Скачать fb2
Только мертвые молчат

Только мертвые молчат


Герчо Атанасов Только мертвые молчат

    Станчев и Михов провозились почти час, пока собрали все свои рыболовные причиндалы. И тот, и другой были не из самых шустрых, мотались вокруг машины с распахнутыми дверцами, засовывали головы в багажник, вползали в салон, по многу раз поднимались и спускались по лестнице в доме Станчевых, а Петранка наблюдала за ними, давясь со смеху. Уже перевалило за девять, солнце начало припекать, а наши рыболовы все никак не могли собраться.
    – Надо не забыть складные удочки, ты ведь помнишь?
    Станчев-то помнил, только отнюдь не был уверен, положил ли он эти складные удочки или не положил. В шкафу их не было, значит, положил. Только пойди найди их в этих бесчисленных мешках, сумках и коробках.
    – Мы же их куда-то сунули, голубчик? – недовольно рычал Михов, с головой погруженный в сбор вещей.
    – Миха, я каждый раз даю себе слово укладывать их в пластмассовый футляр…
    – Розовый?
    – Розовый.
    – Если ты помнишь, в прошлый раз я тебе их дал в полиэтиленовом пакете.
    – Ну да… – вздыхал Станчев и семенил наверх.
    Наконец с помощью своей дочери ему удалось обнаружить пакет, засунутый в какую-то старую коробку из-под душистого перца. Но тут же возникла другая забота – надо было взять запасную леску.
    – У меня есть, – заявил сновавший возле багажника худенький Михов. – Я еще с вечера приготовил.
    Однако лески не обнаружилось ни в его карманах, ни в сумках. Перерыли весь багаж, перещупали все, что возможно, – лески не было и в помине. Присели выкурить по сигарете.
    – Положеньице, – заметил Михов. – Я же помню, что брал ее.
    Станчеву хорошо были знакомы подобные «положеньица».
    – Надо заскочить к тебе, Миха, лески старые, могут порваться и под тяжестью червяка…
    Петранка торжественно проводила их, стоя на балконе, однако не больно удивилась, когда через полчаса снова услышала шум мотора. Ее взору предстала «лада» с распахнутыми дверьми и открытым багажником.
    – Что стряслось, рыболовы? – крикнула она, перевесившись через перила.
    Оба повернули к ней головы, как черепахи, а Михов, старый шутник, подкрутил ус:
    – Что это ты машешь руками, как Гейне при вести о революции?
    – Прости, дядя Боря, я думала, вы собирались на рыбную ловлю…
    – Петруша, – крикнул отец, – ветчина…
    И продолжил объяснения знаками. Они забыли специально оставленную портиться ветчину, незаменимую приманку для раков.
    Петранка принесла обернутый в станиоль кусок мяса и брезгливо протянула его отцу.
    – Вы неподражаемы, дорогие мои барсуки. Свои свирели не забыли?
    Оба указали на набор разобранных бамбуковых палочек.
    – А собрать их сможете?
    Михов почесал за ухом, его тонкий ус дрогнул.
    – В крайнем случае просверлим в них дырки и устроим гала-концерт для рыб… А ты готовь кастрюлю!
    Наконец-то выехали в сторону речки в горах Стара-Планины. День обещал выдаться теплым, к обеду могло стать и жарко, и они опустили боковые стекла в машине.
    – Запаздываем, Миха-а, запаздываем, – вертел баранку Станчев. – Если бы начальство увидело меня сейчас, точно отправило бы на пенсию.
    – Опоздавшие да будут первыми, Коля, еще в древних книгах записано.
    Старый холостяк, Михов имел широкие взгляды на жизнь.
    Прибыли на место, поставили машину в тень, разделись до трусов, на головы водрузили панамы, потратили еще уйму времени, пока выбрались к обрыву. Внизу вода обмывала замшелые скалы, поросшие травой и орешником, заверчивалась, как в валяльнице, и с веселым журчанием уносилась за поворот. Вокруг не было ни души, среди корневищ на противоположном берегу, подобно молодым жеребятам, прядали ушами канадские тополя, неутомимо шуршал ручей, сновали насекомые. Долина была окружена покрытыми маслянистой зеленью горными склонами, сужавшимися кверху и оканчивавшимися оголенными вершинами. Над ними трепетало побелевшее небо с клубившимися белесыми облаками. Мужчины чувствовали, как немеют и расслабляются в воде ноги, освободившиеся от оков обуви, что возбуждало в них древнее ощущение свободы, которого так не хватает городскому жителю.
    – Благодать, Коля, тишина и благодать… – заметил Михов. – Ни тебе римского, ни тебе уголовного, ни тебе гражданского права. Всегда эта мысль лезет в голову, как только выберусь на природу.
    Вокруг них бесшумно носились бабочки, внезапно подхватываемые неуловимым ветерком. Михов с удовольствием наблюдал за их полетом, посматривал на них и Станчев.
    – А ты осмелишься утверждать, что не существует, скажем, бабочкиного права? Или воробьиного. Есть и такое, природа кроит широко…
    Станчев слушал тихий голос своего друга, но не поспевал за своими мыслями, которые перескакивали от следствия к Петранке, от нее к бабочкиному праву, затем к Арнаудову, в памяти мелькало лицо Досева, номер шуменской «шкоды».
    – Славная у тебя дочка, – прервал его размышления Михов. – Милый ребенок.
    – Какой тебе ребенок – девица на выданье.
    – И когда это она успела так вымахать?
    Станчев сказал, что у Петранки уже преддипломная практика, осталось только написать работу. Но тема у нее, тема! Как она могла выбрать такую неясную материю, – представляешь, новый экономический механизм в планировании текстильного производства!
    – Не бойся, все равно до осени этот механизм не изобретут.
    – Если вообще изобретут когда-нибудь, – добавил следователь.
    Внизу валяльня ополаскивала скалы и обмывала берег, а рыба не клевала. Они сменили наживку и снова принялись ждать.
    – Интересные дела попадаются? – спросил Станчев.
    Станчев понял намек.
    – Читал я это сочинение, хотя и с запозданием.
    – Все мы читаем его с запозданием… в несколько веков. А в нем есть основополагающие вещи.
    – Есть, – ностальгически произнес Станчев. – По поводу того, как отделить врача от пациента. Или наоборот.
    Михов оценил это наблюдение.
    – Теперь мы уже не плебеи, Коля, плебейское ушло из нас, даже в одежках и манерах. Знаешь, что нам требуется первым делом – зрелая аристократичность.
    – Аристократичность?
    – Да, притом коммунистическая. Широкий и независимый взгляд на вещи, с высоты духа идей.
    – Что ты понимаешь под духом идей?
    – Что-то подобное духу закона – не только каждодневное удовлетворение интересов, в которое вмешиваются и корыстные ручонки, но и перспективное, стратегическое удовлетворение потребностей, как сказали бы в генеральном штабе. Примерно, чтобы можно было беспрепятственно отдать под суд, например, министра или того же меня, если есть доказательства.
    – Это не аристократичность, а что-то иное.
    – Не цепляйся за слово. Аристократия – это сословие, аристократичность – зрелость духа.
    – На одном голом духе, Миха, далеко не уедешь.
    – Почему голом? Голые духи бывают лишь на спиритическом сеансе, зрелый же дух предназначен для зрелой жизни.
    – Возможно, но от этого веет твоей французской школой.
    – Марксистской, – поправил его Михов, дернув удочку. – Обратная связь, дорогой, осмысление собственных интересов со стороны горизонта… Вот дрянь, не клюет.
    Станчев потянул удочку и сменил наживку.
    – Видишь, кусала.
    – А насчет врача и пациента ты хорошо сказал, надо будет поведать об этом Диманову с просветительской целью.
    – Он тебя не поймет.
    – Не поймет? Он-то поймет, только неверно истолкует, в этом вся беда.
    – Отчего же неверно? – повернулся к нему Станчев.
    – Потому что… – Михов наморщил лоб, – Диманов – слабый юрист, это раз. Во-вторых, он появился у нас по протекции – иначе гнил бы в районных отделениях. И, в-третьих, он по убеждению циник, хотя сам это не сознает.
    Станчев почесал голую ногу.
    – Цинизм как личная философия, в этом ты прав. Но погоди, почему мы с тобой да, скажем, Вылев, Николчин, почему мы не превратились в циников, а Диманов и иже с ним стали таковыми?
    – Это риторика.
    – Нет, не риторика.
    – А если нет, ты что – сам не знаешь, почему?
    – У меня имеется одно объяснение личного характера. По-моему, дело в том, что недостатки, к которым имеют предрасположенность люди этого типа, находят питательную среду.
    – Ты не обидишься, если я замечу, что твое объяснение носит отнюдь не личный характер? Но почему именно отрицательные черты этих людей находят питательную среду, а не положительные? Вот это уже не риторика.
    – Не риторика, ты прав.
    – Наше дело, Коля, началось в социальной сфере, но должно закончиться в моральной и духовной. Иначе…
    В подпольной организации, которая действовала в окрестностях Лиона, собрался пестрый народ – коммунисты, анархисты, демократы, одно время там подвизался и смуглый корсиканец, неисправимый поклонник своего именитого сонародника и империи. Там-то Михов часто пускался в споры с одним либеральным клерикалом – каких встреч нам только не преподносит жизнь! – мсье Жуве, бывшим пастором сельской церквушки на побережье. Начитанный католик родом из Эльзаса, мсье Жуве прекрасно знал немецкий и немцев, их бесовство, уходящее корнями, по его словам, еще во времена Лютера и зарождения лютеранства… Борис, обращался он к Михову, растягиваясь на солнышке, немцы – плебеи, они угробили Рим, но не смогли унаследовать его культуру, бесплодными были и попытки создать собственную аристократию, за исключением прусской… А Гете и Гейне? – возражал ему Михов, на что тот снисходительно усмехался… Гейне – второстепенный поэт, а господин фон Гете – провинциальный эпик, который испоганил средневековые легенды о немецком докторе, лишив их мистических прозрений и нацепив на них узду разумного и полезного. Но я толкую о другом, Борис, а именно о том, что вам, коммунистам, следует проявлять огромную осторожность именно в плане соотношения «польза-дух». Вы – атеисты, и трудно предположить, как далеко могут зайти дела, если вы победите… Мы боремся не за торжество пользы, а за торжество справедливости, Жак, возражал ему Михов, это разные вещи. Я здесь уже третий год и осмелюсь вам сказать, что не могу себе представить более прагматичного общества, нежели ваше… С одной ма-аленькой поправкой, дорогой Борис, – при всем при том мы верующие, и даже последний лавочник страшится судьбы и больше рассчитывает на французский дух, чем на линию «Мажино»… Жак, говорил ему Михов, можно откровенно? В том-то и дело, что вы рассчитываете на французский дух, который защищают английские крейсеры, американские воздушные крепости и русские танки… Дорогой Борис, а то, что мы с вами – французский католик и болгарский коммунист – встретились именно здесь, разве это проявление материи, а не духа? Что есть Франция, скажем, без Паскаля, Вольтера, Берлиоза и Бальзака? Покоренная провинция, не более того. Так вот, провинция покорена, а Франция живет. Вы меня понимаете?
    Михов вроде бы и понимал его и все же не мог понять его до конца. Еще будучи студентом Сорбонны, он душой постиг идеи революционного обновления мира и верил в них не меньше, чем Жак в свой католицизм, который должен был воодушевить растерзанную Европу. О каких плебеях и духовном аристократизме, о какой пользе и духе разглагольствовал пастор из Эльзаса, когда он просто не знал законов истории или же пытался вникнуть в них с амвона сельской церквушки – да еще в годы, когда решалась судьба человечества. Он так ему и сказал: дорогой Жак, мы, болгары, люди бедные и обездоленные, прошло немногим меньше полвека, как мы избавились от пятивекового азиатского рабства, и снова попали в рабство, на сей раз европейского типа – слишком уж много мы пережили и выстрадали, пастор, чтобы рассчитывать лишь на голый дух и провидение. Кроме того, кто вам сказал, что наш идол – полезное? Я повторяю – справедливость плюс гармония – вот наша конечная цель… Сапожник в оппозиции, дорогой Борис, стремится обуть свои босые ноги, сапожник у власти – напялить сапог на все общество. Дай бог, чтобы я ошибался и вы оказались правы…
    Корсиканец поджег немецкий склад в Лионе и сгорел в пожаре, Жак погиб, попав в засаду у какой-то придорожной часовни…
    Михов повернул голову и с удивлением заметил, что Станчев наблюдает за ним.
    – Что ты уставился на меня?
    – Размышляю, Миха… От социального, говоришь, к моральному. А где же рубеж?
    – Какой, к черту, рубеж? – не понял все еще не спустившийся на землю Михов.
    – Между ними… Ну хорошо, ратуем мы с тобой за мораль, но мораль-то тоже бывает разная. Порой я задаю себе вопрос: допустим, поймаю я сто мелких мошенников и упущу или вообще не докопаюсь до одного крупного – что же будет в результате? Мне приходится сталкиваться с разными людьми, от уборщицы до генерала, и что касается морали, то мы пытаемся решить довольно сложное уравнение, по меньшей мере с тремя известными величинами, но знаешь, что нам неизвестно? Принцип их взаимодействия, – Станчев положил удочку на камень. – Что сейчас оказывает влияние на человека? По-моему, три вещи – социальная практика, наука и техника и, конечно же, потребление.
    – Плюс информация, – добавил Михов.
    – Хорошо, информация. Правда, первые три фактора – не духовные, а практические, они ведут к материальному, которое растворяется в потреблении. Так вот, я задаю себе вопрос: что имеет решающее влияние на мораль? Трудиться, знать и мочь или получать, обладать, потреблять?
    Михов внимательно слушал.
    – По-моему, последнее. Там требуется усилие, а здесь лишь получаешь удовольствие. И так воспитывается эгоист и прихлебатель, а часто – хитрец и мошенник. Следовательно, нужно очень аккуратно выводить уравнение. Мораль есть там, Миха, где есть справедливость в результатах – причем, без исключений, без единого исключения.
    – Я не считаю, что социальная практика и наука – это не духовные сферы, такое мнение – крайность. Другое дело, что они приносят пользу.
    – Именно об этом я и говорю…
    – Нужно их сочетание, гармония между ними.
    – Разве я не это имею в виду, Миха?
    Михов поднял голову и устремил взор в ясное небо… Один народ, неожиданно и без видимой причины его пронзила мысль, отстает настолько, насколько опыт времени, в котором он живет, опережает его собственный опыт и осмысление этого опыта… Это наблюдение показалось ему необыкновенно точным, и он зажмурился, чтобы не упустить невидимую нить мысли… Можно сказать и так: народ может быть развит в той степени, в какой его собственный опыт содержит опыт истории. Потому как о мудрости человека или народа можно судить в конечном счете по его отношению к собственным поражениям и заблуждениям, достижениям и взлетам. И насколько в первом случае оно критично, а во втором – сдержанно, настолько он и зрел – надо сказать это Коле…
    Увлеченный своими неожиданными рассуждениями, – казалось, он чертил их на небе – Михов не заметил, как Станчев безуспешно пытался вытащить попавшуюся на крючок, но застрявшую в прибрежных камнях крупную рыбину.
    – Первая, Миха, а ты небось задремал!
    Михов огляделся – его удочка свалилась на сторону, леска трепетала на мелководье… Паршивый из меня рыбак, вздохнул он, спустился вниз и смело нырнул в водоворот… Ну дает, с восхищением подумал Станчев, шестьдесят пять стукнуло, а ныряет, как морж…
    Грязные, утопающие в пене камни у берега оказались увитыми в воде корнями водорослей, и леска так запуталась, что немыслимо было сообразить, с какого конца к ней подступиться. Михов приплясывал, держась одной рукой за склонившуюся ветку, а над головой его трепетала белая рыбина, попавшаяся на крючок.
    – Хватай ее, хватай, – командовал сверху Станчев, – леску потом распутывать будем…
    Михов не слышал и продолжал сопротивляться, пока не выпустил из рук ветку и моментально не исчез в воронке водоворота. Через пару мгновений он вынырнул у противоположного берега и ухватился за камни.
    – Не могу вытащить! – крикнул он неподвижно сидящему, как Будда, Станчеву, отчаянно жестикулируя.
    – Зацепилась…
    Станчев пальцем указывал на рыбу.
    – Да не она, а леска зацепилась!
    – Отцепи рыбу, – орал Станчев. – Рыбу!
    Михов пожал плечами и снова нырнул… Лишь бы не захлебнулся, подумал Станчев, но свою буддистскую позу не переменил. Михов вынырнул и вновь попытался ухватиться за склонившуюся к воде ветку. Наконец это ему удалось, и операция по освобождению рыбы началась. Однако это оказалось непростым делом – приходилось действовать одной рукой, а рыбина вертелась и все время выскальзывала из его пальцев. Станчев понял, что одному Михову не справиться, спустился по крутому склону и вошел в воду со стороны скалы. Дно оказалось коварным, он неожиданно поскользнулся и, не найдя опоры, шлепнулся в воду. Течение быстро выбросило его на мелкое место, он встряхнул головой и кинулся на подмогу своему другу. Однако водоворот в центре водоема снова завертел его, и он почувствовал удар обо что-то мягкое. Это были ноги Михова.
    И тут произошло нечто неожиданное. Вместо того, чтобы помочь друг другу, они принялись пихаться, толкаться, то выскакивая над поверхностью, то погружаясь, барахтаясь в упругой и властной воде омута. Сначала они не принимали всерьез свое шаловливое толковище, глотая воздух и выплескивая на голову другого упреки: эй, Коля, погоди… Миха, не мешай… даты сам мне мешаешь…
    Тем не менее водоворот все настойчивее затягивал их, запутывал, заталкивал в самую пучину. Ко всему прочему их тела часто цеплялись друг за друга, сталкивались с неподозреваемой силой инерции… Утонем… – пронеслось почти одновременно в головах обоих, не вырвемся из этого трепещущего водного конуса.
    Первым выкарабкался Михов, он вцепился старческими пальцами в каменистый берег. Глотнул воздуху и принялся следить за выныривавшей из воды головой Станчева, начальственно командуя: вправо… влево… цепляйся за скалу!
    Еще мгновение и он бы ринулся на помощь, но Станчеву удалось ухватиться за выступ скалы, он принялся отплевываться и громко чихать. Они ошеломленно глядели друг на друга – их разделял водоворот, продолжавший рьяно всасывать воду, открывая свой алчный пуп. Вот тебе на – какой-то несчастный ручеек, а сколько шуму и треску…
    – Ну как ты? – спросил Михов у повисшего на скале Станчева.
    – Дай перевести дух…
    – Бросить тебе что-нибудь?
    – Что бросить?
    – Какую-нибудь хворостину или ветку.
    – Где ты возьмешь ветку?
    – Где возьму ветку… – Михов огляделся, и в этот момент камень, за который он держался, сорвался, и пожилой человек снова плюхнулся в воду. Теперь они поменялись ролями – Станчев, вытаращившись, следил за Миховым и в свою очередь пытался направлять его действия: давай влево… наоборот, поддай вправо!.. к берегу греби, к берегу!..
    Обессиленный Михов совсем сдал, движения стали вялыми, не хватало дыхания.
    – Идиотская исто… – не успел произнести он, как глотнул воды, но тут же вынырнул и выплюнул воду. Ступней он нащупал что-то скользкое и холодное и подумал, что это уж, да с такой силой оттолкнулся ногой, что в несколько гребков оказался на мелком месте.
    Как мальчик, вскочил на каменистый берег и бросился бежать к старому руслу реки.
    Миха рехнулся, подумал висящий Станчев, сменив руку.
    – Миха, эй, Миха!
    Михов его не слышал. Бежал босиком по острым мелким камням, и только когда он закружил на месте, Станчев сообразил, что тот ищет ветку или сук.
    В окрестностях ничего подобного не было и в помине. Валялся лишь мелкий сушняк, рос редкий камыш, да сухим блеском отливал на солнце чертополох… Ни деревца вокруг, так его… – пропыхтел Михов и в тот же момент наткнулся на канадский тополек, вздымавшийся ввысь посреди старого русла. Он потер ушибленное место и вцепился в молодой ствол. Однако тот не поддался ни на миллиметр.
    Миха рехнулся, снова повторил про себя наблюдавший за ним Станчев и заорал, как пастух:
    – Миха-а!
    Михов услышал крик и подумал о худшем. Ринулся обратно и, только выбежав на берег, увидел, что Станчев продолжает висеть, зацепившись за скалу.
    – Ничего нет! – прокричал он.
    – Вижу.
    – Что ты видишь?
    – Что ничего нет.
    Михов обежал водоем и приблизился к Станчеву.
    – Отсюда будет удобнее.
    Станчев уже здорово устал от своего пребывания в подвешенном состоянии.
    – Отломай какую-нибудь ветку, человече!
    – Верно, а где нож?
    Он бросился к машине на поиски ножа, но не обнаружил его и неожиданно затрусил по склону холма над скалой. Станчев в недоумении вращал глазами. И пока он соображал, что задумал сотрудник Верховного суда, тот уже спускался вниз с удочкой в руках.
    – Эврика, Коля… Держи!
    – Ты закрепил стыки? – резонно спросил следователь. Он ухватился за удочку, однако продолжал держаться за скалу.
    – Давай сюда, влево, – командовал пришедший в себя Михов. Они принялись считать вслух, и на счет «три» Станчев был извлечен на ровное место.
    – Да-а-а, – протянул Михов, – даже и предположить не мог такого…
    – Старики мы уже, Миха-а, – закончил какую-то ранее прерванную мысль Станчев.
    – Из-за одной несчастной poisson[2] чуть не утопли, как котята…
    – Из-за чего?
    К Михову возвращалось чувство юмора, утерянное во время барахтанья в воде.
    – Пуассон, говорю, – произнес он в нос, – франкоговорящая рыба.
    – Пуассон, муассон – измочалила нас, как последних сосунков.
    Станчев оглядел свои мокрые штаны, вытащил помятую пачку сигарет и разложил их просушиваться на солнце.
    Вздремнув после обеда, они двинули вниз по течению на ловлю раков, оставив подвешенную белую рыбину птицам и ветру. Река извивала свое прозрачное тело меж скалистых берегов и зеленых лугов, то прячась в лозняк, тополя и кусты, то выныривая на солнцепек. Вода ласкала ноги приятным теплом. Местами, в тени, она становилась прохладной, а на быстрине – среди вымытых, сложенных стопками, подобно тетевенским покрывалам, каменных плит – радостно журчала.
    Ловля раков началась. С обчищенными и заостренными ножом ветками, на концах которых были нацеплены кусочки подпорченной ветчины, двое мужчин топтались среди прибрежных валунов и интенсивно наполняли мешок жадными до лакомства раками. Большинство из них были мелкими и неопытными, но попадались и крупные серо-бежевые чудовища с зоркими глазами на выкате и сильными хвостами, они время от времени устраивали бучу в мешке. За пару часов удалось поймать более сотни раков, половину из которых – мелюзгу – надо было швырнуть обратно в реку.
    Они добрались до кошары, расположились под старой сливой, выкинули ветки и оставшуюся ветчину и после тщательного отбора вернули реке ее мелких питомцев. Загон – покоробившаяся развалюха – буквально тонул в навозе и нечистотах. Не было здесь ни овец, ни худосочной псины, ни старика, знакомого следователю.
    – Увел их на пастбище, – заключил Станчев, усевшись под сливой и вытянув ноги. – Дед Стоян – занятный собеседник. Ему скоро, должно быть, стукнет восемьдесят, а башка варит. Овцы, псина и транзистор – вот все его богатство.
    – Не забудь еще горы и реку, – дополнил Михов.
    – И законы перелета бабочек, – Станчев проследил взглядом невероятный маршрут белой бабочки.
    – Ты далеко забрался в расследовании? – неожиданно вспомнил Михов.
    Станчев поведал ему о своих предположениях в отношении Арнаудова и своих намерениях.
    – И что это тебе даст? Может быть, это просто совпадение.
    – Может, Миха, но я хочу убедиться в этом сам.
    Они не заметили, как небо над ущельем закрыло пушистое облако. И уже когда они двинули в обратный путь, их настиг хоть и летний, но порядком студеный дождь, так что они вымокли до нитки. До машины добрались размокшие, как впитавшие воду губки. Дождь прекратился, резко похолодало, отовсюду струились вниз мутные ручьи и потоки, и они ехали с опущенными стеклами.
    Вечером у Станчева поднялась температура.
* * *
    Анетта и Григор лежали в спальне квартиры Таушановых. Таушанов, верный друг Арнаудова, отправился на работу за границу и втайне от жены оставил ключ Григору. Ими было оговорено и объяснение, – дай бог, оно не понадобится! – что Таушанов попросил друга время от времени наведываться в его квартиру. В конце концов всякое может стрястись – вдруг водопроводная труба лопнет или возникнут еще какие-нибудь неполадки, которые чреваты лишними затратами. Квартира находилась на втором этаже, на лестничную клетку выходила еще одна дверь без глазка, там жили какие-то провинциальные людишки, получившие наследство в столице. За почти двухлетний срок своих приключений с Кушевой Григор сталкивался с ними в лучшем случае пару раз. Анетте это выпадало чаще – дело в том, что они приходили сюда по одиночке с интервалом во времени, и если встречались с кем-то на лестнице, то без колебаний продолжали подниматься наверх и вряд ли могли вызвать подозрения у соседей или их посетителей. Порой они приходили с интервалом в час или больше, уходили также порознь.
    В квартире Таушановых соблюдали тишину, не высовывались на балконы, не распахивали занавесок, по ночам зажигали свет лишь в подсобных помещениях, в спальне же включали слабо мерцающую под плотным абажуром лампу, непременно поставленную на пол. Закуску и выпивку приносили с собой, кофе и чай готовили на кухне в полной темноте, не включали ни радио, ни телевизора, вздрагивали при звуке телефона, который, впрочем, звонил довольно редко.
    Весь этот конспиративный порядок был введен Григором и выполнялся с немыслимой методичностью вплоть до мелочей. Он действовал и за стенами тайного убежища в доме Таушановых, причем с еще большей строгостью. Лишь в экстренных случаях Анетта звонила Григору по его прямому телефону, и тогда разговор носил чисто деловой характер. Обыкновенно он звонил ей домой, и то лишь тогда, когда возникали непредвиденные обстоятельства. За все время их связи они отважились всего лишь раз выбраться на ее машине в Родопы и два-три раза встретиться в провинциальных городках во время командировок. Кушевой нелегко давались служебные поездки, она боялась начальства и сторонилась Ваневой – предпочитала больничный или отпуск за свой счет.
    Их встречи у Таушановых происходили в разное время дня, иногда это были считанные часы, правда, порой случались и ночевки с размахом. Все зависело от изобретательности Григора – фиктивная командировка или сэкономленные два-три дня во время поездки в провинцию, вымышленные – для жены и секретарши – деловые встречи, заседания и коктейли, неуточненные в отношении времени и места, внезапные дела – само собой разумеется – особого свойства и прочее. Надо сказать, что Арнаудов пользовался авторитетом и доверием не только в руководимом им объединении, но и дома, вообще ему удалось создать себе имя, которое уже довольно давно работало на него больше, чем он на имя…
    Время клонилось к двум пополуночи, любовная истома расслабила их, Григор даже вздремнул под напряженным взглядом бодрствующей Анетты.
    – Ты спишь? – спросила она его, поняв, что он уже проснулся.
    – Дремлю… А ты почему не спишь?
    – Налей мне, пожалуйста, виски без льда.
    – Без льда?
    – Без, Гриша, и себе тоже.
    Григор навострил уши.
    – Не рекомендуется, особенно после полуночи.
    – Ничего, исполни одно мое желание.
    Он поднялся и бесшумными шагами направился на кухню. Ходит, как рысь, проводив его глазами, подумала она. И глядит, как рысь. Я хоть и не видала этого зверя, но слыхала о его норове.
    Григор вернулся с двумя стаканами, в бледном отблеске уличного освещения Анетта видела лишь очертания его фигуры: слегка располневший, но без лишнего жира, плечистый, по его годам достаточно стройный. Долго проживет, неизвестно почему решила она, принимая из его рук стакан. Сидя голышом на постели, Анетта высоко подняла стакан, почти до уровня лба. Безошибочно уловив момент, Григор опустился на пол и также поднял стакан.
    – Твое здоровье, Григор…
    – И твое, Анетта.
    Отпили по большому глотку.
    – Присядь рядом – полуприказным-полупросящим тоном сказала Анетта. Григор облокотился на подушку. – Итак, venena A, venena В. Помнишь еще?
    Григор помнил.
    – Почти два года прошло с тех пор. Два года пряток, конспирации, страстей и… пепла. Страсть подернулась пеплом, Гриша.
    Он не отвечал, предпочитал сперва выслушать ее.
    – Понятно, молчишь. Но мне от этого не легче.
    Или она решила порвать со мной, или просто разыгрывает сцену, прикинул Григор. А Анетта пребывала во власти воспоминаний: на нее нахлынули видения их безумных ночей, проведенных здесь, на этом ложе, среди родопских весенних лугов в полуночной росе, в мотеле неподалеку от Сливена, в русенских и пловдивских гостиницах. В ушах ее, словно наяву, зазвучали его слова, с басовыми нотами, завораживающие: мы рождены друг для друга, Ани, мы любим подобно древним… Она верила им, впитывала их каждой возрожденной клеткой тела, шепча: да, да, да… В такие мгновения она забывала обо всем – о родителях и работе, о том, где она находится, ее даже не волновали предстоящие на следующее утро конспиративные выверты и притворство на людях.
    – Знаешь, что самое печальное? – спросила она, устремив взгляд на слабо освещенные занавески. – Даже не так обидна эта игра в конспираторов, ни даже твоя внезапная жестокость… – она методично растирала свою левую грудь, – а то, что от нашего варненского вечера в баре не осталось ничего. Я живу с двумя Григорами, дорогой.
