Скачать fb2
Небесный суд

Небесный суд

Аннотация

    Викторианская Англия?
    Не совсем.
    На престоле и вправду сидит великая королева, а над Британской империей никогда не заходит солнце — но уютные особняки Лондона соседствуют с небоскребами, над улицами парят аэростаты, людям прислуживают механические слуги, кареты движутся на паровом ходу, а наука и магия имеют равные права.
    Здесь судьба человека определена от рождения.
    Нищая сирота Молли Темплар прекрасно понимает, что ей предстоит пополнить ряды «ночных бабочек» столицы…
    Племянник и воспитанник богатого коммерсанта Оливер Брукс с детства готовится вступить в процветающее дело для дядюшки…
    Но внезапно жизнь Молли и Оливера резко меняется. Они встречаются в час грозной опасности — и вынуждены поддерживать друг друга перед лицом верной гибели.
    По следам их идут безжалостные наемные убийцы, планомерно уничтожающие всех их близких и знакомых.
    В чем же виноваты юноша и девушка, никому не причинившие зла? Кто заказал их? И главное — за что?
    Молли и Оливер понимают: разгадку предстоит искать в их происхождении, которое пока что остается тайной для них обоих, — и в магических способностях, которые постепенно в них пробуждаются…


Стивен Хант «Небесный суд»

    Спасибо всем, кто достоин моей благодарности. Они сами это знают.

Глава 1

    Молли Темплар уныло сидела возле загрузочной платформы в прачечной на Хэндсом-лейн. Рядом стояла причина ее уныния — пустая тележка, чей груз, целый ворох одежды, перекочевал внутрь кадки с пузырящейся мыльной водой. Или скажем так: Молли пыталась представить себе, что это такое — испытывать уныние, и под стать настроению страдальчески морщила веснушчатое личико. Но поскольку в конце концов за ней пришла Рашель, девочка из приюта, а не бидл, то попытки Молли придать лицу унылое выражение так никто и не оценил по достоинству.
    Демсон Снелл, хозяйка прачечной, вышла посмотреть, кто пришел, и, увидев, что это еще одна девчонка из работного дома Сан-Гейт, была откровенно разочарована.
    — Неужели бидл настолько занят, что у него нет времени следить за лентяйками, которых он против моей воли навязывает мне?
    — Бидл приносит свои извинения, — поспешила заверить ее Рашель. — Он действительно ужасно занят.
    — Тогда передай ему, что у меня нет места для таких никудышных работниц, как эта. — Демсон Снелл указала на Молли. — Знаешь, за каким занятием я ее застукала?
    — Нет, мисс, — ответила Рашель, которая прекрасно обо всем догадывалась.
    — За чтением! — От возмущения лицо хозяйки прачечной сделалось пунцовым. — Какой-то джентльмен оставил в кармане куртки трехпенсовую книжонку, и она… — возмущенный перст Демсон Снелл ткнул в Молли, — принялась, черт побери, ее читать! А когда я захлопнула ее книжонку, эта особа вздумала дерзить мне! Вот уж штучка! Скажи бидлу, что у нас тут место для работы, а не библиотека какая-нибудь! Когда нам понадобится дамочка-грамотейка, я попрошу, чтобы мне прислали барышню-клерка с лицензией, а не какую-то шваль из Сан-Гейта!
    Рашель закивала головой, как бы выражая понимание, и увела Молли прочь прежде, чем хозяйка прачечной успела закончить свою гневную тираду.
    — Прекрасный урок экономики получила я от этой дамочки! — призналась Молли, когда они удалились на почтенное расстояние, на котором их никто не мог подслушать. — Каждый месяц она сует бидлу двадцать шиллингов и получает от него бесплатных прачек из работного дома. Но забывает заплатить достойное вознаграждение тем, кому нечего продавать, кроме своего труда.
    Рашель вздохнула.
    — Ты рассуждаешь как юная карлистка, Молли. Удивительно, как это ты еще не попыталась создать рабочий союз. Трехпенсовая книжонка, которую ты нашла в сюртуке этого джентльмена, случайно не экземпляр «Общества и общего дела»?
    — В кармане у одного из ее клиентов? — возмущенно фыркнула Молли. — Нет, это роман о морских приключениях. Про славный аэростат «Эффрей», и как на нем охотились за пиратом Самсоном Дарком, который плавал по морям на субмарине.
    Рашель понимающе кивнула. Королевство Шакалия было буквально наводнено щелкоперами из издательских концернов Док-Ярда, которые только тем и занимались, что вынюхивали следы героев, бандитов, разбойников и пиратов. Эта колоритная толпа персонажей действовала потом на страницах карманных новостных листков вроде «Миддлстил иллюстрейтед ньюс», а также дешевых, по пенсу за штуку, бульварных романов, в которых причудливо переплетались правда и вымысел. Книжонки издавались сериями; новые выпуски являлись продолжением предыдущих, чтобы подцепить читателей на крючок. Более изобретательные авторы включали в свои истории легенды с участием богов из далекого прошлого, которым молились до того, как подданные Шакалии выбрали для себя круговистские медитации. По страницам их опусов кочевали таинственные Ловцы волков. Облаченные в черные плащи, с острыми хищными зубами, они рыскали по стране в поисках нечестивцев, которых затем похищали, наводя ужас на всех, за кем водились грешки.
    Под крышей работного дома эти истории представлялись чрезвычайно увлекательными, поскольку уводили детей из суровой действительности, где царили голод и тяжелая работа, в яркий мир грез. Молли очень хотелось, чтобы они были правдой, чтобы где-то на самом деле существовали и ярко освещенные залы для балов, и красавцы-офицеры на грациозных скакунах. Однако она понимала: Самсон Дарк всего-навсего старый жестокий пьянчуга с мерзким характером, а его страсть к захвату чужих кораблей со всеми их грузами есть лишь свидетельство того, что он слишком ленив и глуп, чтобы честно зарабатывать себе на жизнь. Славный воздушный корабль «Эффрей» отнюдь не одерживал героической победы, а просто по ошибке наткнулся на пиратский флот, пока скармливал рыбам честных рыбаков. Затем, повиснув над субмариной Дарка, он принялся осыпать зажигательными бомбами ее мачты и палубы. Потеряв свое судно, несчастные пираты оказались брошены на милость океанских стихий и кровожадных хищников острозубое. Несколько дней спустя какой-то наемный писака из Док-Ярда случайно натолкнулся в какой-то таверне на подвыпивших членов экипажа прославленного аэростата. Угостив их бочонком рома, смешанного с патокой, бойкий щелкопер выудил у них историю о замечательной победе и рукопашной схватке с флибустьерами. После чего названный борзописец существенно приукрасил данный рассказ, и издатели с Док-стрит вроде «Торли Смит пресс» заполонили весь город грошовыми бульварными книжонками, воспевавшими доблесть мужественных воздухоплавателей.
    — Обо мне уже известно бидлу? — полюбопытствовала Молли. Суровые повседневные заботы быстро вернули ее на землю.
    — Неужели ты не знаешь наших порядков? — ответила Рашель. — Я тут ни при чем, я не доносчица. Тебя выгоняют с четвертого места работы за последние несколько месяцев. Он собирался выяснить, что с тобой случилось.
    Молли нервным жестом растрепала свои рыжие волосы.
    — Билл сильно разозлился?
    — Еще как.
    — Что же он со мной может сделать?
    — Да ты, я смотрю, совсем без ума, Молли Темплар, — ответила Рашель, заметив в глазах Молли огонек неповиновения. — Ты лучше вспомни, чего с тобой не делали? Подвергали порке. Лишали выходных дней. Давали меньше еды. Неужели тебе хочется чего-то нового? Похоже, ты сама нарываешься на неприятности.
    — Скоро ничего этого больше не будет.
    — Тебе еще целый год ждать, прежде чем истечет срок действия бумаг по опеке, — возразила Рашель. — Срок очень долгий, и бидл успеет вволю поглумиться над тобой.
    — Всего один год, и я уйду из работного дома.
    — И куда же ты уйдешь? — спросила Рашель. — По-твоему, сиротам вроде тебя или меня светит попасть в высшее общество, чтобы лакомиться пирогом с начинкой из мяса куропатки и изысканным кларетом? Можно подумать, нас там ждут с распростертыми объятиями! Сомневаюсь, что тебе удастся найти средства для пропитания, так что скорее всего ты окажешься на улице в самой гуще городского отребья, будешь шарить по чужим карманам и срезать кошельки, а закончишь тем, что тебя поймают полицейские. После этого юную демсон Молли Темплар посадят на один из тех кораблей, что перевозят ссыльных поселенцев в Конкорцию, в тамошние колонии.
    — Я не хочу закончить жизнь вон там, — ответила Молли и указала большим пальцем себе за спину в направлении прачечной на Хэндсом-лейн.
    — Можно подумать, мне хочется до конца дней вкалывать в проклятой прачечной, — вздохнула подружка Молли. — Но там хотя бы кормят и есть крыша над головой, а это, согласись, лучше, чем подыхать с голоду на улице.
    — Вообще-то к голоду мне не привыкать. Вернее, меня постепенно приучили к нему в работном доме, — призналась Молли, — если, правда, только…
    Рашель осторожно прикоснулась к ее руке.
    — Знаю. Я тоже скучаю по ней, по нашей демсон. Эх, если бы наши желания оборачивались шиллингами, мы бы давно жили не хуже принцесс!
    Для сирот существовала лишь одна демсон — демсон Дарней; та, что возглавляла работный дом Сан-Гейт до прихода бидла. С тех пор, как она скончалась от сердечного приступа, прошло уже четыре года. Демсон Дарней была сторонницей реформ и потому убеждена, что богатый район Миддлстила мог позволить себе содержать образцовый работный дом. Приют, в котором детей станут обучать чтению и письму, где бездумный отупляющий труд будет вытеснен образованием и добрым круговистским воспитанием.
    Одним холодным хмурым утром викарий Круговистской церкви отвез ее завернутое в плащ бездыханное тело на задке повозки на кладбище, и место славной демсон Дарней занял жестокосердный бидл. Поскольку дети зависели от карманов местных купцов, их содержание теперь оплачивалось в счет тех скудных средств, которые сироты получали за работу в лавках и прочих торговых предприятиях. Так возникла система обучения юных подопечных работных домов для подготовки благодарных сирот к будущей взрослой жизни.
    Странно, но рабочие места для сирот почему-то никогда не включали в себя теплый кабинет в одном из новых фешенебельных гидравлических зданий на Гейт-стрит или хотя бы в конторе в одном из домов на Сан-лейн. Чистильщицей канализации? Пожалуйста. Или полоскать белье в прачечной, где стиральные порошки разъедают ногти. Такая работа находилась всегда. Находилась работа и в скудно освещенных мастерских, где приходилось горбиться за ткацким или токарным станком, где ничего не стоило обжечься брызгами расплавленного металла и терять каждый год по пальцу.
    Молли была мала ростом для своего возраста, и когда ей было двенадцать-тринадцать лет, девочку использовали в качестве трубочиста, заставляя забираться в темные вентиляционные шахты миддлстилских пневматических домов, где она щеткой счищала со стенок труб сажу и копоть. Именно в такой шахте она оказались перед тем, как обрушилась башня пятидесятиэтажного Блимбер-Уоттс, первого сооружения подобного рода. В ее резиново-холщовой утробе вмещались тысячи клерков, мраморные атриумы и даже солярий. Однако проектировщики допустили ошибку, и водяные стены лопнули, в результате чего гидравлическое сооружение рухнуло на запруженные людьми улицы.
    Молли находилась в шахте на уровне тридцать восьмого этажа, когда башня, потеряв устойчивость, устремилась вниз куда быстрее, чем когда-то росла верх. Девочка очутилась в темноте и целых пять дней пролежала между двумя протекающими водяными клетками, слизывая со стенок затхлую грязную воду, чтобы утолить жажду. От страха ее рвало, а еще она сорвала голос, постоянно, до хрипоты, призывая людей на помощь.
    Девочка уже потеряла всякую надежду, по-прежнему оставаясь в тесных объятиях резины, которая сдавливала ее все сильнее и сильнее. Спасение пришло неожиданно: Молли почувствовала, как механический рабочий, паровик, прорезает останки здания как раз у нее над головой. Ее почему-то с самого раннего детства влекло к механической расе. Их полированные бойлерные сердца, их механические устройства, состоящие из шестеренок и силикатных призм, взывали к ней с просьбой посмотреть, повертеть в руках, собрать в сложные модели. Молли крепко зажмурила глаза, стараясь сделать так, чтобы механический рабочий услышал ее мысли — здесь, да, здесь, сюда, ниже, вот сюда!
    Через несколько минут безмолвный паровик отодрал полоску резины толщиной в фут, и в темницу, в которой была заточена Молли, ворвался яркий, до рези в глазах, дневной свет. Железный исполин стоял молча, и Молли не сразу догадалась, что у него удалена голосовая коробка. Паровик кивнул головой и равнодушно ушел прочь, как будто окровавленные, черные от сажи девочки, выползающие из земли, встречаются механическим людям каждый день.
    Как же проклинал ее, как осыпал ударами трости бидл, пытаясь снова загнать в дымоходы! Удалось ему это лишь единственный раз, но потом вслед за ней в трубу пришлось посылать двух других девочек-трубочистов, чтобы вытащить наружу дрожащую и безгласную Молли.
    — Ну, пошли! — вернула ее из грез на землю Рашель. — Давай свернем на Блэкгласс-лейн. Когда я шла сюда к тебе, то заметила, что на проспекте Грамблбэнк будет парад.
    — Неужто сам король? — спросила Молли.
    — Еще лучше, подружка. Особая Гвардия!
    И пусть в работном доме ее ожидали крупные неприятности за очередную потерянную работу, Молли все равно улыбнулась. Все были в восторге от Особой Гвардии, от славных гвардейцев. Какие они бравые! Какими щеголями смотрятся в своих мундирах. Какие они сильные и мускулистые — видно, не один день провели в спортивных залах, упражняя атлетически сложенные тела.
    Чтобы срезать путь, подружки прошли через квартал городских трущоб, заваленный кучами зловонных отбросов, прежде чем вышли к широким и чистым проспектам, тянувшимся параллельно Сан-стрит. Там уже теснились толпы зевак, которых удерживала на мостовых цепочка констеблей из ближайших полицейских участков. Черные мундиры, на груди крест-накрест патронташи с блестящими на солнце стеклянными пулями. По главной улице города издали, чеканя шаг, двигалась колонна Особой Гвардии. Подошвы высоких сапог звучно впечатывались в дорожное покрытие. Сама земля, похоже, вибрировала от их приближения.
    — Вот и твои гвардейцы! — воскликнула Молли.
    — А вот и твой король! — отозвалась Рашель.
    Его величество король Юлий, восьмой монарх Восстановленного Трона и король шакалийцев, восседал на мягком красном кресле, установленном на открытой повозке, в которую была запряжена четверка лошадей. С нескрываемой печалью во взоре он взирал на толпы зевак, заполонивших городские улицы.
    Молли указала на кронпринца Алфея, сидевшего рядом с королем. Юноша был ненамного старше Рашели и Молли.
    — Вид у него не больно счастливый!
    — А с чего радоваться, ведь отец его подхватил болезнь лодочника! Теперь его папочка не протянет на троне и двух лет, и тогда принцу самому светит нож.
    Молли кивнула. Одежды короля были скроены таким образом, чтобы тотчас бросалось в глаза, что у него ампутированы обе руки, и недолго осталось ждать того часа, когда и юного принца гвардейцы тоже отволокут к костоломному столу.
    Такая традиция установилась после того, как Изамбард Киркхилл, пройдя походом через всю страну, залитую кровью и затянутую пороховым дымом, установил право парламента на главенство над только что созданной армией. Отныне ни один монарх не посмеет поднять руку на свой народ.
    После той гражданской войны прошло пять веков, но гвардейцы по-прежнему неукоснительно следовали заветам Изамбарда Киркхилла, старого рубаки, как называли его когда-то враги. Каждую неделю на Парламентской площади проводился парад, который брал начало от дворца — этой огромной мраморной тюрьмы для искалеченного монарха. После символического снятия королевской маски-намордника король становился на одно колено и прилюдно подтверждал право Палаты Стражей властвовать над народом. В настоящее время единственными свидетелями церемониала была горсточка скучающих зевак, кучка любознательных иностранных гостей страны и длинная череда безмолвных статуй Почетных Парламентариев.
    — Смотри! — произнесла Молли и указала куда-то позади повозки. — Капитан Флейр!
    Рашель растолкала стоявших перед ней уличных торговцев фруктами и рыбой, чтобы получше разглядеть того, на кого указывала подружка.
    — Это он! Молли, ты только посмотри на его мускулы. Да он задаст жару целому полку кассарабийских всадников!
    Молли знала, что Рашель в восторге от пошлых бульварных романов, события в которых развивались под шорох шелков расположенных посреди песчаных дюн гаремов, под звон стальных клинков, доносящихся с полей сражений. Впрочем, Рашель права. Капитан Особой Гвардии был действительно чертовски хорош собой. Никакая книжная обложка, никакая иллюстрация не была способна передать его внешность. Плащ капитана Флейра развевался за его спиной словно некое живое существо и был подобен танцующей тени. Пронзительные голубые глаза, казалось, заглядывали людям прямо в душу.
    — Ура Гвардии! — раздался откуда-то из гущи толпы почти истерический крик. Его тотчас подхватили сотни других голосов. Потом в толпе кто-то запел «Льва Шакалии», и вскоре патриотические строчки гимна уже звучали со всех соседних улиц.
    Молли стояла рядом с Рашелью, чувствуя, как с каждым мгновением ее охватывает чувство гордости за собственную страну. Действительно, пусть крепнет во веки веков славная Гвардия! Королевство Шакалия, небо над которым оберегает Королевский аэростатический флот, а на земле на страже ее границ стоит героическая Особая Гвардия. Да здравствует самая могучая держава континента!
    Другие нации пользовались своей мощью для строительства империи, запугивания, а то и порабощения соседей. Но только не шакалийцы. Народ Шакалии не страдал ни от тирании безумных королей, ни от охочих до власти калифов или алчных сенаторов. Спокойные и миролюбивые шакалийцы вырвали зубы у своих потенциальных властителей и вот уже несколько веков процветали — торговали, строили и спокойно и упорно внедряли в жизнь новинки науки и техники. Имейся у каждого шакалийца в городе палисадник перед домом, а в сельской местности — площадка для безмятежной игры в четыре шеста, и для полного счастья больше нечего было бы желать.
    У других народов короли-узурпаторы, политические убийства, их сердца рвут на части вопли голодных детей, а сельские земли лежат под парами, в то время как крестьянские армии истребляют друг друга по прихоти местных полководцев. Иное дело шакалийцы. Своим излишне амбициозным глупцам они предоставили возможность спорить и всячески поносить друг друга в Палате Стражей.
    У других народов недобрые боги и фанатичные пророки с безумными глазами, которые требуют повиновения, расчленения младенцев, рабства и нищеты для простых людей, и при этом богатство рекой течет в руки тех, кто принадлежит к касте жрецов. Шакалийцы и здесь пошли своим путем: свободная от богов круговистская философия, умиротворяющая медитация и широкая сеть молельных домов. Любой круговистский проповедник мог запросто зайти в любой дом и попросить быстро сварить ему каффиля, но никому бы и в голову не пришло требовать у родителей, чтобы те вырвали сердце живьем у своего ребенка-первенца.
    Каждые несколько десятилетий какая-нибудь иностранная держава принимала спокойную приверженность шакалийцев к верховенству закона за отсутствие внешнеполитических амбиций. Принимала добровольную склонность к смиренному изоляционизму за признаки слабого и деградирующего общества. Такая держава обычно приходила к мнению, что нацию лавочников стоит заставить служить тем, кого она создала, вырастила и превратила в воинов и забияк. Враги королевства делали ошибочный вывод, что предпочтение не воевать равнозначно неумению воевать и отказу от войны. Все они в свое время жестоко поплатились за свою преступную наивность. Медленные на подъем шакалийцы на деле оказывались отнюдь не нацией увальней-лавочников, скупердяев-мельников и бестолковых батраков. Наивные иностранцы сталкивались с западней, полной свирепых львов — людей с твердым, неуправляемым характером, совершенно нетерпимых к всевозможным задирам — как иностранным, так и взросшим на нивах своего собственного королевства. Разумеется, не вредило положению королевства на мировой арене и то, что шакалийцы являлись единственной нацией на Земле, обладающей запасами летучего газа. Ни с чем не сравнимый воздушный флот Шакалии был предметом нескрываемой зависти всего мира и являл собой движущуюся стену смерти, готовую в любой момент гарантировать подданным королевства свободы, дарованные им несколько веков назад.
    «Лучше быть лакеем в Шакалии, чем принцем в Квотершифте» — так пелось в широко известной застольной песне, и в данную минуту сердце Молли, оказавшейся в самой гуще обезумевшей от шовинистического угара толпы, переполнилось гордостью и восторгом. Затем девочка вспомнила, что в работном доме ее ожидает бидл с безжалостной тростью, и ее сердце упало. Впрочем, к ней довольно быстро вернулась решимость, укрепившаяся при воспоминании об одном из уроков истории в классе покойной демсон Дарней. Эти уроки были сродни драгоценным камням, и Молли их чрезвычайно высоко ценила. Еще бы, ведь они скрашивали безрадостную жизнь. И вот ей вспомнился один из них, вспомнился с удивительной яркостью, как будто не прошло несколько лет со дня смерти женщины, относившейся к Молли с сердечностью родной матери.
    Урок проходил в форме изучения письма, написанного много столетий лет назад — это был отчет испуганного квотершифтского посланника в Шакалии своему королю. Дело было задолго до гражданской войны в Шакалии, когда большая часть континента все еще изнывала под тяжким гнетом абсолютистских режимов. Монарх старой королевской династии Шакалии находился в театре, когда публика по неведомой причине неожиданно возмутилась постановкой пьесы и принялась освистывать актеров. Затем, увидев в королевской ложе своего верховного правиле теля, принялась побивать его камнями. Изумленный посланник Квотершифта описывал своему монарху невероятное зрелище: королевская милиция вела на улице арьергардный бой, а разъяренная толпа тем временем гналась за своим дородным августейшим властителем, которому ничего не оставалось, как броситься наутек из подожженного мятежниками театра. Перепуганный посланник страны, где даже покорного раба избили бы до смерти за одно лишь непочтительное обращение к представителю благородного сословия, счел это зрелище возмутительным. Для шакалийцев же в подобном поведении не было ничего необычного.
    Молли навсегда запомнила урок. Пусть сама она сирота, воспитанная не слишком ласковым государством, но она никогда не допустит заносчивого бахвальства. Ведь в глазах закона она такая же полноправная гражданка своей страны, как и любое официальное лицо работного дома или хозяйка миддлстилской прачечной.
    Одна беда: не похоже, чтобы бидл разделял ее взгляды на равенство.

    Кабинет у главы работного дома на Сан-Гейт удивительно не соответствовал всем прочим помещениям обшарпанных строений, в коих названный работный дом располагался. Внушительных размеров письменный стол из тикового дерева, на стенах прекрасной работы ковры. Еще одним украшением кабинета был обязательный, писанный маслом портрет Первого Стража Хоггстона. Прежде чем Молли поняла, что бидл не собирается обрушить на нее гневную и оскорбительную тираду, она успела отметить про себя спокойное присутствие незнакомой элегантной дамы, сидевшей в шезлонге. Красота. Изящество. Платье чересчур дорогое, школьные инспекторши таких не носят. Молли бросила на бидла недоверчивый взгляд.
    — Садись вот сюда, Молли, — начал бидл, моргнув ленивыми глазами записного пройдохи. — Я познакомлю тебя с нашей гостьей.
    Молли тотчас постаралась придать лицу покорно-равнодушное выражение.
    — Да, сэр.
    — Молли, это демсон Эмма Фейрборн, одна из наиболее знаменитых работодателей, дарующих работу нашим воспитанницам.
    Гостья ласково улыбнулась девочке и отбросила назад локон светлых волос, поседевших от времени и перекрашенных в оттенок платины.
    — Здравствуй, Молли. Как твоя фамилия?
    — Темплар,[1] — ответил за девочку бидл. — Видите ли…
    Гостья предупреждающе согнула палец. Жест этот, по всей видимости, означал неудовольствие, и неожиданно для Молли бидл умолк.
    — Молли, я уверена, что ты сама можешь высказаться без посторонней помощи…
    — Это из-за круговистского храма на Ламп-стрит, где меня нашел олдермен. Меня подбросили к ступеням храма, я была завернута в шелковые пеленки, — ответила Молли.
    — Шелковые? — улыбнулась демсон Фейрборн. — Должно быть, твоя мать принадлежала к благородному сословию, иначе она не стала бы разбрасываться шелковой тканью. Легкий флирт с каким-то человеком из низшего сословия или, возможно, самый настоящий роман?
    Молли состроила недовольную гримаску и промолчала.
    — Понимаю. Ты, должно быть, уже давно размышляешь о том, кем были твои родители. Тем более о чем еще можно размышлять в таком месте, как это?
    Мысль, неожиданно посетившая Молли, видимо, отразилась на ее лице, потому что демсон Фейрборн поспешила отрицательно покачать головой.
    — Нет, Молли. Я не твоя мать, хотя, насколько я понимаю, мой возраст дает основания предполагать, что ты могла бы быть моей дочерью.
    Бидл прочистил горло.
    — Должен предупредить вас, что Молли у нас девушка с характером, демсон. Я бы даже осмелился сказать, с темпераментом.
    — Под стать ее непокорным рыжим волосам, вы хотите сказать? — улыбнулась дама. — А кто не стал бы проявлять свой истинный характер, окажись он волей судьбы в таком унылом месте, как ваше? Где ты лишён хорошей одежды, доброго вина, галантного общества и карточных игр? Окажись я сама в таких условиях, мой характер тоже не слишком улучшился бы.
    Бидл смерил Молли недобрым взглядом, после чего посмотрел на гостью.
    — Я не…
    — Полагаю, я услышала от вас все, что мне нужно, бидл, — отрезала Эмма Фейрборн. — Ну что ж, Молли. Не окажешь ли ты мне любезность принести вон ту книгу?
    Молли увидела переплетенный в кожу том, на который указывала гостья. Книга стояла на самой верхней книжной полке библиотеки. Девочка пожала плечами, подошла к полке, сняла нужную книгу и стряхнула с нее пыль. Старая, ни разу не читанная книга, какой-то философский труд — такие обычно хранят в кабинете лишь за тем, чтобы производить впечатление на посетителей. Девочка подошла к шезлонгу, в котором восседала Эмма Фейрборн, и протянула ей указанный томик.
    Демсон Фейрборн нежно взяла руку Молли в свою, подержала какое-то мгновение, после чего, перевернув девичью ладошку тыльной стороной вверх, взглянула на нее так, как делают цыганки, промышляющие гаданием.
    — Спасибо, Молли. Я рада, что твоя работа у женщины по имени Снелл оказалась такой недолгой. У тебя слишком красивые руки, чтобы погубить их едким раствором в стиральной лохани. — С этими словами гостья положила книгу на стоящий рядом столик. — А еще у тебя прекрасная осанка, что удивительно для юной особы твоего роста. Кстати, он составляет, пожалуй, чуть больше пяти с половиной футов.
    Молли утвердительно кивнула.
    — Моя милая, ты даже не представляешь себе, сколько смазливых барышень топали передо мной тяжелой походной, как те тяжеловозы на сельской ярмарке, или важно расхаживали вокруг, словно пава, которую злой рок заковал в свинцовый корсет. Думаю, с тобой можно поработать. Скажи-ка, Молли, ты довольна своей жизнью в работном доме?
    — Я нахожу ее… несколько тоскливой, демсон, — смело ответила Молли.
    Эмму Фейрборн, ее слова, похоже, сильно позабавили.
    — В самом деле? Для девочки, воспитанной в этих стенах, ты удивительно грамотно строишь фразы.
    — Последний директор, то есть дама-директор, была круговисткой, демсон Фейрборн, — вступил в разговор бидл. — В ее классах имелись дети, которые в нарушение закона о бедняках были старше предусмотренного законодательством возраста.
    — Ум это то, что труднее всего поддается усовершенствованию и легче всего утрачивается, — выразила свое мнение его гостья. — А ты, Молли, насколько я понимаю, не получала никакого жалования за выполняемую тобой работу? Или я ошибаюсь?
    — Нет, не ошибаетесь, демсон, — ответила Молли. — Все заработанные нами деньги идут в Совет по делам бедных.
    Демсон Фейрборн понимающе кивнула.
    — Да, страшно подумать, за какие огромные деньги Опекунский совет закупает провизию в самых дешевых харчевнях. Впрочем… — Эмма Фейрборн посмотрела бидлу прямо в глаза, — должны же поставщики окупать накладные расходы, а они у них, как я понимаю, немалые.
    Сидевший за письменным столом бидл беспокойно заерзал в кресле.
    — Ну что ж, моя дорогая. — Эмма Фейрборн поправила лежавшую у нее на плечах короткую шаль из набивного шелка. — Ты мне подходишь. Думается, что я смогу выплачивать тебе приличное жалование при условии, что Опекунский совет будет ежемесячно отчитываться за свои траты.
    Молли была потрясена услышанным. Если и есть на свете наниматель, который оплачивает пособие работному дому и выдает дополнительные деньги пансионерам, то в работном доме Сан-Гейт такой появился впервые. Ведь для чего созданы работные дома, как не для того, чтобы служить источником дешевой рабочей силы для опекунов.
    — Не забывайте о том, что она сирота, — напомнил гостье бидл. — Через год она достигнет совершеннолетия и обретет право голоса. Я могу переслать вам ее опекунские документы на двенадцать месяцев.
    Эмма Фейрборн улыбнулась.
    — Думаю, что через год ваша подопечная разовьет в себе вкус к роскошной жизни и вряд ли захочет возвращаться к вам.
    Молли вышла вслед за своей новой нанимательницей на улицу, оставив работный дом во власть бидла и его присных.
    Эмму Фейрборн ожидала собственная, черного цвета карета, запряженная вороными лошадьми. Неподалеку стоял крепко сбитый, облаченный в черную ливрею лакей.
    — Демсон Фейрборн, — вежливо кашлянула Молли, когда слуга открыл дверцу кареты.
    — Да, моя милая.
    Молли указала на оставшиеся у нее за спиной высокие стены работного дома, очень похожего на тюрьму.
    — В таких местах, как это, домашнюю прислугу обычно не нанимают.
    На лице новой хозяйки появилось удивленное выражение.
    — А я. Молли, беру тебя не в кухарки и не в посудомойки. Мне показалось, что ты узнала мое имя и вспомнила, кто я такая.
    — Ваше имя?
    — Я леди Фейрборн, Молли. А мое заведение называется «Фейрборн и Джарндайс».
    Молли почувствовала, как в ее жилах застыла кровь.
    — Поезжай, — произнесла леди Фейрборн и подмигнула своему коренастому слуге. — К несчастью, лорд Джарндайс покинул нас, отойдя в мир иной, верно я говорю, Альфред?
    — Увы, миледи, так оно и есть, — ответил слуга. — Говорят, что милорд задохнулся во время ужина, подавившись кусочком панциря омара.
    — Верно, Альфред. Как, однако, неосмотрительно с его стороны. Один из тех редких случаев, когда хорошая жизнь оказывается вредной для здоровья.
    Глаза Молли все еще оставались круглыми от удивления.
    — Но «Фейрборн и Джарндайс» это…
    — Верно, моя милая, это публичный дом. Ну а я, давай не будем проявлять излишней чувствительности, широко известна как Королева Блудниц.
    За спиной Молли, отрезая ей пути к отступлению, тут же вырос лакей по имени Альфред.
    — А ты, Молли, надеюсь, станешь одной из лучших девушек моего заведения.

    А тем временем в кабинете бидла Смотрящая слилась с реальностью работного дома. Ей было дозволено только одно вмешательство, и оно оказалось одним из самых удачных. Небольшое. Каким ему и полагалось быть. Его даже трудно назвать настоящим вмешательством.
    Первоначально бидл намеревался отдать опекунские документы Молли на большую бойню близ Крингли-Корнер, но на этой тропе реальности было видно, как буквально через месяц с небольшим Молли возвращается обратно — ее отсылают назад в работный дом за неповиновение. Что было бы не слишком выгодно для Смотрящей и ее замыслов.
    Оказалось удивительно легко заставить мысли бидла отклониться на самую малость в сторону, чтобы в его голове сформировался новый замысел. Куда сложнее было повлиять на волевое, стальное сознание Эммы Фейрборн, однако и это стало возможным в пределах допусков вмешательства, дозволенных Смотрящей. В данный момент бидл сидел за письменным столом, подсчитывая, какое количество денег осядет к концу недели в его карманах.
    Смотрящая сделала все для того, чтобы в густом химическом супе мыслей этого хапуги все было четко и объяснимо. Нечто непонятное, возможно, шестое чувство, заставило бидла почесать затылок и глянуть прямо туда, где стояла Смотрящая.
    Увеличив мощность инфильтрации в его оптический нерв, она стерла даже фоновое свое присутствие, чем вернула его крошечный обезьяний мозг в состояние покоя. Серебро и золото, мысли о деньгах. Бидл сложил бумаги в аккуратную стопку и запер их в ящике письменного стола. На нынешней неделе выручка снова будет вполне приличной.
    Смотрящая вздохнула и покинула реальность. К сожалению, бидл проживет недолго. Он не успеет купить двенадцатый домик на взморье, который еще больше увеличил бы его растущую империю недвижимости. В принципе, ей ничего не стоило его спасти. К счастью, вмешательство такого рода не входило в ее обязанности.

Глава 2

    Поле для посадки и взлета аэростатов в Хандред-Локс медленно заполнялось пассажирами, ожидавшими прибытия «Леди Хоклайт». Оливер проверил карман брюк. Скомканный листок с описанием внешности гостя его дядюшки был на месте.
    — Оливер! — прозвучал голос Таддиуса, чем отвлек юношу от мыслей о дядюшкином поручении. Таддиус — его школьный приятель. Вернее, приятель по тем временам, когда Оливеру еще было разрешено ходить в школу.
    Как повсеместно водится среди мальчишек, паренек получил прозвище от противного — его называли Слим, Худыш. Прозвище было на редкость удачным, потому как резко контрастировало с его внешностью. Толстяк Таддиус имел в Хандред-Локс массу знакомых вроде Оливера. По крайней мере столько, сколько осталось приятелей у самого Оливера, после того как распространилась молва о том, кто он такой… или кем, возможно, станет.
    — Следишь за хвостом? — поинтересовался Оливер.
    — Слежу за хвостом, — подтвердил Таддиус, и его круглая физиономия расплылась в улыбке.
    Он показал Оливеру открытую записную книжку, аккуратно расчерченную карандашом на квадратики.
    — Смотри, на прошлой неделе я засек хвостовой код «Леди Даркмур». Обычно она летает на маршруте Медфолк-Калгнесс, но торговый флот для полетов на юг переходит на новые суда класса «Страж Каннингем», так что некоторые аэростаты, которые раньше летали на север, сейчас переводятся сюда.
    Оливер вежливо кивнул, изображая понимание. Таддиус отчаянно мечтал попасть в ряды Королевского аэростатического флота. Увы, у его семьи было слишком мало денег, чтобы купить ему офицерский чин, но чуть-чуть многовато для того, чтобы одобрить его желание поступить на службу в качестве рядового авиатора. А посему толстяк Таддиус собирался следовать семейной традиции и стать мясником, как отец и братья, и в то же время проводил вчера на аэродроме, наблюдая за полетами воздушных кораблей. Мечтая о том, что может произойти сейчас и в будущем. Оставалось всего три месяца до того дня, когда Таддиус и его одноклассники в последний раз выйдут из ворот местной государственной школы.
    — Персоналу летного поля построиться! — крикнул офицер, одетый в зеленую летную форму, и группа крепких, спортивного телосложения авиаторов заняла свои места, образовав вытянутый эллипс в форме сигары.
    К голове строя подвели двух мощных тяжеловозов, и те встали рядом с похожим на тягач паровиком, обслуживавшим летное поле. Паровик не утруждал себя никакими приготовлениями. Прозвище его было Ржавый Болт, а трудился он на взлетном поле еще с тех времен, когда дядюшка Оливера сам был мальчишкой. Огромный, ростом с два вагона, с брюхом-котлом, на котором крепились шесть колес. Несмотря на преклонные годы, паровик все еще был способен любой из четырех своих рук подтянуть аэростат и вновь поставить его во взлетное положение.
    — Пассажиры, ожидающие рейса, проверьте свои билеты! — обратился к присутствующим служащий.
    Оливер вздохнул. Путешествия.
    Таддиус посмотрел на него и как будто прочитал мысли товарища.
    — Тебя не будут заставлять регистрироваться постоянно. Им придется или отпустить тебя, или, ну, ты сам знаешь… — Голос юного толстяка предательски дрогнул.
    — Меня никогда не выпустят отсюда, — отрезал Оливер. — Им доставляет удовольствие держать меня здесь и видеть своим невольником.
    Таддиус ничего не ответил. Перед ним маячило несчастье обучения семейной профессии, но что это по сравнению с тем, что ждало в будущем его друга. С перспективой навсегда оставаться изгоем. Нести на себе печать позора. Быть предметом обсуждений и сплетен. Не иметь возможности путешествовать дальше разрешенных государственными учреждениями расстояний и каждую неделю отмечаться в полиции. Таддиус бросил на Оливера полный сочувствия взгляд, после чего отправился к ангару, где возле дверей уже собралась группа таких же, как он, собирателей регистрационных кодов.
    С юга донесся свистящий звук, сопровождавший рывок и падение четырех детандеров, в котором потонул шум толпы встречающих. Из-за леса близ дальнего края взлетного поля вынырнул воздушный корабль — точнее, верхняя часть его корпуса, выкрашенная зеленой краской, в отличие от брюха в яркую черно-желтую клетку.
    «Леди Хоклайт» шла на снижение; распахнув люки вдоль боков гондолы, ее экипаж сбросил на землю канаты, утяжеленные на концах массивными свинцовыми грузилами. Их тут же перехватила аэродромная обслуга, и массивную оболочку воздушного корабля потянули к посадочной башне. Вскоре, соединив нос аэростата с башней, громко щелкнуло страховочное кольцо. Теперь аэростат был прочно закреплен; намотав канаты на специальные катушки, воздушное судно опустили на высоту десяти футов над поверхностью поля.
    Посадочная башня покоилась на одной лишь металлической перекладине. Если полетный план воздушного корабля включал в себя остановку на ночь, то и саму башню, и корабль в конечном итоге затягивали обратно в ангар на дальнем краю поля, где их уже с нетерпением ожидали Таддиус и другие дети. К дверям гондолы подкатывали трап, а к правому борту судна подводили повозки, груженные водяным балластом и бесценными цилиндрами с летучим газом.
    На землю начали сходить пассажиры, прилетевшие в Хандред-Локс по коммерческим делам. Половина путешественников были иностранцы из-за пределов Шакалии, одни — в белых тогах городов-государств Катосианской Лиги, другие — в ярких разноцветных пончо Священной империи Киккосико. Ни та, ни другая страна не позволяла воздушным кораблям Шакалии, обладавшей монополией на воздушные полеты, пролетать над своей территорией, подозревая их в возможной шпионской деятельности. Иностранцы обычно добирались до места на борту одного из судов, курсировавших по каналу к началу дамбы Тоби-Фолл-Райз, а оттуда возвращались домой на борту шхуны и парома по водам моря Сепии. В числе пассажиров были археологи одного из восьми знаменитых университетов — их было легко узнать по кожаным чемоданам, которые они брали в качестве ручной клади, не рискуя сдавать в багажный отсек из боязни повредить лежащие в них инструменты. Археологи продолжали спорить о том, является ли высившаяся над городом колоссальная дамба причудой природы или же это грандиозное сооружение — дело рук какой-то древней цивилизации.
    Оливер засунул замерзшие руки в карманы и, нащупав записку, вспомнил о причине своего прихода на взлетное поле. Он должен встретить дядюшкиного гостя.
    Большинство пассажиров уже успели разойтись. Очередь тех, кто прилетел на борту «Леди Хоклайт», уменьшилась до нескольких человек, высадившихся позже других. Местные мальчишки затеяли на взлетном поле игру в четыре шеста — некое подобие боулинга; за ними с улыбкой наблюдали офицеры аэростата, ожидавшие, пока закончится погрузка водяного балласта и запаса летучего газа.
    К оставшимся пассажирам из Священной империи Киккосико прилип розничный торговец со стеклянной бутылкой на шее, заполненной дымом, предлагая всего за полпенса по шесть затяжек мамбла. Ряды ландо, запряженных четверкой лошадей, также опустели. Пожелавшие воспользоваться их услугами пассажиры последовали через небольшой оживленный городок к каналу «Ста шлюзов», Хандред-Локс, по имени которого и был назван сам город.
    Среди отставших был лишь один человек, который подходил под описание, которым Оливера снабдил его дядюшка, когда утром передал ему лежавший на письменном столе листок. Человек этот был худым, чуть ниже Оливеровых шести футов. Волосы русые, коротко и неровно подстриженные. Единственное, что не совпадало с описанием — очки в темной металлической оправе у него на носу. Модель дешевая, фабричного производства, явно не с полки дорогого столичного магазина оптики.
    Оливер давно привык провожать гостей с летного поля до дядюшкиного дома в Севенти-Стар-Холле, но, как правило, то бывали преуспевающие торговцы вроде самого Титуса Брукса. Его склад в Шипмен-Тауне был доверху набит бочонками заморского вина, хитроумными товарами из городов-государств и — по слухам — бренди, который все еще контрабандно ввозили из Квотершифта. Раньше, на протяжении четырехсот лет, этот вид торговли был законным, но ныне, по окончании Двухлетней войны, запрещен как в Квотершифте, так и в Шакалии.
    Человек, на которого был устремлен взгляд Оливера, скорее выглядел как скверно одетый клерк из приходского совета. Оливер подошел к нему ближе.
    — Мистер Стейв?
    — Гарри, — произнес человек с внешностью клерка и протянул Оливеру руку. — Гарри Стейв. — В последний раз меня называли мистером, было… э-э-э… — Он посмотрел на Оливера и задумался. — Короче говоря, давно. Лучше называй меня Гарри.
    — Мой дядя ждет вас, Гарри. — Мальчик указал в направлении города.
    — Не сомневаюсь, что он ждет меня, приятель. Но мой багаж, если его можно назвать багажом, еще не выгрузили с борта «Леди Хоклайт».
    Под люком грузового отсека гондолы была натянута частая сеть из пеньковых веревок; в нее сбрасывали мешки с королевской почтой. Эти алого цвета мешки украшала государственной печать королевства Шакалия с изображением льва, возлежащего под подъемной решеткой Палаты Стражей. От воздушного корабля паровик тянул тележку, доверху заваленную ящиками, свертками и дорожными сундуками.
    — Смотрю, вы путешествует явно не налегке.
    — У меня лишь это, — сказал Гарри и поднял видавший виды дорожный сундучок с ручкой из слоновой кости. — Ну что, пошли?
    Все слова дядюшкиного гостя были тщательно интонированы, как будто Гарри, прежде чем их произнести, оттачивал каждый звук, что резко контрастировало с его грубоватой наружностью. Оливер предложил поднести сундучок, но Гарри отрицательно покачал головой.
    — Ты работаешь на Титуса?
    — Он мой дядя. Вообще-то, пожалуй, да, на него.
    — Понятно. — Как только они покинули взлетное поле, Гарри остановился и посмотрел на Оливера. — Молодой мастер Брукс. Пожалуй, мне бы следовало узнать тебя. Хотя сейчас ты нисколько не похож на того ребенка, которого я когда-то видел.
    Слова Гарри заставили Оливера встрепенуться.
    — Вы знали моих родителей?
    — Знал, Оливер. Род моих занятий был таков, что мои пути и пути твоего отца и матери пересекались. Как-то раз, лежа в пеленках, ты чуть не вывернул на меня содержимое своего крохотного желудка. Ты что же, совсем их не помнишь?
    — Нет, совсем не помню, — Оливеру не удалось скрыть боль в голосе. — Мой дядя никогда не говорит о них.
    — Потерять брата так же тяжело, как отца, приятель, — задумчиво произнес Гарри, однако, заметив, какое впечатление разговор произвел на Оливера, остановился. — Тогда давай и мы не будем говорить о них. Пусть те, кто отправился в движение по Великому Кругу, найдут успокоение в новой жизни.
    Интересно, известно ли Гарри, что мальчишка, пришедший встретить его в летном поле, внесен в список меченых, подумал Оливер. Наверное, известно. Если он действительно, как говорит, знал его родителей, то скорее всего в курсе того, что с ними произошло. И с самим Оливером. Если этот факт и вызывал у Гарри обеспокоенность, то он искусно его скрывал и не показывал виду.
    Вскоре они добрались до города. Севенти-Стар-Холл, Дом Семидесяти Звезд, куда они держали путь, располагался дальше, за городской чертой, у подножья холмов, что тянулись до Тоби-Фолл-Райз. Какая-то собака, привязанная к столбу возле рыбного рынка, заливистым лаем встречала докеров из Шипмен-Тауна, прибывавших сюда в надежде найти ночлег в дешевой гостинице и провести вечер в таверне. Их тяжелые, со стальными подковами сапоги звонко лязгали о брусчатку мостовой.
    Упоминание о родителях сильно расстроило Оливера. Эх, вот какую жизнь уготовила ему его злосчастная судьба! Он не может сам выбрать себе ремесло по душе. Ему приходится раз в неделю отмечаться в регистрационной книге полицейского управления. Он наводит страх на большинство обитателей городка. Он вынужден выполнять несложные поручения дяди. Он не смеет покинуть пределы прихода, не будучи объявленным преступником. Не имеет даже тех простых свобод, которыми обладает обитающая в норе лисица или свившая на дереве гнездо ласточка. Для кого-то он предмет жалости; для дядюшки Титуса — объект благотворительности. Предмет отвращения для тех, кто когда-то считался его товарищами и друзьями.
    Предаваясь скорбным размышлениям, мальчик наконец привел гостя в Севенти-Стар-Холл; на пороге дома их встретила демсон Григгс, служанка и великая мастерица на все руки. Она смерила пристальным взглядом Гарри Стейва — и его видавший виды дорожный сундучок, и дешевую одежду — и неодобрительно сморщила нос, как будто Оливер был котом, вернувшимся домой с дохлой мышью в зубах и положившим добычу на пол кладовой.
    Демсон Григгс была особой крайне резкой и неуживчивой. И либо не находилось желающих работать рядом с такой, как она, либо жить под одной крышей с поднадзорным парнем вроде Оливера — так или иначе, но она была единственной постоянной прислугой в Севенти-Стар-Холле. Любой другой дом подобных размеров в Хандред-Локсе имел по меньшей мере пять или шесть слуг. Увы, Титус Брукс был кем-то вроде паршивой овцы в славном стаде, хотя существующее положение вещей его, возможно, вполне устраивало. Демсон Григгс считала предубеждение горожан против Оливера чушью и сущей бессмыслицей. Она знала его еще с младенчества, и даже будь в нем хотя бы унция гиблого тумана, за последние одиннадцать лет проклятие ни разу ничем не проявило себя.
    Сам Оливер придерживался того же мнения, однако никогда не рассказывал ни дяде, ни домоправительнице о своих холодных, мрачных снах.
    — Каким недобрым ветром тебя принесло к нашему порогу, Гарольд Стейв? — поинтересовалась демсон Григгс.
    — Называйте меня просто Гарри, демсон Григгс, — попросил гость.
    — Ну что ж, раз ты все-таки снова оказался здесь, то я лучше закрою на ключ хозяйский шкафчик с бренди. Не удивлюсь, если ты еще не покончил со своими грязными привычками, пьянками да гулянками по всему королевству и другим странам.
    — Кто же это так усердно чернит мою репутацию? — поинтересовался Гарри, озадаченно почесав голову. — За последние две недели моих губ не коснулась ни одна капля старой доброй веселящей жидкости, демсон Григгс.
    — Твои выходки просто невыносимы. Не удивительно, что во флоте не стали с тобой церемониться и быстро выставили вон. — Демсон Григгс ткнула в Гарри Стейва толстым как сосиска пальцем. — Так что даже не надейся встретить под этой крышей более радушный прием.
    Вопреки суровым словам домоправительница распахнула дверь, впуская Стейва в дом. Приняв у гостя летний дорожный плащ, она повесила его в прихожей на похожую на бычьи рога вешалку. Просторный вестибюль был залит ярким солнечным светом. Ближе к вечеру, солнце скрывалось за гребнем Тоби-Фолл-Райз, тень исполинской дамбы падала на их дом, и тогда северный край Хандред-Локс соответствовал своему названию — Темный Угол. В это время суток демсон Григгс обычно начинала зажигать по всему дому масляные лампы, наполненные жирной кровью массивных морских чудовищ — острозубое. Этих тварей сотнями отлавливали в море Сепии и отправляли на переработку в расположенный на возвышенности Шипмен-Таун.
    — Сердечно вам благодарен, демсон, — поблагодарил Гарри и заговорщически подмигнул Оливеру.
    Откуда-то сверху послышался шум. Титус Брукс все еще находился в своем кабинете — похожем на купол просторном помещении, где прежний обитатель, отставной морской офицер, некогда установил телескоп. Ныне от сего мощного оптического инструмента осталась лишь бронзовая подставка в центре комнаты, поскольку сам телескоп после смерти любителя астрономии был снят и продан его наследниками.
    Демсон Григгс отвела гостя наверх и спустилась вниз по лестнице уже одна.
    — Помяни мое слово, Оливер Брукс. Держись от этого человека подальше. Он самый что ни на есть растленный тип.
    — Он авиатор, демсон Григгс? — полюбопытствовал Оливер.
    — Единственный воздушный корабль, на котором он летает, это «Леди Беда», — презрительно ответила домоправительница.
    — А раньше он был моряком? Вы сказали, что…
    — Запомните, молодой мастер Брукс, то, что я вам скажу. Единственное, на что был способен этот тип — беззастенчиво вылакать порцию рома из морского пайка. Когда-то давно, еще до того, как ты появился на свет, Гарри Стейв служил во флотской Продуктовой комиссии. Занимался закупками продовольствия, летучего газа и прочих припасов для Королевского аэростатического флота. Он знаком с твоим дядей еще с тех времен, когда заключал контракты на эти закупки. Но в один прекрасный день мистеру Стейву указали на дверь. Его застукали в тот момент, когда он слишком глубоко запустил руку в государственный карман.
    — Так он теперь работает на дядю Титуса?
    — Нет, молодой хозяин. Скорее всего нет. Он работает сам на себя, как и раньше.
    — Тогда какое же дело могло привести его к нам?
    — Неплохой вопрос. Если ты прямо задаешь его этому плуту, он вряд ли даст тебе честный ответ. Начнет плести лживые разговоры про то, что ему нужно что-то купить подешевле и продать подороже. Ничего другого ты от него не услышишь.
    Оливер посмотрел на лестницу, что вела в кабинет дяди Титуса.
    — Нет, молодой мастер Брукс, вам лучше избегать этого человека. Ваша шея слишком дорога мне, и я не хотела бы увидеть, как ваша голова будет украшать стены Боунгейта среди голов настоящих разбойников. И если вы будете слишком долго водить знакомство с этим проходимцем, то непременно ступите на преступную дорожку, это я вам точно говорю!
    Разубедить демсон Григгс, коль она решительно против кого-то настроилась, было немыслимо, и Оливеру ничего не оставалось, как согласно кивнуть. Хотя, сказать по правде, преступная дорожка обещала в этой жизни ему куда больше, чем перспектива остаться мальчиком на побегушках, дарованная ему дядей из жалости и семейного сходства с покойным братом.
    — Не путайся больше у меня под ногами с такими вопросами, молодой мастер Брукс! — скомандовала домоправительница. — Сегодня утром Миллвардс прислал муки и масла, и мне нужно испечь на ужин пирог. Не пирог даже, а пирожище, если пройдоха, что сейчас находится наверху у твоего дяди, собрался заночевать у нас.

    Вернувшись в Севенти-Стар-Холл от операторов кристаллической связи уже в сумерки, зато с кожаной сумкой, до отказа набитой миддлстилскими посланиями-перфокартами, адресованными дяде — цены торговых домов с Гейт-стрит и сводки курсов на бирже Сан-лейн, — Оливер почувствовал себя смертельно усталым.
    Демсон Григгс вернулась в свой городской дом, предварительно оставив на кухне пирог и холодный вареный картофель, который накрыла перевернутыми тарелками. По двум пустым винным бокалам Оливер определил, что дядя и его гость уже отужинали. Поднявшись вверх по лестнице, он увидел, что из-под двери дядиного кабинета пробивается свет. До его слуха донеслись звуки приглушенного разговора.
    Мальчику тотчас вспомнились предостережения домоправительницы. Зачем же вороватый маркитант пожаловал в гости к дядюшке Титусу? Неужели дядюшка собрался ввязаться в какие-то махинации сомнительного характера? И хотя Оливер не был ловким коммерсантом, чья контора располагалась на одной из центральных улиц столицы, однако коммерческие дела дяди, насколько он мог судить своим детским умом, представлялись ему вполне надежными.
    Оливер неслышно спустился по лестнице вниз, вытащил из-под нижней ступеньки ключ, после чего тихонько отомкнул дверь гостиной. Тепло расположенного там камина поднималось вверх сквозь решетку в потолке. Это было единственное средство обогрева дядюшкиного кабинета в холодные зимние ночи. Как обнаружил в свое время Оливер, через решетку можно было услышать эхо ведущихся на верхнем этаже разговоров. Мальчик приблизил ухо к отверстию. За стенами домов на небе уже появились первые звезды. После полуночи станут видны все семьдесят звезд, давших название этому дому, сложенному из серого известняка. Дядя Титус и его гость говорили довольно тихо, не повышая голоса, и Оливеру приходилось напрягать слух, чтобы уловить хотя бы обрывки разговора.
    — Беда… полагались на план обще… не вышло… — Это были слова Титуса Брукса.
    — Если все так… как они считают… враждебная служба… — произнес голос пройдохи Стейва.
    — На сей раз… до… в темноте…
    Оливер приблизился к отверстию ближе, насколько возможно. До его слуха донеслось знакомое постукивание — дядя выбивал о столешницу трубку, из которой курил мамбл.
    — Они придут… — Снова Гарри Стейв.
    — Наши друзья на востоке?.. — Дядя Титус.
    Восток? Глаза Оливера удивленно расширились. К северо-востоку от королевства раскинулась Священная империя Киккосико. А прямо на восток от него лежит Квотершифт, но никаких друзей там нет и быть не может. Какие же друзья после Двухлетней войны?
    После поражения в войне Содружество Общей Доли Квотершифта, наколдовав между двумя странами проклятую стену, полностью запечатало свои сухопутные границы. С одной стороны, это было сделано для того, чтобы отбить у своих подданных всякое желание покинуть пылавший в огне революции Квотершифт, с другой — чтобы отражать военные вторжения со стороны Шакалии. Хотя официально никакой торговли с Квотершифтом с тех пор не велось, контрабандисты по-прежнему высаживались с грузом бренди на морской берег, где им не слишком докучали своим присутствием таможенники. Подобно всем прочим детям из Хандред-Локс, Оливеру было строго-настрого велено не забредать слишком далеко на восток от города. Там можно было увидеть разве что тени патрульных аэростатов, да кое-где по овеваемым ветрами торфяникам гарнизон красномундирников или пограничного пехотного полка.
    — Грязная игра… — Снова Гарри Стейв.
    — Уже… на ветру. — Дядя Титус. Раздался скрип оттаскиваемого в сторону кресла. — Двое моих людей мертвы…
    Мертвы! У Оливера перехватило дыхание. Что это такое за грязное дело, в которое Гарри Стейв втянул дядю Титуса? Неужели на его складе в Шипмен-Тауне спрятаны бочонки с контрабандным бренди? Неужели где-то в заброшенной скалистой бухте убиты таможенники?
    До Оливера неожиданно дошло истинное положение вещей. Дядя никогда не откровенничал с ним в отношении своих коммерческих сделок. Оливер выполнял его несложные поручения и потому имел о делах дяди лишь смутное представление. А то, что знал, обычно узнавал из немногочисленных дядиных рассказов о том, кому можно доверять, капитан какого клипера ненадежен и мог соблазниться легкой поживой и украсть груз. В центре этих рассказов был только сам дядя Титус и никто из его подручных. Даже Оливер без особого труда уяснил себе, что интересы тех, кто работал на складе, никогда не простирались далее — или им не позволялось простираться далее — верфей Шипмен-Тауна. Было ли это нечто большее, нежели элементарная осторожность? Или же неведение левой руки дяди о деяниях правой проистекло из необходимости держаться подальше от болтающегося конца веревки в руках палача Боунгейтской тюрьмы?
    Сверху снова донеслись звуки отодвигаемых кресел. Оливер бесшумно закрыл дверь гостиной, и, на цыпочках прокравшись к себе в спальню, расположенную здесь же, на первом этаже, быстро юркнул в постель. Похоже, демсон Григгс права насчет Гарри Стейва. Но насколько глубоко увяз в его махинациях дядя Титус? Оливер представил, как дядю бросают в тюрьму, и тотчас устыдился своих мыслей. Ведь он подумал не об ужасной участи своего единственного родственника, а озаботился лишь своей собственной судьбой. Его дядя и без того постоянно рискует быть отправленным в ссылку. И все потому, что держит в своем доме поднадзорного мальчишку, а он, недостойный Оливер Брукс, печется лишь о том, что может случиться с его собственной шеей.
    «А как же я? — подумал Оливер. — Если дядю Титуса посадят в тюрьму, кто возьмет меня на работу здесь, в Хандред-Локс? Какое будущее ждет меня здесь — разве что холодные, неприветливые ворота местного Совета по делам бедных». От этой мысли мальчик даже передернулся от отвращения. В их небогатом графстве Лайтшир работные дома и без того забиты беднотой. Не хватало им еще поднадзорного мальчишки. Не проще ли устроить ночью несчастный случай? На его лицо, перекрывая дыхание, скользнет подушка, и нежелательного человечка можно спокойно вычеркнуть из списков обитателей работного дома.
    К счастью, вскоре Оливера сморил сон, и безрадостные мысли о будущем в ставшем для него тюрьмой городке под названием Хандред-Локс на время оставили его в покое.

