно смириться с неизбежным.
    Спешить теперь было некуда, и беглецы покрепче зацепились на скале с помощью крючьев и «кошек». Наконец-то они могли дать отдых своим натруженным рукам и ногам, которые ныли и гудели.
    Через некоторое время к валгам присоединился ночной народ, что стало понятно из топота подкованных железом ботинок и радостных криков рюкков, донесшихся сверху.
    Шаги нескольких сотен ног прозвучали в южном направлении, удаляясь от того места, где, вцепившись в отвесную стену, висели беглецы. К краю скалы подошел хлок и, нагнувшись вниз, прокричал что-то на слукском языке, которого никто из четверых друзей не знал. Однако они не стали долго раздумывать над значением слов хлока, а только покрепче прижались к спасительным камням, надеясь, что эльфийские плащи и молчание сохранят им жизнь. Выдать их могла только бледность лиц и блеск глаз, однако, когда шаги рюкков и хлоков раздались над самыми их головами и несколько преследователей уже склонилось над пропастью, пытливо вглядываясь в голые скалы, друзья ничем не выдали себя, а лишь еще сильнее вжались в скалу.
    В этот момент, к счастью для злополучной четверки, землю опять затрясло, и рюпты поспешили отойти от края пропасти, боясь, как бы земля не ушла у них из-под ног.
    И снова до друзей донесся крик хлока, увлекавшего своих сородичей дальше в южном направлении.
    Вскоре звуки их голосов и топот ног замерли вдали. Однако беглецы все еще не могли сдвинуться с места. Наконец Риата прошептала: «Пора», и друзья осторожно возобновили подъем. Они насквозь продрогли, и неизвестно было, от чего дрожали больше: от холода или от страха; но, как бы то ни было, они неуклонно продолжали взбираться на скалу.
    Луна скрылась за краем стены, и все погрузилось в кромешную тьму.
    Риата первой достигла вершины и осторожно выглянула из-за камней. Показав жестом, что все спокойно, она ловко подтянулась и исчезла из виду, но через несколько мгновений снова появилась и потянула за веревку, показывая, что можно подниматься.
    Когда друзья один за другим вылезли наверх, их взорам предстало величественное и вместе с тем зловещее зрелище: бескрайняя снежная равнина, по которой разгуливал ледяной ветер, казавшийся почти зримым. Этот холодный воздух волнами скатывался в ущелье.
    Друзья достигли восточной оконечности Великого Северного Глетчера.
    Первым делом они тревожно огляделись вокруг: не осталось ли здесь кого-нибудь из врагов; но ничего подозрительного не заметили. Однако их внимание привлекло другое необъяснимое явление: к югу от них возвышалась огромная ледяная глыба, излучавшая золотистый свет.
    Льдина эта как будто притягивала друзей, звала их. Однако за сегодняшний день они так много перенесли, что сочли нужным принять некоторые меры предосторожности. Риата вытащила Дюнамис, Араван отстегнул свое копье. Фэрил попробовала, легко ли вынимаются из ножен стилеты, а Гвилли, зарядив пращу, попытался было сделать пробный выстрел, но только застонал от боли и оставил эту затею. Однако и он вооружился, взяв в левую руку кинжал.
    Аккуратно уложив альпинистское снаряжение в рюкзаки, друзья потихоньку двинулись вперед, направляясь к зовущему их сиянию ледяной глыбы. Риата предположила, что та откололась совсем недавно — возможно, как раз в тот момент, когда раздался оглушительно громкий треск.
    И вот друзья оказались прямо перед глыбой, изливавшей на них свой золотистый свет. Это сияние было особенно ярким футах в четырнадцати-пятнадцати от земли, и в этом месте поверхность льдины была покрыта трещинами и расселинами. Внезапно земля опять затряслась, и на блестящей прозрачной поверхности образовался разлом. Риата сорвалась с места и опрометью кинулась к нему. Казалось, она совершенно забыла об опасности, которая могла исходить от необычайной ледяной глыбы.
    Араван окликнул Риату, но она как будто его не слышала. Друзья побежали вслед за ней.
    В мгновение ока эльфийка взлетела наверх и задыхающимся от волнения голосом закричала:
    — Скорее! Помогите мне!
    Когда друзья, то и дело соскальзывая и срываясь с ледяной поверхности, добрались наконец до Риаты, они увидели, что лед здесь совершенно прозрачный в отличие от молочно-белой глади глетчера. Свет исходил из самой глубины гигантской глыбы, преломляясь в бесконечных трещинах и разломах, как лучи солнца преломляются, прохода через разбитое стекло. Однако, повнимательнее присмотревшись к источнику света, и Риата, и Араван, и последние первенцы даже думать забыли о солнце, о Глетчере и о зловещем Глазе Охотника у них над головами. Из обломков покореженного льда к ним тянулась большая человеческая рука… и пальцы на ней шевелились. Человек, очевидно, был жив.

Глава 11
АРАВАН
ЛЕТОПИСЬ ВРЕМЕН
(прошлое и настоящее)