    – Не понимаю тебя.
    Анетта повернулась так резко, что пролила виски на простыню.
    – Не понимаешь, значит… А в тот вечер, в баре, перед тем… перед тем, как мною увлекся, ты не помнишь, что вел себя, как охотник…
    – Какая охота, ей-богу…
    Она наклонилась и ущипнула его за щеку.
    – Притвора ты мой… Помнишь, как ты произнес «добрый вечер»?
    Таких мелочей Григор не помнил.
    – Признаюсь, это было виртуозно, все исполнено благородства. Ты артист, Гриша, и тебе это известно, хотя ты не хочешь в этом признаваться.
    – Я думаю, ты ошибаешься. Из педантов не получаются артисты.
    – Но из артистов получаются прекрасные педанты, не так ли? – Анетта осушила свой стакан и швырнула его на постель. – А помнишь, что такое яд – мрачная реакция невинного цветка и концентрация зла?
    Григор вздрогнул, приподнялся и поцеловал ее в нежный изгиб возле ключицы.
    – Ты меня изумляешь… Чтобы столько времени…
    – Представь себе, это так. Ведь я наивно поверила.
    – Обижаешь. Я был искренен.
    – Так же, как сейчас?
    – Что – как сейчас?
    – А то: привет, как дела? тебя никто не видел в подъезде? на трамвае приехала? приму-ка я душ, так как взмок порядком… раз-два… Потом чуток нетерпения и даже жестокости, и рысь заваливается на бочок и даже слегка похрапывает, довольная, расслабившаяся, в очередной раз полакомившаяся своей жертвой… Хочешь, я тебе напомню все, о чем ты говорил со мной за эти два года? Знаю, не хочешь, но придется на этот раз потерпеть… О своей занятости и служебных заботах, о скуке семейной жизни, о поездках за рубеж, о твоих друзьях, у которых нет имен и профессий, о международном положении, о нашем восхитительном убежище и отлично организованной конспирации, проскальзывало также какое-нибудь благочестивое ученическое воспоминание – и ни одного вопроса, разве что по поводу здоровья, ты никогда не интересовался, как я живу, как коротаю часы и засыпаю без тебя, на что надеюсь… – Анетта всхлипнула, но тут же взяла себя в руки и даже повысила тон: – Да, дорогой мой Гриша, я здорова, ничего у меня не болит, кроме нанесенных тобой ран, ничего мне не нужно, кроме твоей страсти, ни на что я не рассчитываю, кроме как на наше подполье – не бойся, я тебя не выдам, нам даже не придется поужинать вместе в какой-нибудь захудалой корчме, не придется тебе во второй раз переступать порог моего дома, картина висит там, где ты ее повесил, только нет твоих отпечатков пальцев на ней – все я вытерла и вымыла, днем я торгую ядами А, а ночью глотаю яды В, не бойся, в умеренных дозах, безопасных для здоровья…
    Григор не знал, что и ответить.
    – Молчишь. Знаю, это удобно, – Анетта потянулась к пустому стакану и отшвырнула его от себя. – А я говорю… Себе во вред… Но хочу, чтобы ты меня хорошо понял: я не жалуюсь и ничего не прошу – нет, Гриша, просто исповедуюсь тебе. Я не упрекаю тебя, насильно мил не будешь. Я отдала тебе все, что имела, пережила с тобой счастливые мгновенья – да, мгновенья – и часы и годы в одиночестве. Вот и хорошо, дорогой, но хватит… – Она выгнула свой тонкий стан, молитвенно сложила руки, ее груди страдальчески обвисли, и она уткнулась лицом в подушку.
    Григор допил свой стакан, аккуратно поставил его на табуретку и закурил сигарету из ее пачки. Последнее время он чувствовал возникавшее между ними скрытое напряжение, ожидал неприятного разговора, но такого всплеска не предполагал. В первые месяцы их связи все шло, как по маслу, оба они были захвачены стихией страсти, которой они отдавались без остатка. Изголодавшиеся друг по другу, они с порога кидались в объятия и катались по ковру, как котята или дикие звери в брачный сезон. Ему было известно о капризности страсти и неизбежном охлаждении, но, несмотря на это, он уверовал, что их ожидают долгие-долгие годы бешеной, а потом и кроткой взаимности, ради которой они появились на свет. Однако через пару месяцев он обнаружил, что Анетта влюбилась в него. Это был первый тревожный сигнал, потому как он сам не испытывал никаких других чувств, кроме плотских – в этом он не сомневался. С ее стороны участились демонстрации преданности, забота о нем стала напоминать материнскую, дальними молниями сверкали проявления ревности, в душе ее полыхала скрытая ненависть к его жене. А когда он узнал, что Анетта как-то раз специально подкараулила Тину, чтобы поглядеть на нее, то понял, что дела принимают оборот, грозящий непредвиденными последствиями. Это было заложено в характере Анетты, какой бы послушной она ни казалась. При одном таком ночном анализе он поставил на второе место ее планы в отношении него, которые она не могла не вынашивать, отдавая преимущество ее чувствам.
    Его сигарета вспыхивала в темноте, подобно фонарю гнома. Вроде бы опыта ему не занимать, а тут прохлопал ушами и вовремя не заметил опасности. А она показала свои рожки еще в ту ночь, в мотеле под Сливеном, когда сквозь сон он услышал ее намек насчет беременности, так и оставшийся в области предположений, но все-таки, все-таки… К вечеру они отправились на прогулку в поле, она собирала цветы и плела венок, а потом возложила его ему на голову и затихла, словно кошка, но он ощущал ту трепетную тревогу, которая сгущалась в преддверье важного решения Анетта приехала в Сливен, побывав сперва в отчем доме, рассказывала ему о семейных делах, обронила что-то насчет обеспокоенности родителей ее затянувшимся девичеством, была игрива более обычного, а ночью, как раз когда он было задремал, она исподволь подкинула мысль о беременности. Он помнил, как моментально очнулся от сна, – что же это было, попытка захомутать его или небрежность медички?.. Рождение ребенка – это обоюдное решение, моя милая, сказал он, это не шутки… Она же вздрогнула, как ошпаренная, и глаза ее засветились в темноте: ага, испугался товарищ Арнаудов!.. От этого «товарищ Арнаудов» у него засосало под ложечкой, от этого обращения несло дикими желаниями, злобой и жаждой мести – самой жестокой и коварной мести, женской… Я был для тебя товарищем Арнаудовым, спокойно промолвил он, хотя внутри него и клокотала бессильная ярость, и могу снова стать таковым, если ты настаиваешь… Знаю, с виртуозной беззаботностью парировала она, я про тебя все знаю. Но я от тебя ничего не требую, я могу родить, не спрашиваясь тебя и не тревожа – где, что, когда – не имеет значения, достаточно мне самой решиться. Ведь решать-то мне, не так ли?..
    Он был застигнут врасплох. Анетта была способна на такое, но вот смогла бы ли она довести дело до конца или просто выпендривалась? Ерунда, им же не по восемнадцать, не по двадцать, чтобы испытывать свои характеры за счет слабого, несчастного существа, способного угробить их жизнь… Я не понимаю твоих зловещих шуточек, сказал он, чем же я заслужил такое?.. Каждый заслужил хотя бы одну зловещую шутку в свой адрес, равно как и великодушное прощение, где-то я об этом читала. А ты испугался… герой, здорово перетрухал!.. И она набросилась на него, как тигрица…
    Почти месяц они не виделись и не созванивались. Издерганный от неведения, он ожидал, что она первая нарушит молчание, но логика подсказывала другое, и он подчинился ей: позвонил Анетте и договорился о встрече… Целый час, нет – целый век они молчали, находясь в этой комнате, лежа в этой же постели. Затем она нашарила его руку, стиснула ее с неподозреваемой силой и напрямик, без притворства заявила, что беременности нет и не будет, если только он сам того не пожелает. Она даже поклялась, так как он сперва не поверил…
    Григор потушил сигарету и прилег к Анетте.
    – Ани…
    Она не отвечала.
    – Ани…
    – Что, дорогой, ты обмозговал свою защитную речь? – она не поднимала головы, и голос ее звучал, как из подземелья.
    Он все обдумал в паузах между воспоминаниями.
    – Выслушай меня внимательно, Ани… Не будем вдаваться в подробности, нам обоим все прекрасно известно, а это приведет только к лишней ругани.
    – А чем мы до сих пор занимались?
    – Пока что ругалась ты, а я молчал.
    Анетта вздрогнула и поджала колени. Она напоминала маленького изящного Будду, хотя ей и недоставало еще четырех рук.
    – Может, мне продолжить вместо тебя? – осторожно сказала она. – Ты не против?
    Григор устало глядел на нее.
    – Тогда слушай… Ты хочешь, чтобы мы сделали передышку – ведь ты это надумал? Разошлись по домам, зализали раны и трезво все прикинули – тр-резво! Ах, как я ненавижу это словцо, а сама произношу его… Так вот, мы залижем раны, успокоимся, тр-резво покумекаем, и что тогда? Очень просто – мы поймем, что пришел конец, путь пройден, шлагбаум опустился. Едет поезд, два поезда, экспресс и пассажирский, движутся в противоположных направлениях, на различной скорости, в одном – все спальные вагоны международного класса, в другом – зачуханный второй класс, ведь третьего, кажется, уже нет… И каждый из нас едет в своем поезде, семафоры дают зеленый, локомотивы свистят – прощай, любовь, прощай, мираж, прощай… Так ведь, Гриша, пардон, товарищ Арнаудов?
    Григор слушал в оцепенении: Анетта безошибочно выворачивала его душу наизнанку, и делала это без страха, без иллюзий, употребляя изящный слог, просто зависть брала. В ее состоянии это было не просто самообладание, а хладнокровие и ясновидение, которое никогда не было доступно ему самому. Сейчас все зависело от одного-единственного его слова. Он напрягся, словно готовился к безумному прыжку, и почувствовал какую-то резкую боль в паху – он не предполагал, что в эти минуты его взорванная страсть разлеталась на кровоточащие кусочки, которые годами будут давать о себе знать, перемещаясь по его телу, все пережитое с Анеттой завертелось в вихре, который подхватил их уютный дом, Роси и Тину, выразительный аккорд на пианино…
    – Это так, Ани… – собрав все силы, произнес он. Он ожидал бурной сцены, был готов приняться ее успокаивать, даже овладеть ею на прощанье, как ему уже приходилось однажды, но Анетта взяла себя в руки, сделала беззвучный вдох, глубокий вдох, и так же бесшумно выдохнула.
    – Что ж, Григор, благодарю тебя за откровенность. Было бы подло, если бы ты предпочел растянуть агонию, замять ответ этой ночью. Этой ночью… – повторила она больше для себя самой. – А сейчас я попрошу тебя одеться и оставить меня одну.
    Анетта не изменила свою странную позу.
    Не пошевелился и Григор. Он почувствовал, как с его плеч, с шеи, с темени медленно сваливался груз, о котором он и не подозревал и который тяготил его столько времени. Подобное ощущение он испытывал после сауны, когда выходил на свежий холодный воздух. Однако неожиданное желание Анетты остаться одной вселяло в него тревогу. Что она задумала, какую-нибудь женскую глупость? И куда ему податься посреди ночи?
    – Я не могу оставить тебя одну. Могу просто перебраться в гостиную.
    – Тогда уйду я, – отрезала Анетта.
    Неужели мы до этого докатились? – спросил он себя.
    – Не надо крайностей. Спокойной ночи.
    Когда он выходил, в комнате стояло гробовое молчание.
* * *
    Станчев провалялся около трех недель, подкошенный гриппом. Он не мог похвастаться крепким здоровьем, однако болел редко, особенно в летний период. Но в воскресенье проливной дождь и мокрая одежда сделали свое дело. Поднялась высокая температура, начал бить озноб, пища вызывала отвращение, и он быстро терял силы. За ним неотлучно ухаживала Петранка. Вызывала врача, бегала по аптекам, меняла постельное белье, кормила его, как младенца. Тронутый ее заботой, Станчев в очередной раз – а это бывало особенно болезненно после смерти жены – убедился, что к кровной привязанности к нему у его дочери прибавился какой-то атавистический, суеверный страх потерять и отца. Надо быть осторожнее, корил он себя, она же еще совсем не устроена в жизни… И добросовестно выполнял все просьбы и приказы Петранки.
    По вечерам, выключив телевизор, она присаживалась к нему на кровать и заводила разговор о том, о сем, рассказывала о своих мучениях по поводу дипломной работы. Станчев был не очень-то осведомлен в последних проблемах на хозяйственном фронте, однако слушал со вниманием, даже пытался рассуждать на эту тему.
    – Папка, я в полном мраке, – говорила Петранка, делясь впечатлениями об увиденном на местной текстильной фабрике. – Что касается владельца и хозяина, это толково, но вот тезис о государстве-владельце довольно спорный…
    – Что значит – спорный?
    – Очень просто: не государство, а общество – главный владелец. Государство – лишь аппарат общества, а не само общество.
    – Оно его представляет, моя девочка.
    – Пусть представляет, но не может его подменять. Например, что такое государственная собственность в текстильной промышленности? Это значит, что ею распоряжается министерство, разное начальство.
    – Что ж в этом плохого…
    – Как что – а субъективизм, волюнтаризм и прочее!
    – Когда ты успела наглотаться всяких терминов? – у Станчева глаза полезли на лоб от изумления.
    – Но ведь это моя профессия!
    – По-моему, это скорее юридические термины. Разве не так, Петруша?
    Петранка принималась торопливо объяснять, что совсем нет, и, возвращаясь к предмету разговора, приводила примеры с шоферами, продавцами, поварами – они вполне могут нанимать грузовики, гостиницы, магазины и киоски и распоряжаться их фондами. Станчев соглашался насчет шоферов и киоскеров, но возражал в отношении магазинов и гостиниц. Что же ты предлагаешь – частные магазины и мотели?.. Петранка разъясняла, что они не будут частными, а сданными под наем, для ведения деятельности под контролем государства и банка. А сейчас разве не так? – спрашивал непросвещенный Станчев. Дочь растолковывала ему разницу и доверительно понижала голос:
    – Папка, я для себя определила, что главное – это саморегулирование и самоконтроль вот здесь и здесь, – она указывала пальцем на лоб и на сердце. – Я веду хозяйство, от меня требуется то-то и то-то, я делаю все по совести и в срок, но при этом рассчитываю на результаты, а не на какие-то твердые ставки и коллективные премиальные. И пусть тогда меня контролирует кто захочет и когда захочет, особенно банк – мне нечего скрывать, нечего приписывать или перекидывать ответственность на чужие плечи из-за того, что я ни в чем не заинтересована. И если один получает три, а другой – тридцать три, тут уж простите, кто сколько заслужил, столько и…
    – Тебя послушаешь – так тебе все ясно, о каком же мраке может идти речь!
    Петранка качала головой – одно дело грузовик или киоск, а совсем другое – текстильная фабрика. Как тут рассчитать: эти машины на вас троих, а эти – вам пятерым, поглядим, кто лучше справится. Производство не раздробишь, а раз это невозможно, все в руках коллектива с его чистым алиби, под которое не подкопаешься, – мы работали, сделали, заслужили. И отдельный человек со своим собственным умением, сноровкой, моралью снова тонет в общем котле – поди-попробуй изобрети и примени новый экономический механизм…
    Станчев не знал, что ей и ответить, – для него хозяйственная деятельность всегда представлялась чем-то будничным и простым, без загадок, таившихся в человеческой душе и поведении, с которыми он сталкивался ежедневно. Велика премудрость – произвести кусок мыла или метр ткани. Ведь есть же машины, технологии, организация – производи в свое удовольствие, коли взялся за гуж. Из литературы он знал, что это основная сфера, в ней закладывается фундамент не только общества, но и истории, известны ему были и крылатые фразы, подобно той, что политика – это сконцентрированная экономика и так далее. Но его сознанием все это в свое время было воспринято как что-то общее, отвлеченное, он представлял, что все эти механизмы действуют чуть ли не автоматически, по верховному велению жизни и исторической логики. И его практически не посещала мысль, что в эти нерушимые основы вмурованы души, даже тени миллионов людей, для которых все это не только профессия, но и жизнь и судьба. Удивительные дела, заключил он, припомнив недавний разговор с Миховым.
    – И что же выходит, Петруша, что в цеху приходится сталкиваться не только с технологией, но даже в большей степени с психологией? Ведь так, насколько я понимаю?
    – Не знаю, папа. Могу только сказать, что излишний коллективизм вреден не меньше, чем излишний индивидуализм, хотя его и пытаются наградить обожествленным знаком.
    Станчев напряг внимание. Насчет обожествленного знака, это не ее слова, да и вообще похоже, что она повторяет чьи-то речи.
    – Прости, но тебя слегка заносит. Какой знак и кто его обожествляет?
    – Все мы, папа.
    – И что же, ты предлагаешь делать ставку на индивидуализм?
    Петранка нахмурилась.
    – Я говорю совсем о другом – о степени, а не о сущности.
    Станчев почувствовал себя неловко, но, чтобы скрыть свое смущение, перешел в наступление:
    – А ты, девочка, отдаешь себе отчет в том, что бы с нами было без обожествленного коллективизма? Как бы мы справились с рабством, как бы освободились и шагали вперед – полагаясь на волю избранных субъектов?..
    Наведывался Михов, приносил лекарства, половина – народного, половина – французского происхождения. Выслушивал обе стороны, сперва одну, затем другую – altera pars[3], как он выражался.
    – Надо прислушиваться к молодым, Коля, – сказал он, когда Петранка вышла из комнаты. – Дочка твоя мыслит по-мужски, да, да…
    У Михова был свой взгляд на вещи. Он считал, что эти проклятые дилеммы разрешат грядущие поколения в будущем веке, – мы же грыземся по инерции, а речь идет о перевороте в мышлении и отношениях. Мы, говорил он, очертили лишь самый общий контур личности, а предстоит разрисовать его плоть, нанести светотени, изучить его анфас и в профиль, de profundis[4], а затем разработать, принять и узаконить ее статус – значительно более дифференцированный, чем мы имеем на сегодняшний день и чем он сформулирован в Magna charta[5]
* * *
    Станчев слушал, неубежденный в правоте своего друга, равно как и в своей собственной.
    В конце недели во второй раз позвонил Досев, осведомился о здоровье Николы и пообещал его навестить. А пока посылал курьера с важной информацией. Станчев ощутил в его голосе какую-то бодрую таинственность и не ошибся: курьер принес результаты проверки возможных контактов Кушевой и Арнаудова в стране и за рубежом. За границу в командировки вместе они не выезжали, однако один из городов, посещавшийся ими по отдельности, фигурировал три раза. Станчев подчеркнул это место в отчете и чуть не ахнул, опустив взгляд ниже: оба останавливались в один и тот же день в отелях в Русе и Пловдиве и в мотеле неподалеку от Сливена. Годы пребываний в этих отелях не совпадали с годами командировок за границу, которые были значительно позже. Наконец, наконец-то уцепился! – воскликнул про себя Станчев. – Седой выходит на сцену…
    Он сразу же позвонил Досеву, оба были единодушны, что они напали на важный след, Досев обещал заскочить в ближайшее время. Готовься серьезно, сказал он Станчеву на прощание, лечись и готовь себя к пахоте…
    Станчев позвонил и Михову. Миха, сказал он, ты мне очень нужен… Да, обстановка переменилась, я тебя жду.
    Однако вместо Михова неожиданно заявился Балчев. В летнем костюме, загоревший, в отличном расположении духа.
    – Здравия желаем, майор! – с порога прокричал он. – Старший лейтенант Балчев явился по собственному желанию…
    Станчев засуетился, приготовил кофе, сменил пижаму на брюки с рубашкой.
    – Итак, майор, собираюсь я сперва в командировку, потом – в отпуск. И тут мне в голову стукнуло – ану-ка позвоню ему сам, может, случайно понадоблюсь в это время, правда, неизвестно зачем.
    – Ты откуда сейчас возвращаешься? – напрямик спросил Станчев.
    – С одной деловой встречи с одним крокодилом. Звать его Арнаудов, одно имя чего стоит…
    Станчев встрепенулся.
    – Что-то знакомое имя…
    – Шеф объединения. Сожрет нас, майор, крупная бюрократия! Есть у нас дополнительный план, и лимит есть, время не терпит, а он все согласовывает, согласовывает… Наконец подписал…
    – Хорошо, слушаю тебя, – сказал Станчев.
    Балчев пожал плечами: я же ведь сказал – долго буду отсутствовать, просто так зашел… Чудак, подумал следователь, прикидывая, что бы у него спросить.
    – Слушай, Балчев, это все у меня записано, но ты можешь мне повторить, когда точно вы познакомились с Кушевой, когда расстались, когда она поступила к вам на работу?
    Балчев точно припомнил годы и месяцы, и, сравнивая его показания со сведениями из справки, следователь решил, что связь Кушевой и Арнаудова предшествовала ее роману с Балчевым. Значит, они порвали отношения. Но когда и почему? И когда возобновили связь, если вообще такое было – параллельно отношениям с Балчевым или после аборта и их расставания? Очень важный вопрос. Кроме того, есть еще один момент – почему они стали встречаться снова и случайно ли совпадение города Ф. в их зарубежных командировках? Здесь надо щупать, Коля, здесь…
    – Еще один вопрос, Балчев. Но прошу тебя быть объективным. Как вы расстались с Анеттой, кто был инициатором?
    – Я же тебе говорил, что влез в другие дела на стороне, о чем Анетта не подозревала или, по крайней мере, делала вид, что не подозревает. А к тому же все это совпало с ее беременностью и абортом – тут уж я был категоричен. И она сама решила со мной расстаться, что, впрочем, было мне только на руку…
    – Значит – она?
    – Да, Анетта была честолюбивой и гордой, в этом ей не откажешь.
    – А если бы она не полезла на рожон, что бы ты тогда делал?
    Балчев почесал за ухом.
    – У нас мужской разговор, ведь так?.. Всему виной ее беременность, майор. Думаю, если бы не это, я от Анетты так просто не отказался бы, она – страшная женщина… Была, земля ей пухом…
    – Значит, на два стула хотел сесть?
    – Второе приключение было лишь эпизодом, пришло и ушло – так, по крайней мере, я сейчас думаю.
    – Но оно еще до сих пор тянется, не так ли?
    – Да нет, там все было обрублено, майор! Еще после того нашего разговора у меня дома. Я понял твой намек…
    – А партнерша?
    – Эх, лучше не вспоминать!
    Вот уж донжуан, подумал Станчев, до каких пор за юбками будет волочиться?
    – Балчев, у вас налажены связи с городом Ф. С какими фирмами вы сотрудничаете?
    Балчев перечислил фирмы и прибавил к ним название одной французской – конкурента.
    – Кушева ездила в этот город три раза. Но ведь она не эксперт по оборудованию…
    – По оборудованию – нет, а по технологиям – да. Потому-то и ездила.
    – Тебе известно что-нибудь об этих ее поездках?
    Он знал только о первой ее поездке, тогда Комитов советовался с ним, об остальных ему ничего не было известно. А в чем дело?
    – Просто спрашиваю.
    – Просто ты ничего не спрашиваешь, такая уж у тебя работа… Погоди, погоди, а ты часом не подозреваешь ее…
    – Нет, Балчев. Я спрашиваю тебя, что ты знаешь в связи с ее поездками… Значит, ваше объединение делает заказы, а покупают другие?
    – Совершенно верно, но только в отношении оборудования.
    – А ездите вы вместе с другими специалистами?
    – Не обязательно… Что попишешь – специализация…
    – У меня больше вопросов нет, Балчев, если у тебя имеются – прошу, задавай. Кстати, о Кушевой продолжают болтать?
    – Забыли о ней, майор! Я-то нет, для меня это невозможно, а вот другие – ни сном, ни духом… Впрочем, это естественно.
    – А когда ты о ней вспоминаешь?
    – По-разному… – Балчев вздохнул. – Скажу тебе откровенно: чувствую я какую-то вину перед этой женщиной. Залетела она от меня… Иногда спрашиваю себя: если бы тогда все обернулось иначе, если бы она сделала аборт без иллюзий, понимаешь, мне все кажется, что не было бы такого конца.
    – Значит, ты связываешь ее смерть с абортом?
    – Да нет, конкретно не связываю, а вот в целом… Если бы она осталась со мной, так бы дело не окончилось.
    Следователь припомнил давешнее утверждение Балчева, что ее гибель не имеет ничего общего с их связью.
    – Ты подозреваешь, что она впуталась в какую-то другую связь?
    – Влипла она где-то со всего размаху, с отчаяния и от боли, не оглядевшись и не оценив обстановку.
    – Разве она не была предусмотрительна?
    – В жизни – да, а в любви теряла голову.
    – Тебя кто-нибудь спрашивал о ней, интересовался?
    – Кому бы это быть?
    – Например, Ваневой.
    – Какой Ваневой… аптекарше? Я ее не встречал уже несколько лет.
    – А Комитов?
    – Комитов? – удивился Балчев. – Что-то я не улавливаю, майор.
    Балчев не улавливал ложного направления, по которому его толкал следователь: Станчев хотел, чтобы у того не осталось впечатления о повышенном интересе к городу Ф. и торговцам.
    – Ты что, еще не привык к стилю моих вопросов?
    – Давай-ка поменяемся местами и поглядим, как ты будешь реагировать…
    Станчев проводил его до дверей, попрощались они полюбовно, хотя Балчев был снова предупрежден, что об их разговорах – никому ни слова.
    После обеда появился Михов. Он застал Станчева на ногах, в домашнем халате, обалдевшего то ли от лекарств, то ли от новых сведений.
    – Читай! – подал ему справку следователь. Михов прочел.
    – Что скажешь – это след, а?
    – След есть, cheri[6], улик нет.
    – Будем их искать, Миха.
    – Я думал по поводу твоего пресловутого сближения. Не понимаю, что оно может тебе дать. Вернее всего, он почует неладное и подготовит себе стопроцентное алиби – ежели он замешан. А если нет – еще больший ляпсус выйдет… Впрочем, не знаю.
    – Что ты предлагаешь – вызвать его на допрос? Вот тогда-то он все концы спрячет. Ни допроса, ни обыска нельзя предпринимать. Это же, Миха, очевидно.
    – А ты его подозреваешь?
    – В общих чертах… Особенно из-за этого Ф… Мне нужно срочно проверить, что там закупал Арнаудов, это очень важно. Если окажется, что он подписывал сделки, по которым она была экспертом…
    – Признаюсь, эта цепочка важная. Но что ты сможешь доказать? Там же все делается с глазу на глаз. Или ты намерен читать мысли своего Арнаудова?
    – Интересные вы люди, черт бы вас побрал… Понаблюдаю за ним вблизи, обменяемся визитами, сходим на рыбалку – что в этом страшного? В конце концов, мы ведь соученики, земляки – случайная встреча, всякое бывает… А ежели он меня расколет, бросаю карты и сажусь за закон божий!
    – И где ты будешь его прощупывать, здесь?
    – А что мне мешает?
    – Чудак ты, Коля. Ведь тебя может выдать любой сосед, мальчишка со двора. Не говоря о том, сколько людей тебя знают в городе.
    – Ошибаешься, я не могу соперничать с известностью Бориса Михова.
    В дверях показалась Петранка, на лице был написан вопрос: можно ли войти? Михов протянул ей руку и сказал Станчеву:
    – Полный тараш[7] в гнездышке мадемуазели, полный.
    – Что значит «тараш»? – полюбопытствовала Петранка. Михов объяснил.
    – Оказывается, ты и турецкий знаешь?
    – Через пень-колоду, Петранка… Как бушуют молодые страсти?
    – Не так уж бушуют… – зарделась Петранка.
    – Не дело это. Когда собираетесь любить – когда достигнете наших лет? – Михов тихо вздохнул, набрал полные легкие воздуха и Станчев, но Петранка не обратила на это внимание и неожиданно спросила:
    – Дядя Боря, верно ли, что французы – вспыльчивый народ?
    – Не подцепила ли ты какого-нибудь галла? Берегись.
    – Какой там галл… Просто спрашиваю.
    – Француз – ужасный индивидуалист, Петранка. Трибун, ворчун и индивидуалист. Внутри каждого из них кукарекает галльский петух. Знаешь, что больше всего меня поражало? Этот галльский петух и поразительное чувство иронии и самоиронии.
    – Я вот сейчас читаю Стендаля, и у меня создается такое ощущение…
    – Ты Рабле читала? Петранка покачала головой.
    – А Франсуа Вийона?.. Нет. А Вольтера, Мольера? Начни с них, а потом уже возьмешься за Бейля.
    – А знаешь, что папа у нас читает? Демосфена, Цицерона, Плутарха… И детективы.
    – Да-а, Плутарх, – ностальгически произнес Михов. – Мудрые греки и тщеславные римляне. Различные масштабы исторической геодезии…
    – Почему геодезии? – не понял намека Станчев.
    – Как почему… С одной стороны, город-государство, который можно обойти пешком, а с другой – всемирная империя, облететь которую можно разве что на самолете.
    В сущности, по поводу масштабов спор велся еще со студенческой скамьи, в нем участвовала и Ивон, прелестная Ивон, сейчас уже вся в морщинах – она лопотала по-болгарски, периодически переходя на французский и пригубливая красное винцо. Родом из района Бордо, она, также как и Михов, изучала право. Они сблизились незаметно, бывая вместе на прогулках и заводя спор обычно на ступеньках, ведущих к Сакре-Кер. На Монмартре они уже целовались, ароматный кофе дымил на их столике, а внизу тарахтело и скрежетало бальзаковское чрево города. Ивон расспрашивала его о Болгарии. О ее природе, городах и людях, заставляла его цитировать строки поэтов, напевать какую-нибудь болгарскую «шансон», мелодию которой она была не в силах повторить… Я поняла, говорила она весело, вы по крови близки корсиканцам… Но за шуткой сквозила издевка, которую он не мог стерпеть… Ивон, парировал Михов, насколько мне известно, нет ни одного француза или француженки, которые бы не восхищались корсиканцем с указательным пальцем, как бретонская морковь… Ты страдаешь от комплексов, мой мальчик, и именно наполеоновских, отвечала Ивон.