Глава 3

    Наблюдатель Номер Сорок Шесть при помощи педали повернул телескоп немного влево. Потребовалась пара секунд, чтобы транзакционное устройство сбалансировало комплект зеркал. Изображение на короткое мгновение утратило фокус, затем с легким щелчком обрело прежнюю резкость. Краем глаза Наблюдатель Номер Сорок Шесть видел других Наблюдателей, сидевших на красных мягких подушках за установленными на консолях массивными медными трубами, похожими на телескопы.
    Наблюдательные приборы скользили по дуге мониторария, изгибавшейся вдоль внутренней стены сферы. Позади каждого телескопа располагалась платформа с ограждением. По металлическим пластинам пола расхаживали дежурные, одетые в серые шинели казенного образца. Холод, царивший в мониторарии, был почти зримым — никакого тепла, способного помешать наблюдениям.
    — Ваш отчет, пожалуйста! — Это была дежурная по станции Номер Восемьдесят Один. Как всегда прямолинейная и деловитая. Проводки ее наушников уходили вниз, к помосту, вернее, к голосовой трубе, к которой Восемьдесят Первая наклонялась, когда возникала необходимость что-то сказать.
    Дежурная работала здесь относительно недавно. Она только что получила профессиональную подготовку и была одной из тех, кто считал, что передать отчет через все равно что передать его кому-то. Наблюдатель многозначительно прочистил горло. Дежурной недоставало даже зачатков мастерства уорлдсингера, которыми обладали Наблюдатели. Она не могла согреться силой воображения и потому постоянно постукивала по платформе ногами, обутыми во избежание обморожений в меховые сапожки. Надень она кожаный костюм Наблюдателя, как превратилась бы в ледышку еще до окончания своей первой смены. Да что там! Она не способна даже модифицировать собственную кровь, и это после того, как перепробовала с десяток эликсиров, к которым Наблюдатели вынуждены прибегать, дабы оставаться в бодром, работоспособном состоянии всю смену, которая, как известно, порой длится несколько недель подряд.
    — Прибор слегка отклоняется влево, — пожаловался Наблюдатель Номер Сорок Шесть. — А я-то думал, мехомант наконец отремонтировал телескоп!
    — Прекратите скулить! — прошипела дежурная. — Это срочное наблюдение, и нас могут подслушивать! Похоже, оно проводится по требованию самой начальницы! Сорвете график работ, и тогда нам всем не поздоровится. На нас со всех сторон наползут эти чертовы аналитики. Просто отдайте мне ваш отчет!
    Наблюдатель поспешил прикусить язык. Задание, может быть, действительно срочное, но не до такой степени, чтобы его телескоп выносили из мониторария, а затем передавали ремонтной службе.
    — Наблюдаемый аэростат приземлился на летном поле Хандред-Локс в соответствии с расписанием. Наблюдаемого, как и предполагалось, проводили до дома контактного лица. Наблюдаемый остается там в течение последних семи часов. Имеются ли у вас какие-либо прогнозы и указания аналитиков?
    — Существует восьмидесятисемипроцентная вероятность того, что наблюдаемый проведет в этом доме следующие шестнадцать часов. Продолжайте наблюдение.
    Наблюдатель Номер Сорок Шесть вздохнул.
    — Готовлюсь к ночному наблюдению.
    С этими словами он подтянул к себе трубочку для питья и сделал несколько глотков оранжевой жидкости. Снадобье приятно ударило в голову; перед глазами вспыхнул фейерверк искр. Оранжевое варево снабдит его повышенным ночным видением до самого рассвета. Стоило чудодейственной жидкости разлиться по кровеносным сосудам, как Наблюдатель при помощи одного из уорлдсингерских заклинаний проник внутрь самого себя. Нужно было лишить снадобье активности, пока оно не попало в печень; в противном случае этот жизненно важный внутренний орган превратится в кашу.
    Наблюдатель снова заглянул в окаймленный резиной стеклянный окуляр и сфокусировал изображение дымовой трубы Севенти-Стар-Холла, из которой не шел дым. Как и следовало ожидать, телескоп скользнул влево. Наблюдатель чертыхнулся в адрес бюрократов Суда. Естественно, про себя.

Глава 4

    Оливер никогда не мог предсказать, когда в его сны придет Шептун. Иногда проходила целая неделя, а тот ни разу не появлялся. В иных случаях он мог посещать его сны четыре ночи подряд.
    Оливер находился в каком-то дворце. Его дядя Титус, демсон Григгс и другие люди бегали по коридорам, пытаясь найти пропавшее кресло. Очевидно, кресло имело огромное значение. Оливер понимал, что это сон, потому что никогда не встречал короля. Не слишком веселый монарх заявил, что если они отыщут кресло, то парламент согласится пришить ему руки обратно. А потом в сон мальчика ворвался Шептун.
    — Оливер, я тебя вижу. А ты меня видишь?
    — Яне вижу тебя, Шептун, ступай прочь!
    — Значит, все-таки видишь, Оливер! — прошипело бесформенное существо, появившееся перед мальчиком. — Я могу проникнуть в твое сознание. Я могу проникнуть в сознание почти к любому из таких, как мы с тобой.
    — Я не такой, как ты, Шептун, — проговорил Оливер.
    — Верно, не такой. Я понимаю тебя, Оливер. Ты самый лучший из нас. Я всю жизнь ждал твоего появления. Остальные считают себя совершенными, те, кто в отличие от меня и моих друзей, не заперт в темницу. Но они не встречались с тобой, Оливер. Потому что стоит им увидеть тебя, и куда только денется их гордость, тщеславие и самодовольство.
    Оливеру было известно лишь то, что Шептуна держат взаперти где-то в темноте, глубоко под землей. Что он скован заклинаниями, а от мира его отделяют проклятые стены и мощные уорлдсингерские ворота. Его уродливое бугристое лицо не поддавалось описанию и казалось пародией на человеческую внешность. Когда Шептун появился на свет, его перепуганные родители, должно быть, бросились прочь от своего чада и пробежали не меньше трех миль.
    — Ну почему не желаешь оставить в покое мое сознание? — умолял его Оливер. — Убраться навсегда из моей жизни?
    — Ты — моя жизнь, Оливер! — прошипело жуткое создание. — Ты и те другие, с которыми я общаюсь. Неужели ты думаешь, что моя жизнь стоит того, чтобы жить? Меня держат одного в темнице, Оливер, в которой нет ни лучика света. Там нельзя выпрямиться во весь рост. Я даже не смогу броситься на моих тюремщиков, если те вдруг вздумают проверить, жив ли я. Ко мне приходят лишь крысы, их привлекает запах моего немытого тела и моих экскрементов. Иногда я ломаю зубы об их кости, когда мои стражи забывают принести мне еду.
    Оливер почувствовал, что его сейчас стошнит.
    — Какой же у них вкус?
    Шептун рассмеялся. Смех его был похож на шипение воздуха, вырывающегося из детандера.
    — Какой у них вкус, Оливер? Как у нежной курятины. Я позаимствовал определение этого вкуса из твоего сознания. Надеюсь, ты не имеешь ничего против. Потому что мне не с чем было сравнивать.
    Оливер еле сдержал рвоту, и довольный Шептун сплясал перед ним джигу.
    — Я старюсь не есть ту пищу, которую они мне приносят, Оливер. В нее добавляют разные снадобья, чтобы размягчить мой мозг, чтобы меня сморил сон и взяла усталость.
    И снова во сне появился дворец, а в нем король. Бросив короткий взгляд на Шептуна, монарх поспешил отвернуться.
    — Как печально, Оливер. Даже призраки, что приходят ко мне во сне, и те не могут смотреть на меня без омерзения. Кстати, напомни мне, что сейчас происходит — это ты мне снишься, или я снюсь тебе?
    — Какая разница?! — крикнул мальчик. — Оставь меня в покое!
    — Приближается твое время, мой великолепный друг! — произнес Шептун. — Скоро ты поймешь, насколько удивительна, гибка и подвижна жизнь. Стоит тебе это узнать, и ты обрадуешься тому, что я заползаю в твою голову. Да-да, ты будешь рад, обещаю тебе.
    — Этого никогда не будет! — крикнул Оливер.
    — Я бы не советовал тебе торопиться с подобными заявлениями, Оливер. Первые изменения уже начались. Возьмем, к примеру, вашего гостя, Гарри Стейва. Что ты о нем думаешь, мой мальчик? До известной степени его можно назвать темной лошадкой. И, наверно, еще сводником и бабником, верно я говорю?
    — Я не…
    — Ш-ш-ш! Тихо! — шикнул на него Шептун. — Через пару секунд ты проснешься.
    Так и случилось.

    Встать пришлось рано, чтобы успеть расписаться в регистрационной книге графства. Как обычно, Оливер оказался у входа в полицейский участок Хандред-Локс вовремя и стал свидетелем того, как арестованных ночью заключенных, прежде чем расселить по камерам, ведут по Райнерс-стрит в небольшую контору магистрата. Среди обычной ватаги выпивох из числа завсегдатаев таверн затесалась горстка беженцев из Квотершифта — двое мужчин и женщина, по всей видимости, их сестра.
    Их одежда была в самом жалком состоянии. Оливер сделал вывод, что они бежали из своей страны морем, обогнув проклятую стену, отделявшую мятежный Квотершифт от королевства Шакалия. Одного из мужчин сотрясала дрожь, которую он никак не мог унять. Его соотечественники молчали. Было видно, что они ошеломлены. Какие же сказки рассказывал им квотершифтский комитет пропаганды? Что Двухлетнюю войну выиграл Квотершифт? Что Шакалия превратилась в истинный образец карлизма? Что ее жители также пострадали от голода, потому что заменили фермерские хозяйства Комитетами Аграрного Равенства, а своих образованных йоменов колоннами погнали прямиком к Гидеонову Воротнику, к этим работающим на силе пара машинам смерти, что в последнее время украшали собой все городские площади городов Содружества Общей Доли?
    Сколь лживы ни были эти измышления, их оказалось явно недостаточно, раз эти трое бежали от великого террора, свирепствовавшего в Квотершифте. С тех пор как уорлдсингеры Сообщества Общей Доли возвели магическую стену, до Шакалии живыми добирались лишь немногочисленные беженцы. Их было так мало, что магистраты стали автоматически давать им политическое убежище. К оказанию им материальной помощи призвали одно из многочисленных эмигрантских благотворительных обществ. Теперь в Шакалии квотершифтских дворян было даже больше, чем у себя на родине. В основном это те, кому посчастливилось бежать вместе со своим золотом еще до того, как была возведена проклятая стена. Менее удачливые все еще томились в лагерях Содружества Общей Доли в ожидании того момента, когда им вручат листок бумаги с начертанной на нем красной цифрой… после чего выстрелят в затылок железной стрелой.
    Как только вереница заключенных исчезла за углом улицы, Оливер постучал в дверь полицейского участка и вошел внутрь.
    — Оливер! — удивился сержант Кадбен, закрывавший дверь одной из камер. — Что, уже настал твой день?
    — Боюсь, что уже настал, — подтвердил юноша.
    — Ну заходи, паренек! Будь проще. Твой коротышка фокусник сейчас придет. Не желаешь чашечку каффиля? Молодой Уоттл только что сварил.
    Оливер кивнул в знак согласия. Сержант Кадбен — бесцеремонный, прямолинейный житель нагорья; он не терпел уорлдсингеров и в еще меньшей степени жаловал личного мучителя Оливера, высокомерного Эдвина Пуллингера, королевского инспектора, представлявшего в графстве интересы Государственного департамента по делам феев.
    — Тяжелая ночь была? — поинтересовался Оливер.
    — Как обычно. Хотя вчера здесь был проповедник. Кто-то развлекался тем, что засовывал листовки политического характера в книгу Законов Круга.
    — Листовки. Это ж надо! — рассмеялся Оливер.
    — Ты бы видел лицо проповедника! Это были выдержки из «Общества и общего дела». Вряд ли он когда-либо раньше их читал. Бедняга так перепугался, что карлисты пробрались в его славную Круговистскую церковь, что его едва не хватил удар. Мальчик равнодушно пожал плечами.
    — Вообще-то, я тоже никогда их не читал. Мне они как-то не попадались в руки.
    Сержант заговорщически подмигнул ему.
    — Я как-нибудь втихаря дам их тебе почитать, компатриот. Как-то мне не по душе это занятие — жечь книги. Может, иностранцы всякие и привыкли к таким вещам, но никак не мы, шакалийцы. Бенджамина Карла с восемьдесят первого уже нет в живых, и сдается мне, после того как восстание было подавлено, большая часть его революционеров последние пятнадцать лет занимается тем, что пекут хлеб и варят сталь.
    — И печатают листовки, — ехидно добавил Оливер.
    Сержант Кадбен прикрепил кнопкой к стене объявление о вознаграждении за поимку беглого преступника.
    — Ворчим, паренек. Вас хлебом не корми, дай только поворчать. Скажи-ка лучше, дружище, а ты счастлив? Доволен ты тем, что тебе приходится каждую неделю таскаться сюда, чтобы отметиться у нас к вящей радости этого идиота в красном одеянии? А я? Неужели ты думаешь, что я тоже счастлив? Всего три коротышки констебля следят за конституционным порядком в Хандред-Локс, тогда как в Шипмен-Тауне их в десять раз больше. Чем они, скажи на милость, там занимаются? Допрашивают треску? Арестовывают чаек? Отправляют моряков, напившихся пива, проламывать друг другу головы в наших тавернах.
    Дверь приоткрылась, и в комнату просунулась голова констебля Уоттла.
    — Инспектор Пуллингер желает знать, почему ему приходится так долго ждать.
    — Вот видишь, паренек, и этот ворчит. — Сержант повернулся к констеблю. — Департаменту по делам феев не нравится отвечать на такой вопрос, молодой Уоттл.
    Оливера проводили в кабинет. Кадбен бесцеремонно уселся под оружейной полкой и принялся чистить висевшие в верхнем ряду кортики и смазывать маслом винтовки нижнего ряда. При этом он не переставал вслушиваться в происходящее. Для департамента обычное дело — прибегать для получения желаемых результатов к уорлдсингеровским трюкам, давить на сознание несчастных феев; но здесь такому не бывать, по крайне мере пока надзором за Хандред-Локс занимается он, сержант Кадбен, а не кто-то другой.
    Рядом с хитрым чародеем сидел еще один, тоже представитель Департамента по делам феев, по возрасту не старше Оливера. Помощник Пуллингер потер лоб, на котором красовалась татуировка — четыре небольших пурпурных цветка, символ его уорлдсингерского чина.
    Эдвин Пуллингер перевернул лежащую на столе регистрационную книгу и пододвинул ее к Оливеру.
    — Оставьте вашу официальную подпись, мастер Брукс. Мой коллега рядом с вами распишется от имени нашего департамента.
    Оливер взял перо и обмакнул его в чернильницу.
    — Собираетесь на пенсию, инспектор Пуллингер?
    — Собираюсь, но еще не скоро, мастер Брукс, — ответил Пуллингер, после чего вытащил небольшую деревянную табакерку, взял из нее щепотку перплтвиста, насыпал на тыльную сторону ладони и нюхнул. При вдыхании содержимое табакерки усиливало способности уорлдсингера. Помощник извлек плоский зеленый кристалл и сделал несколько пассов, означавших знаки правды.
    Оливер покорно положил правую руку на кристалл правды, после чего Пуллингер приступил к ритуальному допросу.
    — Проявлял ли ты какие-либо из нижеследующих извращений? Телекинез, способность к полету, сверхъестественные силы, ментальный контроль над животными, способность становиться невидимым, способность создавать тепло или огонь… — Пуллингер принялся перечислять весь список.
    — Нет, — ответил Оливер, когда волшебник закончил. — А вы? Сержант Кадбен удивленно хмыкнул.
    Пуллингер подался вперед.
    — Если бы я проявил подобные способности, молодой мастер Брукс, это произошло бы в результате упорного изучения уорлдсонга и моего врожденного мастерства черпать энергию из животворных жил нашего мира.
    — Естественно.
    — Именно, — парировал Пуллингер. — Благодаря природе. Естественно. Я мог бы взять самого бесталанного констебля в полицейском участке и, имея в своем распоряжении достаточно времени, какое для этого требуется, научил бы его передвигать предметы при помощи уорлдсонга. — В подтверждении его слов перо выскользнуло из пальцев Оливера и поплыло по воздуху прямо к уорлдсингеру.
    — Не беспокойтесь на мой счет, — пробормотал сержант Кадбен.
    Пуллингер откинулся на спинку кресло и обратился к своему юному коллеге.
    — Как вы понимаете, молодой мастер Брукс — моя величайшая головная боль. Загадка. Как долго в среднем нужно соприкасаться с гиблым туманом, чтобы дали о себе знать все эти мерзости?
    — От двух минут до часа, — ответил ученик.
    — Верно, — подтвердил Пуллингер. — Можно спокойно спать в своей постели, как вдруг из земли поднимется гиблый туман, но вы сами узнаете об этом лишь в тот момент, когда ваше тело начнет менять очертания.
    Юноша согласно кивнул.
    — Две минуты, — повторил Пуллингер. — А вот аэростат нашего Брукса врезался в занавес гиблого тумана, когда ему был всего год. Его, единственного, кто тогда спасся, нашли четыре года спустя. Четыре года он подвергался воздействию заразы. К тому же он был слишком юн, чтобы самому находить себе пищу. И потом объявляется снова — ни противоестественных способностей, ни уродств, ни воспоминаний о том, что случилось с ним по ту сторону занавеса…
    — Возможно, меня воспитали волки, — предложил объяснение Оливер.
    — С момента нашей последней встречи ты что-нибудь вспомнил о времени, проведенном за проклятым занавесом?
    — Нет, — солгал мальчик. Как обычно, кристалл правды никак не отреагировал на его ответ.
    — Тебе снились сны, которые можно было бы назвать необычными?
    — Нет, — снова солгал Оливер.
    — Беседовал ли ты мысленно со своими родственниками, которых все считают погибшими?
    — Нет, — ответил мальчик. — Хотя если бы такое и случилось, я не стал бы возражать.
    Пуллингер не поверил ни единому слову Оливера. Четыре года подряд ребенок был подвержен воздействию гиблого тумана, и в результате никаких противоестественных способностей. Просто неслыханно! Оливер стал его навязчивой идеей, делом всей его жизни.
    — Только не пытайся меня обмануть. Я вижу, ты что-то утаиваешь, мальчик, — произнес уорлдсингер. — Ты можешь обмануть кристалл, но мне-то ты расскажешь все. Я тебя нутром чувствую.
    — Вы ведь остановились в «Трех колоколах», верно? — полюбопытствовал сержант. — Эх, придется все-таки разобраться с их кухней.
    Пуллингер пропустил его шутку мимо ушей.
    — Чего ты боишься, Оливер? Ведь физически ты вполне нормален. Тебе не грозит возможность закончить жизнь в Хоклэмском приюте, обещаю тебе.
    — Я бы предпочел военную службу.
    — Верно, Оливер. Ты предпочел бы военную службу. В рядах Особой Гвардии твои способности будут поставлены на службу народу. Ты станешь героем, Оливер. В твоей жизни больше не будет ничего непонятного. Тебе не придется ничего бояться. Ты станешь любимцем всей страны, защитником отечества от внешних и внутренних врагов.
    — С торком на шее, — подсказал Оливер. — Чтобы за каждым моим шагом следил кто-то вроде вас.
    — Несмотря на все наше могущество, Оливер, мы всего лишь люди, которым доверено следить за теми, кто доверия не заслуживают. Торк — гарантия на тот случай, если кто-то из меченых гиблым туманом решит испробовать свои способности… или сойдет с ума. Скольких феев казнили при помощи торка? В этом году пока ни одного.
    Оливер покачал головой.
    — Я в большей степени человек, чем ваши друзья из Департамента по делам феев.
    — Я знаю, что ты думаешь: будто с тобой плохо обходились, Оливер. Эгоистический взгляд молодого человека, который совершенно не знает жизни. Это делается ради твоей безопасности, да и нашей тоже. Ты еще не видел того, что видели мы в департаменте. Однажды ночью ты станешь феем и, проснувшись утром, обнаружишь, что у тебя с нами не больше общего, чем с насекомыми из твоего сада. Тебе, возможно, захочется вывернуть тело твоего дяди наизнанку, чтобы посмотреть, каково оно внутри. Ты отправишься гулять по улицам Хандред-Локс и начнешь поджигать людей силой мысли только для того, чтобы услышать, какими голосами они будут кричать. Я уже не раз видел такие вещи, Оливер.
    — Я никогда не стану этого делать.
    — Люди боятся гиблого тумана, Оливер. Боятся того, что нечто, что прячется посреди него, просачивается сквозь занавес в Шакалию, уродуя своих жертв. Они боятся неестественных способностей, которые не изучены и не поставлены под контроль людей.
    — Но я нормален! — едва не сорвался на крик мальчик. — Я такой же, как другие.
    — Ты не можешь быть таким, как все, Оливер, после того, как четыре года пробыл за занавесом гиблого тумана. Ты единственный, кто прожил там столько времени и вернулся оттуда живым.
    — Я ничего не помню о том времени.
    — Что за жизнь у тебя здесь, Оливер? Соседи и друзья напуганы твоей лишенной торка шеи, напуганы тем, что в один прекрасный день ты проснешься уродом. Покажи мне свою истинную сущность и позволь зачислить тебя в ряды Особой Гвардии!
    — Хандред-Локс — мой родной дом.
    — Это твоя тюрьма. Оливер. Ты будешь счастлив оказаться среди себе подобных. Капитан Флейр пригласит тебя в свой легион и примет как брата. Бонфайр и другие воины нашей славной Особой Гвардии сделают из тебя настоящего героя.
    Оливер оставил слова чародея без ответа.
    — Простолюдины обожают Гвардию, Оливер. Во всем королевстве не будет такой таверны, зайдя в которую, шакалийцы не поднимутся с мест и не выпьют за твое здоровье. И еще женщины, Оливер. Ты не видел, как женщины увиваются за гвардейцами? Борзописцы с Док-стрит будут строчить книжки о твоих подвигах и превратят приключения твоего легиона в легенду. А что тебя ждет здесь, ты думал об этом?
    — Моя личная свобода, — тихо ответил Оливер.
    — Забавная у тебя свобода, — усмехнулся чародей. — Пока что она обходилась тебе очень недорого, юноша. Но очень скоро ты сам увидишь, что цена за нее начнет стремительно повышаться.
    — Я нормален, — упрямо проговорил юноша. — Нормален.
    Пуллингер и его помощник направились к выходу.
    — Когда-нибудь ты не выдержишь и проявишь свою настоящую суть, Оливер. Когда это произойдет, мы будем рядом и свяжем тебя. Или положим тебе конец.
    Когда оба чародея покинули полицейский участок, сержант Кадбен покачал головой. Перед ним на столе лежал ряд отполированных кортиков и вычищенных винтовок.
    — Я восхищен твоим мужеством, паренек. Вот только не поступаешь ли ты себе во вред, а?
    — Вы думаете, что я сделаю то, чего он хочет?
    Кадбен пожал плечами.
    — Я не знаю, сколько в тебе чертова тумана, парень, но четыре года за занавесом это почитай пожизненное заключение. Они до седых волос продержат тебя в звании поднадзорного. Ну и жизнь.
    — Это несправедливо.
    — Я знал одного детектива из Хэм-Ярда. Если уж он вбил себе в голову, что ты виновен, тебе ни за что не отвертеться. Ты мог бы сделать признание в том, что ты фей и получить короткий срок, и не важно, невиновен ты или нет. Тебя в любом случае посадят.
    — Даже если я никакой не фей? Никакой не меченый?
    — Особенно если ты никакой не меченый, паренек. Ты просто скажи им, что старина Изамбард Киркхилл из могилы посылает тебе указания — и пусть они наденут тебе на шею торк и запишут в Особую Гвардию. В этом отношении он тебе не врал. В Миддлстиле они живут не хуже членов парламента. Легкая служба, никаких забот, знай себе защищай народ от короля. А если парламент отдаст приказ, то основную работу за тебя сделают силачи вроде капитана Флейра. Настанет день, и я уже в самом начале зимы прочитаю в «Миддлстил иллюстрейтед» о том, каким славным защитником отечества ты стал.
    Однако мысли Оливера были не об Особой Гвардии. Он думал о Хоклэмском приюте, о зловещих словах Шептуна, о том, что такое провести остаток жизни в темной, лишенной воздуха камере рядом с жутким монстром, нагло вторгающимся в твои сны.
* * *
    Возможно, это было шестое чувство — нечто такое в нем, что наконец стало оправдывать ожидания Департамента по делам феев, — но Оливер почему-то сразу, как только открыл дверь черного хода в Севенти-Стар-Холл, понял: что-то случилось. В чулане все было на своих обычных местах — глиняные горшки, садовый инвентарь, старые сапоги, круглый стол, покрытый пыльной скатертью.
    И все же волоски у него на шее почему-то встали дыбом. Необъяснимое ощущение того, что в доме что-то не так. Оливер осторожно приоткрыл дверь и заглянул в кухню. Демсон Григгс лежала лицом вниз на плитках пола. Вокруг ее головы растеклась большая лужа крови. В затылке у нее торчал кухонный нож с деревянной ручкой. И это случилось с практичной и предусмотрительной демсон Григгс, за которой не водилось никаких грехов! Оливеру показалось, будто ее как жука раздавили огромной, обутой в сапог ногой.
    Мальчик с трудом сдержал готовый вырваться из горла крик. Неожиданно он почувствовал себя слабым и беспомощным, как будто душа его улетела в небеса, а тело мощным вихрем смерти подбросило вверх. В следующее мгновение животный инстинкт самосохранения снова вернул его в реальность. Неужели демсон Григгс тоже вошла с черного хода и вспугнула вора, забравшегося в дом, чтобы поживиться столовым серебром? А где же дядя Титус? Что с ним?
    Оливер почувствовал, что еще мгновение, и на него накатит волна паники. Дядя должен быть дома. Тогда почему он не услышал криков домоправительницы? Мальчик взял большой нож, лежавший на точильной колоде возле фаянсовой мойки — ощущение тяжелой рукоятки на какой-то момент вселило в него уверенность. Затем до его слуха донесся чей-то кашель. Стараясь не поскользнуться в луже крови — невообразимо бурой при том, что она должна была иметь красный цвет, — Оливер приблизился к приоткрытой двери, ведущей в прихожую.
    Там он увидел незнакомого человека, нет, сразу двух, которые быстро перебирали содержимое шкатулки для писем. На них была черная одежда незнакомого Оливеру покроя. Где же дядя? Мальчик еще крепче сжал нож и собрался сделать шаг вперед, когда чья-то рука зажала ему рот и стиснула руку с ножом так, что он не смог ею пошевелить.
    Это был Гарри Стейв.
    «Оливер».
    Голос прозвучал в голове мальчика. Губы Гарри были плотно сжаты.
    (Молчи, Оливер. Не произноси ни звука. В доме чужие люди. Убийцы. Говори, не раскрывая рта. Я все прочту по твоим губам).
    «Как вы это делаете? — беззвучно спросил Оливер. — Вы — уорлдсингер? Где мой дядя?»
    «Утром, когда я уходил, Титус был дом. Мысленное эхо — обычный прием уорлдсингеров, но на мне ты не увидишь никаких красных татуировок, старина».
    «Кто они? Что они делают здесь?» — спросил мальчик.
    «Кто они такие, я сам очень хотел бы знать. И что они здесь делают тоже».
    «Они вооружены?» — задал новый вопрос Оливер.
    «Было бы чудом, если бы у них не было оружия. Я хочу, чтобы ты как можно быстрее вернулся в полицейский участок, Оливер, и как можно быстрее привел сюда констебля».
    «Но вы…»
    «Пока еще остается вероятность того, что Титус жив. Я останусь здесь. Буду драться с ними, если придется. Или убегу, если буду вынужден это сделать. А теперь БЕГИ!»

    Оливер примчался в полицейский участок, тяжело дыша и весь в поту. Казалось, сердце вот-вот выскочит у него из груди. Всю дорогу он отчаянно желал, чтобы полицейские были на месте. Толкнув дверь, он влетел внутрь, чем не на шутку перепугал сержанта Кадбена.
    — Сержант! — задыхаясь, проговорил мальчик. — Демсон Григгс убита. Убийцы все еще находятся в нашем доме!
    Только сейчас Оливер заметил двух элегантно одетых мужчин в дальней части комнаты.
    — Вот видите, сержант. Что я вам говорил? Похоже, мои слова оказались пророческими.
    Кадбен кивнул на незнакомцев.
    — Оливер, это бригадир Морган и капитан Бейтс из Хэм-Ярда.
    — Я не совершу никаких чудес сыскного ремесла, если назову главаря убийц, — произнес тот из незнакомцев, которого Оливер посчитал бригадиром.
    — Гарри Стейв! — отчеканил тот, кто, по идее, был Бейтсом.
    Глаза мальчика удивленно расширились.
    — Но он же!..
    — Гарри Стейв пятнадцать лет назад бежал с виселицы Боунгейтской тюрьмы, — сообщил бригадир Морган. — С тех пор он оставил по всей Шакалии немало кровавых следов и целую гору трупов.
    — Тебе здорово повезло, дружок! — вступил в разговор сержант Кадбен. — Так значит, этот громила и его головорезы все еще находятся в твоем доме?
    Оливер негромко простонал. Дядя Титус. Его дядя в руках банды убийц и мошенников. А он бросил его на произвол судьбы в Севенти-Стар-Холле. Оливер посмотрел на ордер, который держал в руках сержант Кадбен. На нем красовался рисунок, изображавший Гарри Стейва, а выше — строчка значков кода крови. Эту информацию можно было прочесть лишь при помощи транзакционного устройства. Буквы и значки заплясали пред глазами Оливера. Гарри Стейв. Бежал из Боунгейтской тюрьмы. Длинный список фальшивых имен. Внизу две набранные крупным шрифтом буквы — К.П. Королевское прощение нашедшему, если будет передан властям мертвым.
    Сержант Кадбен снял с оружейной полки винтовку, перегнул ствол и осторожно заложил в него стеклянный заряд.
    — Значит, он убил демсон Григгс, паренек? Кровавый убийца и подонок. На сей раз ему не уйти от петли. Даже если решит добровольно сдаться в руки закона.
    — Но он отпустил меня, — возразил Оливер. — А ведь мог бы и убить.
    — Это, он тешил свое эго, — включился в разговор капитан из Хэм-Ярда. — Какой прок оставлять следы преступления, если дешевые бульварные издания припишут твои подвиги соперничающей шайке.
    Бригадир взял со стола кортик.
    — А где остальные констебли?
    — Один на летном поле. Второй отправился куда-то к дамбе и к навигационному каналу Хандред-Локс, — недовольным тоном ответил Кадбен. — Пока я дождусь их, Стейв и его шайка уже будут на полпути к Хамблфолку.
    — Плохи дела, — произнес бригадир.
    — Сколько раз я говорил в совете графства, что нам не хватает людей, — пояснил сержант. — Может, теперь они прислушаются к моим словам, после того как у нас произошло убийство?
    — Нет, — возразил бригадир. — Я имел в виду, что плохи дела для тебя.
    С этими словами он вскинул руку с кортиком, и, вонзив его Кадбену в живот, несколько раз повернул. Сержант отпрянул назад. Изо рта у него выплеснулась струйка крови. В следующее мгновение согнутая в локте рука Бейтса замком сжала мальчику горло. Ударив второй рукой его в спину, он заставил Оливера упасть на колени.
    — Как ужасно, — процедил Морган, внимательно и бесстрастно наблюдая за предсмертными судорогами Кадбена, — когда молодой человек неожиданно становится феем и убивает всех, кто оказался в этот момент в доме.
    Его коллега несокрушимой стеной навис над Оливером, придавив его к полу.
    — И убивает надзирающего за ним полицейского.
    Оливер почувствовал, что у него больше нет сил сопротивляться. Бригадир тем временем извлек откуда из-под кителя веревку с петлей.
    — После чего мальчик, терзаемый стыдом и раскаянием, вешается прямо в помещении полицейского участка.
    Опустившись вниз, петля легла на шею Оливера, и начала затягиваться, врезаясь в горло.
    — Как ты думаешь, капитан, сколько он протянет? — поинтересовался Морган.
    — С его весом? — ответил Бейтс. — Минуты три.
    — Нет, так дело не пойдет. Маловато, — посетовал Морган. — Спорим, что дрянной мальчишка проболтается в петле шесть минут, прежде чем сдохнет.
    — Нет. Он окочурится куда быстрей. Слишком тощий.
    — Ставлю гинею, что выдержит. Идет, капитан?
    — Договорились, старый негодник.
    Оливера поставили сначала на ноги, затем на стул, а веревку, перебросили через потолочную перекладину.
    — Ну давай, сынок! — мерзко ухмыльнулся бригадир. — Постарайся продержаться подольше, не меньше шести минут!
    Оливер как во сне почувствовал, как у него из-под ног выбили стул. Веревка дернулась и натянулась. Мальчику показалось, будто ему в горло плеснули раскаленного металла. Дергая ногами и раскачиваясь в воздухе, он попытался закричать от пронзительной боли, однако голос не повиновался ему. Затем пол начал медленно надвигаться на него. Или это под ним разверзаются врата подземного царства?
    «Ныряй под стол!»
    Грохнул винтовочный выстрел, и бригадира отбросило к стене. Пистолет, к которому он потянулся, повис в воздухе. Второй полицейский из Хэм-Ярда пытался что-то вытащить из-под мундира, однако Гарри Стейв не стал перезаряжать винтовку сержанта Кадбена. Глаза Оливера на мгновение погрузились во тьму. Гарри молнией перелетел на другой край комнаты. Разве возможно, чтобы кто-то двигался с такой быстротой? Видимо, он просто теряет сознание — петля на его шее перекрывает приток кислорода в мозг.
    Гарри врезал второму в живот прикладом винтовки, и Бейтс согнулся пополам. Еще шаг вперед, и шея капитана полиции из Хэм-Ярда хрустнула, а его обмякшее тело рухнуло на пол.
    Закашлявшись, Оливер потянул веревку, которая тугой петлей по-прежнему стягивала ему горло. Подняв голову, он увидел, что в стене все еще подрагивает нож, которым Гарри перебил веревку и спас его от мучительной смерти.
    — Что с дядей Титусом? — прохрипел мальчик.
    Гарри Стейв печально покачал головой.
    — О Великий Круг! — До Оливера только сейчас начала доходить чудовищность случившегося. Трое убитых. Кадбен мертв. Демсон Григгс мертва. Дядя Титус мертв. — Они пытались убить меня!
    — Они хотели списать на тебя эти убийства. Свалить вину на поднадзорного мальчишку. Им нужны были я и Титус.
    — Они же полицейские!
    Гарри Стейв пнул ногой тело Бейтса.
    — Может быть. Но будь они и в самом деле полицейскими, они явно не из тех увальней, что целыми днями бьют баклуши в Хэм-Ярде.
    Оливер попытался заговорить, но Гарри прижал палец к его губам.
    — Я убил двоих в Севенти-Стар-Холле, Оливер. Двоих здесь. Все вопросы потом. Нам нужно поскорее убираться отсюда.
    Окружающий мир удивительным образом перевернулся с ног на голову. Полицейские, убивающие невинных людей. Убийца, который защитил его от других убийц. Те немногие обитатели Хандред-Локс, которые были ему дороги, мертвы. Оливер словно лунатик вышел из здания полицейского участка, закрыв за собой дверь, за которой лежали мертвые тела.
    Закрыв за собой дверь всей своей жизни.

Глава 5

    Все уроки демсон Дарней, полученные Молли за несколько лет пребывания в работном доме, по своей интенсивности не шли ни в какое сравнение с месяцем обучения, проведенного леди Эммой Фейрборн и другими наставницами. Уроки этикета проводились в пустых комнатах размером со склад. Кроме ученицы и учительниц здесь не было никого, если не считать облаченных во все черное охранников, застывших в дверях. Светский протокол, умение держать правильную осанку, ходить, разговаривать, думать. Понимание разницы между колкостью и ответной репликой — а эта разница могла быть ох как велика! Различия между фракциями Дома Стражей — хартлендерами, пуристами, левеллерами, роарерами и круговистами — впрочем, на поверку эти были не столь велики.
    Молли пока что не разрешалось бродить по всему огромному дому и огороженному высокими стенами двору, включая и небольшой водоем, по которому можно было кататься на лодке, поэтому она была ограничена пространством комнаты, которую ей приходилось делить с другой девушкой, вульгарной особой по имени Джустина. В воздухе явственно витали ожидание и какая-то угроза. Угроза того, что может произойти с Молли, если она разочарует свою наставницу — например, споткнется в присутствии учительницы танца, философии или хороших манер.
    — Мы не грошовые потаскухи, что обитают на задворках Халк-сквер, — презрительным тоном сообщила ей леди Фейрборн, когда Молли попыталась уклониться от необходимости знакомиться с новыми текущими событиями. — Клиенты, переступающие порог заведения «Фейрборн и Джарндайс», даже если и не правят королевством, в подавляющем своем большинстве являются крупными землевладельцами или очень богатыми коммерсантами.
    Молли недовольно сморщила носик.
    — Успокойся, моя дорогая, — произнесла леди Фейрборн. — Не надо прикидываться передо мной скромницей. Я знаю, каково оно — провести детство в работном доме. Ты думаешь, что, отдавая тело мужчине или женщине, ты лишь доставляешь им удовольствие. Но это, скажу я тебе, лишь одна десятая умения быть хорошей любовницей. — Леди Фейрборн легонько похлопала себя по лбу. — Остальное делается при помощи этого органа.
    — Значит, вы родились… — начала было Молли.
    — Я не могу сказать, где я родилась, Молли. Это и не важно для того, кто желает провести остаток своих дней в другом месте. Ну хорошо, я подобно тебе выросла в детском приюте миддлстилского работного дома. Обрати внимание, не в стенах твоего ухоженного Сан-Гейта, а в Джанглсе, среди непролазной грязи и городских подонков.
    — Но ведь у вас есть титул… — пролепетала Молли.
    Ее слова вызвали у леди Фейрборн искренний смех.
    — Ах, Молли, самые удачливые потаскухи Миддлстила — те, кого чаще увидишь в Палате Стражей, чем в любом другом месте. Мой титул — самое дешевое из всего, что только можно купить в Шакалии, были бы деньги.
    Молли почувствовала, что ее мысли окончательно запутались.
    — Твое обучение здесь, Молли, состоит не в том, чтобы ты запомнила какие-нибудь факты или узнала, где должна лежать на столе суповая ложка. Главное для тебя — умение правильно воспринимать окружающий мир. Умение приподнять над ним завесу лицемерия и распознать лживые слова, которые мы произносим каждый день. Неужели ты до сих пор полагаешь, что работа в моем заведении окажется неприятной? Ответь мне, пожалуйста, честно, если можешь…
    Молли кивнула.
    — Это потому, что тебе продали паутину лжи, предназначенную для того, чтобы удержать тебя в рабстве, Молли. Чтобы ты знала свое место, не задавала никаких вопросов, была покорной и нерассуждающей. Твоя красота, твоя привлекательность в глазах мужчин — сильное оружие, Молли. Научись правильно пользоваться ими и достигни того, чего достигла я. Наверняка кто-то постарается уверить тебя в том, что я жертва обстоятельств, Молли. Но когда клиенты входят в дверь моего заведения, они не что иное, как бараны, с которых сдерут шкуры. Сделки, которые заключаются здесь, ничуть не отличаются от тех, что заключаются где-нибудь на балу или перед Круговистским алтарем.
    Гениальные писатели с Док-стрит могут с удовольствием живописать мою деятельность на страницах бульварных изданий и называть меня Королевой Блудниц, однако единственное отличие между мной и какой-нибудь купеческой дочерью, за которой на балах увиваются будущие женихи, состоит в том, что я сразу называю свою цену. — С этими словами леди Фейрборн наклонилась к Молли и быстро поцеловала ее в щеку. — В отличие от этих респектабельных замужних дам Миддлстила у меня больше возможностей для повторных торгов.
    — А как же любовь? — робко поинтересовалась Молли.
    — Величайшая в мире ложь, — парировала леди Фейрборн. — Биологическая потребность, напоминающая о том, что настала пора произвести на свет крошечные подобия самой себя. Но они лишь ослабляют твое здоровье и портят красоту. Поверь мне, я знаю, что говорю. Если где-нибудь и есть красавец-принц на коне, ожидающий нас, то он точно свернул не в том направлении, в котором следовало. Любовь — это что-то вроде зимней эпидемии гриппа, Молли. Наступает новое время года, и она бесследно проходит. Лучше научись искусно владеть ею, научись заворачивать в броскую упаковку, назначать хорошую цену и начинай с ее помощью строить для себя надежное будущее.

    Настало время представить Молли ее первому клиенту. Вернее, наставнику-покровителю, так его завуалированно называли, который поможет ей сориентироваться в ремесле продажной любви столичного качества. Молли сидела на обтянутой красным бархатом постели. Сидевшая рядом Джустина расчесывала ей волосы.
    — Тебе не стоит ни о чем беспокоиться, Молли. Я видела твоего клиента. Это почтенный джентльмен. Одет как настоящий щеголь, хотя слегка староват. У него серебристо-седая бородка.
    — Давай, расхваливай его дальше, — не удержавшись, съязвила Молли.
    — Он никогда у нас не бывал раньше, но сюда можно попасть только по самой надежной рекомендации. Но все равно, почтенный возраст клиента это хорошо. Больше пары минут дело не продлится.
    — Я не смогу! — покачала головой Молли.
    — У тебя нет выбора, Молли. Если ты откажешься, тебя заставят заниматься уборкой дома, и в один прекрасный день ты свалишься с лестницы или тебя придавит тяжелым шкафом. Выбраться отсюда можно только одним способом — выкупить свой контракт. — Джустина протянула Молли квадратик жевательной резинки зеленого цвета. — На, пожуй. Это тебя немного успокоит.
    Молли подозрительно посмотрела на жевательную резинку. На вид та была совершенно безвкусной и похожа на влажную глину.
    — Что это?
    — Леааф, — ответила Джустина.
    Молли едва не поперхнулась.
    — Она же стоит целое состояние!
    — Семьдесят соверенов за унцию. Если у тебя ее найдут, тебе не миновать плахи. Любимая штучка наших девушек. Как ты думаешь, сколько мне лет?
    — Ты, пожалуй, на пару лет меня старше. Восемнадцать?
    — Тридцать шесть, — с гордостью сообщила Джустина. — Говорят, в Кассарабии живет калиф, которому пятьсот лет. Там тебе сразу вынесут смертный приговор, когда поймают на границе, если ты попытаешься незаконно вывезти леааф. Так что не все твои покровители, Молли, дружат с законом.
    Молли покатала в руках похожее на глину вещество. Его уличное название — «вечная жизнь». Из чего именно изготавливалось снадобье, обещавшее долгую жизнь, никто не знал. Кассарабийские маги никогда и никому не раскрывали секрета. То ли его делали из какого-то редкого растения, то ли из человеческой плоти, выраставшей в чреве рабынь.
    — Я могла бы выкупить свой контракт еще шестнадцать лет назад, — призналась Джустина. — Но когда у тебя оказывается много денег, очень трудно вернуться в то состояние, когда у тебя не было ничего. Это гораздо труднее, чем всю жизнь оставаться бедным и даже не ведать, что такое богатство. Кроме того, пластиночку леаафа ни за что не купить на прилавках Гатти и Пирса.
    Звякнул бронзовый дверной колокольчик, и в следующее мгновение слуга открыл дверь комнаты.
    — Проходите сюда, сэр, — произнесла Джустина, пропуская клиента внутрь. Она наклонилась, чтобы принять у него трость, но тот коротким жестом отверг ее услуги. Молли он показался похожим на пожилого художника. У него была раздвоенная серебристая бородка, острые кончики которой находились прямо над краями вычурно завязанного шейного платка.
    — Я с вашего позволения слегка переведу дыхание, — учтиво произнес клиент. — В этом доме ступенек больше, чем в Музее естественной философии.
    В его голосе слышался легкий акцент, происхождение которого Молли установить не смогла.
    — Как вы и просили, сэр, это новая девушка, — сообщила Джустина. — Хотя, если я не ошибаюсь, вы частый гость в нашем заведении?
    — Мое свободное время я обычно провожу, ухаживая за орхидеями в домашней оранжерее или слушая камерную музыку в приличном исполнении, — признался незнакомец. — Насколько я понимаю, эта девушка предназначена для меня.
    Джустина шагнула к двери.
    — Позвоните в колокольчик, сэр, когда закончите. Или я, или другая девушка проводит вас к отдельному выходу. Гарантируем, что вы не столкнетесь ни с кем из ваших знакомых.
    — Да, да, я понимаю, сколь щекотливой может оказаться подобная ситуация, — согласился человек с седой бородкой. — Хотя лично я бы предпочел, чтобы вы остались здесь вместе со мной и Молли.
    — Если вы желаете дополнительную девушку, сэр, я могу легко все устроить… — удивленная Джустина остановилась. — Кстати, я ведь сказала, что эту девушку зовут Магдалина…
    — Вы не поняли меня, милочка. Мне не нужна еще одна девушка, — проговорил незнакомец. Раздался негромкий щелчок, и из трости выскользнуло стальное лезвие. Холодный металл молниеносно полоснул Джустину по горлу. — Мне не нужна свидетельница, которая ненароком увидит мое лицо.
    Захлебываясь кровью, Джустина сделала неуверенный шаг вперед и тут же повалилась на пол возле зеленого бархатного шнурка от колокольчика, за который девушки дергали в тех случаях, когда клиенты применяли насилие. Дверь стремительно распахнулась, и в комнату ворвался охранник. В толстенной, как окорок руке у него была налитая свинцом дубинка полицейского образца. Молли не стала дожидаться начала схватки с клиентом-убийцей, и, стремительно скатившись с бархатных простыней, бросилась к выходу. Подъемное окно было закрыто на засов. Дверь оставалась открытой, но проход был перекрыт двумя людьми. Взгляд Молли упал на давно остывший камин. В свое время ей приходилось чистить точно такие же дымоходы — еще до того трагического происшествия с башней Блимбер-Уоттс. На нее тотчас нахлынули тяжкие воспоминания о пережитом ужасе. Неужели ей придется испытать его снова?
    До слуха девушки донесся вопль охранника. Одна из его рук была отсечена ниже локтя. Из безобразного обрубка фонтаном хлынула кровь. Трость седобородого старичка раскололась на два клинка, которые перед лицом потрясенного охранника принялись рассекать воздух в невообразимом танце.
    Трудно сказать, что это было, — то ли воздействие леаафа на нервную систему, то ли острое осознание того, что она может через несколько секунд умереть, но Молли юркнула в дымоход камина со скоростью лисы, метнувшейся в нору от своры собак. Страх перед тесной темнотой куда-то исчез, осталось лишь желание спастись любой ценой. Как будто вопреки законам всемирного тяготения, Молли принялась быстро подниматься вверх по дымоходу, цепляясь за кирпичи, быстро-быстро перебирая руками и подтягиваясь все выше и выше. А что за звуки доносятся снизу — будто кто-то задумчиво цокнул языком возле камина? Поймет ли старик-убийца, куда она скрылась?
    Воздух, холод, вечер. Молли стоит на крыше, на высоте трех этажей. Силуэт вечернего города узнаваем — западный Сан-Гейт. Один из самых больших особняков с собственными садами. Со сверхчеловеческой скоростью она соскользнула вниз по железной водосточной трубе. Затем перескочила через заборы, обежала небольшой водоем и оглянулась. Последняя стена, которую она преодолела, оказалась в два раза выше ее роста. В обычном состоянии ей ни за что бы не перепрыгнуть через нее. Это все действие леаафа.
    Кто, во имя святого Круга, старик с седой бородой? Нет, неправильный вопрос. Он — это ясно как день — лучший из профессиональных убийц королевства. Наемный убийца. Правильнее было бы сформулировать вопрос другим образом — почему он пришел именно в ее комнату? Неужели она, Молли, и есть главная его цель? Не может такого быть. Демсон Снелл, владелица паршивой прачечной, не стала бы выкладывать кучу гиней за удовольствие увидеть, как юную Молли Темплар режут на части. Неужели он убил кого-то в соседней комнате и решил зачистить всех возможных свидетелей злодеяния? Однако ни она, ни Джустина ничего не слышали и не видели. И откуда он узнал, что ее зовут Молли, если ему обещали девушку с другим именем? Может быть, Джустина стала свидетельницей чего-то такого, за что ее решили убить, а она, Молли Темплар, тут совершенно ни при чем? Ведь не мог же убийца придти специально за ней?
    Но ведь ей ничего не известно ни о каких преступлениях, кроме взяток бидла. Может, он решил отомстить ей, вот и продал ее опекунские документы заведению «Фейрборн и Джарндайс». И все же убийца знал ее имя. Спросил именно про нее. Уж слишком дорогой способ покончить с дешевой жизнь сироты.
    Вскоре Молли оказалась у дверей работного дома Сан-Гейт. Ноги сами, против воли, привели девушку сюда. Света в холле не было. Похоже, что все безмятежно спали. Молли, трепеща от страха, вошла внутрь. Интересно, поверит ли бидл ее истории? После того, что совсем недавно случилось в заведении леди Фейрборн, он просто не сможет не поверить. Не исключено, что Эмма Фейрборн урежет расходы и выбросит ее вон, как личность, приносящую одни лишь убытки и несчастья. Она не принесет барышей публичному дому так же, как когда-то не принесла удачи башне Блимбер-Уоттс.
    Огромные двойные двери прихожей были немного приоткрыты, и, судя по всему, ночной дежурный отсутствовал. Застукай бидл кого-нибудь из юных питомцев работного дома за подобным нарушением, несчастному сироте не поздоровилось бы. Молли повернула налево и спустилась по шаткой деревянной лестнице в подвал, где располагалась спальня для девочек.
    Странно. Десяти часов вечера еще не было и после комендантского часа прошло совсем немного времени. В спальне должны были гореть дешевые сальные свечи. Девочки-сироты читают в их неровном свете дешевые бульварные романы, болтают, едят фрукты, найденные в баках для отбросов на рынке Магнет-Маркет. В комнате же было абсолютно темно. Молли на ощупь потянулась к свече, чиркнула спичкой и зажгла ее.
    Дешевые фанерные рамы кроватей были перевернуты, грубые пеньковые одеяла разбросаны по всему полу. Впрочем, здесь были не только одеяла. Молли подошла к одному из бесформенных свертков, и, набравшись мужества, все-таки перевернула его. Перед ее взглядом предстали мертвые остекленевшие глаза Рашели.
    — Рашель! — попыталась растолкать ее Молли. — Рашель, просыпайся!
    Ее подруга спала вечным сном.
    Кто же это сделал? Мир сошел с ума. В публичные дома врываются хладнокровные убийцы. Теперь их руки дотянулись и до сиротского приюта.
    — Молли! — неожиданно прозвучал голос из сундука с постельным бельем. Под одеялами что-то зашевелилось. Это была Верфей, девушка-крабианка. Она была ранена — одна из оранжевых пластин ее панциря, похожего на панцирь краба, выше плеча была раздроблена.
    — Верфей! Твое плечо… — воскликнула Молли и бросилась к раненой. — Во имя любви к Кругу, что здесь у вас случилось?
    — Люди… — закашлялась крабианка. — Они были одеты в мундиры полицейских из девятого участка. Только это были не констебли, я сразу поняла.
    Что ж, кому, как не ей, это знать. Половину миддлстилских полицейских составляли крабианцы — панцири-экзоскелеты делали их прирожденными солдатами и хранителями парламентского мира.
    — Зачем они это сделали?
    — Они искали тебя, Молли.
    — Меня?
    Верфей наконец с трудом уселась на сундук.
    — Рашель сказала им, что бидл тебя куда-то отдал, но никому из нас не сказал, куда именно. Просто сообщил, что ты наконец получила работу, которую давно заслуживала. Один из этих людей решил, что Рашель лжет, и начал избивать ее своим Спящим Генри. Они забили ее насмерть у нас на глазах. Мы пытались остановить их, и тогда они сделали со мной вот что. — Верфей показала на свою разбитую плечевую пластину.
    — А где все остальные? — спросила Молли, обведя взглядом спальню.
    — Они увели их с собой, — зарыдала юная крабианка. — Всех до единой. И мальчиков тоже.
    — Зачем? — спросила Молли. — Что им от нас нужно?
    — Лучше спроси, что им нужно от тебя, Молли. Они искали тебя. Что ты натворила?
    — Ничего такого, за что могли бы пострадать остальные. Я ничего не понимаю.
    — Может быть, это связано с твоей семьей?
    — Какая такая семья? Моя семья, черт побери, это вы.
    — Твоя семья. Твои чертовы родственники. Они могут быть очень богаты, Молли. Богаты и могущественны настолько, что наняли банду убийц. Может, твой отец узнал о тебе, о том, что ты его незаконная дочь, и решил упростить дело наследования.
    Молли состроила гримаску. Упростить дело наследования на языке Шакалии означало подбросить незаконнорожденного ребенка к дверям работного дома. Предположение Верфей было не слишком далеко от истины. Всю жизнь Молли ощущала себя никому не нужной, но что тут странного? Вполне возможно, что мать подбросила ее к дверям Сан-Гейт из любви, из страха перед тем, что может случиться с младенцем, если отец вдруг узнает о существовании внебрачного ребенка.
    — Пойдем, старая скорлупка! — сказала Молли, помогая Верфей встать на ноги. — Они убрались отсюда. Но и нам тоже нужно поскорее убираться, пока они не надумали вернуться.
    — Можешь пойти вместе со мной в Шелл-Таун, — предложила Верфей. — Спрячешься там.
    — Не раньше, чем ты нарастишь мне броню и приделаешь еще одну пару рук. Рядом со мной ты будешь каждую минуту в опасности.
    — Куда же ты тогда пойдешь? — спросила Верфей.
    — Бидл всегда говорил, что я закончу жизнь среди всякого уличного отребья. Докажу его правоту и отправлюсь в подземный город. Попытаюсь добраться до Гримхоупа и тамошних изгоев.
    — Это опасно, Молли, — предостерегла ее Верфей. — Ты ведь даже не знаешь, как добраться до подземного города.
    — Знаю, — возразила Молли. — Разве ты забыла, что Рашель работала на пневматической станции?
    — Верно! На станции «Гардиан Рэтбоун».
    Пневматическая станция «Гардиан Рэтбоун» была главным терминалом пневматической подземки для рабочих Сан-Гейт. Тысячи клерков и простого рабочего люда каждый день ездили в транспортных капсулах по туннелям, приводившимся в движение мощными паровыми машинами, которые создавали вакуум.
    Из пневматической системы имеются выходы в подземный город. Рашель их знала. Через них под землю проникнуть легче, чем через канализационные люки.
    Верфей согласилась. В систему миддлстилской канализации в одиночку было лучше не соваться. Городские ассенизаторы спускались туда только группами по пять-шесть человек и обязательно с оружием.
    — Прошу тебя, Молли, пойдем со мной к нам в Шелл-Таун. Ничего хорошего в подземном городе тебя не ждет. Там живут одни нищие, бунтовщики и прочее отребье. Если до тебя не доберется какой-нибудь уголовник, то уж политическая полиция — обязательно. Ты же знаешь, что полицейские закачивают под землю мусорный газ, чтобы выкурить из туннелей изгоев.
    Молли покачала головой и опустилась на колени рядом с бездыханным телом Рашели.
    — Она всегда была такой разумной, наша Рашель. Хотела найти спокойную, безопасную работу. Старалась всегда соблюдать чистоту. Не отвечать грубостью на грубость.
    Верфей попыталась оттащить Молли в сторону.
    — Ты права, нам пора идти.
    — И посмотри, что с ней стало, Верфей. Ее больше нет. Она умерла в этой куче дерьма.
    — Прошу тебя, Молли!
    Молли взяла свечу и швырнула ее прямо в кучу старых газет и бульварных книжонок. Те моментально загорелись. Пламя стремительно перебросилось на одеяла, которые тут же затрещали, будто опаливаемая свиная щетина.
    — Вот твой погребальный костер воина, Рашель. Если я найду негодяев, которые сделали это с тобой, с нами, я сожгу их самих и все, что им дорого.
    — Молли! — испуганно дрожа, воскликнула крабианка. — Молли, что ты наделала!
    — Пусть горит, — неожиданно усталым тоном промолвила Молли и вывела Верфей из спальни вниз по шаткой лестнице, прежде чем ступеньки вспыхнули огнем. — Пусть все здесь сгорит дотла!