    Араван прибыл на дикие девственные земли Митгара почти сразу после их сотворения. Когда туман, обволакивавший его на протяжении всего путешествия, немного рассеялся, эльф понял, что находится в болотистой низине, окруженной цепью холмов, которая была как две капли воды похожа на то место в Адонаре, откуда Араван начал свой путь. Внезапно тишину, царившую в долине, прервали далекие шипящие звуки. Заинтригованный, эльф немедленно направил свою лошадь в ту сторону, откуда доносился непонятный гул, и вскоре оказался на вершине белой отвесной скалы из песчаника. Взору эльфа открылся вид, от которого у него захватило дух и сердце наполнилось сладостными предчувствиями: до самого горизонта, сколько хватало глаз, протянулась бескрайняя гладь Авагонского моря. Его лазурные волны поблескивали миллиардами огненных солнечных брызг.
    Никогда раньше не приходилось Аравану бывать на землях Митгара, однако эльф тут же почувствовал, что достиг желанного удела. Он ощутил непреодолимое влечение к морской стихии сразу, как только увидел ее бледно-голубые воды, и, захваченный этой любовью, несколько веков бродил как очарованный вдоль берега, изучал приливы и отливы, вечно изменяющиеся в своем направлении течения и игру красок — от черного до изумрудно-зеленого, от розовато-белого до насыщенного ультрамарина.
    Казалось, что эльфу никогда не наскучит непостоянство морской стихии, то спокойной и покорной, то пугающей в своем неистовстве. Однако, когда прошло еще несколько веков, в душе Аравана проснулось желание бросить вызов грозному океану и посмотреть, что же находится за его бескрайними просторами. И, задавшись этой целью, он поступил матросом на корабль из Арбалина. Это островное государство в те далекие времена уже снискало себе определенную известность как колыбель прославленных моряков и умелых торговцев. Несмотря на то что Араван был абсолютно незнаком с наукой навигации, он, как и всякий эльф, умел читать карту звездного неба и определять по положению небесных тел свое местонахождение. Поэтому капитан сразу же произвел его в лоцманы и во время плавания начал постепенно обучать Аравана морским премудростям: как определять погоду и выбирать правильное течение и как маневрировать в зависимости от ветра и количества поднятых парусов. Капитан не жалел времени на способного эльфа, который вскоре уже знал назубок все снасти и для чего они предназначены, а после нескольких плаваний мог самостоятельно провести корабль как в забитом судами порту, так и в бушующем море, а также овладел искусством торговли и оценки товара.
    На протяжении двух или трех последовавших столетий Араван ходил в море вместе с арбалинскими купцами и вскоре в совершенстве изучил те немногие морские пути, которые в то время были доступны человеческому освоению: прибрежную зону Авагонского моря и дорогу на запад, в Аталу. Однажды судьба занесла Аравана на китобойное судно, но сама мысль об убийстве горделивых властителей морских глубин была ему отвратительна.
    В Даэле, северном порте Джута, эльфу довелось стать свидетелем атаки пиратов из долины Фьордов. Атака была отбита, и арбалинцы кинулись в погоню, однако быстро отстали: ведь их судам было далеко до легких фелюг воинов из северных земель.
    Араван не мог забыть об этих вертких вытянутых суденышках и, наведя справки об их владельцах, выяснил, что жителям долины Фьордов не было равных в мореходном деле. Они ходили в такие земли и страны, которые и не снились арбалинским морякам на их медлительных и несовершенных кораблях.
    Очарованный увиденным зрелищем, Араван отправился в северные земли, предаваясь мечтам о далеких странах и неведомых морских дорогах.
    Люди Севера не сразу приняли чужака, но со временем он заслужил их доверие и был принят на корабль. Вместе с ними Араван вдоль и поперек избороздил просторы моря Бореаль, занимаясь пиратством, торговлей и исследованием новых земель.
    Люди Севера совершали морские вылазки и на запад, к новым, неизведанным землям. С варварами, которые там жили, мореходы сумели найти общий язык и наладили торговлю мехом. Среди северных людей прошел также слух о том, что Араван дружит с крохотными созданиями, которые вместо лошадей ездят на лисицах. Благодаря скрытности эльфа эти разговоры так и остались на уровне слухов, но одно было очевидно: с некоторых пор у Аравана появилось странное украшение — голубой камень на шнурке. На все расспросы эльф отвечал, что это подарок тайного народца.
    В долине Фьордов было нечем заняться зимой, и, чтобы не сидеть сложа руки, Араван взялся за кораблестроение. Это ремесло так увлекло его, что он ушел в него с головой на все следующее столетие. Когда ему уже нечему было учиться у строителей кораблей-драконов (а именно так назывались фелюги северного народа), он на собственноручно построенной лодке отправился в странствие по морям Северного и Западного океанов, заходя в попадавшиеся на пути порты и впитывая в себя все знания о мореходном деле, которые еще мог получить.
    Где бы он ни останавливался, у него сразу же появлялись знакомые, которых он, впрочем, без всякого сожаления оставлял, когда приходило время уезжать. Араван невольно вызывал симпатии людей, особенно женщин, привлекая их своей самобытной, страстной и сильной натурой. Можно без преувеличения сказать, что он был красив и мужествен: стройный, гибкий, с волосами цвета воронова крыла, голубыми глазами, в которых можно было утонуть, и высокими скулами, говорившими о силе характера. Ему ничего не стоило покорить сердце женщины, но сам он редко испытывал глубокую привязанность. Эльф не любил затягивать наскучившие отношения, не любил долгих разбирательств с ревнивыми мужьями, строгими отцами и братьями и ускользал всякий раз, когда чувствовал, что для этого настало подходящее время. Однако брошенные им женщины никогда всерьез не сердились на красавца эльфа, ибо доставленное им удовольствие всегда превышало горечь утраты. Да и неприятных последствий после любовных приключений между эльфом и смертными женщинами быть не могло.
    Мужчины, как правило, тоже питали к Аравану исключительно дружеские чувства. Он был веселым товарищем и всегда был готов сопровождать их как в поле на охоту, так и на гулянку в таверны портовых городов.
    Но, непостоянный и переменчивый, как весенний ветер, он рано или поздно все равно потихоньку покидал тихую гавань, следуя неудержимому порыву своего свободолюбивого сердца.
    Постепенно он продвигался все дальше на юг и наконец в один прекрасный день снова оказался в Арбалине. Там он с неослабевающим пылом продолжал заниматься корабельным делом на протяжении еще нескольких веков.
    Годы текли незаметно, ведь он был эльфом, а для представителей этого народа время ничего не значит. И вот наконец Араван почувствовал, что накопил достаточно знаний, чтобы приступить к строительству собственного корабля.
    Это был небывалый корабль. Араван вложил в него все свои знания, весь опыт. В строительстве ему помогала целая артель гномов-мастеровых. Для корпуса корабля использовались лучшие сорта дерева: дуб, кипарис, липа, секвойя, а также сорта, доселе не применявшиеся при строительстве судов. Доски так плотно были пригнаны друг к другу, что ни одно складное лезвие не могло бы пройти между ними. Араван и его помощники применяли самые ценные сорта лака. Якорь, якорная цепь и другие металлические части были изготовлены из лучших сплавов и выкованы в лучших кузницах дриммов. Корпус судна ниже ватерлинии был покрыт краской с примесью «звездного серебра». Канаты представляли собой мягкие и тонкие, но чрезвычайно крепкие тросы, подобные нитям паутины. Ни единого гвоздя или шурупа не понадобилось для скрепления частей воедино, а если нужно было просверлить дырку, гномы пользовались серебряной дрелью.
    Наконец детище Аравана было готово к спуску на воду. Увидев корабль, рабочие из соседних доков (из числа смертных) не могли сдержать своего восхищения. Они уверяли, что судно это будет служить не меньше тысячи лет. Араван и его помощники-дриммы весело переглянулись и засмеялись, услышав эти слова, и один из гномов сказал:
    — Нет, о смертный, десять веков не срок для этого корабля. Он прослужит дольше, гораздо дольше.
    Даже сама форма корабля была необычна. На нем не было никаких утяжеляющих конструкций типа бака, а кормовая часть была предельно вытянута. Это создание Аравана было рождено для небывалых скоростей и попутных ветров. Люди называли красавца «Кораблем эльфа», а сам Араван нарек его именем «Эроан». Значение этого эльфийского слова до конца не ясно, но оно имеет отношение к ветру.
    Араван набрал команду из людей и дриммов, а также пригласил двух-трех ваэрлингов. Они скитались по морям веками, ведь любознательность эльфа не знала предела. Казалось, он побывал уже во всех уголках мира, и все же на его пути попадались все новые и новые земли. В некоторых портах он бросал якорь на долгие годы, а иногда и века. Время от времени ему, однако, приходилось возвращаться в Арбалин, чтобы распустить уставшую от долгих странствий команду и набрать новую. Он привозил с собой диковинные вещи, которых до него никто никогда не видел: ожерелья из ракушек, неизвестные драгоценные камни, одежду из тончайшего шелка, тропических птиц, фрукты, специи, чай, украшения из золота и серебра.
    Араван составлял карты, на которых появлялись все новые, неизвестные доселе континенты и острова. Он бороздил просторы морей, судьба заносила его как в места дикие и необитаемые, так и в цивилизованные страны.
    Многие недоумевали, как ему удавалось не свалиться в бездонную пропасть на краю света, однако каждый раз он как ни в чем не бывало живым и здоровым возвращался в Арбалин.
    Когда команда Аравана, состоявшая из людей, дриммов и ваэрлингов, ступала наконец на твердую землю, по городу расползались слухи один чуднее другого. Бравые мореходы рассказывали о приключениях, которые не могли присниться их соотечественникам даже в самых причудливых снах: о заброшенных храмах и диких племенах; о женщинах небывалой красоты и страшных чудовищах; о темных зарослях джунглей и вечной мерзлоте ледяных пустынь; о горах, вершины которых теряются в небесах, и о реках, которым нет конца. Моряки с «Эроана» были готовы говорить бесконечно, и слушатели внимали им с трепетом и восхищением, однако, придя в себя, утверждали, что и половина этих россказней не может быть правдой. Одно было очевидно: такого быстроходного судна, как «Эроан», еще никогда на Земле не существовало. Корабль частенько показывал корму судам купцов и пиратов, и им не оставалось ничего другого, как только остолбенело смотреть вслед летящему по волнам судну.
    Несколько тысяч лет подряд бороздил Араван просторы морей на своем чудо-корабле. Но внезапно «Эроан» исчез с водных дорог, и исчезновение это было настолько заметным, что породило огромное количество толков и пересудов. Одни говорили, что Аравана позвала вновь обретенная любовь; другие — что корабль затонул во время сильнейшего шторма, а его хозяин не может забыть о нем и потому не хочет строить другое судно. Некоторые даже утверждали, что «Эроан» все еще можно встретить то здесь, то там, что он скитается по бескрайним морским дорогам, подобно кораблю-призраку из древних сказаний.
    До сих пор непонятно, было ли какое-то зерно правды в этих слухах, ведь Араван не подтверждал и не опровергал их. Доподлинно известно одно: эльф бросил свои морские странствия и поселился в Дарда Эриниан среди своих соплеменников. Теперь он реже улыбался, и в глазах его иногда можно было заметить тайное страдание. И повсюду, куда бы он ни пошел, он брал с собой своего нового друга — копье с хрустальным наконечником.

    Век летел за веком, и годы проходили незаметно. Араван многое узнал и многому успел научиться за это время. Он сажал сады, занимался земледелием и овладевал кожевенным ремеслом. Но самой большой страстью эльфа стало разведение и дрессировка хищных птиц: соколов, орлов и сов. С течением времени он осознавал, что ему никогда не удастся по-настоящему приручить их. Однако эти хищники послушно выполняли разнообразные приказания Аравана, помогали ему в охоте и рыбалке. Эльф пошел и дальше в своем изучении повадок птиц: черные вороны и яркие колибри, птицы морей и лесов подчинялись ему, ибо он знал их язык и уважал их свободу.
    Бесконечен путь познания, и эльфы всегда находятся в самом его начале. Много тысячелетий провел Араван в Дарда Эриниан, и его страсть к учению не ослабевала, а только разгоралась с новой силой.