    Михова же вгоняли в дрожь иные комплексы, особенно за столиком на Монмартре, под которым беспокойно переступали стройные ножки Ивон. И когда одной ночью между ними пали все преграды, Ивон с немыслимой быстротой изменила свое мнение по поводу мелодичности болгарских песен, звучности языка, страдания как исторического преимущества болгарина перед французом. По утрам она поднималась рано и приносила ему в постель молоко с булочкой, что-то напевала, расхаживая по комнатушке в мансарде на рю де Роз, пропускала лекцию за лекцией – их общая академия оказалась более привлекательной.
    Он потерял ее еще в начале оккупации. В последнюю ночь перед нашествием она чувствовала себя неважно, глотала аспирин и кашляла, а он сидел подле нее и что-то бормотал о том, что будет с ними по прошествии времени, которое – хоть они и не подозревали об этом – для них уже истекло. На следующий день всю Францию охватил панический ужас, – уж больно французы рассчитывали на линию Мажино – и из Бордо прилетела телеграмма, чтобы Ивон немедля садилась на первый же поезд.
    Михов не мог да и не хотел ее останавливать. На вокзале только отправление поезда смогло прервать их поцелуи, Ивон прослезилась, умоляла его последовать за ней, собрать багаж и приехать завтра, послезавтра, после-после… – когда ему удастся, дала ему ключ от отцовского дома – ах, этот ключ, он пропал вместе с ее фотографией еще на одной из первых его конспиративных квартир – человек в первую очередь теряет то, что ему особенно дорого. Больше они не увиделись да и не узнали друг о друге ничего. После окончания войны он послал ей несколько писем, все остались без ответа. А когда через десять лет он отправился на поиски ее дома в окрестностях Бордо, там уже жили чужие люди, которые ничего не знали о семье Ивон, уехавшей куда-то на юг…
    – Пора мне идти… – внезапно поднялся Михов и, несмотря на просьбы хозяев остаться на ужин, быстро двинул восвояси.
    К вечеру появился Досев с бутылкой водки – достаточно непривычный для него жест внимания.
    – От тебя исходит сияние, как от самого Ивана Рильского[8]! – произнес он с порога. – Как себя чувствуешь?
    Станчев выглядел уставшим, но в глазах его сверкали бодрые искорки. Начался разговор, они обсудили новую обстановку и столкнулись лбами, как козлы на мосту. Станчев отстаивал свой план, а начальство отвергало его. Досев считал, что перед тем, как что-нибудь предпринимать, надо как следует понаблюдать за Арнаудовым. Кроме того, через пару дней тот собирался отправляться в отпуск на побережье. Эта новость неприятно кольнула Станчева, но он не подал виду… Наблюдение наблюдением, но, в сущности, это будет слежка, и если Арнаудов замешан, то он и так страшится всего, как огня. А настоящее наблюдение может провести он сам, Станчев, с помощью непосредственного контакта.
    – Опять твой психоанализ! – закипал уже Досев. – Снова тебя грызут сомнения и колебания?!
    – Досев, не обижайся, пожалуйста… В моих руках след, а не улика, я не могу приняться за допросы и обыски, ты же сам это знаешь! И если хочешь понять меня до конца, то я сомневаюсь и в невиновности, и в возможной вине Григора Арнаудова.
    – Иного я и не ожидал! Особенно, когда речь зашла о соученике и земляке…
    – Извини, но в прежние времена за такие слова швыряли перчатку.
    – Дуэль? – ехидно подхватил Досев. – Ты же стрелять не умеешь, Коля!
    – А ты – ждать… Вообще…
    – Ну говори!
    Они глядели друг на друга, как петухи.
    – Скажу, скажу, мне нечего скрывать… В тебе есть много полезных черт, Тодор, но и недостатков хватает. Ты готов обвинить человека в пять минут, только по подозрению. Ты – великий магистр подозрения!
    – А ты – игуменка всепрощения! Остается только заняться богослужением…
    Станчев поднялся, изогнув более обыкновенного свою ногу.
    – В таком случае я и вправду отказываюсь вести следствие – да, отказываюсь!
    Досев поглядел на него из-под бровей.
    – Не имеешь права.
    – Завоюю. Если понадобится, то и до министра дойду – можешь мне поверить!
    Досева не надо было в этом убеждать.
    – Ну и что – будем разыгрывать из себя оскорбленную добродетель? Какой от этого прок?
    Станчев обиженно сопел.
    – Послушай, человече… – смягчился Досев, проглотивший обидный намек на маниакальную подозрительность. – Ты выдашь себя на второй день. Кроме того, Арнаудов уезжает на море – ты что, будешь ждать, пока он вернется и двинет в горы, потом в командировку, в странствие, не знаю куда еще…
    В глазах Станчева засверкали огоньки.
    – Знаешь что… Ты решись на наблюдение, а мне позволь взять отпуск. Я буду действовать частным образом.
    – Как это – частным?
    – А вот так. Возьму свою дочку, и подадимся мы на десять дней к морю.
    – К Арнаудову?
    – Да.
    – Да в этой толпе тебя и собаки узнают.
    – Как раз в толпе это не так просто.
    – Не могу тебя понять, – простонал Досев.
    – Это не вчера началось, Тодор… Если меня раскусят, отстраните меня от следствия, накажите, отправьте на пенсию. И так время подходит.
    – А в случае успеха – орден на грудь, да?
    – С мечами.
    – Ты упустил лишь одну деталь: если тебя раскусят, следствие провалится.
    – Ничего подобного – случайная встреча бывших соучеников не может породить таких подозрений, я не из новичков.
    – А Арнаудов, по-твоему, новичок. Эх, Коля, Коля…
    – Хорошо, Досев, да можешь ли ты наконец понять, что перед тем, как вызвать его в свой кабинет, я хочу увидеть этого человека, поговорить с ним?
    – Нет, не могу! – отрезало начальство, и разговор на этом был закончен.
    Вечером Станчев позвонил Михову и поведал ему о своем споре с Лосевым… Миха, сказал он ему после всего, посоветуй – что делать. Пойти к высшему начальству или действовать на свой страх и риск. Мне все равно скоро на пенсию… Михов знал своего друга и задумался… На свой страх и риск, разумеется, не стоит. Попробуй – к высшему начальству… Что очень сомнительно, сказал Станчев… Другой путь еще более сомнителен, Коля… Знаю, Миха, но если наверху не одобрят, буду орудовать сам, у меня уже есть подробный план… Что тебе не сидится, брат, сказал Михов и пообещал выслушать подробное изложение плана под кодовым названием – операция «Сближение».
* * *
    В понедельник, после восьми утра, на столе Арнаудова зазвонил городской телефон. Григор автоматически поднял трубку – в это время чаще всего звонило начальство или напористые клиенты. Огромной неожиданностью было для него услышать голос Анетты… Здравствуй, сказала она, это я. Если хочешь, можешь бросить трубку… Он не внял ее совету. Разговор вышел напряженный, что было вполне естественно после нескольких лет, минувших со дня разрыва. Анетта сказала, что звонит со своей новой работы. В свою очередь не пришедший в себя Григор выпалил, что все у него в норме, успешно стареет… Все мы стареем, сказала Анетта, только с различным успехом… Он спросил, не вышла ли она замуж… Представь себе, нет… Эх, при твоей-то молодости это не проблема, успокоил ее Григор, на что она горько рассмеялась – по крайней мере, так ему показалось. На этом разговор словно был исчерпан. Анетта дала ему свой служебный телефон, напомнила и домашний. Григор его не забыл… Если вдруг он вспомнит о ней, может позвонить в любое время. Вместо обещаний Григор пожелал ей здоровья и успехов…
    После аборта и разрыва с Балчевым Анетта впала в кризис. С Ваневой она почти не разговаривала, часто забиралась в туалет и тихо плакала, размазывая косметику по лицу. Эти слезы были чем-то новым для нее – если не считать нескольких незначительных случаев, ей по-настоящему не приходилось плакать с очень давних пор, с детства. Что со мной происходит, спрашивала она себя, нервы никуда не годятся…
    Ванева видела ее состояние, заговаривала с ней, приглашала на прогулку, в кино. Но ее попытки утешить Анетту оказывались тщетными – та захлебывалась от рыданий посреди фильма, внезапно раскланивалась на прогулке, оставляла недопитый кофе в доме у Ваневой и убегала прочь. Старая аптекарша заметила, что она глотает успокоительные таблетки, из самых сильных препаратов… Как бы беды не вышло, надо что-то придумать… И придумала. Убедила Анетту взять отпуск по болезни и погостить пару недель в родительском доме, у отца с матерью, ведь там и стены помогают.
    Анетта провела около трех недель в своем родном городке. Апрель соблазнил природу расслабиться, грело мягкое солнце, пахло землей и древесной корой, распустились первые цветы, набухли сливы. Окруженная родительской заботой, Анетта заставляла себя быть приветливой, подолгу валялась в постели, помогала по хозяйству. Она взяла отпуск за дни дежурства и сдачу крови, да-да, она регулярно сдавала кровь, ведь это полезно для организма, да и группа крови у нее универсальная, самая требуемая. Мать испуганно восклицала: ты погляди, какая ты худышка, совсем без кровушки останешься, деточка моя… Анетта же в ответ насмешливо поглядывала на родительницу: крови-то у нее предостаточно, она молодая и крепкая, так что до старости ей с лихвой хватит да еще останется… Для чего же останется? – недоумевала мать, а Анетта игриво отвечала: для того света, мама, и там не обойтись без крови, ты как думала…
    Старый Кушев поддерживал дочку. Сто грамм – это пустяки, Анетта – здорова, как дикая козочка, глянь какой живчик, кроме того, сдача крови засчитывается в актив, особенно на их службе, верно ведь, Ани?.. Анетта кивала и потом отвечала на обойму отцовских вопросов: как движется аптекарство, получает ли премии, значки, отмечает ли ее начальство… В последнее время, сообщала Анетта, зачастили к нам контролеры сверху, проверяют, наблюдают, а осенью отправлюсь на недельку в Румынию, это награда от управления за хорошую работу (Кушева сама не знала, как поездка по линии Балкантуриста, на которую она записалась, превратилась в служебную награду). Кроме того, начальство подбросило моей шефине Ваневой идею послать меня на специализированные курсы с отрывом от работы – ступенька выше по сравнению с обычной фармацевтикой.
    После обеда Анетта отсыпалась, компенсируя ночную бессонницу. Обошла всех родственников, наведалась и к старым подругам. У одних уже были дети, другие недавно обзавелись семьями, но всех без исключения поглотили заботы и мелкие радости повседневья – выглядели все располневшими и, казалось, смирились с жизнью. Взять, например, Веси – какая тебе Веси, встретила ее раздавшаяся Ве-еса – за семьдесят кило, двое малышей, летняя прачечная, зимняя прачечная, пристройки к мужниному дому, мебель неведомого стиля, ковры, вышитые салфетки, муж работает у военных, хорошие деньги гребет, а она бросила работу в торговле, так что все в норме, а ты как, Ани? – Веса оглядела ее с макушки до пят оценивающе-завистливым взглядом. – Все еще одна?.. Что значит одна? – ощетинилась Анетта, задетая за живое. – Один – тот, кто решил остаться в одиночестве… Так-то оно так, только… И эта гусыня осмеливается меня жалеть, вскипала Анетта, да у самой талию днем с огнем не сыщешь…
    Угощались домашней вишневкой, дедовским напитком, она даже позабыла его вкус. Что знает Веса о жизни – ни черта не знает: дети, пеленки и вишневка… Не бывала в Софии со времени учебы в гимназии, помнишь, как нас возили на экскурсию?.. Анетта помнила бестолково организованные посещения музеев и беглое ознакомление с памятниками культуры. Веса была тогда в школьной форме, ее родители с трудом сводили концы с концами, а Анетта вырядилась в новый туалет – слегка «фантазийный», как выразилась портниха. Столица произвела на нее сильное впечатление, днем – элегантно одетой молодежью и автомобилями, вечером – увеселительными заведениями. Да, здесь текла другая жизнь, бился другой пульс – созвучный ее собственному. Здесь, только здесь…
    Она шагала рядом с Веселиной в ее школьном одеянии и белых носочках – неотесанная деревенщина. И Анетта не подозревала о том, что творилось в душе ее соученицы, смущенной пестрыми улицами, разодетым и напыщенным людом, летевшим в машинах и расхаживающим в предвечерние часы. Чем больше она наблюдала этот мир, тем больше сжималась, замыкалась в себе и считала часы, чтобы скорее переступить порог отцовского дома, почувствовать себя по-свойски, засунуть уставшие ноги под благодатную струю из чешмы…
    Заглянула Анетта и в больницу в надежде повидаться со своим старым обожателем и учителем танцев – доктором, однако он подался в другие края. Но тут к ней стал клеиться молодой докторишка, психиатр, щеголь с бегающими глазками. Они отправились поужинать в единственный приличный ресторан – оркестр, бархат и просиженная мягкая мебель, певичка выламывалась, выдавая какой-то компот из балканской эстрады, вокруг расположились шумные компании, целый табун молодых жеребцов – кто с отцовскими, кто с собственными денежками.
    Поначалу доктор пил умеренно, старался произвести благоприятное впечатление, только молол вздор. Ужасно пестрая компания – его пациенты, от проворовавшихся торговцев до шарлатанов и гадалок. Он их раскусывает с первого взгляда, с полуслова: этот придуривается, этому место в милиции, а не в дурдоме, а этому – взять лопату да землю копать. Наиболее занудным выпаливает на латыни замысловатый диагноз, тот и уставится, как баран на новые ворота, а в это время он-де прописывает ему валерьянку с витамином Це, тоже на латыни, все сходит… Кроме того, нет отбоя от обожательниц. Женский пол здесь голодный, что те волки. Чем тут мужики занимаются? Особенно гимназистки, дерзкие и жадные, как Пенелопа… Пенелопа не была дерзкой, возразила Анетта, хотя сама точно не знала, какой была супруга Одиссея. Однако докторишко, который тоже не знал ничего об этой мифической героине, кроме имени, не согласился… Женщина – дерзкое по природе создание, мозжечок, то бишь маленький мозг, заменяет ей большой. Была у них в институте одна студентка из Нова-3агоры, сущий зверь, на практическом занятии влепила пощечину ассистенту, тот подскочил, как ужаленный, а она, оказывается, разыгрывала этюд по маниакальности, как раз по теме семинара. И пока ассистент лихорадочно соображал, выгнать ее али не стоит, она наградила его таким голивудским поцелуем, что у бедняги аж поджилки затряслись и он весь обмяк, как подогретый воск…
    Компания в углу расшумелась, кто-то высоким голосом фальшиво подхватил мелодию, зазвенели стаканы… Я же тебе говорил, воодушевился докторишко, delirium tremens[9]… И сам схватил стакан. Анетта пожалела о своем легкомыслии, стараясь улучить момент, чтобы сбежать. Но это оказалось совсем непросто. Психиатр надрался и заявил, что работа в этой дыре – лишь эпизод в его судьбе, а вообще клиническая практика – это глупость, без которой, увы, ему сейчас не обойтись… Глубоко в душе он чувствовал себя психиатром высокого класса, по ночам лишь два-три часа уделял сну, в остальное время исследовал мании полководцев. Начал с Аттилы и сейчас уже добрался до Наполеона, накатал девятьсот страниц клинического анализа, анализа исторического периода и в его рамках – истории болезней именитых пациентов. После падения Бастилии Франция была сексуально истощена, так как изначальная энергия трансформировалась в социальную. Повсюду – немыслимые менструальные смущения, проявлявшиеся в митингах и эшафотах. Аристократия впала в «меланхолиа прогрессива хроника», а народ – в «делириум тременс историка». А к тому времени потенция славянства растет. Вот тебе еще девятьсот страниц мелким шрифтом…
    Верная своим привычкам, Анетта вытерпела доктора до конца и почти на плечах вытащила его из заведения, ко всему прочему и заплатив по счету, – психиатр безуспешно рылся в своих карманах, так ничего из них и не выудив. Но тут их постигло неожиданное кораблекрушение: они даже не успели ступить на аллею парка – кратчайший путь к дому Анеттиных родителей, как великий психиатр, израсходовавший всю накопленную энергию, каким-то фантастическим образом запутался в собственных ногах и шлепнулся, увлекая за собой опешившую Анетту. Они свалились в песок, снизу доктор, сверху – она, со сбитыми локтями и коленями. Не промолвив ни слова, Анетта выкарабкалась из глупой и постыдной позы, врезала своему гениальному собеседнику ногою в пах и кинулась бегом в сторону дома.
    На следующий день после обеда, с пластырем на колене, она направилась за город. Тропинка вилась меж усеянных цветами и пчелами кустов, сквозь ветки которых стыдливо выглядывали фиалки. Пахло молодой зеленью и пыльцой, звучал голосок певчей пташки. Здесь, в этих местах, она любила бродить в детстве, с венком на голове и неясными порывами в груди. Это было самое прекрасное время. А годы летят, venena А, venena В, одна авантюра, другая – нет, с Григором это было не авантюрой, а целой подпольной организацией удовольствий, чья деятельность и закончилась шито-крыто: он дома, она дома, как будто ничего и не было… Потрясающий человек, полная противоположность Симеону – богеме с пустыми карманами. От одного она сбежала сама, другой же дал деру при первом намеке на беременность. Высокопоставленные ничтожества…
    И все же, несмотря на аборт и горечь расставания с Симо, в глубине души она не таила на него зла. Со своей стороны он, может быть, и был прав – новое отцовство для него стало бы тяжелым грузом, да и для нее тоже – так, по крайней мере, думалось ей сейчас. Скорее промахнулась она – с этой беременностью, легкомысленно допущенным зачатием. Вот так-то. А Симо – просто мужик, от него веет какой-то бесхитростностью и честностью, он, конечно, не хватает звезд с неба, не философствует о цветах и ядах, не разыгрывает спектаклей. Порой он поражал ее своей откровенностью… Я просто балбес, Ани, привилегированный балбес. На том свете мне все отольется, если он, конечно, существует…
    Григор – это совсем другое. Он не верит в загробную жизнь так же, как не верит она, – он верит в себя и полагается только на себя. И точка. И еще одна точка, для верности. Недоделанный, но с открытой душой, Симо отдавал себя в любви без остатка, выворачивался наизнанку – и от этого был счастлив. Григор же был зверем, хищником, который терзал и кусал до боли, до крови. А до и после этого был ласков и галантен, его мысль уносилась в поднебесье, если к тому времени не засыпала вместе с утолившим жажду телом. И все же… Противореча любой логике, всему опыту пережитого, она чувствовала, что Симо Балчев легко появился и легко исчезнет воздушным облачком воспоминания, даже несмотря на весь этот ад, связанный с абортом, а Григор останется в ее душе каким-то масляным нерастворимым пятном – так огромные танкеры оставляют целые эмульсионные непроницаемые острова среди морской шири, в то время как беленькие кораблики, чистоплотные и воздушные, просто бороздят море… Она беззаботно рвала стебли цветов и так же небрежно швыряла их прочь. Эти масляные, невыводимые пятна – в них содержалось все и, прежде всего, густота и липкость, которые тянули за собой другую густоту и липкость – непролазных болот страсти…
    С холма открывался вид на городок, сжатый в центре и разбросанный по краям, не умещавшийся в своей одежке. Ей была знакома половина домов и дворов, их обитатели со своими привычками и вкусами. Все так почтенно, что даже воздуху не хватает. Она поискала глазами и нашла отцовский дом. Немного в стороне от его крыши – центральная площадь, удобно и приятно. А тебе не хочется возвращаться. Там тебя ждет обильный ужин – о какой фигуре и здоровье может идти речь! – будут глухо стучать тарелки в мойке, заработает телевизор, мать будет вязать и распускать пряжу, распускать и снова вязать, поглядывая одним глазом на экран, отец протянет ноги в носках, чтоб они не парились в туфлях без задников, и будет смотреть программу, которой он до конца не верит. Периодически отрываясь от телевизора, они обсудят прошедший день, упомянут о том и о сем, перемолют косточки того или другого. Пройдет первая волна зевков, заразительных, как грипп. Повздыхают и о ней, их дочери. Что там она делает одна, без надзору, без близкого человека. Для матери это остается тревожной тайной, для отца все ясней ясного: он прекрасно знает, чем бы занимался сам на ее месте. Он легко потягивается. Затем они обсудят планы на завтра – что кому надо будет сделать, обсудят скупо, немногословно. Венчает день развлекательная программа по телевизору. Светящиеся феерии и лес женских ножек немецкого демократического балета – отремонтированное наследие довоенных лет, как выражался Балчев. Прошла вторая волна зевоты, на этот раз со стороны матери. Ну что, будем ложиться? – предлагает она, неодобрительно косясь на длинноногих немок. Отец не торопится. А новости? – осторожно напоминает он, прекрасно зная, что последует в ответ: завтра их повторят по радио. Через четверть часа дом погружается в тишину, прорезаемую лишь отцовским храпом. Повеситься можно…
    Она присела на теплый камень и принялась шарить взглядом по долине. Конечно же, она не имела права так строго судить своих родителей, знакомых, Веси, да даже этого несчастного докторишку. В жизни всему находится место, и особенно работе, каждодневной беготне, заботам, заботам. Она столкнулась с трудом и заботами еще в детские годы и понимала, что они неизбежны для большинства людей, что лишь единицы избавлены от них, но их снедают другие заботы. Так уж повелось. Внизу простирался нарядный городок. Местами громоздились новые здания, местами все еще ютились ветхие, ему так и не суждено разрастись и превратиться в солидный город, просто не было возможности, тем не менее он дышал своими маленькими, но здоровыми легкими – не тягаясь со временем и со своими разраставшимися по миру собратьями… Я здесь больше жить не смогу, с предельной ясностью подумала она, но я рождена здесь и выросла, и я не вправе судить… Невесть откуда рядом появился старик с выцветшей рабочей торбой на плече. Он приветливо поздоровался и прошагал мимо.
    Этот вечер Анетта посвятила старикам, была ласковой и ловко орудовала по хозяйству. Они выпили с отцом чуть больше обычного, расслабились, припомнили ее детство, старика Кушева, ее деда, с его магазином, припомнили его смерть, легкую, каким был и его нрав. Потом Анетта рассказала о новинках в медицине, о прогрессе в биохимии, разговор перекинулся на инфаркты и рак. Анетта поведала об английском открытии по поводу сходства структуры раковой клетки и клетки вещества, регулирующего рост органов и затягивание ран, увлеклась и принялась расписывать своим благодатным слушателям нашумевшее направление в медицине – восстановление нарушенных иммунных функций, после чего организм – самый могущественный целитель – замещал бесчисленное количество неоткрытых лекарств, выкарабкивался сам, подобно тому, как это происходило в течение миллионов лет до появления медицины и фармацевтики. Она прочла в глазах своих слушателей гордость за свою умную дочь, воспарившую так высоко в небесах знаний, и ей стало тепло и немного горько. Отец сказал, что будущее в руках науки и что она должна попытать счастья в какой-нибудь лаборатории или институте, однако мать воспротивилась: в лабораториях работают с отравами, еще загубит здоровье, а потом придется глотать лекарства, которые сама же изготовила. Лучше остаться в аптеке… Она и без того торчит в аптеке, отрезал отец, а ведь человек должен стремиться к большему, уметь производить впечатление, добиться известности… Эх, известность известности рознь, не сдавалась мать. Взять хотя бы эстрадных певцов, дикторов телевидения. А ученого – кто его знает и понимает? Только люди из его окружения, по пальцам перечесть можно…
    Посмотрели телевизор, мать отправилась спать, а они вдвоем с отцом остались за столом. Анетта тайком разглядывала отца. Кушев старел, как жил – с прикидкой, почти незаметно. Так старел и ее дед. А что ждет ее? Этот вопрос она никогда себе не задавала, потому он ее и озадачил. Ко всему прочему, отец еще поинтересовался, есть ли у нее приятель, собирается ли она выходить замуж, ведь время уже подошло. Что она могла ответить ему – рассказать о пережитом с Григором или с Симо? Конечно же, нет, хотя она предполагала, что эти вещи не вызовут у отца удивления. Вообще, ничего не зная о его личной жизни, она всегда чувствовала, что у отца есть свои маленькие тайны, что грешил он не только в молодые годы. Это ощущение было необъяснимо – да она и не пыталась найти ему объяснение, – и появлялось в минуты, когда Анетта подводила итоги своим собственным увлечениям. С отцом мы похожи, говорила она себе, а с мамой – ничуть.
    Анетта ответила отцу, что больше времени проводит одна – не то, что кукует, просто не может пока найти подходящую партию, мужчины погрязли в прозе жизни. Внимательно слушавший Кушев спросил, что конкретно она имеет в виду… Как что?.. Разве не ясно – мало зарабатывают, трясутся перед начальством, лебезят, мелко живут. Чувствуют себя неуверенно, понимаешь?.. Кушев понимал, все это было ему прекрасно известно.
    – Жизнь изменилась, Анетта, – медленно промолвил он. – Никуда не денешься, нет уже частной собственности, связей, чести. Сейчас мы ходим на службу, а служба – сама знаешь, что такое.
    – Знаю, папа.
    – Но самое важное то, что в подобном положении окажутся и твои внуки, и правнуки, так что, чтобы спастись, приходится приспосабливаться. Этих людей нужно обхитрить и обскакать – не знаю, понимаешь ли ты меня.
    Анетта задумчиво кивнула.
    – Засиделась ты в своей аптеке – мать-то не больно слушай. То, что ты говорила давеча о курсах, о поездке, – это хорошо, но этого мало. Мало, Ани. Надо завязать солидные связи – завоевать какое-нибудь мужское сердце, разумеется, не отягощенное брачными узами – с семейными не связывайся, развод – паршивое начало.
    Анетта выслушивала отцовские откровения с удивлением и даже с восхищением. Кроме того, он просто был прав.
    – Ты прав, папа.
    – В свое время я тебе намекал насчет торговли, внешней. Должно быть, ты уже не помнишь.
    – Я-то помню, но это непростое дело, дело случая.
    – Случай предоставь судьбе. А ты потрудись, не полагаясь на фортуну, исхитрись, как говорят охотники, – суй дичи приманку, иначе крупный зверь на тебя не выйдет, особенно в аптеке. Да к тому же, на кой тебе сдался больной хищник…
    Их взгляды встретились и разошлись. Анетте припомнились мытарства, связанные с пропиской. Чего ей стоило попасть в список остро требующихся кадров, с помощью каких ухищрений и какой ценой это далось…
    – Случай и судьба – это одно и то же, папа, – продолжила она свою мысль. – Судьба без счастливого случая – словно погребение заживо, разве я не понимаю…
    Кушев принимал эту точку зрения, но не без оговорок. Сама по себе судьба слепа, особенно если ты решишь плыть по течению: она непременно выкинет тебя на мель. Инициатива и только инициатива – чтобы обставить ее на поворотах, подкараулить и обогнать, пока ты молод.
    – У меня есть знакомые во внешней торговле, – неожиданно выпалила Анетта, – но там предпочтение отдают мужикам. Вообще-то…
    – Такая ты мне не нравишься. Кушевы не лыком шиты, не в их привычках задирать лапки кверху.
    Здорово постарел, подумала Анетта, бормочет, как на сходке пенсионеров. В ее памяти промелькнули тени Симо и Григора, они менялись местами, мельтешили, подобно солнечным зайчикам, и исчезали. Где же она ошиблась, например, с Григором? Нигде, за исключением встречи в баре. Он для нее, конечно, не партия, как и она для него… Годы прошли в потаенных играх в удовольствия, исполненных скрытого напряжения. Подобно отключенной антенне, которая принимала и накапливала в себе это напряжение без возможности передать его дальше. Вот и я, как отключенная антенна, горько повторила она, мне уж пора ловить волны, исходящие из солидных источников, а принимаю лишь какие-то местные станции. Непутевый я человек…
    – Я не задираю лапки кверху, папа, пока еще этого не произошло.
    Подвыпивший Кушев разомлел, потянулся к дочери и погладил ее по голове. Анетта заморгала глазами под наплывом воспоминаний и покорно склонила голову: она не хотела, чтобы отец заметил навертывавшиеся на глаза слезы.
    – Милая моя детка, – дрогнувшим голосом произнес Кушев, продолжая ее ласкать, – мы с матерью стареем, мы давно уже едем с ярмарки, думаешь, нам легко? Если б ты знала, как часто мы тужим, тревожимся о тебе, матери все внуки снятся, для нас нет большей радости, чем увидеть тебя устроенной в жизни… Ты умная, красивая и здоровая – не теряй времени, оно вводит в заблуждение молодость. И знай, что мы за твоей спиной, что бы ни случилось, за тобой и наш городок, он всегда за тебя замолвит доброе словцо перед вышестоящими инстанциями – я знаю, что говорю… А сейчас пора спать – первые петухи вот-вот пропоют…
    Наутро Анетта села на проходящий скорый, в вагон первого класса, билет был заказан в исходном пункте – на вокзале причерноморского города. Она выглядела бодрой, даже чересчур деловая, не раскисла, увидев материнские слезы на перроне, пообещала чаще звонить по телефону, писать, а при первой возможности снова наведаться в гости. Она улучила момент и прошептала на ухо отцу: верь в свою дочку, папа, мне это очень нужно, понимаешь?.. Кушев с силой стиснул ее руку.
    Несколько месяцев спустя Анетта повстречала на улице Балчева и, не успев даже опомниться, оказалась принятой на работу в его объединение.