    Первый Страж Хоггстон нетерпеливо постукивал ногой по огромной фарфоровой вазе рядом с письменным столом, поверхность которого украшали изображения победных сцен гражданской войны. Еженедельная встреча с королем Юлием была утомительной формальностью — скорее предлогом для получения новых сведений от капитана Особой Гвардии. Тем не менее парламент придерживался давно установленных ритуалов. По обе стороны двери, ведущей в кабинет Первого Стража, безмолвно застыли два уорлдсингера. Хоггстон улыбнулся собственным мыслям. Особая Гвардия не сводила глаз с короля. Уорлдсингеры не сводили глаз с Особой Гвардии. Он не сводил глаз с уорлдсингеров. А кто не сводил глаз с Первого Стража? Конечно же, избиратели! Безымянное аморфное стадо, вопящая толпа. В комнату вошел капитан Флейр. Без короля, но с этим щенком, кронпринцем Алфеем.
    — Где Юлий? — резким, неприятным голосом спросил Хоггстон.
    — У него очередной приступ болезни лодочника, — пояснил капитан. — Он безвылазно проведет во дворце по меньшей мере неделю.
    Хоггстон вздохнул и посмотрел на щенка. Мальчишка всегда заставлял нервничать. Впрочем, на его месте нервничал бы любой.
    — Ответьте мне, сэр, почему на лице юноши нет маски?
    — Виной тому астма, — ответил капитан Флейр. — На жаре он порой начинает задыхаться.
    — Ненавижу эту маску, — пожаловался принц. — Железо сильно натирает уши, и они начинают кровоточить.
    Хоггстон снова вздохнул.
    — Мы найдем тебе какую-нибудь сучку монарших кровей, щенок. Чтобы ты смог произвести для нас следующее королевское отродье. А я, со своей стороны, попытаюсь убедить парламент, чтобы его не учили разговаривать. Спрашивается, зачем мы потратили на тебя чертову прорву времени? Неужели лишь затем, чтобы ты раз в неделю как попугай повторял свою клятву?
    — Ненавижу тебя!
    Хоггстон встал и со всей силы ударил принца кулаком в живот. Юноша согнулся пополам и упал на пол. Первый Страж пнул его ногой, попав в голову.
    — Так и будет, ваше величество! А теперь заткнись, или мы отрежем тебе руки раньше времени, покроем их позолотой и выставим в Народном Зале рядом с руками твоего венценосного папаши!
    Капитан Флейр поднял задыхающегося, захлебывающегося рыданиями малолетнего принца и посадил его в кресло.
    — Неужели в этом была необходимость, Первый Страж?
    — Для меня — да, — ответил Хоггстон. Пастух, так называли за глаза капитана Флейра. Он и был пастухом, точнее мальчишкой-пастушонком, когда на торфяниках поднялся гиблый туман и сделал из Флейра фея, меченого, наделив его силой, о которой полубоги классической истории могли лишь мечтать. Однако бывший пастушок оказался мягковат — полезный дурак, защищавший свое новое стадо. Народ. Верно. Все для народа.
    — Мы не столь современны, как Содружество Общей Доли, сэр, — ответил Хоггстон. — Мы не прогоняем всех наших аристократов сквозь Гидеонов Воротник. Что ж, время от времени приходится полагаться на старый добрый сапог из прочной шакалийской кожи.
    — И с кем вы собираетесь разговаривать с помощью старого доброго сапога? — поинтересовался Флейр. — С карлистами?
    — Я даже не знаю, капитан, можем ли мы еще называть тех, с кем нам приходится иметь дело, карлистами, — ответил Хоггстон. — Местная толпа, похоже, зашла дальше обычных коммьюнистских банальностей, которые в последнее время произносят наши компатриоты в Квотершифте.
    — Вы что-то подозреваете?
    — На улицах затевается какая-то мерзость. И главное, обратите внимание, как широко она распространилась. Из чего следует, что она организована и за ней кто-то стоит.
    — Вот для того и существует Управление Расследований Палаты Стражи, — сказал Флейр.
    — Наши агенты раскалывали обычные черепа мятежников, ловили в свои сети обычных подозреваемых. Того, что творится сейчас на улицах, карлисты старого времени боятся так же, как и мы. Их вожаки наконец исчезают — все те, кто противостоит новым поколениям подстрекателей. Речная полиция вот уже целый год вылавливает тела карлистских комитетчиков из вод Гэмблфлауэрса.
    — Вы кого-то подозреваете? Хотите бросить на них силы Особой Гвардии?
    В словах Хоггстона прозвучало нескрываемое неудовольствие.
    — Это вам не громить войска кассарабийского шейха или пиратскую флотилию роялистов. Здесь требуется тонкий подход.
    — Я могу разрывать голыми руками стальные плиты, — заявил Флейр. — От меня отскакивают пули. О мою кожу способны затупиться фехтовальные рапиры. Я не уверен, что Особая Гвардия готова на тонкий подход.
    — Но есть другие, кто может его проявить, — заметил Хоггстон.
    Глаза Флейра презрительно сузились.
    — Вы имеете в виду меченых из Хоклэмского приюта?
    Один из стоящих у двери уорлдсингеров шагнул вперед.
    — Первый Страж!
    — Встань на место! — рявкнул на него Хоггстон. — Черт побери твои глаза, но можно подумать, будто я не знаю, как орден относится к тем, кого мы содержим в Хоклэме.
    — Их нахождение там вполне обоснованно, — стоял на своем уорлдсингер. — Соприкосновение с гиблым туманом в большей степени изменило их разум, нежели тело. У нас с ними не больше сходства, чем с чердачными жуками, а дай им волю, то они отнесутся к нам, как к жукам.
    — Меня в большей степени интересует их разум. Нам нужны будут всего несколько особей. Всего пара таких, кто обладает талантом искоренять врагов, затесавшихся в наши ряды.
    — Вынюхиватели душ, — еле слышно выдохнул уорлдсингер. — Вы верите в то, что орден выпустит на свободу вынюхивателей душ?
    — Народу такое не понравится, — заявил Флейр.
    — Народ — это я, сэр. Да будет вам это известно! — взревел Хоггстон. — Я глас народа, я выразитель народа. И я не допущу, чтобы народ пал жертвой орды коммьюнистских демагогов! Я не допущу, чтобы талант и процветание нашего народа пропустили через Гидеонов Воротник, как фарш через мясорубку! Не допущу!
    Хоггстон ударил кулаком по письменному столу и ткнул пальцем в капитана Флейра.
    — Ты думаешь, что если люди увидят бесформенные куски человеческой плоти в Хоклэмском приюте, толпа перестанет боготворить землю, по которой ступает Гвардия? Пора, капитан, видеть в своих гвардейцах меченых, а не красавчиков со страниц мерзкой «Миддлстил иллюстрейтед», где, что не номер, на обложке улыбается твое лицо.
    — Что ж, возможно, — согласился Флейр.
    — Искусство руководства страной состоит в знании того, когда рукоплескания толпы превращаются в эхо саморазрушения, — проговорил Хоггстон. — Если возникает выбор — сорвать завесу с твоей прекрасной персоны или позволить стране скатиться в хаос и анархию, то лично я предпочту первое. Не беспокойся, мы будем держать феев на коротком поводке, так сказать, выводить на прогулку только по ночам. В конце концов, это вряд напугает избирателей.
    — Нам придется разработать для них специальную одежду с торком, — произнес один из уорлдсингеров. — И создать специальные команды, которые бы следили за тем, чтобы эти уроды от нас не сбежали.
    Хоггстон устало взмахнул рукой.
    — Тогда берись за дело. Нам нужно знать, кто стоит за беспорядками, и когда они намереваются приступить к серьезным действиям.
    — Как прикажете.
    — Как прикажет народ, сэр. И ради великого Круга, прежде чем уйдете из палаты, наденьте снова маску на королевского щенка. Я не хочу, чтобы «Миддлстил иллюстрейтед» опубликовала историю о том, что его видели голым в стенах парламента.

Глава 6

    Верфей легонько похлопала Молли конечностью-манипулятором — короткой, расположенной под большой рукой с костью-клинком.
    — Молли, за нами следят.
    Крабианка никогда не видела ползучих растений в Лионгели, однако обладала чутьем истинного обитателя джунглей.
    — Где началась слежка?
    — Когда мы свернули на Уотеркорс-авеню.
    Молли выругалась про себя. Получается, что убийцы расставили своих шпионов рядом с приютом. Черт бы побрал ее семью! Одно дело — с ранних лет знать о своей ненужности, понимать, что тебя выбросили на улицу, выплеснули как ведро кухонных помоев. И совсем другое — выяснить, что ближайшие родственники хотят избавиться от тебя при помощи наемных убийц, которые без всякой жалости зарежут тебя как цыпленка.
    — Сколько их?
    — Двое.
    Молли на мгновение задумалась.
    — Если они охотятся за мной и если они наконец выследили меня, то их точно будет больше, никак не двое. Наверное, та самая шайка, которая убила Рашель и увела наших детей.
    Верфей указала рукой-клинком в направлении ближайшей улицы.
    — Мы могли бы устроить засаду и разделаться с ними.
    Молли отрицательно покачала головой.
    — Ты славная пташка, Вер-Вер, но нам вдвоем ни за что не одолеть целую банду опытных убийц. Давай дойдем до конца улицы и простимся. Ты свернешь налево и пойдешь в сторону Шелл-Тауна. Я сверну направо и постараюсь оторваться от них в «Коже Ангела».
    Верфей издала звук; означавший высшую степень отвращения. Подобно всем ее соотечественникам, увидеть крабианку в пивной можно было только в одном случае — в буквальном смысле мертвой. Напиток розового цвета оказывал на крабианцев только одно воздействие — вызывал безудержную рвоту, далее происходило существенное замедление сердечной деятельности, которое могло привести к фатальному исходу.
    — Да посетит нас удача! — произнесла Верфей.
    — Будь осторожна, Вер-Вер! — наказала ей подруга.
    Как только они дошли до конца улицы, Молли рванула к Шэмблс-лейн, тогда как крабианка нырнула в один узких переулков пинчфилдских трущоб. Для того чтобы попасть в «Кожу Ангела» нужно было дойти до конца Шэмблс-лейн и свернуть налево, к трехэтажному храму миддлстилских грешников. Это была дешевая местная разновидность заведения «Фейрборн и Джарндайс». Два этажа предназначались для неотесанных грубых пьяниц, тогда как третий с номерами-спальнями — для неприхотливых плотских утех, которые здесь за деньги дарили женщины с низкими вырезами на платьях и с еще более низкой моралью. Ускорив шаг в направлении освещенных окон заведения, Молли успела заметить, как следом за ней метнулись две тени. Девушка мысленно похвалила себя за то, что решила идти одна, посоветовав Верфей свернуть в другую сторону. Крабианка могла быстро пройти лишь короткое расстояние, а вот перейти на марафонский забег массивный панцирь ей не позволил бы. Теперь никаких сомнений у Молли не оставалась — кто-то решил во что бы то ни стало лишить ее жизни. Перескочив через тела пьяниц, безмятежно храпевших перед входом в трактир, Молли юркнула в дверной проем. Двери в «Коже Ангела» не было. Девушка натолкнулась на какого-то любителя выпивки, и тот выплеснул джин на посыпанный опилками пол.
    — Легавые! — безумным голосом закричала Молли. — Убегайте, это облава!
    На первом этаже моментально возникла паника. Послышался скрип отодвигаемых стульев, в дверном проходе образовалась давка. Если и были среди посетителей «Кожи Ангела» честные люди, они явно забрели сюда по ошибке. Подобно многим девочкам из работного дома Сан-Гейт, Молли порой зарабатывала несколько пенсов, стоя на страже у входа в трактир.
    Где-то возле выхода грохнул пистолетный выстрел, и с потолочного перекрытия что-то полетело вниз, и без того усилив нешуточную неразбериху. Оба преследователя находились в баре, и Молли поспешила пригнуться, пытаясь остаться незамеченной в бушующем потоке обезумевшей толпы. Один из барменов проскочил мимо нее, сжимая в руках старинный черный мушкетон. Нырнув под барную стойку, Молли бросилась через открытый люк в погреб и помчалась вперед мимо рядов с бочонками джина, на которых красовалось тавро кассарабийского поставщика.
    Слава Великому Кругу! Старый спускной желоб оказался на прежнем месте, за изрядно потрепанной занавеской. Это был запасной выход, сделанный на тот случай, если какое-нибудь отребье из кабака-соперника неожиданно решило бы взять «Кожу Ангела» приступом. Молли осторожно вернула занавеску на прежнее место, и лишь затем соскользнула вниз и приземлилась в луже грязной воды и раскисших бутылочных пробок.
    Лабиринт коридоров постоянно менялся по мере того, как обитатели этих убогих трущоб добавляли новые проходы или возводили новые стены, отгораживая себе новые закутки. Здесь ее вряд ли поймают. Молли ловко маневрировала в закоулках среди чудовищно перенаселенных домов, держа курс на дальний конец пневматической станции «Гардиан Рэтбоун». Молли почувствовала станцию раньше, чем увидела — две огромные выхлопные трубы, изрыгавшие в небо темный дым сжигаемого угля, благодаря чему в пневматических туннелях силой пара достигался вакуум.
    Станция «Гардиан Рэтбоун» являла собой подобие замка из белого мрамора, испещренного черными пятнами сажи. Увенчанная куполами из стекла и стали над главным вестибюлем вокзала, она считалась одной из самых красивых станций пневматической подземки и была способна даже затмить величие станции «Гардиан Ферфакс» и, пожалуй, даже «Гардиан Кельвин», расположенную близ Палаты Стражей. Правда, сейчас здесь находиться опасно, подумала Молли, ей уже не влиться в толпу клерков, возвращающихся домой с работы. В этот час на станции было слишком малолюдно, всего несколько запоздалых гуляк, только что покинувших фешенебельные кафе и салоны, которые в изобилии разбросаны по всему Голдфиш-Парку.
    Станционный вестибюль убирали три великана-паровика, которые собирали мусор и полировали мозаичный пол, изображавший битву при Клофут-Муре, последнюю победу парламента в гражданской войне. Молли нужно было как можно скорее убираться отсюда. Если ее засекут на станции пневматической подземки, вычислить варианты ее бегства будет проще простого. Девушка проверила, сколько у нее денег. Не хватало ровно одного пенса на поездку по самому дешевому тарифу. Черт побери, зря она не пересчитала деньги раньше — глядишь, еще успела бы запустить руку в карман к кому-нибудь из посетителей «Кожи Ангела». На дальнем конце огромного вестибюля замаячили две фигуры в темных сюртуках. Молли мгновенно юркнула в тень одного из паровиков, железной бадьи на двух толстых коротеньких ножках. Рассчитывать на то, чтобы проскользнуть через турникет и броситься к подземным платформам, не приходилось. Преследователи непременно заметят ее и тут же схватят. Впрочем, не исключено, что эти двое обычные пассажиры, ночные сторожа одной из башен Сан-Гейта. Украдкой выглянув из-за массивного корпуса паровика, Молли увидела, что незнакомцы разделились и принялись внимательно разглядывать жиденькую очередь запоздалых пассажиров. Нет, точно не ночные сторожа.
    Девушка встала вплотную к краю бадьи, и, перевалившись через него, соскользнула на мешки с мусором. Голова паровика медленно повернулась и смерила ее пристальным взглядом.
    — Ага, маленькая мягкотелая! Что ты делаешь среди моих побрякушек?
    — Сделай тише свою голосовую трубку! — взмолилась Молли. — Меня ищут вон те двое. Они хотят причинить мне вред.
    Железное веко паровика удивленно приподнялось над стеклом окуляра.
    — Вред, говоришь? Этого не может быть.
    — Может. Они обязательно причинят мне вред, если ты не будешь говорить тише!
    Голос паровика понизился до еле слышного шепота.
    — Мне кажется, я тебя откуда-то знаю, малышка мягкотелая.
    — Не в этой жизни, — ответила Молли. — В работном доме Сан-Гейт паровиков не было.
    Паровик начал двигаться на всех своих восьми коротких ногах, которые направлялись расположенным спереди колесом; Молли ехала в металлическом чреве его бадьи.
    — Железные люди не отправляют своих собратьев в работные дома. Они никогда так не поступают.
    — Мне нужно попасть в подземный город. Ты можешь спустить меня в пневматическую систему?
    — В подземном городе очень высокий уровень физической опасности, — ответил паровик. — Под землей не соблюдают правил, принятых в обществе.
    — Я знаю, это другое общество, общество изгоев, — прошептала Молли, — но мне больше некуда бежать.
    — Спрячься под моими мешками, — скомандовал паровик. — Сюда идут твои преследователи.
    Молли нырнула под мешки с мусором и в следующее мгновение услышала, как чей-то грубый голос обратился к какому-то пассажиру с вопросом, не видел ли тот пропавшую девушку-беглянку. Правда, негодяй не стал упоминать о том, откуда именно она сбежала. Вскоре голос остался позади, и теперь до слуха Молли доносилось лишь железное топанье паровика по мраморному полу вестибюля.
    Девушка приподняла голову и осторожно выглянула наружу. Вестибюль закончился. Паровик зашел в закопченную кабину огромного служебного лифта.
    — Теперь ты во власти всемилостивого Стилбала-Уолдо. Те, кто желали тебе зла, остались позади.
    Стилбала-Уолдо? Понятно. Спаситель Молли имел в виду религию Гиэр-Джи-Цу. Паровики поклонялись предкам и пантеону машинных духов, которым приносили в жертву кокс для паровых котлов, машинное масло и мазут.
    Молли выбралась из-под груды мешков.
    — Спасибо за помощь, старый паровик. Пожалуй, ты спас мне жизнь.
    — Меня зовут Слоукогс, — представился паровик. — Можешь называть меня этим именем.
    Молли кивнула. Настоящее имя Слоукогса было кодом, серией цифр, известных только ему самому и владыке машинной расы, Королю-Пару. Ей было необязательно его знать. Старый лифт сильно вибрировал, спускаясь вниз.
    — Ты можешь показать мне дорогу в подземный город, Слоукогс? Мне нужно попасть в Гримхоуп.
    — Дорога эта известна железным людям, юная мягкотелая. Но это полный опасностей путь. Не знаю, имею ли я право подвергать тебя такому риску.
    — В Миддлстиле мне оставаться опасно, Слоукогс. За мной гонится наемный убийца. Несколько моих друзей поплатились жизнями только потому, что были знакомы со мной. Мне больше некуда бежать. Лучше рискнуть и попытаться спастись, уйдя под землю.
    — Ты такая молодая, — пробасила старая паровая машина. — Почему представители расы мягкотелых хотят твоей смерти?
    — Сама не знаю, — призналась Молли. — Думаю, это как-то связано с моей семьей. Наверное, кто-то из родственников решил убить меня. Самый простой способ избавиться от нежеланной наследницы.
    — Такое поведение особей, имеющих биологическое родство с тобой, бесчестно и позорно. Но все может оказаться совсем не так, как ты думаешь. Потому что существует много видов наследования.
    Двери лифта распахнулась. Молли и ее железный спутник вышли в огромное помещение со сводчатым потолком. Прямо перед ними располагался ряд пустых металлических контейнеров вроде того, из которого состоял корпус Слоукогса. С громким скрежетом — словно кто-то разрывал на части металлический лист — передняя часть паровика отделилась от установленной на нескольких парах ног бадьи, и Слоукогс стал похож на черепаху, сбросившую панцирь. Новый маленький Слоукогс оказался ростом с Молли. Передвигался он на трех железных колесах, словно трехколесный велосипед.
    — Наш путь пролегает по платформам пневматической системы. Воины без хозяина, которые желают твоей смерти, несомненно, прекратят поиски наверху и обязательно начнут искать тебя под землей.
    — Я не стану мешкать, — пообещала Молли.
    Вслед за паровиком она вошла в небольшой, освещаемый газовым светом туннель, в дальнем конце которого находилась запертая дверь, выходящая в главный коммутационный зал станции «Гардиан Рэтбоун». В центре огромного круглого помещения располагались несколько поворотных кругов, при помощи которых пневматические капсульные поезда направлялись на нужную линию. Огромные движущиеся рукоятки, заканчивавшиеся буферами, проталкивали вагоны без окон сквозь кожаные занавеси к платформам. Молли отчетливо слышала гул толпы пассажиров, усаживающихся в транспортные капсулы с другой стороны занавеса, затем до ее слуха донесся приглушенный хлопок, сопровождающий прохождение капсул через резиновый шлюз и отправочный клапан прежде, чем они заскользят под сильным давлением в вакууме пневматической системы.
    Слоукогс провел свою спутницу через коммутационный зал. Затем по приподнятому вверх коридору они прошли в меньших размеров ремонтный зал, где рядами, словно дрова в поленнице, в специальных отсеках лежали капсулы.
    — Это здесь находится вход в подземный город? — спросила Молли.
    — Сначала мы должны посоветоваться с Редрастом, — ответил Слоукогс. — Он контролер станции и мастер Гиэр-Джи-Цу. Он узнает самый безопасный путь.
    Они поднялись вверх по шаткой лестнице и оказались в кабинке, из окон которой открывался вид на ремонтный отсек. Внутри кабинки, следя за залом сквозь грязное окно, сидел паровик с огромной головой, из которой, напоминая украшенные бисером пряди волос, в разные стороны торчали резиновые трубки. Чуть ниже шеи располагались три голосовые трубы, расширяющиеся на конце.
    — Контролер! — обратился к нему Слоукогс. — Мне требуется твое содействие. Нужно помочь этой юной мягкотелой.
    Голос у Редраста был неприятный, похожий на скрежет проволоки по школьной грифельной доске.
    — Скажи, Слоукогс, когда нам не бывают нужны советы тех, кто уже вернулся к великой модели?
    — Сегодня мне особенно нужна помощь, контролер! — обратилась к нему Молли.
    Редраст повернул массивную голову, чтобы лучше разглядеть девушку, и резиновые трубки пришли в движение.
    — Особенно нужна, говоришь? Слышу в твоих словах воистину немалую спешку. Тебе лучше немного подождать и задуматься о своей роли в великой модели.
    — События диктуют иное, старый паровик.
    — Ну что ж, тогда давай бросим шестеренки и посмотрим, что откроет нам сегодня ночью Гиэр-Джи-Цу.
    Слоукогс принес контролеру фарфоровую чашку, наполненную маленькими металлическими деталями самых разных размеров и форм. Редраст вылил из своих клапанов прямо на пол небольшую лужицу машинного масла. Бросив в нее шестеренки, он принялся водить по кучке железным пальцем.
    — Я вижу девушку. Она выбирается из-под развалин рухнувшей башни.
    — Пожалуй, это я, — согласилась Молли.
    — Я вижу тени. Они движутся по всему городу. Смерть. Преследователь.
    — В Миддлстиле умирает очень много людей, — откликнулась Молли.
    — Я вижу твое желание отправиться в путешествие во чрево земли в надежде скрыться там от опасностей, что следуют за тобой по пятам, — сообщил Редраст.
    — Таково мое желание, сэр, — призналась Молли.
    — Понимаю… — Редраст остановился. — Ясно. Великая сложность. Много колес. Ты правильно сделал, что привел к нам мягкотелую, Слоукогс.
    — Она известна нам, — произнес Слоукогс.
    — Верно. Шестерни легли сначала так, а затем повернулись вот этак. — Контролер посмотрел на девушку. — Что ты видишь, юная мягкотелая? О чем говорят тебе шестеренки?
    — Это ты мастер Гиэр-Джи-Цу, контролер, а не я.
    — Не важно. Посмотри на эти шестеренки. Ощути модель своим разумом. Скажи мне, что ты здесь видишь.
    Молли опустилась на колени, чтобы лучше рассмотреть расположение упавших в масляную лужу шестеренок. От крепкого запаха темного масла у нее слегка закружилась голова.
    — История. Я вижу историю. Она вращается, крутится и возвращается к своему началу.
    Редраст, похоже, остался доволен услышанным.
    — Я прожил много лет. Видел не одно поколение мягкотелых, пролетавших мимо на своем собственном колесе, они спешили и были полны свойственного вашему роду честолюбия, но еще ни разу не видел такого из них, кто умел бы читать будущее по расположению шестеренок.
    — Поразительно! — согласился с контролером Слоукогс.
    — Но и не беспрецедентно, — поправил его Редраст.
    — Ты видишь и кое-что еще, — заметила Молли. — Что-то такое, о чем ты не договариваешь…
    — Верно, — согласился Редраст. — Часто бывает так, что, если ты что-то недоговариваешь, это означает, что порой лучше чего-то не знать. Зная нечто о будущем, ты можешь изменить его. Есть вещи, о которых я не стану ничего говорить.
    — Значит, ты поможешь мне пробраться в подземный город, в Гримхоуп? — спросила старого паровика Молли.
    — К сожалению, мы поможем тебе, — проскрежетал контролер. — Ваши пути и пути нашего народа часто пересекаются. Я лишь хочу, чтобы тебя сопровождал в этом опасном путешествии настоящий герой. Но наши рыцари-паровики находятся в пределах Свободного Государства Паровиков, и если послать за одним из них, то ждать придется слишком долго.
    — Контролер, с ней пойду я. — заявил Слоукогс. — Это ведь я нашел ее.
    — Ты, Слоукогс? — Легкий хрип, вырвавшийся из бойлерного сердца Редраста, можно было истолковать как смех. — Подобная задача под силу лишь молодому металлу. Твоя конструкция была создана Королем-Паром даже раньше, чем моя, а я — старейший паровик из всех, кто обслуживает пневматическую линию.
    — Ты правильно сказал, контролер. Наши пути сплетены воедино великой моделью.
    — Ты — неподходящая замена рыцарю, Слоукогс. Но пусть будет по-твоему. Старый металл сопровождает юную мягкотелую. Пойдем со мной!
    Слоукогс приблизился к Редрасту. Из корпуса контролера высунулся тонкий хрустальный стержень, который скользнул в отверстие в торсе Слоукогса. Примерно минуту они оставались в сцепленном состоянии, после чего спаситель Молли с негромким хрустом высвободился.
    — Спасибо тебе за твою мудрость, контролер.
    — Спасибо тебе за твое мужество, Слоукогс.
    Старый паровик взял девушку за руку, и они вместе покинули кабину контролера.
    — Чем он с тобой поделился? — полюбопытствовала Молли.
    — Теми знаниями, которыми мы располагаем о дорогах и переходах подземного города, — ответил Слоукогс. — Но туннели, по которым нам придется пройти, часто меняются. Изгои из Гримхоупа замуровывают пещеры, чтобы сбить с толку политическую полицию и солдат из форта Дерьмоу. Политическая полиция постоянно отправляет саперов уничтожать туннели. В таких случаях нередки выбросы огромных масс земли наружу. Это происходит под действием такой же мощной энергии, как и энергия силовых линий, вызывающая землетрясения.
    Последняя фраза заставила Молли испуганно вздрогнуть.
    Огромные участки поверхности, целые области, вырванные под действием мощных планетарных катаклизмов, взлетали в воздух вместе с теми, кто имел несчастье там в этот момент оказаться. Если судьба проявляла к этим бедолагам благосклонность, то воздушные островки зависали на довольно низкой высоте над землей, и тогда суда Королевского аэростатического флота еще могли их спасти. Если же фортуна обходила их стороной, то они взмывали ввысь и быстро пропадали из поля зрения, исчезая во тьме безвоздушного пространства, куда аэростаты не могли добраться. Там они превращались в обледеневшие могильники, чьи тени иногда проплывали над землей.
    Геомантия была первой обязанностью ордена уорлдсингеров и состояла в бурении дыр и выпускании наружу смертоносных сил, бурлящих под поверхностью земли, раньше, чем те выходили из-под контроля и уничтожали значительные участки территории Шакалии.
    — Мы сможем добраться туда пешком? — поинтересовалась Молли, пытаясь не думать о подобных несчастьях.
    — В подземный город? Да, часть пути нам придется проделать пешком, — ответил Слоукогс. — Но первый отрезок мы преодолеем в капсуле пневматической системы.
    Он приблизился к небольшой служебной капсуле и открыл круглую дверь на ее заднем торце. Внутри она оказалась гораздо скромнее транспортных пассажирских капсул — никаких мягких сидений, обтянутых бархатом, никакого газового освещения. Взгляду Молли предстали скромная деревянная скамья и кожаные ремни на стенах, на которых висели связки инструментов непонятного назначения. Слоукогс вошел в капсулу следом за девушкой, захлопнул дверь и крутанул колесо запора.
    На какое-то мгновение в капсуле стало темно, однако вскоре она осветилась зеленоватым светом.
    — Садись! — посоветовал паровик. — И возьмись покрепче вот за этот ремень.
    После мощного рывка капсула проскользнула сквозь резиновый шлюз в отправочный клапан. Клапан захлопнулся, открылся другой край камеры, и капсула устремилась вперед. Этому предшествовал секундная пауза. Затем лишенное мотора транспортное средство начало набирать скорость, все быстрее и быстрее двигаясь по служебному туннелю под действием мощного давления.
    Молли редко пользовалась пневматическим общественным транспортом, о чем особенно не жалела. А все потому, что путешествие в лишенной окон капсуле представлялось ей малоинтересным. Различие в скорости было незначительно и возникало лишь в тех случаях, когда капсула проходила через нагнетательные станции.
    После получаса безмолвного путешествия служебная капсула неожиданно остановилась, и Слоукогс вытащил из ячейки в стене маску с застекленными отверстиями для глаз и при помощи ремней, что болтались впереди, подсоединил к бронзовому цилиндру, наполненному кислородом.
    — Снаружи царит абсолютный вакуум. Надень это на лицо, а я помогу тебе надеть цилиндр.
    Кислородный баллон оказался тяжелее, чем представлялось с первого взгляда, и спина Молли едва не прогнулась под его тяжестью. Слоукогс поправил ремни и равномерно распределил вес. Поле зрения Молли уменьшилось до размеров, которые допускали окуляры, однако через пару секунд она привыкла к маске. Правда, теперь все представлялось ей более далеким, чем на самом деле.
    Удостоверившись в том, что его спутница может нормально двигаться и дышать, Слоукогс сравнял давление в капсуле с внешним давлением, и они с Молли шагнули на каменную платформу внутри одного из принимающих клапанов пневматической линии, заваленную всевозможным оборудованием, свинцовым припоем и мешками с песком. Платформа была залита тем же зеленоватым светом, что и внутренности самой капсулы. Казалось, весь туннель сияет этим светом. Молли прошла мимо буферов, которые остановили служебную капсулу, и провела рукой по холодной стене. Кончик ее большого пальца засветился, измазавшись обо что-то вроде лишайника.
    Слоукогс повел Молли по платформе, и вскоре они очутились перед высеченной в толще камня дверью, которая, в свою очередь, привела их в небольшое помещение, где также имелась дверь. Дернув за цепочку какой-то машины, стоявшей в углу, паровик вернулся к ожидавшей его Молли. Послышалось непонятное шипение, и у девушки на мгновение заложило уши.
    — Ты можешь дышать, — сообщил Слоукогс и снял с ее спины баллон с кислородом. — За этой дверью начинаются туннели подземного города.
    От этих его слов с плеч Молли тотчас свалился тяжкий груз напряжения последних часов.
    — Здесь им меня ни за что не найти. Мы свободны.
    — Свобода от правил не означает полную безопасность, — отозвался паровик. — Я замечал, что с мягкотелыми очень часто происходит противоположное.
    Слоукогс отворил вторую дверь, и Молли ахнула от восторга.
    Перед ней внизу, куда вели ступени лестницы, простиралось огромное пространство, подобное исполинскому храму с подпирающими потолок колоннами. В гигантских нишах, подсвечиваемые слабым свечением фосфоресцирующих лишайников, стояли статуи размером с миддлстилские дома.
    — Ничего не понимаю, — отозвалась Молли, ошеломленная представшей ее взору картиной.
    — Теперь здесь живут изгои, подземные люди, — пояснил Слоукогс. — Но все это построили не они. Тысячи лет назад Шакалией правила могучая древняя империя чимеков. Перед нами руины возведенных ими сооружений.
    Чимеки. Название их империи было связано с глубокой древностью. Молли смутно припомнила уроки, на которых им рассказывали о богах-насекомых, о жрецах культа саранчи и человеческих жертвоприношениях.
    — Я думала, что подземный город это лишь старые развалины, на которых построили Миддлстил, развалины на уровне канализационных систем.
    Слоукогс медленно покачал головой.
    — Нет, ты не права. Так было всегда. В древние времена настала эра великого холода, и для того, чтобы выжить, чимеки построили города глубоко под землей. Говорят, что в эту эпоху появились первые священные машины, первые паровики Лоа.
    Молли внимательно разглядывала летучих мышей, порхавших под сводами гигантского храма. Отсюда они казались крошечными черными точками.
    — Я всегда удивлялась, почему политической полиции не удается газами выкурить здешних обитателей-изгоев. Теперь мне все понятно, полицейские понесли бы здесь неисчислимые потери.
    — Нам, паровикам, известна лишь ничтожно малая часть проходов, — признался Слоукогс. — Большая их часть давно обрушилась. То, что ты видишь, уходит под землю очень глубоко и далеко. Целые подземные города погибали, когда земля вспучивалась и обрушивалась, пускаясь в путешествие по одной лишь ей ведомой великой модели бытия.
    Молли посмотрела, на огромный кусок стены, когда-то свалившийся на лестницу внизу, примерно в полумиле от того места, где она стояла.
    — Будем надеяться, что нас не засыплет камнями и землей, пока мы находимся здесь.
    — Этот выход Редраст выбрал по двум причинам. Во-первых, он отличается устойчивостью, во-вторых, расположен на внушительном расстоянии от Гримхоупа, — сделал еще одно признание паровик. — Здесь не должно быть никакой стражи. О его существовании известно лишь работникам пневматической системы.
    — Надеюсь, город изгоев стоит на своем прежнем месте? — уточнила Молли.
    — Насколько мне известно, на прежнем. То есть, в материальном смысле, если не в духовном, — ответил Слоукогс. Его колеса стали перескакивать со ступеньки на ступеньку, и вскоре паровик и девушка оказались возле меньшей по размеру лестницы, скрытой нишей со статуей. — Этот коридор ведет к окрестностям гигантской пещеры Глубин Дуицилопочтли. Гримхоуп стоит посреди грибного леса. Путешествие от того места, где мы с тобой сейчас находимся, будет продолжаться целый день и целую ночь.
    Молли и ее спутник начали долгий спуск вниз по боковому коридору. Час шел за часом. Местами путь им освещал фосфоресцирующий мох, однако чаще всего они двигались в кромешной тьме. Иногда ноги сами приводили их в некое подобие комнат для отдыха, где можно было полежать на вытесанных из камня плитах. Если бы они поднимались вверх, а не спускались, то возможность получить передышку наверняка бы их обрадовала. Однако Слоукогс уже заявил, что на отдых они остановятся только в грибном лесу. Наконец путники очутились в том месте, где тропинка разветвлялась в четырех направлениях. Паровик свернул на дальнюю развилку, ведущую влево.
    Вдали яркой точкой блеснул выход, до которого оставалось не меньше двух часов пути. От бесконечного спуска вниз по лестнице у Молли уже сильно болели икры. Наконец они вышли из туннеля.
    На мгновение девушке показалось, что произошла ошибка, вызванная силой притяжения, что они вновь вернулись на поверхность земли, и призрачное свечение лишайников сменилось ярким дневным светом.
    Глаза, успевшие привыкнуть к темноте туннеля, заслезились. Смахнув слезы, Молли поняла, что стоит у подножия утеса, каменной стены, уходящей ввысь по меньшей мере на тысячу футов, вершина которой исчезала в тумане. Туман пронизывали лучи розового света — он буквально струился энергией, удивительно похожей на грозовую.
    Под пеленой тумана тянулся, насколько хватало глаз, настоящий грибной лес. Грибы были высокими и кряжистыми, как дубы. В основном заросли были почти черными, однако кое-где перемежались пятнами более ярких оттенков. Многие грибы были покрыты красными, золотистыми и зеленовато-желтыми разводами.
    — Клянусь Великим Кругом! — не удержалась от радостного восклицания Молли. — Как красиво! Как будто сюда опустилось солнышко!
    — Смотри! — Слоукогс указал на прогалину в полосе тумана, стелившегося под сводами исполинской пещеры. — Не одно солнце, а несколько. Это кристаллы, оставленные колдунами империи чимеков. Они пользовались хрустальными машинами подобно тому, как в Шакалии пользуются уорлдсингерами, чтобы направлять и выпускать наружу поток энергии, возникающей вдоль силовых линий напряжения, чтобы их подземные города не раздавило силами, определяющими вращение планеты. Искры, которые ты видишь, это насилие мира, преобразованное в свет.
    — Нам нужно поспешить? — спросила Молли, указав в сторону грибного леса.
    — Сначала мы поспим, — ответил Слоукогс. — Мы сейчас на самом северном краю Глубин Дуицилопочтли. Город изгоев тщательнее всего охраняет свои южные окраины, где находятся самые легкие входы со стороны Миддлстила — канализационные стоки.
    Слоукогс направился вперед мимо каменной громады утеса, и вскоре они с Молли очутились перед фасадом старого храма, высеченного в толще скалы. Возле входа с одной стороны застыла каменная скульптура — сидящая фигура человека с уродливой головой жука. С другой — такая же статуя, с той лишь разницей, что у сидящего человека была голова гигантского паука.
    — Что-то не по душе мне это место, — призналась Молли. — Мне здесь совсем не нравится.
    — После падения империи чимеков старые боги утратили былое могущество, — пояснил паровик. — Храмы и силы древних Уайлдкайотлей не представляют никакой угрозы таким, как ты. Лучше остановиться на ночлег в этих стенах. В лесу опаснее — там водятся стаи остроклювов.
    Несмотря на недобрые предчувствия, Молли приняла предложение паровика. Однако стоило девушке войти под своды храма, как на нее нахлынула волна усталости. Молли невольно вздрогнула. Жрецы культа саранчи когда-то проводили здесь свои зловещие ритуалы… Молли едва ли не кожей чувствовала их ужас. В памяти остались отрывки сведений, полученных на уроках в приюте. Пантеон уродливых богов Уайлдкайотлей еще не скоро изгладится из памяти людей. Каждое последующее божество было еще хуже своего предшественника — от малых богов, таких как Хемчиутлик Кровопийца и Скоруэтеотля Сжигающего Заживо до самого Ксам-ку, старого Отца-Паука.
    Когда Молли наконец погрузилась в насыщенный самыми невероятными сновидениями сон, наверху, в Миддлстиле, уже наступила полночь. Поговорить с девушкой пришел призрак Рашели; погибшая подруга предостерегла Молли, утверждая, что Гримхоуп — неподходящее место для приличной девушки из Сан-Гейта, и посоветовала выбрать всеми уважаемую профессию швеи. Затем к ней в сновидения явился бидл. Тело его было все в шрамах — дело рук бандитов, напавших на работный дом. Бидл кричал на Молли, предрекая ей эшафот возле Боунгейта. После чего ему отрубили голову. Это сделал благородного вида старый убийца из публичного дома, из трости которого, как у фокусника, ловко выскользнуло острое стальное лезвие.
    — Где мой отец? — требовательно обратилась к убийце Молли.
    — Я твой отец, — ответил убийца. — Ты — самая главная беда моей семьи. Я больше не могу терпеть твое существование.
    — Только не убивайте меня! — взмолилась Молли. — Я хочу поговорить с моей матерью!
    — Она умерла от стыда, — ответил убийца. — Сразу после того, как родила тебя.
    — Это неправда!
    Седобородый злодей толкнул ее на землю и схватил за волосы.
    — Настал твой последний час, Молли Темплар!
    — Не надо, прошу вас! — снова взмолилась девушка. — Я хочу увидеть лицо матери, прежде чем вы убьете меня!
    — Стой здесь! Я сейчас скажу ей, чтобы она пришла к тебе.
    В следующее мгновение вместо холодной стали она почувствовала прикосновение металлической руки разбудившего ее паровика. Молли застонала.
    — В верхнем мире сейчас полдень, мягкотелая Молли. Пора отправляться в путь.

    Первые заросли грибного леса представляли собой высокие белые грибные деревья с многочисленными шляпками в красную крапинку. Дальше путникам стали все чаще и чаще встречаться темные грибы всего с одной шляпкой. Временами приходилось идти след в след, чтобы Слоукогс мог протиснуться сквозь чащу леса.
    Вскоре Молли увидела какого-то грызуна — тот сидел на огромном пне и что-то жевал.
    — Ты мог бы свободно жить здесь, Слоукогс. Если, конечно, ничего не имеешь против грибной пищи.
    — В Гримхоупе безопаснее, — ответил паровик и тут же поправился: — Относительно безопаснее.
    — Там по-прежнему так, как говорится в легендах о Зеленом Человеке?
    — Я сомневаюсь, что там когда-то было так, как рассказывается в легендах, мягкотелая Молли, — ответил Слоукогс и немного подумав, добавил: — Гримхоуп — город изгоев.
    — Они ведь, надеюсь, не станут чинить нам препятствий?
    — Мои соплеменники уже давно не получали новых известий о Гримхоупе. Изгоев среди паровиков совсем немного, хотя один из представителей нашего народа живет там. Сильвер Уанстэк. Он самый настоящий позор для нашего народа.
    — Ты хочешь сказать, он перестал исправно работать?
    — А с кем такое не случается после долгого времени? — ответил вопросом на вопрос паровик. — Нет. Просто он гибрид, существо, которое один из ваших людей-мехомантов составил из останков нескольких паровиков. Его исходная модель была нарушена, в его структуру, заложенную Королем-Паром, внесены изменения. Три души наших умерших собратьев покоятся в корпусах, из которых составлено тело Уанстэка, Однотрубника, который самолюбиво отказался выйти из строя действующих паровиков. Какое великое бесчестье он навлек на себя!
    Молли вспомнился недавний сон.
    — Бедный Сильвер Уанстэк.
    — Вот он и прячется от всех в подземном городе. Но он все равно остается паровиком. Контролер отправил ему слово, так что если Уанстэк еще жив, то непременно встретит нас на окраине города.
    — Слово? — удивилась Молли. — Выходит, здесь нет сети кристаллической связи?
    Слоукогс указал на клубящийся в вышине туман, где в восходящих потоках теплого воздуха парили черные точки.
    — Существуют довольно архаичные способы передачи сообщений, юная мягкотелая. В подземных глубинах для этой цели используют пернатых летучих мышей. К их лапкам прикрепляются особые кольца.
    Остаток дня путешественники шли размеренным шагом. Никаких приключений с ними не случилось, если не принимать во внимание одно небольшое происшествие: грибное дерево осыпало их настоящим дождем спор, когда они проходили мимо него. Глаза Молли тут же опухли и сделались похожи на красные шарики для игры в четыре шеста. Две следующие мили пути девушка продолжала мучительно чихать. Если не считать необычных вспышек подземных молний, яркий красный свет кристаллов, висящих у них высоко над головой, ни разу не поменял оттенка и нисколько не потускнел. В Глубинах Дуицилопочтли день никогда не сменялся ночью.
    Под конец дня дно исполинской пещеры начало подниматься вверх и грибной лес заметно поредел. Большие открытые пространства, из которых торчали бесчисленные пни, свидетельствовали о том, что обитатели подземного города активно вырубают леса для своих нужд. Перед выступом скалы путники натолкнулись на поле иного рода — огромное кладбище с могильными плитами, которое тянулась до самого края грибного леса.
    — Здесь нас должен встретить Сильвер Уанстэк, если он все еще в добром здравии, — сообщил Слоукогс.
    С этими словами паровик, оставив Молли одну, направился по тропинке, ведущей к храму в углу кладбища. Святилище казалось давно заброшенным, подобно чимекскому храму, в котором Молли спала минувшей ночью. Никаких уродливых статуй полулюдей-полунасекомых возле него не было. Молли почему-то решила, что храм сооружен жителями подземного города, а не строителями давно исчезнувшей империи. Девушка последовала за Слоукогсом, и, заглянув внутрь темного помещения, увидела сидевшую на полу фигуру — паровик, такой же безмолвный, как и статуи Стражей на Парламентской площади.
    — Разве ты не приготовил нам приветствия, Сильвер Уанстэк? — поинтересовался Слоукогс.
    Установленное на треноге огромное шарообразное тело повернулось, и из его радужной оболочки появилась серебристая куполообразная голова.
    — Я надеялся, что никакого приветствия не понадобится, Слоукогс. Неужели контролер не получил моего послания?
    — Мы не ожидали, что ты ответишь, — признался Слоукогс. — Были брошены шестеренки Гиэр-Джи-Цу.
    — Значит, он плохо их прочитал, Слоукогс. Гримхоуп теперь уже не тот, что раньше. Какая бы опасность ни грозила мягкотелой в Миддлстиле, это не идет ни в какое сравнение с тем беспорядком, что творится теперь в подземном городе.
    — Я не понимаю тебя, — недоуменно произнес Слоукогс.
    — Тогда, давай я покажу тебе, — ответил Уанстэк, и, семеня тремя своими ногами, вышел из храма. Они поднялись на вершину холма и посмотрели на раскинувшуюся внизу долину.
    Древние чимекские зиккураты, разбросанные по всему ложу долины, соседствовали с еще более высокими строениями нового города; здесь из труб мастерских и фабрик поднимались клубы дыма. Город был как близнец похож на миддлстилский район Джангле, вид на который открывается с вершины холма Роттонбоу.
    — Где древесный город? — спросил Слоукогс. — Где частокол и озеро Чалчиутлик?
    — Вырублен. Перестроен. Осушено, — ответил Сильвер Уанстэк. — Совет Анархии прекратил существование три года назад. То, что осталось от его членов, покоится в этих могилах.
    — Ты ничего не сообщал нам об этом, — укоризненно заметил Слоукогс.
    — Напротив, я сообщал, но вы не получили мои послания. Новый режим привез с собой эти летающие штуки, зубастые и с острыми когтями. Буквально за одну неделю я потерял весь мой выводок пернатых летучих мышей. Вам крупно повезло, что послание контролера вообще дошло до меня. Это первое слово от металлических людей, которое я получил за последние годы.
    — Странно, что нам ничего не сообщали, — ответил спутник Молли. Он искренне недоумевал. Где это видано, чтобы знания о таких масштабных переменах оставались вне сферы внимания всезнающей сети сообщества металлических людей.
    — Еще более странно то, что новый режим теперь почти мгновенно выявляет всех местных осведомителей политической полиции, — сообщил Сильвер Уанстэк. — Те осведомители, которым подарили жизнь, сообщают своим хозяевам на поверхности, Стражам, то, что им укажет новый режим.
    Молли с нескрываемым разочарованием посмотрела на раскинувшийся внизу Гримхоуп. Она ожидала, что свобода будет выглядеть иначе, не так, как Миддлстил. Но каким бы неблаговидным ни был подземным город, кровожадным родственникам в нем ее ни за что не найти.
    Сильвер Уанстэк протянул девушке зеленый плащ с капюшоном.
    — Надень его, мягкотелая Молли. Если кто-нибудь заговорит с тобой прежде, чем мы доберемся до моего жилища, помни, к нему следует обращаться «компатриот», а не «сэр» или «демсон».
    — Неужели они сторонники полного равенства? — удивилась Молли.
    — Если бы! — ответил Уанстэк, бросив взгляд на ослепительно белые могильные плиты Совета Анархии. — Нет, они уже давно забыли, что это такое.

