Скачать fb2
Рейс туда и обратно

Рейс туда и обратно

Аннотация

    Иванов Ю. Н.
    Рейс туда и обратно: Повесть. — М.: Мол. гвардия, 1986. — 285 с., ил. — (Стрела).
    1 руб. 150000 экз.

    Калининградский писатель-маринист, известный читателям по книгам «Атлантический рейс», «Сестра морского льва», «Дорогой ветров», в новом произведении обращается к своей излюбленной морской теме. Выполняя рейс, экипаж танкера «Пассат» попадает в сложные и опасные, но в общем тоже обычные для моряков ситуации, которые постоянно создает им океан. Это повесть о наших современниках, людях долга, по первому зову идущих на помощь тем, кто в открытых широтах посылает в эфир сигналы: «Всем, кто меня слышит!»

    © Издательство «Молодая гвардия», 1986 г.


«ПАССАТ» УХОДИТ В ПЛАВАНИЕ. ЮЖНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

    Каждый очередной выход в рейс у старшего помощника капитана танкера «Пассат» Николая Владимировича Русова начинался с крупной семейной ссоры.
    В письмах с моря домой и дома, возвратившись из рейса, Русов обещал Нине, что уж на этот-то раз стоянка будет долгая, мол, ремонт — и действительно, в одном из рейсов были помяты фальшборта с правой стороны, в другом что-то с машиной случилось — и они вдосталь походят в кино, театр, рестораны; долго, целую вечность, будут вместе! И побывают в лесу, на рыбалке и... Но береговики брали социалистическое обязательство и производили ремонт не за три, а всего за полторы недели. Торопились, ведь танкер возил топливо на промысел. В далеких штормливых широтах дожидались топлива рыболовные траулеры, и экипаж танкера, а значит, и старпом Николай Русов тоже выискивали внутренние резервы и подготавливали свою посудину к выходу в рейс на двое-трое суток быстрее намеченного планом срока. И все никак не получалась длительная, как вечность, стоянка в порту.
    И наступил день, когда надо было снова сказать Нине о дне и часе отхода танкера.
    — Нинок, — окликнул жену Русов. — Послушай, милая...
    — Ешь, ешь. Как суп? — прервала его Нина. — А, чуть не забыла, билеты мне на завтра достали. На...
    — Видишь ли, мы завтра уходим, — как бы между прочим, произнес Николай. — А суп чертовски вкусен. Я такого супа...
    — Как это завтра? — Лицо у Нины побелело, глаза сузились в две кошачьи щелки. — Колька! Шутишь?
    — Нина, какие шутки? Всего и дел-то: сбегаем на юг да у экватора пошастаем. Раздадим рыбачкам топливо, раз-два — туда и обратно.
    — Туда и обратно?! А я опять жди да переживай? Да я спать не могу, когда ты в рейсе, чего только не мерещится! То у вас двигатель выходит из строя и ветер песет ваш танкер на камни, то вам в тумане траулер борт пропарывает!
    — Камни? Туман?.. Я тебе про это не рассказывал, — пробормотал Николай Русов, вяло шаркая ложкой в тарелке. И это действительно было так: мало ли что случается в каждом рейсе? Но зачем об этом рассказывать жене, напрасно волновать ее? — А суп, я тебе скажу, просто чудо.
    — Уж ты такой, молчун! — выкрикнула Нина, игнорируя льстивое замечание Николая насчет супа, и отвернулась. — Колька, я больше не могу. Все эти ожидания, волнения. Все мечтаем, планируем... лес, озеро... Вот билеты на концерт достала.
    — Хорошо! Попрошу, чтобы отход отсрочили на неделю. — Русов резко отодвинул тарелку. — Сходим в лес. И на концерт!
    — Тебе уже и суп мой не нравится?! — воскликнула Нина. — Ненавижу!
    Она выскочила из кухни и так грохнула дверью, что показалось — дом сейчас рухнет и превратится в груду кирпичей и древесного мусора. Ну, дела...

    — Коля, гукни по радио, пускай публика очищает танкер, — оказал капитан Михаил Петрович Горин. — Зеленые фуражки топают, закрываем границу.
    — Сам вижу, что идут, — сердито отозвался Русов, потому что не любил подсказок, и, выйдя на крыло мостика, окинул взглядом заснеженный пирс. Было морозно, мела метель. Ну Нинка, ах какая ты дрянь! Они так и не помирились. Неужели не придет проводить? Зябко поежившись, Русов вернулся в рубку, включил судовое радио и проговорил в микрофон: — Всем провожающим немедленно покинуть борт судна. Членам экипажа собраться в салоне!
    И снова вышел из рубки. Раскачивался, постукивал о борт корпуса танкера парадный трап. Провожающие — матери, жены, дети — покидали танкер и выкрикивали какие-то последние, очень важные слова и советы. А навстречу им поднимался наряд пограничников — офицер и трое солдат. Прибыл и прошел в рубку лоцман. «Нинка, разве так можно?..» Вместе с капитаном Русов отправился в салон, где офицер-пограничник ставил в паспортах отметку «выезд из СССР» и дату. Собрал паспорта, протянул Русову: вот и все. Счастливого плавания! Громко топоча сапогами, пограничники направились к выходу из салона, а Русов проводил их. Трап качнулся и опустел. Русов стоял на нижней его площадке и вглядывался в снегопад: ах Нинка, ну Нинка!
    — Вирать? — крикнул сверху от лебедки боцман.
    — Вира, — сказал Русов. Лебедка заурчала, и трап пополз вверх. — Стоп! — тут же скомандовал он.
    Из снежной круговерти вынырнул «Москвич» с помятым крылом. Этот «Москвич» Николай узнал бы из тысячи других. Хлопнула дверка. Прижимая к себе какие-то пакеты и свертки, Нина кинулась к трапу. Трап пополз вниз, и, не сходя на землю, Николай обнял Нину, стиснул так, что она вскрикнула.
    — Прости меня, дуру, — всхлипнула она. — Вот тут свитер, купила вчера, и пирожки...
    — И ты прости. Не волнуйся. Сбегаем туда и обратно и... домой...
    — Береги себя, Коля. Радируй почаще.
    — Николай Владимирович, — послышался из снежной метельностн голос капитана, — пора-пора!
    Русов махнул рукой: вира! И трап поехал вверх, а заснеженная земля и лицо Нины вниз. Русов взбежал на палубу, перегнулся через фальшборт. Танкер вздрогнул между его корпусом и пирсом показалась черная, в разводьях нефти щель. Она становилась все шире и шире. Нина стояла на самом краешке пирса, и Русов очень боялся, чтобы она не оступилась в эту черную, холодную воду.

    Все в этом рейсе было так, как и в прошлом, и позапрошлом их походе в океан. Та же толчея в проливе Зунд с нахально прущими поперек пути теплоходами-паромами. Те же ревущие над самыми мачтами «Боинги», совершающие посадку на аэродроме Копенгагена. И плотный, насыщенный знобкой влагой и тревожными гудками теплоходов Ла-Манш, а потом мерно и невозмутимо громоздящийся свинцово-фиолетовыми валами суровый старина Бискай... Но в отличие от прошлого рейса в Бискайском заливе не штормило, тут уже весна была в полном разгаре, солнце грело вовсю, и свободные от вахт механики и матросы высыпали на верхний, пеленгаторный мостик загорать.
    А потом путь на юг, путь мимо Канарских и Азорских островов, вдоль берегов Африки, из которой горячие ветры несли мельчайший, красный, как перец, песок, скрипевший на зубах; пламенные закаты и стайки пестрых, как стрекозы, летучих рыб из-под форштевня. Некоторые из них падали на палубу танкера, и судовой кот Тимоха охотился на них, а Жора Куликов, юный штурманок, совершавший всего третье плавание на танкере, бегал спасать — кидал их назад, в родную стихию. И ловля золотисто-синих макрелей на троллы — длинные крепчайшие шнуры с блеснами. Их пять-шесть вывешивали с кормы в кильватерную струю. Время от времени на корме слышались радостные крики: попалась! Конечно же, среди восторженных ловцов был и Жорка, и эти рыбины были ему в новинку. Что ж, это хорошо. Моряк должен любить море. В каждом рейсе его должно что-то радовать, он должен узнавать что-то новое о жизни океана, с которым связал судьбу. И должно быть постоянное ожидание какого-то чуда, которое тебе должен преподнести океан. Если ты ничего, кроме заработка, от океана не ждешь, конец тебе как моряку. Каждый рейс станет похожим один на другой, сплетутся они в тягостную череду, потеряет морская работа вкус и звуки, все опаскудеет, обрыднет.