* * *
    Ранним июльским утром собственная «лада» Станчева, вымытая, с белыми номерами[10] и снабженная надлежащими документами, выехала на дорогу и взяла курс на море. Станчев натянул на себя полувоенную спортивную форму, извлеченную из чемодана, а Петранка походила на белую бабочку: красочная импортная тенниска, чесучовая юбка с целым рядом блестящих пуговиц, на ногах – белые импортные кроссовки и ослепительно белоснежные гольфы, нежно обрисовывающие линию голени. Рядом с ней на сиденье лежала пляжная шляпа с двумя кармашками на молниях. На шляпе синела эмблема известной фирмы, в чемоданах покоились вечерние костюмы.
    Петранка никак не могла свыкнуться со своим новым обликом и время от времени одергивала то блузку, то юбку, опасаясь измять ее. Она ощущала мягкое прикосновение хлопка и холодный глянец шелка, чувствовала себя воздушной и гибкой. На поворотах выгадывала момент, наклонялась к отцу и тайком бросала взгляд на верхнее зеркальце.
    Станчев заметил ее чисто женское волнение, но не подавал виду – в этих простых вещичках его дочка расцвела, распустилась, как гладиолус. Она уже женщина, сказал он себе, а я все считаю ее ребенком… И он задумался о ее уже женских заботах, об ее интимной, неизвестной ему жизни, одна мысль о которой отзывалась в нем неприятными уколами атавистичной ревности. Ему были знакомы ее друзья – соученики по институту, которые иногда приходили к ним в гости, участвовали в беседе за чашкой чая или кофе и чинно отправлялись восвояси, словно побывали на официальном приеме. Станчев понимал, что весь этот спектакль разыгрывается из-за него, и на душе становилось муторно.
    А в том, что у дочери есть свои тайны, он вновь убедился несколько дней назад, когда посвятил ее в подробности предстоящей операции и возложил на нее роль своей спутницы. Летом Петранка обычно записывалась в стройотряд или сельхозбригаду, а оттуда уезжала в молодежный лагерь на побережье, Станчев же проводил свой отпуск чаще всего дома, периодически выбираясь на рыбную ловлю и на прогулки в горы в компании Михова. В этом году Петранка была освобождена от летних работ, и по ее намекам он понял, что она собирается поехать к морю с друзьями, как она выразилась – дикарем. Сие намерение не особо обрадовало его, но все же он проглотил эту новость. По внезапному поцелую своей дочери он понял, что молодежь, по всей вероятности, разбилась на пары – старая уловка и еще более древняя игра крови… Ознакомив дочь с целями предстоящего путешествия, он заметил, как по ее лицу скользнула тень.
    – Петруша, – сказал он, когда они выбрались на магистраль, – ты когда точно собираешься отдыхать дикарем?
    Он хорошо понимал, что до предполагаемого срока отбытия молодежной компании оставались считанные дни.
    – Я передумала.
    – Как так – передумала?
    – А вот так.
    По обеим сторонам дороги мимо них проносились серые вереницы металлических заборов, сковывавших свободу передвижения и скрадывавших линию горизонта.
    – Предпочитаешь отмалчиваться?
    – Давай поговорим о другом, папа.
    Станчев решил сделать широкий жест. Сказал, что по окончании дел на море он сам доставит ее в южный городок (он еще дома отметил про себя, что его дочка предусмотрительно запаслась личным багажом). Петранка положила руку ему на плечо. Вокруг уже грудились окруженные буками и грабами предгорные холмы, мелькали долинки с ютящимися в их лоне селами и хуторами – ограды по краям дороги исчезли. Петранка засуетилась, налила кофе из термоса, намазала бутерброды, нарезала огурцов и принялась кормить отца, как ребенка. Затем включила радио, из эфира понеслись арии из итальянских опер. Зазвучали чистые, благородные голоса, то взмывающие в поднебесье, то низвергающиеся в пучину печали, когда же ария достигала пика, лавиной врывался смешанный хор, могучий и нежный, земной и окрыляющий.
    – Красиво поют, правда?
    Станчев не ответил. Вот так они путешествовали и в первой его инвалидной машине, в «москвиче», вместе с женой – подаваясь то в село, то в ее родной городок, редко – к морю. Они были молоды и привязанны друг к другу, он тогда только переступил порог следовательского ада, еще не отдавая себе отчета в том, что его там ждет, жена ходила на работу. Несмотря на первые профессиональные столкновения с людской мерзостью, в иные минуты он испытывал гордость за справедливое возмездие, к которому был причастен, более того, с наивностью неофита он верил в очищающую силу подобного возмездия – в сочетании с быстрым расцветом человечности оно должно было счастливо нейтрализовать жесткость следовательского ремесла. И он ласково поглаживал ладонь жены. Боже, как он был наивен…
    А Жечки не стало – неожиданно, нелепо, болезнь скрутила ее за пару месяцев. Никто не мог даже предположить, что такая здоровая женщина может увянуть, как цветок без воды, растаять у них на глазах. И вправду, человеку не ведомо, что уготовила ему судьба, – и в этот миг впервые он вздрогнул при мысли о предстоящей встрече с Арнаудовым. Был ли этот человек виновен или речь шла о случайных совпадениях? По опыту он знал – да и упорное предчувствие, которое он безуспешно пытался отогнать, подсказывало ему, что такие случайности маловероятны. Правда, каких только сюрпризов не преподносит жизнь…
    Он поглядел на высунувшуюся в окно Петранку и сказал себе: хорошо, что молодые пока далеки от смерти, да и от преступлений, настоящих, обдуманных, предумышленных. Невзирая на то, что они находятся в плену у своего молодого эгоизма, они все еще чисты, не испачканы мерзостью жизни. Вот и дочь его, увлеченная своим чувством, которого она не может скрыть, несмотря на все свои старания, как она не в силах скрыть естественное постепенное забвение своей матери – по крайней мере в его присутствии она вспоминала мать все реже, со сдержанной скорбью, граничащей с бесчувственностью. У молодых нет воспоминаний, которые их тяготят или угнетают, – в этом их палочка-выручалочка.
    А может быть, он несправедлив? Может быть, Петранка вспоминает материнский образ значительно чаще, чем он предполагает, – в тяжелую минуту, наедине с собой, во сне или в мгновения счастливых всплесков? Он не знал этого да и не мог знать, а посему не стоит судить категорично. Вообще, ни о чем на этом свете нельзя судить категорично, даже когда обстоятельства исключают иную возможность…
    – Папа, я все вот думаю об этом Арнаудове. Ты его хочешь подцепить на крючок, а сам не уверен, виновен он или нет…
    Ему уже приходилось выслушивать подобные суждения от близких ему людей.
    – Ни на какой крючок я его не собираюсь цеплять, Петруша, просто я хочу прощупать его и при этом сам испытываю сомнения, понимаешь?
    Она хотела сказать, что все это ее озадачивает, что она не может представить себе отца в этой нечистоплотной роли, что, по ее разумению, было бы достойнее вызвать его на открытый разговор, и вообще…
    – Знаю, что ты мне скажешь – что в рамках следствия это соответствует морали. Но представь себе, что этот человек не замешан, что они любили друг друга, а потом расстались – в жизни такое часто случается, и что сейчас он тайно приходит на ее могилу, озирается, умирая от страха, кладет цветы и убегает, чтобы никто его не увидел? Представь себе, что, поддавшись сомнениям, ты начнешь подозревать его еще больше, а он окажется невиновным?
    Этот ребенок растравлял ему душу.
    – Мыслишь честно, но непрофессионально, Петруша. У меня нет намерений подлавливать его и ставить ему капканы – просто хочу понаблюдать за ним в нормальной обстановке, а не в служебном кабинете, на фоне железных решеток.
    – Ты мне никогда не говорил, что в твоем кабинете на окнах решетки…
    – Они есть там, где проводятся допросы.
    – Не могу понять, почему надо допрашивать людей на фоне решеток. Это же гнетет и вообще…
    – Что – вообще?
    Оперная музыка закончилась, послышался голос румынской дикторши, альтовый, раскованный. Петранка выключила радио.
    – Вообще у тебя отвратительная профессия.
    – Мучительная – это да, а ярлык «отвратительная» оставляю на твоей совести.
    Она почувствовала резкость в отцовском тоне, подумала, что он разгневался, но ошиблась – отец просто почувствовал обиду.
    – А насчет кладбища ты права.
    Станчев произнес эти слова не без неловкости: о могиле Кушевой он забыл с самого начала, да и начальство упустило эту деталь. Хуже всего было то, что даже если бы они и установили там наблюдение, Арнаудов вряд ли попался бы в эту западню. Не решился бы он наведаться туда в эти первые недели, особенно если был причастен к ее смерти. Предосторожность взяла бы верх. Интересно, смог бы он позднее перебороть страх?..
    К обеду они были неподалеку от его родного села, находившегося в пятнадцати километрах от трассы. Станчев сперва думал, что они заглянут туда на обратном пути, погостят день-два у родственников, но обещание, данное Петранке, заставило его сейчас свернуть на сельскую дорогу. Узкое шоссе извивалось между земляными насыпями и насаждениями плодовых деревьев, по обеим сторонам поля чередовались с ухоженными садами. На берегу реки, протекавшей среди зарослей вербы и ракиты, ярко зеленела люцерна. В свое время он любил нырять, как рыба, в ее теплую воду. Где-то там, за дубравой, где начиналось село, и случилось несчастье с его ногой.
    У первых домов их встретил выводок бдительных и воинственных гусей, вытягивавших шеи в сторону машины. Они проехали половину села, оставили за спиной родной дом Станчева, побеленный, с пристройками, в котором обитали теперь чужие люди, и остановились около нового кирпичного строения с гаражом. Тут жил двоюродный брат Станчева, работавший техником в соседнем городке. Дверь оказалась на замке.
    – В неподходящее время мы заявились, Петруша, все люди на работе.
    Станчеву захотелось присесть в тенечке, расположиться по-домашнему, перекусить и поболтать с родными людьми, но об этом можно было мечтать только к вечеру, и они бы потеряли целый день. Он развернул машину, гуси проводили их в вызывавших смех воинственных позах, и к вечеру, измученные от жары, они разместились в меблированной комнате с телевизором и телефоном на базе отдыха у самого берега моря. Передохнув, Станчев оставил свою дочь принимать душ, а сам отправился на разведку.
    Санаторий, где остановился Арнаудов, находился приблизительно в двух километрах в северо-восточном направлении, тоже на самом берегу. Станчев там не бывал, но изучил его месторасположение по карте, так что без труда обнаружил отклонение от главной трассы. По предварительным сведениям, для въезда не требовалось пропуска, а стоянка была на заднем дворе.
    Он решил выйти из машины и оглядеть стоянку.
    Ему повезло. Еще с первого взгляда он заметил новенькое «БМВ» Арнаудова, стоявшее не под навесом, а рядом с хозяйственными пристройками… Или они только что вернулись, или собираются прокатиться, решил Станчев, поглядев на часы. Четверть восьмого. Солнце еще светило, но тени уже были длинными – где-то через час начнет темнеть. Станчев сел за руль и выехал на главный путь, свернул на обочину и открыл капот. По совету техников следовало слегка вытянуть высокочастотный кабель из катушки, чтобы прервать цепь.
    Мотор и вправду заглох. Станчев вытащил сумку с инструментами, вынул из нее клещи и отвертки и устроился на переднем сидении, направив зеркальце в сторону развилки. Он не предполагал, что они могут появиться на своих двоих, и сомневался, сумеет ли он проследить за ними, если они рванут на «БМВ». В сущности, он не больно рассчитывал на этот шанс – он упустил из виду, что дорога от дома отдыха к главному пути была довольно крутая, и сейчас понимал, что вся эта затея с поврежденным мотором была слишком наивной: если Арнаудовы решат выбраться в город или просто прогуляться, то непременно воспользуются автомобилем. Они, конечно, могут отправиться в гости или в ресторан без машины, на такси или на автобусе, иначе им нет никакого смысла выбираться на эту загазованную трассу. Мимо него с рычанием проносились машины, набитые курортниками, но никто не обращал внимания на зияющий мотор.
    Приблизительно после получаса ожидания Станчев решил, что напрасно теряет время, поехал обратно на стоянку и, развернувшись, остановил машину. Куст, у которого он пристроился, частично прятал «ладу», однако перекрывал и видимость, а на заднем дворе дома отдыха не было ни души. Да, здесь жизнь повернута к морю, а не к суше, а предлога, чтобы сунуться туда, не было. Разумеется, можно было предпринять наиболее тривиальный шаг – завтра утром отправиться с Петранкой на пляж и случайно наткнуться на голого Арнаудова. Но стоит ли?..
    Если бы Станчев решился на это сейчас, то он и впрямь бы встретил Арнаудова, но не в плавках, а в спортивном костюме, на одной из узких тропинок. Уже несколько раз Арнаудов выбирался вечером на прогулку «в гордом одиночестве», как он заявлял своей мадам и дочери. Еще в первый день после обеда с балкона их номера он бросил взгляд на шикарный отель, находившийся приблизительно в километре от них. И в памяти его тотчас всплыло видение ночного бара, одинокая Кушева, соблазнительно выгнувшая спину, сидя на высоком стуле, взгляды, которыми они обменялись, первые фразы. Уже несколько месяцев Анетта покоится в сырой земле. Он всякое мог предположить, но только не это, только не с ней… На похороны он не пошел, несмотря на то, что знал о ее гибели, не побывал он на кладбище и позднее – в этой жизни сентиментальность была непозволительной роскошью. Да и нечего было туда соваться – он мог бы столкнуться с родными Анетты, а кем он ей был? Никем.
    Однако мысль о ней часто неожиданно посещала его. В его памяти возникало ее лицо, он чувствовал ее взгляд, слышал ее голос, в воображении оживали мгновенья близости, прорывались слова Анетты, ласковые и язвительные, и он с суеверным страхом отгонял эти видения…
    Воспоминания особенно стали одолевать его здесь, у моря, в двух шагах от отеля, где они так быстро сблизились. Как назло, он просто не мог оторвать взгляда от громады отеля, ни тюль на окнах, ни плотные занавески не могли скрыть постоянно привлекающий его взор силуэт огромной, поставленной на попа спичечной коробки, светящейся по ночам десятками окон. И Арнаудов не выдержал и направился по тропинке к отелю. Бармен сменился, но обстановка оставалась прежней, и Григору стоило большого усилия удержаться от того, чтобы не занять место у стойки и не обратиться по имени к сидевшей к нему спиной девушке в джинсах – так сильно она ему напомнила Анетту.
    Он присел в углу, заказал выпивку и закурил сигарету. Venena A, venena В. Концентрация зла, предупреждение природы в адрес жизни. Что его потянуло в тот вечер на эти заклинания, выглядевшие с сегодняшних позиций пророческими? Судьба играет нами, простыми смертными, а мы, как любопытные детишки, пытаемся ухватить змею за хвост. За свои прожитые полвека он редко задумывался о смерти, ее показ на киноэкранах не больно его трогал – в конце концов ее изображали актеры, остававшиеся после исполнения фатальных сцен в цветущем здравии, да, это было искусство, которому он не больно верил. Прощание с родителями более ощутимо сказалось на нем, особенно похороны матери, но ведь они взяли свое от жизни, все было естественно, хотя и причиняло боль.
    Чувство, которое он испытывал к Анетте, нельзя было назвать любовью, вообще подобные страсти были ему слабо знакомы, и нынешняя его жалость была адресована больше себе самому. Жизнь была щедра к нему, природа одарила его крепким здоровьем, о котором не приходилось специально заботиться… А может, гибель Анетты – это высшее предзнаменование того, что всякое может случиться, нежданно-негаданно, без видимой причины – ведь причины чаще всего кроются где-то под спудом – по воле случая? В таких ситуациях обычно говорят: так ей было на роду написано… А что вот написано судьбой на его, Григора, роду – вот в чем заключается вопрос вопросов, все остальное от лукавого. И он потянулся к стакану…
    Мимо Станчева проехала машина и свернула на узкую дорогу. Рядом прошла влюбленная пара, они сорвали несколько листьев с куста и продолжили свой путь. Время приближалось к девяти, смеркалось, загорались дорожные фонари. Прокол, сказал себе Станчев. Терпения ему было не занимать, но чем дальше, тем больше эта авантюра под названием «Сближение» начинала казаться непродуманной. Неужели Досев и Михов были правы, когда пытались его разубедить? Откровенно говоря, их доводы поколебали его решимость, они выглядели логичными, с его же стороны чувствовалась скорее авантюра, идея фикс, за которую он ухватился больше из упрямства, нежели из убежденности. Но почему он не мог заглушить в себе внутреннего голоса, интуиции, которая подсказывала ему, что надо рискнуть, что встреча с Арнаудовым приоткроет какую-то потайную дверцу, возможно, к третьему, неподозреваемому лицу, выведет его на какое-то совпадение, которое никто не смог заметить, на какую-нибудь мелочь, на которую в обычных обстоятельствах никто бы не обратил внимания. В этом-то и заключалась его идея фикс.
    Станчев потянулся на сидении – усталость в теле и в ноге превратилась в тупую боль, его клонило ко сну. Ну, Шерлок Холмс, пытался он ободрить себя, не хватало еще заснять тебя скрытой камерой, потом бы не было отбоя от насмешек… И в который раз мысль его вернулась к Григору Арнаудову. Ну хорошо, произойдет у них эта случайная встреча, сядут они выпить по чашке кофе или по бокалу вина. А что потом? Григор был птицей высокого полета, и его совсем не просто было заинтересовать и увлечь общением, да и чем конкретно? Как можно было продолжить их встречи в Софии, на какой основе? На семейной? Исключено. На профессиональной? Аналогичная ситуация. Оставалось лишь прошлое: то, что они были соучениками, односельчанами, и, может быть, что-то еще, самое важное, что Станчев никак не мог нащупать.
    Это «что-то» крылось в подстроенной случайности, двусмысленной, подстрекаемой сомнениями и предубеждением, которой он уже начинал опасаться, – а самое ужасное, если приглядеться со стороны, то не такой уж и чистоплотной, отнюдь нет. Хотя он совсем не желает Григору зла, ей-богу…
    На следующий день вдвоем с Петранкой они забрались под отдаленный зонтик на пляже, читали, болтали о том, о сем и купались. Пляж перед домом отдыха был огражден и заполнен оголенными старшими офицерами и генералами, окруженными челядью. На берегу работал буфет с прохладительными напитками, пункт проката досок для серфинга, на которых пытались балансировать и чаще всего шлепались в воду молодые кандидаты в Одиссеи. Из радиоточки доносилась эстрадная музыка, спасатели тайком разглядывали генеральских внучек, периодически устремляя бинокли в открытое небо, словно именно оттуда ожидалось появление неприятельских подводных лодок.
    Во время обеда к столику Станчева приблизился одетый в гражданское платье мужчина с бакенбардами и тихо поздоровался. Это был администратор базы, он осведомился, как они устроились, все ли в порядке, сказал, что если возникнут какие-либо проблемы, он к их услугам, и тихо прошептал номер телефона… Товарищ… Петров может рассчитывать на инкогнито, его пропуск действует в любое время… Станчев поблагодарил и по привычке заметил, что эту сцену наблюдают сидящие за соседними столиками. Администратор его успокоил: здесь любопытных нет, уровень слишком высок. Ах, чуть не забыл, информация для товарища Петровой: на первом этаже по вечерам работает дискотека, так что если желаете, можете потанцевать, имеется также теннисный корт и волейбольная площадка… На этом администратор откланялся.
    – Начинает становиться интересно, не правда ли, товарищ Петров? – заметила, проводив его взглядом, Петранка.
    – Ешь, – оборвал ее Станчев.
    После обеда они отправились в город, прогулялись по приморскому саду, отведали мороженого и по предложению Петранки посетили древние римские термы. К вечеру Станчев снова занял позицию в кустах неподалеку от дома отдыха Арнаудова. Ну, Коля, авось повезет! – произнес он про себя и, как полагается в таких случаях, вытащил газету. Прошло около часа, движение по узкой дороге было слабым, никто не обратил внимания на остановившуюся «ладу» с белыми номерами. К семи часам сверху показались седовласый мужчина под руку с немолодой женщиной. Они направились к стоянке санатория. В скором времени он услышал шум голосов. Со стороны дома отдыха двигались седой мужчина и Арнаудов, также с легкой сединой в волосах, за ними следовали их жены и молодая девушка, по всей вероятности, дочь Арнаудова. Уткнувшись в газету, Станчев напрягся. Явно, компания была в хорошем настроении, женщины смеялись. Арнаудов, изысканно одетый, впрочем, как и его жена и дочь, изящно взмахнув рукой, поглядел на часы. Ждут кого-то или просто заказали такси, прикинул Станчев. Надо было взять с собой Петранку. Тревожило его и ненадежное прикрытие в виде кустов. Арнаудовым достаточно было сделать десяток шагов в сторону, чтобы заметить его. Он вжался в спинку сиденья. Нет, не дело это, надо было дать задний ход. Но тогда его выдаст шум мотора. Он поглядел себе под ноги. В крайнем случае можно было улечься на пол… Уж совсем он рехнулся…
    Слава богу, компания потянулась к стоянке, Арнаудов снова поглядел на часы. Через мгновение из-за поворота показалась оскаленная морда «волги»-такси. Станчев использовал момент и завел мотор. Шофер такси заметил его, но не стал рассматривать, так как его внимание было сосредоточено на повороте, и Станчев дал задний ход, укрывая машину в кустах. Слышалось гудение мотора «волги», доносился приглушенный говор. Ждут вторую машину, подумалось Станчеву, откуда только ей здесь появиться? Он оглядел узкую дорогу, превращавшуюся внизу в тропку. Нет, путь был только наверх, к шоссе. И пока он гадал, вылезти ли из машины и отойти подальше по тропинке, прибыло второе такси, «лада», хлопнули дверцы, моторы взревели, и две машины со свистом и грохотом направились в сторону трассы. Через несколько секунд ринулся за ними и Станчев.
    Как он и предполагал, они направились к туристическому комплексу. Он следовал за ними на расстоянии, пропуская вперед одну-две машины из потока, хотя шофер ехавшей второй «волги» мог бы и заметить его. Как в детективном фильме, подумал он рассеянно, разве что хуже закручено.
    Такси выползли на панорамное шоссе и въехали в лес. Станчев потерял их из виду, прибавил газу и снова увидел зад «волги», которая шла на очередной поворот… Ясно, ресторан «Кошары»… Он проскочил поворот, свернул в аллею и вышел из машины. С холмика виднелась соломенная крыша заведения, холодно сверкали неоновые лампы, доносились музыка и гомон. Станчев пробрался сквозь покрывшие склон кусты и увидел возвращающиеся восвояси такси. Арнаудовых не было видно… Та-ак, сказал он себе, прислушиваясь к затихающему урчанию моторов, ну-ка поглядим, на что ты способен, Кольчо…
    Спустя час вдвоем с Петранкой они обводили глазами толпу, шумно устроившуюся за столиками под открытым небом, и лишь после повторного осмотра обнаружили Арнаудовых. Те расположились у самого леса, под старым дубом… Ему легко будет меня заметить, оценил Станчев, это хорошо. Был бы только свободный столик…
    А вот как раз свободного-то столика в саду и не нашлось.
    – Петруша, – он стиснул руку дочери, – я надеюсь, ты не теряешь спокойствия?
    Ладонь у Петранки была потная.
    – Сейчас входим. Сперва поищем свободные места в саду, потом внутри, снова возвращаемся в сад и, озираясь, проходим мимо их столика. Спокойно, словно их и в помине нет. Остальное я беру на себя.
    Они повертелись в центре сада, Станчев обошел сторону, противоположную той, где устроились Арнаудовы, спросил насчет столика у официанта, и тот послал его поискать внутри заведения. Они зашли в зал, затем снова вернулись на воздух. Станчев кивнул дочери и поплелся в сторону Арнаудовых, оглядываясь по сторонам. И Арнаудов его узрел. Станчев заметил это краем глаза и захромал обратно. Если он все правильно рассчитал, то тому следовало его догнать.
    Так и произошло. Он почувствовал ладонь на своем плече и обернулся.
    – Никста! – ухмыляющийся Арнаудов протягивал к нему руки. – Ты ли это?
    – Визирь! – неизвестно откуда на устах появилось забытое прозвище.
    Они обнялись.
    – Эх, живой и здоровый!
    – Живой и здоровый, Гриша!
    – Сколько же лет прошло?
    – Много.
    Рядом с ними прилежно стояла Петранка. Арнаудов поцеловал ей руку и повел их к столику. Станчев уловил сдержанность на лицах спутников Арнаудова, что было вполне естественно для компании, в которую врывается чужой, и пока его соученик договаривался с официантом еще об одном столике, он заметил, как его внимательно изучает седой мужчина. Этот Вангелов – как порой имена липнут к людям! – немного усложнит сегодняшнее дело, а может быть, оно и к лучшему. Он – либо тоже генеральный директор, либо чуток повыше, что-то в этом роде. Все это время женщины разглядывали смутившуюся Петранку. Особый интерес она вызвала у Роси своим неуместно строгим вечерним платьем, уже слегка старомодным, своими беспомощно повисшими руками… Провинциалка, вынесла приговор Роси.
    Притащили столик, стулья, они расположились, заказали ужин. Арнаудов наполнил бокалы.
    – За товарища… – и он запнулся.
    – Станчева, – подсказал ему Никола.
    – За моего соученика и земляка Николу Станчева по прозвищу Никста… И за его симпатичную дочку, ваше здоровье!
    И он вкратце припомнил гимназические годы, тридцать пять лет прошло с тех пор – честно говоря, я его позабыл, но одного взгляда, одного жеста было достаточно – а, Коля? Станчев благодарно кивал, а в его памяти далекое эхо повторяло: Визирь, Визирь, Визирь…
    Как и полагается в таких случаях, они взаимно осведомились: когда и какой институт оканчивали, где работают, где живут, наведываются ли в родные места и прочее, прочее. Вангеловы слушали с легкой досадой, Тина рассеянно глядела по сторонам, в отличие от своей дочери, которая изучала Петранку. От Станчева не укрылся взгляд Вангелова, когда тот узнал, что земляк Арнаудова занимает должность военного советника. С этого момента все в нем словно переменилось, и он корректно вступил в разговор.
    Человек не в силах предполагать, что ему подкинет случай, лепетал оживленный Арнаудов. Кто мог предположить, что они встретятся именно в этих «Кошарах», да еще спустя столько лет. Ты не видал Большого Христо?.. Станчеву не приходилось его встречать. Григор столкнулся с ним совсем случайно на ярмарке в Пловдиве, он женился там и осел, заведует одной строительной организацией, но, несмотря на годы, он все такой же – медлительный, рассудительный, с баскетболом, разумеется, завязал…
    – А ты ничуть не изменился, Коля, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!
    Станчев не пропустил мимо ушей народное выражение – Григор так и не стал стопроцентным городским жителем, как и он сам. А вот возбуждение Арнаудова его слегка озадачило. Насколько он помнил, Григор отличался именно обратным – сдержанностью. Вот так-то…
    А причина оживленности Арнаудова была очень простой: несколько дней назад у него был день рождения – не будем упоминать даты и цифры – так вот нынешний вечер был посвящен именно этому событию. Выпалив неизбежные пожелания, Станчев пожал ему руку, они выпили до дна, при этом в душе следователя появился укор самому себе: промашка, Коля. Он запомнил уйму подробностей из досье Арнаудова, а день рождения прошляпил.
    То ли из-за того, что общая беседа запиналась, то ли просто по традиции, но скоро компания разделилась на мужскую и женскую половину. Трое мужчин сдвинули свои стулья, сдвинули бокалы, Вангелов назвал имя своего знакомого, служащего в Генеральном штабе. Станчев ответил, что слышал о нем, но точек соприкосновения у них нет, несмотря на ежедневную координацию с представительством Объединенного командования. Это подействовало. Ни Арнаудов, ни Вангелов не проронили больше ни слова о его службе, чем подчеркнули не только солидность, но и такт ответственных работников. Станчеву была предоставлена возможность вести нейтральный разговор в диапазоне от перестройки центра столицы до содержания телевизионных программ. Вангелов только того и ждал:
    – По мне, так на телевидении нет должного контроля, особенно с развлекательными программами. Эти кривляния, эти полуголые телеса… Так-то мы воспитываем молодежь…
    Григор придерживался несколько иного мнения. Эстрада – это эстрада, всемирное явление, может быть, просто надо ее развивать. Вот со спортом у нас развитие и вправду запаздывает.
    – Напротив, уж спорт суют-то во все дыры! – отрезал Вангелов. – Из спорта сделали целую империю. А работать кто будет?
    Станчев сказал, что в среде молодых заметна определенная распущенность, но виновны-то в этом, в конце концов, мы, старшее поколение.
    – Все это так, да не так, – возразил Вангелов. – Это смотря какое старшее… Вы, как я понял, занимаете ответственную должность. Он, – Вангелов кивнул на Арнаудова, – тоже. Моя милость в том числе. Спрашивается, разве мы несем вину за все это?
    В памяти Арнаудова всплыл ученический глобус, и он вмешался:
    – Что верно, то верно, в свое время мы были более собранными, старались, занимались комсомольской работой, даже танго танцевать стеснялись, а Никста?
    Этого человека несет неведомо куда, подумал Станчев, и в его сознании всплыло видение выпускного вечера: он сам, распростершийся в ногах девочки, и разодетый Григор, помогающий ему подняться с пола… Спокойствие, Коля… Он выгадывал удобные мгновения и вглядывался в глаза Григора, полупрозрачные, оживленные спиртным. В них не крылось ни тени угрызений или обеспокоенности, напротив – они смотрели ясно и весело. Можно было только догадываться, какие страсти бушевали у них с Кушевой. Подобное впечатление производил и вид его широких плечей, буйной гривы, все еще упругая походка и энергичные движения. Как возможна такая скрытность при его обезоруживающей общительности? Что-то здесь неладно.