Глава 7

    Оливер никак не мог взять в толк: если Гарри Стейв — закоренелый преступник, то почему его не поймали еще несколько лет назад? После бегства из полицейского участка в Хандред-Локс они успели лишь добраться до леса, раскинувшегося к югу от города, выйти на поляну и вывесить странный желтый флаг с черным кругом посередине.
    — И что дальше? — спросил Оливер, наблюдая за тем, как флаг намокает под мелким моросящим дождем.
    — Будем ждать, — коротко ответил Гарри Стейв.
    — Чего?
    — Трех часов, дружище, — последовал ответ.
    — Я не то имел в виду.
    — Знаю.
    Больше мальчик ничего от него не добился. Прекратив дальнейшие расспросы, он стал ждать. К этому времени тела убитых в полицейском участке уже наверняка обнаружены. А вот убитых в Севенти-Стар-Холле найдут еще не скоро. Может быть, через несколько недель. Отсутствие демсон Григгс заметят ее шумные соседи, на которых она так часто жаловалась. Или же кто-то из компаньонов дяди Титуса пошлет посыльного, чтобы узнать, почему от него нет вестей.
    Прошло три часа. Неожиданно на другой стороне поляны, окутанная пеленой дождя, который к этому времени сделался еще сильнее, появилась какая-то фигура.
    — Кто это? — шепотом поинтересовался Оливер.
    — Если нам повезет, то это наш спаситель. Он выведет нас отсюда, — ответил Гарри.
    — Гарри! — воскликнула фигура.
    Гарри Стейв остался стоять на месте, под кроной дерева, укрывавшей его от дождя.
    — Монкс! Тебя же не должно быть здесь! Где Лэндлисс?
    — Он получил другое задание, — ответил Монкс. — Что это за мальчик?
    — Племянник свистуна. Нас нужно спрятать, Монкс. Мы спасаемся от погони.
    Оливер собрался было спросить, почему его дядю назвали свистуном, но Гарри сделать ему знак молчать.
    — Удалось тебе встретиться со связным, Гарри?
    — Связной так и не появился. Вот я и был вынужден выставить сигнал. Прибыла группа противника и чуть не сцапала нас. Они следуют за нами по пятам, так что нужно поскорее выбираться отсюда.
    — Вот потому-то я здесь, Гарри. Пошли!
    Стейв закрыл глаза и остался на месте. Оливеру показалось, что от него отделилась тень и двинулась под дождем вперед через всю поляну. К изумлению мальчика, точно такая же тень отделилась и от его собственного тела и зашагала вслед за призрачной тенью Гарри.
    «Спокойно! — предостерег Оливера Гарри. — Мы замаскировались под деревом. Здесь он нас не видит».
    В центре поляны громыхнули два взрыва. Языки огня, лизнув призраков, перекинулись на деревья слева.
    — Черт! — произнес Гарри. — Меткий стрелок. Не люблю те случаи, когда я оказываюсь прав.
    Они бросились назад в лес. Человек по имени Монкс что-то крикнул им вдогонку.
    — Это был ваш друг? — тяжело дыша, спросил Оливер, когда они очутились в чаще леса.
    — Скорее партнер, — ответил Гарри. — Это была ловушка. Мои же люди пытались меня в нее заманить.
    Рядом что-то громко хрустнуло. Кем бы ни был стрелок, сейчас он вел огонь вслепую.
    Оливер метнулся к поваленному дубу и спрятался за ним.
    — Похоже, вас это не слишком-то удивило.
    — Скажем так, у меня имелись кое-какие подозрения.
    Оливер указал на север.
    — По-моему, город вон там.
    — Теперь все подходы к нему перекрыты, — ответил Гарри, жестом показывая спутнику, что надо спешить. — Кроме того, я никогда не прихожу на новое место, не убедившись, что там имеется запасной выход.
    Они зашагали по влажной лесной тропинке на запад, петляя и путая следы на случай возможной погони. Выстрелы прекратись.
    — Похоже, они не стали нас преследовать, — произнес мальчик, пытаясь отдышаться.
    — Это не в их стиле, — ответил его спутник. — Моим партнерам нравится держаться в тени. Они не любят спешки. Они рассчитывали на легкую поживу и вряд ли станут прочесывать из-за нас леса в половине графства.
    Вскоре на пути беглецов стали встречаться следы, а также завалы из сучьев и листьев, и им пришлось замедлить шаг. Среди прочих были и следы лошадиных копыт. Оливер попытался отыскать в плотном пологе леса солнце. Судя по всему, близился вечер. Затем на фоне быстро движущихся облаков он разглядел нечто. Черный шар, взмывающий в небо.
    — Смотрите. Гарри! Я еще никогда не видел таких воздушных кораблей.
    Гарри закинул голову вверх.
    — Чертов Монкс! Этот корабль должен был забрать нас отсюда.
    — Но у него нет детандеров.
    — Они не нужны для вертикальных взлетов и посадок, Оливер. А он преимущественно этим и занимается.
    — Ничего не понимаю.
    — Позже объясню. Сейчас самое главное — поскорее выбраться из леса.
    Вскоре Гарри привел Оливера к воде, что на первый взгляд показалась похожей на реку. Приглядевшись внимательнее, Оливер заметил бечевник и понял: это дальний конец навигационного канала Хандред-Локс. Если они отправятся по каналу на север, то непременно доберутся до пресловутой сотни шлюзов, высеченных в дамбе Тоби-Фолл-Райз.
    — Старайся не выходить из-под деревьев, — предостерег мальчика Гарри. — Нам нужно оставаться в темноте. Видишь вон тот туннель в горе? Мы отправимся к нему, все время оставаясь среди деревьев. Бечевник идет прямо в туннель. Мы попадем в канал; он находится вон за тем кустом слева.
    Оливера поразила идеальная точность, с какой Гарри Стейв давал указания.
    — Вы думаете, за нами могут следить?
    — Доверься мне, — ответил Гарри. — Кто-то постоянно за нами присматривает. Глаз с нас не сводит. Пошли.
    Они шли лесом до тех пор, пока не очутились перед входом в туннель. Вдоль ведущей в гору тропинки тянулись заросли кустарника. Пока Оливер шел, колючие ветки с небольшими оранжевыми цветками оцарапали ему шею. В туннеле оказалось прохладно. Впрочем, не только прохладно, но и сыро.
    Гарри сел прямо напротив ниши, высеченной в стене землекопами, и свесил ноги вниз над водным потоком. Оливер опустился на землю рядом с ним.
    — Будем ждать?
    — Догадливый парнишка. Далеко пойдешь.
    Через полчаса, когда в устье туннеля стало совсем темно, появились три яхты, почти как две капли воды похожие друг на друга. У каждой на корме находилось по одному гребному колесу.
    — Когда под нами будет проплывать средняя лодка, — дал указание Гарри, — прыгай прямо на рубку.
    Оливер поступил так, как ему было велено. Сделать это было легко: канал в туннеле был узок, а яхта проплывала медленно. Даже если сторож канала и заметил, что на яхте появилось два новых пассажира, он не подал виду.
    Гарри затолкнул мальчика в крошечную каюту. Внутри она напоминала цыганскую кибитку, вроде тех, что приезжали в Хандред-Локс на праздник зимнего солнцестояния.
    — Верно. Мы проведем здесь остаток дня. Даже не мечтай выйти отсюда до завтрашнего утра.
    Неожиданно Оливер почувствовал, как в нем поднимается неприязнь к загадочному спасителю.
    — Но почему, Гарри? Вы и впрямь считаете, что этот странный аэростат будет повсюду выискивать нас? Чушь собачья! Разве мыслимо — с такой высоты разглядеть нас на земле или на воде?
    Гарри вздохнул.
    — Хотел бы я ошибиться, дружище. Хотел бы, что ты оказался прав. Нам следует опасаться не обычных человеческих глаз. Тут дело куда более серьезное. Там, в воздухе, у тех, кто ищет нас, имеются транзакционные двигатели, но они могут фокусировать за один раз только один участок поверхности. Завтра мы скроемся из поля их зрения.
    Оливер осторожно сел на трехногий табурет.
    — Гарри, вам не кажется, что все это попахивает паранойей?
    — Хотел бы я услышать, что ты скажешь, когда они поймают тебя, дружище. Судя по тому, какой прием нам оказали в лесу, они настроены очень серьезно.
    — Кто такие они?
    Гарри снова вздохнул и подтянул к себе свободную табуретку.
    — И я, и мои партнеры из леса известны в народе под названием «Ловцы волков».
    Оливер недоверчиво хмыкнул.
    — Ловцы волков? Так, значит, вы демон, который…
    — …ловит непослушных детишек, я правильно тебя понял, Оливер? Каждый миф имеет в своей основе нечто реальное. Эта сказка — лишь искаженная разновидность правды.
    — Вы беглый каторжник, Гарри. В полицейском участке я видел плакат, на котором было ваше изображение.
    — Что в известной степени соответствует истине, — согласился Стейв. — Хотя я бы предпочел, чтобы меня считали независимым, свободным предпринимателем, который не сходится во вкусах с морским ведомством в отношении всевозможных бюрократических формальностей.
    — Тогда при чем здесь эта чепуха о Ловцах волков? Не удивлюсь, если дальше вы скажете мне, что в каждый праздник зимнего солнцестояния мне придется помогать Белой Кобылице раздавать детям подарки.
    — Ловцы волков — такие же люди, как и все остальные, — произнес Гарри. — Послушай меня, Оливер. Когда Изамбард Киркхилл от имени парламента взял власть в свои руки, у него осталось лишь одно опасение — королевский трон. Армия и флот хотели видеть его королем. Старому Изамбарду пришлось отбиваться от их настойчивого желания сделать его новым монархом. Наши собственные роялисты-контрреволюционеры находились в изгнании в Квотершифте, лелея планы восстановления старого строя. Киркхилл знал: если правлению парламента суждено продлиться, он будет вынужден дать отпор заговорщикам из двух лагерей.
    — Но какое отношение это имеет к детским сказкам? — спросил Оливер.
    — Самое непосредственное, — ответил Гарри. — Киркхилл учредил в качестве последней линии обороны некий зловещий Суд, учреждение, которое наделялось правами верховной власти и главного гаранта народа. Но ему суждено было стать незримым судом. Палата Стражей знает о существовании Суда, но ей ничего не известно о его местонахождении, составе, методах или действиях. Как только какой-нибудь Первый Страж рискнет позариться на трон и пожелает его узурпировать, Суд тотчас даст наглецу возможность хорошенько поразмыслить над последствиями его действий.
    — А как же эти истории про демонов?
    — В глазах тех, кто желает зла шакалийцам, — последовал ответ, — мы — демоны. Если вдруг Стражи замыслят заговор и государственный переворот, то одним прекрасным утром они проснутся и узнают, что их главарь бесследно исчез. Если какой-нибудь купец начнет брать золото у кассарабийцев за контрабандный провоз летучего газа, то обнаружит, что в его палатке, разбитой среди песков, пусто, и весь товар пропал. Политическая полиция получает приказ сфальсифицировать результаты голосования, и в один прекрасный день яхту генерала полиции находят одиноко покачивающейся на волнах. Ее хозяина нигде нет — он тоже бесследно исчез. Это становится серьезным предупреждением. Мы призраки-невидимки, Оливер, мы поддерживаем правила справедливой игры и сохраняем чистые сердца. Единственное, что о нас известно — это название, данное нам Киркхиллом. Небесный Суд. Высший Суд на всей земле.
    — Но те люди, что пытались убить нас, которые убили дядю Титуса?..
    — Твой дядя был свистуном, Оливер. То есть сотрудником агентурной сети, работающей на Небесный Суд. Он обнаружил нечто такое, за что поплатился жизнью.
    — Дядя Титус?
    — Один из лучших наших агентов. Его люди были повсюду: команды моряков на клиперах и торговцы в Кассарабии, Квотершифте, Конкорции, в Катосианской Лиге и в Священной империи Киккосико, во всех графствах Шакалии от Чилтоншира до Фернитиана.
    — Он ничего не рассказывал мне. Значит, все время…
    — Это было частью его работы, Оливер. Его завербовал тот же человек, что спас мою шею от виселицы Боунгейтской тюрьмы, величайших Ловец волков всех времен, родной брат нашего Титуса.
    — Вы хотите сказать?..
    — Да, Оливер, твой отец. Он был Ловцом волков. Именно он обучил меня своему ремеслу. Он разглядел мои скромные таланты и направил их на нужную стезю. Чем помешал флотским галетам перекочевать из корабельных трюмов в лавки купцов на Пенни-стрит.
    — Если вы работаете на этот суд, то почему они хотят вас убить? — удивился Оливер.
    — Давнее недоразумение. Кто наблюдает за наблюдателями? Пару лет назад я наткнулся на свидетельства того, что кто-то в Суде работает, так сказать, на два фронта. Твой дядя тоже заподозрил измену. Когда мы с тобой при попытке эвакуации чуть не угодили в ловушку, эти подозрения подтвердились.
    — Что такое эвакуация?
    — Это такое слово на нашем профессиональном языке. Вывесить флаг — значит подать сигнал. Сигнал вызова воздушного корабля, который должен был переправить нас в безопасное место.
    — А что, агенты Суда живут на воздушном корабле?
    — Не на корабле, Оливер. Сейчас в небе над землей у нас висит целый город. Причем очень высоко, там, куда, не могут подняться аэростаты Королевского воздушного флота.
    — И они хотят убить вас?
    — Не все, только некоторые. Они, должно быть, расправились с Лэндлиссом и вместо него отправили сюда Монкса. Никогда не доверяй Монксу. Да и кому в наши дни можно верить, Оливер?! В этой грандиозной игре обязательно таится какой-нибудь подвох. Дай-ка подумать. Если они уже начали действовать открыто, то, по всей видимости, объявили меня изменником. Они не смогли осуществить эвакуацию и теперь надеются каким-то образом скрыть свой промах. Это означает вмешательство на уровне регулятора. О Великий Круг, измена в Суде даже серьезнее, чем я предполагал!
    — А те ряженые полицейские в участке Хандред-Локс? — задал новый вопрос Оливер.
    — Просто цепные псы какого-то неизвестного негодяя, — ответил Гарри. — Эти люди не из Суда. У нас есть военная организация для особых заданий. Настоящие убийцы. Если изменники задействовали именно их, нам с тобой несдобровать. Кому же тогда можно верить в этом мире?
    — Могу я доверять вам, Гарри?
    — Доверяй ему свою жизнь, но только не кошелек, малыш! — прозвучал в дверях каюты чей-то голос.
    Посмотрев на незнакомца, Оливер решил, что тот похож на корабельного рулевого из былых времен. Безухий коротышка, ростом Оливеру по грудь. Продубленная морскими ветрами загорелая кожа, огромные бакенбарды. На вид настоящий граспер.
    — Армирал, старый негодник! — Гарри встал, чтобы поприветствовать владельца яхты. — Найдется местечко для пары безбилетников?
    — Он свистун? — шепотом поинтересовался мальчик.
    — Армирал? О Великий Круг, нет. Он один из моих знакомых. Я в свое время не стал сдавать его Суду. Берегу его, так сказать, на черный день. Мало ли кто еще пригодится мне, если я надумаю удалиться на покой.
    — Мы держим путь к каналу Джалкин-Уэй, — сообщил Армирал. — Завтра будем неподалеку от Тернхауса. Ты скажешь мне, куда после этого следует отправиться?
    — Пожалуй, — коротко ответил Гарри.
    Хозяин яхты как будто собрался что-то сказать, но, видимо передумав, покачал головой и вышел из каюты.
    — За яхту «Утренняя песня», на борту которой мы сейчас находимся, было заплачено деньгами, полученными от продажи украденного флотского продовольствия. Разумеется, платеж был осуществлен сложным, запутанным образом.
    — Кто-то пустил украденные галеты налево, — понимающе произнес Оливер.
    — Точно. Ты сообразительный парень, Оливер Брукс. Впрочем, чему удивляться. Ты сын своего отца.
    — Все это время я думал, что мой отец занимался торговлей, так же как и дядя Титус.
    — Вообще-то, именно так оно и было, — подтвердил Гарри.
    — Он был хорошим человеком? — спросил мальчик.
    — Вполне, насколько я помню, — ответил его собеседник. — Не стану лгать тебе, Оливер. Филеас Брукс порой бывал очень жесток. Если он считал, что его обманывают, или видел, что перед ним настоящий враг, он забывал о том, что такое жалость. Но мы с ним ладили. У нас были лучшие отношения, которые только могут быть между Ловцами волков.
    — Как много он всего видел, как много всего сделал, служа королевству Шакалия! — вздохнул Оливер. — И тут эта нелепая гибель при крушении аэростата, бессмысленный несчастный случай.
    — Несчастный случай? Может быть, — задумчиво произнес Гарри. — У меня всегда имелись сомнения на сей счет.
    — Что? Неужели вы думаете?..
    — Это не более чем подозрения, Оливер. Ваш воздушный корабль разбился в самом начале бесславной революции 1566 года, за которой последовала Двухлетняя война с Содружеством Общей Доли. Небесный Суд был занят исключительно выяснением судьбы членов комитета Бенджамина Карла. Теперь мои отношения с флотом скорее всего ограничивались бы сотрудничеством с Продуктовой комиссией, но я все-таки кое-что смыслю в обязанностях аэромастера, и мне не нужно объяснять, что, если у вас в детандере есть огонь, вы вряд ли станете прокладывать курс рядом с проклятым занавесом.
    — И я единственный, кто остался в живых?
    — Ты единственный, кого тогда нашли, дружище. Или тебе известны иные факты?
    — Я ничего не помню, Гарри.
    — Давай проверим твою память, — предложил Гарри. — Титус никогда не рассказывал мне, что ему удалось выяснить про смерть брата и крушение аэростата. Прежде чем дать мне задание, он ожидал встречи с каким-то человеком с юга. Но вместо него дождался двух убийц, наряженных в форму полицейских из Хэм-Ярда. Мне кажется, того, кого он ждал, перехватила эта же самая шайка, которая охотилась и за Титусом, и за мной. У тебя нет соображений, кем мог быть гость твоего дяди?
    Оливер задумался.
    — Дядя еще на прошлой неделе попросил меня встретить вас на летном поле, но он не упоминал ни о каком другом госте. Следующий воздушный корабль должен был прилететь в Хандред-Локс только через четыре дня.
    — Давай попробуем подойти к вопросу с другой стороны, — предложил Гарри, вернув на нос сползшие к самому кончику очки. — Это как если бы я разговаривал с моим внутренним голосом. Только в противоположном направлении. Тогда я смог бы немного покопаться в твоей памяти. Не возражаешь?
    — Один их фокусов уорлдсингеров?
    — Что-то вроде того. Хотя те, кто учили нас, не состоят в ордене. Там вряд ли бы обрадовались, узнай они об этом. Одна из тех причин, почему орден так не любит меченых — элементарная зависть. Там боятся любого соперничества.
    С этими словами Гарри прижал левую руку ко лбу мальчика и закрыл глаза, пытаясь установить контакт с его мыслями. Оливер предполагал что-то почувствовать, давление, щекотку, может быть даже головную боль, но никаких ощущений не испытал.
    — Впервые с таким сталкиваюсь, — признался соратник его отца и дяди. — Мне не удается установить сцепление с тобой. Но ведь ты слышишь эхо моих мыслей, верно?
    — Мне кажется, будто вы говорите в дюйме от моего уха, Гарри.
    Оливеру вспомнился бездействующий кристалл истины в полицейском участке. Похоже, что-то защищает его сознание от уорлдсингерских вторжений. Неужели в нем уже сидит какое-то уродство, опасное и агрессивное? Что, если оно вызревает в нем, словно опухоль, готовое взорваться и искривить его тело? Тогда прав старый Пуллингер: ему больше пристало носить на шее торк и постоянно находиться под самым пристальным наблюдением ордена.
    — Чертовски странно, Оливер. Возможно, и существуют люди, способные сопротивляться колдовству, ноты первый, кого я встретил в реальной жизни. Значит, придется прибегнуть к старому испытанному способу. Тебе запомнился кто-нибудь из гостей твоего дяди, что приходили к вам в дом за последние несколько месяцев?
    — Кое-кого помню, — ответил мальчик. — Например, шкипера из Священной империи Киккосико. Приходили посыльные со станции кристаллической связи. В начале месяца, как обычно, приезжал главный клерк из дядиной миддлстилской счетной конторы.
    — Может, какой-нибудь необычный гость?
    Оливер сделал над собой усилие и попытался вспомнить.
    — В месяц Амбара к нам дважды приходил какой-то граспер. Первый раз в самом начале месяца, второй — в конце.
    — Старый? Старше Армирала?
    — Куда как старше! Волосы на лице белые, щеки похожи на снежное поле, правда, на правой щеке была отметина.
    — Татуировка? — уточнил Гарри.
    — Нет. Больше похоже на клеймо.
    — Армирал! — позвал Стейв, и тот вскоре снова сунул нос в тесную каюту. — Дай мальчику карандаш. Оливер, нарисуй отметину, которую ты видел у него на лице.
    Оливер нарисовал крут, перечеркнутый тремя наклонными линиями.
    — Как ты думаешь, что это? — спросил Гарри у хозяина яхты.
    — Горняк из Шэдоуклока. Работает на шахте, где добывают летучий газ.
    — Я тоже так подумал, — признался Стейв.
    Армирал встал в дверном проеме и задумчиво поскреб толстую щекастую физиономию.
    — Каждая линия означает спасшегося из завала рудокопа. Три линии у наших люди встречается редко. Значит, парень у них за старшего, Гарри.
    Оливеру вспомнилось, как человек с клеймом на щеке вошел в Севенти-Стар-Холл. Вернее, юркнул, как будто был рад вновь, наконец, оказаться в закрытом помещении.
    — У дяди Титуса не было контрактов с шахтами, где добывают летучий газ. С какой стати ему было встречаться с представителем горняков?
    — Здесь ни у кого нет прямых контактов с Шэдоуклоком, Оливер. Ими занимается только Государственная продуктовая комиссия. Это практически закрытый город — только здесь вместо избираемого горожанами мэра правит военный губернатор, которого назначает парламент. Сколько людей погибло, пытаясь добыть богатства, таящиеся в глубине гор Шэдоуклока! Контрабандисты, агенты практически всех великих держав континента и прочие. Если Титус узнал что-то о непорядках, творящихся в Шэдоуклоке, я не удивлюсь, что какие-нибудь мерзавцы вынесли ему смертный приговор, опасаясь, что их гнусные делишки выплывут на поверхность.
    — Тебе доводилось бывать по делам в Шэдоуклоке, Гарри? — полюбопытствовал Армирал. — Я мог бы подкинуть тебя на юг как можно дальше, до канала в Юхеде. Но там понадобятся особые документы, чтобы войти в тамошние воды.
    — Мне нужно по пути сделать остановку в Тернхаусе. После этого, если ты довезешь нас до границы в Медфолке, остаток пути до Шэдоуклока я проделаю пешком.
    — Скажи, Гарри, тебе на самом деле нужно в Шэдоуклок? — спросил хозяин яхты. — Цитадель к северу от него — самая крупная крепость военно-воздушных сил королевства. Твои старые друзья могут тебя узнать. А даже если они не доберутся до тебя, это сделает полиция, охраняющая рудники. Не забывай о регулярной армии и гарнизоне Особой Гвардии.
    — Королевство Шакалия знает, как защитить свою монополию на добычу летучего газа, Армирал. Даже от меня.
    — Да будет так, — вздохнул Армирал. — Смотрю, ты любитель рисковать собственной шкурой, Гарри Стейв.
    — Если не рисковать, то какой смысл вообще жить, старина? — парировал Гарри и, заметив выражение лица Оливера, добавил: — Не волнуйся, парень. После того, что мы с тобой пережили, путешествие в Шэдоуклок все равно, что приятная прогулка по парку.

    Наблюдатель Номер Восемьдесят Один не ожидала, что ее дежурство в мониторарии будет прервано, но по тому, с какой торопливостью остальные наблюдатели освободили пространство для новоприбывшего, поняла, что перед ней птица высокого полета.
    — Наблюдатель Номер Восемьдесят Один?
    Наблюдатель утвердительно кивнула. Голос благоразумия удержал ее от вопроса, почему на черной коже облегающей летной формы у новоприбывшего, точнее новоприбывшей, нет знаков различия Небесного Суда за исключением тонкой желтой полоски лампасов.
    — Меня интересует ваш отчет по Лайтширу, Номер Восемьдесят Один. Происшествие в Хандред-Локс.
    — Передан аналитикам, мадам, — ответила наблюдатель.
    — Разумеется. Все правильно, — согласилась посетительница. — Тем не менее я с интересом выслушаю ваши личные впечатления от увиденного.
    Наблюдатель Номер Восемьдесят Один уже собралась было ответить, но тут заметила регулировщика, нервно переминавшегося с ноги на ногу у входа в большой мониторарии — зеленый уровень. Ожидали только одного человека. Ее. Гостью. Номеру Восемьдесят Один тотчас вспомнились все сплетни, услышанные в кафетерии.
    Любовница Изамбарда Киркхилла. Ей более шестисот лет. Колдунья, которой подвластна погода. Благодаря ей, точнее, мощи ее разума, Небесный Суд висит в тропосфере. Имеет давнее и крепкое пристрастие к леаафу. Несостоявшаяся революционерка. Наделена способностью менять облик и физическую форму. Меченая, бежавшая из приюта Хоклэм. Она была… Нет, в данный момент она стояла прямо перед ней. Наблюдатель Номер Восемьдесят Один вспомнила ее имя. Леди Риддл. Генеральный адвокат. Глава Небесного Суда. Она самая. В этом не было никаких сомнений.
    — Продолжайте! — велела ей леди Риддл.
    — Это случилось утром, — начала Наблюдатель Номер Восемьдесят Один. — Мой обычный дозорный закончил смену и находился на отдыхе после того, как его телескоп был снят для проведения ремонта.
    — Это что, обычная практика? — поинтересовалась леди Риддл. — Убирать телескоп и отпускать дозорного на самой середине наблюдения?
    Наблюдатель Номер Восемьдесят Один подумала, прежде чем ответить. Несмотря на окружающий холод, по ее лбу скатилась бисеринка пота.
    — Это не противоречит протоколу, мадам.
    — Верно, — согласилась леди Риддл. — Не противоречит. А какой отчет предоставил резервный наблюдатель, имевший в своем распоряжении запасной телескоп?
    — Похоже, что наш Ловец волков устранил участок местного свистуна, затем попытался убить членов ликвидационной команды и захватить их воздушный корабль. Названный Ловец волков в настоящее время скрылся, и его местонахождения неизвестно. В данный момент четверо наблюдателей с воздуха ведут тщательный осмотр окрестностей Хандред-Локс.
    — Названный Ловец волков — Гарри Стейв, — сообщила леди Риддл. — Удачной вам охоты, потому что тщательный осмотр окрестностей будет продолжаться до конца года.
    Наблюдатель Номер Восемьдесят Один ойкнула и тут же пожалела о своей несдержанности.
    — Если бы вас попросили отметить один элемент ликвидации, то что бы вы выбрали?
    Наблюдатель почувствовала, как на ее спине выступил пот. Символическая логика всегда была ее слабым местом.
    — Того пилота, который выполнял обычное задание, включили в другой список.
    — Простое совпадение? — поинтересовалась леди Риддл.
    — Модели превосходят все совпадения, мадам.
    — Верно, — согласилась глава Небесного Суда. — Большинство людей сказало бы: самое главное, что Гарри Стейв прибегнул к модели.
    — К сожалению, для меня это все относительно ново, — призналась Наблюдатель Номер Восемьдесят Один. — И я еще не все до конца понимаю.
    Глаза леди Риддл сузились.
    — Вы ошибаетесь. Окажите мне одну любезность, милая. Когда ваши коллеги спросят вас, о чем я с вами говорила, скажите им, что я интересовалась наблюдением за квотершифтской границей.
    В такой «незначительной любезности» было отказать нелегко. Наблюдатель Номер Восемьдесят Один кивнула, но леди Риддл уже развернулась к ней спиной и зашагала к выходу. Затевается какая-то игра, как говаривал ее старый инструктор. Пространство мониторария показалась ей намного холоднее обычного.

Глава 8

    Гримхоупское жилище Уанстэка состояло из нескольких маленьких комнатушек над мастерской, где отверженный паровик ремонтировал механизмы, которые ему приносило местное население.
    — Послушать их, я должен распотрошить собственное тело, лишь бы отремонтировать рухлядь, которую они мне приносят, — вот и все, что он сказал в адрес своих клиентов-изгоев.
    От Молли не скрылось, как мало людей на улицах Гримхоупа. Да и те немногие, кого можно было встретить за пределами домов, казались унылыми и испуганными.
    — Ты все поймешь сама, мягкотелая Молли. Все поймешь сама.
    Всю следующую неделю Уанстэк не выпускал Молли из мастерской. Он велел ей присмотреться к людям, что приходили к нему, чтобы, прежде чем выйти на улицу, побыстрее освоиться, привыкнуть к местным обычаям. То же самое касалось и Слоукогса. Паровик явно не спешил делиться новостями через кристаллическую связь, как бывало раньше, когда он общался с контролером на станции «Гардиан Рэтбоун». Похоже, статус осквернителя сделал Уанстэка нечистым для соплеменников во многих отношениях. Слоукогс относился к нему ровно, без видимого презрения, однако отношение паровика к своему злосчастному собрату отчётливо проявлялось в том, что он предпочитал как можно больше времени проводить в другой комнате, отдельно от Уанстэка. Слоукогс упорно занимался натиркой пола и всех поверхностей в комнатах над мастерской; вскоре те начали блестеть редкой для Гримхоупа чистотой.
    Все клиенты Уанстэка были какими-то нервными. У Молли возникло ощущение, будто они изо всех сил стараются ничем не выделяться из толпы. Именно такое запуганное выражение ей часто доводилось видеть в глазах самых слабых детей из работного дома. Тех, кого окончательно сломили суровые жизненные обстоятельства. Страстное желание ничем не выделяться, слиться с улицами Миддлстила, стать невидимкой, призраком, лишь бы остаться незамеченным, избежать наказаний и насмешек. Гримхоуп — город изгоев, свободы и необузданного веселья — превратился в печальное, невыразительное место, где все старательно отводят взгляды, не желая быть узнанными.
    Находясь в жилище Уанстэка, Молли ощущала нескончаемый шум и сильные запахи Гримхоупа. Лязг станков и машин на фабриках, гудение бесчисленных дымовых труб. Слоукогс выразил страстное желание осмотреть ближайшую фабрику, чтобы понять, что там производят, однако Уанстэк запретил ему покидать мастерскую, а в качестве предостережения указал на группу рабочих в зеленых плащах. Низко опустив головы, они время от времени проходили по улице, скованные цепью. Их охраняли солдаты в красных плащах — надежда и опора нового режима, которых граждане Гримхоупа прозывали «неустрашимыми».
    Молли помогала Уанстэку по мастерской, удивляя его прирожденной ловкостью в обращении с механизмами и техническими приспособлениями.
    — Скажи, ты никогда не училась у какого-нибудь мехоманта, мягкотелая Молли? — поинтересовался паровик.
    Молли рассмеялась в ответ.
    — В Миддлстиле семьи платят мастеру за то, чтобы их дети научились у него тому или иному ремеслу и получили хорошую профессию. Там не берут в ученики детей из работного дома.
    — Жаль, что мехоманты не проявляют такой избирательности, когда проводят опыты над моими соплеменниками, мягкотелая Молли.
    Молли никогда не обсуждала статус Уанстэка — нечестивца в глазах других паровиков. Она не осмеливалась обсуждать подобные вещи из опасения нарушить табу механической расы.
    — Именно поэтому ты и живешь здесь?
    — Я не такой, как остальные, мягкотелая Молли, — ответил механический изгой. — Король-Пар использует мою зрительную пластину и слуховой орган, когда ему нужно, однако моя модель не соответствует ни одному из исходных чертежей, созданных королевскими архитекторами в Свободном Государстве Паровиков. Там, наверху, ни один мой собрат ни за что не поделится со мной даже жалкой горстью кокса.
    — Тебя построили в Миддлстиле? — спросила Молли.
    — Я не был построен с нуля, мягкотелая Молли. Меня склепали из частей других паровиков, — ответил Сильвер Уанстэк. — Ваши мехоманты не могут строить нас, хотя и надеются, что когда-нибудь поймут наше устройство, оскверняя тела умерших. Во мне таятся души скончавшихся паровиков, слитые воедино и составляющие мою душу. Предаваясь размышлениям, я слышу их крики. Мольбу выпустить их на волю.
    — Но для этого тебе придется умереть.
    — Верно, мягкотелая Молли, — согласился Уанстэк. — Вернуться к великой модели. Я ношу в себе собственных предков, и каждый мой шаг увеличивает их бесчестье, но мне страшно умирать. Ведь жизнь так прекрасна, даже жизнь здесь, под землей. Здесь так красивы потолочные бури. Я восторгаюсь полнотой существования. Мне нравятся запахи леса, когда из грибных деревьев вылетают споры и осыпают землю подобно снегопаду. Поэтому я не умираю, а трусливо и одиноко влачу существование, забившись во чрево земли, опасаясь показаться перед своими металлическими собратьями.
    Молли зажгла печку в углу комнаты.
    — Как же мехоманту удалось отыскать такое количество железных тел?
    — Случилось так, что рухнула одна башня, — ответил Уанстэк. — В башне Блимбер-Уоттс отказала пневматика.
    Молли чуть не выронила из рук лопатку для угля.
    — Сильвер Уанстэк, я там была! Я застряла в башне, и какой-то паровик спас меня.
    — Тогда ты все понимаешь, мягкотелая Молли.
    — Да, да, теперь понимаю.
    — Паровик, который тебя спас, видимо, искал там останки своих железных собратьев, а также тех из них, кто мог остаться в живых, чтобы дать успокоение их душам, прежде чем мародеры разберут на части тела погибших. Клянусь Стилбала-Уолдо, мы как брат и сестра под одним панцирем. Ты должна увидеть мою работу. Тогда ты все поймешь.
    Сильвер Уанстэк приблизился к занавеске — за ней оказалась деревянная дверь.
    — Пошли!
    Вслед за паровиком Молли поднялась по узкой лестнице на чердак. Расположенная там комната была заставлена холстами картин — все работы были черно-белыми и изображали неземные сюжеты. На них можно было увидеть лес, пронизанный хрустальным светом, и одинокую фигуру со скрещенными ногами, сидевшую под огромным грибом. Эта одинокая фигура присутствовала на всех картинах — возле окна, нарисованного снаружи, на фоне дома или на берегу подземного озера.
    Молли провела рукой по поверхности одною из холстов.
    — Ты всегда используешь одну и ту же модель.
    — Она не модель, — отозвался Сильвер Уанстэк. — Я часто вижу ее, правда, с порядочного расстояния. Я даже не знаю, кто она такая. Может быть, тень какого-нибудь создания, погибшего в башне Блимбер-Уоттс. Или призрачный образ мягкотелого мехоманта, который собрал меня, сохранившийся в моей зрительной памяти.
    — Эти картины прекрасны, — с искренним восхищением похвалила Молли.
    — Насколько мне известно, я единственный паровик, который когда-либо брался рисовать картины, — сообщил ей Уанстэк. — Если мне когда-нибудь хватит мужества расстаться с жизнью, какие-нибудь из этих работ, возможно, переживут меня. Останется какая-то малая часть меня, которая не была похищена из душ моих соплеменников.
    Молли поставила последнюю из просмотренных картин на прежнее место.
    — Нет ничего позорного в желании жить, Сильвер Уанстэк.
    — Моя жизнь не дает покоя трем мятущимся душам, так что у меня нет иллюзий относительно ее цены.
    — Судя по всему, ни тебя, ни меня, Уанстэк, родственники не слишком-то жалуют.
    — Верно, — согласился металлический живописец. — Тебе, наверно, тяжело приходилось жить в работном доме, без тех, чья модель соответствует твоей.
    Молли вздохнула.
    — В Сан-Гейте мы старались относиться друг другу так, будто мы одна семья. Но я не могу обманывать саму себя и не стану утверждать, что это было подобно настоящей семье, где тебя любят, а отец и мать готовы все для тебя сделать. Когда я гуляла по улицам Миддлстила, мне нравилось наблюдать за семьями, в которых есть дети. Я наблюдала за тем, как они прогуливаются, держась за руки, как обмениваются любящими взглядами, смеются. Я всегда задавала себе вопрос, почему у меня нет родителей, почему я такая несчастная. Наверно, со мной что-то не в порядке, раз от меня отказались. А почему ты рисуешь только одним черным цветом, старый паровик?
    Сильвер Уанстэк указал на свою серебристую, куполообразную голову.
    — Мехомант, который собрал меня, был не очень опытным и сделал что-то с моим зрением. Хотя благодаря частям старых тел я помню, что такое распознавать цвета. Иногда мне вспоминаются некоторые цвета, особенно красный. Яблоки ведь бывают красными, правда?
    Молли кивнула. Сильвер Уанстэк открыл железную дверцу в своем сферическом теле, и взгляду Молли предстала мешанина кристаллов, пластинок, силиката и часовых механизмов.
    — Я ходил к Королю-Пару и умолял его вернуть мне мой былой облик, но он не захотел. Мол, закон запрещает металлическим людям лишать меня жизни, но при этом он не потерпит, чтобы такому, как я, оказали помощь или ремонт.
    Молли подумала, что ей понятно, что же не так внутри паровика. Эту его неправильность она ощущала подобно боли. Засунув руку в разверстые внутренности Уанстэка, она быстро поменяла местами несколько пластинок и переключила пару клапанных систем.
    — Молли Мягкотелая, что ты делаешь? Остановись! — запротестовал паровик. — Посторонним запрещено менять что-либо во внутреннем устройстве металлических людей!
    — Что ты делаешь, Молли?! — поддержал его Слоукогс, появившийся на пороге комнаты. — Это величайшее оскорбление в глазах Стилбала-Уолдо! Немедленно прекрати это возмутительное вмешательство в его жизнь!
    Молли быстро вытащила руку и захлопнула дверцу.
    — У него была поломка. Я не могла не помочь ему.
    — Пол коричневый! — раздался изумленный голос Уанстэка. — Он сделан из высушенной древесины грибного дерева. А твои волосы, мягкотелая Молли, они рыжие, почти такие же, как красные яблоки. Я снова различаю цвета! Клянусь всеми святыми Паро-Лоа, ты восстановила мне зрение! Я снова различаю цвета!
    — Не может быть! — удивился Слоукогс. — Молли мягкотелая, ты ведь не мехомант и не архитектор.
    — Я просто заметила, что у него что-то не так, — пояснила Молли. — Мои руки сами знали, что нужно делать.
    Сильвер Уанстэк повернул голову и посмотрел на Слоукогса.
    — Скажи мне, Слоукогс, Молли мягкотелая умеет читать язык колес и шестеренок?
    — Она сделала это в присутствии контролера, — признался паровик. — Модель Гиэр-Джи-Цу открылась перед Редрастом.
    — Я просто знала, что мне делать, — произнесла Молли. — Меня всегда привлекали такие вещи.
    — Какая-то странная привлекательность, мягкотелая Молли! — воскликнул Сильвер Уанстэк. — Эх, Слоукогс, бестолковый ты старый паровой котел! Нашел, куда привести мягкотелую! В гнездо злодейства и хаоса. Тебе следовало отправить ее к Королю-Пару под охраной рыцарей паровиков для защиты ее бесценной души.
    — О чем вы говорите, два старых паровика? — удивилась Молли.
    Три ноги Уанстэка разъехались, и его шарообразное тело упало на пол.
    — Какой удивительный поворот модели! Бестолковый старый котел и ходячий металлический корпус вынуждены защищать юную мягкотелую!
    — Я сама в состоянии защитить себя! — с обидой в голосе произнесла Молли. — Я только этим и занимаюсь, с тех пор как научилась ходить.
    Молли собралась потребовать объяснений у своих собеседников, но тут раздался громкий стук в дверь. Уанстэк выпрямился, сделавшись похожим на паука, и, открыв световой люк в крыше, выглянул на улицу.
    — Кто там? — спросил Слоукогс приглушенным голосом.
    — Комитетчица с нашей улицы. Политический информатор. По улице прохаживалось еще несколько мужчин и женщин в красных плащах и стучали в двери всех соседних домов.
    — Проснитесь, соотечественники! — снова крикнула стоявшая на улице женщина. — На главной площади сейчас состоится обязательное выражение лояльности. Выбрали наш район. Для нас это радостный день.
    — Ничего не поделаешь, нужно идти, — вздохнул Уанстэк. — Солдаты обыщут все дома. Всех, кто не подчинится приказу, казнят.
    На улицу высыпало несколько десятков местных жителей. С каждой минутой людей становилось все больше и больше, и они все как один были в зеленых плащах с надвинутыми на глаза капюшонами. Никто не произнес ни звука. Тишину нарушал лишь глухой стук станков, доносившийся с соседней улицы.
    — Идемте! — позвала комитетчица.
    Везде, где они проходили, можно было увидеть одну и ту же картину. Фигуры в красных плащах с капюшонами выгоняли жителей Гримхоупа из домов на улицу. Комитетчица привела своих подопечных по улицам подземного города прямо к центральной площади, способной потягаться размерами с миддлстилским Хоуп-Парком. Отличие состояло в том, что здесь, под землей, на главной городской площади, в глаза бросалось состояние вечной незавершенности. Повсюду лежала пыль от бесконечных строительных работ. Появилось несколько знаменосцев с красными флагами, на которых красовался золотистый треугольник. Вскоре явственная подавленность собравшихся сменилась тягостным, наэлектризованным ожиданием. Площадь заполняли все новые и новые горожане. Вскоре на ней стало настолько тесно, что, казалось, яблоку негде было упасть.
    Чтобы не потеряться в толпе, Молли пришлось ухватиться за стальную руку Слоукогса. Сильвер Уанстэк сидел перед ними, частично втянув свои три ноги в корпус, и оттого напоминал выброшенного на берег острозуба.
    — Он уже здесь? — спросила у Молли какая-то женщина из толпы.
    — Кто?
    — Тцлайлок, — пояснила женщина. — Кто же еще?
    — Вот он! — послышался чей-то крик.
    — Вот он! — крикнул еще кто-то. На возвышение в центре площади взошел какой-то человек и сбросил капюшон красного плаща. Затем он медленно воздел руки, и толпа тут же затихла.
    — Мой народ! — прозвучал над площадью громкий голос. — Я смотрю на всех вас, собравшихся здесь, и вижу целую армию людей таких, как я, — братьев и сестер — моих соотечественников, объединенных общей целью. Посмотрите на того, кто стоит рядом с вами. Среди нас нет владельцев фабрик. Нет ни землевладельцев, ни королей, ни Стражей. Здесь нет никого, кто назвал бы вас своими работниками, батраками или рабами. Почему это так?
    — Потому что мы равны! — разом закричала толпа.
    — Здесь все принадлежит горожанам, то есть вам! — пророкотал человек по имени Тцлайлок. — И ты, соотечественник, тоже принадлежишь горожанам!
    Толпа разразилась одобрительными криками. Молли не могла поверить, с какой быстротой собравшиеся на площади горожане из покорного стада превратились в полубезумную толпу готовых на все людей. Это было удивительно, как будто их околдовали какими-то чарами.
    — Когда кто-то, будь то мужчина или женщина, предоставляет вам право голосовать, говоря при этом, что он или она дарит вам свободу, они преподносят вам подарок, который у вас уже есть, которым вы обладаете с рождения. Таким образом они превращают вас в благодарных рабов!
    — Мы не рабы! — взревела толпа.
    — Верно. Мы не рабы, компатриоты, мы — единый народ. Мы — прекрасное сообщество. Мы не потерпим, чтобы кто-то затмевал нам солнце, выкачивал богатства из наших недр, оставляя нам лишь одно право — умирать. Ведь мы все равны, я правильно говорю?
    — Равны! — в унисон проревела толпа.
    — Компатриоты! Позвольте мне представить героев нашего общества, с которых следует брать пример!
    По его сигналу на помост поднялся какой-то человек. В красноватом свете подземного мира одна из его ног сверкнула сталью.
    — Многие из вас знают меня, — произнес он. — Я — Айки Соломон, некогда самый проворный и ловкий карманник Миддлстила. Когда полицейские поймали меня, чтобы отправить в конкорцианские колонии, я сбежал в Гримхоуп.
    Толпа разразилась одобрительными криками.
    — Но я не имел равных прав с остальными. Я мог пробежать наши пещеры из конца в конец за восемь часов, а потом выпить прорву эля. Ни один из вас не смог бы сравниться со мной.
    Толпа недовольно загудела, высказывая неодобрение подобным бахвальством.
    — Поэтому я попросил, чтобы мне уравняли левую ногу. Смотрите! — Он поднял металлическую конечность. — Кости зафиксировали стальными штифтами. Теперь я равен с вами в скорости. Я такой, как вы, а вы — это я! Теперь, когда мы побежим, то побежим вместе, никого не обгоняя. Ни с кем не соперничая!
    Толпа радостно загудела, выражая одобрение героическим поступком Соломона.
    — Компатриот, ты показал славный пример! — похвалил бывшего карманника Тцлайлок. — Но он не одинок в своих славных устремлениях. Покажись нам, сестра Пегготи!
    Какая-то низкорослая женщина прошествовала мимо обряженного в красные плащи караула, держа за руку мальчика лет десяти.
    — Среди вас, наверно, немало тех, кто бывал в игровых домах в Стелсайде, — начала она. Толпа встретила ее слова оживленным смехом. — Те, кто там бывали, видели, как мой сын играл в настольные игры… в шашки, шахматы, рулетку. В давние времена владельцы игровых домов использовали моего мальчика как приманку для того, чтобы опустошать карманы азартных игроков. Они называли его вундеркиндом, способным обыграть любого в любой игре. Эксплуатировали его, как могли, использовали как приманку. Но вы только посмотрите на него теперь!..
    Мальчик смотрел перед собой бессмысленным взглядом. По его подбородку стекала струйка слюны.
    — Компатриоты, теперь его удалось излечить. Уравнять со всеми. Теперь он один из нас, такой, как мы. Благодаря нашим местным уорлдсингерам его разум удалось отрегулировать. Отныне любой из вас может сыграть с ним в любую игру и при желании победить.
    Толпа взорвалась одобрительными возгласами.
    — Кто из вас готов доказать свою преданность народу? — воскликнула счастливая мать. — Кто из вас способен проявить свою любовь к компатриотам?
    Стоявшая неподалеку от Молли девушка принялась проталкиваться вперед.
    — Я! Тцлайлок, возьми меня! Я красива, и моя красота — главное мое проклятие. Изуродуй мое лицо кислотой!
    — Нет! — над толпой выросла чья-то гигантская фигура. — Тцлайлок! Посмотри, какой я сильный. Уравняй меня с остальными, перережь мои уродливые плечевые мышцы!
    — Компатриоты! — Тцлайлок жестом успокоил будущих страстотерпцев. — Ваше желание влиться в Сообщество делает вам честь. Но не все разделяют наши священные убеждения. В то время как мы живем здесь в равенстве, наши братья и сестры по-прежнему томятся под игом миддлстилских баронов коммерции и наивной веры в справедливость мошеннического голосования, фальшивого спектакля, что разыгрывается каждые четыре года. Приведите сюда этих растленных типов, компатриоты!
    Солдаты в красных плащах — неустрашимые — вывели на пост двух отчаянно сопротивлявшихся людей в белых тогах.
    — Эти злобные гнусные кровопийцы… — прогрохотал над площадью голос Тцлайлока. — Эти злобные гнусные кровопийцы приехали к нам из далеких краев, из одного из городов-государств Катосианской Лиги. Зачем, спросите? Чтобы нажиться на нас! Получить прибыль!
    Толпа ахнула.
    — Прошу вас! — взмолился один из катосианских торговцев. — В прошлом году вам понадобились наши высокопрочные паровые котлы для ваших фабрик, запасные части и схемы автоматических устройств. Мы их вам поставили. Во имя милосердия, не убивайте меня! У меня есть семья, которая без меня пропадет! Трое дочерей и только что родившийся сын!
    — Вы только послушайте этих философов! — усмехнулся Тцлайлок. — Для того, чтобы кормить своих детей, им необходимо высасывать нашу кровь! Разве не по этой причине бесчинствуют вампиры, живущие наверху? Немножко торговли, немножко крови, работай на меня, а не на всех остальных. Работай на меня, а не на народ. Сделай меня жирным. Сделай меня богатым. Давай я научу тебя новой философии, катосианец!
    Тцлайлок втащил из складок одежды кинжал с обсидиановой рукояткой. Облаченные в красные плащи солдаты подтащили упирающихся катосианцев к алтарю, где уложили и привязали к камню.
    Тцлайлок вскинул кинжал над головой.
    — Пока вы были живы, вы сосали кровь из народа, о котором должны были заботиться. После того как вы умрете, ваша смерть поможет народу сплотиться воедино и приблизить светлое будущее. Ксам-ку, Отец-Паук. Услышь мою молитву, позволь принести тебе в жертву этих двух крыс, которых мы поймали в наших закромах. Да укрепится мощь твоя и да скорее настанет день возвращения твоего! Слишком долго изнывали мы под ярмом крепостников, купцов и презренного рынка, лишенные путеводного маяка Уайлдкайотлей!
    — Не смотри, Молли мягкотелая, отведи глаза в сторону! — прошептал Уанстэк.
    Молли последовала его совету, однако до ее слуха донеслись жуткие крики жертв, из груди которых Тцлайлок заживо вырезал сердца. Обагренные кровью, они все еще трепетали, когда Тцлайлок показал их толпе.
    — Ксам-ку, насыться их душами!
    Кристаллы на высоком потолке исполинской пещеры ожили, сверкнув вспышками красных молний.
    Собравшаяся на площади толпа стала выкрикивать имя своего спасителя.
    — Похоже, древние боги Уайлдкайотлей сильно изголодались, — заметил Слоукогс.
    — Я чувствую их голод, — откликнулась Молли. — Они находятся под землей. Скормленные им души — лишь легкая закуска, вроде кусочка мяса для острозуба, которого не кормили целую вечность.
    Кровь казненных начала стекать вниз по желобкам каменного алтаря.
    — Своей смертью эти презренные кровопийцы принесли искупительную жертву, на которую никогда не решились бы при жизни, — пророкотал Тцлайлок. — Смотрите, я нашел их сердцевину, и теперь она накормит народные массы!
    Молли попыталась отвернуться, однако это ей не удалось, потому что торжествующая толпа еще сильнее сдавила ее со всех сторон.
    — Наши соотечественники в Квотершифте скармливают таких мироедов Гидеонову Воротнику, но в своем достойном восхищения стремлении к эффективности они забыли мудрость наших предков. Они понапрасну тратят добрые души, которые можно было бы принести в жертву Ксам-ку! — продолжил Тцлайлок. — И все-таки там, наверху, в Миддлстиле, на улицах полно эксплуататоров трудового народа. Наших врагов, которые все дальше и дальше отодвигают наступление рая от нас, голодающих, отчаянных, которым нечего терять. Сделаем ли мы эту страну страной равенства? Освободим ли народ?
    — Да! Освободим! — завопила толпа.
    — Сбросим гнусных кровопийц, паразитов трудового народа в сточную канаву и раздавим их как гнид, чтобы улиц Миддлстила покраснели от крови?
    — Да! Да! Сбросим! Раздавим! — ревела толпа.
    — Теперь ты видишь, — прошептал Сильвер Уанстэк, — почему я говорил, что ты допустила ошибку, придя сюда? Прежнего Гримхоупа больше нет, он приказал долго жить. От былой легенды остался лишь сгнивший каркас города.
    Слоукогс склонил голову.
    — Прости меня, Сильвер Уанстэк. Я не знал.
    — Нет, — возразила Молли. — Ты ни чем не виноват, Слоукогс. Я не могла не придти сюда. Так суждено было судьбой. Я уже когда-то видела такое безумие или нечто подобное, вот только не помню где.
    Слоукогс, устыдившись, опустил голову еще ниже.
    — В твоей крови звучит великая песня, мягкотелая Молли и память клеток твоего тела подсказывает тебе путь, по которому ты должна следовать.
    «Но где же раньше я могла видеть такое? — задавала себе вопрос Молли, покидая в людском водовороте площадь. — Где?»
    Не успели Молли и два ее механических спутника войти в жилище Уанстэка, как появилась женщина — политический организатор, позвавшая их на митинг. Она постучала во входную дверь мастерской.
    — День уплаты взносов, металлический компатриот, день уплаты взносов!
    Сильвер Уанстэк открыл дверь.
    — Входи, мягкотелая соотечественница.
    — Какой сегодня был замечательный митинг, металлический компатриот. Какое превосходное проявление всеобщего равенства. Настанет день, и эти псы, спокойно разгуливающие по внешнему миру, жалобно заскулят под ногами нашего народа. Этот день непременно настанет.
    — Конечно, настанет, — согласился с ней Уанстэк.
    — Дай мне свою бухгалтерскую книгу, металлический компатриот.
    Паровик прошел вглубь мастерской, взял толстую запыленную книгу и передал женщине, которая тут же принялась ее перелистывать. Он молча наблюдал за ее действиями.
    — Превосходно, металлический компатриот! Взнос в общее дело теперь составляет девяносто процентов. Именно столько должно получить государство.
    — Так много? — удивился старый паровик. — Теперь у меня два помощника. Девочке нужна пища. Нам нужен высококачественный кокс.
    — Будь осторожнее со словами, металлический компатриот! — предупредила его женщина. — Такие высказывания попахивают уклонизмом и пораженчеством! Благодаря твоим талантам в обращении с механическими устройствами ты внесен в резервный список, но фабрикам по-прежнему отчаянно нужны работники.
    — Прошу извинить меня, мягкотелая соотечественница, — отозвался Сильвер Уанстэк. — Но ты не могла бы замолвить за нас словечко в комитете снабжения и попросить две дополнительные продуктовые карточки?
    Слоукогс протянул ей мешочек с монетами, и тон женщины немного смягчился.
    — Я знаю, взносы в пользу народа даются тебе нелегко, металлический компатриот. Но борьба есть борьба. Всем приходится одинаково тяжело. Твой вклад в общее дело — помощь в выковывании молота свободы, которым мы сокрушим мерзких тиранов и гнусных эксплуататоров.
    — Мы станем хорошо питаться, когда сокрушим тиранов, — вступила в разговор Молли.
    Судя по всему, политический организатор не заметила сарказма, прозвучавшего в голосе девушки.
    — Ты еще слишком молода, чтобы помнить голод шестьдесят шестого года, юная компатриотка. Я потеряла мужа в Хэггсвудском поле, когда полицейские схватили нас. Мои малолетние дети умерли от голода, потому что меня бросили в Боунгейтскую тюрьму, обвинив в нарушении закона о мятежах, и никто из соседей не поделился с ними едой. В Миддлстиле меня лишили всего того, что я больше всего любила на свете и чем больше всего дорожила. У меня нет ничего, кроме свободы. Настанет день, и мы увидим свет верхнего мира, и этот будет наш день!
    — Сомневаюсь! — произнесла фигура в зеленом плаще, спустившаяся с лестницы, ведущей на чердак.
    — Что? Как ты попал в мою мастерскую? — потребовал ответа у незваного гостя Уанстэк.
    Незнакомец опирался на трость, при виде которой Молли стало нехорошо.
    — Может быть, вы забыли закрыть дверь? — продолжил незнакомец и сбросил с головы капюшон. Это был он. Тот самый убийца с безупречными манерами, которого Молли видела в заведении «Фейрборн и Джарндайс». Каким-то уму не постижимым образом он выследил ее, сумел отыскать даже в Гримхоупе. — Если кому-то приходит в голову идея государства, в котором нет собственности, к чему тогда замки и запоры. Вы согласны со мной, компатриот?
    — Из какого вы квартала? — осведомилась женщина-политорганизатор, не скрывая неприязни. — И кто вы такой, чтобы ставить под сомнение нашу революцию?
    — Я из Вокстиона, — учтиво ответил убийца-джентльмен. — Когда-то я был обладателем маршальского жезла. Поэтому, надеюсь, вы простите мне мое маленькое замечание о том, что энтузиазм — не слишком мощное средство защиты от авиационных бомб, сбрасываемых с шакалийских аэростатов.
    — Что ты такое болтаешь, старый козел?! — воскликнула комитетчица. — В Гримхоупе нет никакого квартала под названием Вокстион!
    — Насколько я понимаю, демсон, ваши познания географии столь же скудны, сколь и ваши риторические способности. Вокстион был когда-то провинцией Квотершифта. Не сомневаюсь, что теперь он носит новое, мерзкое название. Например, двенадцатый округ Содружества Общей Доли или что-то в этом роде. Для меня это крайне непривычно и неудобно, поскольку я ношу титул графа Вокстиона.
    — Аристократ!
    Убийца положил трость на верстак и медленно приблизился к женщине.
    — Да, верно, аристократ. Хотя ваши единомышленники-карлисты в моей стране приложили все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы избавиться от мне подобных. Я собственными глазами видел, как толпа ваших самодовольных компатриотов повела моих слуг, жену, детей и внуков к Гидеонову Воротнику.
    Комитетчица наконец распознала опасность, исходившую от старого аристократа, и бросилась в переднюю. В то же мгновение в руках у графа появился газовый пистолет с похожей на перечницу насадкой на стволе. Секунду спустя женщина лежала на полу, окутанная облачком пахучего пара.
    — Хочу дать вам совет, демсон, — произнес граф Вокстион, стоя над бесчувственным телом. — Лучший способ бороться с голодом — не делать того, что сделали вы, когда прибрали к рукам все продовольствие континента, забросили на два года революции пашни, истребили выстрелом стрелы в шею всех, кто мало-мальски разбирается в сельском хозяйстве!
    Слоукогс попытался наброситься на убийцу сзади, однако граф опередил его. Опустившись на колени, он выхватил висящее у него за спиной двуствольное гарпунное ружье, из которого, напоминая черную когтистую лапу, вылетела стрела и вонзилась прямо в корпус паровика. Граф быстро шагнул в сторону, а Слоукогс отлетел к двери мастерской. Из его пробитого бойлерного сердца с шипением заструился пар. Капли воды закапали на пол.
    Молли метнулась к раненому паровику. Граф быстро навел на нее ствол газового пистолета.
    — Извини, мягкотелая Молли, — слабо прошептал Слоукогс. — Я подвел тебя.
    — Нет, Слоукогс, ты ни в чем не виноват! — успокоила его Молли, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Это я тебя подвела, приведя сюда.
    — О, прекратите! — произнес граф Вокстион и бросил на пол кучку заржавленных шестеренок Гиэр-Джи-Цу. — С тем же успехом ты могла бы обвинить во всем контролера станции «Гардиан Рэтбоун». М-да, нелегкая это вещь — пытать мага-паровика! Такие, как он, могут блокировать свои болевые центры. Мне пришлось искать специалиста, которому удалось разобрать вашего друга до такого состояния, что он сам захотел сообщить мне, где ты находишься.
    — Ты мягкотелый варвар! — изрыгнул проклятие Сильвер Уанстэк. — Да покарают тебя Паро-Лоа за творимое тобой зло!
    Граф Вокстион небрежно вскинул ружье, и, не целясь, выстрелил в одну из ног Уанстэка оставшимся гарпуном. Потеряв равновесие, старый паровик завалился на пол. Он попытался встать, но это ему не удалось, и он снова упал, потеряв сознание из-за болевого шока поврежденных клапанов.
    — Вряд ли меня можно назвать варваром, — произнес граф, обращаясь к неподвижному телу паровика. — Контролер признался, что считает тебя безумным, давно отработавшим свое паровым котлом, малюющим картины при помощи грибной водицы и крови остроклювов. Вынужден признать, что он не смог ввиду своей эстетической убогости с надлежащей точностью описать твои живописные творения. Они превосходны, паровик. Признаюсь тебе как художник художнику и посему оставлю тебе руки и зрение. Можешь считать это профессиональной солидарностью, любезностью со стороны такой творческой натуры, как я. Я даже возьму на себя смелость и прихвачу одну из твоих миниатюр — девушку на фоне каменной стены каньона.
    Молли сделал шаг в направлении лестницы, однако ствол пистолет быстро переместился и теперь был направлен прямо ей в голову. Резиновая трубка, торчавшая из его рукоятки, покачивалась подобно кобре, выглядывающей из рукава факира.
    — Прошу тебя, Молли, воздержись от опрометчивых поступков. Мне поручено доставить тебя в нужное место живой. Да и нет в Гримхоупе каминных труб, в которые ты могла бы юркнуть.
    — Живой! — презрительно процедила Молли. — Приглашение на ужин обошлось бы вам гораздо дешевле!
    — Не стану вводить тебя в заблуждение, моя милая. У меня такое ощущение, что мой заказчик лишь ненадолго подарит тебе жизнь.
    — Можете передать моему отчиму, чтобы он убирался ко всем чертям!
    — Отчиму? — неподдельно удивился граф-убийца. — Может быть, дело обстоит и так, хотя лично я сильно в этом сомневаюсь. Впрочем, не важно. Я больше не участвую в таких делах. Я почти всю свою жизнь следовал этим курсом, однако он привел меня к кладбищу, где полным полно могил моих друзей, родных и боевых товарищей.
    — Позвольте мне помочь Слоукогсу, — попросила девушка.
    Граф отрицательно покачал головой.
    — Уж слишком скользкая ты, милашка. Слишком проворная, легко выскальзываешь из рук. К тому же я целился в твоего друга с паровым котлом вместо туловища. Накинь капюшон и попрощайся с друзьями. Помни, если по пути из Гримхоупа ты попытаешься кого-нибудь позвать на помощь, то будешь мертва прежде, чем успеешь разомкнуть свои прекрасные губки. Мой заказчик за тебя живую выложит мне кругленькую сумму, но и за мертвую я получу почти столько, ну, скажем, чуть меньше.
    Молли попыталась приблизиться к паровику, но граф бесцеремонно подтолкнул ее к двери.
    — Слоукогс! — крикнула она.
    — Следуй своей модели, мягкотелая Молли, — прошептал умирающий железный человек. — Куда бы она ни привела тебя.
    Оказавшись за дверью, Молли попыталась с кулаками наброситься на убийцу.
    — Ты убил его, мерзавец!
    — Я повел за собой двадцать тысяч воинов на кровавую битву, вернее сказать, бойню при Маранго, — ответил граф. — Я любил этих людей. Одним существом больше, одним меньше, это лишь цифры, Молли Темплар. Всего лишь ничтожные цифры во всеми забытой бухгалтерской книге, в которой больше никто не сможет разобраться.
    Вытащив из кармана ключ, граф закрыл дверь мастерской. На улице к ним приблизился какой-то толстяк.
    — Металлический компатриот дома? — спросил он, тяжело дыша.
    — Радость, охватившая его после митинга, оказалась слишком велика, компатриот, — ответил граф. — Сейчас он отдыхает.
    — Но на двадцатой фабрике сломался конвейер! Что я скажу нашим комитетчикам?
    — Что же вы им скажете? — задумчиво проговорил граф. — Скажите им, что металлический компатриот приводит в порядок свои ноги.