    На мирные земли Митгара пришла Великая война. Араван не раздумывая внял голосу долга и присоединился к эльфийским войскам.
    Именно в дни Великой войны судьба свела его с Галаруном, сыном короля Эрона, повелителя эльфов Митгара. Юный принц стал Аравану добрым другом и веселым товарищем, и когда Эрон поручил своему сыну проникнуть в кузницу волшебников Ксиана, находившуюся в Черной горе, и любой ценой выкрасть Рассветный меч, Араван без колебаний последовал за своим повелителем и другом, готовый разделить с ним все опасности. Меч был единственным оружием, с помощью которого можно было попытаться поразить Великого Вулка Гифона, и это оружие следовало как можно быстрее доставить в Дарда Галион, а оттуда переправить в Адонар.
    Много трудностей встретили на своем пути отважные посланники Эрона; казалось, что ночной народ каким-то образом проведал об их тайной миссии, ибо несметные полчища врага вырастали перед ними как из-под земли. Однако копье Аравана служило друзьям верой и правдой, и к исходу четвертого месяца пути отряд Галаруна приблизился наконец к заветной цели: перед путниками наводящей ужас громадой возвышалась Черная гора.
    Галарун вошел в огромные темные ворота один. Принц запретил кому бы то ни было сопровождать его, и его верные друзья вынуждены были терзаться дурными предчувствиями в отсутствие своего юного повелителя, которое, казалось, длилось целую вечность.
    Наконец ворота распахнулись, и из самого сердца горы появился бледный как смерть Галарун с Рассветным мечом в руках. На лице его лежала печать судьбы, а в глазах читалось предвидение горькой участи, которая поджидала его. Однако принц лишь молча окинул взглядом свой отряд и приказал немедленно выступать в обратный путь.
    Дорога назад была еще труднее. Чтобы вернуться в Дарда Галион, путникам предстояло проехать через Ксиан и Аралан, Гарию и Риамон. И каждый шаг на этом пути давался с неимоверным трудом, ибо силы врагов казались неисчерпаемыми. Собственной кровью платили отважные посланцы Эрона за каждую пядь дороги на запад, и вскоре их ряды заметно поредели. Однако те, кто уцелел, поклялись держаться до конца и наперекор судьбе доставить оружие в лес эльфов.
    Галарун никому не позволял и близко подходить к мечу, даже Аравану, которого особенно выделял среди своих Друзей.
    Наконец после показавшегося бесконечным пути по Ландоверской дороге путники въехали под спасительную сень Дарда Эриниан. Однако, какими бы изможденными и усталыми они ни были, позволить себе долго отдыхать они не имели права. Через день неутомимый отряд уже вновь скакал на запад. Перейдя великую реку Аргон, они оказались в пустынной долине, протянувшейся между рекой и Гримволлскими горами, и повернули на юг.
    Через три дня путники достигли Далгорских низин, где и встретились с отрядом лаэнских стражей, которые, узнав о порученной им миссии, вызвались сопровождать их. Здесь Араван впервые увидел Риату и ее брата Талара.
    На следующее утро путники оказались в болотистой гнилой местности, продвигаться по которой было сущим мучением. Лошади то и дело вязли в жидкой грязи, и приходилось часто останавливаться, чтобы животные не слишком уставали.
    Блеклое солнце, затянутое пеленой, приближалось к полудню, когда Араван заметил, что его талисман — голубой камень на шнурке — похолодел, что служило предупреждением об опасности. Эльф немедленно сообщил об этом Галаруну. В этот момент раздался возглас всадника, ехавшего в авангарде, и Араван поспешил вперед узнать, что произошло. Как оказалось, это кричал Эриндар, который на вопрос Аравана лишь молча указал на восток, откуда стремительно надвигалась непроницаемая стена тумана. Через какое-то мгновение Араван и Эриндар с трудом могли различить друг друга в этой обволакивающей все белой пелене. Тут позади них раздались отчаянные призывы о помощи, заглушенные звоном стальных клинков.
    Ничего не видя перед собой, Араван не медля ни секунды бросился на помощь Галаруну. Он летел туда, откуда доносились звуки битвы. Лошадь, почуяв опасность, понесла, и Араван чуть не вылетел из седла. Прямо из болотной трясины перед ним возник темный силуэт, и над самой головой эльфа просвистел удар мощной руки и раздался лязг зубов. Лошадь испуганно заржала, и Араван, чудом избегнув страшной смерти, прибегнул к последнему средству — помощи спасительного копья.
    — Кристаллопюр, — прошептал Араван имя копья и вонзил смертоносное оружие в едва различимое за завесой тумана нечто, парившее у него над самой головой. Страшный рев потряс болото, послышалось шипение плавившейся плоти, и существо рухнуло вниз, низвергнутое обратно в породившую его трясину.
    Араван вновь поехал на звуки боя и вскоре оказался в самом центре сражения. На отряд со всех сторон нападали рюкки и хлоки, однако под напором огненного копья Азава рюпты вскоре отступили. Опасность миновала, и камень на шее у Аравана заметно потеплел.
    Эльф оглянулся вокруг, не видя принца. Тщетно он вместе с присоединившимися к нему всадниками звал Галаруна — принца нигде не было.
    Когда солнце наконец разогнало туман, эльфы принялись прочесывать болото в поисках своего повелителя. Они нашли его лежащим в воде, пораженным в сердце предательской стрелой. Его лошадь тоже была убита, а серебряный меч бесследно исчез.
    Три дня и три ночи продолжались безуспешные поиски. Наконец, поняв, что меч утерян безвозвратно, эльфы забрали погибших в бою товарищей — кроме принца их было еще пятеро — и с тяжелым сердцем направили своих лошадей в Дарда Галион.
    На третий день пути они достигли наконец леса эльфов и в гробовом молчании проехали последние мили до королевского дворца, располагавшегося в самом сердце леса.
    Уже оповещенные о великом несчастье, эльфы собрались здесь, чтобы отдать последний долг любимому принцу. Араван проследовал к самому трону Эрона, который с трудом поднялся ему навстречу. Он принял у Аравана закутанное в саван, бездыханное тело сына и медленно понес его к возвышению в дальнем конце зала. Там он осторожно, как будто боясь потревожить покойного, уложил его на помост.
    Араван заговорил, и голос его выдавал сильнейшую душевную боль:
    — Прости меня, мой король, что я не смог уберечь твоего сына от смерти. Меня не было рядом в роковую для него минуту, и я не смог отвести предательский удар неприятеля. Мне нет прощения, ведь я подвел тебя и Адона, и серебряный меч потерян для нас.
    Король Эрон оторвался от созерцания мертвого тела и поднял скорбные глаза друга своего сына.
    — Не вини себя, Араван. Он знал о том, что должен умереть: об этом ему сообщили волшебники Черной горы.
    Араван не смог сдержать вырвавшегося у него упрека:
    — Но почему же ты послал его за мечом?
    — Я не знал тогда о том, что произойдет.
    Эльф теперь уже совершенно запутался:
    — Но как же…
    Король, поникнув головой, отвечал:
    — Галарун отправил Послание Смерти, и теперь я знаю: волшебники предупредили сына о том, что тому, кто возьмет в руки меч, суждено умереть через год.
    Араван вспомнил, как ревностно охранял Галарун страшное оружие, не позволяя никому до него дотронуться.
    — Теперь-то я знаю почему… — прошептал эльф.
    Эрон склонился над телом сына, развязал саван и долго смотрел в лицо покойного, затем, жестом подозвав стражников, приказал им унести тело.
    Когда траурная процессия удалилась, Араван обернулся к Эрону и прерывающимся от печали голосом спросил:
    — А в его послании было… еще… что-нибудь?
    Король проговорил:
    — О да, и я знаю, кого нужно винить в гибели моего сына. Это существо внешне напоминает человека, но он явно не смертный. Бледные, как сама смерть, черты, черные волосы и горящие диким желтым пламенем глаза, длинное вытянутое лицо, тонкий длинный нос, никакой бороды. Высокий, руки очень длинные. Кто он — волшебник ли, демон, — я не знаю.
    Араван спросил, задыхаясь от волнения:
    — А меч? Что с мечом?
    Эрон вздохнул:
    — Меч был с ним в минуту его гибели.
    Араван воскликнул с неподдельным отчаянием:
    — Но он исчез! И сколько мы ни искали — все тщетно.
    Справившись со своими чувствами, король заговорил вновь:
    — Если хочешь найти меч, найди убийцу Галаруна, ибо если оружие не кануло безвозвратно в болотную трясину, оно у этого бледного чудовища.
    Араван вынул из ножен копье, опустился на колено и торжественным голосом произнес:
    — Клянусь тебе, мой король, что найду убийцу принца и верну меч, если только это возможно сделать…
    В этот момент раздался стон, и долго сдерживаемые рыдания вырвались из груди Эрона. Эльф кинулся к своему повелителю и, пытаясь утешить его, поведал королю о последних днях жизни его павшего геройской смертью сына.
    Араван вернулся в Далгорские низины и продолжил поиски серебряного меча, которые, как и следовало ожидать, успехом не увенчались.
    Великая война завершилась поражением Модру. Араван же был безутешен: он все еще винил себя в смерти Галаруна. Было ясно, что эльф не успокоится, пока не найдет убийцу принца, ненавистный облик которого был выжжен в его исстрадавшейся душе. Араван обошел Митгар вдоль и поперек в образе странствующего торговца, барда, искателя приключений. Везде, где бы он ни появлялся, эльф жадно ловил любой разговор, любую сплетню, которая могла содержать сведения о бледном чудовище с горящим взглядом желтых глаз.
    Век сменялся веком, а поиски Аравана так ни к чему и не приводили. И вот однажды дара Раэль, супруга алора Таларина, изрекла пророчество:
Прекрасных птиц и серебряный меч
Мы не сумели уберечь.
Теперь они снова спрятаны где-то,
Откуда пришли дорогой Рассвета.
Страну наводнит беспощадный враг,
Землей овладеют горе и мрак.
Готовьтесь же, эльфы, к битве за меч,
Которого не смогли уберечь!