    Все на юг, все на юг! Долгий-долгий путь из родного северного полушария в чужое южное. И вахты, политучеба, стенгазета, за которую отвечал Николай Русов, мелкие стычки с капитаном (тот вечно любил делать старпому какие-то подсказки, в которых он не нуждался), и старые кинофильмы в салоне.
    Миновали 20-ю «винную» параллель, называемую моряками так, потому что по пересечении ее к столу раньше подавали по двести граммов сухого тропического вина, оно немного скрашивало однообразие далекого пути и, как уверяли моряки, «утоляло» жажду — теперь вино заменили соками! Пересекли экватор. На танкере было всего трое парней, кто переходил экватор впервые, и их «крестили» в сделанном для этого торжества чане, и сами бултыхались, веселились как ребятишки, а спустя некоторое время миновали и двадцатую параллель уже не северного, а южного полушария!
    Минула еще неделя, и танкер «Пассат» пришел в «ревущие сороковые» широты, а потом спустился еще южнее и начал раздавать топливо работающим в этих ветряных, промозглых широтах, воняющим несвежей рыбой за милю от траулера «Рыбачкам», как с любовью и уважением говорили про них моряки танкера, отчаянным, терпеливым людям.
    Все на юг, на юг! Курс 162 градуса. Сильный нордовый ветер. Пустыня. Серо-зеленая, колеблющаяся, воющая, поскуливающая... Тучи, нагруженные мокрым снегом. Зыбкая мешанина воды, куда ни кинешь взгляд, и пятикилометровые глубины под килем. Серо-зеленый сумрак в ходовой и штурманской рубках, будто и сюда, как в аквариумы, налилась холодная, антарктическая вода. И лишь три альбатроса несколько оживляли этот пейзаж. Пристроились к танкеру, летят следом.
    Однако, этакое свинство, четверть девятого, а Жорки Куликова не видно и не слышно, опять проспал. Русов сидел на диване в штурманской рубке. Он уже сделал запись в вахтенном журнале: «Вахту сдал...», но ничего он ее не сдал и теперь, поджидая третьего помощника капитана, сочинял письмо Нине. Плавбаза со снабжением для рыбаков должна вот-вот прийти в район работы Южной экспедиции, вот и выдалась оказия послать с ней письма. Уже груда конвертов, уложенных в целлофановый мешок, лежала в углу штурманского стола.
    Мучился. О чем писать? Что жив-здоров, он уже написал, что любит ее, скучает — тоже. Он задумался, уставился в окно-иллюминатор. Какие величественные эти птицы океана — альбатросы. Семья, по-видимому. Двое белых, а третий серый, явно молодой и робкий. Наверно, еще никогда не видел таких громад, как танкер. «И людей не видел», — подумал Русов и улыбнулся. Вот родители и показывают своему крылатому отпрыску это чудо. Время от времени самый крупный из альбатросов догонял танкер и летел вдоль его правого борта на уровне надстроек. Он медленно, плавно как бы выплывал из обреза иллюминатора. Кажется, распахни иллюминатор, протяни руку и дотронешься пальцами до кончика широкого и острого крыла птицы.
    И Русов встал, быстро отвинтил барашки, протянул руку. Альбатрос посмотрел в его лицо умным карим глазом, слегка шевельнул крыльями, заглянул в рубку, а потом резко отвернул и, сносимый ветром, полетел к корме. Там, то опускаясь к воде, то плавно взмывая, кружили его подруга и родное чадо. Русов поглядел вслед громадной птице. Ну, конечно же, отец звал молодого: «Лети за мной, я покажу тебе человека».
    О чем же все-таки написать Нине? О том, что они уже раздали топливо шести траулерам, работавшим несколько севернее этих широт? Что судовой врач-хирург, а был им в этом рейсе общительный толстяк Толя Гаванев, сделал одному рыбаку операцию, выпластав аппендикс, а другому ампутировал отбитый люком палец? Что во время бункеровок порой рвутся швартовые тросы и шланг?.. А, бежит, стервец!
    — Уф, прости, Николай Владимирович! Черт-те что... Будильник опять подвел, а вы могли бы и позвонить! — Жора ворвался в рубку. Лицо со сна розовое, волосы взлохмачены, один ботинок зашнурован, другой нет. Конечно же, он и не позавтракал, пошлет теперь кого-нибудь из матросов на камбуз и будет на вахте жевать горбушку с маслом. — Ну, вы даете, чиф. Отчего бы и не позвонить? Вахту принял, идите, отдыхайте.
    — Жора, ты ведь из морской семьи, да?
    — Угу. Из морской. И прадед, и дедушка, и папаша — все моряки. Только на Черном море. Да и мама в юности рыбачила. На кунгасах. Вы знаете, Николай Владимирович, молоко у нее было солоноватым! Мог ли и я не стать Одиссеем, чиф? — Жора засмеялся, гребанул пятерней волосы и, что-то мурлыкая, быстро расписался в журнале: «Вахту принял». Повернулся. Высокий, ладный, симпатичный, улыбающийся, этакая беззаботная юность. — А что, чиф?
    — А то, что ты их всех позоришь, поросенок ты этакий. И я тебя снимаю с вахты. Иди. Полопай и можешь спать сколько влезет. — Лицо у Куликова вытянулось, он еще улыбался, полагая, что Русов шутит, но старпом свернул листок бумаги, сунул его в карман и с суровым выражением лица направился в ходовую рубку. Вот-вот должен был начаться промысловый совет. Жора кинулся следом, наступил на шнурок, чертыхнулся, схватил Русова за рукав. Тот дернул рукой: — Сказал, иди!
    — Добрый день, товарищи рыбаки. Начинаем наш очередной промысловый совет, — послышался в этот момент сиплый басок из динамика радиопередатчика.
    Это начальник промысла, обосновавшийся на одном из траулеров, Василий Васильевич Попов, вел ежедневный совет капитанов: — Во-первых, рад сообщить, что в район промысла уже прибыл танкер «Пассат»... «Пассат», вы нас слышите?
    Жора схватил микрофон, но Русов накрыл микрофон ладонью.
    — Моя же вахта, чиф! — зашептал Куликов. — Простите, вот честное...
    — Взгляни на себя! В таком виде участвовать в совете?
    — Да кто видит?!
    — Я вижу. Рулевой матрос видит!
    — «Пассат», вы нас слышите? — несколько обеспокоенно спросил начальник промысла. — «Пассат», вы включаетесь в совет?
    — Слышим, слышим, здравствуйте, Василий Васильевич, товарищи капитаны и все, кто на совете, — вырвав из рук Жоры микрофон, проговорил Русов. Взглянул в побледневшее от волнения лицо штурмана, прошептал яростно: — Иди! Умойся! Причешись, оденься как следует... — Куликов как мальчишка подпрыгнул, кинулся к себе в каюту, а Русов продолжил: — Мы уже докладывали вам, что привезли двадцать тысяч тонн, но в соответствии с указанием управления отдадим не все, а лишь тем судам, кто особенно нуждается. Нам еще южнее идти.
    — Вас понял, «Пассат», — пророкотал Попов. — Позже я сообщу, каким судам и сколько надо будет дать топлива. Итак, товарищи, прошу высказаться по установленному порядку.
    Куликов ворвался в рубку. Умыт, причесан, в белой рубахе и черном галстуке. Пританцовывая от нетерпения, он протянул к микрофону руку, но Русов еще помучил его. Он хмурился, глядел в лицо Жоры, а тот, весь нетерпение и невинность, то улыбался, то тоже суровел, опасаясь, что Русов передумает, не простит его, прогонит все же с вахты. Старпом показал кулак. И Жора вздохнул облегченно, взял микрофон. И вдруг сказал в него:
    — Рады вас видеть, товарищи моряки... Вернее, слышать!
    — Кха... — кашлянул Попов. — «Ордатов», начинайте.
    — Работаем в квадрате «Харитон-три». Крутая, валкая волна, ветер порывами до девяти баллов, плотные снеговые заряды. Сделали два траления, два колеса. Пусто у нас, Василий Васильевич, будем перебегать в соседний квадрат... Топливо — это хорошо, но когда будет база? Курево кончилось, а без курева какая работа?
    — Вас понял. По уточненным данным, база будет через неделю. Это для сведения всех, чтобы не заканчивали все разговоры просьбами о куреве. Кстати, в стране ведется борьба с курением, так что можно включаться... «Омега», что у вас? Где вы?
    — Квадрат «Харитон-двенадцать». Три траления. Девять, восемь и четырнадцать тонн. Гм... кошка Манюська у нас родила. Помните, в прошлом рейсе брали к себе в гости кота Тимофея с «Пассата»? Очень хорошенькие котятки.
    — «Омега», не засоряйте эфир.
    — Минуточку, Василий Васильевич, все ж живые существа. Товарищи, в конце переговоров сообщите, кому нужны котята. «Пассат», Манюська и котятки передают привет отцу!
    — Говорит «Кушка». «Харитон-четыре». Колесо, колесо, восемь. Отдаем четвертый трал. А худо все ж без курева, Василий Васильевич! «Омега», столбим котеночка. Котика.
    — «Овен» на связи. Ремонтируем промвооружение. «Омега», и нам котеночка. Не возражаем и против кошечки.
    — «Кречет» говорит. Два колеса, четыре тонны, обрыв трала.
    — «Ключевской» в эфире. Три постановки. Восемь, двенадцать, пятнадцать. Возле кормы стадо кашалотов кружит, мешают траловым работам... Василий Васильевич, у нас стиральная машина гигнулась, механики, золотые руки, туда их... гм, наладить не могут. Прошу дать добро на стирку тряпок на борту плавбазы. Когда появится тут.
    В ходовую рубку танкера пришли Михаил Петрович и судовой врач Толя Гаванев.
    Капитан был высок и худ. Он чуть горбился, будто боялся удариться головой о подволок. Неважно выглядел капитан «Пассата». Лицо серое, глаза тусклые, голова втугую обмотана полотенцем. Не молод, вот-вот и бросит свой последний в жизни якорь: на пенсию...
    В южных широтах его мучили тяжелые головные боли, от которых, кажется, не помогали никакие лекарства. Заложив руки за спину, капитан зашагал по рубке взад-вперед. Вот так и промарширует часа два-три, лицо грустное, брезгливое, будто все то, что делается в рубке и на судне в целом, все делается не так, как бы нужно, а раз не так, то виноват в этом старший помощник капитана Николай Владимирович Русов. Ну что бродит? Трещит башка, шел бы в свою каюту!.. А доктор пристроился в углу, прислушивался к голосам капитанов: не понадобятся ли кому его услуги?
    — Да, вот тут что еще... — неуверенно загудел в рубке голос «Ключевского». — Камбузный наш матрос ожидает ребенка...
    — Что-о? — тревожно всколыхнулся голос начальника промысла. — Как это понять?
    — Да деваха у нас, Танюшка Конькова, камбузница, — промямлил «Ключевской». — У нее уже четыре месяца было, когда шли в рейс. Просочилась через медицинскую комиссию, и вот, говорит, скоро будет... пора. Так что в порт ей надо. Будем на плавбазе постирушки делать и ее пересадим.
    — Добро, — проворчал Василий Васильевич. — Последите там, чтобы другие ваши матросы не понесли! Гм, «Коряк», как у вас дела?
    — Три, пять, девять, — загудел мощный, рокочущий голос «Коряка». — У нас тут тоже неприятность. Металлическая стружка механику в глаз попала. Нужен хирург с «Пассата»... И топливо на исходе.
    — «Пассат», слышите? Бункеруете сегодня «Коряка», ну и хирургу надо было бы взглянуть, что там у парня с глазом.
    — Вас поняли хорошо, — сказал, включившись в разговор, Русов и поглядел на капитана. Тот или не обратил внимания на просьбу «Коряка», или, измученный болью, вообще не слышал голосов, разносящихся из динамика. Русов повернулся к Гаваневу, тот закивал головой, прижал руки к груди, и Русов добавил: — Рядом со мной хирург, сейчас он будет готовиться к пересадке. Слышите, «Коряк»? Закончится совет, переходите на шестнадцатый канал, договоримся о точке встречи.
    — Вас понял, — торопливо отозвался «Коряк». — Хирургу презентуем редкую ракушку... Василий Васильевич, девчушка, что ожидает малыша, славная. Знаем мы ее хорошо, в прошлом рейсе у нас буфетила, так что не ругайте ее, бедолажку.
    — «Коряк», не засоряйте эфир, — строго произнес невидимый Василий Васильевич. — Продолжаем совет. «Орион», что у вас?
    — А у нас три колеса, четыре и восемь тонн. И нам котеночка! Обязуемся окружить его теплом и заботой. «Омега», слышите?
    — «Олонец» говорит. Шесть, две и девять. Мы тоже знаем Танюшку с «Ключевского», Василий Васильевич. Добрая, милая девчушка. А что ребеночка ждет, так это же счастье большое...
    — «Олонец»?!
    — ...может, моряк будущий, а? Посоветовались мы тут и решили: на судне собрать ей наше рыбацкое, морское приданое. Думаю, что все моряки промысла откликнутся на наше предложение.
    — А как она себя чувствует? — спросил вдруг Русов. — Здорова?
    — Хорошо себя чувствует, — тотчас отозвался «Ключевской». — А за предложение «Олонца» спасибо большое. Девчушка одинокая, ни отца у нее, ни матери.
    — Товарищи, товарищи! — заволновался Василий Васильевич Попов. Помедлил чуть. Слышно было, как вода булькает. Наливал, наверно, в стакан. Шумно вздохнул. — Ну с чего вы взяли, что я ее ругать буду? Поддерживаю предложение «Ключевского». Спасибо. А теперь продолжим наш совет. «Стрелец», как у вас дела?

    Вскоре промысловый совет окончился. Русов связался по радиотелефону с «Коряком», уточнил его координаты и потом вместе с Жорой вычертил курс на карте. Идти к «Коряку» было около пятидесяти миль. Как раз после обеда и подгребут. Поглядел в иллюминатор, нахмурился: волна баллов семь... А ветерок не успокаивается, распевает свои злодейские песни. Того и гляди, разгуляется погодка! Мука, а не бункеровка будет. А тут еще больной... Как пересаживать Толика на траулер? Есть же строжайшее распоряжение управления: пересадку людей производить лишь в тихих, спокойных условиях. Усмехнулся: да бывают ли тут такие? Опять доктора на «пузырях» переправлять? Все риск, риск!
    С капитаном, что ли, посоветоваться? Но тот слишком осторожным стал, запретит. Да и понятно: зачем брать на себя ответственность, нарушать указания начальства, когда вот-вот и ты навсегда сойдешь на берег? Конечно же, Михаилу Петровичу хочется уйти на пенсию с благодарностями, а не с выговорешниками... Вздохнул. Поглядел на доктора. Тот сидел на диванчике, качал ногой, курил сигарету. Встретился с озабоченным взглядом Русова и подмигнул: не дрейфь, старпом. Живы будем, не умрем!
    Внизу громыхнула стальная дверь.
    — Чиф, боцман Тимоху повел прогуливать, — сказал рулевой Серегин. — Утопит он все ж кота.
    Русов, Жора и доктор поспешили в ходовую рубку и прильнули к лобовым окнам-иллюминаторам. По переходному мостику, задрав хвост, бежал к полубаку судовой кот Тимоха. А за ним топал громадными сапожищами с голенищами-раструбами боцман Дмитрич, поглядывал вправо-влево, обозревал палубу: не напакостил ли океан? Не погнул ли леера волнами, не смыл ли пожарный ящик с песком?
    Порой танкер зарывался носом в волну и вода прокатывалась по стальной палубе, кипела и плескалась на полубаке вокруг якорной лебедки. Подрыгивая то одной, то другой задней лапой, Тимоха застыл на самом краешке переходного мостика. Боцман приучил кота «гулять», делать свои маленькие и большие дела в сопло клюза якорь-цепи правого борта. Вода схлынула с полубака, танкер, задирая нос, начал карабкаться на очередную волну, и кот ринулся к клюзу.
    — Торопись, Тимошка, — сказал Жора и засмеялся: — Отец!
    Прижав уши к лобастой башке, кот присел и. вздернул короткий хвост палкой. В этот момент полубак танкера был как бы на взлете. «Торопись, же, черт серый! — нетерпеливо подогнал кота и Русов. — Сейчас танкер опять начнет зарываться в волну... Быстрее, гад проказливый!»
    Нос танкера резко пошел вниз. Под скулами бурно вскипела вода. Что-то выкрикнул боцман. Все находящиеся в рубке замерли: сейчас потоки воды рванут через клюзы на полубак и смоют отважного кота. Вот сейчас, вот... Но Тимоха был настоящим морским котом: все успел! И еще демонстративно скребанул лапами железо, оглянулся на клюз, а потом серым пушистым вихрем метнулся к протянутым рукам боцмана.
    В то же мгновение из клюза, будто два белых, пенных взрыва, вода кипящая выкинулась. Потоки ее забурлили на палубе и полубаке, танкер зарылся носовой частью в волны, тяжко содрогнулся. Прижимая к себе кота, боцман торопливо отступал по переходному мостику к ходовой рубке.