    Попасть в Гримхоуп в обществе всем известного паровика вроде Сильвера Уанстэка оказалось относительно легко, во всяком случае, проще, чем попытаться покинуть пределы города.
    — Предъявите пропуск, компатриоты) — потребовали встретившиеся графу и Молли солдаты.
    — Нам стало известно о нашествии целой стаи остроклювое на фермы, — хладнокровно ответил злодей. — Может сильно пострадать продуктивность. Комитет строго спросит с нас за это.
    — От этих остроклювов одна головная боль, приходится бросать людей на борьбу с ними, когда и без того не хватает рабочих рук. Как будто нельзя разводить кого-то еще, например этих тварей с коротким черным мехом. Но мне нужно посмотреть на твой пропуск, если ты хочешь отправиться на пикник со своей красоткой, компатриот.
    — Разумеется, сейчас покажу, — спокойно ответил граф и засунул руку в складки одежды. В следующее мгновение грохнул взрыв, которым сорвало крышу с фабрики на дне долины.
    — Туитцилопочтли праведный!
    — Оставайся здесь! — приказал сержант одному из своих солдат. — Остальные за мной! Это, должно быть, контрреволюционеры из Совета Анархии!
    Граф Вокстион улыбнулся оставшемуся солдату.
    — Разве может хорошая революция обойтись без контрреволюционеров?
    — Стой, где стоишь, компатриот! — нахмурился часовой. — Пока мы не выясним, что случилось в городе, ты не сдвинешься с места!
    — Не очень-то это по-братски, компатриот! — отозвался граф и нагнулся, чтобы поднять что-то с земли. — А что касается фабрики, думается мне, вы наверняка обнаружите того, кто довольно беспечно отключил водяную систему на одном из паровых котлов. Смотри-ка, червяк!
    — Думаешь, мне есть дело до какого-то дурацкого червяка?
    Молли попыталась отскочить в сторону, но граф подтолкнул ее на прежнее место.
    — Это вопрос философского свойства, дорогой компатриот. Там, откуда я родом, вопрос равенства облечен в иную форму. В наших краях он называется вендеттой.
    Граф вскинул руку с пистолетом, и в лицо солдату устремилось облачко газа. Часовой, как подкошенный, рухнул на землю. Убийца бросил червяка на его тело.
    — Вот видишь, компатриот. Я уравнял тебя с моей семьей и этим трудолюбивым возделывателем почвы. Да возрадуются черви новой пище!
    — Ты мерзкий убийца, старый козел! — крикнула Молли. — Ты убиваешь всех без разбора!
    Граф указал газовым пистолетом в направлении грибного леса.
    — Напротив, моя милая! Так мы идем с тобой на пикник?
    — Я… — Молли не договорила и отпрянула назад, потому что в следующее мгновение откуда-то сверху мимо нее пронесся сапог и сбил ее мучителя с ног. Граф-убийца упал прямо на бездыханное тело отравленного газом солдата. Девушка почувствовал удар в спину. Затем чьи-то сильные руки подхватили ее, и, рывком подняв в воздух, опустили затем на плетеный пол. Открыв глаза, Молли с изумлением увидела перед собой знакомое лицо девушки-крабианки.
    — Верфей!
    — Я же говорила вам, что это она! — произнесла Верфей, повернувшись к стоящей позади нее пышнотелой женщине в рубашке с обрезанными руками и мускулистыми загорелыми руками. Теми самыми руками, которые только что подхватили Молли с земли. Женщина показалась девушке смутно знакомой.
    Молли поднялась с пола и встала на ноги. Она находилась в гондоле размером с небольшую лодку. Над головой у нее висел холщовый, вытянутый словно сосиска, корпус воздушного корабля. Миниатюрный аэростат. За спиной незнакомой женщины стоял какой-то мужчина, сжимавший рукоять установленного на короткой оси детандера. Молли бросила взгляд вниз, на землю.
    С высоты граф Вокстион казался маленькой черной точкой на краю грибного леса.
    — Молли, ты цела? — поинтересовалась Верфей.
    — Давайте спустимся вниз, в Гримхоуп! — попросила Молли. — Мне нужно вернуться туда!
    — Шутишь, детка, — ответила ей женщина с мускулистыми руками. — Эти изгои подстрелят нас, как только заметят.
    — Там у меня осталась друзья! — запротестовала Молли.
    — Заведешь себе новых, как только мы выберемся во внешний мир.
    — Верфей, ради Великого Круга! Скажи мне, что ты здесь делаешь? Ты не можешь попросить их снова опуститься на землю?
    Крабианка покачала головой и показала на человека возле детандера.
    — Я объяснила ему, где можно найти тебя, Молли, и сказала, что помогу им узнать тебя.
    С этими словами она повернулась к рулевому, чьи редкие волосы развевались в потоках воздуха, вызванных вращением пропеллера.
    — Приношу мои извинения, Молли, — произнес он. — Мы подвергались серьезному риску, пока искали тебя. Мы еще больше рискуем потерять тебя в Гримхоупе.
    — Мы не против, если ты скажешь нам «спасибо», малышка, — добавила женщина. — Сомневаюсь, что намерения графа в отношении тебя были дружелюбными.
    — Вы знаете его? Кто вы такие?
    — Мне уже доводилось встречаться с графом, моя милая. Как обычно, на большой скорости.
    — Молли, разве ты не узнаешь ее? — удивилась Верфей. — Забыла книжки, которые мы читали в Сан-Гейте?
    Ну конечно! Грошовые бульварные книжонки с обязательной иллюстрацией на обложке! Загорелая мускулистая женщина перепрыгивает через пропасть в джунглях Лионгели, сжимая в руке красный бриллиант, похищенный в каком-то храме.
    — Амелия Харш! — воскликнула Молли.
    — Профессор Харш, — поправила ее женщина.
    — Что вы здесь делали?
    — Самое лучшее, на что я способна. Но если ты хочешь узнать, что мы делали в Гримхоупе, то лучше спроси об этом у денег.
    — У денег?
    Профессор Харш пожала плечами.
    — Раскопки в развалинах чимекской империи обходятся недешево. Корабль, может, и принадлежит университету, но то, что мне там платят, даже наполовину не покрывает всех моих расходов и усилий.
    — Ты хочешь знать, Молли, почему мы здесь? — печально спросил рулевой. — Потому что кое-кто в Миддлстиле предложил за тебя кучу денег — за тебя живую. Но заказчика устроит и твое мертвое тело.

Глава 9

    Аналитик Номер Девяносто Один сделала вид, что не заметила человека, стоявшего рядом с дверью, ведущей в кабинет леди Риддл. Она небрежно тасовала стопку перфорированных карт, предназначенных для дневной загрузки в транзакционный двигатель, пока Аналитик Номер Два-Восемьдесят просовывала их в щель контейнера пневматической трубы.
    — Это он, — сказала, понизив голос, Номер Девяносто Один.
    — Я думала, он будет повыше ростом, — прошептала в ответ Номер Девяносто Один, впрочем, без особого разочарования в голосе.
    Они узнали его по знаменитой твидовой кепке. Виду у него был такой, будто он только что вернулся с охоты, проведя целый день в горах, где стрелял куропаток.
    — Глаза вперед и по центру! — скомандовала Регулятор Номер Девять, проходя мимо станции обработки. Присутствующие сосредоточились на работе, и Регулятор направилась к нему.
    — Лорд Вилдрейк, генеральный адвокат ждет вас!
    Закрыв дверь вычислительного зала, Регулятор проводила гостя в отдельный кабинет, из которого сквозь окна из армированного кристаллического стекла открывался вид на бескрайние выси тропосферы. Здесь всегда было спокойно и тихо. Небесный Суд парил на слишком большой высоте над житейскими бурями и неурядицами королевства Шакалия. Вилдрейк на мгновение замер на месте, наблюдая за аэростатами малых размеров, патрулирующими воздушное пространство за пределами поставленных на прикол сфер. Они были оснащены острыми как бритва стабилизаторами и длинными вибрирующим шипами для отпугивания скрейперов, паривших слишком близко к городу.
    Он снял плащ и повесил его на крючок рядом с мраморным бюстом Изамбарда Киркхилла. После чего щелкнул каблуками, оповещая леди Риддл о своем присутствии.
    Светлый и просторный кабинет выгодно оттенял черную как эбеновое дерево кожу генерального адвоката. Но так, судя по всему, и было задумано.
    — Присаживайтесь! — предложила леди Риддл.
    Вилдрейк покачал головой, и, чуть подпрыгнув, ухватился за одну из труб пневматической почты, тянувшихся по потолку. Морщась от боли — давали о себе знать утренние упражнения, — он принялся на ней подтягиваться.
    Леди Риддл выругалась про себя. Пристрастие Вилдрейка к чертову зелью становится просто опасным.
    — Сколько шайна вы теперь принимаете, лорд Вилдрейк?
    — Достаточно, чтобы сносно себя чувствовать, — ответил Вилдрейк. — Вернее, чтобы чувствовать себя человеком. Поговорите с вашими костоправами, пусть подкинут мне еще, про запас.
    Теоретически предела мышечной массе, которую можно нарастить, пережевывая шайн, не существовало. Зелье легко можно было приобрести у стражников, охранявших границы городов-государств, где целые элитные полки превращались в этаких буйволов с раздутыми мышцами.
    — Расскажите мне о «Беллерофоне», Вилдрейк.
    Лорд Вилдрейк заговорил быстро, стараясь уместить каждое предложение между вспышками боли в натруженных руках.
    — Я нашел его обломки в песчаных дюнах неподалеку от Дазбы. Аналитики, предсказавшие это, достойны самых высоких оценок.
    — Продолжайте!
    — Виновник — один из офицеров. Его семью взяли в плен и шантажом заставили изменить курс воздушного корабля. Затем он посадил «Беллерофон» по ту сторону кассарабийской границы. Там его перехватили местные племена.
    — А наши авиаторы?
    — Большую часть экипажа изменник отравил, добавив в грог яд. Мне удалось освободить несколько человек из числа тех, кто остался в живых. Женщин к тому времени успели передать калифским биотехникам.
    — Они осмелели, — задумчиво проговорила леди Риддл. — Они становятся слишком самоуверенными. Пора что-то делать с этой Кассарабией.
    — Весь имевшийся на корабле летучий газ они слили и отправили на завод, расположенный неподалеку от Дазбы, — продолжил лорд Вилдрейк. — Они используют чрева наших женщин для создания органического заменителя летучего газа.
    — Наблюдатели сообщили, что вы уничтожили это место.
    — В своих научных разработках они не достигли больших успехов — им не удалось сделать газ менее горючим, — ответил Вилдрейк. — Я просто воспользовался благоприятными сопутствующими обстоятельствами.
    — Если им не нравится, пусть держатся как можно дальше от нашей кухни, Вилдрейк.
    — Вы только что выразили мои мысли, генеральный адвокат.
    — Теперь, после того как калиф немного обжег себе пальцы, я предлагаю вам новую работу, Вилдрейк.
    — Я так и думал. — Кожа лорда Вилдрейка приобрела здоровый красноватый блеск. Насыщенный шайном пот наполнил помещение резким запахом, напоминающим аромат корицы. — Пропал еще один ваш воздушный корабль?
    — Не корабль. Человек. Волк Номер Двенадцать совсем отбился от рук.
    — Гарольд? — удивился Вилдрейк. Он на минуту прекратил подтягивания, но продолжал цепляться за трубу. — Так-так. Старый капризный мальчик Гарольд Стейв. Значит, Ловцу волков предстоит отловить другого Ловца волков.
    — Совершенно верно, — подтвердила леди Риддл. — Я понимаю, вас с ним связывают воспоминания прошлого, я имею в виду, помимо вашей флотской службы. Проблем в связи с этим не возникнет?
    — По моему мнению, перевозки бочонков с водяным балластом по всему королевству вряд ли можно считать флотской службой, мадам, — ответил лорд Вилдрейк.
    — Но из всех тех, кто был схвачен, только вам и Гарри Стейву удалось выжить в лагере Флавстар, — заметила леди Риддл. — Да еще тому богатому парню, вольному стрелку.
    — Шесть месяцев любезного гостеприимства Комитета Общественной Безопасности Содружества не могли не сказаться на нас. С трудом верится, что мы смогли пережить то, что выпало на нашу долю.
    Леди Риддл откинулась на спинку кресла. К шайну Вилдрейк пристрастился именно в лагере. Он нарастил мощную мышечную массу — как будто специально для того, чтобы больше никогда никакой палач Содружества не посмел и пальцем прикоснуться к нему.
    — После вашего побега, насколько мне помнится, мнения относительно того, чья ошибка привела к провалу операции в Квотершифте, разделились.
    — Стоит ли тогда удивляться, что у меня возникло особое мнение на сей счет, генеральный адвокат. Гарольд Стейв — человек, у которого свой взгляд на то, что такое справедливость. От него можно ожидать чего угодно. Он отнюдь не джентльмен.
    — Последнее, пожалуй, соответствует истине. Но если помнить о том, какие разрушения вы оставляете после себя, Вилдрейк, то вряд вы вправе делать подобные заявления.
    — Мне кажется, мадам, что именно мои прежние разногласия с волком Номер Двенадцать побудили вас обратиться ко мне с вашим предложением. Считайте, что у меня есть стимул. Судя по всему, охота будет интересная.
    — В таком случае, вы получаете свободу действий, Вилдрейк. И вот еще что…
    — Да, мадам?
    — Если можно, постарайтесь доставить его хотя бы в таком состоянии, чтобы наши маги-дознаватели смогли допросить его.
    — Приложу все возможные усилия к этому, госпожа генеральный адвокат, — ответил лорд Вилдрейк и соскочил на пол, чувствуя восхитительную боль в мышцах. — Все мыслимые усилия.

    Оливер стоял на мощенной брусчаткой улице неподалеку от Боунгейтской тюрьмы, к которой стеклись многотысячные толпы желающих присутствовать на его казни. Торговцы с лотками подгнивших фруктов расхваливали свой товар любителям забрасывать осужденных гнилью. Вот и сейчас в сторону эшафота уже летели подпорченные яблоки. Но самым шиком считалось сначала дать несчастному почувствовать под ногами табурет, и лишь затем, когда он начинал «танцевать Боунгейтскую кадриль», забросать его овощной гнилью.
    Инспектор Пуллингер торжественно вскинул руки, и толпа разом умолкла.
    — За нарушение королевского приказа об обязательной регистрации, нарушение регистрационных границ, утаивание от Департамента по делам феев предметов, оговоренных в шестом пункте Закона о контроле над фейбридами, за злодейское умышленное убийство по трем пунктам обвинительного акта Оливер Брукс приговаривается к смерти через повешение.
    Толпа взревела от восторга, а на эшафот, для отправления обряда обращения, вступила женщина-викарий. Она говорила очень тихо, и ее могли слышать только Оливер и те, кто стоял неподалеку от него.
    — Беспокойные души этой жизни, да вернется ваша суть в море разума, дабы при повороте Круга вернулись вы на славную землю в более счастливой оболочке.
    В следующее мгновение викарий испуганно отшатнулась — на эшафоте прямо перед ней возникла бесформенная масса Шептуна.
    — Новая оболочка? Но старая совсем не плоха!
    Стражники с криками бросились врассыпную. Испуганная публика волной откатилась назад, готовая броситься в бегство.
    — Видишь, когда мне хочется присесть, я всегда смогу найти себе место.
    — Шептун! — простонал Оливер.
    — Кошмарные сны, Оливер? — спросил Шептун. — Ну, их я вдоволь насмотрелся и у себя. У нас там каждый день новенькие. Да еще уорлдсингеры с их скальпелями, снадобьями и резиновыми перчатками.
    Оливер попытался развязать наброшенную ему на шею петлю.
    — Слава Великому Кругу! Я думал, что все происходит на самом деле! Что это реально!
    — С каждым днем это становится все более реальным, Оливер! — прошипел Шептун. — Если тебя поймают, с тобой поступят именно так! Вот твое будущее! Лучше выбери себе в Хоклэме подземную тюремную камеру рядом с моей! Я ведь предупреждал тебя о Гарри Стейве, разве не так?
    — Мои родственники погибли, Шептун. Мой дядя убит. Убита демсон Григгс. Меня тоже пытались убить.
    Шептун погладил Оливера по спине и чем-то костяным, не то зубами, не то концом кости руки, срезая с шеи мальчика воображаемую петлю.
    — Смотри, какими похожими мы становимся, Оливер. Моя семья тоже умерла. Отец задушил мою мать за то, что она произвела меня на свет, и я преследовал его во снах до тех пор, пока он не залез на крышу фабрики в Хэзлбенке и не спрыгнул с нее вниз.
    — Ты безумец! — воскликнул Оливер. — Мы с тобой совсем непохожи!
    — Ты считаешь меня безумцем? — снова прошипел Шептун и хихикнул. — Ты бы посмотрел на тех, кого выпускают из сумасшедшего дома, Оливер! Вынюхивателей душ. Их приходится заковывать в особые торки, более похожие на доспехи, чем на обычный торк. В сумасшедшем доме мы обычно называли их дикарями. Они и есть самые настоящие дикари.
    Оливер бросил взгляд на Боунгейтскую площадь. Сейчас она была пуста.
    — Что ты здесь делаешь, Шептун?
    — Какая неблагодарность, Оливер. Я обо всем позабочусь. Позабочусь о нас обоих. Сон здесь, сон там, и не только у меченых, но и у нормальных людей.
    Оливер попытался не смотреть на бесформенную массу Шептуна.
    — Я не знал, что ты способен на такое.
    — Проклятый занавес присутствует в Шакалии уже более тысячи лет, Оливер. Его пары просачиваются в леса, поля и торфяник. Уорлдсингеры с этим не согласятся, но теперь чуточка колдовства есть в каждом из нас. — Шептун рассмеялся. — В ком-то больше, в ком-то меньше, верно?
    — Я еще не начал изменяться.
    — Сны говорят правду, Оливер. Сны это дверь, через которую редко допускается отрицание. Задай себе вопрос: почему твой разум, твой совершенный ум, который способен ввести в заблуждение уорлдсингеров, почему он позволяет мне проникать в твои сны?
    — Я… — такого вопроса Оливер никак не ожидал.
    — Подумай об этом, Оливер. Мне здесь нравится… я хочу сказать, что мне нравится находиться в твоем сознании. Меня восхищает его абсолютная ясность. Общаться с нормальными людьми очень сложно, но я старюсь, Оливер. Я со всем справлюсь. Куда мне только не приходилось проникать, даже в сознание паровиков. Это псе равно, что идти по реке битого стекла.
    — Что еще кроме неясных предупреждений о Гарри Стейве ты нашел во время своих странствий? — спросил мальчик.
    — Мне нравится Гарри, — признался Шептун. — Он сукин сын, и будь я проклят, но пока я не уверен, что он наш сукин сын. Но в данный момент в городе он единственный, кого преследуют в связи с молодым мастером Бруксом.
    — Приятно слышать.
    — Тебя ожидают кое-какие сюрпризы, Оливер. Да и меня тоже. Здесь где-то есть и еще кое-кто или кое-что. Оно оставляет еле заметные следы в разуме людей. Оно думает, что мне о нем ничего не известно, но я достаточно силен, Оливер. Иначе зачем, по-твоему, они упрятали меня так глубоко под землю. У них не нашлось для меня особого торка.
    Обычный еле слышный, голос Шептуна усилился до крика, и трущобы вокруг Боунгейтской площади дрогнули, отступили перед его яростью.
    — Старый добрый Шептун никогда не уподобится дикарям. Он не станет совершать полуночных прогулок по широким бульварам Миддлстила. Лунный свет не для него. Вечерняя прохлада не для него.
    — Прекрати! — крикнул Оливер. — Мой разум!
    Буря голосов стихла, а Шептун, рыдая, рухнул на эшафот.
    — Я непредсказуем, Оливер! Поэтому меня все и боятся, поэтому от меня и отгораживаются десятками прочных волшебных стен. Поэтому они использовали специально обученную собаку, чтобы та приносила напичканную дурманящими снадобьями пойло, которым меня потчуют в тюремной камере.
    Испытывая одновременно ужас, восхищение и жалость Оливер как зачарованный наблюдал за тем, как Шептун начал приплясывать на эшафоте, неуклюже отбивая ногами ритм песенки, показавшейся ему смутно знакомой — нечто похожее он слышал в далеком детстве.
    — Что ты будешь делать, Шептун, если меня поймают, и палач затянет петлю на моей шее?
    — Не говори так, Оливер! — прошипел Шептун. — В твоем сознании слишком свежи приятные воспоминания о ростбифе, который ты съел за последним ужином. Теперь мне понятно, что ты пытаешься сделать. Отвлекаешь меня, как котенка, с которым играют веревочкой.
    — Жаркое на самом деле было очень вкусным, — ответил ему Оливер и сел на край эшафота.
    Шептун тут же устроился рядом, хотя было трудно сказать, действительно ли он занял сидячее положение.
    — Я мог бы смириться с моей тюрьмой, Оливер, если бы не Особая Гвардия. Какие они красивые, все эти мальчики и девочки! Их сытно кормят, их удивительные способности поставлены на службу стране, за что им положена всеобщая любовь. Они — что-то вроде корзинки с изнеженными заласканными домашними любимцами. Раньше я приходил и в их сны, Оливер. Но теперь не могу себя заставить.
    — Они хотели, чтобы я согласился вступить в их легион, — признался Оливер. — Тогда мне на шею надели бы контрольный торк.
    — Хорошенькому котенку полагается ошейник, — ответил на это Шептун. — Думаешь, мой отец не обещал мне подобного, когда привез меня в Миддлстил в своей телеге? Я обмениваюсь сообщениями со всеми заключенными Хоклэма, этакая живая система кристаллической связи. Нет такой томящейся там души, которая не мечтала бы о превосходном бифштексе и долгих днях блаженного безделья и искусном массаже. Ты удивился бы, увидев, какие нормальные на вид многие из тамошних осужденных. Но если твои способности нельзя открывать и закрывать как кран в бочонке с джином…
    Пространство сна начало таять, будто утренний туман. Оливер почувствовал, что просыпается.
    — Не забывай о тюрьме, Оливер! — напомнил Шептун. Он уже успел вернуться в свою подземную темницу. — Будь осторожен с этим проходимцем Гарри Стейвом!

    — Тебе понадобится шляпа! — произнес Гарри. — Вот увидишь!
    Яхта «Утренняя песнь» встала на прикол в четырех миля от Тернхауса неподалеку от таверны в дальней части королевского парка — как и повсюду в Шакалии, здесь все носило название «королевского», хотя принадлежало народу. Повсюду среди травы стояли кареты, запряженные четверками лошадей, и многочисленные городские семьи, расстелив на земле клетчатые одеяла, предназначенные специально для пикников, наслаждались солнечным днем.
    — Зачем мне она, Гарри? — спросил мальчик, поправляя на голове шапку. — Насколько мне помнится, вы говорили, всевидящее око на небе будет повсюду следить за нами.
    — Немного паранойи нам не повредит! — ответил Гарри и заговорщически подмигнул.
    Оливер огляделся по сторонам, рассматривая двор таверны; здесь за столиками сидели рабочие дренажной службы. В районе Хандред-Локс не было ни одного королевского парка. Самым ближним был парк в Беггарсмиде, но уходить так далеко от дома Оливеру не позволяли надзорные правила.
    — Здесь очень много людей, — заметил он. — Как же мы найдем нужного нам человека?
    — Женщину, Оливер. Нам нужно найти одну женщину. А много народа — это хорошо. Нас трудно заметить сверху в людской массе. Кстати, шляпа в таком деле тоже не помешает. Пусть там наверху поломают головы, пытаясь нас обнаружить.
    Женщину, о которой говорил Гарри, они нашли возле большой крытой повозки, вроде тех, в которых на деревенских ярмарках продают сомнительного происхождения средства от облысении. Особа эта сидела на табуретке. Слева бутыль с джином, справа — груда мотков с пряжей. Она вязала свитер, явно предназначавшийся для ребенка.
    — Матушка! — позвал ее Гарри, и она тут же подняла голову. — Ждем новых внучат?
    — Это ваша мать? — удивился Оливер и с недоверием посмотрел на неопрятную старую толстуху.
    Та указала на него вязальной спицей.
    — Если ты ищешь ту клячу, что произвела на свет Гарри Стейва, то тебе долго придется ее искать, милок. Мои дети все давно обзавелись семьями и приличными профессиями.
    — Оливер, знакомься, это демсон Лоуд! — представил ее Оливеру Гарри. — Она — мать для всех ее друзей.
    Толстуха усмехнулась и, открыв беззубый рот, основательно приложилась к бутылке джина.
    — А все потому, что мне подфартило разбогатеть, когда я копала в колониях серебро.
    Оливер вежливо наклонил голову.
    — Очень приятно, матушка Лоуд.
    — Ты, пожалуй, будешь почище обычных приятелей этого распутника, — заметила демсон Лоуд.
    — С тобой всегда приятно поговорить, — отозвался Гарри Стейв. — Правда, ты забыла упомянуть, по какой причине оказалась в Конкорции, а также о плавучей тюрьме, на которой тебя туда доставили.
    — Пустяки, — отмахнулась матушка Лоуд. — Судья, может, и присудил мне высылку, но за малую толику серебра в Шакалии всегда можно купить прощение. Мне хватило деньжат, чтобы начать на пару с мистером Локом оружейное дело. Мы с ним начали изготавливать ружья для миддлстилских дворян и для двадцати графств.
    — «Лоуд и Лок», — произнес Оливер. — В дядиной газете я видел вашу рекламу.
    — Услуга, которая недешево обходится, милок, на Док-стрит за нее дерут будь здоров сколько — вздохнула демсон Лоуд. — А теперь послушай меня, Гарри. Я тебе не лекарь и не хожу по домам, а все потому как боюсь, что к тому времени, как я вернусь, мое золотко, партнер промотает наше дело где-нибудь за карточным столом.
    — Извини, матушка, — произнес Гарри. — Но у меня небольшие неприятности.
    — А когда ты обходился без них, дружок? — С этими словами демсон Лоуд привстала и вытащила из-под себя сложенный в несколько раз номер «Миддлстил иллюстрейтед ньюс». — Двенадцатая страница, вон там, внизу.
    Гари взял в руки газету и открыл ее в указанном месте.
    — «Жуткие убийства в Хандред-Локс, совершенные фейбридом-ребенком и беглым убийцей и мошенником. Их жертвами стали полицейские констебли и служанка».
    — Что?! — задохнулся от возмущения Оливер. — Они пишут, что мы их убили! А как же тогда тела убийц в зале?
    — Эта подробность странным образом выпала из газетной статьи, — прокомментировал Гарри. — Получается, у Небесного Суда на содержании не меньше борзописцев, чем на Док-стрит.
    — Мне попалось более подробное описание того, что случилось, Гарри, — сообщила демсон Лоуд. — Тебя занесли в черный список. Считается, что ты пошел по сколькой дорожке, и тебе больше нет доверия. У каждого свистуна отсюда и до Лох-Греморгана имеется приказ выдать тебя полиции.
    — Матушка, но это же чушь собачья! — взвился Гарри. — Возможно, стоит сдать кого-то из Суда, но не меня!
    — Ты, конечно, негодяй, Гарри, но я верю тебе. Не потому, что ты у нас такой паинька, а потому что я не вижу, какая тебе выгода от этого дерьма.
    — Приятно слышать, что ты веришь мне, — съязвил Гарри Стейв. — Кстати, тебе сказали, кому из Ловцов волков ты должна оказывать помощь?
    — Волку Номер Семь.
    — Джейми чертов Вилдрейк. Даже не знаю, польщен он или оскорблен этим заданием. У кого-то там, в верхах, точно есть чувство юмора.
    — Держись подальше от больших королевских дорог, Гарри! — предупредила матушка. — Там на постах, где берут дорожную пошлину, теперь поставили анализаторы крови. Проверяют всех подряд. Хэм-Ярд гудит, как растревоженный улей, в который сунули горящую тряпку.
    — Неужели те два шута гороховых из Хандред-Локс были настоящими полицейскими? — удивился Гарри. — Хороший сюжет для книги. А я принял их за убийц с фальшивыми документами. Куда катится мир, если нельзя верить даже полицейским?
    — Это сильно усложняет дело, — заметила его собеседница.
    — Верно, — согласился Гарри Стейв. — Но хитромудрые машины Хэм-Ярду не особенно помогут. Начав работать на Суд, я проделал один фокус. Я подсунул в архив код крови другого человека, торговца домашней птицей по имени Иеремия Флинтвинч, который умер от сифилиса двадцать лет назад.
    Демсон Лоуд указала на Оливера.
    — А его код крови? Можешь оставить мальчишку со мной. Гарри. Так будет лучше для вас обоих.
    — У меня есть имя! — запротестовал Оливер.
    — Причем весьма славное, — подхватил Гарри. — Станцией, которая подверглась нападению, руководил Титус Брукс. Матушка, познакомься с Оливером Бруксом, его племянником и сыном Филеаса Брукса.
    — Филеас Брукс, — повторила демсон Лоуд. — Это имя говорит о многом. Его нужно носить с достоинством.
    — Похоже, в нашем королевстве хватает людей, которым оно не дает покоя!
    Старуха поднялась и вытянула вперед руки.
    — Теперь я его вижу и слышу, Гарри! Как будто Филеас снова ожил. Позволь, мой мальчик, помочь тебе встретить врагов на равных. Черт побери, куда подевался мой бесполезный помощник?
    В следующее мгновение как по мановению волшебной палочки перед демсон Лоуд вырос юный подмастерье с лотком окороков, завернутых в пропитанную воском бумагу.
    — Крикл, я сказала тебе сделать запас еды, а не покупать всю лавку с копченостями!
    — Конечно, демсон. Простите, демсон. Извините, что задержался, но на ярмарке толпы народа, приходилось проталкиваться через них с великим трудом.
    — Судя по твоему виду, Крикл, тебя скорее задержала рюмка путтенлендского сидра. Открывай повозку и покажи товар этим господам.
    — Сию секунду, демсон.
    Внутри фургона оказались слесарный верстак и прилавок, втиснутые между несколькими десятками крошечных шкафчиков с выдвижными ящичками. Здесь было так тесно, что хозяйка с помощником и Гарри с Оливером едва там уместились. Причем, только матушка сидела, тогда как остальным пришлось стоять в полный рост.
    — Что желаешь, Гарри? — осведомилась демсон Лоуд.
    — Что-нибудь приличное, не очень большое, чтобы можно было легко спрятать под одеждой, но довольно массивное и тяжелое. Не длинноствольное, но чтобы било на хорошее расстояние.
    — А молодому мастеру Бруксу?
    Гарри посмотрел на Оливера.
    — Титус когда-нибудь брал тебя на охоту?
    Оливер отрицательно покачал головой.
    — В Севенти-Стар-Холле у нас не было оружия. Дядя всегда говорил, что лучшее оружие — человеческий разум. Оружие придает ложное ощущение смелости и приводит к неразумным поступкам.
    — Да, верно, он не любил оружие, Оливер, — задумчиво произнес Гарри. — Вот только не следует путать нелюбовь к дракам с неумением дать отпор врагу. Твой дядя держал пистолет в тайном ящике письменного стола. К сожалению, это ему мало чем помогло.
    — У него, если не ошибаюсь, был старинный «Теннисон и Баундер»? — поинтересовалась демсон Лоуд. — Не слишком-то надежная вещица, что стрельнуть из него во врага, что плюнуть — не велика разница. Твоему дяде следовало бы обзавестись настоящим пистолетом. Видит Круг, я не раз предлагала ему это сделать.
    — С годами мы становимся сентиментальными в отношении некоторых вещей, матушка, — заметил Гарри. — Это оружие пользовалось огромным успехом в дни моего детства.
    — Не может быть, сэр! — возразил помощник демсон Лоуд. — Когда оно было, ваше детство? Не иначе, как вы в свое время пристрастились к леаафу, сэр. Такие штучки, как «Теннисон и Баундер», давно уже стали музейной редкостью.
    Гарри смерил парня колючим взглядом.
    — Похоже, ты любишь пистолеты, приятель?
    — Обожаю, сэр. Самых разных видов и марок. Дуэльные, газовые, пистолеты для охраны почтовых карет. Специальные пистолеты для флотских офицеров, егерские длинноствольные, но больше всего, сэр, мне нравятся дамские пистолеты. Прекрасные изящные штучки; при желании их можно спрятать в кошельке или под юбкой.
    — Мы взяли Крикла в ученики в счет оплаты долга одного из партнеров Лока. Жуткий был картежник, — пояснила демсон Лоуд, обращаясь к Гарри Стейву.
    — Тогда, ученик, посоветуй нам, какой пистолет лучше выбрать для моего спутника, который еще никогда не стрелял?
    Крикл подошел к Оливеру и принялся измерять руки и рост юноши, прикидывать вес.
    — Никогда не стрелял, говорите? К нам, в фирму «Лоуд и Лок», редко заходят подобные девственники. Думаю, вам нужно нечто с раструбом, сэр, нечто массивное, чтобы быть уверенным, что такое оружие не подведет. То, к чему не нужно долго привыкать, а просто использовать в нужную минуту. Нечто качественное и надежное.
    С этим словами Крикл открыл один из ящичков и вытащил из него черный пистолет с похожим на воронку стволом.
    — Особая модель для мореходов, сэр. Предназначен специально для морских волков, которым подвластны моря и океаны. Используется в тех условиях, когда волны и качка и без того сильно снижают точность попадания. Малопригоден для больших расстояний, сэр, но если выстрелить из него в упор, то результат превзойдет все ожидания.
    Гарри перехватил вопрошающий взгляд Оливера и одобрительно кивнул.
    — Тебе придется пострелять из него, Оливер. Сделай мне любезность, я должен убедиться, что в нужную минуту ты сумеешь постоять за себя.
    Матушка Лоуд открыла несколько других ящичков и принялась выкладывать их содержимое на прилавок — ружейные стволы, патронники, курки, заводные воспламенители. Затем начала все это перебирать, отдавая распоряжения Криклу, который тут же нырял в темные уголки фургона за той или иной вещью. Наконец, удовлетворившись собственным выбором, матушка начала собирать части будущего пистолета, пользуясь набором миниатюрных инструментов, как у часовщика. Казалось, пальцы старухи забыли о возрасте; они как мотыльки порхали над разложенными по столу железками, которым предстояло превратиться в грозное оружие. Прямо на глазах Оливера разрозненные части стали приобретать форму пистолета — массивного, тяжелого на вид, с длинным стволом.
    Гарри с интересом и нескрываемым одобрением наблюдал за умелыми манипуляциями хозяйки оружейной фирмы.
    — Смотрю, ты используешь катосианский отражатель казенной части.
    — Никто еще не придумал ничего лучше этой штуки, Гарри. Можешь разговаривать, пока я работаю. Люблю слушать разговоры, пока руки заняты. Крикл, принеси молодому мастеру Бруксу патроны.
    Ученик вытащил из одного ему ведомого места мешочек с хрустальными пулями и передал их Стейву.
    — Оливер, а правду говорят, что в Хандред-Локс выращивали деревья-самострелы?
    — Нет. Несколько лет назад ходили слухи о том, чтобы разбить сад. Но городские выборщики не получили разрешения. Им ответили, что это слишком опасно.
    Гарри поднес к свету масляной лампы стеклянный патрон, держа его двумя пальцами.
    — Стеклодув делает пули примерно так же, как природа производит семена самострельных деревьев. Два патронника наполнены соком, и каждая капсула отделена от соседней тоненькой мембраной. Сок сам по себе безвреден, но если смешать две порции, то получится мощный заряд. Тому, в кого он попадет, оторвет руку.
    — В Клейнарке были жертвы. Несколько человек погибло, ненароком подставив себя под семена-пули диких самострельных деревьев. Молодые деревца выпускают заряды на расстояние в пять миль, — добавил Оливер.
    — Взрослое дерево отстреливает семена на расстояние до двадцати миль, — уточнил Гарри. — Когда стреляешь из пистолета, отжимаешь курок и разбиваешь стеклянную оболочку патрона. Разбиваешь смесительную камеру и воспламеняешь заряд.
    — Верно, сэр, — согласился Крикл. — Хрясь, тресь, бах, бум, вжик! И пуля летит к цели. Настоящая симфония. Молодой сэр знает, как обращаться с оружием?
    — Если нажимаешь на спуск, Оливер, и ничего не происходит, это значит, что пистолет дал осечку. Никогда не поворачивайся и не направляй пистолет на того, чья жизнь тебе дорога. Держи оружие на расстоянии от себя, переломи ствол посередине вот таким образом, затем подними рычажок и стреляй, — проинструктировал Оливера Гарри Стейв. — Если понадобится вручную удалить отстрелянный заряд, возьми шомпол, который крепится к нижней части ствола и вытолкни. Никогда не засовывай в ствол пальцы. Осадок может в два счета прожечь твою руку до кости. Именно поэтому патрон отливают из стекла, а не из металла. Когда находишься на поле боя, будь острожен и смотри себе под ноги. Если случайно наступить на неразорвавшийся патрон, он с огромной силой разорвет оболочку. В таком случае ты как пить дать лишишься ноги.
    — Никогда не скупись на патроны, милок! — посоветовала матушка Лоуд. — Ни за что не бери те, что отдают тебе почти задарма. От дешевых патронов стрелков погибло больше, чем от прицельных выстрелов. Такой дерьмовый заряд разорвется в твоем стволе в тот миг, когда ты этого совсем не ждешь. Пожадничаешь, и друзьям придется соскребать твои останки с земли, чтобы положить в гроб.
    — По той же причине никогда не разгуливай с заряженным пистолетом. Дождись, когда беда заглянет тебе в лицо, и только тогда переламывай ствол и заряжай, — добавил Гарри. — В приятном обществе, допустим, на охоте, можешь ходить с переломленным стволом, чтобы все знали, что твое оружие не представляет угрозы.
    Хозяйка оружейной фирмы подняла почти готовый пистолет ближе к лампе.
    — Тебе придется кое-чему подучиться, милок, прежде чем выучишь все клейма стеклодувов на патронах. Это поможет тебе в будущем — сразу сумеешь отличить настоящий товар от подделки. Для этого нужно сравнить обе половинки патрона, не отличаются ли они по цвету. Натуральный сок семян-пуль прозрачен, как вода. Хороший оружейник добавляет краситель в одну из капсул патрона, будь то левое или правое. Я, например, заливаю красный краситель в правую. Недобросовестные оружейники, которые продают свой товар всяким олухам, просто не желают тратиться на краситель.
    Гарри протянул Оливеру стеклянный патрон. Его верхняя часть, расположенная над двумя капсулами, заполненными взрывоопасным соком, была полой. В ней находилось несколько десятков свинцовых шариков.
    — Для твоего мушкетона подойдут вот такие штуки, они называются дробью. От них нет толка при выстреле на большое расстояние, да и в любом случае у меня нет времени на то, что сделать из тебя классного стрелка. Значит, запоминай, ты стреляешь и поражаешь находящуюся перед тобой цель. Поражаешь всех без исключения, дробь никого не выбирает, ей наплевать. Понял?
    Оливер посмотрел на пистолет с раструбом на конце ствола. Теперь до него дошел смысл слов дяди Титуса. От оружия, подобно теплу от очага, исходило ощущение ложной храбрости. В следующий раз, если к нему заявится полицейский из Хэм-Ярда, чтобы надеть ему на шею торк, то пусть приходит с чем-нибудь посерьезней кортика или дубинки.
    — Понимаю, Гарри. При выстреле друзей передо мной быть не должно.
    — Отлично, молодой сэр, — не удержался от комплимента помощник матушки Лоуд. — Вы все схватываете на лету. Вам достался превосходный образец оружия. Вы теперь настоящий молодой дуэлянт, сэр.
    Демсон Лоуд протянула Гарри только что собранный пистолет. Стейв сразу же проверил оружие: заглянул в ствол, обеими руками попробовал на вес. Старуха перевела взгляд на Оливера.
    — Если тебя вдруг каким-нибудь ветром занесет за границу, милок, ты можешь нарваться на то, что наш брат-оружейник называет ружьями для самоубийц.
    — Что это за ружья?
    — Двуствольные ружья, трехствольные, четырехствольные, даже ружья-аккордеоны. Держись от них подальше. Ты заряжаешь ружье несколькими пулями, первая вылетает из ствола и ослабляет кристалл в других патронах. С каждым новым выстрелом увеличиваются шансы на то, что ружье взорвется в твоих руках. Именно так в Конкорции погиб мой первый муженек, когда его попросили зарядить одну трехстволку. Да шут с ним, все равно стрелок из него был никудышный.
    Гарри положил руку на плечо демсон Лоуд.
    — Матушка, ты настоящий мастер своего дела.
    — Всегда стараюсь угодить клиентам, Гарри Стейв. А теперь маленький сюрприз для сына Филеаса Брукса.
    С этими словами старуха встала и открыла ключом сундук на полу фургона. Вытащив из него завернутый в тряпицу сверток, она потянула шнурок, которым тот был завязан, и извлекла нож с тупым на вид лезвием и черной рукояткой. Нож был ничем не примечательный, за исключением кабаньей головы, чье изображение украшало его рукоятку.
    — Твой отец отдал мне этот нож в качестве платы незадолго до того, как произошло крушение аэростата. Мне так и не хватило духа продать его.
    Оливер взял у нее нож — тот оказался на удивление легким, практически невесомым.
    — Спасибо, матушка Лоуд. Зачем он был нужен моему отцу?
    — Понимаю, о чем ты сейчас думаешь, — усмехнулась старуха. — Отдай его мне.
    Оливер подал ей нож. Взяв кусок свинца для литья дроби, старуха повернула кабанью голову и пронзила его лезвием с такой поразительной легкостью, будто свинец был мягче фромерсетского сыра. Вернув кабанью голову в прежнее положение, демсон Лоуд положила нож на верстак.
    — Филеас разжился им на одном из восточных континентов. Это колдовской нож, изготовленный тамошними уорлдсингерами, или как они там у них называются. Твой отец был мастер обращаться с ним — заставлял лезвие слушаться его, даже менять форму. Когда нужно, оно становилось мечом или топором, я точно и не знаю.
    — На вид простой, как сапожный ножик, а на деле смертоносный, как клыки острозуба! — восхитился Гарри. — Превосходное оружие для Ловца волков!
    — Но у меня нет денег, чтобы заплатить за него, — вздохнул Оливер.
    — Есть долги, которые не измерить деньгами, — заметила демсон Лоуд и передала Стейву мешочек со стеклянными патронами. — Похоже, сегодня я отдаю большую часть таких долгов. Вам еще нужны патроны?
    — Этого нам хватит, чтобы добраться до Шэдоуклока, — ответил Гарри.
    — Шэдоуклок! Ну разумеется! — воскликнула демсон Лоуд. — Куда же еще можно бежать, если твой путь перегородили полицейские, а за тобой по пятам гонятся волки Небесного Суда? Конечно, в самый охраняемый город во всем королевстве!
    Гарри спрятал пистолет под одеждой.
    — Сдается мне, это твои собственные слова, что, мол, самое надежное место, где можно спрятаться — тень позади полицейского участка.
    — Гарри, дорогой мой, я десять лет жизни обменивалась этими историями с каторжниками, копая в колониях оросительные каналы. Местные свистуны не так глупы, чтобы их за твои грешки турнули со службы.
    — Да ты просто святая, матушка.
    — Послушай, милок, не хотелось бы терять старую гвардию. Пусть останется хотя бы один — чтобы было кому положить цветочки на мою могилу.
    — Матушка, тебе предстоит жить вечно.
    Польщенная, старая оружейница сделала добрый глоток из бутылки с джином.
    — Шутишь. Но с тех пор, как мой доктор запретил мне курить мамбл, я чувствую себя гораздо лучше.

    Клерк отделения кристаллосвязи недовольно посмотрел, как к переднему столу подошел запоздалый посетитель — через считанные минуты на станции должна была начаться ночная смена.
    — Прием закончен. Принимаются лишь сообщения государственных учреждений. Если у вас нет разрешения, то приходите завтра утром.
    — Разумеется, разрешение у меня есть, сэр, — отозвался посетитель и продемонстрировал клерку жетон инспектора полиции, в равной степени блестящий и фальшивый. — Вы же не уходите прямо сейчас, сэр?
    Смирившийся с необходимость немного задержаться, клерк достал карандаш и листок бумаги.
    — Видите ли, уже поздно. Мы отправили все сообщения четыре часа назад.
    — Я непременно пришел бы раньше, сэр, но мне пришлось ждать, пока уснет моя мать.
    Запоздалый посетитель с полицейским жетоном заполнил бланк. Клерк бросил взгляд на зал отправки. Большинство синекожих отправителей дневной смены уже были готовы погрузиться в сон прямо перед дочерними кристаллами.
    Прочитав сообщение, клерк посмотрел на отправителя.
    — Сообщения государственных учреждений отправляются бесплатно. То есть вам не надо платить по два пенса за каждое слово. Если желаете, можете написать больше…
    — Нет, сэр, длина текста мне совершенно не важна.
    Странный посетитель ушел, и клерк звякнул в колокольчик, чтобы позвать шифровальщика. Через несколько секунд в двери показалась женская голова.
    — Поздний посетитель, Ада, — объяснил клерк. — Срочное сообщение.
    Женщина прочитала написанный на листке бумаги текст.
    — Волку Номер Двенадцать. Шэдоуклок. Во имя великого Круга, что мне с этим делать?
    — Готов спорить, что это ставка для завтрашних скачек. Парень, оставивший эту записку, был из полиции. Полицейские явно решили позабавиться. Зашифруй и передай по линии.
    — Ты видишь, что он написал под адресом? Это же не город, это узел связи. — С этими словами женщина вернула клерку листок.
    — Что? — Клерк пробежал глазами последовательность чисел. — Верно. Да и материнский кристалл я тоже не узнаю, а ты, Ада? Может, тот парень раньше работал в системе кристаллосвязи, прежде чем пришел на работу в полицию?
    — Материнский кристалл не внесен ни в одну из наших синих книг, — вздохнула шифровальщица. — Кстати, и шифр прохождения оформлен неправильно. Мне ночные тарифы не оплачиваются. И вообще, мне пора домой. Я отправлю сообщение по линии, а там пусть разбираются, что с ним делать.
    Так и случилось. С сообщением разобрались.

Глава 10

    Через два часа возле королевского дворца собралась огромная толпа. Напряжение достигло максимума; еще мгновение — и оно могла выплеснуться через край, вылиться в откровенное насилие. Безмолвие жиденького полицейского кордона за ограждением дворца, нервно сжимавшего кортики, заводило толпу еще больше. Вскоре толпа осмелела настолько, что перестала обращать внимания даже на расположенные позади полицейского оцепления пушки на подставках-треногах, заряженные щебенкой и картечью.
    — Мы ждем человека из магистрата, чтобы зачитать собравшимся акт о мятеже, — сообщил капитану Флейру полицейский с нашивками майора. — Но эта дама никак не может добраться сюда из-за баррикад, возведенных в Гэдс-Хилл.
    — И их возведению никто не додумался помешать, — заметил Флейр.
    Майор бросил растерянный взгляд на Дворцовую площадь. Тяжелая кавалерия, укомплектованная крабианцами, за которой послали в полицейский участок Эко-стрит, пока так и не появилась. Экзоскакунов из конюшен за Хэм-Ярдом тоже пока не было видно.
    — Там яблоку негде упасть, — произнес майор. — Союз портовых рабочих еще рано утром вывел своих людей на улицы, и владельцы порта попытались объявить им, что они уволены. Половина судов на Гэмблфлауэрсе в огне.
    Флейр кивнул. Из окна пятого этажа дворца он уже успел увидеть, что надвигается буря. Для тушения охваченного огнем района Миддлстила, где находились склады, был вызван орден погодных колдуний. Над рекой вызревали тяжелые черные тучи.
    — Будете открывать огонь? — поинтересовался Флейр.
    — Они еще не сломали линии заграждения, — ответил майор. — Так что пока воздержимся.
    Он мог и не объяснять. Если на Дворцовой площади прольется кровь, майору ни за что не сносить головы.
    — Тут только что говорили об огне? — раздался голос одного из двух гвардейских лейтенантов Флейра, только что прибывших из дворцовых казарм. Вместе с ними был какой-то уорлдсингер, четырехцветочный бюрократ.
    — А, это вы, Бонфайр и Хардфолл! — воскликнул капитан Флейр, демонстративно проигнорировав их спутника.
    — Мы уже получили добро на разгон этого сброда? — поинтересовался Бонфайр.
    — Палата Стражей еще не собрана, — ответил Флейр. — Полчаса назад я отправил Клаудсплиттера на поиски Первого Стража, чтобы заручиться официальным приказом. Если вы сможете найти там судью, от страха забившегося под магистратскую скамью, тащите его сюда. Пусть зачитает бунтовщикам акт о недопустимости мятежа.
    Бонфайр подошел к одному из высоких окон тронного зала и выглянул наружу.
    — Вы только посмотрите на них! Лик благоразумия, сердце демократии. Чертовы хэмблины.

    Флейр состроил гримасу. Ему не нравилось, когда в стенах дворца звучал гвардейский жаргон. Деревушка Хэмблин-Нормал располагалась в горах Дрокни неподалеку от проклятого занавеса. Ходили слухи, что тамошний водопад обладает способностью исцелять меченых. Каждый день туда отправлялись сотни семей, чтобы совершить в его водах омовение и таким образом избежать — как им представлялось — воздействия на их тела гиблого тумана, соприкосновение с которым вело к неизлечимому уродству. Флейр всегда подозревал, что эту легенду придумали сами уорлдсингеры, чтобы иметь возможность ловить в свои сети потенциальных жертв.
    Бонфайр повернулся к капитану.
    — И это те самые люди, которых призвана защищать Особая Гвардия. Но что они для нас? Лично у меня больше доверия к бешеной собаке, чем к ним.
    — Все толпы одинаковые, лейтенант, — ответил Флейр.
    Крики, доносившиеся с улицы, сделались еще громче. В отдельных местах самые прыткие смутьяны попыталась прорваться через ограждения. Солдаты артиллерийских расчетов тотчас навели на них пушки.
    — Если толпа попытается сломать заграждения, солдаты откроют огонь, — заметил Хардфолл. — Будет большая кровь.
    — Там много детей, — произнес Флейр. — Мы не можем допустить кровопролития.
    — Вы получили благословение ордена на вмешательство, — подал голос молчавший до этого уорлдсингер. — При условии, что жертвы будут минимальными.
    Флейр презрительно посмотрел на мага.
    — Боюсь, дело зашло дальше, чем следовало.
    — Сегодня не прольется ни капли крови! — раздался за его спиной громкий голос.
    Флейр обернулся. Перед ним, облаченный в ночную рубашку, стоял, дрожа, король Юлий. Из коридора следом за правящим монархом выскочил наследный принц Алфей.
    — Ваше величество! — обратился к королю Флейр. — Вы больны, вам не следовало вставать с постели!
    — Послушайте этих людей на площади, капитан! Они явились сюда по мою голову, — произнес король Юлий. — Нет республике с королем! Разве не таков был старый карлистский клич?
    — В данный момент они думают вовсе не о республике, — возразил Флейр. — Они жаждут вашей крови.
    Старый монарх устало опустился на трон.
    — Молодой человек, думаю, я мог бы ею с ними поделиться прежде, чем болезнь лодочника сведет меня в могилу, и я отправлюсь в странствие по великому Кругу. Принесите мне маску и откройте балконную дверь!
    Кронпринц откровенно перепугался.
    — Отец! Не делай этого, тебе незачем перед ними унижаться!
    — Алфей, мой мальчик, им нужен я!
    — Ты старый безвольный глупец! — воскликнул кронпринц. — Ты хотя бы раз в жизни можешь ослушаться их? Откажись им повиноваться! Не делай того, что они от тебя требуют. Прояви характер! Неужели вместе с руками они лишили тебя мужества?!
    — Алфей, мы властны лишь над обстоятельствами, но не над долгом. Вспомни о крови, что течет в твоих жилах! Наши предки почти тысячу лет защищали Шакалию. Они победили незримых богов и долгие столетия охраняли свой народ. Мы делаем то, что нам предначертано судьбой. Делаем то, что должны, а не то, что диктуют нам наши прихоти.
    — Я ненавижу тебя! — крикнул принц. — Ненавижу твои сказки! Твой народ собрался на площади, чтобы разорвать тебя на части.
    В глазах короля появилось задумчивое выражение.
    — Принесите мне мою маску!
    Флейр вздохнул.
    — Принесите королю его маску. Бонфайр, Хардфолл, а вы немного успокойте толпу!
    — Сейчас мы слегка пощекочем этих хэмблинов, — усмехнулся Бонфайр.
    Ворвавшийся в открытые балконные двери порыв ветра взметнул бархатные накидки обоих гвардейцев. Бонфайр вскинул сжатую в кулак руку — из нее вырвалась вспышка лазурного света и скользнула по периметру ограждений Дворцовой площади. В отличие от огнестрельных орудий Особой Гвардии, бесплотная энергия Бонфайра не воспламеняла физические предметы и даже не оставляла на коже жертвы следов ожога. Однако любому, на кого попал колдовской свет, казалось, будто он сгорает заживо, а мучения, которые он при этом испытывал, не шли ни в какое сравнение с болью обычного ожога.
    В свое время Флейр всячески сопротивлялся приему Бонфайра в Особую Гвардию. Еще мальчишкой он незаконно прошел курс обучения в политической полиции — его готовили для работы в подразделении, занимавшемся арестами и допросами. Его колдовской огонь развязывал языки даже самым несговорчивым и упрямым. Бонфайр и сейчас получал немалое удовольствие от применения своего зловещего дара.
    Ближняя к ограждениям часть толпы резко отпрянула назад, и Флейр кивнул Хардфолл. Та вышла на балкон и сжала руками виски. Еще мгновение — и тысячная толпа протестующих, заполонившая площадь, начала подниматься над землей. Люди отчаянно задергали ногами; вниз полетели башмаки и сапоги. На какое-то время негодующие крики смолкли; тишину нарушали лишь редкие стоны тех, кто все еще испытывал боль от мнимого ожога, вызванного «огнем» Бонфайра.
    Дав толпе пару минут повисеть над землей на высоте около четырех футов, Хардфолл осторожно опустила людей обратно на брусчатку Дворцовой площади. В следующее мгновение на балкон усталой походкой старого больного человека вышел король Юлий с маской на лице. Наиболее ретивые бунтовщики — убежденные карлисты и республиканцы — ринулись вперед и принялись забрасывать престарелого монарха гнилыми фруктами и камнями. Лишенный рук король не сумел удержать равновесия и упал на колени. Это не остановило смутьянов, и побивание камнями продолжилось. Не устояв на коленях, Юлий повалился на пол. Однако усилия Хардфолл не прошли даром — ярость наиболее кровожадных сторонников республики не нашла поддержки у остальных мятежников. Потрясенная могуществом своих защитников-феев, толпа потихоньку начала редеть и расходиться. Повторной демонстрации магических способностей больше никому не хотелось.
    Флейр был вынужден удержать принца, когда тот вознамерился оттащить отца с балкона. По лицу Алфея струились слезы.
    — Мерзавцы, они убивают его! За что они нас так ненавидят?
    — Он — символ, — пояснил капитан Флейр. — Для них он всего лишь символ, не более того.
    Бонфайр с улыбкой вернулся в тронный зал. Он был явно доволен проделанной работой.
    — Не волнуйся, парень. Архитекторы все предусмотрели, расстояние от площади до балкона — приличное. В лицо его величества может попасть разве что пара случайных камешков. Скоро настанет и твой черед выходить на балкон. А с твоим отцом ничего не случится, даже если в него попадет пара пустых бутылок из-под джина. Во всяком случае, сегодня он не умрет.
    Алфей смерил гвардейца полным ненависти взглядом.
    — Было время, когда гвардия защищала короля от иноземных захватчиков, защищала народ от убийц и смутьянов.
    Капитан Флейр вывел принца из тронного зала.
    — Я тоже слышал рассказы вашего отца, Алфей. Оставьте его, я отведу его внутрь буквально через минуту, когда толпа окончательно насытится его унижением.
    — Это были не просто истории, капитан, — возразил принц. — А теперь? Мы превратились в подобие царственных гусей, которых откармливают к празднику зимнего солнцестояния — этакая легкая закуска, призванная разжечь аппетиты черни. Вы можете бросить толпе кости моей семьи, чтобы эти хищники к вящему своему удовольствию поточили о них зубы. Всю жизнь меня держат в клетке как жертвенного тельца.
    Флейр постучал по серебряному торку у себя на шее и кивнул в сторону похожих на ворон фигур вездесущих уорлдсингеров.
    — Жаль, что ваши предки не доверяли феям, ваше высочество. Доверься старые короли Особой Гвардии, а не ордену, глядишь, и Киркхилл остался бы ярым приверженцем идеи монархии, а королевскую корону не пришлось бы хранить в ларце под креслом спикера в Палате Стражей.
    — Чародеи сильны, — вот и все, что смог ответить на это Алфей.
    — Когда им это выгодно, — язвительно произнес Флейр. — Разумеется, в нынешнем году в Шакалии не было бы никаких серьезных выбросов земли. Но в данный момент я почему-то не вижу никакого волшебного занавеса вокруг дворца. При желании пятицветочный уорлдсингер мог бы рассеять эту толпу с той же легкостью, что и любой гвардеец. Но, похоже, не в их привычках подвергать себя физической опасности, пока обстоятельства не вынуждают их к этому. Гораздо проще пестовать в массах предрассудки и неприязнь к меченым-фейбридам: бросить в темницу нескольких бедолаг и выдавать себя за единственных защитников Шакалии. Уверяю вас, подобный подход помогает им неплохо набивать себе карманы.
    — Иногда я подумываю о том, чтобы свести счеты с жизнью, капитан, — признался Алфей. — Разве это не стало бы великим благом для народа? Я мог выйти на балкон и броситься вниз, упасть прямо к их ногам. Единственная свобода, которую мне оставили. Решить самому, когда мне расстаться с жизнью.
    Флейр снисходительно улыбнулся. Он не стал говорить, как трудно лишить себя жизни, не имея рук, тем более что орда уорлдсингеров готова в любое мгновение обездвижить короля или королеву, вознамерившихся лишить парламент его главного спортивного удовольствия.
    — Прошу вас не делать ничего подобного, Алфей. У каждого из нас своя клетка и своя роль, которую мы вынуждены играть. Кроме того, жизнь обладает удивительным свойством удивлять нас, когда мы меньше всего ждем сюрпризов.
    — Вас, капитан?
    Гвардеец открыл дверь, ведущую в личные покои принца.
    — Когда-то моя жизнь самым мирным образом протекала среди пустынных торфяников. Каждый день, на рассвете, я выгонял на пастбище овец. Жил в скромной пастушьей хижине, затерявшейся на просторах Пентшира. Так было до тех пор, пока на мой край не опустился гиблый туман, который навсегда изменил меня. То, что я повидал, став гвардейцем, не идет ни в какое сравнение с тем убогим жизненным опытом, какой был у меня, пока я питался бараниной с хлебом в горах близ Викморала.
    Флейр собрался уходить, но Алфей вытянул руку и прикоснулся к его плечу.
    — Прошу вас, капитан! Мне кажется, я смогу вытерпеть побивание камнями, но ради великого Круга, не дайте им отрубить мне руки!
    — Ваше высочество, как говорится в народе, ложку не донес, а рот раскрываешь.