    – Было дело, Визирь.
    – Мне приходится часто бывать за границей, – продолжал Арнаудов, – на Востоке, на Западе, Стефан знает. И при первой возможности я стараюсь понаблюдать за жизнью там. В Союзе на меня производит впечатление серьезность молодых, чем-то зрелым тянет от них. На Западе картина пестрая, там всякого можно повидать, от хиппи и проституции до демонстраций и безработных. И при этом высокая материальная культура, даже расточительство.
    – Гриша, за материальным и мы пытаемся поспеть. Рана не здесь, – снова вмешался Вангелов.
    Из глубины заведения со звуками музыки появились переодевшиеся в народные костюмы оркестранты, а за ними с гиканьем и свистом выскочили статные девицы и парни – разряженные в цветастые национальные костюмы, с заученными улыбками на лицах. Хоровод начал виться между столиками, как хвост какого-то дракона, страстно зазывали кларнеты, как из подземелья гремел барабан, то здесь, то там сверкали очки в позолоченных оправах – похоже что немцы, слышались одобрительные возгласы с иностранным акцентом. Танец потянулся в их сторону, с перезвоном колыхались монетки на молодых грудях танцовщиц, взметались передники и развевались юбки, мелькали антерии[11]. Подпрыгивающая цепочка достигла их стола, и Станчев заметил на руке одной из девушек серебристый браслет. Массивный, тяжелый браслет, который он где-то уже видел… Да ведь точно, сообразил он, подобный браслет был у Кушевой, еще на нем было выгравировано большое Вэ. Визирь…
    Он посмотрел на Арнаудова. Тот следил за танцующими, со скрытым интересом наблюдая за женщинами, по крайней мере так показалось Станчеву. Его взгляд переместился на Тину Арнаудову. Отставив стул, чтобы было удобней наблюдать за хороводом, она возложила свою полную руку на колени. Станчев глазам своим не поверил: чуть выше кисти блестел на свету такой же браслет, тот же самый, Анеттин. Та же форма, материал, инкрустация. Ни о чем не подозревая, Тина критическим взглядом обводила танцующих и оркестрантов, двигавшихся в такт глухим толчкам барабана. Он перевел взгляд на Арнаудова – тот хлопал в ладоши, расправив плечи и выпятив свою широкую и здоровую грудь.
    Наконец хоровод и оркестр потонули в глубине ресторана, музыка захлебнулась, лишь в пространстве кружилось ее слабое эхо, но вскоре и оно заглохло. Компания снова разделилась на две группы.
    – Хорошо танцевали, ловко, – выразила свое мнение Цветана Вангелова.
    – Наоборот, лишь бы отметиться, – перебила ее Роси.
    – Это же корчма, – примирительно отозвалась Тина.
    Петранка дипломатично промолчала. Она уже подверглась подробному расспросу об ее образовании, о работе ее отца, о том, где они остановились, сколько раз купались, когда оканчивается смена. Хорошо, что она была смуглой, и при вечернем освещении был незаметен ее слабый загар. Она же сообразительно выкрутилась, сказав, что отец еще не был на пляже из-за высокого давления и сидел в комнате, а она больше лежала под зонтиком – и без того природа наградила ее темной кожей.
    – А я сгораю, как ребенок, – призналась белолицая Цветана.
    – И я, – присоединилась к ней Тина. – Если бы не солнцезащитные кремы, я бы уже давно коротала время в кожном отделении.
    – А вы? – обратилась к Роси Петранка.
    – Я? Я влезаю в море рано утром и вылезаю из него к обеду. А вы хорошо плаваете?
    Петранка боялась воды.
    – Какой у вас знак Зодиака?
    Петранка назвала.
    – Земной знак, мой антипод, – и мысли Роси моментально унеслись к Ивану. Еще начнет крутить роман с Эми, ничего себе парочка – дочь дипломата и уличный музыкант.
    – Вам бы подошла учительская профессия, – не без гордости заявила Цветана, оглядывая Петранку.
    – Тьфу, корпеть над тетрадками! – возроптала Роси. – Гадкая профессия.
    Завязался спор о том, какая профессия может считаться подходящей для современной женщины. Цветана защищала свою – в твоих руках живой материал, будущее страны, ты их растишь и поливаешь, как молодые деревца, и какую радость испытываешь, когда видишь, что тебе что-то удалось. У Тины были более масштабные взгляды. Женщина рождена для тонких вещей, начиная с балета и музыки и кончая плетением кружевов и аптекарством. Не говоря уже о материнстве.
    – Женщина – это эмансипированное чучело! – торжественно заявила Роси. – Хорошо, что у нас есть бюсты, есть что выпячивать.
    И она вызывающе выгнулась.
    – Я тебя не понимаю, Роси! – возмутилась ее мать.
    – А моя беда знаешь в чем? В том, что я-то как раз все понимаю…
    Неловкое молчание совпало со вставанием Станчева: он почувствовал, что пора прощаться. Арнаудов воспротивился, но Станчев уловил общее настроение, особенно со стороны Вангелова и Тины. К тому же, на сегодня было достаточно.
    – Завтра приглашаю вас на послеобеденный кофе в шведский отель, – предложил он им.
    Оказалось, что Вангеловы будут заняты, а у Тины процедуры.
    – А я приду, Никста, причем с большим удовольствием, – принял его предложение Арнаудов.
    Он не только меня не подозревает, но и просто не ведает забот, удивлялся Станчев при прощании. Их посадили на такси, Роси подавала руку с едва заметным книксеном, правда, он не понял, что это было – изысканное воспитание или тонкое подтрунивание.
    – Слишком простоват твой соученик, Гриша, – первой взяла слово Тина, когда такси отъехало. – Ко всему прочему еще и хромой.
    – Он был хорошим пареньком, хорошим и немного одиноким.
    – Сегодня вечером папа в сентиментальном настроении, – заметила Роси.
    – Так ему и полагается, – вмешался Вангелов. – Соученики напоминают о первой молодости, по себе знаю.
    Цветана вздохнула и припомнила недавнюю встречу со своими бывшими соученицами, с трудом узнали друг друга.
    – Однако он высоко забрался, – продолжила свою атаку Тина.
    – Тебе-то откуда это известно? – удивился Вангелов.
    – От его дочери.
    – На меня она произвела приятное впечатление, заявила Цветана.
    – При отсутствии остального, скромность красит человека… – ехидно подкинула Роси.
    Ей было скучно в компании взрослых, она прекрасно знала их разговоры, болезни, явные, а частично и скрытые желания. Она выросла среди достатка, привыкла к расточительству и пробуждению дерзких желаний и еще более дерзких позывов, рано познакомилась с алкоголем и сексом. Поклевав там и тут, Роси со своим острым умом быстро достигла пресыщения, а с ним на нее напала и скука. В первые годы своих буйств она еще увлекалась снобизмом шумных компаний, где собиралась лишь породистая молодежь, эта вот порода опьяняла ее вином снисходительности, а в отдельные мгновения и презрения к тому серому народцу, что толпится на переполненных улицах столицы в надежде прыгнуть выше собственной задницы. Но постепенно непредвиденные встречи с необеспеченностью, болезнями и неправдой, особенно ее странная связь с Иваном, немного охладили ее пыл, и она начала замечать, что вокруг не все так просто. Одним из первых ее открытий было жизненное поражение матери, неудавшейся пианистки. Ее мать предала себя рано и, как казалось, сделала это с наслаждением, которое по силе превосходило наслаждение от игры, от очарования известности. Удивительным это казалось лишь на первый взгляд. Ведь рядом с ней неотступно присутствовал отец – двигатель благоденствия, из-за которого порой тяжело дышалось.
    Вот и этот вечер, с этим старым пнем Вангеловым и его обрюзгшей учительницей, отупевшей в окружении своих питомиц – деревьев, растущих из диких корней, о которых та не имела ни малейшего представления. Роси знала, что ее родители превосходят Вангеловых, но здесь действовали другие магниты, что посильнее генетических. Как-то вечером она наблюдала, как ее мать перебирала свои драгоценности, по большей части импортные. Напротив нее разинуло свою черно-белую пасть пианино, явно, мать перед этим играла какую-нибудь прелюдию или импровиз, ах, ох – утеха для души, память о потерянной технике пальцев и кистей… Мама, спросила она ее, ведь мы довольно богатые люди, не так ли?.. Мать притворилась, что плохо ее расслышала. По крайней мере, это притворство было написано на ее лице, Роси повторила свой вопрос… Ну и что? – сказала мать… Ничего. И все это на две зарплаты?.. Что ты хочешь сказать? – оскалилась на нее мать. Этот оскал был ей известен, это был знак слабости и нечистой совести… Я хочу сказать… сказать… скажем, ты еще любишь папу?.. Мать смутилась, это она хорошо запомнила… Разумеется, – прозвучало в ответ. Ох, уж это слово, это вводное слово – «разумеется»! По чему разумеется, дорогая родительница, по драгоценностям, по этому дому, по ночным разговорам-расчетам, сценариям, программам? Закрывайте хотя бы дверь спальни, если не догадываетесь, что я могу вас слышать…
    Роси не заметила, как они расплатились с официантом, как накинули на плечи куртки и жилетки их предводители и остальная свита. Настал черед вечернего моциона, сдобренного прекрасно ей известными разговорами. Плетясь за старшими, она испытывала огромное желание одним резким взмахом руки расшвырять их всех в разные стороны…
* * *
    Послеобеденное солнце разогнало посетителей шикарного кафе, кого в тень, кого под вентиляторы. Богатый интерьер заметно портили инновации местного происхождения – неприхотливые занавесочки на окнах, какой-нибудь облупившийся цветочный горшок, приютившийся на фаянсовом блюдце с отбитым краем. Закрыв глаза на пыльные ковровые дорожки, на прожженную окурками пластиковую мебель, на нашествие с Ближнего Востока – паранджи, белые платья до пят, темноволосые рубенсовские ангелочки, шныряющие вокруг закутанных матерей и пузатеньких папочек, – можно было четко ощутить высокий класс заведения и такой же высокий уровень цен в нем.
    Станчев и Арнаудов устроились за столиком под двойной тенью от зонтика и от восточной стены отеля. Пили виски, ворошили прошлое – разные случаи, учителей, соучеников, прозвища, сельские истории. Станчев предоставлял больше говорить Арнаудову, свежему после сна и утреннего пляжа, выветривших вчерашний хмель. Арнаудов казался более сдержанным, правда, изредка оживлялся и начинал смеяться и жестикулировать, вспоминая о былом. Станчеву виделся прежний Григор, подтянутый и дисциплинированный гимназист. Значит, может играть, дьявол.
    Григор же почти не играл. Он радовался встрече с Николой, она вносила легкое разнообразие в монотонные дни отдыха, возвращала его в молодость. Украдкой наблюдая за ним, Станчев еще раз отметил про себя его чистые, без следов усталости и тревоги глаза. Григор излучал физическое и душевное здоровье, что было редкостью среди мужчин его возраста, и это не только удивляло, но и слегка смущало: неужели этот человек может быть замешан в убийстве и при этом так прекрасно владеет собой, что никому и в голову не придет заподозрить его в подобном? И Станчев мучительно направлял ход разговора. Вчера Григор между прочим заметил, что часто ездит по свету. Если так, то надо признаться, Никола ему чуток завидует. С тех пор, как он очутился у военных, это ему заказано, вполне понятно почему. Григор ему посочувствовал: однако старший советник в Представительстве – это не шутка, не то что его внешняя торговля, мелкие заказы, а сделки и того помельче.
    – Мелкие? – удивился Станчев.
    – Мелкие, потому как крупные расхватывают крупные рыбы…
    – Неужели мы такие бедные, Визирь? – не поверил Станчев.
    Арнаудов сказал, что бедными нас не назовешь, а вот торговать не умеем – у нас нет солидных связей, кредиторов, да и своих людей не хватает… Экспертов?.. Экспертов, торговцев, экспедиторов, да и юристов тоже. Международное торговое право получило такое развитие, так рвануло вперед, что о договорах, неустойках и страховках даже не стоит и говорить.
    – Впрочем, ты юрист и поймешь меня с полуслова. Я пытаюсь следить за техническими новинками, но то, что происходит сейчас, это наводнение, Никста, технологическое наводнение. Ко всему прочему юрист у меня слабенький, спустили мне его «на парашюте», часто с ним бываем на ножах…
    Станчев сказал, что эта скользкая материя ему плохо знакома, ведь он занимается только своим делом. Слово за слово, и добрались до начальства – известного у Григора и засекреченного у Николы. Григор похвалил одних, пожурил других, аккуратно подбирая слова, останавливаясь больше на характерах, чем на поведении. Дипломат, отметил про себя Станчев и припомнил одного высокопоставленного товарища, который в частной беседе слезно жаловался на наших внешних торговцев. Григор должен был его знать.
    Это был рискованный момент. Станчев знал, что Арнаудов не состоит в близких отношениях с упомянутым государственным деятелем, но предполагал, что тот должен проявить интерес. И Григор клюнул на эту приманку. Он не был с ним знаком лично, но на совещаниях приходилось сталкиваться – серьезный мужик, осведомленный и деловой.
    – Мы с ним давно дружны, – вырвалось у Станчева, который и вправду был знаком с этим деятелем, но не получил разрешения его вмешивать, – может, как-нибудь познакомлю вас.
    – Буду рад, – не смог скрыть своего удовольствия Григор.
    Он заказал двойное виски и особый ароматизированный кофе.
    – Никста, знаешь, о чем я сейчас думаю… Вот как выходит, больше тридцати лет живем в одном городе, практически не так далеко друг от друга, работаем в центре, а ни разу не столкнулись! Скажи, разве это не козни судьбы?.. И знаешь, вчера я так обрадовался, когда тебя увидел, что моментально вспомнил твою кличку.
    – И я, Гриша. Я совсем запамятовал наши прозвища – и свое, и твое, а еще были Страшила, Мендо, Эфто – да-а, разлетелись, как подросшие птенцы, а страна у нас – вся с ладонь…
    Арнаудов не отреагировал на сравнение. Не читает поэзию, сообразил Станчев, интересно, а что он читает. Григор интересовался тремя видами печатного слова: газетами, экономическими бюллетенями, технической документацией, на остальное времени не хватало. А Никола? Станчев насчитал также три вида: военные бюллетени, юридическая литература и немного поэзии.
    – Поэзия… Ты, если не грешу, увлекался ею еще в гимназии – или все же ошибаюсь?
    Он ошибался – Станчев тоже не бог весть как часто окунался в поэзию, но сейчас это не имело значения. А Григор решил похвастаться:
    – Я вот все больше музыку слушаю. Регулярно поглощаю ее в компании жены и дочери, облегчает душу.
    – У тебя занятная дочка, Гриша. Глядит из-под бровей и оценивает, кто чего стоит.
    – Спасибо за комплимент, твоя тоже симпатяга – скромница, похожа на тебя.
    Скорее на свою мать, вздохнул про себя Станчев, а спросил совсем о другом: часто ли тот выбирается в село. Григор ответил, что с тех пор, как умерли его родители, а тому уже десять лет, нога его не ступала на родную землю.
    – Что так?
    – Что мне там делать, Коля? Родственников-то, конечно, много, но дом я продал, и честно тебе скажу, не тянет меня туда, к тому же нет ни малейшего желания выполнять чьи бы там ни было заказы. Наши люди в этих вещах не знают меры, каждый считает, что ты ему должен.
    Станчеву были известны некоторые маршруты Григора, и он прикинул, что тот был не совсем искренен. Но это была довольно деликатная сфера.
    – А я часто наведываюсь к родным, люблю побродить по нашим местам, расположиться под открытым небом, в тишине. Это может показаться тебе порядком старомодным…
    Григор не видел в этом ничего старомодного, даже напротив, но вот Тина, его жена, – городской человек, да и Розалина тоже, в селе они чувствуют себя неловко, так что ездить он может только сам, а где время взять… Вот если бы сговориться вдвоем, это было бы дело, с удовольствием вырвался бы на денек-другой – босиком по полю, если только выдержат их изнеженные пятки. Станчев отметил это выражение, довольно непривычно звучавшее в устах городского жителя такого ранга. Он остался доволен встречей, первые впечатления постепенно оформлялись, и все было до неожиданности в норме. Вчера после душа он поделился с Петранкой своими наблюдениями, сделанными за столом. Со своей стороны она сказала, что, по ее мнению, Арнаудов – порядочный человек, не прикидывается, не играет роли. Вот второй, этот Вангелов, стреляный воробей, внимательно разглядывал их. Так же, как и молодая Арнаудова. Высоко летает, остра на язык, да и котелок у нее варит…
    Станчев не знал, что Петранка вспоминает о разговоре с Роси, состоявшемся под шумок за столом и в зале… Вы ведь протестанты, не так ли? – сходу ошарашила ее Роси. – Признайтесь, в этом нет ничего дурного… Какие протестанты? – не сообразила Петранка. Мы не религиозны, мой отец – коммунист… Роси снисходительно усмехнулась, блеснув хищными мелкими зубками… Я не в том смысле, в другом, психологическом. Мы, например, католики – идея плюс польза, польза плюс идея. Что, не верите?.. Петранка уловила намек, но была опережена… Есть люди – неисправимые идеалисты, они верят вопреки всему… Вопреки чему?.. Ну, вопреки изменениям условий, наступлению интересов, которое означает отступление идей и их скорый крах… Крах?! – озадаченно воскликнула Петранка… Хорошо, пусть не крах, если вас пугает само слово, пусть будет лишь отступление. Вы не согласны со мной?.. Это не отступление, а скорее усложнение, как и водится на практике, – после небольшого раздумья ответила Петранка. Роси не была согласна, за исключением последней мысли – идея сильная, но именно на уровне идеи, как мираж. Начнешь ее воплощать в жизнь, она и растворится в интересе и, к сожалению, быстро потонет в нем. Но стойте, стойте, это совсем не печально, напротив, в этом чувствуется жизнь, ведь жизнь не идея, она ее порождает и погребает, когда бурно, когда незаметно, жизнь непобедима, моя милая, мы, женщины, ощущаем это, чувствуем, я надеюсь, это-то вы не будете отрицать… Это философские вопросы, возразила Петранка и уловила тонкую насмешку в глазах своей собеседницы… Хорошо, сказала Роси, предположим, что они относятся к сфере философии. И что из того, что? В конце концов на каждый из них имеется свой ответ, на одни – утешительный, на другие – нет, но для жизни все это безразлично, да, да, вижу, вы со мной не согласны…
    Петранка взяла себя в руки и не торопилась с ответом. Я пытаюсь вас понять, промолвила она… Тогда давайте попробуем плясать от печки. Вы изучаете экономику, если я правильно поняла, а я вожусь с музыкой. Иными словами, вы стремитесь преобразить мир материально, а я, скажем, пытаюсь облагородить его. Та-ак. Но какой экономической системе оказалось по силам решение этого вопроса? Ни одной. Богатые остаются богатыми, а бедные – бедными, даже если и на время они меняются местами. Та же картина наблюдается и в духовной сфере. Моцарта никогда не будут исполнять на эстраде или на пирушках, разве что на немецких. Моцарт велик и вместе с тем ничтожен, потому как он – закрытая система, нуждающаяся в консерваториях и филармониях, в зажиточной публике, для которой будущее нотариально заверено, а прошлое является торжественным воспоминанием. Вы заметили, что я перешла на высокий слог? – Петранка заметила это. – Моя мысль в том, что в самых общих чертах, глобально, как модно сейчас говорить, все вещи предопределены, вы не согласны со мной, ведь так?.. Нет, ответила Петранка, я не согласна, потому как кто же это их предопределил, бог или какая-то неведомая нам сила? В жизни все решаем мы с вами, каждое поколение для себя, кто как может… Но я как раз об этом и говорю, милочка моя… Не об этом, а совсем о другом… Хорошо, махнула рукой Роси, но вам не кажется, что в этих потугах царит однообразие, скука какая-то, ужасная тоска?.. Все зависит от того, что мы понимаем под словом «скука», сказала Петранка… Да-а, вздохнула Роси, вы и вправду протестантка. В этот миг она припомнила фразу Томы, адресованную Ивану. Нет, это не упрек, может быть, так лучше, может быть, в такой позиции сокрыт глубокий смысл, так как…
    Роси не успела закончить свою мысль, так как в этот момент вмешалась ее мать и разговор наедине прекратился. Известное время Петранка находилась под воздействием рассуждений высокомерной пианистки, но затем ее увлекла общая беседа. Сейчас, улегшись в кровать, она была готова поделиться с отцом содержанием этого странного разговора, поспорить с Роси заочно, рассчитывая на отцовскую помощь, но Станчев неожиданно сообщил, что завтра они отправляются в Созополь. Арнаудову он собирался сказать, что его срочно вызвали в Софию. Покойной ночи.
    – Покойной, папка, – тихо отозвалась из темноты дочка.
    Это обращение его разнеживало. Он был болезненно привязан к Петранке, особенно после смерти Жечки. Эта привязанность вошла в его плоть и кровь, подумал он, вытягиваясь в кровати. А что еще нужно такому человеку, как он…
    – Гриша, – сказал он Арнаудову после паузы, что еще требуется человеку, кроме доброго слова и честного взгляда?
    Арнаудов попытался скрыть удивление, вызванное неожиданными словами: не перебрал ли случайно его бывший соученик?
    – Ты прав, Никста, что еще?
    Они долго глядели друг на друга и улыбались.
    – Завтра уезжаю в Софию, срочно вызывают, – сообщил Станчев, не отводя взгляда. Арнаудов снова удивился, сказал, что сожалеет, потому как рассчитывал, что они проведут эти дни вместе. Станчев виновато пожал плечами: что поделаешь…
    Обменялись домашними телефонами, договорились встретиться сначала у Арнаудовых, а потом уже у Николы. Пожали друг другу руки, Григор по-дружески посоветовал Николе не гнать машину. Станчев успокоил его, сославшись на свой опыт, к тому же он никогда не превышает скорости. Он провел взглядом удаляющуюся атлетическую фигуру Григора. В летних брюках и белой рубашке с короткими рукавами он был похож на спортивного тренера.
* * *
    На следующий день они отправились в Созополь. Как и ожидалось, компания не распалась, друзья Петранки позаботились о ней, и Станчеву ничего не оставалось, как выпить с ними по чашечке кофе, перекинуться из учтивости несколькими фразами и взять курс на село. По пути он, вопреки своей привычке, не включал радио, не обращал внимания на проносившиеся мимо пейзажи, но тем не менее так и не смог сосредоточиться как следует. Мысль его витала между Арнаудовыми и друзьями дочери, среди которых выделялся высокий Наско, возможно, будущий его зять. Этот парень был сиротой из провинции, жил на содержании у своего дядьки, шахтера из Фракии. Станчев несколько раз сталкивался с этим Наско у себя дома, знакомство было достаточно беглым, а Петранка предпочитала о нем не распространяться. Он производил впечатление парня с уравновешенным характером, неразговорчивого, лицо – приятное. Пил мало, во всяком случае в присутствии Станчева, много дымил сигареты без фильтра второго сорта, имел привычку без надобности щупать пальцами кончик носа. Наско учился вместе с Петранкой, был старше ее на три года, но выглядел совсем юнцом, вероятно, из-за своих светлых волос. Станчеву было также известно, что его отец погиб в завале на открытом руднике, где работал вместе со своим братом, а мать его умерла позднее. Оценивая остальную честную компанию, Станчев приходил к утешительному выводу – все они казались одного поля ягодами, и по одежке, и по манерам. Только вот этот организованный парный выезд был ему не по душе. Он знал, что означают такие компании, с одной стороны, не хотел верить в худшее, с другой же, допускал все, что угодно. Изменились нравы, черт бы их побрал, на его глазах изменились, даже не верится. Да и его Петранка, казалось, не составляет исключения, а ему бы хотелось, чтоб дело обстояло именно так. Сам он не имел сердечных тайн от своей дочери – если не считать мимолетных флиртов, на которые изредка поддавался. Он знал, что в силу возвращающегося недуга одиночеству суждено стать его естественным состоянием, хотя ему и приходилось быть свидетелем удивительных историй с хромыми людьми. Важнее было то, что как вдовец он отказался от соблазнительных перемен, от так называемого разнообразия, страстей и любовных приключений – они были ему чужды, да и времени на них не хватало, отведенного лишь для себя времени. На второй год после смерти Жечки у него завязались близкие отношения с одной овдовевшей сослуживицей, несколько месяцев они тешились взаимностью, но Петранка постепенно взрослела, и он понял, что так продолжаться не может. Его сотрудница жила со своими детьми, так что встречаться им приходилось у него дома, в вечном страхе быть «уличенными». А на брак он не мог решиться, этот шаг перевернул бы всю его жизнь, лишил бы возможности бывать с собою наедине и, прежде всего, сказался бы на их отношениях с Петранкой, которыми он дорожил больше всего. И, побежденный, он отступил.
    Арнаудов так бы не повел себя – он бы снял какой-нибудь чердак, какую-нибудь квартирку, как, вероятно, и поступил в случае с Кушевой, ведь они не встречались у нее дома, изображал бы перед женой занятость, не знаю что еще… Впрочем, Тина не выглядела наивной, скорее она играла роль светской дамы, смирившейся с положением, определяемым рангом и именем своего мужа. Отношения Григора с Кушевой длились долго, это не подлежало сомнению. Потом вмешался этот разбойник Балчев, дело дошло до кризиса с абортом, и тут снова появился Григор. Стоп, Коля. Здесь абсолютной уверенности быть не может, ведь ты располагаешь лишь косвенными данными: совпадение гибели Кушевой с возвращением Григора из Варны, конечно, серьезное совпадение, а помимо этого лишь их поездки в город Ф. – этакое служебное совпадение. Все остальные следы относятся к первому периоду, даже если предположить, что существовал и второй.
    Похоже, он и вправду существовал, так как из последней справки стало ясно, что оба бывали в Ф. по поводу одних и тех же сделок, а это уже трудно назвать совпадением, да к тому же случайным. Кушева ездила туда в качестве эксперта, после нее прибывал Григор, чтобы поставить подпись. Не могли они не знать о поездках друг друга. Спрашивается: на какой основе они сблизились снова – на интимной или на деловой? А может быть, на интимно-деловой или делово-интимной. Если на первом месте были интимные отношения, то естественно было организовать совместное посещение Ф., хотя не стоит сбрасывать со счетов и предусмотрительность Григора, вот и командировки у них не совпадали по времени. Выходит, преобладал деловой подход, хотя одно другому не мешает, даже наоборот. Если в ход пошел расчет, то на такой риск могли отважиться лишь близкие люди, знающие друг друга до корней волос, выкрадывающие у жизни мгновения без оглядки…
    Стоп, Коля… Но на что примерно мог бы рассчитывать Григор? На направляемые им мнения Кушевой как эксперта, это раз. Но она же специалист по технологиям, а не по оборудованию, хотя Балчев и твердит, что одно с другим связано. Помимо этого, согласно справке, Кушева была не ведущим экспертом, а довольно скромным ассистентом, притом новичком. Скорее она могла выступать в роли осведомителя, доверенного лица, которое сообщало бы Григору о состоянии технических переговоров, оценивало предложения. Кушева не ездила во Францию, но, несомненно, была знакома с предложениями французской фирмы, так как требовалось оценить и ее немецкого соперника. Где-то здесь должна быть зацепка…
    Незаметно он миновал легкий и почти безлюдный участок горной трассы, скоро предстоял спуск в долину, а там взгляду и мысли предстояло рассеяться. Он подобрался к самому важному вопросу, от которого зависело все остальное: во имя чего Григор мог решиться на крайность и способен ли он был это совершить. С тех пор, как Станчев напал на след, этот вопрос не выходил у него из головы. Именно он толкал его на встречу с Григором, заставлял выдумывать эти легенды и разыгрывать спектакли в надежде выйти на психологический, неосязаемый след, на неожиданное наблюдение, которое, дай боже, станет оправданием, снимет вину, и тогда отпадет надобность в унизительных допросах. Сейчас стало ясно, что это ему не удалось. Ну-ка, логика, помогай… Григор не мог решиться на такое из-за раздела комиссионных, для него это слишком элементарно, даже глупо. Ревность? Почти исключено. Может быть, угрозы со стороны Анетты, но в чем они могли заключаться? По служебной линии она не могла ему угрожать, разве что шантаж, но это особое дело. Может быть, она испугалась и отказалась от дальнейшего опасного сотрудничества. И если они разругались, то в пылу она могла намекнуть на возможность выдачи. Но одних намеков для таких вещей мало, они должны были бы глубоко погрязнуть во взаимном подозрении и ненависти. А Кушева не могла не знать, что при всех смягчающих вину обстоятельствах ее бы ожидал солидный срок заключения.
    Он с трудом вписался в крутой поворот – прозевал предупреждающий знак. Есть и другая возможность: Григор мог предложить ей бежать, а она не решилась. Тогда, охваченный тяжелыми сомнениями, он решается посягнуть на единственного свидетеля.
    Стоп, стоп, Коля! Хоть так, хоть сяк, а отработанной версии у тебя нет. Неужели тебе придется вернуться к самому началу и свести дело к случайному несчастью, автомобильной катастрофе? Ведь Кушева могла быть в машине одна. Лишь присутствие Григора перечеркивает эту возможность – тогда получается, что катастрофа могла быть и подстроена.
    Станчев выехал на равнину и включил радио.