    — Сколько там?
    — Жуть... Думаю, уже под семь баллов, чиф. Что делать-то будем, а? — Освещенное лампами подсветки приборов лицо Жоры Куликова было каким-то зеленоватым, испуганным. Он то напряженно всматривался в темень, расстилавшуюся впереди танкера, то быстро оглядывался на Русова и что-то мучительно глотал. Глотал, но все никак не мог проглотить. — Опасно вязаться с «Коряком», чиф! Дед Иван говорил мне: «Как семь баллов, бди, моряк».
    — Все в море опасно, Жорик. Лишь только покидаем сушу, дорогой мой Одиссей, как мы ввергаем себя в пучину множества опасностей, поджидающих нас на каждой миле. Так что бди. «Коряк» на связи?
    — На связи. Говорить будете? «Коряк», «Коряк», как нас слышите?
    — Хорошо вас слышу. Уже видим ваши ходовые огни. Зажигайте иллюминацию, у нас все готово к бункеровке. С богом, да?
    — Готовьте свои веревки. Сейчас связываться будем... — Толя Гаванев выкрикнул из угла рубки: «Как там больной? Пускай готовят к операции!» — И Русов, не спрашивая о самочувствии больного, сказал: — Готовьте своего больного, видите, что на улице творится? Волны выше сельсовета.
    — Да тут всегда так, — проворчал «Коряк». — Подгребайте, да?
    — Эй, «Коряк», курить не вздумайте во время бункеровки...
    — Роднуля, вы же слышали совет: неделю без курева маемся. Может, подкинешь ящичек сигарет, да?
    — Дадим вам ящик сигарет. А вы нам рыбки.
    — Роднуля, может, вначале дадите курева, а уж потом начнем бункеровку? Вы ведь не хотите увидеть мертвый траулер?
    — Мы вам дадим, вы там все закурите, а у нас топливо. Б-бам-м! И поплывут по волнам обломки... Минутку.
    В рубку вошел радист и по торопливости, с какой он вошел, по тому, как, отвернувшись, протянул Русову листок радиограммы, старший помощник капитана понял: скверные вести.
    — Что там? — спросил он, не принимая радиограмму. — Быстрее.
    — Сообщение из Кейптауна. В наши широты надвигается ураган «Элла». Скорость ветра до сорока метров в секунду.
    — Ч-черт, этого еще недоставало. Синоптическую карту приняли?
    — Степан Федорович пошел ее принимать... Да вот он идет.
    — «Пассат», «Пассат», почему исчезли из эфира? — словно почувствовав недоброе, заволновался «Коряк». — «Пассат»!
    Грохнула дверь, второй штурман, Степан Федорович Волошин, ввалился в рубку, в его руках шуршал остропахнущий лист бумаги. Отдав микрофон Куликову, Русов двинулся следом за ним в штурманскую рубку. Степан Федорович расстелил карту на штурманском столе, прижал ее пухлыми ладонями, склонился, вгляделся в карту. И Русов вгляделся. Широта... долгота... Их точка в океане, отмеченная Степаном Федоровичем, рядышком «Коряк». И чуть в стороне какой-то клубок со стрелками, нацеленными в сторону «Пассата» и «Коряка». Степан Федорович молча взглянул на Русова, под сузившимися его глазами синевато набрякли мешочки, губы сложились в трубочку, будто второй помощник капитана хотел свистнуть. Не свистнул. Сказал:
    — Через несколько часов эта дуреха «Элла» будет здесь, а мы с траулером на веревке, со шлангами. Соображаешь? Может, уткнемся носом на волнишку да переждем? Уж очень все рискованно, Коленька, к чему же нам самим усложнять ситуацию?
    — А больной ждать будет?
    — «Пассат», «Пассат», — взывал «Коряк». — Ну что там у вас?.. «Пассат», топливо у нас почти что на нуле, слышите? И вот что еще: только что приходила наша врачишка. Плохо больному, говорит, очень!
    — Скажи: не можем, — зашептал Волошин. — Живи проще, Коля.
    Русов медленно вернулся в рубку. Растерянно улыбаясь, Жора Куликов протянул ему микрофон. За своей спиной Русов чувствовал шумное дыхание Степана Федоровича, а из угла рубки сверкнули стекла очков доктора Гаванева. «Коряк» опять ворвался в эфир, и по напряжению в голосе капитана траулера Русов понял, с какой тревогой они ждут вестей с «Пассата». Конечно же, и они уже получили штормовое предупреждение, понимают и они, как опасно начинать бункеровку в таких условиях, ведь с каждой минутой ветер будет крепчать, волнение усиливаться... Но и то понимал отлично Русов, что, останься «Коряк» без топлива в ураган, недалеко и до беды. Остановится двигатель, развернет судно бортом к волнам и...
    — Плох наш больной, слышите, «Пассат»? — все более наполнялся тревогой голос капитана траулера. — «Пассат», ждем бункеровки и вашего хирурга... Слышите меня?
    — Слышу вас хорошо. Вижу ваши огни. Сейчас начнем работы. Хирург уже готов к пересадке на траулер.
    — Николай Владимирович, какая еще бункеровка в такую погоду? О какой пересадке на траулер хирурга идет речь? — Михаил Петрович Горин вышел из своей каюты. Даже при скудном освещении рубки было видно, какое у капитана «Пассата» желтое, прямо-таки восковое, перекошенное страдальческой гримасой лицо. — Баллов уж восемь! Кто дал разрешение?
    — Капитан, вы ужасно выглядите. Идите в каюту, лягте. Толя, дай капитану снотворного.
    — Хорошо, — сказал, немного подумав, капитан. — Коля, поменьше риска, все надо делать технически грамотно!
    — Куликов, зажигай все огни. Где боцман?
    — Корма, корма! — позвал Жора по радиосвязи. — Боцман, к бункеровке готовы?
    — Все, Кулик, готово! — сердито рявкнула корма. — Заледенели уже. Давай быстрее, Кулик.
    — Хорошо, сейчас начинаем. — Куликов поглядел на Русова. — Боюсь я, чиф. Коленки дрожат...
    — Твоя вахта, Георгий Николаевич, — сердито сказал Русов. — Работайте, третий помощник капитана. — Куликов отер ладонью пот со лба, обхватил себя руками за предплечья, отвернулся. Русов позвал траулер: — «Коряк»! Будьте предельно внимательны. Заходим вам с кормы, даем бросательный. Не хлопайте там ушами, ловите сразу, чтобы не делать повторного захода.
    — У нас все готово, — облегченно отозвался траулер. — Махнемся киношками, да?
    — Махнемся, «Коряк», махнемся, — сказал Куликов.
    Он шумно вздохнул, распрямился, подошел к пульту включателей освещения. Над палубой и кормой вспыхнули мощные лампы. Жора взглянул в окно. И Русов поглядел. Свет залил обширный участок воды. И в этом ярком свете океан представлял собой еще более мрачное, грозное зрелище. Бесконечная череда волн, пена, сорванная ветром, снежная крупа, плотным роем мечущаяся перед окнами. Куликов, не оборачиваясь, протянул руку, Русов отдал микрофон, и Жора проговорил:
    — Внимание, «Коряк». На вахте третий помощник капитана Георгий Николаевич Куликов...
    — А капитан? Или перед этим старпом говорил? — встрепенулся. «Коряк». — У нас тут капитан.
    — ...Георгий Николаевич Куликов, — повторил Жора и покосился на Русова, тот чуть приметно кивнул. — Прошу все необязательные разговоры прекратить. Приступаем к работе. — Он повесил микрофон, быстро прошел на левое крыло мостика, распахнул дверь. Плотный поток холодного, сырого воздуха ворвался в рубку. Выглянул. Захлопнул дверь, сказал вахтенному рулевому: — Шурик, пять вправо. — И опять покосился на Русова, тот посмотрел вперед, где в снежной круговерти то взбрасывалась, то опадала корма траулера, и кивнул: хорошо. И плавно помахал ладонью. И Куликов тотчас понял этот знак, перевел рукоятку машинного телеграфа на «самый малый». Сказал рулевому: — Так держать. Влево не ходить.
    Русов закурил. Вышел из рубки, а потом вновь пришел доктор, шепнул, что капитан спит. Демонстративно, слишком громко зевнув, ушел Степан Федорович. Русов усмехнулся: никто не хотел делить с ним ответственности. И тут же подумал, что нет, не то. Второй помощник капитана покинул рубку, чтобы Жоре было спокойнее работать.
    Вот он, траулер. Из снежной круговерти медленно выплывали серые контуры раскачивающегося на крутых волнах судна. Чудовищные качели. То траулер стремительно всплывает куда-то вверх, в небо, а они валятся, валятся вниз, то, наоборот, танкер взмывает под низкие, лохматые облака, а траулер скатывается по крутым горбинам волн вниз и весь скрывается в брызгах и пене. Плотный, белый ком чаек над кормой, оранжевые куртки рыбаков...
    Медленно, на самом малом ходу, будто подкрадываясь, танкер подходил к траулеру. Нужно пройти мимо него «впритирочку», а потом отдать с кормы швартов. Чертовски трудная эта операция! Танкер — стальная громадина в полторы сотни метров длиной, траулер чуть поменьше. Рассчитай-ка тут «впритирочку»! Чуть ошибешься, и волны «сложат» теплоходы, набросят друг на друга бортами... Русов достал носовой платок, вытер вспотевшие ладони. Да, тут чуть ошибешься и... Но вся жизнь моряка покоится на этом «чуть-чуть». Швартовка ли, бункеровка, вход ли в порт или движение по узкостям, каждый шторм, ураган, да и просто движение по океану: чуть ошибся штурман в расчетах — и вылетит твоя посудина на рифы или мели, чуть недоследят механики за своей машиной — и остановится двигатель в самый критический момент. «Чуть-чуть»... Волны, ветер, резко меняющий свою силу, течения, гигантские массы судов: все тут надо рассчитать, учесть... Но не слишком ли уходит судно влево?! И Русов чуть не вскричал: «Бери правее, Кулик!», но сдержал себя, сказал:
    — Не взять ли нам чуть правее, на пяток градусов?
    — Пройдем слишком далеко от траулера, — ответил Куликов. — Не добросят выброску, чиф...
    — Да, пожалуй, — согласился Русов. И прошел на крыло мостика, выглянул, подставив лицо сырому ветру. Хорошо подходим. Все хорошо. — Да, Георгий Николаевич, так держать.
    Уф! Легче самому все делать, чем наблюдать за действиями другого штурмана. И улыбнулся, кивнул Жоре: молодец. И тут же опять холодком омыло сердце: а все же не очень ли жмется Кулик к траулеру?! Черт бы побрал этот шторм, надвигающуюся «Эллу», «Коряка». Топливо, видите ли, у них на исходе! Врут, поди. Курить им, обормотам, отчаянно хочется, такие и через рифы за пачкой сигарет попрутся!.. Русов сжал пальцами мышцы в районе сердца, потискал, отпустил.
    Серые, в рыжих пятнах надстройки траулера медленно проплывали вдоль левого борта танкера. Как близко! Боже, пронеси и помилуй... «О-о-оо!» — покрывая гул ветра, разнесся над океаном веселый рев многих глоток. Рыбаки толпились на пеленгаторном мостике и кормовой палубе траулера. Этим что шторм, что не шторм. Знали: курево будет.
    — «Коряк», «Коряк», как идем? — проговорил Куликов в микрофон.
    — Хорошо идете, — отозвался «Коряк». — Второго захода делать не придется, Георгий Николаевич, да?
    — Тьфу-тьфу, — отозвался Куликов. Спросил: — Корма, как там у вас?
    — Ползешь, как насекомое... — пробурчал с кормы закоченевший боцман. — Хорошо идем. — И прикрикнул: — Тимоха, куда полез? Брысь! Простите, котишка тут возле ног шастает.
    Русов улыбнулся, оглянулся, а где же доктор? А, вот он, уже в спасательном жилете, на голове шапка-ушанка, на груди привязанный веревкой саквояж с инструментами. Кивнул Русову: я готов.
    — Сидеть мне за тебя в тюряге, — сказал Русов. — Топай в корму, потрошитель.
    Прошли вдоль траулера. Острый, то опадающий, то вскидывающийся форштевень «рыбачка» ушел за корму танкера, и Русов увидел, как взвился сильно кинутый боцманом бросательный конец и упал на сырой полубак «Коряка». Подхваченный матросами, пополз, заплюхался в волнах швартовый конец с танкера к траулеру, а с траулера на танкер.
    Доктор подошел к Русову, что-то весело буркнул и ткнулся холодным носом в его лицо, заспешил в корму. «Пузыри» — шесть резиновых буев-шаров, стянутых сеткой, уже прыгали возле корпуса танкера, а боцман, спустившись на штормтрапе, проверял, надежен ли плотик.
    Вот и доктор полез. Уселся посреди «пузырей». Свесившись над водой, Дмитрич опустил ему на колени мешок с двумя коробками кинофильма и второй мешок — с сигаретами. Доктор повозился, устраиваясь удобнее, и что-то крикнул, но ветер унес его слова. «Пузыри» взлетали на гребни волн, и хорошо была видна скорчившаяся фигура доктора, он руками прижимал к себе мешки. В следующий момент плотик проваливался среди волн, трос ослабевал — не оборвался ли?.. Да нет же, вот снова натянулся!
    Корпус танкера уже не прикрывал плотик от ветра и волн, «пузыри» плясали и взметывались в волнах, как бешеные, потоки воды обрушивались на доктора, и в какой-то из моментов Русов вновь подумал, что напрасно не послушался опытного Степана Федоровича Волошина, разрешил доктору идти на траулер, но где же плотик?! Русов выхватил из ящика бинокль, выскочил на крыло мостика: плотик прыгал в волнах возле борта «Коряка». «Да тяните же его живее! — думал Русов. — Да что же вы там мешкаете?» Так они еще бросательный конец доктору не подали, а плотик сносит, не затянуло бы под корму. Сырой снег лепился на лицо, холодные струйки стекали за воротник... Вот наконец-то выброску метнули с «Коряка». Прямо на доктора! Ага, правильно, чуть подвернули траулер к ветру, прикрыли плотик корпусом судна. Карабкается уже док на траулер... Ну и холодина, просифонило всего! И он нырнул в ходовую рубку.
    — «Коряк», «Коряк», приняли доктора? — спросил в трубку радиотелефона Куликов. — Все в порядке?
    — Приняли доктора, приняли, — озабоченно отозвался траулер. — Вот только личико он себе немного поцарапал, да.
    — Кино и сигареты не подмокли?
    — Все тут в порядке. Сейчас грузим вам свою киноху и рыбу. Пять ящиков. А вы подавайте шланг, да?
    — Хорошо, «Коряк». Следите за скоростью, а то на такой волне и концы и шланг порвем. — Куликов взглянул на Русова, тот отрицательно помотал головой, мол, «мне добавить нечего». И Куликов закончил переговоры: — За скоростенкой поглядывайте!
    — Я в корму. Погляжу, что там, — сказал Русов.
    Однако прежде чем отправиться в корму, Русов спустился к себе в каюту, как тут хорошо, тепло!.. Медля, так не хотелось вылезать на холод, он выволок из рундука чемодан и достал мягкий, легкий свитер, от которого исходил чуть приметный запах: Нинка держала в платяном шкафу флакончик болгарского розового масла. Русов прижал свитер к лицу, постоял так немного, вздохнул и, надев свитер, заспешил из каюты. Плясал в волнах, приближался к танкеру плотик с кинофильмами и рыбой, боцман Дмитрич с двумя матросами подтягивали его за обледенелый трос. Слышалось постукивание металла о металл. Корма то взметывалась вверх и голова наливалась свинцом, то уходила из-под ног, и к горлу подступал тошнотный ком. Кот Тимоха, похожий на бугорок снега, сидел на лебедке, щурил желтые плутоватые глаза; Раздражая всех; бродил свободный от вахты матрос Валька Серегин, судовой общественный инспектор охраны природы. Желчный и въедливый, непоколебимый и неустрашимый в своей борьбе за природу, он почти после каждой бункеровки приносил Русову акты: как бы ни осторожно работали механики, все ж какое-то количество топлива попадало за борт.
    — Ты что, прокладку получше поставить не можешь? — вскричал, завидя Русова, Серегин. — Ведь опять солярка в океан потечет!
    — Старпом! Уберите посторонних с кормы, — заорал один из механиков, Петя Алексанов, высокий, угловатый парень, и взмахнул громадным ключом, именуемым у механиков «крокодилом». — Всю душу, гад, выел.
    — Это я выел? — взвился Серегин. — Вот из-за таких, как ты, растяп, скоро весь океан в помойку превратится. Старпом, поглядите, какую он прокладку на фланец ставит: старую!!
    — Алексанов, поставьте новую прокладку! — крикнул Русов. Ветер так выл, что нормальным голосом уже говорить было нельзя.
    — Чтоб ты провалился... любитель жуков и бабочек! — возопил Алексанов, но тут же вынул из кармана комбинезона новую прокладку и стал прилаживать ее на фланец.
    Набирает мощь проклятая «Элла». Чертыхаясь, поторапливая друг друга, тяжко ворочаются на пляшущей под ногами корме матросы и механики. Майнают за борт тяжелый, каменно крепкий от холода шланг. И слышно порой, как кричат матросы на траулере: «А ну... еще! Взя...а-ли!» Тянут шланг. Как все медленно делается, текут минуты, текут... Но вот уже и шланг почти весь за бортом. Только бы не лопнул трос, за который его тянут на траулер...
    — Чиф, с «Коряка» передали, шланг приняли, подсоединили, — послышался из динамика голос Куликова. — И доктор приступил к операции. Чиф, топливо пошло, слышите? Пошло топливо!
    — Хорошо. И я пойду. В рубку, — сказал сам себе Русов. Траулер страшно дернулся, два буксирных троса и шланг выскочили из воды и натянулись втугую, загудели, как три гигантских басовых струны. И опали в воду, разрубили волны. — Боцман, оставьте тут кого-нибудь поглядывать за тросами и шлангам.
    — Иди, Коля, погрейся, милый, — сказал Дмитрич. Он надел тулуп, сел в закрытом от ветра закутке, и кот Тимоха прыгнул ему на колени. — Сам послежу. А ребятишки пускай погреются.
    Русов медленно поднялся по трапу, оглянулся. Один из кормовых прожекторов освещал кипящую воду, жилы вновь втугую натянувшихся тросов и черный шланг, по которому, пульсируя, как кровь в жилах, шло на траулер топливо. Он глядел на швартовые тросы, и ему казалось, что привязаны они не к чугунным битингам кормы, а к его нервной системе, что эти тугие, стальные жилы вытянулись из его одеревеневшего от страшного душевного напряжения тела.
    Хлопнула дверь. Русов вошел в ходовую рубку, сел на стул, привинченный возле локатора. Было тут тепло, мирно, уютно, как сытый кот, мурлыкал гирокомпас, сухо пощелкивал эхолот, зеленовато светился экран радиолокатора, и по его окружности плавно, завораживающе скользил золотой лучик.
    Зазвенел телефон. Русов вздрогнул. Куликов сорвал трубку с рычагов, выслушал. Сказал:
    — Алексанов звонит, ребята собрались в салоне, просят дать разрешение крутить картину.
    — Разрешаю.
    Куликов включил судовую радиосеть и дунул в микрофон, отчего по всем каютам и помещениям судна прокатился чудовищный рев, проговорил:
    — Мор-ряки! Все свободные от вахт пр-риглашаются в салон »а просмотр кинофильма «Большая любовь»!
    Послышался стук дверей, чьи-то торопливые шаги по трапам.
    Русов улыбнулся: жизнь. Наверное, в этот момент и на траулере прозвучала подобная команда, и там рыбаки спешат в столовку на просмотр фильма, доставленного с «Пассата». Все хорошо. Только бы капитан «Коряка» сдержал слово, не раздал сигареты раньше времени.
    — Посижу в штурманской, — сказал он. — Следи за веревками, Жора, за давлением топлива. Чуть что, толкни.
    Сел на диванчик, сунул сигарету в рот. Откинулся спиной к переборке. Жора принес подушку. Вопросительно глянул на него и, включил приемник, стоящий в штурманской, крутнул ручку настройки. Из гула ветра и плеска волн возникла знакомая мелодия. А, Джо Дассен, «Воспоминание о золотом детстве». Вообще-то нельзя этот пеленгаторный приемник использовать для прослушивания музыкальных передач, но стоит ли обращать внимание на такие мелочи в штормовую ночь?
    Как хочется спать. А впереди еще вахта. И письмо Нинке так и осталось недописанным, но о чем же ей писать? Про эту бункеровку? Про то, как траулер дергается, будто упрямая собака из ошейника? С трудом разлепляя веки, Русов взглянул в иллюминатор. Волны, вскидывая пенные гривы, нескончаемой чередой шли мимо танкера. Они теснились, будто каждая из них хотела толкнуть танкер своим крутым боком; упруго, жестко ударялись о железо и вздымались порой до ходовой рубки. Колышутся, как спелая рожь в порывах свежего ветра.
    Русов закрыл глаза. Волны как рожь... Откуда такое?.. Детство? Поле под синим пологом неба... Деревушка Дроздовичи на Псковщине... Три десятка домов на холме, ленивая речушка Голубянка, сонно льющая светлые воды среди зеленых берегов. Желтые кувшинки, лилии. Пескарики, щурята, голавлики. Тихие, теплые плесы с прохладной на глубине водой. А на той стороне речушки, в заречье, обширное, до самого леса, поле, которое отец называл «маленьким морем». Военку, службу в Рабоче-Крестьянской Красной Армии, отец проходил на Балтийском флоте, мотористом на эсминце «Скорый». Море в рассказах отца было либо бурным, либо «ласковым, как дитя». «Вот, сынку, чуть подрастешь, стукнет тебе двенадцать годков, возьмем с мамкой отпуск и отправимся на Балтику!» — обещал отец.
    Работал он в колхозе трактористом, пахал землю на колесном тракторе «Фордзон». «Мой корабль, — говорил о тракторе отец и гладил пахнущее соляркой и маслом железо. — В вечном мы с ним плавании по земле!» И то, если чуть сощурить глаза да взглянуть на медленно ползущий по полю трактор, легко вообразить, что это действительно корабль, а взрезанная лемехами плуга земля — море. Вон же черные, маслянистые пласты земли как череда волн. А из длинной трубы «Фордзона» синий дымок, как у парохода, клубится. И отец в полосатой тельняшке и лихо задвинутой на затылок «мичманке», как капитан этого железного, пофыркивающего кораблика. В праздники, когда молодежь запевала знаменитую песню: «Мы железным конем все поля обойдем...» — отец подмигивал маме, прижимал к себе Кольку, и они втроем весело подхватывали, несколько переиначивая песню: «...железным кораблем, все поля оплывем... И врагу никогда не гулять по республикам нашим!»
    Пели и веселились за околицей, на высоком берегу Голубянки. Поскрипывали качели, взвизгивая, как девчонка, мама то приседала, разгоняя доску качелей, то распрямлялась, и ее волосы снопом взметывались над смуглыми плечами. А Колька с отцом стояли на другом краю широкой и длинной доски. «Еще, Сашенька... еще!» — кричала мама. И отец то приседал, то распрямлялся, и Колька тоже. И страшно было, и отчаянно весело. Земля то бросалась навстречу, то круто уходила из-под ног, и глазам открывалась заречная даль. Поле, вспаханное отцом, обширное, облитое алыми лучами заходящего солнца, все в темных провалах ветровых дуновений, очень похожее, как утверждал отец, на предзакатное море, просто удивительно похожее!
    ...Резкий толчок, тяжкое сотрясение корпуса. Русов сорвался с диванчика, кинулся в ходовую рубку, прильнул к стеклу окна. Вся палуба танкера, от полубака до ходовой рубки, скрылась в кипящей воде. Приняв на себя сотни тонн воды, танкер медленно, мучительно трудно освобождался от нее. Вот из пенных водоворотов показалась якорная лебедка, потом и весь полубак. С водопадным громом вода сливалась в океан, бурлила на палубе, с всхлипами и рокотом устремлялась в шпигаты, перехлестывала через фальшборта.
    — Как дела? — спросил Русов и растер лицо ладонями.
    — Через час закончим перекачку топлива. С «Коряка» передали, что операция прошла хорошо... — Куликов чуть помедлил и добавил: — Заглядывал к капитану. Спит. Одеяло на палубе... гм, накрыл, подоткнул одеяло под матрац. Да и вы, чиф, идите в штурманскую. Если что, толкну.
    — Жора! Кулик, слышишь меня? — наполнил рубку знакомый боцманский басок. — Эти чертовы рыболовы опять свой трос послабляют. Не выдержит ведь наш, лопнет! Пропесочь-ка их как следует.
    — «Коряк», «Коряк», ну что же вы опять свой трос ослабляете?! — нагнав в голос суровости, вызвал на переговоры рыбаков Жора. — «Коряк», это же самое настоящее безобразие!..
    — Да мы не послабляем трос, — спокойно, чуть помедлив, отозвался траулер. — Гиблые у нас веревки. Старые, упругость давно потеряли, да.
    — Потеряли! — вскричал Жора. — А если наш трос не выдержит?!
    — Выдержит ваш трос, «Пассат», он же у вас новый.
    Опять страшный рывок. Да что они там?!
    — Дай-ка мне, — попросил Русов. Откашлялся, сказал: — Капитан, мы держим скорость три узла, взгляните, а что у вас?
    — Гм, и у нас около трех.
    — Вот видите: «около»! Мы вас просто тащим за собой, а ведь вы должны подрабатывать. «Коряк», я прекращу подачу топлива, веревок не жаль — шланг порвем.
    — Вы этого не сделаете, «Пассат», — все так же спокойно отозвался траулер. Тяжелый вздох. Щелчок зажигалки. Наверно, тоже смолит сигарету за сигаретой. — А веревки...
    — Э, да вы там еще и курите? Хотите, чтобы мы все взлетели на...
    — Вас понял, «Пассат». Уже не курю. Прибавил обороты.
    — Благодарю вас, «Коряк». Чертова «Элла»... Но будем надеяться, что все завершится благополучно. Вряд ли за час-полтора ураган наберется полных сил.
    — Будем надеяться, «Пассат». Да.
    Русов выключил переговорное устройство, прислушался: точно прибавили оборотов, ослабли рывки. Взглянул на Жору, и тот воскликнул:
    — Не торопись с жалобами, — остановил штурмана Русов. — Действительно, старые у них тросы, снабжение у рыбачков, Жора, хуже, чем у нас. Ну куда ты все торопишься? На вахту бы так.
    — Жить тороплюсь! — засмеялся Куликов. — Иди те, чиф, в рубку.
    Русов окинул Жору взглядом.
    Стоять на месте штурман не мог, все бегал по рубке взад-вперед. Записи делает в вахтенном журнале, приплясывает. Обедает, будто в соревнованиях участвует. Заводной парень этот Жора!
    Русов вернулся в штурманскую, вжался в угол дивана. Кажется, они упредили «Эллу».
    Теперь бы доктора благополучно переправить с «Коряка» на танкер. И все будет хорошо, хотя... хотя впереди еще десять бункеровок, и, даже если «Элла» успокоится, будут другие скверные, бурные погоды, случайно, что ли, широты эти именуются «ревущими»?.. Но это будет потом, а сейчас... Что сейчас? О чем он?..
    В то предвоенное лето он день за днем считал, когда ему исполнится двенадцать. «Рожь вызреет, уберем ее, как раз и твой денек рождения грянет, — говорил, вытирая тряпкой руки, отец. «Фордзон» был старым, хлипким. Постоянно «летели» какие-то детали, и отец с утра и до вечера возился в сарае, где обитал трактор. И подмигивал Коле: — Сбегай-ка, сынку, в поле, глянь, как там оно, наше маленькое, золотое море? Торопи рожь. Пускай быстрее зреет. А как вызреет — глубокие волны пойдут по нему. А знаешь, почему глубокие? Колос утяжелеет, всколыхнет его ветерок, вот рожь и заколеблется тяжко и глубоко, словно море штормливое». Теплый, легкий ветерок душистыми потоками плыл над полем. Золотилось зерно, набухало, но было еще легким, не всколыхивалось поле, а лишь мягкая рябь пробегала по нему, но все равно было оно похоже на море, не очень большое и не золотое пока, а зеленое море. Июнь был. Солнечный, теплый, мирный месяц июнь...
    Кто-то толкнул Русова в бок: Тимофей толкался, хрипло мурлыкал какую-то свою, котовью и наверняка морскую песню. Русов взглянул на часы, было уже двадцать три сорок, погладил кота по голове. Намерзся, видимо, не захотел, как котенок, сидеть у боцмана под полой тулупа. Кот настоящий моряк, ветеран флота. Шесть лет уже прошло, как взял его боцман в море. Ишь, взматерел! На широкой морде кота шрам, одно ухо будто надкушенная печенина, хвост укорочен наполовину. Шрам — удар тяжелого клюва альбатроса, жившего, как и юный в ту пору котик Тимка, на одном из рыбацких траулеров, а надкушенное ухо — память о побеге Тимофея в одном из южноамериканских портов во время долгой, с ремонтом судна, стоянки. Уж кто оставил на ухе Тимофея такую метку, горькая тайна беглеца, а укороченный хвост — память о юношеской морской неопытности. Тяжеленная стальная дверь, ведущая из внутренних помещений судна на палубу, захлопнулась во время качки быстрее, нежели кот успел шмыгнуть в нее.
    — Досточки красного дерева не найдется ли? — слышался боцманов голос из рубки: переговаривался с коллегой, боцманом «Коряка». — Михайлыч, ты пошарь-ка в своей кладовке, а?
    — Николай Владимирович, отбункеровали «Коряка», — сказал Куликов, услышав, что Русов прошелся по штурманской, — механики уже выбирают шланг.
    — Отлично, Куликов. — Русов вошел в рубку. — Как доктор?
    — Зовем его, зовем, что-то не откликается наш док.
    — Красного, говорю, дерева, — бубнил боцман. — Красного. Во, как мне нужно. Я тебе банку клея фирменного переправлю, понял? Што склеишь, клещами не отдерешь.
    Не было еще такой бункеровки, чтобы Дмитрия не упрашивал вахтенных разрешить переговорить с боцманом того или иного траулера. То ему нужна была краска черная, и он ее менял, как всегда с выгодой для себя, на краску охра. То срочно надобился лист меди, и в обмен за него боцман предлагал «новозеландские, жуткой крепости гвозди-двухдюймовки», которые, конечно же, были не из Новой Зеландии, а со склада «Танкерфлота». Деловой мужик, боцман Дмитрич. Заглянуть в его кладовку: чего только там нет. Но не для себя старался боцман. Громадную посудину постоянно приходилось суричить, красить. Опять же в тропиках так приятно побывать на воздухе, и боцман ладил скамейки и легкие деревянные стулья: Русов категорически запрещал морякам выносить мебель из кают. Вот и нужны были боцману доски, шурупы, болты.
    — Закругляйся, Дмитрич, — сказал Русов.
    — Все, все, — отозвался боцман. — Счастливо вам морячить, Алеха. Привяжь досточку к плоту докторову.
    — «Коряк», старпом танкера на связи, — сказал Русов, забрав у боцмана трубку. — Доктора быстренько отправляйте, пока не схарчила нас «Элла».
    — Капитан «Коряка» на связи, — отозвался траулер спокойным, неторопливым баском. — Топлива под завязку. Спасибо вам, «Пассат». А за веревки наши не серчайте. Рванье. Вот вы уйдете, замените в порту, а нам еще три месяца тут мотаться, как это... гм, в проруби. Доктора отправляем. Счастливого плавания, «Пассат». Да?
    — Удачи вам, «Коряк», выполнения планов. — Сейчас, когда почти все уже было позади, несколько неловко было Русову за ту нервозность, грубость даже ненужную из-за тросов да курения. — Эта чертова «Элла»... Уже около семи баллов, вот и поволновались излишне.
    — Все хорошо, «Пассат». Какими мы были бы моряками, коль не волновались бы в такие минуты, да? — ласково, добро проговорил капитан траулера. Вздохнул: — Мы ведь не роботы, а люди.
    — Жаль, не могу пригласить вас на стаканчик кофе.
    — Что ж, может, еще и встретимся. Вот, ведут доктора вашего...
    Через некоторое время «Коряк» известил, что доктор уже посажен в «ковчег», а боцман сообщил с кормы: «Тянем дохтора, волокем».
    — Куда дальше-то потопаем? — спросил Жора; — Южнее уйдем?
    — Опять вы торопитесь, юноша, — буркнул Русов. Он надел куртку, поднял воротник, с трудом открыл дверь: ветер жал на нее с той стороны.
    Может, стоило оставить доктора на «Коряке»? Но ведь ураган только приближается... На сколько суток скурвится погодка? Ждать, когда все успокоится? Сколько ждать? А с другой стороны... ветер-то, ветер все усиливается! «Только бы доктора забрать, — думал Русов, тяжело шагал в корму, подгоняемый порывами ветра. — Забрать бы только, а там все будет хорошо...»
    В ярком луче прожектора мотались «пузыри», среди которых виднелось оранжевое пятно. Большая, пенная волна подбросила «ковчег», и, прикрывая ладонью лицо от секущего ветра, увидел Русов, как судорожно вцепился в сетку доктор. Бедняга, весь залит водой, промок, поди, до нитки.
    Русов поежился. Лопни трос — ветер тотчас унесет доктора за корму танкера, в темноту и рев непогоды. В снегопад. Черта с два разыщешь его... Скорее же, ребятки!
    Резко бросаясь вперед, а потом откидываясь, боцман, матрос Серегин и еще кто-то из мотористов, тянули трос. И Русов подхватил холодную, жесткую веревку, рванул. Еще, еще! Плотный, снежный заряд скрыл из глаз и траулер, и «пузыри» с доктором. Туго натянутый трос уходил в метель, несущуюся параллельно воде, и луч прожектора упирался в этот снежный вихрь. Но вот порыв ветра развеял заряд, и «ковчег» с доктором, поднятый на гребень волны, стремительно понесся к борту танкера.
    — Порядок! — весело сказал Русов, отпуская трос. Матросы быстро заперебирали руками, выбирая слабину. Волна, а с ней и плотик с доктором, вдруг провалилась вниз, матросы и боцман вцепились в трос, и Русов крикнул: — Потравливайте, черт бы вас!..
    Будто пистолетный выстрел послышался, и обрывок троса взвился над палубой. В то же мгновение, вспухнув у борта, волна вновь вскинула на своей пенной горбине «пузыри», доктор протянул руки, готовый кинуться грудью на планшир, но волна откатилась, а с ней и «ковчег» с кричащим что-то страшно и отчаянно доктором.
    — Дмитрич! Держи его прожектором! — Русов схватил микрофон переговорного устройства, сказал: — Жора! Право руля. Средний!
    Цепляясь за поручни, Русов бросился в рубку. Бежал, чувствуя ногами, телом, всеми нервами, как мощнее заработал двигатель, как танкер начал разворот вправо. Где-то за кормой метался в волнах луч прожектора, боцман пытался отыскать в волнах доктора.
    «Унесет мужика... Есть ли у него фальшлеер? — бились в голове Русова короткие, как вспышки, мысли. — Только бы не было снегового заряда...»
    Пробегая мимо капитанской каюты, заметил, будто от иллюминатора отпрянуло чье-то белое лицо... Рванул дверь. Ввалился в рубку. Кинулся к машинному телеграфу, перевел ручку на «полный вперед».
    — «Коряк», вы меня слышите? Доктора оторвало! — говорил Жора в микрофон. — Дайте ход, разворачивайтесь, идите параллельным с нами курсом...
    — Вас понял, — отозвался «Коряк». — Дали средний, разворачиваемся... Видим доктора, он освещен прожектором... Пропал! Снова видим. Вы разворачиваетесь хорошо, прикройте его левым бортом от волн.
    — Жора, дай! — Русов схватил микрофон. — Внимание! Матросу Симагину — на полубак, глядеть вперед: плотик с доктором оторвался. Команде второй шлюпки готовить шлюпку к спуску. Серегин, кинешь доктору бросательный... Матрос Федоров, на пеленгаторный мостик к прожектору левого борта. Быстро, товарищи, быстро!
    — Вот он! — голос боцмана. — Надо идти чуть левее.
    — Вон он! — крикнул Жора. — Видите, видите?!
    — Вижу, — сказал Русов. Не выпуская из рук микрофона, он метнулся к двери левого борта, ударом плеча распахнул ее, склонился над водой. Сказал: — Внимание! Сейчас будем подходить. Серегин и кто там еще есть на корме, быстро вперед, кидайте сразу несколько выбросок. Прожекторы! Держите его в луче!.. Пять вправо. Жора, малый... Так держать. Самый малый.