    Услышав об этом предсказании, Араван поспешил в Арден, чтобы лично поговорить с дарой Раэль. Только прибыв в роскошный дворец Ардена, эльф понял, как соскучился по обществу своих соплеменников. Алор Таларин и его прекрасная златокудрая жена приняли его весьма благосклонно, и весь первый вечер Араван наслаждался их гостеприимством. Однако даже радость, доставленная ему общением с царственной четой, не смогла уменьшить скорбь в его синих глазах.
    На следующий день, расположившись на берегу реки Тамбл и зачарованно глядя в ее лазурные воды, эльфы заговорили о пророчестве.
    Как ни странно, оно предполагало, что Рассветный меч теперь находится в Адонаре. Однако это казалось абсолютно неправдоподобным по двум причинам: во-первых, если оружие находилось все это время в Высших сферах, почему его не использовали для того, чтобы поразить Гифона? Во-вторых, меч исчез из болот сразу после смерти Галаруна, и это могло означать лишь одно: его похитил ночной народ, а эта нечисть могла утащить его только в Низшие сферы.
    Раэль не знала, как разрешить сомнения Аравана, ибо пророчества возникают непроизвольно, сами собой, и прекрасная дара понимала его смысл не больше, чем эльф.
    Непонятным оставалось и другое: если все же предсказание правильное, эльфам суждено было вернуть могущественное оружие на землю Митгара, а дорога в Адонар была открыта для них только в один конец. Поэтому, как справедливо заметил Араван, чтобы пророчество сбылось, требовался эльф, способный совершить невозможное.
    Так ничего и не решив, Араван и Раэль решили довериться Провидению.

    Спустя тысячелетие, которое прошло для Аравана в поисках убийцы Галаруна и заветного меча, началась Зимняя война.
    Араван с горсткой воинов-дриммов прорвался по берегу Авагонского моря в Пуго, откуда на утлой лодчонке отплыл в Арбалин. Там он собрал добровольцев, с которыми отправился морем в пелларскую бухту Гель.
    В одном из укромных уголков этой бухты эльфа ждал его верный «Эроан», который, вопреки всем невероятным слухам и толкам, отнюдь не затонул во время дикого шторма и не превратился в корабль-призрак.
    Набрав в Арбалине команду из людей и дриммов, Араван и его «Эроан» на протяжении всей войны слыли грозой кистанских разбойников, орудовавших на море. Он и его команда нещадно расправлялись с этими мерзавцами, поджигали их корабли и брали многочисленных пленников.
    Окончание Зимней войны застало Аравана в Арбалине. Он обратил остатки кистанских разбойников в бегство и затопил их корабли, которые в быстроходности и маневренности сильно уступали «Эроану».

    Араван снова поставил свой верный корабль на якорь в потаенном месте, а сам продолжил свои поиски, продолжавшиеся более шести веков. Он искал и в Митгаре, и за его пределами, пока наконец, усталый и разочарованный, не вернулся в Дарда Эриниан. Там его ждало много неприятных известий. Ванидар, известный как Серебряный Лист, поведал эльфу о разрушительной войне в Дриммендиве. Ванидар единственный из лаэнских стражей оказался вовлеченным в конфликт и участвовал в походе на Крагген-кор.
    От Серебряного Листа Араван узнал также о гибели Талара и об обстоятельствах, повлекших ее. Смерть друга искренне огорчила эльфа, и он спросил о судьбе его сестры.
    — Я видел ее в последний раз в Большом лесу, где она вместе с двумя ваэрлингами воспевала подвиги своего погибшего друга, Уруса.
    И Серебряный Лист поведал Аравану о погоне за Стоуком и о том, чем она закончилась. Аравану, пожелавшему найти Риату, он дал следующий совет:
    — Эльфийка, насколько я знаю, собиралась вернуться в долину Арден, где она нашла себе временное пристанище. Возможно, она и по сей день живет там.
    Вскоре судьба забросила Аравана в Арден, и он разыскал там Риату, чтобы выразить ей свои глубокие соболезнования. Прогуливаясь по великолепным садам, простиравшимся неподалеку от дома Риаты, эльфы восхищались игрой света и тени, следили за золотыми рыбками, резвившимися в кристально чистых прудах, и вспоминали прошлое. Араван рассказал эльфийке о своих безуспешных поисках, а она в свою очередь поведала ему грустную историю о смерти брата и погоне за Стоуком. Услышав, что чудовище походило на человека с бледной кожей и горящими желтыми глазами, Араван изменился в лице. Возможно ли это? Стоук — убийца Галаруна? Эльф отказывался верить самому себе. Не один раз на протяжении многих тысячелетий случалось ему преследовать человека, по описанию совпадавшего с портретом убийцы, однако его неизменно ожидало разочарование, ибо ни одному человеку не дано жить столько времени, сколько продолжались поиски Аравана.
    Но Стоук не был одним из смертных: это был оборотень, обреченный на проклятие, повелитель рюкков, хлоков и валгов.
    Риата рассказала также о пророчестве Раэли, в котором говорилось о последних первенцах, Глазе Охотника и лучах Медведя. Эльфийка предполагала, что Стоук может восстать из мертвых.
    Слова Риаты повергли Аравана в глубокие раздумья. Наконец он проговорил:
    — Я пойду с вами, когда настанет время для решающей битвы. Не знаю, тот ли Стоук, кого я ищу, но, если это он повинен в смерти Галаруна, я не успокоюсь, пока не увижу его мертвым. К тому же мы не должны упускать ни единого шанса найти Рассветный меч. Сама Раэль говорила о том, что в пророчестве мог упоминаться любой другой серебряный меч. Поэтому вполне вероятно, что Рассветный меч находится сейчас совсем не в Адонаре. Если Стоук действительно был замешан в тех далеких событиях близ Далгора, то заветное оружие надо искать именно у него. И разумеется, главным моим желанием остается отомстить за смерть Галаруна.
    Араван закончил говорить. Риата обрадовалась такому помощнику. Внезапно эльфийку озарило: что если меч остался в одном из убежищ Стоука? Увлеченные этой мыслью, Риата и Араван побывали сначала в Дрэдхольте в далекой земле Ванча, затем в Вульфкомбе с его сторожевой башней, разрушенной дриммами из Кагара, и обыскали развалины в Драконьем Логове. Везде друзей встречали разруха и опустошенные гнездилища зла, меча же они не нашли.
    Наконец Риата и Араван достигли стен монастыря. Оружия не было и здесь, однако Риата лишний раз имела возможность наведаться к месту гибели Уруса. Эльфийка показала Аравану светящуюся глыбу льда. Стоя в ее неярких лучах, он почувствовал необъяснимое притяжение, исходящее изнутри. Казалось, что кто-то звал их.
    Риата прошептала, обращаясь скорее к самой себе, чем к стоявшему рядом эльфу:
    — А она все движется на восток… — и тихонько заплакала.
    Два года прошло в бесплодных поисках. Когда эльфы приехали обратно в долину Арден, Араван попрощался с Риатой, обещая вернуться за несколько лет до появления на ночном небосводе Глаза Охотника. Эльф собирался посвятить оставшиеся годы поискам убийцы принца, ведь это мог быть и не Стоук, а терять время Аравану не хотелось, хотя время для него ничего не значило: он только начинал жить.

    Век незаметно пролетал за веком. Поиски Аравана ничем не увенчались, и он вернулся в Арден за три года до того, как на небе загорелся Глаз Охотника.
    Со времени его прихода из Адонара на землю Митгара прошло к тому моменту двенадцать тысячелетий.

Глава 12
РАВНОДЕНСТВИЕ
КОНЕЦ СЕНТЯБРЯ 5Э985
(за два с половиной года до описанных событий)

    — Кель, Риата, дара! — позвал се Джандрел. — Ви дидрон ана аль энистори?
    Риата повернулась и посмотрела в их сторону, заслонившись ладонью от солнца. Она отдала косу кому-то из эльфов и направилась к вновь прибывшим…
    …Это были последние из первенцев.
    Ваэрлинги спешились и молча ожидали, когда эльфийка подойдет к ним. Риата, успевшая их рассмотреть, почувствовала, что у нее к горлу подступил комок и из глаз непроизвольно потекли слезы: она уже давно не видела никого из маленького народца, и они лишний раз напомнили ей о том, что эльфам Митгара не дано иметь детей. Ведь если не считать оружия и одежды другого покроя, крошечные ваэрлинги были очень похожи на эльфийских детей.
    Но вот Риата наконец подошла к путникам, и дамна, ощущая некоторую неловкость, поспешила отвесить изящный поклон и смущенно произнесла:
    — Меня зовут Фэрил Твиггинс, а это Гвилли Фенн. Мы — прямые потомки Томлина и Пэталь, первенцы в своих семьях… — Она запнулась, но тут же с чувством сказала: — Ой, Риата, я и не думала, что ты настолько прекрасна!
    И Фэрил, бросив поводья Чернохвостика, кинулась на шею эльфийке, которая предусмотрительно наклонилась. Риата уже не сдерживала слез, но это были слезы радости.