    Вечер он провел за трапезой у двоюродного брата, в окружении его домочадцев. Столы ломились, но Станчев здорово устал и быстро начал клевать носом. Утром проснулся поздно. Дом словно вымер, взрослые разбежались на работу, дети – на игрища. Станчев обнаружил оставленный ему завтрак и записку с извинением, что хозяева не могли составить ему компанию, но на обед они обязательно соберутся вместе. От записки веяло уважением к его милости в сочетании с той неопошленной учтивостью в отношениях между близкими людьми, которую большие города уже давно перемололи в пыль. Станчев позавтракал и направился через все село к реке. На протяжении километра она вилась по веселой долине, бывшей истинным раем для овощей. Особым полноводьем она не отличалась, лишь весной да в период осенних дождей река показывала свой норов, рушила плотины и маленькие дамбы, заливала пойму и бурлила на излучинах. Большею частью русло заросло лозой, лишь в некоторых местах виднелась водная гладь, главным образом на быстрине. В двух местах вода перекатывалась через пороги, под которыми дремали развалины старых мельниц, пригодные лишь для детских игр и для киносъемок, посвященных уже изжившему себя патриархальному селу.
    Оно и вправду отошло в мир иной. Станчев шагал между выстроившимися шеренгами новыми двухэтажными кирпичными домами, с побелкой и без оной, с балконами, с гаражами, некоторые еще только строились. Дома были втиснуты в тесные дворы с немногочисленными обитателями – одинокий поросенок, пара клеток с птицей, две-три овцы. Некоторые улицы были заасфальтированы, другие же тонули в зарослях бузины и чертополоха, в которых копошились куры. Далеко внизу, на перекрестке, натужно взревела машина и исчезла в клубах пыли. Вокруг не было ни души.
    Станчев прошагал мимо старой школы, уже давно закрытой и превращенной в склад, остановился под акацией, огляделся вокруг. Здесь прошли его детские годы, здесь учитель Тотю знакомил их с азами… И он подумал о Дешке. Она жила за школой, куда он и свернул. Дешкина хибарка, обвалившаяся, с выгнувшейся крышей, зияла пустыми глазницами окон. Рядом с домом, в тени, на привязи пасся ослик, он навострил уши и, как показалось Станчеву, следил за его ковылянием.
    Дешка, Дешка… – что-то оборвалось в его душе. Он знал, каков был ее конец – проглотила целую пригоршню таблеток, без видимой причины, должно быть, так и записали в следственном протоколе: самоубийство при невыясненных обстоятельствах. С тех пор прошли годы, он ее позабыл, но бывали минуты, когда ее узкое лицо, тонкие руки и костлявые лодыжки внезапно оживали перед глазами, а с ними на него обрушивался ворох воспоминаний. Не смог он привлечь ее в свое время, уберечь ее. Невыясненные обстоятельства… Под пристальным взглядом длинноухого он стал заметнее волочить ногу, известны они мне лучше всех выясненных, самых выясненных… А вера в бога ей не помогла, это факт.
    – Добрый тебе день…
    Станчев удивился, услышав приветствие, и лишь сейчас заметил высохшую старушку, всю согнутую артритами, сгорбившуюся на скамейке под диким орехом. Под вязом, поправил он себя.
    – Добрый день, бабушка.
    Старушка осведомилась, кто он и кого ищет, но не смогла припомнить его родителей.
    – Должно быть, ты из верхнего села, дитя мое.
    Станчев кивнул.
    – А кем же ты Дешке приходишься?
    – Учились вместе.
    – Так, значит… А ты, верно, хромаешь? Хоть и неподготовленный к такому повороту, Станчев объяснил, что к чему.
    – А я подумала – катистрофа. Таперича молодые легко ломают кости.
    Станчев спросил, сколько ей лет.
    – К зиме должно стукнуть девяносто год, ежели господь не приберет. Из Пчеларовых я, коли слыхал.
    – Сама живешь?
    – А-а, где там сама, просто весь народ на работе. Такой их век – работать.
    – А есть ли у тебя внуки, правнуки?
    – Есть, куда им деться… Только всех по городам разнесло. Вот сын только остался здесь, с жонкой… А чего спрашиваешь?
    Станчев замялся.
    – Бабушка, а неизвестно тебе, почему Дешка наложила на себя руки?
    Старушка помолчала.
    – Судьба ее, Дешкина, была нелегкая… Отец пил – не просыхал, лупил их, как скотину, чуть не до смерти, да и мать ее вскорости отправилась на тот свет, бедолага, оставила на Дешку братца меньшого. Одно время услыхали, что явился к Дешке свататься жених, сущий разбойник из другого села, творил невесть чево, а потом его, как ветром, сдуло, так-то… Проводили мы Дешку, истинную святую, прямо с иконы спустилась в гроб… А ты не священник, часом, будешь?.. Только что без бороды и рясы…
    – Почему священник, бабушка? Разве Дешка верующей была?
    – У-у, таких верущих, как она, в селе и не было никогда… Страдалица чистая, как не быть верующей… А ты точно священник?
    Станчев распрощался со старушкой и направился к верхней мельнице. Она стояла неподалеку – это его несчастье с падением произошло как раз у нижней, с тех пор туда не ступала его нога. Но пройдя половину пути, петлявшего среди налившихся колосьев пшеницы, он неожиданно свернул на развилке и со стучащим сердцем остановился под ивами, склонившимися над развалинами мельницы. Его взгляд описал медленную дугу, но так и не обнаружил злокозненного дерева. Той ивы не было. На ее месте вперемешку с ракитой и камышом росли молодые тополя. Срубили ее, подумал он, или сама рухнула, ивы не живут долго.
    Только сейчас он услышал журчание воды в желобе из прогнивших, замшелых досок. Синевато-прозрачная в тени ив, она стекала вниз и пенилась в заводи. Поляна была обильно удобрена овечьим навозом, наверху, в ветвях дерева, одиноко торчало покинутое гнездо. Станчев разулся, закатал штанины и опустил ноги в воду. По его телу пробежал озноб, мимо сердца ко лбу, истома охватила его, и он повалился на спину, не вытаскивая ноги из воды. Сквозь ветки синело бездонное небо, от которого веяло необъяснимой нежностью. Подобную, только горькую нежность излучала Дешка. Где она теперь – неужели там, наверху? Хорошо сказала старуха: прямо с иконы спустилась в гроб. И еще верно сказала – насчет страдания и веры. Точно, бабка, точно так. В жизни столько страданий, что одной решимости мало, нужно еще терпение. А самые чувствительные не выдерживают.
    Припомнились ему их вечерние беседы под скалой Чукой. Он ей рассказывал о Рэмсе, о борьбе, а что слышал в ответ? Что она рождена не для этого, что борьба – это что-то трудное и опасное, ты, Коля, хромаешь, и тебе нужно быть очень осторожным, чтобы не озвереть в этой твоей борьбе, чтобы остаться справедливым… Что-то в этом роде сказала, без околичностей, как маленькая сельская пророчица. А был ли он справедлив?
    Мучительный вопрос, может быть, самый мучительный. Чувство справедливости заложено в каждом человеке, но оно выражается скорее как социальное требование. Когда же приходит час продемонстрировать собственную справедливость, человек часто сгибается, лишь самые достойные выдерживают. Справедливость – это не только гордая потребность, она предполагает и равновесие между претензиями к другим и взыскательностью к самому себе. Потому-то люди, скажем, более щедры, чем справедливы. И это применимо к народам, к идеям… Станчев поднял взгляд в небесную синь, и в голове его отчетливо прозвучали слова: нравственность погибнет тогда, когда мы перестанем рожать, растить и беречь своих донкихотов. О санчопансах природа и жизнь сами заботятся. Дон Кихот – это сама справедливость, Санчо – это польза… Надо поделиться этой мыслью с Михой…
    На обратном пути он заглянул на кладбище, посидел у могилок родителей, нашел и Дешкину, заросшую бурьяном, с покосившимся деревянным крестом, на котором с трудом можно было прочитать ее имя. Он прополол сорную траву, насколько это было возможно, и вернулся домой в самую жару, уставший и взмокший.
    После обеда прилег и погрузился в глубокий сон. Ему снилось то Дешкино лицо, просвечивавшее сквозь залитые закатом кусты под Чукой, то он падал с обломившегося сука ивы, а старушка в черном крестилась и причитала: «Быть этому мальчонке священником, священник из него выйдет справный…» Станчев ворочался на кровати, весь мокрый от пота, но вместо того, чтобы проснуться, снова карабкался на иву, а снизу ему кричали, чтоб он слезал, слезал, но он все равно продолжал ползти вверх, к самой верхушке, над которой сияло Дешкино лицо, мокрое от небесной росы. Маленький Никола жмурился от яркого солнца, лодыжка ужасно затрудняла его движения, словно закованная в гипс, а Дешка ему кивала и умоляла сделать последнее усилие, чтобы добраться до раскачивающейся верхушки старого дерева. С пересохшим горлом он добрался до самой верхней ветки, и именно в то мгновение, когда она не выдержала и хрустнула, он ощутил, как его подхватывает слабая, очень нежная ладонь, почувствовал в себе необыкновенную легкость, словно стал бесплотным, ну-ка, Кольчо, шепнул ему Дешкин голос, и они оба встали на ноги, молодые, ловкие, от гипса на лодыжке не осталось и следа. Пойдем, сказала Дешка и первая сделала шаг. Они шли по самому небу, ужасно мягкому куполу, их головы были обернуты к земле, но мир внизу не перевернулся. Никола шагал, испытывая неописуемое удовольствие, с легкостью жеребенка, левая нога, потом правая – ах, какая благодать, какое счастье для человека ходить вот так, без усилия и боли, не спотыкаясь и не выгибаясь… Рядом с ним неслышно ступала босоногая Дешка в своей ситцевой юбчонке. Смотри, смотри, шептала она, слабо сжимая его ладонь…
    Вечером Станчев не уступил мольбам озадаченных хозяев и на ночь глядя отправился в путь.
* * *
    Анетта и Григор лежали в постели в мастерской художника, друга Арнаудова, расположенной на последнем этаже кооперативного дома в центре города. Мастерская тонула в грязи и беспорядке, но в ней имелись все коммунальные удобства, выгодным было и ее месторасположение: дом находился на тихой улочке, поблизости не было никаких учреждений и торговых точек, движение было слабым и в основном пешеходным. Плохо было лишь то, что приходилось считаться с графиком художника, довольно непредсказуемым, как и сам характер маэстро. В гостиной, в прихожей, в спальне валялись картины, холсты, рамы, старые чемоданы, громоздились этажерки с пыльными журналами и пожелтевшими газетами, кухня месяцами не знала веника. Поначалу Анетта испытывала брезгливость, но постепенно смирилась. Стала приносить и менять постельное белье, выделила на кухне шкафчик для посуды и приборов, каждый раз вылизывала и дезинфицировала ванную.
    В тот вечер Григор принес фрукты и бутылку виски, и после ужина они расположились по-римски – голышом, обернутые в накрахмаленные простыни, в головах были поставлены ваза с фруктами и ведерко со льдом. По радио какая-то далекая станция передавала джаз. Они пили, запуская пальцы в виноградные гроздья, рассеянно прислушиваясь к воплям саксофонов.
    – Ужасно хочется попутешествовать с тобой, – проронила Анетта. – Куда-нибудь в Европу, по маленьким городкам. Увы, это невозможно.
    – Все возможно, Ани. Анетта горько усмехнулась. – Утешитель мой, вещай, лги мне красиво…
    Григор поцеловал ее.
    – Не могу без тебя, понимаешь? Знаю, что это безнадежно, но все равно не могу. А годы летят, ты об этом не задумывался?
    Григор целовал ее, растравляя в ней ощущение злой доли.
    – Дома без устали меня поучают – поступи так, веди себя этак… А я шатаюсь с тобой по чужим домам и чердакам, зарабатываю пенсию для кукушки с прошлым…
    Губы Григора застыли на впадинке у ключицы, она резко отпрянула и поднялась на колени.
    – Не слушай меня, я говорю глупости… Ничего мне не надо, хочу только тебя!
    Григор уткнулся лицом в подушку и не отзывался.
    – Ты меня слышишь?
    Григор не шелохнулся.
    – Что с тобой? Ты слышишь меня?
    Выдержав паузу, он притворно ленивым движением завел руку за голову.
    – Ани, выслушай меня внимательно. Мне требуется твоя помощь в одном очень важном деле… – он сделал паузу. – Нужно внести вклады на кодовый счет.
    – В сберкассу?
    – В заграничный банк.
    Она присела на пятки, механически растирая бедра.
    – Где это?
    Григор назвал город.
    – Твой счет?
    – Мой. Свой ты откроешь сама.
    Дрожащей рукой Анетта потрогала его лоб. Он был холодным.
    – У тебя случайно нет температуры?
    – Я говорю серьезно.
    Мысль Анетты работала молниеносно.
    – А почему ты не сделаешь это сам?
    – Сейчас я не могу тебе этого сказать.
    – Гриша, давай не будем валять дурака – ты меня что, за ребенка считаешь?
    – Люди моего ранга всегда находятся под наблюдением, несмышленыш ты мой.
    Она рассмеялась:
    – Могут поймать цыпленочка, голенького… – она потерла лоб и, наклонив голову, тихо спросила: – Так ты решил мной пожертвовать?
    Она ожидала, что он ее приголубит, но Григор даже не пошелохнулся.
    – Технологи вне подозрения, подозревают торговцев, Ани.
    В храме, добавила про себя Анетта, а вслух сказала:
    – Я должна знать все – все, ты это понимаешь?
    – Я же сказал – когда придет время.
    Его тон одновременно и раздражал, и сковывал ее.
    – И чем же я заслужила… эту честь?
    – Ты забываешь о своей информированности. Только сейчас она сообразила, зачем ему понадобилось между прочим расспрашивать ее о ходе технических переговоров. Раньше она объясняла это профессиональным любопытством, ну, возможно, – интересом.
    – Значит, не хочешь мне говорить?
    – Пойми – пока не время.
    – Странно… Ты не искренен, зато щедр.
    Промолвив это, она сразу же пожалела – теперь он наверняка обидится. Но Григор оставался невозмутим.
    – Сейчас могу сказать тебе одно: надеюсь, что наступит день, когда ты меня поймешь.
    Анетта уловила намек.
    – Ты никогда на это не отважишься – прости за откровенность.
    – Ты прощена, Ани.
    Ей не приходилось видеть его настолько уверенным и настолько бесчувственным. И снова она не сдержалась:
    – Ты наивен, мой мальчик. Ты не допускаешь, что я могу тебя выдать?
    – Ну и что?
    – Ты – опасный человек, Гриша…
    Никуда она не денется – согласится, прикидывал Григор, он обмозговал не один вариант разговора и его последствий, одним из которых было предательство. Но в это он не верил.
    – Ани, – сказал он, посмотрев ей прямо в глаза, – сегодня решающий день в нашей жизни, в судьбе нас обоих.
    Он приподнялся и взял оставленную рядом с кроватью коробку, которую Анетта раньше не заметила. Вынул из нее завернутую в марлю иголку, потер заранее приготовленной ваткой безымянный палец своей руки и рассчитанным взмахом проколол его. Появилась алая капля, которая быстро набухала.
    – Пей, – и он поднес палец к ее лицу.
    Анетта инстинктивно отпрянула.
    – Пей, Ани, у меня чистая кровь.
    И он прижал свой палец к ее губам, заметив, как расширились ее зрачки.
    – Гри…
    Ее голос оборвался, в следующее мгновение Анетта почувствовала на языке соленый вкус его теплой крови. Она принялась сосать в беспамятстве, внутри у нее все оборвалось. Григор подождал, затем взял ее послушный безымянный палец, проколол его и торжественно поднес к своим губам. Анетта пожирала глазами его чистое темя с поредевшими волосами, лысеющий овал расширялся к затылку. Она испытывала ощущение, что ее кровь вытекает, силы покидают ее, она вся проваливается в какую-то бездну.
    – Нет! – она вырвала из его рта свой палец: впервые в жизни Анетта по-настоящему испугалась, по телу пробежала дрожь. Сперва мелкая, в основном по коже, затем озноб перекинулся на мышцы, руки, ноги. Она силилась что-то сказать, но зубы ее стучали. Григор не стал дожидаться, пока она придет в себя, кинулся на нее и грубо, до садизма, овладел ею…
    На заре она первой очнулась ото сна. Огляделась, мучительно припоминая, где она находится. Рядом спал Григор, по привычке закинув руку за голову. На пальце темнело засохшее коричневое пятнышко. Она посмотрела и на свой безымянный палец. На нем тоже была маленькая точка, прикосновение к которой вызывало боль. Воспоминание о пережитом нахлынуло на нее и подхватило ее, как мутный поток. Ей никогда не приходилось просыпаться в настолько неуютной комнате да еще в такое отвратительно тусклое утро, проникавшее снаружи сквозь обвисшие занавески. Отовсюду выползала противная ноябрьская промозглость, смешанная с колючей мглой.
    Первой мыслью, пришедшей ей в голову, было одеться и бесшумно исчезнуть. И она вперила взор в спящего Григора. Лишь сейчас она почувствовала боль. Все ее тело ныло, даже самые интимные закутки, непощаженные Григором. Темноглазый зверь… – пронеслось в ее голове, – бежать, подальше, подальше…
    Одежда валилась из рук – никуда не сбежишь, эта кровь не была случайной. И она снова уставилась в лицо Григора. Бледно-розовое, припухшее от сна, с пробивающейся щетиной, нижняя челюсть слегка выдвинута. Деревенщина, подумала она, кто знает, что бурлит в его крови.
    Она подняла платье и начала натягивать его, не отрывая взгляда от Григора. Однако он почуял неладное. Приоткрыл один глаз, другой же остался прижат к подушке. Веки медленно раздвинулись, и зрачок смотрел прямо на нее.
    – Ты куда?
    – Ухожу.
    – Почему?
    Анетта не выдержала:
    – Отвернись, убери этот глаз, прошу тебя, прошу…
    Григор не пошевелился.
    – Ты что задумала?
    – Ничего я не задумала.
    – Ты что задумала? – властно повторил он.
    – Я ухожу.
    Она продолжала медленно одеваться, ожидая, что он вскочит, остановит ее. Но он повел себя так, как она не подозревала: опустил веко, и глаз его омертвел.
    – Так, значит, – послышалось из подушки, – пока я спал, ты отреклась, старая блудница… Что, отправляешься меня сдавать куда следует? Шагай.
    По-мертвецки сомкнутые веки парализовали ее волю. Она всхлипнула и рухнула рядом с Григором…
    Так жизнь Анетты превратилась в полное безумие. Спустя два месяца, почти в канун рождественских праздников, она сидела в номере отеля, с отупением уставившись на подернутые инеем крыши домов и не решаясь сдвинуться с места. А время операции приближалось, нужно было позвонить из уличного телефона-автомата, произнести пароль: «Есть ли у вас аспирин „Байер“ в порошках?», затем сесть на автобус и отправиться по указанному Григором адресу. Там ее должна была встретить пожилая женщина с собранными в пучок волосами и сказать отзыв: «Аспирин „Байер“ в порошках уже давно не выпускается, но я могу заказать для вас», – после чего передать ей объемистый пакет. В центр Анетта должна была вернуться на другом номере автобуса, ни в коем случае не на такси, добраться до такой-то штрассе, вестибюль банка облицован зеленоватым мрамором и украшен пальмами и кактусами, шестое окошко слева. Да, темные очки, ей следовало их надеть еще на улице, только не перед входом в банк, учтиво кивнуть служащему в окошке и заполнить код, ничего более. Свой счет она потом оформит отдельно, а деньги внесет, когда будет работать другая смена. Григор в деталях описал процедуру. И никаких записей, даже на клочках бумаги, все нужно выучить наизусть. Когда они встречались в мастерской, он периодически внезапно спрашивал ее то код, то номер телефона или адрес и номера автобусов. Одна малейшая неточность, одна ошибка, и все пропало…
    Вдали одиноко торчал купол собора, он излучал что-то возвышенное и тревожное. Надо пойти помолиться, лихорадочно думала Анетта, повторяя про себя, как перед экзаменом, цифры, адрес, пароль. Все эти недели, которые прошли с тех пор, как Григор напал на нее из засады и заставил вкусить его крови, она была словно не в себе: что бы ни делала, где бы ни находилась, мысль о случившемся в ту ночь преследовала ее, как беда, так низко нависшая над ней, что уже не было времени для спасения. Не могла или не желала спасаться? Когда они встречались с Григором на этом проклятом чердаке, сама того не желая, она пасовала перед его волевым голосом, в котором таилась угроза. Григор убеждал ее, что дело простое и безопасное, что деньги – это не подкуп, а плата за долголетнее сотрудничество и сделки с фирмой, что он честен по отношению к себе самому и своему отечеству, которое страдает от протестантских ограничений. Те, говорил он, кто ни черта не петрят, могут располагать всем, а мы с тобой, специалисты, рабочие лошадки – мы не можем, ведь так? Нам приходится затягивать ремни, считать пфеннинги, чтобы товарищам хватило… Нет, Анетта, Григор Арнаудов толковее и способнее их, без него им не обойтись, а ежели так, то мы справимся сами. В конце концов, мы не свою корову доим, а получаем заслуженное вознаграждение со стороны…
    Анетта слушала его, и перед ней представал совсем новый Григор, бизнесмен с миллионными чеками, шеф корпораций и банков, колесящий по миру со своим «дипломатом», набитым проектами головокружительных сделок… Если бог даст нам время, продолжал он, мы найдем с тобой приют не только на софийских чердаках, но и в шикарных отелях. Одни в окружении умеренной роскоши и разумных капризов. Ты молода и соблазнительна, ты – моя, но, возможно, надо тебе почаще напоминать, что молодость не вечна, что жизнь нам дается один раз…
    Было что-то расплывчатое и увлекающее в его словах, она это чувствовала и поддавалась соблазну. Мысль о совместных путешествиях по Европе, по известным городам и курортам распаляла ее воображение, подогревала желания. В конце концов риск был оправдан, а Григор был королем просчитанного риска, безупречной организации. Никто другой не мог бы так выразиться: умеренная роскошь и разумные капризы, – да дело не только в словах. Вот только эти суммы…
    Ночами, под тяжестью дневной усталости, она подвергала иному разбору слова Григора. Несмотря на все более явное презрение к отечественным порядкам – о чем она недавно даже и не могла предположить – он никогда бы не рискнул порвать со всем, он не был авантюристом, крупная авантюра была ему не по плечу. Он думал прежде всего о себе и сознавал лишь собственную правоту. Не бывать никаким совместным поездкам, ни на какие курорты, все было очень просто: каждый сам за себя, всему свой черед. Лично он обставит все так, как и описывает. Но ее это не коснется – ей перепадут лишь жалкие крохи, плата за риск и доверие. На эти крохи она сможет посещать более изысканные рестораны и магазины и ломать голову, как удачно минуть таможенный контроль в софийском аэропорту.
    Остальное – это мансарда с виски и Григоровым похрапыванием после насыщения плоти. Гриша, Гриша…
    И все же, несмотря на все сомнения, то ли отзвук, то ли луч надежды все же таился в ее душе, и ей не удавалось от него избавиться. А Григор продолжал метать отравленные стрелы, словно забывая о ее присутствии… Мне, говорил он, приходится подстраиваться к этой власти, однако другого пути нет, товарищи жмут крепко. Они хотят остаться в истории, из кожи лезут вон, пришпоривают народ и время, но оно – ретивый конь, и никому пока не удавалось его объездить, особенно если этот конь железный…
    И этот человек пользуется доверием, удивлялась Анетта… Гриша, говорила она вслух, при всем при этом ты имел от них только выгоду, а что говорить обо мне?.. Сдалась мне их выгода, когда я не могу взять того, что мне причитается!.. Но у тебя есть все, чего еще тебе надобно?.. Не разыгрывай из себя наивную девочку, а если ты такова, то терпи. Терпи, Ани, и слушай старших…
    Анетта посмотрела на свои золотые часики. Утреннее заседание окончилось раньше обычного, все разбежались, она сказала коллегам, что отправляется в отель, после чего побродит по городу, а в четыре снова будет здесь. Значит, нужно было уложиться до четырех. Накануне, как ей советовал Григор, она перед ужином проделала путь к дому по данному ей адресу и обратно к банку на двух автобусах, запомнила их расписание, засекла время и примерила очки. Оправа была немного широка для нее и все время сползала с носа – еще одно неудобство.
    Собор напротив вздымал свой конусообразный нос – нет, не время сейчас для молитв, к тому же его просто в обрез. Она перекрестилась и побежала к метро. Шумный город ее поглотил, она ничего не замечала вокруг – ни празднично наряженных улиц, ни сияющих витрин, ни ревущего транспорта, ни толпы. Не заметила, как вышла из метро, как села в автобус, как сошла на остановке. Она оглянулась и вздрогнула: улочки с нужным ей домом не было и в помине. Вместо него торчало огромное здание из стекла и металла, рядом с ним начинался парк. Анетта принялась беспомощно озираться и сообразила, что перепутала остановку. И пока она прикидывала, что предпринять, рядом с ней заскрипели тормоза. Она села в автобус, внимательно следила за проносившимися мимо улочками и домами, пока наконец с облегчением не обнаружила знакомый переулок.
    Но как только она ступила на землю, ноги ее подкосились: она забыла номер счета… Проклятые цифры, надо было их записать, а потом сжечь бумажку. Она стала пытаться припомнить его цифра по цифре. Ничего не получалось. В ее взбунтовавшейся памяти возникали всевозможные сочетания, она запуталась и совсем отчаялась: даже если она его и вспомнит, о полной уверенности не могло быть и речи. Мимо нее прошел молодой парнишка с гитарой на плече. Он оглядел ее и с улыбкой на губах двинул дальше. Этот паренек и эта улыбка будут стоять перед ее глазами после обеда, на заседании в фирме, когда, несмотря на все свои попытки быть внимательной, она так и не сможет сосредоточиться…
    Предательский пот выступил под мышками, за ушами. Она подняла глаза вверх и уперлась взглядом в подвешенное расписание автобусов. Увидев первую же цифру, она моментально припомнила код. Анетта закрыла глаза, повторила его про себя один раз, другой, машинально достала блокнотик и записала его. Она сперва подумала вырвать листок, но вместо этого записала на нем и номер телефона, и слова пароля. Оглянулась – на остановке не было ни души. Робким шагом она направилась к повороту.
    В три с минутами из последних сил она нажала кнопку в лифте, добралась до своего номера и кинулась ничком на двуспальную кровать. Коленом ударилась о деревянную раму, но не ощутила боли: дыхание ее было прерывистым, что-то болезненно пульсировало в солнечном сплетении. Слава богу, слава богу, шептали ее пересохшие, потрескавшиеся губы.
    В следующее мгновение ее, как током, ударило: записка. Она вырвала листок из блокнота, пошла в ванную и подожгла его. На дне умывальника осела мелкая зола. Несколько раз она пускала воду, пока не осталось лишь нескольких черных пылинок. Черт бы их побрал! И она неожиданно распрямилась, так что позвоночник затрещал по всей своей длине. Ах, Гриша, Гриша, почему ты сейчас не рядом… Вечером она пригласила двух своих сотрудников отужинать вместе, много пила и танцевала, при этом прижималась к своим партнерам больше принятого, чем приводила в замешательство неграмотные мужские сердца.
    В последний свободный день она зашла в какую-то киношку, посмотрела безвкусную любовную историю – что ведал этот несчастный режиссеришка, надо было с ней посоветоваться, прежде чем впрягаться снимать фильм о любви. Она вышла из зала, не дожидаясь конца сеанса, по дороге наведалась в парочку дневных баров, где приняла довольно солидные дозы кампари. Этот напиток разливал свою густую горечь по всему ее телу и придавал ему лишние силы. Venena A, venena В, повторяла она про себя, пока не исчерпались ее жалкие «авуары». В сравнении с теми, закодированными, они просто вызывали смех…
    Два дня спустя, не произнося ни слова, прямо с порога мастерской она кинулась в объятья Григора. Не снимая одежды, они плюхнулись в постель, она шептала ему на ухо о прошедшей операции, сдобряя свой рассказ ненужными подробностями, описала свои страхи, опустошение после удачного завершения, но умолчала о записной книжке и кампари. Григор слушал внимательно. Анетта справилась с блеском, он так ей и сказал:
    – Для новичка это было блестяще, Анетта, поздравляю тебя…
    Их губы застыли в поцелуе.
    – Без тебя я погибну… – промолвила она.
    И в этот крайне неподходящий момент она расстегнула свою кофточку, освободила грудь от лифчика и полезла рукой под мышку. Григор в недоумении следил за ней, и пока он снимал рубашку, в его руке оказался крохотный ощерившийся банковский ордер. На нем машина настучала ряд знакомых цифр, а ниже, под строчкой из иксов, отчетливо проступала сумма, с двумя нулями после десятичной запятой.
    – Как ты сумела? – изумился он, все еще не веря своим глазам. – Где ты его спрятала?
    Анетта продемонстрировала ему вшитый кармашек на лифчике. Дома она его распорола.
    – Ты сумасшедшая! – Григор обхватил ее руками. – Милый мой человечек…
    Анетта дышала ему в ноздри.
    – Больше чтоб такого не повторялось, ты слышишь? Никогда! – он принялся медленно ее раздевать. – Ты слышишь?
    – Слышу…
    Анетта израсходовала все свои телесные и психические силы, Григор моментально ощутил ее вялость: ему уже приходилось сталкиваться с подобным один или два раза, после стрессовых ситуаций. И со скрытым облегчением он подумал, что, должно быть, оно и к лучшему…
    Но тут Анетта внезапно пришла в себя:
    – Как я понимаю, Гриша, это не подарок и даже не комиссионные… Довольно странно.
    – С этой фирмой я сотрудничаю десятый год, Ани, разве этого не достаточно?
    – Нет.
    – Почему?
    – Потому. Когда размер подарка переходит всякие границы, он и называться начинает иначе.
    Григор положил руку на ее голое плечо.
    – Ты мне нравишься – именно такая.
    Она повернулась к нему спиной.