    Будто кто громадную лопату снега швырнул из темноты, ветер подхватил снег, развеял на множество стремительно несущихся снежинок, и все как белой кисеей затянулось. Но видно было доктора, видно! Наклоняясь, доктор греб руками к танкеру, кричал. Снег все плотнее... Что ж он не запалит фальшлеер?!
    Несколько выбросок взметнулись в воздух. Одна не долетела, но две упали на плотик. Доктор схватил, повалился спиной в «пузыри», плотик относило к корме, и Русов приказал дать «стоп», потом «задний малый», побежал к корме. Матросы и боцман уже подтягивали плотик к борту судна. «Поспешил, поспешил!» — билось в голове Русова, хотя сейчас он и не понимал, что означало это «поспешил». Когда, в чем поспешил, ведь сейчас все делается правильно! Скользя по заледенелой палубе, он бежал к сгрудившимся у фальшборта морякам.
    Что-то выкрикнув, доктор бросился грудью на планшир. Боцман, Валька Серегин и еще двое матросов вцепились ему в воротник куртки, схватили за руки и перевалили не то хохочущего, не то плачущего доктора. Подняли, поставили на ноги. Все громко, возбужденно говорили, хлопали доктора по спине, обнимали. И Русов прижался своим лицом к сырым, соленым щекам доктора, оттолкнул, отвернулся.
    — Что с парнем? — спросил Серегин. — Как фара?
    — Будет видеть! В самый раз поспели.
    — Послушай, а что у тебя с лицом? — Только сейчас Русов увидел, что правая часть лица у доктора фиолетово бугрится.
    — Да обормот какой-то, черт меткий с «Коряка». Привязал к концу выброски болт! И прямо по морде!..
    — Идиоты!.. Сейчас я свяжусь с «Коряком» и...
    — Оставь, Коля. Парню и так попало... Б-р-р, промок, продрог!
    — Переодевайся — и ко мне. Разогрею. Толик, ты молодец!
    — Молодец, молодец! — сам себя похвалил доктор и подмигнул: — Нет уж, ты ко мне!
    — Досточку, досточку, ребятишки, не упустите, — волновался боцман, помогая матросам поднимать из-за борта плотик. Выловил доску. Присел, разглядывая: — Хороша досточка.
    Обняв доктора, крепко прижимая к себе, будто боясь, что еще что-то с ним произойдет опасное, Русов повел его во внутренние помещения судна. Следом шли матросы, механики, шаркал шлепанцами, накинутыми на голые ступни, кок.