    Ведя за собой пони, Гвилли и Фэрил направились вслед за Риатой к конюшням. Заметив, что ее маленькие друзья с интересом разглядывают уютные домики эльфов, Риата сказала:
    — Как только мы устроим ваших лошадок, я немедленно найду жилье для каждого из вас.
    — Нет, нет, Риата, — поспешила возразить Фэрил. — Нам не нужны два дома… то есть, я хочу сказать, мы можем жить вместе. Конечно, мы еще не вступили в брак официально, но это не так важно…
    Риата поспешила ее успокоить:
    — Можете не беспокоиться: никто вас не разлучит.
    Друзья некоторое время шли молча, но потом Гвилли, который все это время о чем-то напряженно думал, произнес:
    — Риата, как ты думаешь, а мы не могли бы пожениться здесь? У вас тут, случайно, нет какого-нибудь мэра или другого официального лица?
    Риата, улыбнувшись нетерпению влюбленного, отвечала:
    — Нет, Гвилли, боюсь, что нет. Но мы можем придумать что-нибудь получше, например устроить Церемонию обета верности.
    Гвилли переспросил с удивлением:
    — Церемонию обета верности? А что это такое?
    — Этот обряд совершается по взаимному согласию влюбленных, которые желают скрепить свой союз. День церемонии отмечается очень пышно, ибо эльфы нечасто решаются связать себя подобным обетом.
    Ответ Риата только усилил любопытство баккана:
    — А почему нечасто?
    В этот момент друзья вошли в конюшню, и эльфийка, показав жестом, что ответит Гвилли после, принялась устраивать пони. Она отвела их в стойло и, после того как варорцы сняли с маленьких лошадок сбрую, доверху наполнила кормушки овсом. Закончив с этим делом, она обернулась к баккану, который искал в седельной сумке щетку для пони, и наконец ответила на его вопрос:
    — Эльфы нечасто решаются навсегда связать жизни друг с другом, ибо они бессмертны. Однажды мы решаем выбрать себе спутника жизни раз и навсегда, ведь он или она кажется нам самым лучшим. Однако через некоторое время пути влюбленных могут разойтись, как нередко расходятся пути друзей. Причиной тому служат разные интересы, взгляды или образ жизни. И клятва в таком случае из сладостного и приятного обязательства превращается в невыносимое бремя, которое эльфам надлежит нести вечно. Но и смертным обеты не всегда несут одну только радость и счастье: для них клятва верности тоже может постепенно стать тяжелыми оковами.
    Гвилли, чистивший Попрыгунчика, так и замер со щеткой в руке:
    — Риата, ты что же, отговариваешь нас?
    Эльфийка аккуратно положила седла на загородки и проговорила:
    — Нет, Гвилли, я только говорю о том, что нужно хорошенько все обдумать, прежде чем решиться на ответственный шаг. Иначе в один прекрасный день может оказаться, что двоим слишком тесно на одной дорожке. Следует внимательно изучить ту почву, в которую собираешься бросить семена веры и любви.
    Закончив чистить Попрыгунчика, Гвилли вышел из стойла и прикрыл за собой дверцу, проворчав:
    — Ты говоришь так, будто обет верности подобен чахлому растению, способному пустить корни только в плодородной почве.
    — Да, Гвилли, ты совершенно прав, — наставительно продолжала Риата. — Ясно одно: всему в этом мире нужно питание — будь то растение, любовь, дружба или брак. А уж если так получилось, что, несмотря на все старания сохранить союз, общей почвы под ногами уже нет, — думаю, лучше нарушить клятву.
    Несмотря на то что Фэрил все это время была занята своим Чернохвостиком, она жадно внимала речам мудрой эльфийки и согласно кивала головой. Теперь же она не выдержала и произнесла:
    — Так вот почему люди иногда расстаются — их отношения вянут без дополнительной подпитки!
    Эльфийка едва сдержала улыбку, умиляясь наивности и непосредственности своих юных друзей, и пригласила их следовать за собой на улицу.
    Они вновь прошли по пахнущему свежей сосновой смолой лесу, сопровождаемые веселым чириканьем птиц и жужжанием пчел, которые, почувствовав близость зимы, с удвоенной энергией собирали мед. Наконец друзья вышли на живописную поляну, где стоял самый прелестный домик из тех, которые им когда-либо доводилось видеть. Отсюда открывался живописный вид на реку Тамбл и на далекие скалы на западной оконечности долины Арден.
    Очарованные красотой жилища, варорцы с восхищением смотрели на эльфийку. Риата сказала:
    — Здесь вы будете жить, и надеюсь, что вам у нас понравится. Однако должна предупредить вас: мебель в доме не рассчитана на таких маленьких хозяев.
    Однако ничто не могло омрачить радость варорцев. Они поспешили войти в хижину, где, бросив сумки на пол, принялись помогать Риате, которая открывала окна, чтобы проветрить помещение.
    В домике было две комнаты, одна из них служила одновременно кухней и гостиной. Ее убранство составляли бесчисленные шкафчики, стулья, кухонный стол, очаг, который можно было использовать для приготовления пищи, раковина, скамья, письменный стол и пара кресел для отдыха у камина. К кухне примыкала также маленькая кладовочка. В другой комнате стояли просторная кровать, платяной шкаф, комод, три стула и конторка.
    Окинув беглым взглядом задний двор, Гвилли обнаружил там колодец и уборную, а чуть дальше виднелись грядки с овощами и зеленью. Лопаты и другой инвентарь были аккуратно сложены неподалеку.
    У Фэрил даже дыхание перехватило от восхищения.
    — Ой, Риата, это же прелесть что за домик! — только и смогла произнести дамна.

    Риата уехала, но обещала вернуться за ваэрлингами вечером, ибо все они были приглашены на праздник. Гвилли и Фэрил не сиделось на месте, и они решили получше познакомиться со своими владениями. Однако, когда они гуляли по саду, вдыхая аромат цветов и наслаждаясь пением птиц, Фэрил заметила, что ее баккаран сам на себя не похож: угрюмо молчит и даже не смотрит на нее. На вопрос дамны, что случилось, Гвилли отвечал:
    — Моя дорогая дамми! Я люблю тебя больше жизни, но не знаю, подхожу ли я тебе и способна ли наша любовь расцвести на такой скудной почве.
    У Фэрил все похолодело внутри.
    — Что ты такое говоришь, Гвилли? Что еще нужно, если мы любим друг друга?
    Баккан взял Фэрил за руки и заглянул ей прямо в глаза, как будто желая найти там ответы на терзавшие его вопросы:
    — Милая моя дамми, я недостоин тебя.
    Фэрил уже собралась было возразить ему, но он жестом попросил ее не перебивать и продолжал:
    — Разве я тебе ровня? Ты умеешь читать, ты выросла среди варорцев, ты знала о пророчестве, ты долгие годы готовилась к этому испытанию, а я…
    Фэрил облегченно засмеялась. Она прервала поток излияний баккана, крепко поцеловав его в губы:
    — Милый мой дурачок! Ты сам не знаешь, что говоришь. И года не пройдет, как ты выучишься читать и писать на пелларском не хуже меня: ты уже и сейчас знаешь почти все буквы. А еще через год ты освоишь твилл. Этот древний язык мы будем изучать через легенды и сказания нашего народа, и ты забудешь о том, что тебя вырастили не варорцы. Ты сможешь прочитать дневники, оставленные тебе родителями, и не меньше моего будешь знать о пророчестве. Что же до подготовки к испытаниям — так у нас для этого еще много времени… — Фэрил замолчала ненадолго, но потом продолжила еще более нежно: — Я не знаю более достойного баккана, чем ты, Гвилли. Ты добрый и великодушный. Думаю, что даже твои настоящие родители не смогли бы вырастить лучшего сына, чем это сделали Ориф и Нельда. Какая еще почва для нашей любви тебе нужна, мой неразумный баккаран?
    Гвилли вскочил и, подхватив Фэрил на руки, нежно поцеловал ее. Обнявшись, они прошли по дорожке в дом, сопровождаемые жужжанием пчел и благоуханием трав.