    Верфей пыталась удержать Молли, пылавшую праведным гневом, от нападения на навигатора аэростата.
    — Наемники, презренные наемники!
    — Молли, им вовсе не нужны деньги за твою поимку, поверь мне! — пыталась успокоить отчаянно сопротивляющуюся подругу крабианка. — Я бы ни за что не привела сюда никаких наемников.
    — Позвольте представиться, — вступил в разговор навигатор. — Мое имя Сайлас Никльби, и меня заинтересовала цена, назначенная за вашу голову, барышня. Но меня лично — я подчеркиваю, меня лично — не интересуют деньги, которые можно получить за вас в качестве награды, как, впрочем, и моего работодателя.
    — Работодателя? — Молли на миг прекратила сопротивление.
    — Рыжик, он лучший на Док-стрит, — пояснила профессор Харш, с изумлением наблюдавшая за происходящим. — Он работает в «Миддлстил иллюстрейтед ньюс».
    — Так вы писатель? — удивилась Молли. Неужели кому-то взбрело в голову описать ее жизнь?
    — Не найди мы тебя здесь, Молли, и мне бы пришлось писать о тебе как о последней жертве в череде зверских убийств, которые я расследую последние полгода. Надеюсь, ты слышала об убийствах в Питт-Хилл?
    — Теперь мало кто из людей рискует показываться в Питт-Хилл после наступления темноты, — вспомнила Молли. — Конечно, я слышала про эти убийства. В газетах писали, что убийца — какой-то карлист, который ненавидит толстосумов. Будто он наносит удар по голове и вырезает глаза у своих жертв.
    — Ты, Молли, не знаешь всей правды. Да, его жертвы — в основном люди богатые, состоятельные, — согласился Никльби. — Но, похоже, себе он забирает не только их глаза. Главное, он выпускает из них всю кровь. Всю, до последней капли.
    — Вы ведь не думаете, что этот душегуб — тот самый старый злобный старикашка? — спросила Молли. — На вид он тоже из аристократов.
    Профессор Харш искренне рассмеялась.
    — Граф готов вонзить тебе в спину нож за мешочек серебряных крон, малышка, но он не работает ради любви к искусству. Его можно обвинить в чем угодно, но не в его привычках продавать себя дешево.
    Никльби передал руль детандера профессорше.
    — Это моя история, Молли. Я был первым, кто занялся темой самого первого убийства в Питт-Хилл, и с тех нор описываю все последующие. Вот я и стараюсь по возможности раскопать необычные, на первый взгляд незначительные подробности — на основании этого я пришел к выводу, что преступник поступает продуманно, он точно не лунатик, действующий в бессознательном состоянии. Есть здесь некая загадка. И я пытаюсь ее разгадать, найти связь между убийствами.
    — Но при чем здесь я? — удивилась Молли. — Я не богата. Вы хотите узнать, кто натравил на меня графа, кто заказал ему мое убийство? Боюсь, для ответа на эти вопросы вам нужно обратиться к моим родителям.
    — То же самое мне сказала и Верфей, когда я нашел ее, — признался Никльби. — До какой-то степени это верно, хотя я не думаю, что в твоем деле замешана тема наследства. У многих жертв душегуба с Питт-Хилл были рыжие волосы. Двое из них были троюродными сестрами. Это навело меня на предположение, что тут каким-то образом замешаны семейные отношения.
    — Но ведь убивали не всех до единого членов семьи, — заметила Молли. — Нет, тут что-то другое.
    — Правильно рассуждаешь, — похвалил Никльби. — Любопытно, верно? Так же любопытно, как и то, что работный дом сгорел дотла, а вместе с ним и гора трупов — останки тех, кто был мертв еще до того, как пламя охватило здание. Почти все дети бесследно исчезли. В живых осталась девчонка, за голову которой назначена огромная награда — неслыханная сумму с тех самых пор, как король Ройбен прятался в лесу от сторонников парламента.
    — Ничего не понимаю, — отозвалась Молли, чувствуя, как у нее на глазах закипают слезы. — Никогда не думала, что произнесу такие слова, но я действительно хочу, что все стало так, как раньше. Хочу тихую работу в прачечной на Хэндсом-лейн. Хочу в праздник Великого Круга ходить в народную библиотеку.
    — Не в моей власти подарить тебе прошлую жизнь, Молли, — сказал Никльби. — Но теперь ты находишься под защитой газеты и под моей защитой тоже. Я могу предоставить тебе редкую возможность вместе со мной выяснить тайну душегуба с Питт-Хилл, а заодно узнать, кому выгодна твоя смерть.
    Писатель протянул Молли руку, и девушка после секундного раздумья пожала ее.
    Профессор Харш, глядя на них, рассмеялась.
    — Если кто-нибудь из пишущей братии предложит подписать тебе договор, сначала покажи его мне, Рыжик. Иначе все кончится тем, что на обложке грошовой книжонки появится скверная иллюстрация, на которой тебя изобразят в окружении двух десятков убийц с топорами, а твои волосы нарисуют такими же длинными, как плащ воина Особой Гвардии.
    Никльби согнул в локтях тощие руки, пародируя огромные мускулистые конечности Харш.
    — Королева Песков, безжалостная, как гадюка, и стремительная, как ветер!
    — Бедная, как церковная мышь, и не получившая профессорской должности в семи из восьми университетов, — добавила профессор Харш. — Правда, это никому не интересно.
    Пока ее спасители продолжали подтрунивать друг над другом, Молли отошла в сторону и, встав рядом с Верфей, принялась разглядывать проплывавшую под ними местность. Обе девушки никогда раньше не летали на аэростате. Воздушный корабль, на борту которого они сейчас находились, проплывал по исполинским пещерам, частично пустым, частично с руинами чимекских городов, чьи древние зиккураты поросли грибными деревьями. Они плыли вверх то по естественным воздуховодам, то по вентиляционным отверстиям явно искусственного происхождения, вырубленным в толще скальной породы. Примерно через час полета до обоняния Молли донесся тошнотворный запах, ни с чем не сравнимый как по части силы, так и омерзительности. Внизу, напоминая наплывы холодной, коричневой лавы, простиралось настоящее море какой-то омерзительной слизи.
    — Готовь гелиограф! — приказала навигатору профессор Харш. — Если наши друзья не получат кодированного сообщения, они того гляди заподозрят самое худшее.
    Никльби открыл ящик и, вытащив из него массивный, работавший на газе гелиограф, поджег осветительный механизм. Действуя рукояткой прибора, писатель принялся передавать вниз на землю сигналы. Через минуту из дальнего конца были получены ответные сигналы, отправленные с земли вверх, экипажу воздушного корабля. Вскоре аэростат подлетел ближе, и Молли разглядела очертания приземистой каменной крепости, высеченной прямо в скальной стене.
    Никльби указал на огромные трубы по обеим сторонам цитадели, из которых в подземное море выбрасывалась зловонная грязь.
    — Это форт Дерьмоу, Молли. Предприятие по переработке отходов человеческой жизнедеятельности и последний форпост Шакалии в здешних пещерах.
    Стоило им приблизиться к крепости, как зловоние сделалось просто невыносимым. Молли обратила внимание на огромные пушки, чьи жерла были нацелены на аэростат. Толстые резиновые шланги тянулись от них к резервуарам с дурно пахнущим горючим газом. По периметру крепость патрулировали люди в противогазах, восседавшие верхом на остроклювах. К седлам крепились длинные пики. Расставленные на стенах и заряженные газом бомбарды устремили свои уродливые жерла в направлении моря нечистот.
    — Они ждут нападения? — поинтересовалась Молли.
    — Это война на два фронта, Рыжик, — вздохнула профессор Харш. — Гримхоупские изгои хотели бы попридержать городское дерьмо, хотя в последний раз им это удалось в годы правления короля Джуда. Добавьте к этому уборщиков нечистот и прочую шваль, обитающую на верхних этажах подземного города, те, кто видит в миддлстилском дерьме источник своего существования, которого их пытаются лишить.
    Через считанные минуты «карманный» аэростат должен был пролететь над крепостью.
    — Не понимаю, зачем так беспокоиться по этому поводу, — заметила Молли. — У нас в Миддлстиле своего дерьма хватает.
    Профессор Харш передала ей шнур со свинцовым грузилом.
    — Вот и я того же мнения. Сбрось его, когда мы окажемся примерно на одной высоте со зданием, главное, смотри никому не размозжи голову.
    Группа техников спустила их вниз, и Молли увидела, что лица обитателей крепости скрыты жутковатого вида коричневыми противогазами, даже у четырехруких крабианцев. Над стеклами очков, рядом с серебристыми звездочками знаков различия, были трафаретом написаны имена. Молли уже собралась выпрыгнуть из гондолы, когда аэростат окружили три техника. Все трое держали в руках массивные фарфоровые резервуары, наполненные горючим газом, и резиновые шланги с металлическими наконечниками. Четвертый, восседавший верхом на остроклюве, прикатил тележку с анализатором крови. Пек, широко расставив птичьи лапы, нетерпеливо рыл когтями землю.
    Соскочив со своего скакуна, техник внимательно посмотрел на Молли сквозь окуляры противогаза.
    — Эта та самая девушка, которую вы искали?
    Профессор Харш, выскочив из гондолы, ответила:
    — Костлявое юное создание, сержант. Никакой мускулатуры.
    — На сей раз никаких золотых статуй не привезли, профессор?
    — Если вы, сержант, обнаружите в Глубинах Дуицилопочтли храм, который еще не обшарили до последнего дюйма осквернители гробниц, изгои и мусорщики, свистните мне.
    Профессор первой прижала большой палец к иголке анализатора крови и стала ждать, когда небольшой транзакционный аппарат подтвердит ее личность.
    — Вы соответствуете своему статусу, определенному переписью населения, Амелия, — сообщил ей техник с офицерскими нашивками. — Вы можете поручиться за ваших спутников?
    — Они не покидали аэростата, — ответила Харш. — Даже не ступали на землю Глубин.
    Молли нырнула под остроклюва, чтобы поближе посмотреть на анализатор крови. Что-то в движении барабанов-калькуляторов подсказало ей, что машина не в порядке и в конце месяца обязательно выйдет из строя.
    Техник-сержант выключил бойлер анализатора.
    — Там внизу полным-полно беглых меченых, барышня. Всяких уродов, способных менять внешность. Уорлдсингеров-изгоев, которым ничего не стоит размять вашу кожу как пластилин и вылепить вам новое лицо. Так что осторожность не помешает.
    Молли одарила техника своей коронной восхищенно-туповатой улыбкой, и, улучив момент, когда тот повернулся к ней спиной, щелчком отключила барабан анализатора. Теперь ремонтники при ближайшем осмотре наверняка обнаружат неполадку и заменят изношенные части машины.
    В следующее мгновение ее окликнула Верфей. Молли обернулась и увидела, что писатель и профессор Харш уже направляются в крепость. Две створки толстых металлических дверей разошлись перед ними, словно зубы дракона. Едва они шагнули за порог, как частная линия пневматической системы подняла их на поверхность в служебной капсуле, в которой, правда, не было сидений. Капсула была переполнена техниками с завода и рослыми солдатами в противогазах и с пистолетами на поясе. От их одежды исходил канализационный душок и резкий запах пота скакунов-остроклювов.
    Наружу они вышли у подножия Норт-Даунз, низких меловых холмов на границе окраин Миддлстила и комплекса Кристосойл. Здесь, покуда хватало глаз, под стеклянными куполами, призванными защитить от зловония нечистот жителей усадеб и богатых домов северного Миддлстила, простирались поля очистки сточных вод. Когда-то здесь были деревни, но город поглотил их, неуклонно двигаясь все ближе и ближе к реке.
    Профессор Харш, прощаясь, пожала Никльби руку.
    — Мне нужно дождаться коллег, чтобы упаковать аэростат и отправить его наверх. Полагаю, ваша газета займется гонораром, который мы с вами согласовали. Что вы на это скажете?
    — То есть мне все-таки заплатят, я правильно понял? — задал встречный вопрос Никльби. — А вы продолжите заниматься поисками города?
    — Я собираюсь в горы Эйрни, — ответила Амелия Харш. — Там в одном гнезде у летучих ящериц бытует легенда о том, как их охотники однажды наткнулись в небе на нечто непонятное. Хотелось бы узнать, что они там такое нашли.
    — Университету это вряд ли придется по душе.
    — Вот потому-то поездка и будет оплачена вашими деньгами, — ответила профессор. Она растрепала волосы Молли и похлопала по плечу крабианку. — Еще не поздно принять мое предложение, Верфей.
    — Я привыкла к мостовым Миддлстила, и мне нелегко решиться отправиться вместе с вами в экспедицию, демсон, — ответила крабианка. — Кроме того, мистер Никльби уже предложил мне работу в своей газете.
    — Разносчиком газет? — улыбнулась Амелия Харш. — Дитя мое, это занятие куда более опасное, чем мои экспедиции. Да тебя на каждом углу от Док-стрит и до типографии будут поджидать разносчики таких конкурентов как «Стар». «Джорнал» и «Пост», чтобы подставить тебе подножку.
    Верфей постучала по броне рукой-клинком.
    — Никто не знает переулки и задние дворы так хорошо, как девушка из Сан-Гейт.
    Молли одобрительно кивнула.
    — Если передумаешь и не захочешь жить в дыму, — произнесла Амелия Харш, — то можешь всегда найти меня через преподавателей Сент-Вайн-колледжа.

    Никльби повел девушек по лабиринту накрытых стеклянными колпаками зданий и гофрированных труб очистительного комплекса «Кристосойл пэлэс» — большая его часть была отведена под производство дистандерного газа. Его получали из канализационных стоков, остатки которых отправляли затем в недра земли. Для такой прозаической цели как отвод столичных нечистот здание было излишне помпезным — белые каменные стены, монументальные колонны, то там, то здесь открытые площадки, в нишах статуи.
    — Верфей, о каком таком городе говорила профессор Харш? — полюбопытствовала Молли.
    — О древнем Камлантисе, — ответила крабианка. — Она считает, что он был уничтожен при выбросе земли, и его развалины парят где-то высоко в небесах.
    Ответ Верфей вызвал у Молли смех.
    — И как она собирается подняться на такую огромную высоту? Воспользуется стадом хорошо обученных летучих свиней?
    — Это говорит будущий председатель Королевской академии наук? — произнес Никльби.
    В следующее мгновение им всем пришлось уступить дорогу отряду техников с черными канализационными шестами. Затем писатель указал на механическую повозку, стоявшую в тени какого-то здания, — шестиколесную машину, явно привезенную из земель Катосианской лиги. Ее мощный часовой механизм значительно превосходил по качеству грубые копии шакалийского производства, что с громким лязганьем колесили по сдобренным лошадиным навозом улицам Миддлстила.
    — Вы можете позволить себе такую роскошь? — Молли смерила Никльби подозрительным взглядом. — Вы пишете в газету или вы ее владелец?
    — Я также и пишу, Молли, — с загадочной улыбкой ответил Никльби.
    Верфей и Молли не без труда устроились на заднем сиденье, обтянутом красной кожей. Раздвижная крыша кабриолета была опущена и покоилась сзади. Машина взяла с места, и Молли почти физически ощутила напряжение амортизационных пружин сиденья. Ей почему-то вспомнилась картинка, — возможно даже из «Иллюстрейтед», — изображавшая Стража, выступающего против пользования механическими повозками. Политик вылетал из облака осколков взорвавшегося часового механизма и падал на пол парламентского зала со словами: «Господа, обратите внимание на мое небезопасное сиденье!» Впрочем, взрывались лишь шакалийские имитации таких повозок. В подавляющем большинстве случаев.
    Никльби вез девушек по красивым бульварам мимо величественных зданий и особняков Хэггсвуда. Судя по всему, только что закончились занятия в школах, и дети в красно-коричневой форме направлялись домой, некоторых из них вели за руки бонны в строгих черных платьях.
    Держа одной рукой расположенный между ног руль, второй Никльби вытащил из кармана трубку для курения мамбла. Открыв дверь машины, он выбил пепел прямо на мостовую, после чего набил ее серыми конкорцианскими листьями. Продолжая вести механическую повозку и проскользнув между двуколкой и телегой молочника, писатель закурил. Совершенный машиной маневр не на шутку напутал Молли. Еще бы — они ехали со скоростью не менее двадцати миль в час, и пока Никльби закуривал, он сжимал руль одними коленями! Верфей наклонилась к уху подруги и шепнула:
    — Он всегда так поступает!
    Улицы с рядами деревьев сделались уже, а богатые особняки с фасадами из ложного мрамора сменились непосредственно миддлстилскими домами. Молли показалось, что она увидела поднимающийся с восточной стороны дым, черные маслянистые облака между пневматическими башнями Сан-Гейта, и чаек, парящих в потоках теплого воздуха.
    Стоило им подъехать к деревянному шлагбауму, перегородившему дорогу, как предположения девушки подтвердились. Трое полицейских, два констебля и бригадир, вежливо кивнули Никльби. Любой водитель, сидевший за рулем дорогого заграничного транспортного средства, заслуживал дополнительной порции любезности.
    — Какое-то дорожное происшествие, бригадир? — осведомился Никльби.
    — Можно сказать и так, сэр. Союз портовых рабочих взбунтовался. Четыре других союза выступили в поддержку, и теперь страсти разгораются возле королевского дворца, а также в Палате Стражей. — Полицейский указал на дорогу. По улице шла колонна крабианцев, по трое в каждом ряду. Их грудные пластины были раскрашены в черный цвет. В руках — круглые металлические щиты с эмблемой национальной полиции и острыми шипами в центре.
    Верфей привстала на сиденье и помахала им рукой.
    — Это тяжелая бригада с Эко-стрит.
    Молли посмотрела вверх — над улицей нависла тень аэростата. Девушка даже сумела прочесть его название — «Решительный».
    — Священный Круг! — удивленно воскликнул Никльби. — Если парламент не заседает, то кто же отдал приказ задействовать воздушный флот?
    Один из констеблей растерянно посмотрел на него.
    — Хэм-Ярд поддерживает постоянную связь с Первым Стражем, сэр. Мы получали указания из его загородной резиденции по системе кристаллосвязи. В случае необходимости нам приказано вызвать армейские части из форта Холлоден.
    — Но Хоггстон не стал бы отдавать приказ флоту в год выборов, — заметил Никльби. — Роареры и хартлендеры уничтожат всех пуристов.
    На массивном брюхе аэростата открылись дверцы, и оттуда показались металлические клетки, заполненные сверкающими стеклянными бомбами с плавниками стабилизаторов.
    — Они готовятся к бою, — прошептал констебль. Он явно не верил глазам.
    — Мы еще никогда не бомбили Миддлстил, — заметил Никльби. — Даже в худшие дни карлистских мятежей.
    Прохожие на улице остановились, и, открыв рты, принялись наблюдать за удаляющимся кораблем. Тот устремился на восток, в направлении реки и портовых сооружений.
    — Красные наконечники, — произнес непонятную фразу Никльби.
    Молли смерила его удивленным взглядом. В глазах писателя блеснули слезы.
    — Красные наконечники? Что это такое?
    — Красные для зажигательных бомб, Молли. Зеленые — для газовых. Синие — для разрывных и шрапнельных. Во время Двухлетней войны меня призывали на военную службу в информационный отдел флота. Как раз при мне сравняли с лицом земли Норлей и другие промышленные города Содружества Общей Доли. Вот уж не думал, что такое случится снова. Во всяком случае, в моей родной стране.
    Из груди собравшихся на улицах Миддлстила людей вырвался удивленный возглас — это вдали прогромыхал взрыв, от которого содрогнулась земля. Дернулась и их механическая повозка. Никльби и его спутницы невольно напряглись. Грохот затих. Над городом повисла тишина. По улице все также дисциплинированно двигался в соответствии с заданным направлением легион полицейских-крабианцев. Они даже не сбились с шага. Правда, Молли усомнилась, что от стражей порядка будет польза, когда те окажутся на месте бомбардировки.
    Никльби проехал немного вперед и свернул в какой-то переулок.
    — Куда мы едем? — спросила Молли.
    — Куда же еще можно ехать, когда происходит что-нибудь важное? На Док-стрит, разумеется.

    Вытащив пистолеты, капитан «Решительного» и его помощник, оба в красных мундирах королевского военно-воздушного флота, припугнули экипаж бомбового отсека.
    — Быстро на свои места, бездельники! — крикнул первый помощник.
    — Это не бунтовщики, — возразил один из авиаторов. — Я ни у кого из них не видел в руках даже вил, не говоря уж о винтовках.
    В проходе появились еще несколько солдат, прибежавших с нижней палубы. Они попытались проскользнуть между двумя офицерами.
    — У капитана имелся приказ, — пояснил первый помощник. — Приказ, который поступил из Палаты Стражей и Комиссии адмиралтейства.
    — Вы его видели? — стоял на своем все тот же авиатор.
    — Тогда покажите нам письменный приказ! — потребовал его товарищ.
    — Хватит изображать из себя казарменного адвоката, Пембертон! — рявкнул капитан. — Я застрелю первого, кто сделает хотя бы шаг вперед!
    Авиатор помахал зловещего вида погрузочным крюком.
    — У вас только два пистолета. Этого хватит только на двоих из нас.
    — Для тебя уж точно хватит, парень! — угрожающим тоном произнес первый помощник.
    Капитан выбрал среди столпившихся в проходе авиаторов самого нерешительного и приказал:
    — Быстро приведи сюда старшего пилота! Живо!
    Дориан Кемп, старший пилот королевского воздушного корабля «Решительный», лежал рядом с пистолетом, при помощи которого он только что свел последние счеты с жизнью. В открытый люк врывался ветер, выстуживая кровавые ошметки мозга, которыми было заляпано все вокруг.
    Рядом с остывающим телом покойного радостно отплясывал джигу двухголовый карлик. Одна из голов имела обычный размер, вторая была маленькой, сморщенной, как головенка куклы.
    — Залез в его башку и хлоп! Залез в его башку и хрясь!
    Его спутник с жалостью посмотрел на жуткое создание, отплясывавшее возле трупа. Если бы не воля великого Крута, этим же путем пошла бы половина Особой Гвардии.
    — Ты сделал хорошую работу, брат. Бомбардировка закончена. Пора уходить.
    — Для этого мне пришлось лишь потренироваться на тюремных крысах, — хихикнул двухголовый. — Я заставлял их вставать на задние лапы и танцевать. Они даже воевали у меня. Мои славные крыски выстраивались в две шеренги и забрасывали друг друга камнями.
    — Хватит игр с крысами, братишка. Теперь ты сможешь заниматься хэмблинами, — сказал его товарищ, чья кожа начала лучиться колдовским светом. — У тебя будет все, что только пожелаешь.
    — Ты ведь не станешь снова бросать мен я в тюрьму? — взмолился карлик.
    — Конечно, нет, — солгал его напарник, сгребая урода в охапку. — Не раньше, чем будет завершена работа. Раз уж взялся за дело, то будь добр доведи его до конца.
    Выбросив мощный заряд энергии, он вместе со своим крошечным спутником вылетел из воздушного корабля, презрительно захлопнул за собой люк и исчез среди черных облаков копоти, поднимающихся с истерзанной взрывами земли. После того как пролетавший над городом корабль сбросил свой смертоносный груз, портовые сооружения Миддлстила превратились в сплошную стену огня.

    Двадцать пятый этаж задания, на котором размещалась редакция газеты «Миддлстил иллюстрейтед ньюс» являл собой воплощение хаоса. Меж письменных столов сновали сотрудники, а стрекот металлических пишущих машинок — устройств, переносивших залпы букв и слов на перфорированные карточки — временами перекрывал доносившиеся из открытых дверей шум и крики. В этом нескончаемом гуле Сайласу Никльби приходилось почти кричать, обращаясь к Молли.
    — Нужен комментарий Комиссии адмиралтейства.
    — В больницу Таргейтского округа поступают тела пострадавших и раненых.
    — Никаких комментариев.
    — Печатники требуют увеличения заработной платы.
    — Отправьте кого-нибудь к резиденции Первого Скайлорда. Пусть ждет у порога.
    — Заплатите!
    — Интервью. Прямо сейчас.
    На фоне оглушительного шума и беспорядочных передвижений людей возникла странная фигура на костылях. Дородное тело инвалида раскачивалось как некий непристойный маятник. Пронзительные недобрые глаза с интересом изучали творившийся вокруг кавардак. Это был он, вне всяких сомнений — редактор и владелец газеты. Молли вспомнилась карикатура на Габриеля Брода, появившаяся вскоре после того, как уличное отребье переломало ему ноги. Он негодующе потрясал костылем в сторону здания суда. «Истина не нуждается в костылях» — гласила надпись в пузыре, что вырывался у него изо рта.
    — Пойдем со мной, парень! — прогромыхал он на всю комнату и подошел к одному из редакционных работников. — Миддлстил удивился воздушному налету? Это я удивляюсь тому, что вы, пьянчуги, вовремя приходите на работу. Я удивился бы, если бы моя жена поднесла мне бокал теплого джина прежде, чем поправить мне одеяло перед сном. Когда я вижу, как наш собственный, будь он проклят великим Кругом, аэростат сбрасывает бомбы на столицу нашей великой и славной страны, я, сэр, не удивляюсь. Я содрогаюсь. Я возмущен чудовищностью случившегося. Немедленно перемени заголовок. Если я еще раз увижу нечто подобное на одной из моих внутренних страниц, то удивлю тебя — вытащу карточку из архива и брошу в огонь, которым все еще охвачен весь восточный берег реки. Ты меня понял?
    Хозяин газеты оставил журналиста дрожать от испуга, а сам выхватил глазами из толпы Никльби и Молли и направился к ним. Его костыли лязгали по полу подобно шпагам дуэлянтов.
    — Привел ко мне новенькую бродяжку, Никльби? Я, пожалуй, на следующей неделе подам заявление в Гринхолл. Пусть они там перерегистрируют нашу газету как благотворительную крутовистскую организацию.
    Верфей уже куда-то успела исчезнуть с газетной полосой, которую следовало отнести к печатникам, однако у главного редактора, очевидно, была неплохая память. Молли и ее спаситель последовали за владельцем газеты в его кабинет с огромными круглыми иллюминаторами вместо окон. Посмотрев в один из них, Молли увидела, как над дальним краем города поднимается дым. Дверь закрылась и отсекла царивший за порогом кабинета несмолкаемый шум. До слуха девушки даже донеслось мягкое журчание воды в резиновых стенах здания.
    — И у стен есть уши, верно? — усмехнулся редактор. — Эта та самая девчушка? В настоящее время, моя дорогая, я могу получить денег за твою голову больше, чем выручу за продажу моей газеты.
    — Странный, старый мир, — проговорила Молли.
    Брод посмотрел в иллюминатор на затянутое дымом небо.
    — Именно так, моя дорогая. В противном случае моей газете было бы не о чем писать.
    — Я вам уже говорил, что за убийствами в Пит-Хилл стоит не какой-то там безумный лунатик, — сообщил Никльби. — Молли являет собой живое свидетельство моего предположения. Я уверен в этом.
    — Нам нужно найти недостающее звено, — отозвался Брод, — которое связывает представителей знати с тем, кто выцеживает из жертв всю кровь до последней капли.
    — Вы защитите меня? — задала вопрос Молли. — Поможете мне отыскать истину?
    — Истина имеет цену, — ответил издатель, приподняв костыли. — Она вытягивает денежки и у тех, кто слишком долго таращатся на нее, и у тех, кто слишком ревностно ее ищет, верно я говорю, Никльби? — Брод многозначительно посмотрел на писателя. Тот пожал плечами и отвернулся. — Вот этот парень обладает превосходным нюхом на сенсации, в моей газете он лучший. Если кто и способен помочь тебе выяснить, почему за твою рыжую головку Стражи назначили такой неслыханный выкуп, так это Сайлас Никльби. Что касается защиты, разве мы не платим дамочке — книжному червю с мускулами амазонки?
    — Она получает лишь гонорары, как самый обычный поисковик, — ответил Никльби. — К тому же сейчас она за границей.
    Издатель покачал головой.
    — Не иначе как ищет для нас новые сенсации. Что касается тебя, то я всегда могу найти парочку громил из шайки воров для охраны печатной фабрики, которые будут следовать за тобой как тень.
    Никльби тоже покачал головой.
    — Анонимность в данном случае — лучшая защита, Габриель. Никто из убийц, охотящихся за Молли, пока не знает, что сейчас она здесь. Стоит тебе поставить у моих ворот вооруженную охрану, как рано или поздно о ней станет известно уличной швали. Люди начнут задавать всякие вопросы.
    — Пусть, — ответил Брод. — Этот старый моряк, что ошивается у тебя в доме, надеюсь, он умеет пользоваться усмирительной дубинкой?
    Раздался стук в дверь, и на пороге, держа в руке какую-то записку, появился запыхавшийся курьер.
    — Комиссия адмиралтейства отрицает, что «Решительный» получал приказ лететь в Миддлстил, не говоря уже о какой-то бомбардировке. Комиссия отправляет воздушные корабли «Аметист» и «Поборник» для сопровождения «Решительного» обратно в Шэдоуклок. В случае неподчинения, отдано распоряжение сбить аэростат.
    — Дьявол всемогущий! — воскликнул Брод. — Дуэль над городом. Нужно сказать печатникам, чтобы готовили второй тираж. Никльби, ты когда-то общался с авиаторами, что ты скажешь об этом заявлении Комиссии?
    — Капитана вздернут на виселице, если он посмеет проявить самовольство в отношении подчиненной ему команды, — ответил Никльби. — Без письменного приказа Комиссии старший пилот не имеет права изменить даже порцию джина для членов экипажа.
    — Эти парни не иначе как рехнулись! — воскликнул Брод. — Отправь людей в таверны, где собираются авиаторы с воздушных кораблей, узнай имя старшего пилота «Решительного»! Выясни о нем все, что только возможно, — не лаял ли он, нет ли в анализе его крови признаков склонности к лунатизму и все такое прочее.
    — Великий Круг! — отозвался Никльби. — Наш собственный город. Никак не могу поверить в это, все как во сне.
    — Более похоже на кошмар, верно? — усмехнулся Брод. — Мы обязательно докопаемся до истины, и кому-то точно придется поплатиться за это головой.
    — Из-за статьи в вашей газете? — удивилась Молли.
    Брод наморщил лоб и взял в руки газету.
    — Ее легко принять за пару листов, изготовленных из древесной кашицы, моя дорогая, но мы подобной ошибки не допустим. Это никакая не газета, а оружие, настоящее оружие. Столь же мощное, что и этот паршивый воздушный корабль. Да что там! Оно способно на большее, нежели бомбардировка целого жилого квартала. Оно способно воспламенить в народе воинственный дух. Оно может, когда люди заходят в кабинку для голосования, качнуть мнение народа в том или в ином направлении. Может даже дойти до сердца городского отребья, и, проникнув под землю, показать жизнь подземного мира так, что все увидят его во всей красе с его изгоями, червями и нечистотами. Газета способна истребить вонь и пот любой фабрики со Столлвуд-авеню и швырнуть их в уютный пятиэтажный дом какого-нибудь государственного служащего. Она может совершить поступок беззаветной храбрости и изобразить его проявлением величайшей глупости, выбрать из толпы какого-нибудь идиота, возвеличить его и пустить расхаживать павлином по коридорам парламента.
    — Но она взимает свою цену, Молли, — добавил Никльби.
    — Только не сегодня, — возразил Брод, указывая на силуэт «Решительного», по-прежнему окутанный клубами черного дыма. — Сегодня город заплатил за нас по всем счетам.

    Граф Вокстион допил остаток бренди из большого бокала. Как и полагалось, напиток оставил золотистые следы на внутренней поверхности хрусталя. В запасе осталось всего три бутылки урожая 1560 года. Когда в результате революции дворянство было изгнано за пределы Квотершифта, карлисты захватили в его винном погребе все, что там находилось. Замок графа смутьяны сожгли дотла, его семью арестовали, крестьян выбросили из их домов и — что было абсолютно бессмысленно — подожгли амбары с зерном. За одну ночь он лишился всего, что у него было, всего, чем он так дорожил.
    В библиотеку вошел Кауард. В руках его был обернутый в коричневую бумагу сверток.
    — Надеюсь, вы не предаетесь грустным мыслям, сэр.
    Граф позволил крабианцу взять у него пустой бокал.
    — Я ловлю себя на том, что мне все труднее сосредоточиться на словах, напечатанных типографской краской, старый панцирь. Я не уверен, вызвано ли это моим слабеющим зрением или тем, что я слишком часто погружаюсь в воспоминания.
    Крабианец положил сверток на журнальный столик.
    — Ваша борода и мой панцирь белеют одновременно, сэр.
    — Помнишь холмы близ Эстреала, Кауард? Тогда на твоем панцире появилось несколько трещин.
    — Во время войны короля со Свободным Государством Паровиков? — уточнил крабианец. — Отчего не помнить, прекрасно помню, сэр. Кавалерия вступила в бой с рыцарями-паровиками, заведомо обреченная на поражение. Полковник Вельтард был убит на полном скаку, сражен залпом огнемета.
    — Он никогда не отличался умом. Был храбр, как лев пустыни, но глуп, — ответил граф. — У него была прелестная жена, такая же бесстрашная, как и он сам. Насколько мне помнится, ей дали возможность сказать последнее слово, прежде чем отвести к Гидеонову Воротнику. Она стояла на эшафоте и минут десять проклинала толпу, прежде чем карлисты лишили ее жизни.
    — К счастью, полковник был избавлен от этого зрелища, сэр, — заметил Кауард.
    — Верно, — согласился граф. — Какой мы были бы прекрасной парой, старый панцирь. Сидели бы себе на берегу реки в Вокстионе. Удили рыбу и наблюдали за тем, как наши внуки бросаются друг в друга камешками.
    — Насколько мне помнится, вы любили бросаться камнями в меня, сэр, — напомнил Кауард.
    — Просто я был любопытным мальчишкой, — сказал в свое оправдание граф. — Мне нравился звук, с которым камни отскакивали от панциря. Но ты тоже хорош. Помнишь, как ты тыкал в меня своей чертовой рукой-лезвием, когда в полковой казарме мне дали койку прямо над твоей. Да еще притворялся, будто делаешь это во сне.
    — Теперь моя рука-лезвие затупилась, сэр.
    Граф потянулся за свертком и принялся снимать с него обертку.
    — А по-моему, она все так же остра. Насколько я понимаю, это доставил специальный курьер, верно?
    — Как и все прочее, сэр.
    Крабианец взял лежавшее в свертке зеркало и отступил назад. При этом поверхность зеркала замерцала, как будто ее обдало жаркой волной огня, и на ней проступили смутные контуры человеческого лица.
    — У вас есть какие-нибудь новые сведения для меня? — спросило оно. — Что слышно о девчонке?
    — Я выследил ее, — ответил граф Вокстион. — Однако ваше требование доставить ее живой становится проблематичным. Было бы проще доставить ее мертвой. Она находилась у меня в руках, но ее освободила команда конкурентов.
    — Конкурентов? — удивилась тень в зеркале. — Послушайте, старина, никаких других специалистов на поиски девчонки мы не отправляли. Других претендентов на награду нет.
    — В общем-то, я так и предполагал, — признался граф. — Это облегчит мне поиски места, где она сейчас прячется. Прежде чем я снова выйду на след, мне нужно понять, каким мотивами руководствовались те, кто ее спас.
    — Это не ваша забота, — ответила тень. — Вам нужно лишь найти ее и переправить туда, куда следует.
    Граф Вокстион покачал головой.
    — Она всего лишь обычная бродяжка из приюта. Если хотите получить ее мертвой, то подождите, пока она слегка повзрослеет. Через три года джин превратит ее печень в труху. Через пять она окажется на смертном одре из-за туберкулеза или другой столь же малопочтенной болезни.
    — Я сохраняю заказ за вами исключительно из-за ваших способностей первоклассного охотника, — заявила тень. — А вот без ваших философских размышлений относительно проблем шакалийского общества я обойдусь. В какой части Миддлстила она могла спрятаться, ускользнув от вас?
    — Вряд ли она сейчас в Миддлстиле, — высказал предположение граф. — По всей вероятности, сейчас она находится в подземном городе, в Гримхоупе. Кстати, следует заметить, что Молли Темплар заслуживает всяческого восхищения. Ей не занимать силы духа и незаурядной изобретательности. Думаю, ей бы многие позавидовали.
    — Гримхоуп! — прорычала фигура в зеркале. — Девчонка действительно была в подземном городе? Почему вы своевременно не сообщили мне об этом?
    — Как вы только что любезно упомянули, — сказал граф, — ваше вознаграждение зависит исключительно от успешной поимки этой самой девчонки. Мне ничего не было обещано за отправку ежедневных донесений о том, как идут мои поиски. В Сан-Гейте ваши грошовые убийцы мне так и не пригодились. Если же я должен отправить Хэм-Ярд по следу трупов работного дома, чтобы затем легавые вышли и на мой след, я сообщу об этом вашим громилам. В противном случае, я буду работать так, как привык, один и без всяких помощников.
    — Не испытывайте мое терпение слишком долго, старый солдат, иначе эти люди займутся вами.
    — При старом режиме я был не просто маршалом, — ответил на это граф, — я был первым дуэлянтом королевского двора. Вы не первый клиент, кто пытается заново обговорить условия нашего соглашения после того, как я уже взялся за дело. Если у вас возникнет желание подослать ко мне кого-нибудь из ваших головорезов, то лучше заранее убедитесь в том, что вы желаете в дальнейшем иметь со мной дело. Я верну вам их прах в бутылках из-под вина из моего старого погреба.
    — Приведите мне эту девчонку! — приказало зеркало. — Не упустите в очередной раз Молли Темплар!
    От поверхности зеркала начал подниматься пар — это утрачивало силу колдовство уорлдсингера. Еще минута-другая, и оно станет совершенно бесполезным, годным разве на то, чтобы быть выброшенным на свалку.
    — Ответьте мне на последний вопрос, — поспешил спросить граф. — Вы случайно не отец девчонки?
    Зеркало издало звук, похожий на треск охваченного огнем полена и замолчало.
    — Сомневаюсь в этом, — произнес граф.
    — Отнести зеркало вниз, сэр? — спросил крабианец.
    — Конечно, старый панцирь. Выбрось его вместе с другими.
    — Странно, что этот джентльмен так и не научился общаться при помощи здешней превосходной системы кристаллосвязи.
    Граф снова взял в руки книгу, которую читал до этого — «Стратегия войн за объединение». Автор сего опуса был малоизвестный аристократ из империи Киккосико.
    — Наш клиент, Кауард, ворочает куда большими деньгами, чем любой шакалийский владелец шахты. Но вот джентльменом его никак не назовешь.
    — Как скажете, сэр, как скажете.
    — Я устал каждый раз слушать, как местные распевают «Шакалийского льва» в конце каждой дурацкой игры. Вот уж кому давно пора проиграть войну и обрести хотя бы толику смирения. Думаю, как только мы получим от нашего клиента деньги, то совершим вояж в одну из колоний. Посмотрим, что сможет нам предложить побережье Конкорции.
    — А не поздно ли начинать новую жизнь, сэр? — заметил крабианец.
    — Не знаю, Кауард. Земля там дешевая. Купим себе имение и замок где-нибудь на берегу реки. Поселим у себя ссыльных, юных карманников и конокрадов. Станем, как в старые добрые дни, наблюдать за тем, как они будут обрабатывать землю и удить в реке рыбу.
    — В старые добрые дни мы не вели войну против детей, сэр, — возразил Кауард. — Мы не охотились за юными девчушками.
    — Не путай наши сегодняшние вынужденные обстоятельства со славным прошлым, дружище, — парировал граф. — Здесь, в Шакалии, мы эмигранты, изгнанники, вынужденные жить в стране лавочников. Войну мы здесь не ведем. Мы занимаемся коммерцией.
    Крабианец убрал бутылку бренди в шкаф и запер стеклянную дверь. Обернувшись, он увидел, что старый аристократ уснул в кресле. Кауард накрыл его ноги пледом.
    — Лично я предпочел бы войну, — прошептал он и вышел из комнаты.

Глава 11

    Прошла целая неделя с тех пор, как Оливер и пройдоха Гарри Стейв сменили уют яхты на сырость и холод продуваемых всеми ветрами папоротниковых лесов и торфяников, протянувшихся через весь Энджелсет от Юхеда до окраин Шэдоуклока. Чтобы избежать анализаторов крови и полицейских кордонов, они держались в стороне от королевских дорог и застав, предпочитая двигаться по глуши и бездорожью.
    Обработанной земли им встречалось на удивление мало. Граница с Квотершифтом проходила рядом, всего в нескольких милях к востоку. Присутствия проклятой стены, а также постоянного зловещего свиста, возникшего в результате магического искусства уорлдсингеров, густо напитавшего воздух, было достаточно, чтобы опустошить любую деревню, которую не разорили во время Двухлетней войны. Иногда Оливеру казалось, что теперь он настоящий изгой. Они с Гарри избегали человеческого общества и, едва заметив далекую тень патрульного аэростата, старались при возможности побыстрее нырнуть в какое-нибудь неприметное место, будь то лес, подлесок или овраг. Даже летом вересковые пустоши, по которым пролегал их путь, были унылыми и безлюдными. Ночами здесь холодно, а днем путникам лишь изредка попадалась одичавшая лошадь или вольный странник небес ястреб.
    Когда они находили ручей, то пополняли запас пресной воды. Гарри кипятил ее и варил похлебку из солонины, которую положила в их дорожные сумки демсон Лоуд. Она также дала им в дорогу полную джина глиняную бутыль с серебряной пробкой в виде бычьей головы. Следовало отметить, что огненная вода немного помогала им согреться, прежде чем они засыпали в палатке, которую днем тащил в своей сумке Оливер.
    Юноша также захватил с собой газету со статьей о жутких убийствах в Хандред-Локс. Когда Гарри отходил в сторону и занимался своими делами, он разворачивал газету, чтобы в очередной раз изучить следы своей прошлой жизни, запечатленные в газетных строчках. С трудом верилось, что монотонная работа по дому и незримые оковы принудительной регистрации относились к нему, а не к кому-то другому.
    Палатка, которую тащил Оливер, представляла собой необычного вида изделие — нечто вроде огромного лоскутного одеяла из кусков зеленой, коричневой и черной материи. Гарри объяснил, что пестрый узор разработан при помощи транзакционного устройства специально для того, чтобы издали палатка производила впечатление нерукотворного предмета, полностью сливалась с окружающей местностью. При близком ее рассмотрении Оливер чувствовал, как у него начинает болеть голова. Как-то раз, когда они подошли к развалинам заброшенной деревушки, к которой почти вплотную придвинулся лес, юноша предложил заночевать под крышей одного еще довольно прочного на вид дома.
    Гарри отрицательно покачал головой.
    — Люди не просто так покинули это место, Оливер. К концу Двухлетней войны Содружество Общей Доли растеряло боевой дух. Вторжению был дан отпор, крупные города после бомбардировки королевскими аэростатами лежали в руинах. Атаки частей народной армии кончились неудачей. Восстание карлистов в Шакалии было подавлено. И тогда Квотершифт развязал войну с применением магических средств. Уорлдсингеры наводили чары на снаряды, начиненные спорами чумы и частичками вырвавшейся на поверхность земли. Они также задействовали свое тайное оружие. Длинного Тима.
    — А кто такой этот Длинный Тим?
    — Так звали изобретателя. Тим Престлон, мехомант, создатель длинноствольной паровой пушки. Одна такая махина выставлена возле казарм приграничного кавалерийского полка. Длина ее ствола равна высоте миддлстилского счетного дома. Во время военных действий Содружество вело обстрел Энджелсета из самого Перлеса.
    — Война закончилась за восемь лет до моего рождения, Гарри, — заметил Оливер. — Вряд ли эти развалины представляют собой опасность.
    — В планы Содружества не входило играть в детские игры, Оливер. Они заряжали снаряды не шрапнелью и не соком самострельных деревьев, а дьявольским зельем, сваренным уорлдсингерами. От него люди заболевали самыми разными болезнями, которые косили их, как эпидемия чумы. Ну а земляные частицы вызывали превращения — такие же, как при воздействии гиблого тумана, но при этом у тех, кто стал их жертвой, не оставалось ни малейшей надежды на выздоровление. Для того чтобы нейтрализовать действие заразы, ордену потребовались долгие месяцы, но за это время десятки тысяч жителей графства умерли в жутких мучениях. Какая-то ее часть могла сохраниться в этих развалинах. Так что лучше не рисковать.
    — Но ведь шакалийцы победили в Двухлетней войне.
    — Да, наши грехи помогли нам одержать победу. Особая Гвардия разнесла вдребезги Длинного Тима, а мои люди помогли Тимлару исчезнуть. Ему предоставили теплую уютную темницу в тюрьме Небесного Суда. Негодованию парламента не было границ, что позволило Первому Стражу протащить билль о пересмотре закона о войне от 1501 года. Королевские аэростаты сравняли с землей Рейдокс, второй по величине город отщепенцев. Говорят, будто исходившее от трупов зловоние чувствовал своим носом даже Бог-Император по ту сторону киккосианской границы. Парламент отправил в Первый Комитет список городов и деревень, которые каждые два дня следовало подвергать воздушным газовым атакам. Первым в списке стоял Рейдокс. На следующее утро мы согласились подписать перемирие, о котором нас спешно попросил противник.
    — Это ужасно, Гарри.
    — Что поделать, старина, Но ведь я скальпель, а не хирург. Что я мог знать об этом? Может быть, Небесный Суд действительно мог остановить войну, но мы всегда боялись проявлять излишнюю суровость за пределами Шакалии. Мир слишком велик, слишком сложен, чтобы мы могли позволить себе действовать с позиций всевластного жандарма в отношения всех этих крошечных королевств и малых народов. Когда имеешь дело с динамикой толпы, невозможно поймать волка, не покалечив стадо. Если бы наши мыслители достаточно рано уловили эту тенденцию, то нам, возможно, удалось бы заключить договор с Беном Карлом, и он стал бы преуспевающим журналистом Док-стрит. Как знать, может, мы смогли бы поставить том «Общества и общего дела» на заднюю полку в публичной библиотеке, и тогда Палате Стражей не нужно было бы включать эту книгу в список запрещенных.
    — И все равно ее кто-нибудь написал бы. Не он, так кто-то другой.
    — Что главнее — человек или поступок? — задал риторический вопрос Гарри. — У тебя острый ум, Оливер. Твое прозябание в тени Тоби-Фолл-Райз было пустой тратой времени. Если мы успешно выберемся из этого дерьма, я постараюсь что-нибудь для тебя сделать. Подумаю о твоем будущем.
    — Неужели Небесный Суд берет под свое крыло меченых?
    Гарри ободряюще подмигнул ему.
    — Ты удивишься, когда узнаешь, какие люди значатся в расчетной книжке Ловца волков. Они даже меня приняли.
    Путешественники отправились дальше. Они шли мимо заброшенных деревень и дорог, поросших высокой, по колено, травой и кустами ежевики, избегая тени маячившего вдалеке аэростата и силуэтов всадников в красных офицерских мундирах, что патрулировали горы и долины. На седьмую ночь путешествия Оливер устроился на ночлег, забравшись в теплый спальный мешок. Перед его мысленным взором плясал образ дяди Титуса, словно незримые кукловоды Небесного Суда дергали его за веревочки, заставляя дядюшку отплясывать джигу, вопреки его собственной воле.
    В сон Оливера в очередной раз попытался проникнуть Шептун. Юноше казалось, будто на грудь ему всей своей огромной массой давит одиночество хоклэмского пленника. Сон еще не оформился окончательно, чтобы Шептун смог окончательно в него ворваться. Для этого требовалось обретение некой реальной субстанции, присущей пространству сновидения.
    — Оливер! — прошипел Шептун. — Я не могу пробиться к тебе!
    — Что ты сказал? — крикнул Оливер в пустоту.
    — Она находится где-то рядом. Клянусь всем святым, она приближается сюда!
    — Кто, Шептун? О ком ты говоришь? Кто приближается?
    — Она! ОНА! По сравнению с ней я всего лишь капля воды в океане, песчинка в урагане. О, Великий Круг! Ее превосходство — делает меня — микроскопическим животным в желудке — вселенной. Таким крошечным…
    — Ты исчезаешь, Шептун!
    — Тень — в свете. — В следующее мгновение Шептун куда-то исчез.
    Сильный порыв холодного ветра заставил Оливера проснуться. Гарри спал на другом краю палатки и, как обычно, громко храпел.
    Первые лучи восходящего солнца нежно золотили далекий горизонт. Примерно в ста ярдах от палатки, осторожно нюхая воздух, стояли двое оленей, самец и самка. Похоже, они не обращали внимания на женщину, которая, скрестив ноги, сидела прямо перед ними. Несмотря на утреннюю прохладу на ней не было ничего, кроме белой тоги в катосианском стиле.
    Оливер натянул на себя толстый шерстяной свитер и брюки, после чего вышел из палатки. Незнакомка показалось смутно знакомой. В ней было что-то магнетическое.
    — Кто вы? — Юноша смело шагнул к ней.
    — Неужели прошло так много времени, Оливер, что ты забыл меня? — Пока она говорила, вокруг ее головы, переливаясь разными оттенками, мерцал радужный свет.
    — Это были вы, — вспомнил Оливер. — Это вы приходили ко мне по ту сторону занавеса.
    Женщина улыбнулась.
    — Вот видишь, я же говорила, что ты меня вспомнишь. Мне стоило немалых трудов убедить живущих в быстром времени, что твое место именно здесь, в твоем мире, с твоей настоящей семьей.
    — Я спросил у вас, кто вы — ангел или богиня, — напомнил Оливер.
    — И я ответила тебе, что будь у ангела молоток, а у молотка гвоздь, то я могла бы сойти за гвоздь.
    — Я думал, все было во сне, — признался юноша. — Вы — это мое время внутри гиблого тумана. Все, что находится по ту сторону занавеса.
    — Люди быстрого времени живут совсем в другом ритме, Оливер. Законы их существования, к сожалению, превосходят способности твоего разума. Мне было трудно убедить их дать согласие на твое возвращение домой. Надеюсь, ты не слишком скучаешь по своей приемной семье по ту сторону занавеса.
    — Я, можно сказать, вообще ничего не помню. Но если принять во внимание мою жизнь в Шакалии, лучше бы вы оставили меня там.
    — Я дала обещание твоим настоящим родителям, что спасу тебя, Оливер, — нежным голосом произнесла женщина. — Я заключила, если можно так сказать, сделку с твоим отцом. Забери я тебя слишком рано из колдовского тумана, ты скорее всего умер бы от великого потрясения. Но если бы я оставила тебя за занавесом на более долгий срок, ты изменился бы навсегда, и твой разум больше никогда не приспособился бы к жизни в Шакалии.
    Оливер бросил взгляд на палатку, в которой в данную минуту похрапывал Гарри. Нет, ему нечего опасаться, что агент Небесного Суда проснется и увидит его гостью, ведь она невесома, словно туман, словно дуновение ветерка.
    — Вы одна из тех, о ком рассказывал Шептун.
    Женщина кивнула.
    — Мы с ним ведем постоянное соревнование за сновидения жителей Шакалии. Бедный Натаниэль Харвуд, его уродливое тело заперто в грязной тюремной камере. Колдовской занавес — это мост, Оливер, и, похоже, что под каждым мостом прячется свой тролль.
    — Натаниэль, так вот как его зовут, — произнес Оливер. — Жаль, что я не могу помочь ему.
    — Меня называют Смотрящей, Оливер, но это не значит, что я имею право вмешиваться в то, что вижу. Разве что по мелочам. Я не заставляю моря расступиться, не насылаю на города армии насекомых или голод, не провоцирую мятежи. Для этого существует свобода воли, Оливер. Вы создаете здесь либо собственный рай, либо собственный ад. Не ищи помощи на равнодушных небесах, попытайся найти спасение в собственной душе.
    — Что же вы тогда делаете в Шакалии? — спросил Оливер.
    — Боюсь, это необходимо, Оливер. За пределами системы существуют некие силы, неприятные, чужеземные элементы, которым хотелось бы поселиться в нашей вселенной и паразитировать в ней, нагуливая жирок за наш счет. В их философии нет места для таких вещей, как свобода воли. Да что там свобода — просто воли! Вы и раньше встречали этих слуг зла. В свое время кто-то метко сказал, что этих чудовищ породила ваша собственная вера в них. Имя им Уайлдкайотли. Жуткие твари, и зло, которому они служат, по моим, да, пожалуй, и по вашим меркам, безгранично.
    — Значит, вы здесь для того, чтобы спасти нас?
    Женщина в белом громко рассмеялась, как будто слова Оливера позабавили ее до глубины души, как будто смешнее их в мире ничего нет.
    — Нет, Оливер. Я ведь всего лишь гвоздь, обычный инструмент. Я могу прибить ставни к оконной раме, но не в моих силах предотвратить бурю. Я не в состоянии спасти деревню, не стерев ее с лица земли.
    Оливера охватило тревожное чувство. Это было предвидение — слишком жуткое, чтобы пренебрежительно от него отмахнуться.
    — Вы здесь не для того, чтобы спасти нас? Вы здесь для того, чтобы нас уничтожить!
    — Набор правил нельзя изменить, воздействуя на них извне, Оливер. Мы просто этого не допустим. Никогда не допустим. Если дела примут скверный оборот, если разложение усилится и распространится вширь и вглубь, то будет уничтожено все. Любой, даже самый малый предмет материального мира, который вам известен, которого вы лишь когда-то случайно коснулись, будет превращен в ничто, стерт в пыль. Врагу не достанется ничего. Ничего!
    — Но мы можем не допустить конца света, — возразил Оливер. — Не забывайте о свободе воли. Выбор остается за нами.
    — Да, но твой народ вечно пытается уверовать во что-то неправильное, Оливер. Круговистская церковь была хороша. Она была ближе к истине, ближе, чем могли представить себе ваши викарии и пасторы. Но землевладелец не любит, когда его дольщики приглашают к себе беспокойных гостей. Ты понимаешь, кого я имею в виду — тех, кто забывает свое истинное место, кто мочится прямо на улице, кто тащит все, что плохо лежит, кто качает права и всем угрожает расправой. Когда владелец земли видит вокруг себя это безобразие, он требует изгнания наглецов. Поверь мне, Оливер, твой народ не желает знать, что такое жизнь без крыши над головой.
    — Получается, что всю мою жизнь я был лишь пешкой в игре богов?
    — Нет, Оливер, — ответила Смотрящая. — Ты — мой шахматный конь, который мне очень симпатичен. Ты волен делать собственные ходы. Мне будет очень приятно, если игра продолжится бесконечно. Но и в этом случае все зависит от тебя.
    — Но вы все-таки вмешались, — заметил Оливер. — Что такое, по-вашему, этот наш с вами разговор, как не самое настоящее вмешательство? Иначе зачем, когда мне было всего пять лет, меня привезли обратно в Шакалию?
    Женщина посмотрела мимо него на дерево, как будто заметила на нем нечто такое, что смутило ее, и светящиеся сферы, окружавшие ее голову, как будто стали вращаться с еще большей скоростью. Затем вновь перевела взгляд на Оливера.
    — Лишь в той малой степени, чтобы исправить потерю равновесия, вызванную присутствием внешних сил, тех, кому нет места здесь, Уайлдкайотлей и их хозяев. Как я буду латать дыры — мое личное дело, на мой выбор никто не влияет. Но боюсь, мы слегка опоздали. Чтобы предохранить худую крышу от протекания уже недостаточно законопатить дыры, а сверху замазать глиной. Изменения приобретают необратимый характер. Когда это случится, мое желание или нежелание будет мало что значить. На мое место придет кто-то другой, Оливер. Никаких гвоздей больше не будет. Никаких ограничений ущерба тоже. Ты получишь опасное задание, и часовой механизм быстро начнет последний отсчет.
    — С вами все в порядке? — неожиданно встревожился Оливер. — Мне кажется, что вы дрожите.
    — Мне — нужно — идти, Оливер. Слишком большое разрешение. Я не привыкла действовать на столь детализированном уровне, будучи ограничена возможностями этого несуразного тела. Я — крупная девушка — в глубине души. Красота ветвей превращается — лист за листом — в простоту из сложности — сложность из простоты.
    Женщина начала растворяться в окружающем пространстве, и лишь светящие сферы вокруг нее продолжали издавать гул.
    — Прежде чем вы уйдете, я хочу узнать, почему здесь появился этот занавес, — обратился к ней Оливер. — Почему он тысячу лет назад появился в Шакалии, заражая детей, убивая взрослых, соприкоснувшихся с ним.
    — Какой умный мальчик, — похвалила его женщина, и на ее глаза навернулись слезы.
    — Страна, что находится по ту сторону занавеса, те, кто там живет — они ведь не будут уничтожены? Ведь они не часть этого мира, даже не часть нашей вселенной. Вот почему туман заражает некоторых из нас, избранных — чтобы хотя бы горстка людей выжила за пределами нашего мира, избежала уничтожения, потому что человеческая раса должна существовать и дальше. Это запасной выход, который вы пробили для нас в самом сердце Шакалии.
    — Если до этого дойдет дело, Оливер, — отозвалась Смотрящая, — ты будешь знать, куда бежать. За занавесом смогут выжить лишь помеченные туманом. Приведи туда пары, Оливер, чтобы за занавесом они могли дать жизнь потомству.
    В следующее мгновение она окончательно исчезла. Утренний ветер сделался холоднее прежнего.
    В памяти Оливера всплыл образ пятилетнего мальчугана, одиноко стоящего возле деревни, расположенной в опасной близости от проклятого занавеса. Он пытается заговорить с толпой местных жителей, в равной степени удивленных и напуганных появлением загадочного ребенка. Он показывает им кулон-талисман, который ему подарила Смотрящая. Если приподнять крышечку, то можно увидеть миниатюрный портрет его матери.
    Его старая жизнь в очередной раз закончилась.