    — Да-да, все в порядке! — Русов вошел в рубку, Жора Куликов вопросительно поглядел на него, спросил: — Старпом, вам нужен «Коряк»?
    — Еще раз большое вам спасибо, друзья, — пророкотал «Коряк». — Курить нам теперь разрешаете?
    — Курите. И раз в сутки информируйте нас о состоянии больного. Закрываю связь.
    — Курс сто шестьдесят пять, — сказал Русов. — Пойдем к «Ордатову». Жора, издай звук.
    Куликов потянул рычаг тифона. Танкер вначале вроде бы как тяжело вздохнул, а потом весело и громко вскрикнул: «Вв-а-ааа! В-вв-а!» Немного помедлив, «Пассат» взревел еще раз.
    Русов подошел к двери правого борта, распахнул ее. Ветер все усиливался. Танкер резко завалился на левый борт, и потоки воды закипели на палубе. «Уа-аа-аа... Уа-ааа-а!» — словно диковинный зверь провыл траулер. «В-ва!» — коротко, прощально рявкнул танкер. «Уа-аа-а...» — печально отозвался траулер. Проходили от него совсем близко. И там, в ходовой рубке, дверь была распахнута, вцепившись руками в леера, в белой рубахе стоял высокий седовласый мужчина. Капитан, наверно. Махнул рукой. И Русов взмахнул фуражкой, сорвав ее с головы. Счастливого вам рейса, «рыбачки»! Но что такое: пожар там, что ли? Траулер окутался синей мглой. Засмеялся: курят. Наверно, весь экипаж, все судовые куряки получили положенные две-три пачки сигарет и задымили. Столпились в заветрии, на кормовой палубе, машут руками, шапками, а над их головами мотается в порывах ветра плотный, синий столб сигаретного дыма. Кричат. И Русов вдруг закричал. Почувствовал, как этот странный его крик душу успокаивает, сладостно ее опустошает. Тревога, страх, наполнявшие его все эти отчаянные часы бункеровки, как бы выливались в крике, уступая место чувству победы.