    Когда на долину опустились вечерние сумерки, пришла Риата. Она была еще прекраснее в великолепных шелковых одеждах, гармонировавших с изумрудными лентами в роскошных золотистых кудрях. Варорцы тоже постарались: они облачились в лучшие свои наряды, которые хоть и уступали эльфийским по ткани и покрою, но, надо сказать, производили должное впечатление. На Фэрил были черные облегающие штаны и серая куртка. Она распустила волосы, и они черным плащом падали ей на плечи. Гвилли тоже принарядился: его рыжевато-коричневая рубашка хорошо сочеталась с темными штанами и узкой кожаной повязкой на голове. На ногах у обоих варорцев были тяжелые ботинки из грубой коричневой кожи.
    Друзья вышли из дома, пересекли поляну и оказались в сумрачном лесу. Все здесь дышало покоем — пение птиц уже смолкло, и лишь изредка раздавалась короткая трель. Даже звук шагов приглушался мягким ковром из опавших сосновых иголок. Однако по мере удаления наших героев от дома до них стало доноситься дальнее эхо голосов и музыки. Вскоре сквозь листву деревьев стали поблескивать огоньки, и наконец друзья вышли на небольшую поляну, освещенную свисающими с ветвей деревьев разноцветными бумажными фонариками, внутри каждого из которых горела свеча. Увидев варорцев, эльфы радостно загудели, побросали свои занятия и окружили вновь пришедших. Все были одеты празднично — в шелка, атлас и кожу всех возможных оттенков, от черного до небесно-голубого.
    Риата медленно подвела ваэрлингов к центру площадки, взяла друзей за руки и повернулась с ними так, чтобы эльфы могли вдоволь наглядеться на маленьких путешественников. Все кругом затихло: пение прекратилось и последние звуки арфы потонули в тишине окружающего леса. Посреди воцарившегося молчания слова Риаты прозвучали подобно перезвону серебряных колокольчиков:
    — Алори э дараи, ви эстарэ Фэрил Твиггинс э Гвилли Фенн.
    Не успела эльфийка проговорить это, как по рядам собравшихся пронеслись приветственные крики.
    Риата все так же неторопливо подвела ваэрлингов к стоявшему у края поляны русоволосому эльфу, по обе стороны от которого повисли на флагштоках прославленные штандарты этого прекрасного народа. Ни единое дуновение ветерка не нарушало спокойствия леса, и стяги безжизненно повисли, но, несмотря на это, варорцы смогли разглядеть на них эмблему долины Арден — зеленое дерево на сером фоне. Друзья знали, что этот незамысловатый рисунок не раз заставлял трепетать врага.
    Риата с почтением обратилась к русоволосому эльфу на мелодичном языке сильва:
    — Алор Инарион, ви эстарэ Фэрил Твиггинс э Гвилли Фенн, эйо инт фэниэр ала, Фэрил эн а Боскиделл э Гвилли эн а Вейнвуд. Эйо ра э ринта анти ан э сегэйн.
    Эльф обратил взгляд своих спокойных мудрых глаз на вконец растерявшихся Гвилли и Фэрил, ободряюще улыбнулся и подмигнул им:
    — Я был бы очень удивлен, если бы оказалось, что вы понимаете язык сильва.
    Фэрил вздохнула и отрицательно помотала головой, но тут же прибавила:
    — Но если нужно будет, мы сможем его выучить.
    Эльф не мог удержаться от смеха:
    — Дара Риата — то есть леди Риата — представила вас всем и назвала по именам. Меня зовут алор Инарион — лорд Инарион, — и я правитель долины Арден.
    Эльф слегка наклонил голову в знак приветствия, и Фэрил ответила ему изящным реверансом.
    Баккан же после некоторого размышления хитро улыбнулся Инариону и произнес:
    — Я, конечно, не говорю на языке… гм, сильва, но уж имя-то свое и Фэрил разобрать смог. Но мне показалось, что Риата прибавила что-то еще.
    Инарион заметно удивился сообразительности Гвилли и с готовностью пояснил:
    — Она также сообщила, где вы жили до этого и что вы — последние из первенцев. Однако оставим все дела на потом, и давайте наконец веселиться! Встаньте вот здесь, рядом со мной, так чтобы все могли вас видеть.
    Инарион в третий раз за сегодняшний вечер произнес имена ваэрлингов, попросив собравшихся любить и жаловать этих новых друзей эльфийского народа.
    Едва он закончил, как вновь раздались крики приветствия, и эльфы под плавные звуки арфы затянули свои мелодичные песни.
    Эльфы, не переставая петь, начали медленно, маленькими шажками двигаться по поляне, то останавливаясь, то ускоряя темп. Вскоре уже все пространство было покрыто причудливым живым узором, который изменялся каждое мгновение.
    Фэрил и Гвилли смотрели на этот своеобразный танец как зачарованные: им никогда не доводилось видеть ничего подобного. Заметив их неподдельный интерес к происходящему, Инарион сказал:
    — Мы таким образом отмечаем сбор урожая и осеннее равноденствие, а также полнолуние.
    И словно в подтверждение его слов, над самыми верхушками деревьев показалась желтая луна, озарив сосны призрачным серебристым светом.
    Инарион поманил за собой Фэрил и Гвилли, и вскоре они оказались посреди танцующей и поющей толпы эльфов. Ноги сами шагали в такт неторопливой музыке, и сердца ваэрлингов наполнились неведомым доселе чувством.
    Постепенно танец стал замедляться, голоса — затихать, и они не заметили, как вновь оказались стоящими подле Инариона, между двумя величественными стягами. Луна уже взошла, и варорцы поняли, что между небесной дорогой ночного светила и древними эльфийскими напевами существует некая таинственная связь.
    Инарион улыбнулся ваэрлингам и, обратившись к своему народу, объявил на языке сильва об окончании церемонии. Эльфы потихоньку начали расходиться. Инарион же покинул свое почетное место, взял Риату под руку и пригласил гостей следовать за ним:
    — Пойдемте, друзья. Ритуал на сегодня окончен, а нас ждут еда и питье.
    Они направились ко дворцу, где проводились все торжества. Варорцы казались детьми по сравнению со своими провожатыми. Не успела компания достигнуть стен дворца, как до слуха их донесся громкий звук трубящего рога, и от темной гряды скал на западе отделилась группа всадников, которые стали стремительно приближаться.
    — Это Араван с друзьями возвращается с охоты, — радостно возвестила Риата.
    Инарион даже руки потер от удовольствия:
    — Хай! Да ведь они с добычей! Очень кстати для завтрашнего праздника.
    Произнеся эти слова, Инарион свернул с дороги, которая вела ко дворцу, и быстрым шагом направился к конюшням, увлекая за собой Риату и гостей. Друзья успели как раз вовремя: во двор влетели покрытые грязью всадники.
    — Хай, Араван, фортуна сегодня благоволила тебе, — обратился Инарион к высокому темноволосому лаэну на вороном коне.
    Араван, свесившись с седла, отвечал своему повелителю:
    — Не только мне, алор: всем нам.
    Через холку коня Аравана был перекинут убитый олень. Такой же олень красовался и на лошади подъехавшей к ним темноволосой эльфийки. Тут взгляды вновь прибывших обратились к Гвилли и Фэрил, которые робко стояли в стороне. Охотники с интересом разглядывали маленьких ваэрлингов. В глазах Аравана застыл немой вопрос. Желая получить подтверждение своей догадки, он обернулся к Риате. Эльфийка утвердительно кивнула ему и произнесла, обращаясь к остальным:
    — Алори, ви эстарэ Фэрил Твиггинс э Гвилли Фени. Эйо ра э ринта анти ан а сегэйн.
    Варорцы на этот раз уже не нуждались в переводе.
    Спешившись, Араван подошел к ваэрлингам и почтительно поклонился им:
    — Мое имя Араван.
    Гвилли тоже поклонился ему:
    — Мое имя Гвилли, а это — Фэрил.
    Дамна присела в реверансе.
    Эльфы подходили один за другим и представлялись, а потом уводили усталых, забрызганных грязью лошадей в конюшню.

    Парадный зал дворца был залит светом тысяч свечей и переливался всеми цветами радуги. Столы ломились от яств. Чего тут только не было: дары урожая, жареная рыба, ароматное мясо и дичь.
    Одни эльфы сидели на скамьях, другие сновали туда-сюда с подносами. В зале было практически некуда ступить от большого количества собравшихся гостей.
    Фэрил и Гвилли заняли почетные места подле Инариона и Риаты. Эльфийка во время пиршества время от времени поглядывала в сторону ваэрлингов, поражаясь их сходством с Томлином и Пэталь. У Фэрил были такие же темные волосы и янтарного цвета глаза, как и у ее далекой прародительницы. Потомок Агата обладал такой же роскошной рыжей шевелюрой и изумрудными глазами, какие отличали его предка. Овал лица, стройность стана и быстрота движений также приковывали внимание Риаты, служа невольным напоминанием о делах давно минувших дней. «Я, конечно, не дримм, но сейчас близка к тому, чтобы поверить в переселение душ», — подумала эльфийка.
    Вскоре к пирующим присоединились Араван и его друзья, успевшие умыться и приодеться к празднику. Все внимание лаэнов обратилось к охотникам, и от Аравана потребовали подробного отчета об их приключениях, что он и сделал с превеликим удовольствием.