    — К порядку! — воскликнула женщина-председатель и ударила по столу деревянным молотком. Она никогда еще не видела, чтобы зал был настолько полон, как не видела одновременно такого количества Стражей — те обычно приезжали в Миддлстил раз в год, чтобы пообедать в своем клубе. Двери прямо напротив нее — они вели на галерею, где обычно собирались представители прессы — на сей раз были заперты. Гиен пера с Док-стрит на сегодняшнее заседание не пустили.
    Вчерашние события подняли со смертного одра даже Тинфолда, дряхлого паровика, лидера левеллеров, который, несмотря на удручающее физическое состояние, все еще представлял в качестве Стража избирательный округ Уоркберроуз.
    Вскоре в сопровождении министра обороны появился Хоггстон. В зале тотчас стало тихо. Оба заняли места на передней скамье.
    — Конвент предлагает министру комиссии королевского аэростатического флота зачитать официальное сообщение, — объявил спикер.
    — Депутаты! — начал министр. — Я получил из адмиралтейства пока еще не до конца проверенные подробности по поводу несанкционированной бомбардировки Миддлстила воздушным кораблем «Решительный». Эти подробности служат своего рода прологом к официальному государственному расследованию. Вопреки сенсационным измышлениям газет, никакого приказа о бомбардировке столицы экипаж воздушного судна не получал. В данном случае его действия не имели никакого отношения к гражданским беспорядкам, происшедшим в указанное время в различных районах города. Лучшее тому подтверждение — список жертв вышеупомянутой незаконной бомбардировки, который включает в себя имена высокопоставленных офицеров и служащих миддлстилской полиции, милиции, магистрата, ордена уорлдсингеров и полков внутренних войск, пытавшихся восстановить порядок в столице королевства.
    — В отставку! — выкрикнул один из Стражей, сидевший на скамье хартлендеров. Его возглас был подхвачен многие другими парламентариями.
    Взволнованный министр продолжил:
    — Воздушный корабль «Решительный» отклонился от выполнения поставленной перед ним адмиралтейством задачи по патрулированию границы между Медфолком и Шапширом. Командир «Решительного» солгал своим офицерам, заявив, что корабль получил приказ принять участие в подавлении вооруженного восстания карлистов, которым якобы охвачена столица.
    Восседавший на скамье оппозиции Тинфолд взмахнул желтым флажком. Следуя регламенту, спикер предоставила слово пожилому паровику.
    — Возможно, достопочтенный джентльмен из министерства обороны потрудится объяснить, почему один из самых опытных авиаторов королевского военно-воздушного флота, ветеран с сорокалетним послужным списком, осмелился сбросить бомбы на нашу столицу?
    — Видите ли, — замялся министр, — мы убеждены, что командир корабля неожиданно обезумел.
    По залу прокатился грубый хохот — депутаты сочли это объяснение в высшей степени смехотворным. Некоторые из Стражей, сидевших на правительственных скамьях, принялись свистеть, имитируя звуки неисправного парового котла механических людей. Тинфолд оставил без внимания эту выходку.
    — Да, я нахожу эту часть данной версии чрезвычайно тревожной. У нас в стране немало военных кораблей и немалое количество старших пилотов, которым государство платит немалые деньги. И я обеспокоен вероятностью того, что любой из них в любое время может потерять рассудок и стереть с лица земли любой из наших городов.
    — Предприняты соответствующие меры.
    Крики присутствующих вынудили министра обороны сесть.
    — К счастью, капитан Дориан Кемп лишил себя жизни и избавил нас от необходимости подвергать его военному суду, — заявил Тинфолд.
    — Согласен с вами, — поддержал его министр. — Но самоубийство — еще один признак умственного расстройства.
    — Здравомыслие и душевное здоровье — понятия относительные, особенно в отношении тех, кто служит в воздушном флоте, — парировал Тинфолд и продемонстрировал залу экземпляр газеты «Миддлстилский страж». — А вот их выходки, похоже, являются неиссякаемым источником вдохновения для карикатуристов с Док-стрит.
    На огромной черно-белой картинке, украшавшей обложку газеты, которую продемонстрировал присутствующим старый паровик, был изображен командир «Решительного». Выкатив от удивления глаза, он зачитывал экипажу государственный приказ. Надпись на приказе гласила — «Закон о расчистке городских трущоб от 1596 года».
    Обе половины зала разразились возмущенными криками. Стоявшие у входа приставы, помощники старшего парламентского организатора, держали наготове усмирительные дубинки — на тот случай, если политические противники попытаются на кулаках доказать свою правоту. Этих новоявленных ликторов отбирали из числа сотрудников политической полиции, отслуживших в ее рядах не менее двадцати лет. В их обязанности входило обеспечение порядка в парламенте при возникновении взрывоопасных ситуаций. Среди коллекционеров особым спросом пользовались старые карикатуры, на которых изображались наиболее живописные стычки парламентариев.
    Один из теневых министров из числа умеренных круговистов окончательно потерял терпение после того, как кто-то запустил в него пустой чашкой из-под каффиля, и та разбилась прямо возле его ног. Он с ревом набросился на ближайшего пристава и опрокинул его на пол. Беатрис Свуп, выполнявшая в данный момент обязанности главного парламентского организатора, зацепила теневого министра за левую ногу своей плеткой-девятихвосткой и резким рывком опрокинула политика вверх ногами. Приставы словно гиены тут же набросились на него. Двое прижали его к полу, тогда как третий смазал ему по лицу усмирительной дубинкой.
    Остальные ликторы бросились утихомиривать других парламентариев, замахиваясь дубинками на тех Стражей, которые пытались закидать приставов переплетенными в картон массивными книгами законопроектов.
    — К порядку! К ПОРЯДКУ! — взревела спикер. Когда шум утих, она взмахнула красным флажком неодобрения. — Члену досточтимой оппозиции из числа умеренных круговистов на недельный срок запрещено появление в стенах парламента. Попрошу ликторов отнести его к нашему парламентскому хирургу.
    В благоговейной тишине лишившегося чувств политика вынесли из зала.
    — Слово предоставляется Первому Стражу! — объявила спикер.
    Хоггстон занял место за трибуной на другом конце зала.
    — Подобно моему досточтимому другу из числа оппозиции, — начал он и, сделав короткую паузу, присвистнул, — я испытываю не просто обеспокоенность тем, что обезумевший офицер военно-воздушного флота мог исказить приказ адмиралтейства, обмануть подчиненных и нанести удар в самое сердце нашей прекрасной родины. Конечно, в отличие от моего досточтимого друга и его коллег-левеллеров, Стражи от партии пуристов в настоящее время составляют парламентское большинство и поэтому мы обязаны делать настоящие дела, а не выпускать пар в бессмысленных дискуссиях.
    Со стороны правительственных скамей донеслись громкие одобрительные выкрики.
    — Мы провели консультации с адмиралтейством и Гринхоллом, и при содействии ордена уорлдсингеров правительственный кабинет разработал план действий, призванных гарантировать невозможность повторения подобных драматических событий.
    — Как? Каким образом? — не удержался кто-то из парламентариев. — Уйдете в отставку?
    Не обращая на прокатившийся по залу шепот, в котором явственно было слышно слово «отставка», Первый Страж продолжил:
    — Орден уорлдсингеров предлагает проверить сознание первых пилотов и старших флотских офицеров с целью выявления признаков безумия и утаенных случаев заражения парами гиблого тумана. До выявления истинного состояния сознания, дату которого подберет орден, большая часть летного состава будет размещаться на базах близ Шэдоуклока.
    Со стороны скамей, занятых состоятельными Стражами из числа тех, кто из собственных средств подмазывал электорат своих округов, донесся неодобрительный шепот.
    — Разумеется, это требование распространяется лишь на военно-воздушный флот. Торговые аэростаты будут перевозить грузы и пассажиров в прежнем режиме. Именно такое предложение предлагается парламенту для рассмотрения. Настоятельно советую принять его.
    — Регламент! — воззвала дама-спикер к выступающему. — Кто-нибудь желает сделать вызов данному предложению?
    Хоггстон устремил пристальный взгляд на скамьи своих единомышленников. Лишь Страж, принадлежащий к партии власти, имел право бросить вызов предложению кабинета. Фаулер и Доррит неловко заерзали на своих местах, но так ничего и не сказали. Почти половина родственников Фаулера купила должности офицеров флота, так что этот старый ревнивый осел вряд ли посмеет бросить ему вызов из опасения навлечь на них еще большие неприятности. Хоггстон сосредоточил внимание на канцлере казначейства и его верных заднескамеечниках. Канцлер напрямую не станет бросать ему вызов, он не настолько прост. С передней скамьи своей казначейской фракции поднялся Страж Олдвич. Бывший полковник кавалерии, этот неглупый человек, не питал любви к авиаторам.
    — Я бросаю вызов предложению Первого Стража!
    — Вы, сэр? — пророкотал Хоггстон.
    — Именно я, сэр! — дерзко ответил канцлер казначейства.
    Дама-спикер подняла руку.
    — Досточтимый джентльмен получает вызов от члена своей же партии. Господин старший парламентский организатор, попрошу вас очистить место для поединка и выдать красные дубинки Первому Стражу и его сопернику.
    Зал разразился одобрительными криками и замер в тревожном ожидании. Хоггстон опустил руки в ящик с мелом, который стоял возле платформы, предназначенной для полемического поединка с применением дубинок. Его соперник принял у ликтора красную дубинку и театральным жестом подкрутил усы.
    Олдвич был задира и записной оппортунист — его предки постоянно меняли убеждения в зависимости от политической конъюнктуры, переходя то на сторону короля, то на сторону парламента. Прошло несколько веков, но Олдвичи по-прежнему продолжали подставлять паруса ветрам изменчивой фортуны.
    Это семейство, разумеется, смотрело свысока на Хоггстона, чей отец умер от желтой чумы, а причисленная к лику святых мать была в свое время простой работницей. Чтобы прокормить шестерых вечно голодных детей, она была вынуждена тяжко трудиться, латая стены гидравлических домов, по которым карабкалась вверх с мешком резиновых заплат и паяльником.
    — Пора в отставку, старина! — прошипел Олдвич сквозь стиснутые зубы, обращаясь к своему сопернику, стоявшему на противоположном краю платформы. — Пора передать пост Первого Стража тому, кто возвеличит Шакалию, а не станет набивать карманы деньгами!
    — Кто-то вроде моего канцлера? Когда мне понадобится подсчитать убытки и прибыли, я обязательно наведаюсь в Казначейские кабинеты Гринхолла. А пока, сэр, я буду искать советчиков там, где сочту нужным!
    Олдвич размахнулся красной дубинкой, целясь Первому Стражу в лицо. Хоггстон ловко увернулся, и, отпрянув в сторону, нанес ответный удар, который был моментально отбит противником. Именно на это и надеялся Хоггстон. Олдвич был силен и точен, но вместе с тем предсказуем. Типичный продукт конной гвардии. Никакой изобретательности, никакого артистизма.
    Пытаясь отвлечь внимание Хоггстона и скрыть свои истинные намерения, Олдвич вновь взмахнул палкой, затем развернулся и произвел целую серию стремительных ударов.
    Не желая впустую растрачивать силы, Хоггстон ловкими боковыми движениями без особого труда отбил удары противника. Такая тактика была типична для обитателей миддлстилских трущоб и называлась «скользкий угорь».
    Олдвич неблагоразумно быстро растратил силы; теперь он был весь в поту и часто дышал. Красная дубинка значительно тяжелее тренировочной палки или дуэльного шеста. Она вошла в обиход давно, еще в те годы, когда парламентарии носили под плащами крепкую кольчугу. Почувствовав, что пришло время решительных действий, Первый Страж сделал ложный выпад, после чего с силой заехал Олдвичу по колену.
    Вскрикнув от боли, тот полетел на пол. Хоггстон тут же обрушил мощный удар ему на голову. С вызовом было покончено. Противник лишился чувств и распростерся на полу арены.
    — Спор решен в пользу Первого Стража! — объявила спикер. — Предложение выносится на голосование. Кто за?
    Над головами парламентариев вырос лес желтых флажков.
    — Кто против?
    Стражи из числа оппозиции взмахнули красными флажками. Все еще возбужденный недавним поединком, Хоггстон отметил, что его предложение поддержано большинством голосов. Никто из членов партии пуристов не осмелился выступить против.
    — Предложение принято! — объявила спикер и ударила по столу молотком.
    Хоггстон поднял голову и посмотрел на галерку, где газетные иллюстраторы спешно делали зарисовки в блокнотах. Первый Страж не являлся сторонником азартных игр, но готов был поставить на что угодно, что завтрашние газетные заголовки будут вещать о том, как близок он был к поражению по причине бунта в рядах своей партии.
    Немного показухи для газетчиков, и сообщения о тысячных жертвах бомбардировки с первых полос перекочуют в подвалы внутренних страниц. Наемным писакам истина не нужна. Эти акулы пера готовы описывать все что угодно, лишь бы это повысило тиражи их грошовых газетенок.
    Да, неплохо он сегодня поработал.

    Стоя посреди продуваемой всеми ветрами пустоши, солдаты в красных мундирах пытались согреться на холодном ветру, переминаясь с ноги на ногу. Джейми Вилдрейк посмотрел на них и поморщился — жалкие отбросы самого дна шакалийского общества. Что поделать, если каждый мальчишка — каждый джентльмен — будет страстно мечтать о вступлении в ряды королевского военно-воздушного флота, защитников отчества, обожаемых всем народом, из кого, позвольте, придется комплектовать сухопутные полки? Оккупация городов, стертых с лица земли бомбардировками? Скверное питание и палочная дисциплина? Не удивительно, что вместо тюремных казематов или каторги судьи были вынуждены предлагать преступникам службу в армии. Но сегодня для выполнения стоявшей перед Ловцом волков задачи требовались именно каторжники. Именно облаченные в красные мундиры каторжники, которых, представившись полковником, он увел по фальшивым документам из слабо укомплектованного личным составом пограничного гарнизона.
    Вилдрейк рывком оторвал с влажной земли огромный гранитный валун. Ощущения были восхитительными, и каждый раз, когда он поднимал камень вверх, все его существо наполнялось упоительным осознанием собственной силы и дальнейшего продвижения по пути к бесконечному совершенствованию. В отличие от него, солдаты двенадцатого пограничного пехотного полка были явно не в ладу с собой. Вялые, с недовольными лицами, раскисшие от недостатка физических упражнений и бесконечного безделья, они днями сидели у очага на своих скатанных для похода шинелях и курили мамбл. Тупо глядя на струи дождя, поливавшего пустоши, они жевали солонину, которую запивали ежедневной порцией рома, смешанного с патокой. Время от времени армейские патрули отправлялись на посты подслушивания — приходилось постоянно проверять, не пытаются ли лазутчики из Квотершифта тайком прорыть туннели под своей же собственной проклятой стеной.
    Вилдрейк никак не мог понять, как эти солдаты мирятся с дряблостью мышц и лишним весом. Где их самоуважение? Неужели они не чувствуют необходимости следить за фигурой? Неужели их грудные и спинные мускулы и дельтовидные мышцы не требуют подкачки, не просят испытать сладостную боль от нагрузок?
    Вилдрейк принялся жевать новый комок шайна и заодно наблюдать за повозкой, двигавшейся с юга. Она прибыла точно в оговоренный с Тариком час. Солдаты с тревогой наблюдали за медленно приближающимся белым фургоном, который тащила шестерка мощных тяжеловозов. Когда они увидели на нем изображение двух змей, символизирующих гильдию лекарей, их охватил нешуточный страх.
    — Полковник! — сдержанным покашливанием обратил на себя внимание лейтенант, стоявший за спиной Вилдрейка. — На повозке знак — в ней перевозят трупы умерших от чумы.
    — Небольшая военная хитрость, лейтенант, — успокоил его Вилдрейк. — Груз слишком важен, и не нужно, чтобы повозку досматривали те, кому не следует.
    Возница соскочил на землю и на кассарабийский манер пожал Вилдрейку руку.
    — Неужели, мой друг, в этой проклятой пророком стране неверных когда-нибудь светит солнце?
    — Одному Кругу ведомо, когда ему следует пролить свой свет на голову песчаного пса.
    — Да что ты говоришь! — рассмеялся кассарабиец. — Что ж, твое золото в любом случае подсластит аромат моей счетной комнаты — возможно, я даже потрачу его часть на так называемый зонт, которым вы пользуетесь для защиты от дождя. Я буду сидеть под ним и пить каффиль в одном из твоих садов. А еще я приглашу всех моих друзей ко мне домой, чтобы они увидели, как хорошо я живу.
    — Имея немного твида и хорошего портного, можно даже спаниеля нарядить как шакалийского джентльмена, — сказал Вилдрейк, — но он все равно будет лаять.
    Кассарабиец подошел к задней части фургона, достал ключ, вставил его в навесной замок, повернул и распахнул дверь.
    — Мне не нужно лаять, мой друг. У меня есть, кому делать это вместо меня.
    Из фургона на землю выпрыгнули два создания размером с пантеру — с плоскими мордами и торчащими наружу клыками. Острые зубы клацнули в голодном нетерпении. Человеческие глаза, глубоко сидящие под низким лбом, злобно посмотрели на солдат. Те испуганно отшатнулись.
    — Биогибриды! — воскликнул лейтенант. — Церковь не потерпит их присутствия на земле Шакалии!
    — Они из зачумленного фургона, — произнес Вилдрейк таким тоном, будто объяснял что-то неразумному ребенку. — Видите ли, лейтенант, хорошему мастеру нужны хорошие инструменты.
    — Полковник, эти твари были выращены в чреве рабынь, — стоял на своем лейтенант. — Они омерзительны!
    Кассарабиец отрицательно покачал головой.
    — Да сохранит меня Аликар от слабых умов неверных! Что же еще мы должны делать с чревом, которым сотня пророков одарила женщин? Выпекать в них хлеб?
    — Их ввоз в Шакалию запрещен! — выкрикнул лейтенант.
    — Государство принимает закон, — возразил Вилдрейк, — а парламент делает поправки к закону. Мы с вами оба слуги государства, лейтенант. Кроме того, какая охота без собак?
    — Эти существа — не собаки, — продолжал стоять на своем лейтенант. Оба жутких создания теперь стояли на земле и, чувствуя враждебность офицера-пехотинца, приглушенно рычали.
    — Они собаки хотя бы отчасти, — улыбнулся Вилдрейк и посмотрел на привезенных в фургоне созданий. Те ответили ему спокойным взглядом широко открытых, почти детских глаз. — Или это песчаные волки, Тарик?
    — Полковник, я не допущу, чтобы вверенная мне рота последовала за нечестивыми тварями. Это противоречит законам Круга, — недовольным тоном процедил лейтенант.
    Вилдрейк дружески хлопнул его по спине.
    — Знаете, лейтенант, вот уж никак не ожидал встретить в далеком пограничном форте среди этого разношерстного сброда истинного круговиста. Но мне крайне симпатичны люди с принципами, я искренне ими восхищаюсь.
    Он кивнул Тарику, и тот отдал быструю команду на своем языке. Оба биогибрида сорвались с места и набросились на несговорчивого офицера. Лейтенант упал, отбиваясь руками и ногами, но люди-псы острыми зубами в мгновение ока растерзали его на части.
    Вилдрейк быстро выхватил из ножен саблю и взмахнул ею перед лицами испуганных солдат.
    — Боюсь, я не слишком разбираюсь в церковной доктрине, зато хорошо помню устав гарнизонной службы, раздел номер сорок восемь. Там говорится о неподчинении командиру. Надеюсь, вы не путаете армию с круговистскими кухнями для бездомных?
    Желающих воспротивиться уставу среди солдат не нашлось.
    Тарик издал лишь только им понятный утробный щелкающий звук, и биогибриды оставили труп лейтенанта в покое.
    Вилдрейк небрежно пнул ногой мертвое тело.
    — Так каковы же на вкус круговистские принципы? Видимо, кто-то пошутил, назначив этого парня командовать штрафной ротой.
    Один из биогибридов посмотрел на Ловца волков и тихонько взвизгнул. Это вполне могли быть осмысленные слова. Увы, зажатый между собачьими челюстями, человеческий язык мог издавать лишь нечленораздельные звуки.
    Вилдрейк потрепал создание по голове, как будто понял, что оно пыталось выразить.
    — Вы думаете, что эти два Тариковых песика — нечестивый продукт кассарабийской магии. Должен признать, что вы правы. Но вам нужно понять: государство пошло на их использование не от хорошей жизни. К этому нас вынуждают обстоятельства. Те двое, кого нам предстоит найти и поймать — самые опасные убийцы во всей Шакалии. Один из них — преступник, который вот уже десяток лет скрывается от полиции. Он убегает от погони, оставляя за собой кровавый след и бесчисленные тела убитых полицейских и солдат. Второй — мальчишка из меченых, убивший своих родственников, прежде чем уорлдсингеры успели повесить ему на шею торк.
    По рядам суеверных солдат пробежал сердитый шепоток. Фейбрид, это же надо! У полковника они не заметили никаких красных татуировок, но разве для того, чтобы поймать убийцу, зараженного гиблым туманом, им не нужен уорлдсингер? Похоже, все складывается удачно, подумал Вилдрейк. Лейтенант сыграл роль кнута. Теперь пришло время пустить в ход пряник.
    — Вам известно, что за головы убийц назначена щедрая награда. Теперь, когда лейтенант отправился в вечные странствия по великому Кругу, его доля переходит к вам. Поскольку в государственном указе говорится о том, что негодяев необходимо взять живыми или мертвыми, это существенно снижает риск при их поимке. Я потерял нескольких друзей, которые погибли от рук этих мерзавцев, и потому отказываюсь от своей доли. Для меня куда важнее увидеть, как уже сегодня вечером черви начнут пожирать этих гнусных убийц.
    Слова Вилдрейка, несомненно, обрадовали красномундирников. Солдаты радостно вскинули над головами винтовки, дешевенькие модели «Браун-Джейн», сработанные на фабриках Миддлстила, и разразились довольными возгласами. В свое время многие из них сами натворили немало лихих дел в трущобах столицы и теперь были готовы на все, лишь бы получить назначенную за беглецов награду — огромную, по их понятиям, сумму. Вилдрейк передал Тарику рубашку, найденную в Хандред-Локс в комнате мальчишки. Биогибриды понюхали ее и задрожали от нетерпения, желая поскорее взять след. Казалось, они уже ощущали вкус человеческой плоти, в которую скоро вонзятся их зубы. Эти звери были обучены преследованию рабов на просторах Кассарабии и знали, что в конце охоты их непременно ждет сочное мясо.
    Кивнув Тарику, Вилдрейк вскинул над головой саблю.
    — Джентльмены, охота начинается!

Глава 12

    Молли задрала голову вверх и посмотрела на башню. Та была не так высока, как счетные дома Сан-Гейта — этажей восемь, — но то, что здание вздымалось ввысь над обычным частным садом, придавало ему особое величие. Квадратную башню венчал часовой циферблат. На его фоне, подсвеченные желтым сиянием, две массивные чугунные стрелки вели неторопливый отсчет времени. В работном доме демсон Дарней как-то произнесла фразу, которая надолго запомнилась Молли. Даже сломанные часы дважды в день показывают правильное время.
    — У вас здесь комнаты? — поинтересовалась Молли.
    Никльби направил механическую повозку в каретный сарай рядом с башней.
    — Ток-Хаус полностью принадлежит мне, точнее сказать, нам.
    — Но вы ведь писатель, — сказала Молли. — Как такой огромный дом может быть вашим? Или вы принадлежите к королевской семье Квотершифта, и вам посчастливилось избежать казни от рук революционеров?
    Никльби осторожно заехал в помещение с металлическими стенками, спрыгнул вниз и зажег стоявший в углу бойлер — необходимо было зарядить двигатель для новой поездки.
    — Нет, Молли, в моих жилах не течет кровь благородной династии. Если, конечно, не считать благородной крови поэтов и театральных исполнителей.
    — Вы заплатили за нее деньгами своего первого гонорара? — спросила Молли, кивнув в сторону башни.
    — Похоже, ты не большая любительница прессы. Мне кажется, что ты не читала газетных статей, в которых я и мои коллеги рассказывали о крушении «Летающего павлина» на Исла-Нидлесс.
    — Того самого королевского аэростата? Так это были вы?
    Никльби отвесил церемонный поклон.
    — Да, я освещал на страницах «Миддлстил иллюстрейтед ньюс» ход экспедиции, но мы не занимались поисками сокровищ. Университет оплатил нам путешествие по Огнедышащему морю.
    — А я-то думала, что все участники экспедиции умерли, став жертвами проклятия, — задумчиво произнесла Молли.
    — Тропическая болезнь, — пояснил Никльби. — Между прочим, в живых нас осталось довольно много, и парламент был вынужден применить к сокровищам на борту «Летающего павлина» закон о присвоении. Но даже после того, как Палата Стражей сунула свое рыло в эту лохань, причитающейся нам доли все равно оказалось достаточно, чтобы позволить себе кое-что из предметов роскоши.
    С этим словами Никльби ласково похлопал по борту механической повозки.
    Они вышли из каретного сарая на воздух. Над миром опускались сумерки. Молли посмотрела в сторону сада и увидела несколько металлических существ, похожих на крабов, которые выдергивали сорняки и подстригали траву. Девушка едва не споткнулась об одного из них, прежде чем поняла, что это такое.
    — Здесь у вас обитает паровик-быстродум?
    — Я уже говорил тебе, что живу здесь вместе с парой коллег. Пойдем, сейчас они должны быть дома. На Исла-Нидлесс мы выжили исключительно благодаря Аликоту Коппертрексу. Он может умереть от бойлерной болезни или кристальной гнили, но, слава великому Кругу, тропическая лихорадка ему, как и всем паровикам, совершенно не опасна.
    Молли попыталась взять металлического краба в руки, однако тот ловко ускользнул от нее. Быстродумы редко встречались за пределами Свободного Государства Паровиков — обладая могучим разумом, они могли распределять сознание на массу своих миниатюрных копий. Ходили слухи, что даже Король-Пар и его королевские архитекторы не до конца понимают особенности их внутреннего устройства, в основе которого лежит принцип, заложенный еще в далекую камлантеанскую эпоху. Те из них, что не впали в безумие, подарили расе металлических существ великих шаманов и философов. Молли еще ни разу не видела быстродума.
    В вестибюле дома-башни их встретил какой-то великан. Сначала Молли подумала, что это слуга, но потом заметила серебряный трезубец на его сюртуке.
    — Ты вернулся, Сайлас Никльби! — пророкотал незнакомец. — А мы толком не знали, что с тобой, гадали, жив ты или погиб в недрах земли.
    — Чтобы мне изменили звезды, одной лишь вылазки в недра земли на мини-аэростате мало, коммодор, — ответил Никльби. — Знакомься, это Молли Темплар. Она какое-то время побудет у нас в гостях. Молли, это коммодор Джаред Блэк. На его субмарине мы совершили путешествие, о котором я тебе только что рассказывал.
    — Да, твои звезды верны, — произнес коммодор Блэк, задумчиво погладив бородку с многочисленными нитями седины. — Тебе крупно повезло, чего нельзя сказать о моей обожаемой субмарине, несчастной «Фее озера», которая ныне покоится в глубинах болота на другом краю света.
    — Она потонула по причине своего преклонного возраста, — шепнул писатель на ухо Молли. — Все время путешествия она сильно протекала. Нам действительно повезло, что мы не превратились в бифштексы, проплывая на ней по Огнедышащему морю.
    — Добро пожалось в Ток-Хаус, Молли! — объявил коммодор. — Здесь хорошо, но стены этого дома могут служить лишь слабой заменой славной жизни, проведенной на просторах морей. Бедняга Блэки, лишенный своего прекрасного подводного корабля и обобранный до последней нитки подлыми крючкотворами Шакалии! Полумертвые от тропической чумы, мы преодолели непролазные джунгли, но единственный дар судьбы, доставшийся нам милостью великого Круга, у нас отняли ничтожные и жадные людишки из счетных кабинетов Гринхолла. Позволь я отведу тебя на кухню, Молли. Надеюсь, что там найдется скудная еда, способная хоть как-то вознаградить нас за то, что мы вынуждены жить под гнетом воровской власти.
    — Это можно сделать немного позже, Джаред! — остановил моряка Никльби. — Сначала нужно занести ящики для Аликота.
    Вслед за странной парочкой Молли снова вернулась в каретный сарай, где писатель и моряк принялись выгружать из отделения в задней части механической повозки ящики, набитые чем-то вроде старых газет.
    — Это пойдет в топку? — не удержалась она от вопроса.
    Лицо коммодора покраснело от натуги, пока он выгружал тяжелые ящики.
    — В топку? Если это и будет сожжено, то только в топке интеллекта Аликота Коппертрекса!
    Вернувшись в вестибюль Ток-Хауса, мужчины загрузили поклажу в подъемник. Никльби потянул за шнурок, и ящики стремительно исчезли из вида. Следуя за писателем и его товарищем вверх по винтовой лестнице, Молли мысленно посетовала на то, что хозяева дома не удосужились построить в нем особый пассажирский подъемник для гостей. Однако в остальном дом производил благоприятное впечатление. Чувствовалось, что на него были потрачены немалые деньги: стены обшиты панелями из хаслингширского дуба, полы отделаны мрамором и отполированы звездным камнем. Освещали дом шикарные люстры с масляными лампами, в дополнение к летнему свету, проникавшему через высокие окна с цветными стеклами. Судя по тому, что на них, на фоне отряда солдат в старинных круглых шлемах, был изображен король, которому отсекали руки, дому было не менее шестисот лет. По всей видимости, его построил какой-то купец, епископ или парламентарий, вовремя решивший примкнуть к победившей в гражданской войне стороне.
    Почти на самом верху башни Молли увидела торчавшие из подъемника ящики с газетами. Она помогла вынести их к дальней стороне коридора, где находилась полуоткрытая дверь. Ногой, обутой в матросский сапог, Джаред Блэк толкнул ее, и они втащили ящики внутрь.
    — Новое зерно для мельницы, Аликот! — объявил Никльби.
    Они очутились в зале, в котором был установлен механизм башенных часов. Сквозь стекло массивного циферблата свет падал на лабораторные столы, уставленные всевозможными приборами и химической посудой, дымящимися мензурками и змеевиками, в которых клокотала какая-то зеленая жидкость. Однако слабый запах серы исходил не от них, а от одного из находившихся в комнате паровиков. Это низкорослое создание покоилось на двух оранжевых лоснящихся гусеницах. Его голова представляла собой массивный прозрачный купол из кристаллического стекла, внутри которого беспорядочно метались голубоватые молнии ионизированной энергии. Были здесь еще несколько паровиков, небольших металлических существ размером с десятилетнего ребенка. Они были похожи как две капли воды — с головами в форме бутыли, в которых поблескивал похожий на телескоп глаз. Очевидно, это были миниатюрные клоны быстродума, наделенные частью его разума.
    — Причем довольно тяжелое, — добавил коммодор Блэк. — Дерево, давшее жизнь этой бумаге, скорее всего смертельно обиделось на топор дровосека. От него сердце старого Блэки несколько раз чуть не выскочило из груди, пока он поднимался сюда.
    — Газеты? — спросил гусеничный паровик. — Вы принесли газеты? Почему же вы сразу не сказали? Немедленно выкладывайте их на стол!
    Его голосовая коробка производила легкое эхо.
    Не успели Никльби и его спутник выложить газеты, как на бумажные кипы тотчас жадно набросились два металлических гоблина и, с головокружительной быстротой пробегая глазами одну за другой текстовые строки, принялись разрывать их на части.
    Молли выхватила из стопки какой-то журнал.
    — Неужели это «Филд энд ферн»? — удивилась она.
    — Верно, девочка, — подтвердил коммодор. — Старый добрый Коппертрекс — истинный быстродум. Ему постоянно нужна новая информация, которую он перерабатывает в огромных количествах. В противном случае он начинает вести себя столь же странно, как танцующий заяц в месяц дождей. Газета для него — все равно что якорь для корабля, ее вес не дает этому блистательному уму заплесневеть от неведения. Но я не скуплюсь на газеты, потому что мы в долгу перед ним — и этот писатель, и я. Без него мы как пить дать погибли бы на Исла-Нидлесс. В его шипящей голове ума будет побольше, чем у половины транзакционных двигателей Гринхолла вместе взятых.
    — Юная мягкотелая! — произнес Коппертрекс, не сразу обратив внимание на появление в лаборатории нового человека. — Та самая юная мягкотелая! Я тебя знаю, точно знаю.
    — А я, если только мне не изменяет память, впервые встречаюсь с быстродумом, — ответила Молли, сопроводив свои слова вежливым кивком.
    — Это память погибших, юная млекопитающая, — пояснил Коппертрекс, указав на стол, вплотную придвинутый к хрустальной поверхности циферблата. На нем стояла голова паровика, от которой отходили, свисая на пол, длинные провода.
    — Контролер из подземки! — радостно воскликнула Молли.
    — Паро-Лоа отправили одного из металлических людей к останкам Редраста, — пояснил Коппертрекс. — Убийцы контролера сбросили его тело в воды Старой Матери Гэмблфлауэрса, надеясь скрыть следы своего злодеяния в ее глубинах. Мне посчастливилось наткнуться на него прежде, чем оно попало в руки какого-нибудь ловца угрей, который попытался бы разобрать его и продать мехомантам. — Коппертрекс указал на безжизненную голову, лежащую на столе. — Безвестный убийца разъял его на части и попытался при помощи электромагнита стереть его силикатные платы, но проделал это крайне неумело. Теперь я обладаю многочисленными разрозненными воспоминаниями, включая и то, как Редраст попробовал предсказать тебе будущее, мягкотелая Молли.
    — Он помог мне сбежать в подземный город, — призналась Молли.
    — Его доброта стоила ему жизни, — сообщил Коппертрекс. — Редраст был сильным мистиком.
    — Молли сильно переживала за судьбу двух своих друзей, Аликот, — пояснил Никльби. — Двух металлических людей, которые помогли ей пробраться в Гримхоуп.
    — Верно, любезная млекопитающая, — проговорил Коппертрекс. — Я уже бросал колеса Гиэр-Джи-Цу для Слоукогса и Сильвер Уанстэка, пролил духам немного моего собственного масла. Король-Пар захочет узнать об их судьбе вместе с платой души контролера.
    — Они были ранены, когда я видела их в последний раз. Мне пришлось их оставить, я ушла не по своей воле, — пояснила Молли.
    — Это самое трудное, — вздохнул Коппертрекс. — Духи всегда знают, когда кто-нибудь их металлических людей присоединяется к их обществу. И все же брошенные мной шестеренки не смогли дать ясный ответ на вопрос об их судьбе. Как будто они одновременно и живы, и мертвы. С подобным мне раньше никогда не приходилось сталкиваться. При дворе Короля-Пара имеется много более сильных мистиков, чем я, и хочется надеяться, что кто-то из них сможет лучше разобраться в этой загадке.
    — Слоукогс, контролер, мои друзья из работного дома, Сильвер Уанстэк, все, кто пытался помочь мне, закончили очень плохо, их или убили, или сильно изуродовали. Им приходится таким образом расплачиваться за знакомство со мной.
    — Мы живем в странные времена, мягкотелая Молли, — задумчиво проговорил Коппертрекс. Его мысли продолжали вспыхивать разрядами молнии, хорошо видимые сквозь прозрачную оболочку его похожего на яйцо черепа. — В мире духов возникло смятение — наши предки и Паро-Лоа все никак не могут успокоиться. Кроме того, стало как-то тревожно в мире информации. Это наводит на предположение, что тут приложила руку некая сила, с которой мы пока еще не сталкивались. Судя по всему, контролер каким-то образом угадал твою причастность к этим делам и даже был готов пожертвовать собой, лишь бы уберечь тебя от всевозможных неприятностей.
    — Да снизойдет на нас милость Великого Круга, Аликот Коппертрекс, — вмешался в разговор Джаред Блэк. — Не говори о таких ужасах. Предлагаю отправиться на кухню и раздавить бутылочку-другую джина, чтобы разыгрался аппетит перед ужином. Давайте не будем говорить о странных течениях и встревоженных духах. Ты вытащил нас троих, полумертвых от тропических болезней, из этих адских джунглей не для того, чтобы мы угодили в еще большую опасность в нашей родной Шакалии.
    — Но Молли не просила Стражей назначать награду за свою голову, Джаред, — возразил ему Никльби. — Она не просила бомбить городские дома и порт, а жертвы душегуба из Пит-Хилл не просили их убивать.
    Коммодор Блэк смутился и задумчиво почесал бородку.
    — Эх, будь у нас наша славная субмарина, мы вышли бы на ней в море и отправились туда, где нам ничего не угрожает. Ты была бы в полной безопасности на борту моей «Феи озера», девочка. Я непременно показал бы тебе красоты подводного мира, паровое дно рядом с Огнедышащим морем, обрушившиеся каменные башни старого Лостанджелса, косяки острозубое в водах пролива Квот. К сожалению, ее обломки сейчас ржавеют на берегах того проклятого острова, а я гнию здесь, в растленной столице дряхлой Шакалии.
    Никльби и паровик, похоже, давно привыкли к сетованиям морского волка. Коппертрекс продолжал собирать какой-то странного вида агрегат, в то время как его клоны пожирали один за другим ящики с газетами.
    — Аликот, вряд ли убийцы, охотящиеся за юной Молли Темплар, знают, что она находится у нас, но на всякий случай… — сказал Никльби, подойдя к двери.
    — Великий Круг! — присвистнул коммодор, и заковылял следом за писателем и его юной спутницей. — Не дай нам снова пробудить это металлическое чудовище. Пусть оно спокойно спит.
    — Моя дорогая млекопитающая, — произнес Коппертрекс, прекратив работу и повернувшись на одной гусенице. — Означенное чудовище — не просто лишняя рука, которую можно подсоединить к моему телу. Это клон, часть моего тела, приводимая в действие моим «я»… можно сказать, что в некотором роде он — это я.
    — Послушай Коппертрекс! — взмолился Блэк. — Я знаю, что твой могучий разум управляет различными механизмами подобно тому, как я обхожусь с парой старых башмаков, но чудовище, которое ты держишь в подвале, оно одержимое. Оно такое же злобное, как песчаный демон.
    — Паро-Лоа лишь раз управляли им, хотя им ничто не мешало выбрать любое из моих тел, — ответил Коппертрекс и повернулся к Никльби. — Разожги для меня бойлер, мягкотелый Сайлас. Сегодня ночью я буду стоять на страже у входа в Ток-Хаус.

    Под башней Ток-Хауса располагались два уровня комнат и кладовых. Молли и Сайлас Никльби прокладывали себе путь среди нагромождений всевозможного хлама. Здесь были глобусы с окрашенными в сплошной желтый цвет неизученными континентами, написанные маслом портреты Стражей и официальных представителей различных гильдий, модели двадцати планет Солнечной системы, давно остановившиеся, поскольку заржавел часовой механизм, приводящий их в движение. Здесь можно было увидеть и относительно новые вещи, утратившие тем не менее нужность — например, стопки дагерротипных отпечатков, сделанных камерой для съемки живых картин.
    В отличие от степенных семейных снимков, украшавших витрины в студиях модных художников, пользовавшихся такими аппаратами, эти черно-белые отпечатки изображали непосредственно Миддлстил. Мост Нагкросс в лучах восходящего солнца, несколько повозок молочников, отъезжающих от ворот склада, мачты лодок, скользящих по водам реки Гэмблфлауэрс. Массивная колокольня, вырастающая из Палаты Стражей, готовая каждый день возвещать своим звоном о начале парламентского заседания. Маленькая девочка на летном поле в Крэдлдоне, с удивлением разглядывающая воздушные корабли торгового флота, протянувшиеся бесконечной вереницей до самого горизонта. За дагерротипными снимками скучал на треноге и сам аппарат; его объектив был печально повернут вниз, к пыльному полу.
    Никльби перехватил взгляд Молли, устремленный на стопки снимков.
    — Это все моя работа, Молли.
    — Никогда не видела ничего подобного, — призналась Молли. — Вы могли бы получить немалые деньги, продавая их.
    — Когда-то я этим занимался, — признался писатель. — Я не только писал статьи для «Иллюстрейтед», но и делал снимки аппаратом живых картин.
    — Когда-то? А потом перестали? Что же случилось?
    — Тут тесно переплелось личное и практическое, Молли. У меня закончились идеи, а союз иллюстраторов продавил через парламент запрет на использование дагерротипных снимков в печатных изданиях. Они заявляли, что снимки могут применяться в неблаговидных целях, и даже предрекали, что это, мол, положит конец истории Док-стрит. В те дни я мог продавать мои дагерротипные творения исключительно подпольным изданиям — карлистским листовкам, авторам политических брошюр и выпускам «Дамской услады».
    Молли стало понятно, что Никльби говорит не всю правду, но они скоро очутились в конце первого помещения и перешли в соседний зал, заставленный мебелью и курьезными вещицами, оставшимися от прежних владельцев дома, вроде деревянных манекенов, на которых были старинные доспехи из далеких заморских стран.
    Не было ничего удивительного в том, что нынешние хозяева Ток-Хауса спрятали их подальше от посторонних глаз. Молли казалось, будто их с Сайласом окружает целый легион призраков. Здесь были латы, защищавшие воинов старой роялистской армии, с шипастыми нагрудными пластинами и шлемами с гребнями и дырками на месте обеих щек для давно сгнивших резиновых противогазных трубок. С ними соседствовали мундиры кассарабийских песчаных всадников из грубой кожи, на которых шнуровки было больше, чем на бальном платье, и маски из тонкого мелкоячеистого металла, способные спасти человека, застигнутого в пустыне во время песчаной бури, которая движется со скоростью сто миль в час. А рядом — гуттаперчевые шинели катосианских гвардейцев, до неприличия огромных размеров, чтобы их могли натянуть на себя силачи со сверхраздутыми грудными мышцами.
    Среди звериных шкур аборигенов Лионгели находилось то, что Молли сразу приняла за дуэльные доспехи. Но стоило Никльби приблизиться к ним, как она поняла: под металлическими латами нет манекенов. Это нечто оказалось запасным туловищем Коппертрекса, его альтер эго. При виде его Джаред Блэк предпочел юркнуть в буфетную.
    Никльби подбросил пару кирпичей прессованного высококлассного кокса в топку паровика и щелкнул включателем зажигания на резервуаре с мазутом.
    Огромные руки металлического туловища с громким скрежетом пришли в движение. Четыре ноги, похожие на ноги сказочного кентавра, стали распрямляться на поршнях, поднимая паровика вверх. Квадратная голова повернулась в сторону людей.
    — Аликот, ты слышишь меня? — спросил писатель.
    — Слышу, — ответил металлический кентавр.
    Голос Коппертрекса, прозвучавший из голосовой коробки чудовища, был абсолютно не похож на голос быстродума. Это была машина смерти, повинующаяся воле мудрого паровика, которого Молли только что видела. Две исполинские руки-манипуляторы пошевелили могучими пальцами, две другие боевые руки, представлявшие собой телескопические копья, описали в воздухе дуги, проверяя боеспособность.
    — Теперь наверх! — произнес Никльби.
    — Смотреть, охранять, защищать! — пророкотал паровик.
    — Острорукий не слишком хороший собеседник, — объяснил Сайлас. — Король-Пар не стал обижать паровиков-рыцарей, даровав быстродумам тела-клоны, наделенные разумом опытного военачальника, стратега и тактика. Дело Коппертрекса — вдохнуть разум в мощное железное тело.
    — Мистер Блэк почему-то не любит его, — поделилась своими наблюдениями Молли.
    — Подводники — люди суеверные, — объяснил Никльби. — Коммодор немного перепугался, увидев на Исла-Нидлесс одного из таких Паро-Лоа. Но даже если тела Коппертрекса и одержимы машинными духами, на них можно положиться. Они надежно защитят нас, пока мы будем находиться в стенах Ток-Хауса.

    Несмотря на мягкие перины и подушки огромной удобной кровати, Молли никак не удавалось уснуть. Каждый раз, как только она начинала погружаться в сон, что-то резко будило ее, и при этом возникало ощущение, будто в комнате кто-то есть. Ночью все звуки казались громче, чем днем, и она слышала работу мощного часового механизма двумя этажами выше. До слуха отчетливо доносился медленный ход стрелок и каждые две минуты — стук и щелканье, прерываемое бульканьем водопроводных труб и труб парового отопления. Молли чертыхнулась, приподнялась на постели и отбросила одеяло. Затем опустила ноги на пол и, не глядя, засунула их в стоящие возле кровати тапочки.
    В конце коридора находилась ванная комната. Стакан воды, решила Молли, вот что поможет ей справиться с бессонницей. Брать с собой лампу не понадобилось, потому что на стенах коридора мерцали масляные светильники. Они автоматически наполнялись жиром острозуба, который закачивался в них под давлением, а зажигались благодаря таймеру часового механизма. В общем, дом являлся причудливым памятником машине времени. Часовая башня навязывала свой искусственный порядок ходу всего дня, аккуратно деля его на минуты и часы, включая свет при наступлении темноты и гася его на рассвете.
    Отчаянно зевая, Молли обернулась и увидела в конце коридора фигуру, похожую на ребенка. Почему-то фигура эта показалась ей мучительно знакомой. Неожиданно сердце девушки упруго сжал страх. Молли узнала ее. Это была девушка из видений Сильвера Уанстэка, нарисованная на сотнях холстов. Неужели она исчезла из грез паровика, когда Молли исправила его зрительную плату? Неужели девушка-призрак ищет новую жертву? До слуха Молли неожиданно донесся какой-то жалобный звук, не то стон, не то плач. Собрав в себе последние остатки мужества, Молли с великим трудом заставила себя удержаться от крика и не пуститься в бегство. Она быстро выглянула в окно — стон или плач доносился откуда-то снаружи, скорее всего из сада. Издавала его явно не девушка-призрак. Прозвучавший в одной из спален кашель на мгновение отвлек ее внимание. Судя по всему, странные звуки разбудили не ее одну. Молли оглянулась. Видение куда-то исчезло. Подойдя ближе к окну, Молли прижалась лицом к холодному стеклу и посмотрела на лужайку.
    Перед входом в Ток-Хаус безмолвным каменным львом застыл Острорукий. По траве сада беспокойно расхаживал из стороны в сторону Сайлас Никльби. Именно он, вскинув руки к небу, издавал плач, похожий на звериный вой. В правой руке он сжимал стеклянный кальян, из которого струился зеленоватый дымок тлеющего мамбла. Рядом с ним сновали два миниатюрных металлических клона Коппертрекса; они старались убедить писателя вернуться в дом и беспрестанно хватали его за красную пижаму.
    Почувствовав, как на плечо ей легла чья-то рука, Молли вскрикнула и отпрянула в сторону.
    — Молли, это всего лишь я, — произнес коммодор Блэк. — Значит, тебя тоже разбудил шум.
    — Что там происходит? Никльби отплясывает среди травы, словно он лишился рассудка.
    — Он снова находится под воздействием леаафа. Бедняга Сайлас. Одной затяжки травки обычно хватает, чтобы успокоить человека на целую ночь и отогнать прочь дурные, сны, но он курит слишком много мамбла и на манер южан часто впадает в полное забытье.
    Никльби ужо почти свалился в траву, и помощники Коппертрекса отчаянно пытались поднять его, топча металлическими птичьими лапками зеленую жидкость, вытекавшую из кальяна на землю. Молли неожиданно вспомнила, что и на борту аэростата, и в механической повозке Никльби не расставался с курительной трубкой.
    — За пенни леаафом всласть накуришься, за два — до смерти обкуришься, — произнесла она вслух присказку, частенько слышанную в городских низкопробных тавернах.
    — Ты не представляешь себе, чего только не пришлось повидать на своем веку этому человеку, просто ужас, — сообщил Блэк.
    — Вы имеете в виду кровавые убийства на Пит-стрит?
    — Не только их, девочка, хотя я не сомневаюсь, что при виде тех трупов любого вывернуло бы наизнанку. Нет, я о другом, о войне.
    — О войне с Квотершифтом? Сайлас рассказал мне, что служил военным корреспондентом воздушного флота. Насколько я понимаю, он занимался тем, что сочинял пропагандистские статьи по заказу Гринхолла или что-то в этом роде.
    — Он был в составе команды интеллектуалов. В нее были отобраны самые блестящие умы из восьми ведущих университетов, ордена и военных кругов. Стратегическое планирование, разработки по ведению психологической войны, черная магия. Сайлас был лучшим из лучших, виртуозом дагерротипной съемки и разработчиком творческих проектов. Они занимались чрезвычайно важными заданиями — при помощи огромных счетных машин расшифровывали коды вражеской армии, сочиняли фальшивые письма для отправки в Квотершифт семьям тех солдат и офицеров, которые погибли в боях. Они писали их так, что людям казалось, будто их мужья и сыновья живы, но находятся в плену, сообщали о том, как хорошо с ними обращаются в Шакалии и какие скоты офицеры Комитета, заставлявшие их творить всякие зверства. Сайлас также превосходно делал фальшивые дагерротипные снимки, не оставлявшие никаких сомнений в подлинности того, что было на них изображено.
    Команда, о которой я сказал выше, занималась изготовлением фальшивых дагерротипных снимков. На них члены Первого Комитета изображались во время банкетов с голыми девушками, восседавшими на столах в качестве десерта. Док-стрит в изобилии распечатывала эти картинки и сбрасывала с аэростатов, пролетавших над линией фронта. Представь себе, девочка, что ты солдат карлистской армии, застрявшей в грязи под Дринне. Ты знаешь, что твоя семья умирает с голода в тылу, а тебе попались картинки, на которых изображены твои вожди, обжирающиеся и обпивающиеся в обществе развратных женщин. К тому времени, когда команда Сайласа завершила порученное им дело, боевой дух в полках противника существенно пошел на убыль.
    Тем временем Никльби свалился в траву прямо перед бесстрастным механическим стражником. Клонам Коппертрекса пришлось изрядно потрудиться, прежде чем они смогли поднять писателя и взвалить себе на плечи. После чего они вошли в дом и скрылись из виду.
    — Вам нужно забрать у него трубку и спрятать ее где-нибудь, — посоветовала Молли.
    — Ему без нее никак, моя девочка. Иначе Сайласу ни за что не избавиться от воспоминаний о Рейдоксе.
    — Это город, на который он сбрасывал бомбы?
    — Город, на который мы обрушили газовую атаку, Молли. Команда интеллектуалов отправила Сайласа в Рейдокс делать дагерротипные снимки. После атаки экипаж аэростата, надев противогазы, высадился на землю и выстроился рядом с телами несчастных горожан, с длинными рядами мертвых тел. Фоном для них стали не солдаты или рабочие, а дети в форме комитетских школ, матери, младенцы и старики, — длинная вереница мертвых невинных жертв. После команда Сайласа сделала их снимки для серии листовок-газет с указанием номера дома и улицы, где эти люди были обнаружены. Мы сбрасывали их прямо в окопы, занятые солдатами народной армии, чтобы те передали такие газеты солдатам, возвращавшимся из Рейдокса.
    Молли с трудом сдержала тошноту.
    — Мы на самом деле поступали так с несчастными мятежниками?
    — После того, как сфабрикованные нами газеты были сброшены на все главные города противника, Содружество Общей Доли прекратило сопротивление. Несмотря на чистки, на тайную полицию, на осведомителей, карлистов в конечном итоге скормили бы Гидеонову Воротнику, допусти они хотя бы еще одну газовую атаку любого города. В общем, они сдались на милость победителя, лишь бы сохранить власть, а Сайлас и по сей день пытается найти забвение в наркотических грезах, желая забыть мертвых детей Рейдокса.
    — Вы когда-нибудь их видели? — спросила Молли. — Этих самых детей? Призраков Ток-Хауса?
    Коммодор отступил назад.
    — Ты имеешь в виду неприкаянных призраков, девочка? Никогда не говори о таких вещах! Ток-Хаус достаточно велик для нас, но всех неприкаянных призраков Рейдокса ему не вместить. Разве мы не достаточно настрадались в нашей жизни? Не хватало нам успокаивать несчастные души, коим отказано в прохождении по Великому Кругу!
    — Вы не видели призрака вон в том коридоре?
    — Не исключаю, что в доме водятся призраки, девочка, но они держатся особняком и на нас не обращают внимания. Пошли, Молли, нужно помочь Аликоту Коппертрексу уложить Сайласа в постель, а после наградим себя за это бокалом подогретого вина и ломтиком-другим ветчины.
    Молли позволила коммодору отвести ее вниз. Пройдя по тому месту, где стояла девочка-призрак, она вздрогнула, как будто ее коснулось холодное облако. Великий Круг, как она надеялась, что Ток-Хаус станет для нее убежищем, спасет от тех, кто жаждет ее смерти. Увы, теперь ее преследует видение с картин Сильвер Уанстэка, а ее защитник, Сайлас Никльби, сумасшедший любитель леаафа. В общем, покровительство «Миддлстил иллюстрейтед» стало казаться Молли определенно ненадежным.

Глава 13

    Оливер в ужасе смотрел на свою правую руку. Запястье раздулось, напоминая черный шар, и было похоже не на человеческую конечность, а на косматую медвежью лапу.
    — Я же говорил тебе не подходить к развалинам! — сердито крикнул Гарри.
    — Мне показалось, будто я услышал чей-то крик, — пояснил Оливер. — Похоже, что кто-то звал на помощь.
    Беспутный Гарри Стейв вытащил нож, который матушка подарила Оливеру.
    — Теперь помощь требуется не кому-то, а тебе, мой мальчик! Придется отрезать тебе руку ниже локтя, прежде чем зараза проникнет в кровь и распространится по всему телу. Это — последствие войны магов, Оливер. Частички токов земли попали в твой организм. Если я не отрежу тебе руку, через три минуты ты впадешь в кому.
    Оливер поднял руку. Прямо на глазах плоть раздувалась все больше и больше, поднимаясь выше, к самому предплечью.
    — Я согласен, отрезайте!
    — Не делай этого! — подсказал Шептун. — Скажи, что сам справишься!
    Гарри с отвращением смотрел на урода-меченого.
    — Святой Круг, да кто ты такой?!
    — Я настоящий, — ответил Шептун, проходя сквозь него. — Чего не скажешь о тебе.
    Оливер продолжал кричать, а его рука все также дергалась и меняла форму, но Шептун потянулся вперед и удержал ее, и она тотчас вернулась в прежнее состояние.
    — Ты теряешь власть над снами, — заметил Шептун. — Ну давай, Оливер, это самое простое!
    — Шептун, Натаниэль, спасибо тебе.
    — Ты говоришь Натаниэль, Оливер? Тебя околдовала наша Хозяйка Огней?
    — Ты был там, — отозвался Оливер, — прежде чем она явилась мне.
    — Она чиста, Оливер. Или, вернее сказать, первозданна, даже когда появляется здесь, чтобы пообщаться с разумными бактериями, обитающими на шкуре мира. Имея общий с ней разум, я подобен мотыльку, попавшему в световую камеру маяка.
    — Верно, — согласился Оливер, — она чиста.
    — Возьми себя в руки, мальчишка! Она подложит тебе свинью, вот увидишь!
    — Что ты хочешь этим сказать, Натаниэль?
    — Меня зовут не Натаниэль, — злобно прошипел Шептун. — Натаниэль это испуганный мальчишка, которого родной отец отдал уорлдсингерам за пару бутылок джина. Теперь у меня более благозвучные имена. В Лионгели крабианские племена почитают меня как Каментара, змея снов. Даже Шептун звучит лучше, чем глупое хэмблинское имя.
    — Мне наплевать, какое имя тебе больше нравится, Шептун. Что ты имел в виду, говоря, что она подложит мне свинью?
    — Твои воспоминания, Оливер. Твои самые первые воспоминания о том, что было с тобой до того, как ты попал в Хандред-Локс и стал жить у своего дяди. Они всегда были для меня закрыты. Сначала я думал, что это вызвано какой-то травмой, но дело оказалось в ней. После ее визита все стены внутри твоего разума рухнули. С той поры я проникаю в твое сознание, Оливер. Никогда я еще не видел ничего подобного твоим воспоминаниям. Даже разум паровиков обладает смыслом по сравнению с тем хаосом, что поселился в твоей голове, а я, поверь мне, знаю в этом толк.
    Оливер почувствовал прикосновение его конечности — кожи, волосков, вен. Сны с Шептуном показались настолько реальными, что присутствие этого создания сделало его воображение необыкновенно живым и ярким.
    — Не думаю, что ты сможешь понять их мир по ту сторону колдовского занавеса. Для этого ты должен побывать там — пожить с людьми быстрого времени.
    — Оливер, ты можешь называть меня прирожденным пессимистом, если пожелаешь, — продолжил Шептун, — но мне кажется, что когда Хозяйка Огней попыталась заставить тебя повести за собой прекрасных людей к рассвету по ту сторону колдовского занавеса, бедному маленькому троллю не нашлось среди них места. Вот он и остался сидеть под мостом вместо того, чтобы пойти следом.
    — Сомневаюсь, что она это имела в виду, — возразил Оливер.
    — Разве? — издевательски прошипел Шептун. — Она — часть этого самого свода правил. Оливер. Когда какой-нибудь купец со Спенсер-стрит, вздыхая по поводу мер и весов, указывает пальцем на Гринхолл и жалуется на то, что бесполезно сопротивляться системе, она и есть та самая система, о которой идет речь. Эта самая чушь типа будь у ангела молоток, я стала бы гвоздем. Мы сейчас с тобой говорим, а тем временем она катит бочонок с маслом острозуба, размахивает спичкой и кричит «пожар!». Круг тому свидетель, Оливер, новый поворот колеса оказался для меня не совсем благоприятен, но тем не менее мне здесь нравится. В мои намерения не входит обменять жизнь в Шакалии на наркотические грезы, которые ты называешь детством, проведенным по ту сторону колдовского занавеса.
    — У нас может не быть такой возможности, — заметил Оливер. — Если наш мир должен быть уничтожен, согласись, все-таки лучше жить в каком-то другом месте.
    — Жизнь за занавесом — не для нас, — упрямо повторил Шептун и поднял руку, на конце которой были не пальцы, а уши. — Легкое прикосновение гиблого тумана — и человек навсегда становится уродом, если, конечно, ему повезет выжить. Твои дети не будут людьми в привычном смысле слова, да и ты сам, прожив по ту сторону занавеса десяток лет, не сможешь считаться человеком.
    — Жизнь есть жизнь, — пожал плечами Оливер. — Я не допущу того, чтобы все наши люди вымерли.
    — Наши люди? — язвительно прошипел Шептун. — Я умираю от смеха! Оливер — спаситель человечества! Да кто ты такой, старик Панкетцалитцли, которому явились боги и велели выкопать теплую пещеру под горами, чтобы спастись от наступления великих холодов? Может быть, ты и желаешь помочь собрать коллекцию редких особей для зверинца Хозяйки Огней, но я, клянусь все святым, и пальцем ради этого не пошевелю. Шакалия — моя родная страна, и наш мир — мой дом. Если его хозяйка желает, чтобы я убрался из него прочь, то ей лучше сообщить мне об этом в более конкретной форме, ты понимаешь меня? Пусть придет вместе с толпой подручных бандитов и будет готова помериться со мной силами.
    — Натаниэль, Шептун, ты не ведаешь, о чем говоришь!
    — Я все прекрасно понимаю, Оливер, — возразил Шептун. — Я просто никому не доверяю. Ты пробуждаешься, мой мальчик. Будет лучше, если ты крепко подумаешь о том, кто действительно на твоей стороне и к чему ты должен готовиться, если хочешь победить.
    — Шептун! — позвал Оливер, но в следующее мгновение его бросило в самую глубину туннеля, и он вновь оказался на продуваемых холодными ветрами пустошах Энджелсета.