    Их второй медовый месяц оказался скоротечным. Встречи стали реже, порой интервалы достигали недельного срока. Григор оправдывался капризами своего друга, мол, тот в последнее время дневал и ночевал в мастерской, к тому же находился в преддверии развода. Хотя это была неправда, просто он осторожничал. С тех пор, как Анетта вернулась из Ф., он запретил ей связываться с ним по телефону. Теперь звонил он сам, реже, чем раньше, из телефона-автомата, разговор был коротким, без всяких излишеств, он даже не называл в трубку ее имя. Как ты? Здоровье? А работа? Я в порядке, пашу. Нет, ничего нового – так же, как у тебя. Завтра после шести там. Чао.
    В первые мгновения Анетта радостно дрожала, но это были всего лишь мгновения. Своим женским нюхом она уже учуяла перемену. Мы когда-нибудь вырвемся из кошмара этих паролей? – спрашивала она себя, стоя перед зеркалом. На нее испытующе глядели два карих глаза. Что он задумал – использовать ее в роли курьера за щедрые подачки, а в паузах между делом – в роли сексуальной мишени? Или снова на него напали старые страхи, выдаваемые за предусмотрительность? Конечно же, такие крупные суммы не могут быть подарками – Григор бесстыдно ей лгал. Но чем же они были и неужели он докатился до такого? Ее охватывал смертельный ужас, перед которым рушились все желания, все страсти. Этот ужас проникал в поры ее кожи, и она чувствовала, что он может полностью овладеть ею. Ко всему прочему Григор заметно к ней охладел, и все это после мрачного города Ф. Как он мог? – спрашивала она себя и тянулась рукой к бутылке…
    В минуты их близости, полупьяная, имитируя в постели страсть, она растворялась в холодных водах безразличия: он меня не замечает, дышит ровно, он – обычный сексуальный робот…
    Порой она пыталась его разговорить.
    – Гриша, с нами что-то происходит, ты не чувствуешь?
    Григор смотрел на нее с удивлением.
    – Что стряслось, милая?
    – Какая-то тайная перемена.
    – Не понимаю тебя.
    – Сдается мне, что раньше мы разыгрывали чувства, а теперь – страсть.
    – Ты ведешь себя подозрительно – прости, что я говорю тебе это как упрек.
    – А как иначе ты мог бы это сказать?
    – Оставь софистику.
    – А ты – неискренность.
    – Я – неискренен? После всего, что было?
    Анетта вскочила.
    – А что было, Григор, что?
    – Ани, что с тобой происходит?
    Это была капля, переполнившая чашу.
    – К чертям собачьим! – завопила Анетта. – К чертям все твои коды и бан…
    Григор грубо закрыл ей рот ладонью, она чуть было не задохнулась.
    – Дура! Как ты смеешь…
    Она медленно повалилась на постель, а Григор наблюдал за ней откуда-то сверху. Она напоминала живую развалину, и ему даже стало ее жаль. Но гнев победил жалость. Эта сладострастница еще выкинет ему какой-нибудь номер…
    – Ани, – произнес он уже тихо, – ты словно не можешь понять простых вещей. Прошу тебя – подумай, поставь себя на мое место.
    Анетта молчала, скорчившись в неловкой позе.
    – Тебе прекрасно известно, что значит номенклатурный кадр – ведь известно, не так ли? Я не могу делать все, что мне в голову взбредет, я не свободный человек – как это ты не можешь понять!
    Анетта продолжала молчать.
    – Поднимись, прошу тебя, я не могу видеть тебя в этой жалкой позе… Хорошо, я сделаю все, что в моих силах, попытаюсь подыскать другую квартиру, хотя это адски трудно… И поговорю с этим алкоголиком, Сандевым, я обещаю тебе. Но и ты пообещай мне, что будешь разумной, – обещаешь?
    Анетта легла ничком, уткнувшись лицом в подушку.
    Время шло, а их отношения не улучшались. Как и прежде, встречались они в мастерской художника. Григор бубнил, что не может подыскать подходящую квартиру, после знакомой увертюры их беседа перекидывалась на унылое каждодневье и выливалась в обмен впечатлениями о просмотренных телепрограммах. Григор видел, что Анетта похудела, на лице появились морщинки, особенно это было заметно, когда она наносила мало грима. И она начинает стареть, думал он, и страдать из-за этого. Баба – ничего не попишешь!..
    Анетта и вправду изменилась – ее мышцы размякли, на висках появились первые предательские седые волоски. Спала она урывками, в снах царила зловещая неразбериха, центральное место в них отводилось Григору, появлялся и дом на Блюменгассе, щелкали невидимые фотоаппараты. С Григором она еще сдерживала себя, а дома наедине с собой напивалась, иногда в стельку, до гадливости. Родителям почти не звонила, они сами связывались с ней, тогда она успокаивала их, обещала навестить, но все не хватало времени. Однажды отец подловил ее пьяной, телефон не мог скрыть этого. Кушеву никак не удавалось выпытать причину подобного состояния дочери по телефону, и однажды он лично заявился в столицу. Анетта приняла его холодно, ужинали в молчании, неожиданно зазвонил телефон, и она вздрогнула: только Григора тут не хватало.
    Но это был Бадемов, ее недавний знакомый, за которого она ухватилась, как за спасительную соломинку. Григора она предпочитала не ставить в известность об этой странной связи: с Бадемовым она чувствовала себя не только в безопасности, она просто ощущала себя маленькой, юной девочкой, которая приходит на корт смотреть теннис, катается с добрым дядей на машине, ест мороженое и болтает, что придет в голову. Бадемов сообщил о перемене времени матча, поглядеть который они договорились, и пожелал ей покойной ночи. Милый, его ночь и вправду должна быть легкой…
    Как она и ожидала, отец ударился в поучения. Наконец-то она попала на подходящую службу, ее ценят, ей доверяют – посылают то на Восток, то на Запад, даже как-то не верится. По его словам чувствовалось, что он доволен, наверно, прорезалась отцовская гордость, но была в них и тревога – ему было неизвестно, какую цену ей пришлось заплатить за этот неожиданный успех, кто знал, какие мухи жужжали в его провинциальной голове… Но только она должна уяснить себе, что от прежней жизни не должно остаться и следа… Какой прежней жизни? – встрепенулась Анетта, на что ты намекаешь?.. Ни на что особенное он не намекал, только вот взять эту выпивку, даже такую, как сегодня вечером, – вот с этим надо непременно кончать. Молодая женщина во внешней торговле… и позволяет себе надираться, это просто недопустимо!.. Анетта возразила, что на работе она никогда не берет в рот ни капли, ни в Болгарии, ни в заграничных командировках. Даже на банкетах… А дома – это совсем другое дело. Кушев провел рукой по своим седым волосам: стоит только начать, дитя мое, а потом будет ой-как трудно нажать на тормоза. Засекут ее один раз, другой, кто-нибудь доложит наверх, подмахнет бумагу, и ее вышвырнут. Он не говорил матери о том их разговоре по телефону, к тому же старуха совсем плоха, ей предстоит операция.
    Это известие было для Анетты неожиданностью: ее мать почти не болела, ничем не злоупотребляла, вела праведную жизнь. И вот тебе на – операция, к тому же серьезная, пойди-пойми эту природу… Она подробно расспросила отца о болезни, намекнула, что они зря не спохватились и не поставили ее в известность вовремя, иначе можно было попробовать лекарства. Старый Кушев по привычке оглядывал гостиную, замечал новые предметы. Да, дочка его не бедствует, вот если бы только не эта выпивка… Из-за матери встревожилась, собирается брать отпуск. Неужели старухе подвалит счастье порадоваться ей…
    Операция прошла тяжело, сомнения подтвердились, врачи не скрывали этого от Анетты. Она утешила отца и села на ночной поезд в столицу, пообещав вернуться в отпуск дня на два – на три, перед тем как мать будут выписывать из больницы. В ее душе клубился хаос: та, которая ее родила, покидала этот свет, может быть, это случится скоро, а может, через несколько месяцев или через год. Не могла она себе этого представить. Да еще помучается, несчастная, будет таять и сохнуть, пока ее не опустят в гроб, нет, господи, не надо… Не надо так рано, погоди, пока кое-что образуется, дай ей вырваться из капкана Григора, успокоиться и зажить как прежде. Упершись лбом в оконное стекло, Анетта мысленно клялась, что заберет стариков к себе, хотя бы на время – погоди, судьба, окажи мне такую услугу…
    Наутро Григор сухо ответил в трубку, что через считанные минуты отправляется на совещание на море, должен вернуться через пару дней. Анетта настаивала на встрече в любом удобном для него месте. Она не знала, что будет ему говорить, голова ее трещала, но ею владело одно-единственное желание – встретиться сегодня, без отлагательств. Григор отказался: просто никакой возможности не было, он опаздывал, к тому же, был не один. Анетта была почти уверена, что он врал, но поделать ничего не могла. Почувствовав ее состояние, Григор немного смягчился и пообещал уделить ей уйму времени по возвращении. Однако она не желала ждать. Как раз тогда ее мать выпишут из больницы и ей нужно будет встречать ее дома. Анетта предложила подскочить от родителей в Варну, пока Григор будет там. Прижатый к стенке и озадаченный, Григор сообразил, что бесы снова обуяли Анетту. В Варне он будет занят под завязку, к чему такая поспешность, почему они не могут встретиться после того, как оба вернутся в Софию. Через двадцать дней? – не поверила своим ушам Анетта… Что такое двадцать дней, боже милостивый… (Он решил не соглашаться на встречу нигде, кроме мастерской, и в третий раз спросил, не случилось ли чего). Анетта ответила, что чувствует себя одиноко, просто хочет его увидеть, выпить по чашечке кофе. Откуда взялось на его голову это чудовище в женском обличье, начинал закипать он, но сдержался и сказал: хорошо, Ани, когда ты возвращаешься домой?.. Анетта назвала дату… С включенными фарами? (Анетта предпочитала водить машину ночью). В таком случае он предлагает встретиться где-нибудь по пути, например, на двадцатом километре южного шоссе, перед въездом в село, сразу после моста, вспоминаешь где? В этот же день Григор будет ехать с моря, приблизительно около семи, кто прибудет первым, тот ждет. Сейчас, если им даже удастся встретиться, то мельком. Чао.
    Трубка тревожно загудела.
* * *
    На следующий день после своего возвращения Станчев явился на доклад к Досеву. Досев наблюдал за сморщенным Николой со снисходительной ноткой: его откровенность вернулась на свой обычный уровень. Следователь подробно описывал произошедшее на берегу моря, делился своими впечатлениями от Арнаудова, признавал фактический провал операции «Сближение».
    – Признаюсь, – произнес он в конце, – вся эта затея не продвинула разъяснения дел ни в одну, ни в другую сторону. По крайней мере, для меня…
    – И для меня, Коля! – забубнил Досев. – Дожили до профессионального юмора, ничего не поделаешь…
    Станчев глядел уныло.
    – Знаешь, что самое паршивое? То, что после твоего общения со своим пресловутым земляком придется возложить допрос на плечи другого. Другого, Коля…
    Следователь инстинктивно сжался, словно его ударили в живот. Только это не… Ему очень хотелось сказать, что ничего не переменилось, что он готов именно сейчас, с учетом этих вызванных им самим моральных осложнений, допрашивать Григора, мобилизовав весь свой опыт, все свое понимание чести и достоинства. Но такое заявление лишь подлило бы масла в огонь.
    – Вам решать, Тодор.
    – Будем решать, как разжевать все это, куда мы денемся… Значит, твои подозрения не упрочились, ведь так?
    Станчев посмотрел на него затравленным взглядом.
    – Как держался Вангелов?
    – Нормально.
    Досев вынул список друзей Арнаудова, всех – людей с положением.
    – Такое окружение не случайно. Или это камуфляж, или организованная защита, а может, и то, и другое. Надо было начинать отсюда, товарищ следователь.
    Станчев знал этот список почти наизусть. Но что бы это дало? Ничего. Начальство просто мстило. – Думай, Коля, предлагай.
    Никола нащупал в кармане замусоленный трамвайный талон, давно собирался его вышвырнуть, да все откладывал.
    – Я думаю, что, помимо наблюдения за Арнаудовым, надо предпринять еще один тщательный обыск в квартире Кушевой.
    В ушах его ясно прозвучал голос Михова: женский дом – это как женское сердце, чего там только нет. Осмотрите каждую вещь, вспорите все подкладки.
    – Третий обыск? – поморщился Досев.
    Станчев настаивал дать ему последнюю возможность.
    – Опять уклоняешься… – огрызнулся Досев, но все же пошел на попятную и уселся рассчитывать схему наблюдения, которую, собственно, должен был предложить следователь.
    Два дня переворачивали вверх дном квартиру Кушевой. Как и раньше, никаких подтверждений чужих посещений не обнаружили, за исключением следов на замке с внешней стороны. Сняли их, хотя и сочли, что это какие-то случайные посягательства. В строгом порядке перерыли всё – мебель, шкафчики, постельное белье, гардероб, кухню, кладовку, прощупали каждую вещь, распороли все сумки, чемоданы, подушки, портьеры, разобрали по винтику все электроприборы – и все без толку.
    Дело клонилось к вечеру, пили второй или третий кофе, в то время как один из сотрудников снова зарылся в платяной шкаф, и тут из спальни послышался его голос:
    – Шеф, можно вас на минутку?
    Лейтенант стоял, уставившись на игольник, висевший на внутренней стороне дверцы шкафа. Подушечка была распорота.
    – Потрогайте здесь, – лейтенант указывал на игольник.
    Станчев надавил на иглу и почувствовал, как она проткнула что-то, похожее на картон. Они аккуратно разорвали игольник. Оказалось, что между обшивкой и подушечкой было двойное дно. Мелкий ручной шов был виртуозно вспорот. Показался согнутый пополам кусочек глянцевой бумаги. На нем бледным карандашом было написано два ряда цифр, один под другим. Напротив первого стояло крупное число, напротив второго – поменьше. Станчев воззрился на слабые следы карандаша и едва не ахнул: под первым числом совсем бледно проступали буквы – Виз… Он так разволновался, что даже не заметил маленьких цифр в нижнем углу бумажки. Рядом с ними в скобках покоилась буква Ф.
    Бумажку сфотографировали и приготовили для отправки на экспертизу. Похоже на номера счетов, рассуждал следователь, силясь скрыть свое волнение. Напротив – суммы, первая, возможно, относится к Григору – Визирю… Он только сейчас поглядел на нижний ряд цифр, по числу они не совпадали с верхними. Или телефон в Ф., или шифр.
    – Так, ребятки, один из вас остается здесь и ждет моего звонка, Кирчев…
    – Есть!
    – Влахов двигается со мной в управление.
    Он набрал телефонный номер, секретарша доложила, что портфель начальника еще на столе.
    Через полчаса Станчев и Досев с лупой разглядывали бумажку.
    – Банковские шифры, – подтвердил Досев. – А Визирь, говоришь, это его прозвище.
    – Сто раз вспоминали о нем, сидя в «Кошарах».
    – Да-а, ошибки быть не может, – Досев заметил что-то на отдельном листе. – Ее пай – около пяти процентов. Немало.
    – Для любовницы немало, но если учитывать риск, то довольно скромно.
    – Если учитывать риск, говоришь… Если мы на верном пути, то выходит, что Кушева вносила, а сом шевелил своими визирьскими усами в подполье… – Досев поглядел на нижний ряд цифр. – Сдается мне, это телефонный номер, возможно, явка.
    – И мне тоже сдается, надо запросить информацию.
    Досев встал, вынул из книжного шкафа, из-за книг, литровую бутылку из-под лимонада, наполненную желтоватой ракией.
    – Закуски нет. Конечно, нехорошо нарушать порядок, но это дело стоит обмыть, по глоточку. За твой успех и чтоб от нашего пьянства не осталось следов, здоровье!
    – Твое здоровье, Тодор.
    Их губы растянулись в улыбках: Досев улыбался нижними углами губ, Станчев по-заячьи оскалил зубы.
    – Сближение, говоришь? Честное слово, не лежала у меня к этому душа.
    – Знаю.
    – А что тебя подтолкнуло на этот обыск?
    Николу потянуло сказать, чья в этом заслуга, но он смекнул, что начальство может воспринять его поведение как разглашение тайны следствия. Будь жив и здоров, Миха… И его мысли перескочили на Григора. Вот что значит судьба – еще пару часов назад она держала его под своим крылышком, а сейчас… Он представил Григора в белой рубашке и светлых брюках, свежего, улыбающегося, даже не верится. Эх, Визирь, Визирь… На душе его слегка помрачнело. Предстоят допросы, процесс, тяжелый приговор. Если не расплетется другая веревочка…
    – Надо доложить Самому, – отозвался Досев. – Что мы ему предложим?
    – Есть два варианта: либо допрос после экспертизы листка, либо наблюдение с выяснением полной информации о его поездках и связях.
    – Спугнем мы зверя, но что-то другого мне не приходит в голову… Ах да, надо не забыть предупредить погранзаставы, у этого Визиря наверняка есть заграничный паспорт.
    Он поднял трубку телефона.
    – А что ты думаешь по поводу предварительного обыска, пока он на море? – предложил Станчев.
    – Не перегибай палку… Если у нашего дорогуши есть сеть, то это будет им сигналом.
    Спустя два дня они отправились с докладом к генералу. Человек в возрасте, в очках с сильными диоптриями, он принял их радушно, но чаем поить не собирался. Значит, начальство торопится. Генерал пролистал бумаги в папке. Банковские шифры были идентифицированы, телефон оказался домашний, какой-то Ганс Шлюге из Ф. Вероятнее всего, вклады делались во время командировок Кушевой. Далее следовал список болгарских служащих, сотрудничавших с фирмой, краткие характеристики представителей фирмы, занимавшихся переговорами с объединением, перечень контактов Арнаудова, служебные характеристики и аттестации Григора, список его заграничных поездок, в том числе и частных.
    – Так, – генерал поправил очки. – И что вы предлагаете?
    Чтобы перестраховаться, Досев предложил два варианта.
    – Два варианта, говорите. Вы так стараетесь, что остается только один… Но, товарищи, куда вы так торопитесь, к чему этот галоп.
    Оба опустили головы.
    – Вы же себя выдаете, собирая весь этот ворох бумаг!
    – Материалы получены согласно установленному порядку, товарищ генерал.
    – Порядку… Арнаудов взят под наблюдение?
    Досев ответил утвердительно.
    – Будете просить у прокурора разрешение на арест только с моего ведома. И никаких проверок и обысков. Выполняйте!
    Досев поднялся, а Станчев по-прежнему продолжал сидеть. Генерал вопросительно посмотрел на него.
    – Товарищ генерал, разрешите задержать его при особых обстоятельствах, – Станчев пригнулся и подробно рассказал о своем плане, изложенном накануне перед Досевым.
    – На месте преступления, а?! Классика! – развеселившись, воскликнул генерал.
    Станчев мял в кармане остатки трамвайного талона, Досев уставился в фанерное покрытие генеральского стола.
    – Что, Досев, разрешим ему?
    Полковник пожал плечами.
    – По замыслу возражений нет, исполнение отработать как вариант. Повторяю, слежка за Арнаудовым должна вестись мастерски. Брать его у моря только в крайнем случае. Вы свободны.
    В коридоре Досев смерил своего подчиненного злым взглядом и, не произнеся ни слова, повернулся и зашагал прочь.
* * *
    Давненько Станчев не испытывал подобного волнения перед операцией. Арнаудов вернулся с моря несколько дней назад, но наблюдение не дало никаких результатов: никаких новых контактов замечено не было, никто ему не звонил, никто его не разыскивал. Да и настроение Григора свидетельствовало о внутреннем спокойствии.
    Было решено задержать его раньше намеченного срока по той простой причине, что ему предстояла поездка за границу. Досев со Станчевым отправились к генералу, познакомили его со своими выкладками, и предложение следователя с мелкими поправками было принято.
    Накануне, в пятницу, Никола позвонил Григору, поприветствовал его с возвращением, они разговорились. Между прочим зашла речь о субботе, Станчев поинтересовался, не рыболов ли его земляк. Григор не испытывал особого пристрастия к рыбной ловле, но когда узнал, что в выезде будет участвовать член Верховного суда, фигура влиятельная, то с радостью принял приглашение. Поутру оборудованная, как рыболовный траулер, «лада» с тремя мужчинами в кабине выехала по направлению к небольшой речушке, не пользовавшейся известностью среди знатоков. За ней последовала и служебная «волга».
    Арнаудов устроился на переднем сидении, Михов – на заднем. Они успели познакомиться, угостившись кофейком в порядком вычищенной и прибранной гостиной Станчева. По дороге заправились бензином, эта акция была предусмотрена сценарием, болтали о чем попало. Загоревший и отдохнувший, Арнаудов отлично выглядел субботним утром, рассказывал рыболовную историю, произошедшую у его родного села, а с тех пор, как ни крути, как ни верти, он не держал в руках удочки, если не считать одного приключения в Сухуми, когда он чуть было не попал в рыбацкие сети. После этого до петухов пили с грузинами, а те божественно пели на четыре голоса. Видно, серьезная рыбалка сорвалась, мягким голосом подкинул Михов, а Григор с беззаботностью непосвященного добавил, что на сей раз она лишь предстоит.
    Машина выехала на подбалканскую дорогу, Станчев и Михов наблюдали за своим попутчиком – не вздрогнет ли. Григор не проявлял никаких признаков беспокойства, наоборот, рассеянно поглядывал в окошко, вертел ручку радиоприемника, подавал непринужденные реплики. И в душе Николы невольно зашевелилось сомнение: может, они нахомутали со всеми этими уликами?
    Проехали поворот на первое село, на второе, перевалили через возвышенность, слева открылась узкая долина, пролетел и третий поворот, вдалеке замаячил мост. Станчев переключил скорость, чтобы краем глаза поглядеть на Григора. Тот совершенно спокойно, даже мечтательно поглядывал на горные вершины. Мост, по которому проезжал грузовик, был уже совсем близко. Триста, двести, сто, пятьдесят метров, машина резко свернула вправо, накренилась и застыла на шедшей под уклон поляне, метрах в десяти от оврага.
    Наступила мертвая тишина. Все трое сидели в машине, не смея ни шелохнуться, ни слова промолвить. В этом и была ошибка. Вместо того, чтобы растеряться, как предполагалось по сценарию, Григор невинно спросил:
    – Что случилось, поломка?
    – Почему поломка? Приехали. Что, место не нравится?
    Григор заметно осел на сидении, схватился за ремень и прикрыл глаза: его охватили тяжкие сомнения.
    – Узнаешь это место? – спросил Станчев. Григор не ответил, он осел еще ниже, и рука стала инстинктивно нащупывать замок ремня.
    – Визирь!
    Первое, что увидел Григор, открыв глаза, была фотография Анетты. Следователь немного криво держал ее в руке, и Анетта глядела на Григора чуть искоса. Брови… – неизвестно почему пронеслось в голове Арнаудова, машина опасно качнулась…
    – Не я… не я это… – застонал он, тараща глаза. – Произошло несчастье… она сама…
    На его лбу выступил обильный пот, лицо стало цвета мела, ни кровинки, рука конвульсивно дергалась. Станчев повернулся к нему лицом, Михов наблюдал за стонущим Григором сбоку.
    А Григор метался на сидении, запутавшись в ремнях, и хриплым голосом цедил: встретились случайно, он ехал из Варны, она – домой, именно здесь, болтали по-приятельски, она по невниманию отпустила тормоз, вот этот… и машина тронулась, он перепугался, не мог нащупать ручной, инерция вышвырнула его через дверь, вот через эту… машина рухнула в овраг, а он бросился прочь, не разбирая дороги…
    На последних словах он совсем захрипел. В уголках губ появилась слюна.
    – Как бежал? – спросил Станчев.
    – На машине, на своей…
    – Где она стояла?
    – У дороги.
    Он неожиданно начал икать.
    – Неправда, Арнаудов.
    – Правда, Никс…
    – Меня зовут Станчев. Где ты оставил машину?
    – У земляной насыпи, Станчев, товарищ…
    – Припомни хорошенько, это очень важно. И оставь в покое этот ремень!
    Арнаудов с усилием убрал дрожащую руку с ремня.
    – Почему ты не вытащил Кушеву?
    – Испугался…
    – И не остановил попутную машину?
    – Не было машин.
    – Куда поехал?
    – Домой.
    – В котором часу прибыл?
    – Н-не помню…
    Сейчас я тебе напомню, промолвил про себя Станчев.
    – Почему ничего не сказал на КПП, где тебя останавливали?
    – Ничего не соображал…
    – Ключи от машины были на щитке?
    – Может быть… не помню.
    – А как платил за номер в Варне, помнишь? Почему сорвался раньше времени и несся к этой поляне?
    Григор еще больше сжался.
    – Я тебе отвечу: чтобы встретиться с Кушевой. Так было дело?
    – Может быть…
    – Путевой лист заполнил задним числом. И этого не помнишь?
    – Упустил, потому и…
    Следователь и судья переглянулись.
    – Какие отношения были у вас с Кушевой?
    – Интимные… ничего более…
    – Что значит «ничего более»?
    – Ну… вы понимаете…
    – Что еще может быть – более? – настаивал Станчев.
    – Можно глоток воды?
    Ему дали напиться из термоса.
    – Почему вы встретились именно здесь?
    – Мы давно не виделись, а она уезжала надолго…
    – Любовное свидание в таком открытом месте?
    – Я же говорил, это произошло случайно…
    – Арнаудов, ты только что признался, что о встрече было уговорено заранее. Что же из этого правда?
    – И то, и другое…
    – Чем вы занимались в машине?
    – Разговаривали.
    – Сколько времени?
    – Около часа, а может быть, и больше.
    – О чем конкретно шел разговор?
    – Мы соскучились друг по другу… Анетта говорила о больной матери.
    – Арнаудов, спрашиваю тебя без шуток: о чем вы беседовали столько времени?
    – Станчев, я устал…
    – Задаю тебе последний вопрос: о чем вы говорили на этом месте? Спорили, ругались, договаривались о чем-то?
    – Я уже сказал, ничего другого не было.
    Михов кивнул, что означало: давай в открытую. Того же мнения придерживался и следователь. Он засунул руку в карман куртки и вытащил оттуда листок с банковскими кодами.
    – Эта вещь тебе знакома?
    Все еще ни о чем не подозревая, Григор воззрился на клочок бумаги. Зрачки его расширились, затем глаза закатились, он осел на сторону, голова упала на грудь. Подбежали ребята из «волги», подняли его и оказали первую помощь. Арнаудов лежал, запрокинув голову, пульс резко упал.
    – Ничего страшного, он же здоров, как бык, – сказал лейтенант Влахов, убирая пальцы с запястья Григора.
    Станчев отдал приказ обыскать Арнаудова, сам же направился переговорить по радиосвязи с Досевым… Взяли мы его, доложил Станчев, сопротивления не оказал. Разыгрывает интимный вариант с провалами в памяти. Увидел шифры, потерял сознание… Да, все записывается, продолжаю… Понятно, прижмем его.
    Он вернулся к «ладе», у которой дежурил Влахов. Михов вышел вперед и заглянул через кусты в овраг. Все вокруг зеленело, но при внимательном осмотре еще можно было заметить колею, оставленную машиной Кушевой. Размяли ноги, закурили, поджидая, пока Арнаудов придет в себя.
    – Слабаком оказался твой земляк, – сказал Михов. – Я думал, что у него защита будет получше.
    – Но все же пытается увильнуть.
    – Надо было его прижимать в темпе, вроде бы тебе все известно.
    – Словно его предали?
    – Словно он предан, пойман, раскрыт.
    Станчев глубоко затянулся.
    – Поверишь ли, столько лет работаю, а все равно каждый раз противно мне это, тошнит.
    – Верю, Коля.
    Влахов подал сигнал, и они вернулись к машине. Арнаудов пришел в себя, но взгляд его все еще блуждал. Двери автомобиля были распахнуты настежь, и это страшно действовало на нервы.
    – Продолжим, – сказал следователь. – Арнаудов, ты меня слышишь?
    Арнаудов вяло повернул голову.
    – Предупреждаю тебя, что допрос записывается на пленку и любая попытка запутать следствие осложнит твое положение… Итак, суммы были переведены фирмой на твое имя, а ты уступил пять процентов Кушевой как плату за риск при внесении денег в банк. Кушева добровольно согласилась или под давлением?
    Арнаудов уставился в одну точку, левая щека подрагивала от нервного тика. Следователь повторил свой вопрос.
    – И то, и другое, – глухо ответил Арнаудов.
    – Она вносила деньги во время своих командировок?
    – Да.
    – Два раза?
    Арнаудов кивнул.
    – Почему дважды?
    – Такое было условие.
    – Поставленное фирмой?
    – Да.
    – Кто договаривался с тобой, когда, где и о каких услугах? Только точно!
    Арнаудов, запинаясь, сообщил два имени, год, место. О характере услуг промолчал, и Станчев повторил вопрос.
    – Предоставление сведений о конкурентах и обеспечение сделок, – выдавил из себя Арнаудов.
    – А особые условия?
    На лице Арнаудова появилось недоумение:
    – Какие такие – особые?
    – Секретная экономическая информация, которую ты передавал.
    – Не передавал я никакой секретной информации.
    – Как тогда ты обеспечивал сделки?
    – Помогал устранить конкурентов.
    – А кто тебе помогал?
    – Кушева.
    – Кушева – мелкая рыбешка. Кто еще?
    – Инженер Братоев и доктор Тасков.
    – Письменно?
    – Нет, устным образом.
    – Они знали, кому предназначена переданная ими информация?
    – Я их не ставил в известность.
    – Где вы беседовали?
    – На работе.
    – Как тебе помогала Кушева?
    – Рассказывала мне о ходе экспертизы и оценках.
    – Она была связана с фирмой?
    – Нет.