    Когда все было съедено, столы унесли, и воздух снова наполнился звуками флейты, барабана, арфы, лютни и божественным пением эльфов. Варорцы с восторгом внимали их звонким красивым голосам. Но вот начался танец, неуловимый и волшебный. Одна за другой мелькали пары, потом распадались и снова сходились. Когда танец закончился, зрители одобрительно загудели и зааплодировали.
    Фэрил и Гвилли долго не могли прийти в себя: такой дивной красоты, изящества и грациозности движений им не доводилось видеть раньше.
    Риата пояснила:
    — Это был танец любви Сины и Тилларона.
    Фэрил вздохнула:
    — Мы с Гвилли любим друг друга, о чем собираемся заявить во всеуслышание, и с удовольствием станцевали бы так же, но нам этого, к сожалению, не дано.
    Инарион с интересом посмотрел на ваэрлингов:
    — Так вы хотите принести клятву верности друг другу?
    Гвилли кивнул:
    — Да, если найдем мэра или еще кого-нибудь из официальных лиц.
    Инарион засмеялся. И Риата не смогла сдержать улыбки.
    — Разве я не обещала вам устроить церемонию? Конечно, никакого мэра у нас и в помине нет, но перед вами сидит сам правитель Ардена, алор Инарион. Кто лучше его может провести церемонию?
    Фэрил явно понравилась эта идея; она обернулась к Гвилли и возбужденно проговорила:
    — Да, да, Гвилли, чего нам еще желать?
    Потрясенный Гвилли ничего не сказал, а только согласно закивал в ответ.
    Дамна снова повернулась к эльфийке:
    — Леди Риата, лорд Инарион окажет нам большую честь, если согласится провести обряд.
    Стоило эльфийскому правителю встать и поднять руку, призывая к тишине, как все вокруг смолкло. Риата выступила вперед и сообщила соотечественникам о решении ваэрлингов принести друг другу клятву верности. Эльфы с нескрываемым удовольствием встретили это заявление.
    Инарион подошел к возвышению в дальнем конце зала и поднял руку, призывая к тишине. Все вызванные приятной новостью разговоры и одобрительные возгласы немедленно стихли. По знаку Инариона Араван и Риата тоже подошли к возвышению и встали по обе стороны от своего правителя, повернувшись к нему лицом.
    Гвилли робко взглянул на сидящую рядом с ним Фэрил и спросил ее:
    — Ты действительно согласна принять меня со всеми моими недостатками?
    Вместо ответа Фэрил нежно поцеловала своего баккарана, а затем поднялась и, взяв Гвилли за руку, подвела его к алору Инариону, встав между Риатой и Араваном.
    Инарион с высоты своего роста посмотрел на стоявших перед ним хрупких ваэрлингов и торжественно произнес:
    — Сегодня вы предстали предо мной, чтобы принести клятву верности друг другу. Для смертных это означает быть вместе, пока смерть не разлучит их. Однако клятва имеет силу лишь до тех пор, пока вы идете одной дорогой и под ногами у вас общая почва. Это касается любого договора, обета или клятвы, будь то клятва верности, мести, дружбы. Нет смысла оставаться вместе, если вас уже ничто не связывает. В этом случае можно считать, что произошла маленькая смерть — умерли ваши отношения. Обе стороны должны приложить максимум усилий, чтобы этого не произошло. Если стараться будет только один из партнеров, толку не будет: почва высохнет — и чувства рано или поздно завянут. Дороги двоих разойдутся. Все должно делиться пополам: горе и радость, веселый пир и трудная работа. Есть, конечно, и такие обязанности, с которыми может справиться только женщина, например рождение ребенка, или только мужчина, например тяжелый физический труд. Все остальное должно быть честно поделено поровну. Так будьте же надежной поддержкой и опорой друг другу, любите и уважайте друг друга и берегите ваши отношения! — Инарион взял стоявших перед ним ваэрлингов за руки и продолжал церемонию: — Вы понимаете, о чем я говорю?
    Влюбленные переглянулись и дружно ответили «да».
    — Клянетесь ли вы хранить верность друг другу, любить и почитать друг друга?
    — Клянусь, — в один голос ответили новоявленные супруги.
    Инарион соединил их руки и произнес:
    — Гвилли Фенн и Фэрил Твиггинс! Объявляю вас мужем и женой. Отныне вы будете делить все радости и горести, пока судьба не распорядится иначе.
    И эльфийский правитель обнял сначала Фэрил, потом Гвилли, затем, обернувшись к собравшимся, проговорил:
    — Ллори э дараи, ва да ваэрлинга, Фэрил Твиггинс э Гвилли Фенн, аван тэйа э эвон а плит!
    И под восторженные возгласы эльфов Риата и Араван повели молодоженов к выходу. Выйдя из дворца, четверо друзей направились по освещенному луной торжественному лесу к маленькому домику на полянке. За ними тянулась длинная процессия эльфов.
    Дойдя до поляны, эльфы окружили одинокое жилище ваэрлингов и три раза обошли его вокруг, исполняя некий таинственный ритуальный танец.
    Когда они остановились, Араван и Риата проводили молодоженов в дом, обняли на прощание и оставили одних. Эльфы тихонько разошлись, стараясь не тревожить покой новобрачных.

    Празднование продолжалось еще две ночи. Когда в последний вечер торжеств Гвилли и Фэрил пришли повидаться с Риатой, они застали эльфийку на кухне за приготовлением еды. Здесь же трудился и Араван, усердно намывая кастрюли и сковородки.
    Видя недоумение на лицах варорцев и предвосхищая вопрос, готовый уже сорваться с губ Гвилли, Риата пояснила:
    — В этом заключается распределение обязанностей: две ночи каждый из эльфов празднует, а одну — прислуживает остальным. Таким образом, мы все имеем возможность как повеселиться, так и разделить совместный труд.
    Фэрил понимающе кивнула и засучила рукава:
    — Что ж, Гвилли Фенн, пора и нам оказать посильную помощь.
    И в эту третью ночь празднования равноденствия варорцы трудились наравне с эльфами: уносили и приносили подносы с едой и напитками, а когда все разошлись — убирали помещение, мыли посуду и вытирали столы. Фэрил задала эльфийке давно интересовавший ее вопрос:
    — Риата, мама говорила мне, что во времена Зимней войны предводителем эльфов был лорд Таларин, а его супругой — леди Раэль. Теперь же, как я вижу, эльфами правит лорд Инарион.
    Риата на секунду застыла с тряпкой в руке:
    — Да-да, твоя мама сказала тебе истинную правду. Однако теперь алор Таларин, мой дядя, и его жена, дара Раэль, навсегда вернулись Сумеречным путем в Адонар.
    — Но почему? — удивилась Фэрил.
    Риата погрустнела и ответила:
    — Мой двоюродный брат Ванидор погиб в начале Зимней войны, приняв смерть в Железной башне. Много наших соотечественников пало на полях сражений в те дни, и Таларин с Раэлью так и не оправились от тяжелого удара. Они присягнули на верность Галену, который был тогда Верховным Правителем, но, как только он сошел в могилу через сорок или пятьдесят лет после окончания войны, безутешная чета немедленно отправилась в Дарда Галион, а оттуда с королем Эроном и его подданными — в Адонар. Перед отъездом Таларин назначил Инариона своим преемником.
    Фэрил перешла вместе с Риатой к следующему столу. Вдруг эльфийка задумчиво произнесла:
    — Его назвали в честь дяди…
    Дамна не поняла значения слов Риаты и переспросила:
    — Кого?
    — Моего брата, Талара, — тихо сказала Риата, и глаза ее наполнились слезами. — Мой брат Талар был наречен именем нашего дяди. — Она поспешно смахнула слезы, и когда обернулась к Фэрил, взгляд ее горел огнем. — Завтра же приступим к подготовке.
    Фэрил молча кивнула ей.

    Этой ночью, когда баккан и дамна, не чувствуя под собой ног от усталости, наконец добрели до постели, Гвилли задумчиво произнес, обращаясь к Фэрил:
    — Интересно, что это будет за подготовка…
    Однако Фэрил уже не могла его слышать: она мирно посапывала, свернувшись клубочком на постели.
    Гвилли с нежностью посмотрел на свою возлюбленную: «Спи крепко, дорогая, тебе нужно хорошенько отдохнуть перед завтрашним днем». Баккан затушил свечку и лег рядом с женой.
    «Завтра мы приступаем…» — было его последней мыслью перед сном.

Глава 13
ТЯЖЕЛОЕ УЧЕНЬЕ
С КОНЦА 5Э985 ДО КОНЦА 5Э986
(за два года до описанных событий)

    За осенью последовала зима, которая утвердилась в долине стремительно и бесповоротно. Холодные ветры приносили тяжелые снежные тучи со стороны мрачного Гримволла. Все вокруг было покрыто пышным белым ковром, деревья блестели инеем. Река Тамбл тоже замерзла.
    Араван и Риата воспользовались внезапным приходом зимы для того, чтобы обучить ваэрлингов многим премудростям: изготовлению жилищ снега, рытью ям-ловушек, их маскировке. Однако больше всего друзья занимались скалолазанием. Вскоре все четверо стремительно поднимались и спускались по скалам, умело пользовались разнообразным альпинистским снаряжением, причем занимались всем этим в любое время дня и ночи — ведь никто не мог знать, что готовит им судьба.
    Араван научил ваэрлингов особой технике, которую его учитель-дримм называл «стремительный подъем». Сильный натренированный альпинист поднимается по веревке, а в это время саму веревку тоже поднимают его товарищи сверху. В итоге скалолаз оказывается на вершине в два раза быстрее. Техника эта была особенно эффективна, если одного из варорцев тянули наверх Риата и Араван.
    Эльфы сшили ваэрлингам зимнюю одежду, легкую, но необычайно теплую, а также новую летнюю одежду из мягкой кожи. Все одеяния были выдержаны в серо-коричневых и черно-белых тонах, которые лучше всего подходили для маскировки. Плащи-дождевики были снаружи коричневыми, а внутри серо-зелеными. Даже наметанный эльфийский глаз с трудом различал закутанную в такой плащ фигуру на фоне камней или деревьев.
    Друзья упражнялись во владении каждый своим видом оружия, а варорцы также учились пользоваться длинными ножами для ближнего боя. Однако это оружие Фэрил и Гвилли должны были применять лишь в случае крайней необходимости, потому что пращой и кинжалами они владели несравненно лучше.
    Ваэрлинги и эльфы учились подстраховывать друг друга во время боя, обсуждали возможные варианты тактики, применимой против рюкков, хлоков и валгов.
    Фэрил продолжала обучать Гвилли грамоте, используя для этого любой удобный случай. Вместе они также брали уроки языка сильва, и баккан иногда путался в словах языка эльфов, твилла и пелларского. Однако его природная склонность к языкам и известная доля упорства помогали Гвилли справиться со всеми трудностями.
    Впрочем, не стоит думать, что учеба отнимала у друзей все время. Эльфы любят разнообразные торжества, одним из которых является Праздник зимы. Гвилли и Фэрил никогда не упускали возможности поразвлечься, но и не отлынивали от работы, которая неизменно сопровождает у эльфов любое веселье. Домашние обязанности варорцы, по примеру эльфов, тоже поделили между собой. Оба готовили пищу, убирали дом и чистили своих пони. Гвилли научился шить, а Фэрил — колоть дрова. Они как дети радовались своим кулинарным успехам и смеялись над неудачами. У молодоженов появлялось все больше и больше общего, а их любовь становилась сильнее с каждым днем.
    В первый день Праздника зимы, который выпадал на зимнее солнцестояние, все собрались в парадной зале дворца, нетерпеливо ожидая праздничного обращения Инариона. Эльфы держали в руках чаши с чистой водой. Наконец правитель тоже поднял свою чашу и заговорил на языке сильва. Фэрил и Гвилли уже достаточно изучили его, чтобы понять, о чем шла речь.
    Инарион говорил так:
    — Дарал э алори ан Арден дал… Леди и лорды долины Арден! За самой длинной ночью в году пусть следуют солнце и новый день, которые гонят ночь и беду! Теперь свет Адона будет нарастать с каждым днем, как будет нарастать и радость в наших сердцах. Возрождение и расцвет природы осчастливят всех и вся: прозрачный воздух, чистую воду, плодородную землю и живущих на ней созданий Адона, которых мы, эльфы, должны оберегать от всех невзгод, мудро и чутко вести по дороге истины. Однако наше высокое предназначение не повод для гордыни. Помните, друзья: даже смертные, которые кажутся нам неразумными и слабыми, могут порой оказаться мудрее нас. Так не возноситесь же над другими и прислушивайтесь к их советам! Знание — это еще не самое ценное. Есть на свете вещи и поважнее его!
Леди и лорды долины Арден!
За самой длинной ночью в году
Пусть следуют солнце и новый день,
Которые гонят мрак и беду! —

    И со словами «Хай, лаэнские стражи, хай, защитники мира!» Инарион поднял свою чашу и осушил ее.
    Эльфы последовали примеру своего правителя, и зала наполнилась радостными возгласами.