    — Семь с половиной баллов, старпом, — сказал Куликов, склонившись над вахтенным журналом. Он раскачивался и притоптывал. — Без строгача мне не обойтись. Может, скинем два балла?
    — Неужели такому тебя мог научить дед Иван? Пиши как есть. Внизу добавь: действовал по распоряжению старшего помощника капитана. Я подпишусь.
    — Тогда «строгача» влепят вам, чиф.
    — «Строгачами» я облеплен, как рыба чешуей. Что капитан?
    — Кажется, спит...
    — Кажется?
    — Видите ли... гм, когда был самый напряженный момент, мне вдруг показалось, что в каюте капитана послышались шаги, понимаете? Я заглянул в каюту, и мне показалось... — Жора сделал ударение на этом слове, — что капитан стоит у окна и глядит, как доктора тянут к траулеру. Понимаете?
    — Я все понимаю, Жора. — Русов задумался, потер лицо ладонями. — Тебе все это показалось. Да вот и Степан Федорович. — В рубку вошел второй помощник капитана. Начиналась его, с ноля до четырех утра, «пенсионерская» вахта. Русов опять растер лицо, в голове все еще трепыхалась странная мысль: «Поспешил, поспешил», но в чем он поспешил? Когда? Ах, вот в чем дело, поспешил тогда, когда сказал «Коряку»: «Вот и все позади». Как же он так? В океане так не говорят, вот океан и подкинул историйку с доктором. И Русов сказал: — Ну вот, полагаю, кажется, с этой бункеровкой уже все позади. Степан Федорович, буду у доктора, если что, звякни.

    В свежей красной рубахе, закинув ногу на ногу, доктор сидел в кресле возле низкого столика.
    На столе было расстелено сырое полотенце, чтобы во время сильной качки посуда не сыпалась на палубу.
    Глаза у доктора лучились. Пухлые губы расплывались в улыбке. И Русов заулыбался: доктор был вечно радостен, говорил всегда шумно, бурно; ему постоянно надо было что-то делать. И вот на промысле сидеть без дела не пришлось.
    — Ах, как я поработал! — громко сказал доктор, как только Русов закрыл за собой дверь. — Чертовски сложная была операция, Колька! Острая, зазубренная стружечка пробила роговицу и погрузилась в стекловидное тело глаза. Но я все сделал превосходненько. Три часа провозился! Так хорошо, что я практиковался и в глазной хирургии, И Анка...
    — Кто такая?
    — Кто? Да, я ведь еще не сказал — врачишка траулерная. Длинненькая, тоненькая... Как она переживала, какими она глазищами глядела на меня. Ну как на бога-спасителя. Ведь она терапевт! Так вот — это она мне помогала при операции. И когда все завершилось — рухнула в кресло и заплакала. А потом вскочила, обняла .меня и поцеловала... — Доктор засмеялся, запыхал сигаретой. — Целует меня и выкрикивает: «Это я за больного, за больного!» А мне стало весело, и я ее обнял и тоже целую и говорю: «Да-да, и я за больного, за больного!» А больной в этот момент шевельнулся на столе и просит: «Анечка, уж и меня бы поцеловали... за меня?» Аня засмеялась, покраснела и говорит: «Пойдем, Толечка, ко мне, поужинаем. Сил нет, как есть хочется!» Отправили мы больного в госпиталь, сели за стол, а тут и капитан приходит с помполитом. И только собрались немножко посидеть, вдруг мерзкий голос по радио: «Приемка топлива окончена. Доктора просят срочно вернуть на танкер». Это ты, злодей, торопил?
    — Не видишь, что в океане творится? — Русов вспомнил, как ветер и волны уносили плотик с доктором от танкера, вздрогнул, осекшимся голосом сказал: — Толик, мы же чуть-чуть тебя не потеряли...
    — Чуть-чуть! — вскричал доктор. — Ах, это «чуть-чуть»! Оно всегда нас выручит, это «чуть-чуть»! Выше голову, капитан...
    — Старший помощник.
    — Будешь капитаном, будешь. Выше голову, мы живы, черт побери, а сейчас необыкновенно, бурно живы, потому что были на самом краешке гибели!
    — Ты, а не я, Толик, ты.
    — И ты тоже. Погибни я — и в тебе что-то погибло бы.
    — А какого черта ты не запалил фальшлеер?!
    — А вдруг бы вы промахнулись с разворотом, проскочили мимо меня?! Вот тогда бы и запалил, чтобы увидели, где я, для повторного подхода. И хватит об этом. Что нам смерть? О жизни поговорим, Коля, о женщинах, любви. — Доктор замолк, откинулся к спинке кресла, прислушался. «Элла» набиралась мощи. Гул ветра и волн становился все грознее. Вздрагивая, замедляя ход, словно упираясь во встречную волну, танкер шел куда-то в темень, а доктор продолжал с воодушевлением: — Да, жизнь! Все прелести жизни познаешь по-настоящему лишь тогда, когда есть риск, опасность, вот что я тебе скажу! Ах, Анечка... — Доктор стукнул себя, по левой стороне груди. — Что-то вот тут горит. Что именно? Ты прости, что я так много болтаю... Да-да, что именно? Уж не втрескался ли я в нее, а? Ну и что? Пусть! Коля, ведь я одинокий мужик, и мне так порой недостает человеческого тепла. Тепла и доброты женщины. — Доктор замолк, снял очки, протер их платком. — И вот теперь я буду вспоминать о ней, а она обо мне. Кстати, и она одинокая... И кто знает, может, возьму да и махну к ней? Там, на суше, а? Адрес она мне оставила.
    Зазвонил телефон. Русов поднял трубку.
    — Капитан говорит. Зайди, — услышал он.
    — Открывай консервы, — сказал Николай доктору. — Я мигом.
    — Э, я ведь лекарство капитану добыл. — Доктор вынул из кармана плоскую коробочку: — Как раз то, что так нужно нашему мастеру. Тут все: и успокаивающее и снотворное. Ему бы сейчас как следует выспаться. Дашь сразу две таблетки.
    Капитан лежал на койке. Он вяло махнул рукой, показал: присядь на край. Русов вынул из коробочки две таблетки, налил в стакан воды и дал капитану. Тот кивнул, понял, что доктор привез лекарство, проглотил таблетки, сморщился, запил. Полежав несколько минут, повернулся, посмотрел в лицо Русову.
    — Еле медицинскую комиссию прошел. Кто знает, может, последний рейс, а? — Он сжал веки. Шумно вздохнул. — Скажи, как жить без соленой воды?
    — Я вас понимаю, капитан. Не надо лишних слов.
    — Спасибо. Ты, молодец, Коля. Все делаешь правильно, ты уже готовый капитан. Помоги-ка, милый. — Горин сел в койке и, скривившись, потянул с себя тельняшку. Русов помог. Удивленно присвистнул. В пятый рейс идут вместе, но как-то не приходилось видеть капитана раздетым: в тропиках он не загорал, в одном душе не мылись. Левое плечо капитана было покалечено, стянуто темными, грубыми рубцами. Глубокий провал на предплечье правой руки, шрам на животе, рубчатая метка в районе сердца. И россыпь синих мушек в верхней части груди. Капитан, поймав взгляд Русова, усмехнулся. — Атлас военных действий, а не тело, Коля. Плечо мне покорябало осколком под Либавой, там меня война прихватила, Коленька. А руку продырявило в декабре сорок первого на льду Ладожского озера. Я тогда пулеметчиком на БПА по льду катался...
    — БПА? Что это такое?
    — Большие пулеметные аэросани, Коля, «Дорогу жизни» от фашистских лыжников прикрывали. Носились, гады, по льду, как привидения белые.
    — Я видел. С мамой в декабре пытались из Ленинграда уйти. Слышали про тот страшный, черный поход?
    — Так ты тоже блокадник? Как не слышать. Тысячи полегли на льду. Лыжи мы о заледенелые трупы ломали... — Капитан лег, Русов накрыл его одеялом. — Осторожнее... А вот этот бугор... Пощупай. Железо тут. Все, что осталось от торпедного катера, на котором я уходил из Таллина. Небось знаешь кое-что про таллинский поход?
    — Отец там у меня погиб. Мотористом на эсминце в военке морячил.
    — Вот, оказывается, какие дела... Кто знает, может, я и твоего отца где-нибудь мельком видел, да и тебя самого на льду Ладоги, а?.. Ну ладно, иди. Да, вот что еще. Есть поговорка: «У меня такой старпом, что сплю не раздеваясь». Так, Коля, говорят о плохих старпомах... А ты... Имея такого старпома, как ты, я могу спать спокойно. Раздетым.