    – Что послужило поводом для вашей тайной встречи здесь?
    Арнаудов не ответил.
    – О чем вы говорили целый час на этой поляне? Только точно!
    – Станчев, это личные, интимные дела, не надо…
    – Подследственный Арнаудов, я сам могу тебе сказать, о чем вы здесь говорили. Могу поведать тебе и много других ваших тайн, например, номер телефона на Блюменгассе, 3, пароль, систему явок… Начинать?
    Арнаудов уперся затылком в спинку сиденья и прикрыл глаза.
    – С Анеттой мы знакомы давно, мы сошлись, потом расстались… Два года тому назад снова сблизились. Она – сложный человек, эмоциональный… Была. С трудом приняла мое предложение, а потом испугалась…
    – Из-за чего?
    – Подозревала, что за ней ведется слежка, что в Ф. ее фотографировали, вообще…
    – Она хотела выйти из игры?
    – Что-то подобное. Говорила, что по ночам ее мучат кошмары, дурные предчувствия.
    – Психический кризис?
    – Да, психический.
    – И предложила вернуть свой пай?
    Арнаудов вздрогнул:
    – Значит, она…
    – И ты принял?
    – Нет, пытался ее переубедить.
    – Во имя чего?
    – Во имя пережитого, во имя будущего…
    – Заграничные планы?
    – Да нет, не заграничные, просто так.
    – До следующего вклада.
    – Я не получал новых предложений.
    – То есть работал авансом.
    – Это была награда.
    Станчев и Михов усмехнулись.
    – Хорошая награда – целое состояние. И что произошло потом в машине?
    Арнаудов снова попросил воды.
    – Анетта непрерывно плакала, говорила, что она несчастна, что ее никто не любит, а только используют как женщину… то есть я использую ее как женщину и курьера, а годы летят, так и прокукует она всю жизнь… Так сильно она никогда не плакала, и я решил ее утешить, началась возня, мы отстегнули ремни, а тут машина тронулась, мы перепугались и…
    Арнаудов не окончил, нахлынула тишина. Станчев глядел на неподвижные стрелки на приборном щитке, посматривал на замершего Арнаудова и думал, что в этот момент и в машине, и в Григоре совсем не прощупывался пульс, они были мертвы. Однако он ошибался. В тот миг, когда Григор кончил исповедоваться, он внезапно ощутил легкость тела и ясность ума. Она меня предала, мерзавка, решил он без колебания, а они проворонили нас в ту ночь, потом спохватились, остановили меня якобы для дорожной проверки, а уж после подослали этого хромого Иуду, чтобы подсластить агонию. Я конченый человек… Его кадык задрожал, в памяти, как на кинопленке, проносились сцены из детства, беззаботные, невинные, мелькнули Тина и Роси, возникла Анетта, голая, неудержимая. И Григора буквально начало трясти от переполнявшей его злобы. Он с проклятиями обрушился на нее, уже покойницу, и снова потерял сознание…
    – Се человек, ессе homo, – изрек Михов, пока лейтенант приводил в чувство отключившегося Арнаудова. – Гордое, но в то же время жалкое существо. И так тому быть…
    Станчев не ответил. Он безуспешно пытался смахнуть с плеча несуществующую пылинку. Ему казалось, что он весь налился тяжестью, по коже ползали невидимые насекомые – знакомое состояние. Эх, Визирь, Визирь, где же мы завершим наше сближение, откладывавшееся тридцать лет. Жалко…
    Две машины тронулись в сторону столицы.
* * *
    Григор Арнаудов пришел в себя, как только они въехали в город. До тех пор он лишь чувствовал, что они движутся, слышал какие-то приглушенные голоса, доносившиеся из радио. Голова была тяжелой, виски сжимали обручи, внезапное давление которых опрокинуло его в бездну, но кто нацепил их ему на голову и зачем они его стискивали, понять он был не в силах.
    Булыжник мостовой растряс его, скорость упала, и он начал ориентироваться. Точно, они въехали в столицу, по сторонам мелькали дома, кажется, они направляются к центру, но тут машина свернула в переулок, начался сложный лабиринт улочек, и пока он пытался сообразить, где они, автомобиль юркнул во двор. Ему помогли выйти из машины, под руки провели по лестнице, двери, казалось, сами распахнулись, и в наступившей темноте он даже не заметил, как на его кистях защелкнулись наручники. Поначалу он не понял, что произошло, но когда безуспешно попытался почесать шею, где почувствовал внезапный зуд, то моментально пришел к выводу, что с ним покончено.
    Ему не запомнился ни маршрут по коридорам, ни его сопровождающие, ни дверь камеры, в которую его ввели и заперли снаружи. Звук поворота ключа в скважине и резко нахлынувшая тишина окончательно привели его в чувство: он дико оглядел голые стены, металлическую решетку на окне, одинокую кровать. Да, это был арест… Перед глазами замелькали лица Станчева, Анетты, появилась Роси, проплыла жена, его плечи задрожали, и он разрыдался.
    Когда истерика кончилась, на душе у него полегчало, обручи на висках ослабли. Арест, снова пронеслось в его голове, им все известно об Анетте, о вкладах…
    От этой мысли он завалился на спину. Взгляд его уткнулся в давно не беленный потолок, пошарил по стенам, запутался в оконной решетке, и веки сами собой опустились. Мягкий мрак привнес немного спокойствия, он чувствовал, как высыхают слезы на его щеках. Появилась Анетта, только ее лицо, неподвижное, глаза глядели испытующе. Он знал его до мелочей, знал каждую морщинку, каждую ямочку. Лицо медленно росло, глаза сосредоточенно смотрели перед собой, и объектом их пристального внимания был он сам, Григор. Неужели она жива… И в следующее мгновение его губы зашептали тяжелые, липкие слова: шлюха, продажная тварь, предательница…
    Ругань приободрила его, мысль заработала продуктивнее. Откуда дознался этот иуда Станчев о его связи с Анеттой, неужели за ними следили? И почему его прижали так поздно, почему выжидали? Но самое главное – как они докопались до вкладов, если о них знали только он сам да Анетта?.. Ну и, конечно, в банке и, вероятно, тамошние секретные службы. Анетта упоминала о какой-то слежке, о тайном фотографировании – вдруг они стали жертвой соглашения разведслужб, мерзкого размена человеческими судьбами?
    Вопросы множились, а ответа не находилось ни на один. Нет, не логично, глупо предавать его той стороне, ни смысла, ни выгоды – они получали от него ценную информацию, приносившую серьезную пользу. Анетта об этом не знала, никто не знал, система передачи была организована безупречно, уже столько времени…
    Свесившаяся с кровати нога затекла, но Григор не мог сообразить, откуда идет боль, и не подымал ее с пола. Иуда Станчев намекнул ему об особой информации, но это была уловка, прощупывание почвы, иначе они бы не привезли его на поляну. Спокойствие, Григор, немного спокойствия. Разыскивая убийцу, они наткнулись на вклады. Но как они до них добрались – как? Неужели они проследили за Анеттой, или она сама…
    И мысль об Анеттином предательстве снова парализовала его. Прижали эту гусыню к стенке, она и наделала в штанишки, выложила им все коды, телефоны, адреса. А потом очумела от страха и сознания собственной вины и пошла на попятную – начала жаловаться на галлюцинации, кошмары, настаивать на срочной встрече, плакаться мне в жилетку и молить о выходе из игры… Вот, шлюха прожженная, откуда ты взялась на мою голову, как я мог тебе довериться…
    Тормоз проклятый – он всему виной. Если бы Анетта поставила машину на ручник, если бы он не кинулся ее утешать, какое к черту утешение, идиот, завалил бы ее кверху ножками и конец, и пошла к чертям собачьим со своими соплями… Но машина тронулась так внезапно, так легко набрала инерцию, что он даже не успел дернуть за ручной тормоз – одно движение левой руки, и он был бы спасен…
    В смятении Григор и вправду не смог обнаружить ручной тормоз, вместо него дергал за рычаг коробки передач, естественно, без толку, Анетта верещала за рулем, а машина все настойчивее сползала к оврагу, и он не выдержал и выпал через открытую дверь. Сколько времени он бежал по обочине шоссе, через насыпь, через канавы – он не помнил, не мог вспомнить даже, слышал ли он грохот взрыва. Добрался до спрятанной у сельского пути «волги» и плюхнулся на сиденье. Слава богу, что в то время по шоссе не проехало ни одной машины, как будто движение было перекрыто. Выехав на асфальт, он заметил отсвет пожара в овраге, повернул машину на восток, но когда подъезжал к селу, передумал и рванул по направлению к столице. Проезжая мимо поляны, он выжал газ до предела и зажмурил глаза, рискуя врезаться в парапет моста. Вел машину автоматически, с пустой головой и замершим сердцем. И только когда его остановили у поста на окружной дороге, он осознал свою фатальную ошибку: сам отдался им в рученьки…
    В город вкатил тихонько-тихонько, ему никогда не приходилось тащиться так медленно. Ничего не соображал, скованный пронзившим его до костей ужасом. И когда он позвонил в дверь дома, Тина в первый момент не узнала его: так переменилось его лицо. Сочинил историю о том, что стал свидетелем автомобильной катастрофы, чудом его не помяли, плел, как помогал пострадавшим, слава богу, не было жертв, потом влез в ванную и более получаса с пустой головой мок под душем. Теплая вода стекала по затылку, по плечам и груди, по ногам, и Григор испытывал чувство, что он мертвец – стоячий мертвец.
    Начались недели непрерывного страха, густого, ежеминутно разжигаемого неизвестностью: что сталось с Анеттой в овраге, погибла ли она, почему его остановили у поста ГАИ, почему его не вызывают на допрос, найдены ли какие-нибудь отпечатки, следы? Покоя не давали проклятые вопросы и еще более мерзкие видения. Он не смел позвонить ни домой Анетте, ни на ее работу, боялся оказаться рядом с ее домом, пугался своей тени. А надо было ходить на службу, изображать спокойствие, повсюду разыгрывать естественность поведения – и дома, и перед секретаршей.
    В конце недели он случайно узнал о гибели Анетты от одного ее коллеги по службе, понял, что ее нашли мертвой в овраге, никаких свидетелей, никаких виновников. Однако вместо того, чтобы рассеяться, страхи, казалось, усилились: ему приходилось слышать о коварстве следственных органов, о их методах выжидания и тайного наблюдения, – и он решил держаться из последних сил, мобилизовать свою волю и не подавать ни малейшего повода для подозрений, все же им не было известно об их связи, да ни черта они не знали, по всей вероятности, проверка была делом гаишников..
    Он не слышал, как открылась дверь.
    – Гражданин Арнаудов, – пробубнил с порога милиционер, презрительно глядя на него сверху вниз, – встать и за мной! Пошевелись.
    Первый раз в жизни Григор захотел убить человека и тем самым приблизить смерть.
* * *
    Никогда ранее дом Арнаудовых не погружался в такую густую тишину, как в этот субботний вечер. Беда собрала Розалину и Екатерину на кухне, у традиционного семейного очага, хотя сейчас горела лишь неоновая лампа над мойкой. Перевалило за десять, все было ясно, впрочем, далеко не все, до них дошла лишь ошеломляющая весть об аресте Григора. К половине десятого его все еще не было, и охваченная тягостными предчувствиями Тина позвонила Станчевым. Ей уже мерещилась катастрофа, несчастный случай, бог весть что – сегодняшнее запаздывание Григора непонятно почему вселяло в нее загадочную тревогу.
    К телефону подошла Петранка, выдержала паузу перед тем, как позвать отца, и с колотящимся сердцем Тина спросила, почему Григор не вернулся. Станчев тоже выждал мгновение – Тина почувствовала эту паузу – и глухим голосом ответил, что, к сожалению, Григор не вернется ни в этот вечер, ни в последующие. Он просит товарища Арнаудову не волноваться, но ее супруг задержан. Тина качнулась, прижав трубку к уху, и упавшим голосом спросила, как это задержан, кем? – хотя уже поняла, что имеет в виду Станчев. Органами милиции, сказал Станчев, но пока еще рано говорить о чем-либо конкретно. И добавил, что Григор жив и здоров, его содержат в хороших условиях, но, пока все выяснится, он должен быть изолирован, таковы законы ведения следствия. Тина продолжала покачиваться, но постепенно овладела собой и спросила, откуда это известно Станчеву и почему она ни о чем не знает… Официально ее известят завтра, таков уж порядок, а у него сведения из первых рук, можно ему верить. Пытаясь превозмочь потрясение и растущее возмущение, Тина заговорила, запинаясь: это неслыханно, да отдает ли он себе отчет в том, что говорит… К сожалению, товарищ Арнаудова, по крайней мере на данный момент именно мне поручено вести следствие…
    Неоновая лампа ровно мерцала над сверкающим никелем мойки и мертвящим светом озаряла безукоризненную чистоту вокруг, вымытую и составленную в ряд посуду и приборы. Скрытая за металлической лентой производства фирмы Шнайдер, лампа излучала резкую полосу света и разрезала кухню на две части, тем самым усиливая и без того тягостную атмосферу.
    Немного придя в себя после шока, Тина принялась судорожно вертеть телефонный диск. Первым делом Томанову, другу Григора и высокопоставленной фигуре. Его не было дома, но по тону жены она поняла, что им ничего неизвестно о случившемся. Это немного ободрило ее. Она набрала номер следующего в иерархии, Чендова. Он был явно изумлен и пообещал навести справки. Тина уловила в его тоне холодок и даже забыла поблагодарить. Затем позвонила Вангеловым. Они также ничего не знали, а на нее произвело впечатление, что голос Стефана ни на йоту не изменился. Он спросил ее о подробностях, посопел и сказал, что дело серьезное, но раньше, чем сам не удостоверится, как и что, утверждать ничего не может. Сейчас он свяжется с кем следует и перезвонит, пусть Тина ждет у телефона.
    Минут через двадцать раздался звонок, и медленно, делая паузы между словами, Вангелов поведал, до чего он дознался, неважно где и как. Да, верно, Григор задержан на основании ордера прокурора, но это еще не беда. Плохо то, что перед этим он был под подозрением и наблюдением, и ведется следствие – да, Тина, ты должна принять этот факт с должным мужеством и терпением. Присев на кушетку, Тина вроде бы и слышала его голос, но в то же время слова, казалось, не достигали ее слуха. Рядом переминалась с ноги на ногу Роси и нервно грызла ногти… Я ошарашен не меньше твоего, продолжил Вангелов, но не имею ни малейшего представления о характере следствия, да и не у кого разузнать, все это дела секретные. Будем надеяться, что Григор не сильно проштрафился… Стефан, о чем ты говоришь… – всхлипнула Тина… Говорю то, что знаю, ошибки нет, дорогая Тина, нет…
    – Мама… и ты этому веришь? – спросила Роси, впервые в жизни закурив перед матерью.
    Тина ее не слышала, не замечала и сигареты. Ее мысли блуждали в прошлом, она просеивала в памяти все пережитое с Григором, все мало-мальски значимые события. Начинали они скромно, экономно, но постепенно встали на ноги, особенно после отправки на заработки в чужие земли, как любил шутить Григор. Последние годы они уже жили на широкую ногу, доходы текли ручьями и сливались в реку – зарплаты, внушительные премиальные, командировки за рубеж, гонорары и подарки, продажа дома в селе. Тина никогда не занималась подсчетами, это было парафией Григора, и она верила его педантичной точности, хотя некоторые вещи были для нее неожиданными, например, строительство и благоустройство дачи. Стефан сказал, что положение Григора серьезное, может, он поддался соблазну? Немыслимо это…
    – Почему ты не отвечаешь? – огрызнулась Роси.
    – Что тебе ответить, Роси, какое это имеет значение?..
    – По-твоему, вина не имеет никакого значения?
    – Не понимаю, о какой вине ты говоришь.
    Роси налила в стакан виски, бросила лед, но пить не стала.
    – И его ждет суд, так? Но за что?!
    – Не кричи. Если бы я сама знала, непременно сообщила бы тебе.
    Роси отпила глоток и затянулась сигаретой.
    – Странно… Ты не знаешь, дядя Стефан, Чендовы тоже ничего не ведают, а хромое ничтожество, сопровождаемое юной протестанткой, знает… Вы что, разыгрываете театральное представление для малолетних?
    Тина бросила на дочь косой взгляд.
    – В этом представлении участвуешь и ты, моя дорогая. Думаешь, я не понимаю, какую жизнь ты ведешь?
    – И какую же жизнь я веду?
    – Такую же, как твой отец!
    Роси на мгновенье притихла.
    – Видишь ли, мама… Может быть, я и не унаследовала ваши добродетели, но вот пороки – это в полной мере! Только не надо изображать из себя святую!
    Тина вскочила на ноги.
    – Я тебе запрещаю разговаривать со мной в таком тоне! Не тебе меня судить в этой жизни!
    – Зачем же тогда ты хнычешь и стучишься во все двери?
    – Ты – чудовище…
    – Возможно… Только знай, что хромой провинциал не случайно оказался на море.
    – Что ты этим хочешь сказать?
    Роси закурила новую сигарету.
    – Если помнишь, я однажды тебя спросила, но ты уже, наверно, забыла… Спросила тебя по поводу всего этого, понимаешь? Можно ли все это приобрести на две зарплаты?
    – Ты прекрасно знаешь, что и у меня, и у отца есть побочные заработки.
    – Пятикратно превышающие основные.
    Тина не ответила и протянула руку к стакану с виски.
    – Тогда я тебе отвечу, хочешь?.. Вы порядком подзабыли, дорогая мамочка, вы даже не знаете, как живут обычные люди, и ненасытны, как только что вылупившиеся цыплята, да-да!
    – И это говоришь мне ты?.. Как тебе не стыдно!
    – Насчет стыда не будем спешить, мама!
    – Роси, выйди вон!
    Роси подошла к окошку и выглянула во внутренний двор. В темноте ничего не было видно, но она знала, что напротив находится полуразрушенная, предоставленная во власть дождей и снега старая кирпичная стена. По сравнению со свежевыкрашенной металлической оградой перед домом она выглядела последней нищенкой.
    – Превратности жизни, превратности судьбы, – произнесла Роси где-то слышанное словосочетание. – А до сегодняшнего дня все было по-другому: товарищ Арнаудов в Бонне, бац, товарищ Арнаудов в Париже, бац, ви-ай-пи плииз[12], лимузин провожает и встречает, а за ним трясется пикапчик, набитый чемоданами и чемоданчиками, бац-бац…
    – Роси, выйди вон!
    – А кто войдет? Товарищ Станчев?
    Тина не сдержалась и начала всхлипывать. Что хотело от нее в этот тяжкий час ее родное дитя – угробить ее окончательно? Мало ей удара со стороны Григора, позора, не говоря уже о всех грядущих последствиях? Отдает ли себе отчет этот звереныш в том, что его ждет?
    Всхлипывания перешли в глухой плач. Просчиталась она в своей жизни, жестоко просчиталась еще в тот первый вечер, когда появился расфуфыренный инженер Арнаудов, которым она увлеклась и которому доверилась без оглядки. И вот он – результат, непредполагаемый, а в сущности, закономерный: с сегодняшнего дня она перестает быть Екатериной Блысковой-Арнаудовой, дамой с положением, влиятельным музыкальным редактором, и превращается в Екатерину Неведомо-какую, супругу заключенного…
    Она не почувствовала, как рука дочери опустилась на ее плечо, ощутила лишь ее дыхание.
    – Мама, извини меня, уж очень гадко у меня на душе… Не могу себе представить, что наш папа – преступник, понимаешь… Ненавижу хромого дьявола и его нахальную дочку, но верю дяде Стефану…
    Тина продолжала содрогаться от слез.
    – Скажи, мы можем ему чем-то помочь?
    – Оставь меня!
    – И не собираюсь. Я хочу, чтоб мы ему помогли!
    – Я же тебе сказала, оставь меня…
    Тина сбросила с плеча ее руку. Розалина оперлась спиной о стену, толкнула пальцем подвешенное на гвозде декоративное блюдо, и то, ударившись о кафельный пол, разлетелось вдребезги…
    Поздно ночью Роси услышала доносившиеся из гостиной приглушенные аккорды пианино, они подлетали к ее комнате, подобно неприкаянным птицам, натыкались на закрытую дверь и рассыпались по дому, а за ними следовали другие. А может быть, это возвращались прежние? Мать играла Шопена, своего любимого Фредерика, романтическая смесь польской и французской крови, которой ей всегда так не хватало. Бедная, она хваталась за свою последнюю утеху, воздушную, забытую за долгие годы предательски обманчивого благополучия. А что прикажете делать ей, Розалине, только шагнувшей в эту жизнь, не верящей даже милому Фредерику?
    Утром, укрыв одеялом заснувшую на кушетке, в одежде, мать, Роси села на трамвай и отправилась к дому Ивана. Она уже подзабыла, его точное месторасположение, и ей пришлось возвращаться назад два квартала. Застала Ивана за починкой прогнившего козырька над входной дверью. Он спустился со стремянки и сухо подал ей руку.
    – Неужели не пригласишь меня войти? – вместо приветствия спросила Роси.
    – Там беспорядок…
    – Главное, чтобы здесь был порядок, – Роси указала на грудь, и ее слова вызвали у Ивана удивление.
    Они вошли в кухню с ветхими стенами и облупившейся штукатуркой, но чистенькую. Бедность оставила свой след на каждом предмете обстановки, и Роси припомнилось разбитое накануне декоративное блюдо, осколки которого так и остались валяться на полу.
    – Иван, моего отца арестовали, – напрямик выпалила она и рассказала все, что знала. Иван был явно озадачен. – Знаю, что ты ничем не можешь мне помочь… Я пришла просто так, поплакаться тебе.
    – Поставить чаю?
    – Спасибо, считай, что мы уже его выпили…
    – Тут осталось немного ракии… Ты не за рулем?
    Роси даже забыла, что у нее есть машина. Налили по рюмке крепкой сливовой, пили молча.
    – Ты играешь? – ощущая стеснение, спросила Роси.
    – Играю, а ты?
    Роси криво усмехнулась.
    – Скоро заиграю. Реквием.
    – Ну, перестань… Всякое может случиться.
    – Напрасно ты меня жалеешь, я того не заслуживаю.
    – Ты-то в чем виновата?
    – Я – дочь товарища, пардон, гражданина Арнаудова… – и она нервно засмеялась.
    – Может быть, он невиновен.
    – Не может, Ваня, – она бросила на Ивана резкий взгляд. – Я хочу узнать правду, понимаешь?
    Иван закатывал провисший рукав рубашки.
    – Не понимаешь…
    – Отчего же не понимаю?..
    – Да потому что ты меня не знаешь.
    – Я думаю, мы достаточно знаем друг друга, Роси.
    – Хочешь, я тебе скажу что-то важное и настоящее?
    Иван перешел на другой рукав.
    – Слушай и оставь этот проклятый рукав в покое… Я не жалею, что тебе доверилась, и вообще…
    Она заметила, как у него дернулся кадык.
    – Не веришь мне. Считаешь меня эмансипированной шлюхой, которая плачется тебе в жилетку. Ну хорошо, делай со мной, что тебе вздумается. Прямо здесь, на полу…
    Роси расстегнула блузку и оголила грудь. Они пристально глядели друг другу в глаза, потом Иван приблизился к ней и застегнул пуговицы.
    – Не ведаешь, что творишь.
    – Глупыш… – Роси мучительно усмехнулась и поцеловала его. – Никогда раньше я так хорошо не знала, что говорю и что творю… Плесни еще чуток ракии.
    Она одним залпом осушила рюмку ракии и рухнула на столик.
* * *
    Никола автоматически поднял трубку.
    – Станчев у телефона.
    – Иуда! – пронзил его слух молодой женский голос. – Хромое ничтожество, теперь-то ты доволен?.. Идиот!
    Станчев отпрянул от трубки. Голоса он не узнал, но сообразил, что это может быть лишь кто-то из Арнаудовых.
    – Думай, что ты говоришь и кому! Не смей нести такое!
    – А если посмею?
    – Будешь жалеть и мучаться потом.
    – Это твоя совесть нечиста, следователь!
    В трубке послышалось тяжелое дыхание.
    – Кто вы, назовите себя.
    – Ишь чего захотел, хитрец с засекреченным адресом!
    Вероятнее всего, это была дочка Григора.
    – Послушай, девочка, мой адрес записан в телефонном справочнике. Можешь заглянуть в него.
    – Сдался он мне…
    – Тогда зачем ты звонишь?
    Ответа не последовало.
    – Ты там одна?
    – Решил допрос устроить?
    – Арнаудова, ты там одна?
    Наступила небольшая пауза.
    – У тебя что, видеотелефон имеется, подлый трус?.. Я здесь с приятелем.
    – Кто он?
    – Товарищ следователь, – прогудел молодой басок, – меня зовут Иван, я соученик Розалины. Она…
    Послышалось шушуканье.
    – Можно увидеться с вами?
    Ловушка? – пронеслось в голове Станчева. Вряд ли, в тоне не чувствовалось угрозы.
    – Заходите.
    Станчев повертелся по гостиной, поправил кое-что в обстановке и высунулся в окно. Снаружи царил ласковый предосенний день, листья подстриженных «под пажа» акаций не шевелились.
    Ему не сиделось на одном месте. Последние дни допросов Григора давались тяжелее, чем он предполагал. Тот начал признаваться во всем скопом, но версия насчет подарка фирмы по случаю десятилетия их сотрудничества была просто ребячьей, и пришлось ему пригрозить отягчающими вину обстоятельствами. Станчев знал, что Григор страшится худшего – получить обвинение в предумышленном убийстве, и это четко следовало из его непрестанных клятв по поводу того, что он не убивал и не имел подобного намерения, и что всему виной – несчастный случай.
    Станчев поглядел на часы – пора бы им уже появиться. Он был спокоен, хотя прекрасно понимал, что поддался сентиментальному порыву. Если бы Досев узнал о том, что он пригласил к себе дочку подследственного Арнаудова, это могло быть чревато неприятностями: не о чем вести с ней разговоры да еще в собственном доме и при свидетеле – с точки зрения следственной логики такой факт необъясним. Хотя и сам Станчев не мог найти удовлетворительного объяснения своему поступку.
    Как только Розалина и Иван переступили порог дома, он понял, что его опасения были напрасными: дочка Григора выглядела, как только что поднявшаяся из гроба. Темные круги под глазами, волосы в беспорядке. Присели без рукопожатий, Станчев еще раз обвел взглядом гостей и сказал:
    – Слушаю вас.
    Опустив голову, Розалина молчала.
    – Я думаю, вы понимаете ее состояние, – начал Иван. – Положение на самом деле настолько тяжелое?
    – Не из легких.
    Роси внезапно распрямилась и взорвалась:
    – Скажите мне правду, тут закралась какая-то ошибка, это невозможно… Я знала…
    – Что вы знали?
    – Об этой его алчности, посмотрели бы на весь этот музей, вывезенный из-за границы… – она подняла наполненные слезами глаза. – Что вы на меня смотрите? Думаете, я не видела… Он подмял под себя мою мать, выдрессировал ее, сделал из нее свое орудие, и она не вынесет всего этого, вот уже сейчас насилует пианино, как чокнутая…
    Последняя фраза произвела впечатление на Станчева. Дом Арнаудовых рушился.
    – Возьмите себя в руки, – сказал он как можно мягче, – слезами горю не поможешь. Ваш отец допустил серьезные нарушения – вы должны это знать.
    – Какие нарушения?
    – Те, о которых вы сами догадываетесь.
    – Но ведь он может всё вернуть – дачу, машины, все!
    – Уже поздно, знаете наши законы.
    – Никаких законов я не знаю и знать не желаю!
    – Роси… – сказал Иван.
    – Ты молчи!.. Скажите, чем я могу ему помочь?
    – Терпением и мужеством.
    Роси нервно засмеялась.
    – Иезуит!..
    – Арнаудова, оставьте риторику для полемических кружков. Что вы от меня хотите?
    Роси прошила его пронзительным взглядом.
    – Человечности.
    – Ваша мать находится под присмотром врача?
    Ответа не последовало.
    – Кто такой дядя Стефан?
    – Тот из ресторана. Подлец.
    – Советую вам не бросаться словами.
    Роси снова взорвалась:
    – Надоело мне их подыскивать… Они довели моего отца до гильотины…
    В дверях показалась Петранка, взгляды девушек встретились.
    – Праведница! – процедила Роси и рванула к двери, оттолкнув на пути Петранку. Иван бросился за ней следом.
    – Вот тебе последствия, Петруша, – словно за что-то оправдываясь, сказал Станчев.
    – На твоем месте я бы не впускала ее сюда.
    – В действительности человек может быть выше или ниже наших представлений о нем, моя девочка. Надо быть великодушным.
    – Ты думаешь, они этого заслуживают?
    Станчев погладил руку дочери.
    – Приготовь мне, пожалуйста, чайку.
    Он прилег на кушетку, вытянул ноги и уставился в потолок. Операция «Сближение» подошла к концу, скоро материалы следствия будут переданы в другие руки, все встанет на свои места. Вот только все ли? Нет, милый мой, сближение не удалось, оно с треском провалилось, и тебя обозвали Иудой. Конечно, глупо переживать, но такое прозвище терзает душу: представление на берегу моря оказалось лишним, и его можно представить в двояком свете, несмотря на побуждения… Несмотря на побуждения, повторил он, теперь попробуй объясни это после всего, что произошло. Как это сказал известный токсиколог по телевидению? Лечить человека, а не болезнь. Да, доктор, вы правы: вот и мы осуждаем не человека, а преступление в нем. Громкие, красивые слова, для амвона, не на каждый божий день… Надо не забыть позвонить Балчеву, Бадемову и Ваневой, они были честны со мной.
    Он прижал к уху телефонную трубку, набрал знакомые цифры.
    – Миха, это ты?.. Жду тебя на ужин.

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Top.Mail.Ru