    — Ну, что скажешь, Оливер? — спросил Гарри. — Куда мы отправимся — обойдем лес стороной или двинемся вперед через болото?
    Оливер сначала посмотрел на дубовый лес, затем на влажную землю холмов. Тени, отбрасываемые деревьями, казались гуще обычного, да и в их очертаниях было нечто диковинное. Оливер не мог объяснить почему, но здешний лес был совсем не таким, как у подножия Хандред-Локс.
    — Лес дал нам укрытие, но мне почему-то страшно входить в него, у меня при одной мысли о нем мурашки по спине бегают.
    — Твой внутренний голос тебя не подводит, дружище. Сквозь лесную чащу проходит проклятая стена. Из-за шелеста листьев на деревьях ее шум нам не слышен. Но стоит нам зайти в лес, и через минуту мы лишимся жизни.
    — Содружество Общей Доли далеко отсюда?
    Гарри указал на восток.
    — Квотершифт находится вон там, в полумиле отсюда. Народный рай, где все принадлежит всем, где нет злобных дворян, угнетающих простой народ. Если ты веришь в это, то я продолжу свой рассказ.
    — Вы уже бывали там?
    — До революции оно мне нравилось больше, — ответил Гарри. — Не такое самодовольное, как сейчас. В последний раз, когда я был там, у них в ходу была фраза «шакалийский шпион». Похоже, они не оценили по достоинству мое высказывание, когда я заметил, что у них по-прежнему сохраняется правящий класс. Вот только теперь он переименован в Первый Комитет. Власть существует всегда, Оливер. Она непременно оказывается в руках у того, у кого острее мечи и выше скорострельность, ты уж поверь мне. Скажу тебе как бывший вор — в этой жизни всегда найдется тот, кто ждет не дождется возможности взять тебя за шкирку. В Шакалии таких сажают на корабль и отправляют в ссылку или на виселицу, в Квотершифте — суют в Гидеонов Воротник. Сказать по правде, я не вижу особой разницы.
    Оливер поднял с земли рюкзак.
    — Мне казалось, будто вы когда-то были предпринимателем.
    — Точнее сказать, вором-предпринимателем. Когда я работал в продуктовой комиссии, все купцы делали огромные состояния на поставках товаров для флота. Караваны с грузами шли постоянно. Было бы глупо хотя бы изредка не запустить руку в горшок с медом, чтобы отведать его вкус.
    Оливер покачал головой.
    — Предполагаю, что у него был вкус веревки, которую боунгейтский палач набрасывает на шею осужденным.
    — Это не моя вина, Оливер. Какой-то слишком умный типчик из казначейства заметил в бухгалтерских книгах расхождения в цифрах. Знаешь, самое забавное состояло в том, что это было не моих рук дело! Выяснилось, что большие суммы денег выплачивались в виде жалованья вымышленным лицам — призракам, мертвым душам! Гринхолл назначил расследование, задействовал ясновидящих. Понятное дело, никому из правительственных чинов не хотелось за чужие ошибки подставлять собственную шею палачу. Потому и решили отыграться на одном человеке по имени Гарри Стейв.
    — И мой отец помог вам бежать.
    — Это было не бегство, Оливер, а скорее окончание учебного заведения. Ловцы волков могли бы переименовать Боунгейт в пансион благородных девиц. Обычно Небесный Суд имитирует смерть в тюремной камере, но в данном случае слишком многим во флоте и Гринхолле не терпелось увидеть, как я буду отплясывать танец смерти на эшафоте перед толпой зевак. В общем, я предпочел дать деру. Разумеется, я сбежал бы в любом случае. Моя шея слишком мне дорога, чтобы позволить кому-то вытянуть ее самым непозволительным образом, причем из-за каких-то мелких жуликов, протирающих штаны в кабинетах продуктовой комиссии.
    — Но ведь вы водили их за нос, — возразил Оливер.
    — Ты говоришь как истинный племянник купца, — похвалил Гарри. — Тут дело принципа — я просто не позволил, чтобы меня вздернули на виселице за чужие грешки. Самый бедный рыбак из трущоб, самый увертливый разбойник с Инверней-роуд скажет тебе то же самое — увы, начальству пока неведом этот принцип.
    — Я рад, что вы не попали в руки палачу, Гарри.
    — Я тоже рад, — ответил пройдоха Стейв и потрогал шею. — А теперь возьмем Содружество. Эх, жаль, что я раньше до этого не додумался. Здесь, в Шакалии, я едва не схлопотал веревку на шею из-за несколько жалких тюков парусины для аэростата, девшихся неизвестно куда, но стоит пройти милю пути и оказаться за границей, как видишь — мало того, что обворовали целую страну, так вдобавок убедили всех, кто в ней живет, стать соучастниками грабежа. Блистательно. Чертовски умно.
    Обойдя лес стороной, путники зашагали дальше и вскоре приблизились к невысоким холмам. Оливер уже подумывал о том, что неплохо бы сделать привал, чтобы передохнуть и перекусить, но в следующее мгновение наступил на обломок железной трубы и едва не упал на влажную землю. Разозлившись на самого себя за невнимательность, он пнул железку ногой.
    — Похоже, чья-то дымовая труба.
    — Это не дымовая труба, — поправил его Гарри, обводя рукой густо поросшую травой землю. — Это выхлопная труба паровика.
    Юноша посмотрел в указанном направлении. Весь склон холма был усеян металлическими обломками. Сломанные пальцы, устремленные в небо; рогатые головы, похожие на шлемы; раскроенные древние тела паровиков, ставшие домом для лягушек и куропаток.
    Место выглядело холодным, неприветливым и мрачным.
    — Это кладбище, да, Гарри?
    — Что-то вроде кладбища, Оливер. Здесь было поле боя. Мы с тобой пришли в Дрэммон-Бордс, восточнее начинается Свободное Государство Паровиков. Проклятая стена огораживает и эту территорию — Содружество не доверяет старинному союзнику Шакалии.
    — Да будет славен Великий Круг, Гарри, скажите, здесь много мертвецов?
    — Достаточно, Оливер. В самом начале Двухлетней войны маршал Адекол привел сюда через горы шестую бригаду Народной армии. Рыцари Короля-Пара сломали ей хребет на этих холмах. Большинство окопов сейчас почти сравнялось с землей, но если копнуть глубже, то можно найти останки воинов элитных частей Квотершифта и их полусгнившие кивера. Над телами погибших здорово поработали здешние лисы.
    Похоже, поле прошлых боев разбередило у беспутного Гарри Стейва душевные раны — он повествовал о событиях далекой войны голосом гида, и его взволнованный голос нарушал гнетущую тишину. Гниющие спицы колес легких артиллерийских орудий, стеклянные осколки старых пушечных зарядов, ржавеющие гарпуны, при помощи которых солдаты Содружества пробивали броню паровиков, свинцовые шарики для магазинных винтовок, которыми была вооружена армия Свободного Государства Паровиков — горестные приметы военных лет.
    Пройдя мимо длинных рядов засыпанных землей останков, Оливер заметил на склоне холма яркое пятно, что-то вроде цветастого одеяла для пикника, забытого рассеянными туристами.
    — Что-то новенькое.
    — И странновато смотрится на этом фоне, — согласился Гарри. — Давай подойдем и рассмотрим ближе.
    Стоило им подойти ближе, и Оливер понял: это вовсе не сплошной кусок ткани, как ему померещилось сначала. Нет, то была масса сшитых вместе продолговатых лоскутков преимущественно красного цвета. Правда, встречались и желтые. При ближайшем рассмотрении это оказались флаги, сцепленные кусками проволоки. На первый взгляда изделие сие напоминало рыбацкий невод, брошенный бесформенной грудой на холмик.
    — Что это, Гарри?
    Ловец волков посмотрел в сторону востока и поджал губы.
    — Пойдем отсюда.
    — Но что это? — не унимался Оливер. — Похоже на флаги.
    — Тебе не нужно знать, давай просто пойдем дальше на юг.
    Оливер взялся за край материи и приподнял его. Под ним оказалось какое-то одеяло, куча мешков… густо поросшая шаровидными грибами. Странный способ выращивать грибы, подумал Оливер, но в следующее мгновение увидел ряды рук, ног, пальцев. Великий Круг, здесь лежал даже маленький ребенок с крошечными, как у куклы, ножками. Она был настолько мал, что было невозможно определить его пол. Юноша почувствовал, как к горлу подступает тошнота, и прежде чем он успел осознать, что с ним происходит, съеденный завтрак вылетел из его рта прямо на траву, а сам он повалился на мертвую семью, пытаясь понять, остался ли в этой груде мертвых тел кто-то живой.
    Гарри тут же схватил его за руку.
    — Не прикасайся к ним! Ты им ничем не поможешь.
    — Там могут быть живые!
    — Нет, Оливер, живых среди них нет. Они ведь прошли через проклятую стену. Эти штуки, которые выросли на них, вызваны колдовством. Иногда у людей останавливалось сердце, иногда они начинали прорастать чумными спорами, иногда им удавалось прожить сто лет. У некоторых кровь превращалась в камень. Эти люди были уже мертвы, когда воздушный шар потерял высоту и разбился о стену.
    — У них не могло быть воздушного шара! — не переставая плакать, выкрикнул Оливер. — В Квотершифте не было воздушных шаров!
    — У них нет летучего газа, Оливер. У них нет аэростатов. Но это дело не сложное. Берешь парусину, огонь, горячий воздух… и получаешь воздушный шар. Может, и не слишком подходящий для полета через стену, но откуда им было знать? Сомневаюсь, что по ту сторону стены осталось много инженеров.
    Оливер не мог оторвать глаз от жутких человеческих останков — тел, которые когда-то смеялись, плакали, ходили, дышали, а теперь превратились в ошметки мертвой плоти, в которых не осталось ни единой искры жизни. Неужели такое возможно? В одно мгновение жизнь с ее мечтами и надеждами существует, в следующее — превращается в компост, из которого вырастают ядовитые колдовские грибы.
    Оливер бессильно опустился на колени.
    — Я не знал.
    — Лучше бы ты их не находил, — посочувствовал Ловец волков.
    — Но ведь вы, Гарри, наверняка обо всем знали.
    — Большинство людей выбирало для побега водный путь. Стену нельзя построить в воде, ее можно возвести лишь над ее поверхностью. Да, мне уже доводилось видеть нечто подобное. В худшие голодные годы беженцы даже пытались построить катапульты, чтобы перелететь через стену. Если бы ты видел, какие высохшие тела дождем падали на землю Шакалии.
    — Почему? — с трудом выдавил Оливер.
    — Почему? — повторил Гарри. — Из-за великой идеи, Оливер. Кто-то выдвигает великую идею — религиозную, политическую, расовой или клановой избранности, философскую или экономическую. Идею секса или того количества гиней, которое ты принес в счетный дом. Это и не важно, какая идея, потому что любые великие идеи всегда одинаковы — «разве плохо, если бы все были такими, как я; если бы все думали, как я, вели себя, как я — тогда на земле настал бы рай». Но люди слишком разные, слишком не похожие друг на друга по образу жизни или мышления. Вот тогда-то и начинаются все беды. Именно тогда в твой дом приходят для того, чтобы уничтожить тех, кто не похож на остальных, именно тогда, раздраженные неудачами, твоей глупостью, твоим простым непониманием великой идеи, самозваные благодетели начинают силой доводить тебя до желаемого совершенства, ваять из тебя идеальную, по их мнению, личность. Для этой цели в ход идут ножи, дыба, палачи, лагеря перевоспитания и Гидеонов Воротник. Когда ты замечаешь в человеке отличие от себя и видишь в нем лишь пороки, когда делишь их на «я» и «они», то они перестают быть для тебя людьми, а превращаются в досадную помеху на пути к благому делу и великой цели.
    Гарри указал на мертвые тела несчастных беглецов.
    — Вот она, истинная власть зла. Ты думаешь, те, кто сделал жизнь этих несчастных невыносимой настолько, что они предпочли доверить свою судьбу ветру и полотняному шару, считали себя жестокими? Отнюдь! По их мнению, правители Содружества Общей Доли это славные рыцари на белых конях, щедро сеющие повсеместно добро и справедливость ради создания рая на земле. Они уверены, что творят благо, поджигая соломенные крыши домов тех, кого именуют словом «они», или когда давят сапогами пальцы их детей. Добрые рыцари революции считают героями членов Первого Комитета и ради устранения преград на пути к совершенному миру устилают дорогу к нему телами тех, кого они не признают своими. И знаешь, что странно? Хотя лицемерные гимны, которые победители поют над телами невинных жертв, и звучат по-разному для каждой отдельной великой идеи, их слова лично мне кажутся совершенно одинаковыми.
    С этими словами Гарри набросил парусину воздушного шара на мертвые тела.
    — Они сшили его из флагов. А что еще прикажете делать с этими тряпками? В Содружестве больше флагов, чем одеял.
    — Они все еще стоят у меня перед глазами, — признался Оливер.
    — Понимаю. Так будет еще долгие годы… В следующий раз, когда ты встретишь так называемых святых, болтающих о том, как Великий Круг спасет тебя, спроси их, что они думают о новых выборах. А когда встретишь карлистов, треплющихся о том, как их партия сделает тебя свободным, задай им вопрос о том, во что они верят. Потому что великая идея не терпит инакомыслия, а ее приверженцы считают любое отклонение от идеального представления о совершенстве ересью и кощунством. Хочешь знать, Оливер, за что на самом деле умерли эти бедняги? За то, что их разум был слишком жалок, чтобы вместить более одной истины!
    Стейв вытащил кувшин с маслом острозуба и плеснул из него на парусину самодельного воздушного шара.
    — Думаю, пришло время сжигать флаги.
    — Как жаль, — вздохнул Оливер. Его вздох не относился к чему-то конкретному, ему было жаль и несчастных беглецов, и эту скудную, продуваемую ветрами местность.
    Гарри зажег спичку и бросил ее на облитую маслом материю. Вспыхнул язык пламени, костер начал с треском разгораться.
    — Когда-нибудь ты столкнешься с испытанием, Оливер. С трудной задачей, которая покажется тебе невыполнимой. С выбором, который придется сделать. Настанет время, и ты вспомнишь этот день и это место. Постарайся получше запомнить его в мельчайших подробностях, хотя ты и без того вряд ли сможешь его забыть. И ты поймешь, как поступить.
    — Такое было и с вами, Гарри?
    — Твой отец сказал мне то же самое, Оливер, те же самые слова, — ответил Ловец волков. — Он оказался прав. Я видел немало людей, погибших ради великой идеи. Иногда это единственное, что способно заставить тебя жить дальше.
    Огонь охватил уже всю поверхность ткани, из которой был сшит воздушный шар. На вершине холма последние клочья тумана медленно поднимались ввысь. Оливер с удивлением отметил, что туман принимал очертания человеческого тела. Неужели призраки погибшей семьи возвращаются, чтобы понаблюдать за собственным погребальным костром?
    — Гарри!
    — Я вижу, — коротко ответил Ловец волков.
    Туман постепенно принял форму воина в доспехах и рогатом шлеме — нет, это были не доспехи — вернее, они и составляли тело… Это был паровик.
    — Гарри, ради великого Круга, ответьте, что это?
    — Паро-Лоа, — ответил Гарри. — Один из их богов, дух предков.
    Прямо на глазах Оливера и Гарри Стейва призрак указал на юг и медленно покачал головой, как будто предупреждая о чем-то. Затем повернулся на восток и указал в направлении далеких гор, на Свободное Государство Паровиков. В том, что он пытается им сообщить, не было никаких сомнений.
    — Он не хочет, чтобы мы шли в Шэдоуклок, Гарри.
    — Сам вижу. Не исключено, что за горой сейчас прячется уорлдсингер, который умирает со смеху. Меня беспокоит только один вопрос, почему?
    В ответ на вопрос пройдохи Гарри Стейва раздался чей-то громкий вой, как будто кричал терзаемый мучительной болью человек в волчьем обличье.
    — Что это был за звук, Гарри?
    Гарри посмотрел на туман, стелющийся над вершиной холма. Паровик-призрак медленно растворялся в воздухе.
    — Ничего подобного этому не должно быть к северу от кассарабийской границы. Бежим в горы, парень! Быстро! ПРЯМО СЕЙЧАС!
    И они со всех ног бросились наутек. Пока они с Гарри бежали по полю былых сражений, Оливер оглянулся. Пока их никто не преследовал. Повсюду лишь все те же металлические обломки.
    — Быстрее доставай свой мушкетон! — скомандовал Гарри. — Заряжай его!
    Оливер на бегу извлек из заплечного мешка оружие. Деревянная рукоятка мушкетона ловко легла в правую руку. Держа большой палец на механизме взвода, он разломил ствол, и теперь его нижняя часть смотрела в землю. Оливер достал патрон — тот показался ему холодным, как лед — и зарядил мушкетон, после чего снова сложил обе части ствола.
    И вновь оглянулся.
    — Я ничего не слышу.
    — Они рядом, — задыхаясь, ответил Гарри. — Охотникам не нужен шум.
    В следующее мгновение нечто, похожее на мохнатую мускулистую массу, отбросило Оливера на влажную землю, и, пролетев рядом с ним, набросилось на Гарри Стейва и сбило с ног. Оливер мгновенно вскочил на ноги. Лапы чудовища яростно били по земле, целясь в Ловца волков. Тот, по всей видимости, снова прибегнул к колдовским уловкам. Казалось, еще мгновение, и жуткая тварь подомнет его под себя, но Гарри успевал выскользнуть из ее когтей.
    Раздался громкий хруст — словно где-то рядом на землю упало дерево, — и что-то набросилось на Оливера справа. Плечо юноши обдало облаком пыли. На гребне холма, в том месте, куда направлялись Оливер и Гарри до того, как призрак предупредил их об опасности, появились одетые в красные мундиры фигуры; в руках — винтовки с примкнутыми к стволам штыками. Оружие было направлено на Оливера и Гарри.
    Гарри по-прежнему барахтался в грязи, пытаясь увернуться от зубов и когтей мохнатого чудовища. Даже будь Оливер метким стрелком, а не любителем с абордажным ружьем, он вряд ли смог бы попасть в хищника, не задев при этом Гарри Стейва. Зверь зарычал, и Оливер посмотрел вверх на каменный выступ, с которого на него тут же прыгнул второй. Когтистая лапа полоснула юношу по левой руке, и он вскрикнул от боли. Сила удара была настолько велика, что Оливера отбросило на влажную землю. Ему ничего не оставалось, как нацелить мушкетон прямо чудовищу в пасть, и пока оно пыталось вырвать оружие из его рук, нажать на спусковой крючок. Грохнул выстрел, эхо которого рикошетом отлетело от поверхности скалы. Правда, заряд дроби попал чудовищу не пасть, а в бок, а одна свинцовая дробинка распорола юноше щеку.
    Оливер попытался выбраться из-под зверя, пока тот на мгновение забыл о своей жертве — впрочем, забыл ненадолго. Извернувшись, чудовище ударило юношу в спину. Когда Оливер упал на землю, оно, рыча, бросилось на него. При этом зверь издавал нечто похожее на человеческую речь — исковерканную речь идиота, с трудом ворочающего языком.
    — Эта флаг, эта флаг!
    Испуганный Оливер перехватил взгляд животного — это были глаза человека, юной женщины, с длинными ресницами и голубой радужкой. Глаза были глубоко посажены над скошенным лбом и излучали животную ярость. Неожиданно прекрасные глаза удивленно моргнули — земля под зверем и его жертвой ушла куда-то вниз, и они оба взлетели в воздух. В то же мгновение вниз дождем полетели комья грязи. Что это? Взрыв в центре земли или магический фокус, произведенный Стейвом? Нет, явно что-то другое. Почувствовав, что обо что-то споткнулся, Оливер увидел, что из земли поднимается ржавый металлический панцирь, из дыр и трещин которого струилась вода.
    Испуганный зверь отлетел от Оливера, у которого от боли огнем горела левая рука, и бросился на выросшую из земли железную фигуру. Это был корпус паровика-рыцаря с одной-единственной боевой рукой-копьем, увенчанной бурым от ржавчины острием. Металл и мускулистая плоть сошлись в бою. Зверь размером с крупную пантеру ударами мощных лап пытался разорвать уже изрядно разбитый корпус металлического зомби. В свою очередь восставший из земли корпус паровика выбрасывал вперед и в стороны копье, стараясь распороть зверю брюхо Его мохнатый противник все никак не унимался, и единственным признаком нанесенных ему ран была кровь на кончике копья.
    Похожий на кентавра паровик накренился вперед и упал, сжав животное тонкими как у скелета руками-манипуляторами, Из-под земли появился еще один металлический корпус. У него были две ноги и горбатая спина; если бы не длинный металлический клюв, он напоминал бы тушканчика. Железный рыцарь беззвучно отбросил биогибрида, буквально нанизав его на клюв второго паровика. Мохнатое чудовище с телом пантеры и глазами женщины издало такой долгий и громкий крик, что Оливеру показалось, что сердце выскочит сейчас из его груди.
    Но тут с холма донеслись новые крики — на сей раз человеческие. Юноша оглянулся и увидел, что красномундирники в страхе отступают, стреляя на ходу в металлические тела паровиков-рыцарей. Гарри Стейву удалось наконец выбраться из-под второго зверя. Безголовый паровик, напоминавший огромную бочку, своей нижней конечностью прижал биогибрида к земле. Гарри выдернул из головы мохнатой твари нож.
    — Калиф, живущий по ту сторону границы, будет очень недоволен, когда узнает, что его призовые охотничьи кошки кормят червей в Шакалии, — усмехнулся он.
    За спиной у Оливера паровики-зомби, только что спасшие ему жизнь, медленно погружались обратно в топкую землю. На одного из них давила масса мертвой плоти биогибрида.
    — Гарри, их преследуют Паро-Лоа!
    — Что ж, было бы невежливо не воспользоваться добрым бесплатным советом. — отозвался Гарри, глядя на железных зомби, неуклюже двинувшихся вслед за ротой солдат в красных мундирах. — К тому же, похоже, что лучше им не мешать. Пойдем, узнаем, что скажет Король-Пар.
    Гарри посмотрел на руку своего спутника и пощупал ее двумя собственными руками, сначала одной, затем другой. Оливер вскрикнул, когда Ловец волков нажал на кровоточащую мышцу.
    — Возьми свою запасную рубашку. Нужно перевязать рану. Я наложу жгут выше того места, где этот зверь хватанул тебя своими клыками. Придется попозже промыть рану и зашить ее.
    — Так мы пойдем в Шэдоуклок, Гарри?
    — В Шэдоуклок мы пойдем после того, как наведаемся в гости к его величеству королю Механсии, — ответил Стейв и пнул ногой распростертое на земле тело биогибрида. Судя но всему, тот был мертв. — Итак, кого мы знаем из тех, кто подолгу бывает в Кассарабии?
    — Посланник Шакалии в Бладетенбуле?
    — Это, пожалуй, был риторический вопрос, — ответил Гарри. Вытащив из сумки подзорную трубу, он посмотрел на отступавших солдат в красных мундирах. — Там на холме стоит белый медицинский фургон, в котором перевозят заболевших чумой. — Ловец волков усмехнулся. — Чумной фургон. Все понятно. Старина Джейми. Надо срочно делать отсюда ноги, парень, пока мой старый друг не пустил вслед за нами новых охотничьих кошек кассарабийского калифа.
    Оливер наклонился и поднял с земли мушкетон. Оружие практически не пострадало, если не считать нескольких следов зубов на рукоятке. Путники двинулись вперед, оставив тела биогибридов удобрять землю на поле боя, усеянном ржавыми обломками паровиков и их оружия.
    Вскоре после того, как они сделали привал и перекусили, идти стало легче. Влажная земля сменилась более сухой и твердой, низкие покатые холмы уступили место предгорьям, высоким альпийским лесам. Впереди начинались горная цепь с заснеженными вершинами. По всей видимости, это уже земли Свободного Государства Паровиков — других гор в восточной части Шакалии не было, Оливер точно знал. Большая часть городов и деревень, населенных представителями металлической расы, располагалась среди скал. На этой пока еще равнинной местности единственными признаками человеческой жизни были катышки сухого ослиного помета, оставленные торговыми караванами. Лишь они да еще металлические штыри с привязанными к ним тонкими лентами ткани радужной расцветки, которые трепетали на ветру, отмечали тропы, ведущие вглубь королевства паровиков.
    Возможно, тому виной были студеные горные ветры, дующие с вершин Механсийского горного хребта, но после часа пути в направлении столицы Свободного Государства, Оливера начала бить крупная дрожь. Сначала он почувствовал холод и поспешил застегнуться на все пуговицы до самого воротника, однако теплее ему от этого не стало. Гарри заметил, что его спутник отстал и остановился, ожидая, когда Оливер подойдет к нему.
    — Похоже, что в горы пришла зима, Гарри.
    — Зима? Да ты весь в поту, мой мальчик. Покажи мне свою руку.
    Теперь юношу буквально трясло от холода. Ему казалось, что если ветер сделается еще сильнее, то поднимет его в воздух, как сухой лист и унесет вниз по склону.
    — Я не могу поднять руку, Гарри. Перевязка сделала ее тяжелой, как глыба льда. Но жжет ниже плеча.
    Гарри что-то сказал, но его голос словно растворился в воздухе. Затем Ловец волков сделался очень высоким, даже огромным. Или это все-таки не он сейчас возвышается горой над Оливером? Земля под ногами казалась твердой и почти теплой. Она как будто повторяла форму его тела. Если бы он знал, насколько это удобно, то давно бы остановился здесь. Сосны на склонах гор стояли как часовые, высокие и стройные. Вид их радовал глаз.
    — Я повидал в жизни кое-что интересное, Гарри. С тех пор как стал свободным. Было бы тоскливо провести остаток дней, сидя взаперти в Хандред-Локс.
    Теперь Гарри говорил очень тихо, наверное, потерял голос. Как это все-таки смешно. Оливер засмеялся. Затем на него накатила темнота, и он погрузился в непроглядный мрак.

    Кристалл на потолке камеры над головой Шептуна сделался ярче и отбрасывал лучики света, отражаясь от воды, которой был залит каменный пол. Значит, один из волшебников опускал слои колдовских стен, убирал незримые барьеры на пути к его темнице. Черный занавес на двери неожиданно стал прозрачным. Это был Шэнкс — даже под колдовским одеянием, темным и одновременно сверкающим, увешанным бесчисленными амулетами уорлдсингера, Шептун узнал нынешнего главного тюремщика. За спиной у него стояли два верзилы с дубинками в руках. Рядом с ними уорлдсингер в красном одеянии. Оружия у нежданного гостя не было. Значит, это действительно он.
    — Привет, Натаниэль! — произнес главный тюремщик. — Ты уже на ногах или что там у тебя вместо ног? У нас гость, и он хочет поговорить с тобой.
    — Ты не хотел бы когда-нибудь придти ко мне в другом наряде, Шэнкс? — прошипел Шептун. — Тогда мы посмотрели бы, стоят ли цветы на твоих щеках той туши, которой они наколоты!
    Шэнкс повернулся к безоружному уорлдсингеру.
    — Будьте осторожны, сэр. Три года назад он пытался убежать. Снял чары со шлема женщины-надзирателя, пробрался к ней в сон и убедил несчастную в том, что в камере томится ее муж, которого нужно освободить, открыв дверь темницы.
    — Я полагаю, после этого вы не забыли поменять заклинания? — спросил уорлдсингер.
    — Не беспокойся обо мне и Пуллингере, Шэнкс, — произнес Шептун. — Мы давно с ним знакомы. Помнишь нашу последнюю встречу, Пуллингер? В ту пору ты был учеником охотника за мечеными. Ты тогда услышал, как твой хозяин пообещал моему отцу, что моя жизнь под покровительством ордена будет спокойной и удобной. Никто из жителей деревни больше не будет видеть кошмарных снов. Разгневанные отцы перестанут жаловаться на то, что я вбиваю в головы их дочерям, будто я — белокурый полубог с внешностью статного гвардейца. — Воспоминание заставило Шептуна улыбнуться. — Да, я был тогда молод. В юности пользуешься всеми благами, дарованными тебе природой.
    — Ты — не творение природы! — взорвался от возмущения Пуллингер, и его лицо за колдовской стеной исказилось от негодования. — Но я предлагаю тебе возможность вкусить большей свободы, чем та, которой ты сейчас обладаешь!
    — Я внимательно тебя слушаю, — с мнимой кротостью ответил Шептун.
    — Наши предсказатели только что вернулись из города, именуемого Хандред-Локс, — уже спокойнее продолжил Пуллингер. — Тебе что-нибудь говорит это название?
    — Огромная стена дамбы к северу от города, на другой стороне бухты, напротив того места, где находятся города-государства и Содружество. Вообще-то мои познания в географии Шакалии, — он указал на стены темницы, — слегка ограничены этим пространством.
    — Тогда странно, почему наши предсказатели обнаружили там следы фейбрида, которые они сравнили со следами одного из обитателей приюта Хоклэм. Постоянное и неизменное присутствие — так они выразились. Центром его являлся дом, в котором были найдены трупы — Севенти-Стар-Холл. Полагаю, это название тебе тоже ни о чем не говорит.
    — Пыльца, которую ты нюхаешь, вызывает у тебя галлюцинация, — неприязненно процедил в ответ Шептун. — Ты общаешься с духами земли и обнимаешься с деревьями.
    — Я упрощу для тебя объяснение, — продолжил Пуллингер, не обращая внимания на слова собеседника. — Есть один мальчишка, которого ты вынуждал общаться с тобой на духовном уровне. Этот мальчишка, судя по всему, сейчас связался с неким ренегатом-уорлдсингером, самоучкой, не принятым в орден, и закоренелым преступником. Если ты скажешь мне, где они в данный момент находятся, то я сумею уговорить начальство, и тебя переведут в хорошую камеру. Там будут настоящий свет, настоящая еда и постель. Может даже твои таланты удастся поставить на службу государству, и тебя время от времени будут выпускать на волю.
    — Служение государству! — рассмеялся Шептун. — Выслеживать себе подобных на благо Департамента по делам феев, ты это хочешь сказать? Если тебе нужны ответы, танцуй по ночам вокруг дуба вместе со своими дружками и спрашивай у деревьев. Глядишь, что-нибудь да узнаешь.
    — Будет лучше, если ты перестанешь упрямиться и начнешь сотрудничать с нами. Так будет лучше для всех нас.
    — Да пошел ты подальше, цветочная морда! — выкрикнул Шептун. — Теперь позволь мне по-простому объяснить все тебе! Я не верю ни одному твоему слову и никому из твоих друзей, напяливших на себя красные одежды! В последний раз, когда я поверил тебе, ничтожество, мое доверие обернулось десятком лет среди сырых стен и пирогом с начинкой из крысиного мяса! Я ничего не знаю ни про какой Хандред-Локс, первый раз слышу о нем и о твоих предсказателях, о том, что происходит в мире с тех самых пор, как ты бросил меня в эту тюрьму! Теперь, я вижу, ты собрался натравить на меня своих псов. Или, может, сам вознамерился заговорить меня до смерти?
    — Я же говорил вам, что этот тип неуправляем, — заметил Шэнкс, похлопывая дубинкой по открытой ладони. — Он не понимает нормального языка. По-хорошему вы от него ничего не добьетесь.
    — Хорошо, — раздраженным тоном проговорил Пуллингер. — Я сейчас уйду, а вы попробуйте разобраться с ним по-своему. Я не потревожу чары, если приподниму занавес?
    Тюремщик отрицательно покачал головой.
    — После того, как вы бывали у нас в последний раз, многое изменилось, инспектор. Мы входим в камеру лишь под защитой специальных чар, наложенных с учетом индивидуальных особенностей заключенного. Стараемся, чтобы он не успевал к ним привыкнуть и не смог придумать способ противодействия, но нас тут всего трое и нам придется… заняться другими вещами.
    Отгороженный от них колдовской стеной, Шептун выпрямился в полный рост и плюнул на незримую преграду.
    — Ну, давай, Шэнкс, хочешь доставить мне удовольствие? Давненько я уже не убивал тюремщиков.
    Пуллингер вышел в коридор и, пятясь, приподнял еще один занавес. Шэнкс кивнул надзирателям и ткнул дубинкой в бесформенного обитателя камеры номер восемь.
    — Сейчас ты получишь по заслугам, Натаниэль. Посмотрим, удастся ли нам придать тебе форму, более приятную глазу, чем эта.
    Внутренний колдовской занавес упал снова, и началось безжалостное избиение.

Глава 14

    Станция «Гардиан-Освальд» была переполнена правительственными чиновниками, государственными служащими и управленцами в накрахмаленных рубашках с высокими воротничками и галстуками. Пестрота расцветок и фасонов несла в себе тонкие намеки на чины, ранги и звания. Красный цвет предпочитали те, кто имел дело с транзакционными двигателями, пирамида и глаз означали чиновника Департамента внутренних дел. Серебряные крылышки указывали, что перед вами служащий адмиралтейства. Продираясь через колышущуюся людскую массу, Молли, коммодор и паровик-быстродум прокладывали себе путь из подземной пневматической станции, стараясь при этом уберечь ноги от синяков, которые могли оставить трости франтов в высоких цилиндрах.
    Напоминая танцующие ноги кузнечиков, трости гринхолловских функционеров взлетали то туда, то сюда, отбивая в коридорах и переходах станционных туннелей безумную чечетку. Это был настоящий деловой ритм. Импозантный ритм. Дела подлежат выполнению. Выполнять их нужно в самом срочном порядке. Информацию необходимо обрабатывать, совещания организовывать и проводить. Каждая трость, помимо всего прочего, указывала на политическую лояльность ее владельца. Их очертания слегка повторяли форму полемических дубинок, к которым в случае парламентских разногласий прибегали члены политических партий, — заостренные у крикунов-роареров, с тупым концом — у хартлендеров.
    — Вы только взгляните на этих чертовых суетливых грызунов! — воскликнул коммодор Блэк. — Они чопорно кивают друг другу. Добрый день, демсон. Добрый день, сэр. Каждый божий день — подумать только! — они просиживают штаны в уютных теплых конторах, и этот уют и тепло оплачивается за счет ограбления честных людей вроде меня, у которого отняли большую часть найденного сокровища. Разве хотя бы одна такая холеная сволочь знает, какие опасности подстерегают путешественника на Исла-Нидлесс? Разве знает хотя бы одна такая чернильная душа, что такое джунгли? Ответь мне, Аликот Коппертрекс! Нет, не знает, потому что все только тем и заняты, что ломают головы, как бы похитрее лишить меня причитающегося мне богатства!
    — Сокровище принадлежало короне, Джаред, — ответил Коппертрекс, стараясь не задеть никого из прохожих своими широкими гусеницами. — В данном случае были соблюдены королевские законы, касающиеся присвоения находки.
    — Королевские, говоришь? А сколько золотых слитков и всяких там побрякушек в конечном итоге оказалось у бедного короля Юлия, у которого нет даже рук, чтобы их пересчитать? Нет, не корона, а грязная толпа этих скотов лишила меня моего богатства. Подозреваю, что моими денежками оплатили сладкую жизнь целой тысячи чиновников на предстоящее десятилетие. Заплатили за то, чтобы они придумывали еще более изобретательные способы воровства тех жалких крох, которые они оставили бедняге Блэки!
    — Осторожно, коммодор! — шепнула Молли, пораженная роялистскими речами моряка. — Тут масса парламентариев и всяких демократов. Смотрите, накликаете на себя беду!
    — Ты имеешь в виду дуэль, девочка? Не смеши меня! Ни одна из чернильных душонок Гринхолла в подметки не годится старине Блэки, если дело дойдет до поединка на полемических дубинках или саблях. Пусть только какой-нибудь паршивец в чиновничьем мундире посмеет сойтись со мной в поединке, я из него душу вытрясу. Вот тогда посмотришь, сколько украденных у меня монет вылетит из воровских карманов такой твари!
    Хрустальный купол Коппертрекса раздраженно вспыхнул разрядом.
    — Один мой знакомый, который здесь работает, пообещал оказать нам любезность, мягкотелый коммодор. Так что мысли об алчной натуре шакалийской бюрократии пока что не стоит выражать вслух.
    Молли уже успела усомниться в мудрости Никльби, которому неожиданно взбрело в голову посетить место самого последнего убийства, совершенного душегубом с Пит-Хилл. Жертвой стала олдерменша из Вайнсайда, убитая в квартире жилой башни, окна которой выходили на воды реки Гэмблфлауэрс. Из несчастной женщины была выкачана до последней капли кровь, а мертвое тело убийца оставил болтаться на балке потолочного перекрытия. Внезапное решение Никльби вынудило их воспользоваться подземкой, но и само отсутствие писателя оставило Молли в обществе зануды-подводника и невозмутимого паровика-быстродума. Молли мысленно усмехнулась. Вынудило воспользоваться подземкой. Это ж надо! Всего пара недель в Ток-Хаусе, и она уже почти забыла о том, что, живя в работном доме, могла лишь мечтать о подобной поездке. А теперь верхом удобства и роскоши ей представляется езда на механической повозке Никльби.
    Неизвестно, правда, все ли чиновники, заполонившие главный вестибюль станции «Гардиан Освальд», сохранили знание шакалийского просторечия, чтобы по достоинству оценить роялистские выпады коммодора. Бюрократы Гринхолла имели печальную славу пользователей старого дочимекского языка, асглийского, с удовольствием употребляя мертвый язык при составлении коммюнике, протоколов заседаний и прочих документов.
    Государственные мужи устраивали совещания, где разглагольствовали о делах страны, используя при этом цветистые выражения и древние временные формы глаголов, отброшенные историей за ненадобностью еще тысячи лет назад. И хотя государственные служащие утверждали, что морфология и семантика асглийского значительно облегчает их работу, истинная причина заключалась в том, что использование древнего языка позволяло им заткнуть за пояс их хозяев в Палате Стражей, всячески затуманивая суть их обязательств перед электоратом.
    Снаружи, за стенами станции пневматической подземки, улица была запружена пешеходами и двухколесными экипажами, которые, ловко маневрируя среди людских толп, доставляли сюда старших государственных служащих с другой стороны реки. Высившийся над мутными водами реки Гэмблфлауэрс комплекс дворцов, башен и подземных транзакционных залов, постоянно снабжался подвозимым на баржах льдом. И хотя охладительные трубы работали на полную мощность, Молли все равно чувствовала остаточное тепло, испускаемое гигантскими транзакционными двигателями. От них веяло жаром, как из открытой духовки. Сквозь пелену дрожащего над мостовой воздуха Молли были хорошо видны высокие, похожие на гигантские колокольни сооружения, частично скрытые от взгляда завесой пара. Но если в старой детской песенке пелось о семи шпилях, то здесь их было гораздо больше. В Гринхолле имелось больше материнских кристаллов, чем в любом другом узле системы кристаллосвязи; незримый поток информации требовал для ее обработки целые легионы крохотных передатчиков блю-скинов. Транзакционным машинам ежедневно скармливались акры перфорированных карточек. Потребность двигателей в картах была столь же острой, как и потребность бойлеров в коксе.
    Молли направилась было к открытым дверям, перед которыми уже скопились длинные очереди людей, державших в руках какие-то записки или наполовину заполненные бланки — это были просители, готовые отдать себя на милость бюрократических жерновов, — но Коппертрекс осторожно взял ее руку своими железными пальцами.
    — Не нужно вставать в очередь, мягкотелая Молли. У меня есть знакомые, которые здесь работают.
    С этими словами Коппертрекс покатил дальше по Гринхолл-авеню, мимо рядов, где на прилавках были выложены угри и рыба дарт, которые в изобилии водились в реке рядом с теплообменниками. Паровик-быстродум отвел их в паб, расположенный напротив одного из служебных входов в Гринхолл. Назывался он «Танцор Джинго». Судя по обилию выцветших на солнце перфорированных карточек, засунутых в щели между стеклом и подоконником, главными его посетителями были механики, обслуживающие транзакционные машины. Это был дешевый двоичный юмор и записки, которыми обменивались завсегдатаи. Несмотря на раннее утро, таверна была полна рабочих ночной смены. Мода на дешевый джин заграничного производства еще не охватила мелких служащих Директората информации Гринхолла. Подносы с кружками эля торопливо передавались посетителям и попадали в грязные мозолистые руки, не чуравшиеся самой тяжелой работы. Официанты суетились вокруг механиков с бородами, заплетенными в косички на традиционный манер мехомантов. За этой суетой, меланхолично попыхивая трубками с мамблом и пребывая в мире наркотических грез, наблюдали с обтянутых кожей диванчиков операторы перфокарт, известные в народе как картежники.
    Коммодор не удержался от театрального стона.
    — Ради всего святого, только не он! Неужели нам придется довериться его мнению?
    Какой-то худощавый рыжеволосый человек с лысой макушкой, похожей на монашескую тонзуру, жестом пригласил их к своему дивану и отодвинулся, явно старясь избежать соседства с корпулентным подводником.
    — Значит, это та самая барышня? — спросил он, оглядывая Молли с головы до ног. — Самая обычная миддлстилская простушка.
    — На себя посмотри, рабочий паренек! — не полезла за словом в карман Молли. — Лучше бы ты за руками своими следил!
    — А ты, я смотрю, бойкая, — отозвался рыжеволосый ловкач. — Но не нужно важничать. Коппертрекс, ты принес то, о чем мы договаривались?
    Паровик заговорил и его куполообразный череп осветил темный угол паба.
    — Если ты сможешь организовать доступ к нужному нам месту, Бинчи мягкотелый.
    — Разве старина Бинчи тебя когда-нибудь подводил? — вопросом на вопрос ответил карточный ловкач. — Правда, дело это не из простых, точно тебе говорю. Пришлось просить кое-кого об услуге. И сегодня друзья моих друзей будут делать вид, будто смотрят в другую сторону.
    Коммодор Блэк наклонился к ловкачу.
    — Это хорошие друзья, Бинчи? Такие же, как и те ловкие парни, которые прикарманили мои карты Огнедышащего моря?
    Бинчи отпрянул назад.
    — Я уже говорил тебе, Джаред. Их информация основывалась на данных топографических карт, составленных, в свою очередь, на основе данных, которые были получены при подъеме затонувшей имперской лодки. Неужели ты думаешь, что Бог-Император досконально разбирается в вождении субмарин?
    — По крайней мере ему хватило имеющихся у него знаний, чтобы изжарить «Фею озера» и потопить ее у суровых берегов Исла-Нидлесс.
    — Но ты же вернулся оттуда и вернулся с деньгами. Ты так любишь море, Джаред, что мог бы потратить часть своего богатства на новую лодку.
    — Не строй из себя дурака! — заявил коммодор. — Сам знаешь, что бы из этого вышло.
    Бинчи прикоснулся к кончику носа.
    — Намек понял, капитан. Разве старина Бинчи тебе никогда не помогал? А так как Коппертрексу кое-чего не хватает по части департамента карманов, то, наверное, то, что мне нужно, принес ты или эта красотка, я угадал?
    Коммодор Блэк кивнул и вытащил из кармана красного жилета тонкий сверток из коричневой бумаги. Бинчи погладил его, как будто опасаясь, что тот может в любую секунду исчезнуть, затем осторожно развернул оберточную бумагу. Взгляду предстали пять перфорированных карточек, черных, с окантовкой, сиявшей серебром в газовом освещении таверны. Молли немного подвинулась, чтобы получше их разглядеть. Дырочки образовывали рисунок кода транзакционной машины. Эх, взять бы их в руки! Ее так и тянуло прикоснуться к этому узору, пощупать эту информацию, подержать карточки в руке.
    — Это сработает? Или хотя бы как-то поможет? — спросил Бинчи.
    — По крайней мере поможет, — пообещал Коппертрекс. — Я же все-таки быстродум.
    — Верно, — согласился Бинчи. — Ты ведь у нас голова. Еще какая светлая голова, Коппертрекс! Твои мысли — исключительно энергия и свет, мои — сырое мясо. Как тот кусок говядины на разделочной колоде мясника.
    — Есть много носителей, хороших и разных, — произнес Коппертрекс. Это был знаменитый девиз расы паровиков.
    — Верно, — вздохнув, повторил Бинчи. — Хороших и разных. Сейчас я вас покину. Подождите три минуты и тоже идите. Пройдете через ворота напротив таверны. На вас никто не обратит внимания. Я буду ждать вас внутри.
    С этими словами он растворился в толпе посетителей паба и вскоре исчез из виду.
    — Он может в два счета лишиться работы в Гринхолле из-за нескольких перфорированных карточек?
    — Да, девочка. Но я сомневаюсь, что он перетруждает себя работой, — ответил коммодор. — Он глубоко закопался, совсем как ленточный червь. Им ни за что не выковырять его оттуда.
    — Транзакционные машины внутри Гринхолла — это сложный, массивный комплекс, — пробасил паровик. — Система на системе, их добавляли веками. Примитивные, но очень мощные. Механики, обслуживающие машины, лишь частично разбираются в них, но никто не знает принципа действия всего комплекса. Подобно всем сложным системам, эти машины обзаводятся паразитами и страдают от болезней — информационных недугов. Жена Бинчи, также как и он, работала карточным оператором, однако заразилась от одного из паразитов. Ничего не поделаешь, профессиональное заболевание, от него не застрахован ни один картежник.
    — Милая, славная Бекки, — вздохнул коммодор. — Как жаль, что теперь бедняжка день и ночь лежит в постели и несет в двоичном коде всякую околесицу.
    — Эти карточки — они что-то вроде лекарства? — спросила Молли.
    — Боюсь, что нет, — ответил Коппертрекс. — Экосистема транзакционной машины неизменна, мягкотелая Молли. Я могу вылечить такую болезнь у барабанов, плат и переключателей транзакционной машины. Но стоит информационной болезни перескочить в одну из ваших голов, как она развивается с бешеной скоростью. Я едва поспеваю за ней в своих попытках разработать математическую формулу-хищника, которая бы ее стерла. Эти карточки дадут мягкотелому Бинчи возможность хотя бы на день дать прозрение своей спутнице жизни. Затем информационный паразит снова вернется к ней, и она впадет в прежнее безумие.
    Выждав названное картежником время, они вышли из «Танцора Джинго» и влились в толпу клерков и бюрократов, входящих в ворота здания напротив. Пока чиновники засовывали свои служебные удостоверения в считывающее устройство турникета, какой-то незнакомый человек, по всей видимости, вахтер Гринхолла, открыл расположенную рядом дверь и впустил Молли, Коппертрекса и Блэка. При этом он тайком огляделся по сторонам, проверяя, не заметил ли кто, что посторонние прошли через служебный вход, после чего вновь вернулся к выполнению своих обязанностей. На сей раз Бинчи скорее всего заранее позолотил нужные ручки.
    По своему обыкновению, обитатели Гринхолла не ограничивали себя в удобствах. Перед тремя посетителями простирался просторный атриум, над которым, этаж над этажом, высился настоящий мраморных лабиринт уходивших вверх лестниц и галерей. Гринхолл сотрудничал с Палатой Стражей так же усердно, как до этого служил королям. Не приходилось сомневаться, что будь власть в руках у карлистов, а бульвары — украшены вздернутыми на фонари телами демократов и лордов-купцов, единственное, что осталось бы неизменным — бюрократы в храме бумаг и администрирования, расположенном в самом сердце Шакалии. Молли ничуть не сомневалась: обитатели Гринхолла с завидным усердием составили бы списки аристократов, которых надлежало скормить Гидеонову Воротнику, при условии, что это позволило им сохранить за собой непыльные должности и теплые местечки.
    Из-за ряда бюстов, установленных на высоких гранитных постаментах, появился Бинчи. Он катил перед собой небольшую тележку, нагруженную стопками бланков, перевязанных зеленой лентой.
    — Молли, я правильно запомнил имя? Ты толкаешь тележку. Коппертрекс, ты светишь своей головой. Что касается вас, капитан… — Бинчи сунул в руки коммодору трость. — Вы должны постоянно сохранять недовольный вид. Уверен, для вас это не составит никакого труда. Если кто-нибудь попытается заговорить с вами, ничего не отвечайте, а просто сердито посмотрите на него.
    Коммодор Блэк внимательно рассмотрел трость.
    — Роарерская? Никогда в жизни не голосовал за них!
    — Может, и роарерская, но вид у вас такой, будто вы готовы любого хорошенько огреть этой штукой.
    Странного вида компания двинулась вперед через многочисленные коридоры и залы. Странно, подумала Молли, никто даже не пытается остановить их или хотя бы спросить, куда они направляются. Впрочем, эти коридоры не знали той суматохи, которую она видела на фабриках, кожевенных заводах или прачечных, куда время от времени Совет по делам бедных направлял ее согласно заявкам нанимателей. Здесь никто не опасался, что отстанет от графика работ и не выполнит дневную норму. Здесь не было страха заболеть, потерять работу. Не было опасений, что экономика Шакалии может претерпеть очередной спад и ты лишишься своего места маленького винтика в ее сложной системе, и его с радостью займет любой другой из бесчисленной армии миддлстилских бедняков. Люди ходили по коридорам Гринхолла так, будто совершали утреннюю прогулку по тенистым аллеям и дорожкам паркам Голдхейр.
    У Молли едва не остановилось сердце, когда мимо них прошествовал какой-то крабианец и приветственно им кивнул.
    — Ке сеог ти нам машина!
    — Хо тон ор маль, — ответил ему Бинчи.
    — Какой интересный древний язык, — произнес Блэк, когда крабианец скрылся из виду в одном из залов. — И вы всегда здесь на нем общаетесь?
    — Есть в нем некая элегантность, — ответил Бинчи. — Нужно только привыкнуть к нему. Кроме того, он подобен плащу волшебника.
    — Плащу волшебника? — изумилась Молли.
    — Мы говорим на нем по той же причине, по какой уорлдсингеры носят красные плащи, Молли. По какой члены магистрата и судьи надевают напудренные парики. В соответствии с ней же техники говорят, что вырубают транзакционные барабаны, а не выключают их. Представители любой профессии любят придавать своему занятию слегка мистический характер, спрятать истинную суть своего дела за ширмой слов, не понятных окружающим, делать простое сложным. — Бинчи кивнул в сторону проходившего мимо служащего. — Повышает жалование, придает важность всем вашим поступкам, не допускает прихода в вашу профессию новичков, готовых открыть на другой стороне улицы конкурирующую фирму. Впрочем, Джаред, зачем я вам это рассказываю. Вы и сами это знаете не хуже меня. Или вы забыли о том времени, когда отправили меня в колонии в вашем железном корыте, вы и ваши морские волки? Неужели у моряков мало словечек, понятных только вам одним? Все эти румпели, кабельтовы, баки и форштевни. Я за всю свою жизнь не слышал так много бессмысленных слов, как в те дни, когда плыл под волнами на борту вашей «Феи озера».
    Череда широких лестниц и пандусов привела их вниз, в небольшой коридор, стены которого были обиты панелями из красного дуба. Здесь их ожидал подъемник без дверей. Несколько десятков кнопок из слоновой кости — по одной на каждый этаж — свидетельствовали о том, на какую глубину уходила под землю громада Гринхолла. Нижние этажи, должно быть, содрогались от грохота, когда где-то рядом пролетали капсулы пневматической подземки.
    — Департамент анализа крови находится вот на этом уровне, — пояснил Бинчи. — Его транзакционные машины сегодня утром были остановлены по причине аварийного ремонта. Во всяком случае, такое объяснение получил обслуживающий персонал. Несколько верных мне людей делают вид, что заняты устранением неполадок.
    — Эффективная уловка, мягкотелый Бинчи, — похвалил Коппертрекс.
    — Некоторые наши медики — настоящие мехоманты, дружище паровик, — ответил Бинчи. — Но любой, кто хоть что-то смыслит в технике и мог бы помешать нам, получил приглашение от университета на семинар, который состоится сегодня днем. Совершенствование каталогизации анализов крови, такая у него тема. Можно сказать… — он постучал пальцем по голове, — новое мышление. Отличительная черта всех гениев.
    Пол зала, в который вскоре привел их Бинчи, был завален зубчатыми колесами и вычислительными барабанами. Сюда уже поднимались техники в коричневых кожаных фартуках. Молли перегнулась через ограждавшие галерею перила. Вдаль уходили комплексы исполинских транзакционных машин размером с жилой дом. Вычислительные барабаны некоторых из них были ничуть не меньше бочонков с джином в таверне «Кожа ангела». В полумраке помещения было видно, что сотни таких барабанов вращаются. Их движение сопровождалось приглушенным пощелкиванием. Техники передвигались — вернее, парили — по подземному залу на веревках при помощи блоков, держа наготове банки с тавотом для смазки подшипников, которые уже начинали дымить.
    Бинчи указал на лежащие на полу механизмы и контрольные барабаны.
    — Эй, мне нужно, чтобы это заработало!
    — Не бери в голову, Бинчер! — откликнулся один из техников. — Это запасные части, которые мы сняли с Бссси-98 в Департаменте тюрем и исправительных учреждений. Ты же сам нам сказал, чтобы у них был вид неисправных. Если просто повесить табличку, на которой написано, что они не работают, кто бы нам поверил, верно я говорю?
    Бинчи заговорщически подмигнул Коппертрексу.
    — Инициатива — хорошее дело, как считаешь? — С этими словами он подошел к пульту управления, который высился над машинным отделением, и вытащил из него переговорную трубку. — Говорит Департамент анализа крови, зал номер пять, уровень первый. Загрузите для нас все печи, мы до обеда будем проводить испытания.
    Убрав переговорную трубу на место, Бинчи направился к перфоратору, где работали двое техников в кожаных фартуках.
    — Бинчер, теперь у тебя есть доступ от имени главы департамента, — сообщил один из них. Второй рабочий выкатил вперед поддон с роликами, на котором был установлен комплект оборудования. Молли подтолкнула машину — та представляла собой массу миниатюрных приводов и переключателей, а на передней панели располагались ряд за рядом крошечные кубики, что-что вроде счет с тысячью мелких костяшек.
    — Последняя модель, — пояснил Бинчи, похлопав по поверхности агрегата. — Только что поступила этим летом из королевских мастерских Эксуотера.
    Молли покрутила в руках один из кубиков. Стороны чередовались — то черная, то белая.
    — Похоже на замените