«ПРИНЦЕССА АТЛАНТИКИ». ТАЙНА ПОКИНУТОГО СУДНА

    «Капитану танкера «Пассат» тчк Прекратив работы промысловыми судами Южной экспедиции срочно идите юго-западную часть Индийского океана зпт район зверобойной экспедиции зпт оставшейся без снабжения неприходом планового танкера тчк Свяжитесь зверобоями зпт уточните их координаты зпт оговорите место рандеву тчк Рейсовое задание вам координируется плюс шесть суток тчк Начуправления Огуреев».

    Русов еще раз перечитал радиограмму, которую только что принес и молча положил на штурманский стол радист, выругался:
    — Неприход планового танкера! Ну дела! Этого еще недоставало. Вот так всегда то одно, то другое. Сбегайте туда, направьтесь сюда, совершите срочный переход на север, бросок на восток!
    Где же промышляют эти чертовы зверобои? Русов посмотрел на карту, отметил район нахождения экспедиции — идти им туда мимо острова Кергелен. Налил из термоса в чашечку горячего кофе и вышел из штурманской в ходовую рубку. Что ж, надо так надо. Кстати, волны и ветер будут по корме, и это хорошо. Будить капитана? Будить не будить, все равно выполнять ведь надо приказание этого... «главначпупса».
    М-да, с сюрпризов началась вахточка. Услышав шаги, рулевой матрос Шурик Мухин — он на пару с Серегиным по два часа стоял на ночной вахте старпома — слегка повернул голову, сдержал зевок. Зеленоватые блики от подсветки картушки магнитного компаса лежали на его смуглом лице. Матрос был молод, по-мальчишески угловат, впервые шел в рейс на «Пассате».
    — Глотнешь кофе, Мухин? — предложил Русов.
    — Да, старпом. Если можно.
    — Зачем в моря-океаны подался, Шурик? Что потянуло? Держи.
    — Что потянуло? Да кто его знает?.. — Шурик хмыкнул, пожал плечами, взял кофе. — Да кто его знает?
    — Что значит: «Кто его знает»? — Как штурман, Русов не любил приблизительных определений. — Мечтал, может быть, в детстве? Книг начитался романтических?
    — Романтика? Что я, дитя? — Шурик опять хмыкнул, потоптался, лицо его под настойчивым взглядом Русова стало сосредоточенным. — Гм... честно сказать? — Русов поглядел в его широкое, с белесыми бровями лицо, кивнул: да, конечно, честно. И Мухин, немного помявшись, ответил: — Да просто я, старпом, практичный парень.
    — Вот как? Ну-ну.
    — Удобно тут все, на судне-то. Все под боком. И накормят тебя, и напоят. И белье раз в неделю, пожалуйста, чистенькое. Кончилась вахта: бух в койку! Воздух солнце. Сделал свое дело... — Мухин подчеркнул слово «свое», и Русов это подметил. — И гуляй смело. И вот еще что. Многие чудаки громадные деньги платят, чтобы в море побывать, на заграницу поглазеть, а тут пожалуйста! Все бесплатно. Да еще мне деньжата, да не малые, подкидывают.
    — М-да, действительно практичен ты, парень! — Что-то не понравилось Русову в словах матроса. Он внимательно поглядел в его добродушное, открытое лицо, но одно хорошо: не врет. А это уже кое-что. Он походил по рубке, последил, как Мухин держит танкер на курсе. Хорошо держит. — А сейчас будь повнимательнее. Загляну в радиорубку.
    Откинувшись к спинке кресла, глядел в ночной океан судовой «Маркони» — Семен Арнольдович Бубин. Повернулся; сверкнули стекла очков; потянулся в угол стола, где в специальном зажиме был закреплен стакан. Русов налил ему кофе.
    Толстая шея радиста выпирала из воротника рубахи. Тяжелый и медлительный, Семен Арнольдович — надо, не надо ли — сутками торчал в своей тесной, уставленной приборами, пахнущей сигаретным дымом и канифолью радиорубке. Были у «Пассата» свои определенные, дважды в сутки, часы в эфире. Радиовахты, когда «Пассат» выходил на связь с берегом. Отработал — и гуляй! Но как ни заглянешь в радиорубку, опять сидит Бубин с наушниками на голове, будто привязанный радиошнуром к передатчику, будто это не радиошнур, а пуповина, перережь которую — и конец Бубину, прервется питание. Бывает, что и спит тут же, в радиорубке, на тесном диванчике и... в наушниках!
    Русов усмехнулся, припомнив, как получали этот танкер в финском порту Раума. Заглянул в рубку — радист уже там. Какие-то картонные коробки вокруг, вскрытые ящики. Будто и он, Семен Арнольдович Бубин, был только что извлечен из огромной картонной коробки и посажен на вращающийся стульчик, а на голове наушники... Все вслушивается в эфир, вслушивается. Правда, и знал Семен Арнольдович невероятно много. Взглянет в твое лицо каким-то отсутствующим, туманным взором и вымолвит: «Либерийский танкер «Монровия» пропорол себе днище о рифы возле острова Фуэртовентура... Жаклин Кеннеди отправилась в очередное кругосветное плавание со своим мужем Онассисом. В ее гардеробе — тысяча двести семьдесят платьев и триста двадцать шесть брючных костюмов. Джо Дассен выступает с концертами в Австралии. Дает по четыре концерта в день. Сказал в интервью: «Видели фильм «Загнанных лошадей пристреливают, не так ли?»? Так вот: я загнанный конь...».
    — Надо связаться с убивцами тюленей, — сказал Русов. — Где они?
    — Уже связался, — буркнул Семен Арнольдович. — Ждут. Топлива ни капли. Для встречи с нами база снимется с промысла и пойдет на остров Кергелен в бухту Морбиан. — Семен Арнольдович прихлебнул кофе. — Между прочим, сегодня в Далласе состоялся конкурс женской красоты на звание «Мисс Гумми». — Снова прихлебнул. — Мисс «Жевательная резинка». Победительницей стала Мэри Армстронг двадцати одного года. Рост метр семьдесят три, объем грудей — сто двадцать четыре сантиметра, бедер — девяносто два, талии...
    — Надо с рыбаками...
    — Уже переговорил. Василий Васильевич, начальник промысла, уже знает, что нам дано указание чесать к зверобоям. Его чуть инфаркт не хватил: и плавбаза задерживается, что-то с рулевой машиной, зашла на ремонт в порт... Но вы представляете: груди объемом в метр двадцать четыре сантиметра!
    — Какие погоды в районе острова?
    — Скверные. А грудь, я вам скажу, объемом в сто двадцать четыре сантиметра...
    Русов вернулся в штурманскую, достал карту, рассчитал и проложил курс к острову Кергелен. Снял с полки лоцию южной части Индийского океана, полистал странички «Общего обзора». Задумался над кратким разделом «Ледовый режим», перечитал его еще раз. «Лед в описываемом, районе не образуется, но отдельные айсберги в некоторые годы отмечались даже в районе 35° южной широты...»
    Все более хмурясь, подсчитал на листке бумаги. Выходило, что почти пятьсот миль предстояло идти в зоне айсбергов. Перечитал еще радиограмму начальства, швырнул карандаш на стол, закурил, вышел в ходовую рубку, сообщил Мухину новый курс, и тот, кивнув, нажал на правую кнопку рулевой машины. Качка уменьшилась, танкер пошел ровнее, теперь «Элла» оказалась за кормой, ветер и волны стали попутными.
    «Что же получается? — размышлял Русов. — Тут плавучие льды, айсберги, черт бы их побрал, а начальство так «скоординировало» рейсовое задание, что идти к зверобоям и возвращаться оттуда к рыбачкам приходится на полной скорости». Заглянул в экран радиолокатора. Желтый лучик плавно скользил по окружности. Встретится на пути ледяная гора, вспыхнет лучик желтой, пульсирующей точкой. Но айсберги — это не только ледяные горы. Подтаивая, они переворачиваются. И большая часть их погружается в воду, а меньшая, этакая ледяная лысинка, еле торчит из волн... И такую лысинку не то что глаз человеческий, но и локатор не зацепит. Ч-черт бы их всех побрал! Нераспорядительность, чья-то несостоятельность... Как могло случиться, что плавбаза осталась без топлива?! Вот и мчись теперь в кромешной мгле, выглядывай в волнах эти айсберги...
    Еще раз пересчитал мили, часы, сутки. У каждого судна, выходящего в рейс, имеется свое рейсовое задание. Мало выполнить тот обширный перечень работ, который ожидает тебя в новом океанском плавании, важно все это проделать в точно отведенные сроки. Вернись в порт с задержкой хоть на полсуток, и задание будет считаться невыполненным. И посыплются упреки, выговоры, обвинения в судоводительской некомпетентности, строгие предупреждения, внушения и как конечный результат — лишение премиальных. А премиальные — это сорок процентов надбавки к твоей кровной зарплате. Вот и крутись, спеши, рискуй, мчи в тумане на полной скорости вместо того, чтобы отстояться где-нибудь, переждать туман, мчи к этим чертовым зверобоям с риском врезаться в плавучий ледяной остров!
    Ощущая все большее раздражение на управление, «конторщиков», сидящих где-то далеко от этих забытых богом краев, сочиняющих рейсовые задания в теплых, не раскачивающихся под ударами волн и ветра кабинетах, Русов вернулся в ходовую рубку и прижался лицом к резиновому раструбу радиолокатора. Лучик желтый безмятежно скользил и скользил по зеленому, слабо фосфоресцирующему полю экрана... Как хочется спать. Надо поднять кого-либо из матросов на подвахту, чтобы глядели в океан и локатор безотрывно. «Вернусь из рейса и буду сутки, нет, двое-трое суток спать», — подумал Русов. Пожал плечами. Спать, когда стоянки в порту такие коротенькие, когда под боком горячая Нинка? Русов мотнул головой, усмехнулся. Дома, на суше, он почти не спал. И не только потому, что Нинка. Привычка просыпаться ровно в четыре утра уже впаялась в него, видимо, на всю жизнь. На суше Русов думал порой: высплюсь на судне. Радист топает. Спросил:
    — Что там еще, Бубин?
    — Дополнение от начальства. «Подходе острову получите разрешение губернатора острова заход бухту Морбиан». Гм, я уже набросал текстик. И «навипчик»[2] из эфира выплыл: «Южной части Индийского океана...» Тут широта, долгота... гм, примерно по нашему курсу, я уже глянул на карту...
    — Семен Арнольдович, о чем сообщение?
    — «Покинутое командой судно дрейфует на норд, карта 5592... Всем, всем, всем, находящимся этих широтах, соблюдайте особую осторожность...»
    — Этого еще недоставало! — Русов быстро прошел в штурманскую рубку, достал карту, а с ней и очередную, 5593, на которой был изображен остров Кергелен, а вернее, группа малых и больших островов, отметил на карте примерное расположение покинутого командой судна. Поглядел на Семена Арнольдовича: — Будете в рубке?
    — Естественно. Прикорну на диванчике, возле передатчика.
    — Почему сменили курс?! — Тяжелая, ведущая из капитанской каюты в штурманскую рубку дверь распахнулась, вошел капитан. Почувствовал во сне, что качка резко уменьшилась. Седые волосы встрепаны, лицо будто изжеванное, заросшее щетиной. Русов невольно поморщился, и капитан, видимо, заметив эту брезгливую гримасу, вскричал еще грознее: — В чем дело? Почему без разрешения... К-ха! Кто тут капитан, Русов, вы или я?!
    — Доброе утро, капитан, — сказал Русов и взглянул на часы. Было уже около пяти. Протянул ему радиограмму. — Вот приказание из управления о срочном направлении «Пассата» в...
    — ...но почему не разбудили, черт побери?! Ведь это элементарная техническая безграмотность!
    — Простите, капитан, действительно мне надо было разбудить вас, но... — И Русов хотел сказать, что не разбудил лишь потому, что знал, с каким трудом, одолевая боли в голове, заснул капитан, но сказал другое: — ...но вы же все равно не отменили бы указание управления?..
    — Впредь — будить! — выкрикнул капитан, кинул взгляд на карту, приказал: — Вызвать в рубку двух матросов, чтобы безотрывно следили в локатор и визуально за возможным появлением айсбергов.
    — Влетело? Бди, старпом, — сказал радист, когда капитан вернулся в свою каюту. Вздохнул: — Эта чертова мисс «Жвачка»... Не засну сегодня, Коля. Чуть зажмурю глаза, будто выныривает со своим великолепным бюстом из волн и пены.