    С первой весенней оттепелью началось таяние снега. Река Тамбл вырвалась из ледяных оков и наполнила зеленеющие поля и луга радостным бурлящим ревом. Птицы и звери начали пробуждаться от зимней спячки, вылезли из своих нор и приветствовали долгожданный приход весны. Те же, кто в спячку не впадал, почувствовали прилив жизненной энергии и с новыми силами принялись обустраивать жилища.
    На середину апреля выпадало празднование эльфами дня весеннего солнцестояния и смены времен года. К этому радостному событию, которое продолжалось трое суток, Фэрил и Гвилли получили от эльфийских портных обновки. Дамну одели в шелковое алое с золотом платье, обули в туфли цвета рубина и украсили волосы лентами. Баккана нарядили в темно-зеленые брюки и салатного цвета рубашку. Ему выдали черные ботинки с серебряными пряжками и широкий пояс в тон наряду. Эльфы налюбоваться не могли на своих маленьких друзей, когда они танцевали вальс в парадной зале, а в их блестящих глазах отражалось пламя свечей.
    После праздника друзья вновь принялись за тренировки. Они оттачивали искусство маскировки, мастерство скалолазания и устройства ловушек, причем делали это в любую погоду и в самых разных местах: на скалах, в полях, на отвесных каменных стенах и в непроходимых зарослях, — ведь никто не знал, в каких условиях им будет суждено воспользоваться своими навыками. Фэрил, Гвилли, Араван и Риата делились друг с другом всем, что знали, и вскоре друзья одинаково хорошо умели застать противника врасплох, поразив его неожиданным ударом, лазить по деревьям и расставлять хитроумные ловушки. Однако, кроме тренировок, у наших героев было немало и других забот. Они помогали эльфам пахать землю, пасти скот и ухаживать за домашними животными.
    Однажды, когда Риата, Фэрил и Гвилли отогнали овец на пастбище высоко в горах, дамна опять вернулась к волновавшему ее вопросу, который нет-нет да и всплывал в разговоре, и вновь спросила эльфийку о пророческом даре Раэль и о том, как та изрекла свое предсказание.
    Риата откинулась на большом плоском обломке скалы, который служил ей сиденьем. На лице ее появилось задумчивое выражение.
    — Мы с Раэлью сидели на берегу реки Тамбл, недалеко от дома, и пытались заглянуть в будущее с помощью магических кристаллов. Кристалл Раэли был побольше моего, шестигранный и заостренный на концах. У меня-то никогда не было особых способностей к ясновидению, и все это мы проделывали скорее шутки ради. Я никак не могла сконцентрироваться и сумела уловить только отдельные короткие вспышки и пятна. Вдруг Раэль впала в какое-то странное состояние, близкое к трансу, и изрекла пророчество. Услышав его, я немедленно отправилась к твоим предкам, Томлину и Пэталь… Но ведь тебе это все известно, не так ли?
    Фэрил кивнула:
    — Да, ведь я читала дневник Пэталь.
    Несколько минут они молча наблюдали за овцами, мирно пощипывавшими травку между разбросанных по зеленому лугу скал, и за Гвилли, который вприпрыжку носился за непослушным ягненком, отбившимся от стада. Ни с того ни с сего Фэрил вдруг, набравшись смелости, просительно произнесла, обращаясь к эльфийке:
    — Риата, ты меня когда-нибудь научишь ясновидению?
    Риата остолбенела от неожиданности:
    — Но, Фэрил, то немногое, что я знаю об этом, мне рассказывали так давно, что я, должно быть, ничего уже не помню. Какой из меня учитель?
    Фэрил беззаботно засмеялась и схватила эльфийку за руки:
    — Да мне просто интересно, как это обычно происходит, вот и все!
    Риата улыбнулась дамне и согласно кивнула.

    Они оставались в горах еще несколько недель, и за это время Гвилли сделал значительные успехи в учебе. Наконец Фэрил решила, что настал черед приступить к изучению твилла. Хотя дамна уже поняла, что у Гвилли большие способности к языкам, но даже ее не могла не удивить та скорость, с которой он усваивал всё новые и новые слова и выражения.
    Теперь варорцы упражнения ради говорили между собой только на твилльском языке.
    Приближалось летнее солнцестояние, и наши герои наконец вернулись в долину. Тренировки возобновились, однако друзья не забывали также помогать эльфам во всех их трудах и заботах.
    И вот наступил Самый Длинный День. Риата и Фэрил, поработав с утра в поле, решили отдохнуть и перекусить на берегу реки Тамбл. Неожиданно для дамны Риата протянула ей продолговатый шестигранный кристалл дюйма в четыре длиной.
    У Фэрил даже дух захватило от восторга; она не могла оторвать взгляд от прозрачного, переливающегося на солнце камня. Дамна вертела его то так, то эдак, любуясь волшебным светом.
    Риата, дав ей время полюбоваться кристаллом, произнесла:
    — Это подарок тебе, малышка!
    Фэрил от волнения не могла выговорить ни слова. Наконец, обретя дар речи, она залепетала:
    — Риата, кристалл изумительный, но я не могу принять такой подарок, я недостойна…
    Эльфийка нетерпеливо прервала ее:
    — Не говорило глупостей, Фэрил. К тому же Инарион не примет отказа.
    Фэрил совсем опешила:
    — Так это подарок правителя?
    Риата подтвердила:
    — Он сказал, что будет счастлив, если ты примешь этот скромный дар.
    Фэрил неуверенно взглянула на камень, потом на Риату.
    — Да-а, — протянула она, — конечно, алор Инарион будет оскорблен, если я откажусь от кристалла.
    Риата только засмеялась в ответ.
    Они распаковали свертки с пирогами и ягодами и принялись за еду. Фэрил время от времени поглядывала на камень и наконец, не удержавшись, спросила:
    — Риата, это тот же кристалл, по которому гадала Раэль?
    — Нет, Фэрил, — отвечала эльфийка. — Тот камень принадлежал только Раэли. Все кристаллы так или иначе похожи один на другой, но редко встречается камень такой чистой воды. В некоторых попадаются золотистые или серебристые волокна, некоторые имеют розоватый, синеватый или зеленоватый оттенок. Все они, если верить Раэли, служат каждый своей цели, но прозрачный кристалл годится для любых предсказаний.
    Фэрил слушала эльфийку затаив дыхание и, когда та закончила, решилась задать самый главный вопрос:
    — Риата, а этот кристалл… он волшебный?
    Эльфийка долго молчала, не зная, что ответить дамне, но наконец проговорила:
    — Смотря что ты подразумеваешь под словом «волшебный». Знаю одно: он особенный, ибо позволяет сфокусировать твою внутреннюю силу и дать ей волю. Силой этой наделен каждый, но один в большей степени, другой — в меньшей. Мне, например, никогда не удавалось достичь особых успехов в ясновидении. Во всяком случае, выполнить требования Раэли мне никогда толком не удавалось.
    — А какие это были требования? — немедленно спросила Фэрил.
    — Раэль говорила: «Отвлекись от всего, что окружает тебя, и ни о чем не думай; сосредоточься, очисти кристалл; потом наполни его светом, выбрав такой, который отвечает твоей цели».
    Любопытство Фэрил все разгоралось.
    — А как можно «очистить» кристалл?
    Риата наморщила лоб, вспоминая, чему ее в свое время учила Раэль:
    — Нужно пропустить камень через все стихии: предать плодородной земле, омыть в чистой воде, подставить свежему ветру, закалить в живом пламени. Затем необходимо расположить кристалл соответственно шести сторонам света: северу, востоку, западу, югу, небу и земле; завернуть в черный шелк и убрать в железный ящик, дабы не подвергать его воздействию ветров, пока не настало время им воспользоваться.
    Произнеся это, эльфийка вытащила из своей сумки небольшую коробочку из железа, открыла ее, и дамна увидела, что внутри коробочка выстлана черным шелком. Риата протянула Фэрил эту вещицу, которой суждено было стать хранилищем для ее кристалла, и пояснила:
    — Обряд очищения достаточно провести один раз, но сделать это должен его владелец. Если