    Никто так, наверно, много не размышляет да и не мечтает, как штурманы во время тяжелых ночных вахт. Правда, не всех. Когда, предположим, проходишь датскими проливами или Ла-Маншем, то много не помечтаешь: сотни судов идут этими узкостями. Одни навстречу, другие позади и впереди, с левого и правого борта от твоей посудины. Там только гляди да гляди, чтобы на тебя не «наехали», чтобы нахальные, набитые пассажирами и автомобилями паромы, прущие из Швеции в Данию и из Дании в Европу, не протаранили тебя! К тому же всякая мелкотишка. Яхты, шхуны, катера, шлюпки, шныряющие во всех направлениях, норовящие «просквозить» под самым носом танкера. Нервные вахты, напряженные, но и часы таких вахт несутся стремительно. Не успел оглянуться, как уже промелькнули четыре часа, а Жорка, стервец этакий, опять проспал, и хочется побыстрее увидеть его беззаботную физиономию, поделиться впечатлениями, но есть и другие вахты, когда... Однако минутку.
    Русов вызвал на мостик двух матросов. Одного поставил к локатору, второго — чтобы обозревал сектор впереди и с левого борта от судна, а сам застыл у окна с правого борта танкера.
    Так вот, вахты... Другое дело — ночные вахты, когда танкер пашет океанские широты, лежащие в стороне от основных морских путей. О-о, как долго и нудно тянутся они! Тьма египетская, коль небо затянуто тучами, и кажется тебе, что судно остановилось, что впустую грохочет двигатель в его чадном чреве, что вхолостую вращается винт. Все остановилось! Танкер, время, жизнь... А вот луна зачаровывает. Глядишь на текущую навстречу тебе оловянно сияющую океанскую ширь, и вдруг охватывает тебя странное, гнетущее чувство отчаяния, словно никогда-никогда не окончится эта бесконечная лунная дорога, что не наступит утро, что танкер уплыл в какие-то неведомые, фантастические широты, где никогда не бывает дня, а лишь одна беспредельная ночь повисла над этим медленно, тяжко колышущимся океаном, и не вырваться танкеру, а с ним и тебе никогда-никогда из той ночи.
    Волны, волны... В такие-то вот вахты, отгоняя сон и сосущее чувство отчаяния, и погружаешься ты в воспоминания, в тягостные размышления о себе, о смысле жизни. О том, так ли ты живешь, ту ли дорогу выбрал в жизни, свою, единственную, предназначенную лишь для тебя, в этом бушующем, сложном мире дорогу? С тем ли человеком живешь ты, с кем именно и должен жить?..
    — Старпом, на самом обрезе окружности три точки засветились, . — сказал Серегин, стоящий у локатора. — Взгляните.
    Русов посмотрел. Желтый лучик кружил по зеленому полю, на котором мутно обозначились три пятнышка. Одно — левее от курса танкера, два — правее. Когда лучик набегал на пятнышки, они как бы оживали, становились более яркими. Вот они, айсберги, ледяные призраки Антарктики... Эти уже примечены и не страшны, но те, что таятся в воде, что прячутся в волнах... Может, снизить скорость? Сейчас четырнадцать узлов, но насколько ее снизить? До восьмидесяти? Однако уменьшится ли от этого опасность? Такая махина и на скорости в восемь узлов от удара о лед получит такие повреждения, что... Идти со скоростью в пять-шесть узлов? Но тогда попутный ветер и волны станут валить судно с борта на борт и оно начнет терять управление. К тому же вместо двух суток они будут идти к Кергелену вдвое дольше. Значит, остается одно: идти как шли.
    — Подменимся, Валентин, я останусь у локатора, — сказал Русов. Добавил: — Внимание и еще раз внимание, ребята!
    ...Так ли ты живешь, как должен жить, ту ли дорогу выбрал в жизни, какую должен был выбрать?.. Хорошо расходимся с этими айсбергами, а других пока не видно... С той ли живешь, с какой должен был связать свою судьбу?.. С той, с той... О чем же тебе написать, Нина? Про эту вот вахту? Про альбатросов? Про капитана, молчун какой, а? Человек из войны. Что только с ним не происходило, сколько же пуль просвистело над его головой, но отчего он стал т а к и м в последние рейсы? Отчего такая нервозность при выполнении любых, необходимых в плавании действий? Чуть швартовка: «Коля, голова разламывается... Ты тут поглядывай!» Бункеровка: «Я в каюте буду, Коля. Если что случится сложного — позови, милый. И, прошу, без лишнего риска!» Хм, «что случится сложного»! Русов оторвался от локатора, уставился в океан. Но что это там? Нет, показалось. Не «лысина» ледяная, а волна вдруг таким горбом вспухла. И опять вернулся к локатору: как там ледяные горушки? Остаются в стороне, хорошо расходимся... А капитан... Трусит капитан, все дрожит в нем от постоянного, сосущего душу страха: лишь бы ничего не случилось! Но можно ли быть капитаном громадного океанского судна, когда поселилась в твою душу постоянная неуверенность в себе, страх за неточность своих действий?.. Конечно, до пенсии капитану осталось всего с год. Действительно, может, в последний рейс идет, а на финише, каким бы и где бы он ни был, всегда ждешь от судьбы какого-то подвоха, и тут можно понять капитана Горина. Понять? Но верно ли это? А может, попытаться вдохнуть в него ту же уверенность, с какой он водил суда по морям-океанам долгие, долгие годы? Чтобы сошел он с судна на берег не помирающим от страха пенсионером, а именно к а п и т а н о м, с грустью и болью сердечной, а не с облегчением покидающего океан и танкер навсегда?.. Все так сложно!..
    — Старпом, можно подымить? Глаза слипаются.
    — Курите.
    Луна, мягко просвечивающая сквозь пелену облаков, вынырнула в небесную полынью и залила океан ослепительным, серебристым светом. Вот и хорошо. Видимость улучшилась, опасность уменьшилась, хотя как сказать? Ледяная глыба в таких волнах так же неприметна, как и в полной темноте. Но все же... капитан... кого он сегодня напомнил ему, Русову? Своим восково-желтым, заросшим щетиной, измученным лицом? Откуда-то о т т у д а, из военных времен, вдруг выглянуло лицо, и Русов задумался, вороша в памяти события своих детских военных лет. Кого же напомнил ему капитан? Черного, пахнущего дымом, потом и соляркой танкиста, ворвавшегося в их дом с задыхающимся выкриком: «Где... тракторист?! Танк без горючего... Бензин есть?» Нет, танкист был низеньким, белобровым... Погрузив в прицеп бочку бензина, отец покатил на своем «Фордзоне» к опушке леса, где черной, угловатой глыбой застыл танк. День был жаркий. Разогретый воздух струился над лесом, полем. Жаворонок ввинчивался в синее небо, пел свою песню, а где-то невдалеке тяжко погромыхивала, ворочалась война, и за лесом поднимались столбы дыма. Враг уже был где-то там, уже горели соседние деревни и хутора. Босиком, простоволосая, бежала за трактором мама, взмахивала узелком, в который были положены смена белья, пачка махорки да кусок мыла и спички: не танкист бы, отец бы уже ушел в райцентр, куда ему приказано было явиться. И Колька бежал следом, а танкист быстро шагал впереди трактора, выкрикивая: «Скорее, черт! Скорее же!» Потом отец и механик-водитель переливали из бочки в топливный бак танка бензин, а невдалеке слышался рокот многих двигателей, и танкист то и дело оглядывал пыльную дорогу, змеящуюся средь полей к лесу. По ней шли, бежали, катили тележки с вещами люди, покидавшие пылающие деревни...
    Русов поглядел на часы: четверть шестого. Еще два часа до окончания вахты... Судно, покинутое экипажем. Кто его покинул, почему? Айсберги? Надо Жоре сказать, чтобы особенно внимательно отнесся к вахте... Отец. Мощный взрык ожившего танкового двигателя. Танкист, лезущий в машину. Его голос: «Уходите все из деревни! Я тут задержу фрицев!» Пелена легкой пыли, повисшая над опустевшей вдруг дорогой. Отец, направивший «Фордзон» прямо в поле. Они с мамой, бегущие к деревне. И черные клубы дыма над полем. Резкие, раскатистые выстрелы со стороны лесистого пригорка: танк светлобрового танкиста бил по колонне грузовиков с чужими солдатами. Отец, вынырнувший вдруг откуда-то сбоку, из ржи, столб огня за его спиной. Лицо в черных потеках. «Поджег! Поле поджег! — кричал отец. — Не оставлять же им!» Потом они бежали, шли, ехали на попутной машине. Райцентр, забитый людьми, автомашинами, скотом. Ржание лошадей, лай собак, ругань, слезы, чьи-то команды: «Третий вз-во-од, к церкви! Второй взвод...» Торопливое прощание на полустанке. «Скажешь братану, что другого выхода не было! — торопливо говорил отец. Он держал маму ладонями за голову, торопливо, как-то судорожно, то прижимал ее к себе, то отталкивал, отстранял, вглядывался в ее заплаканное лицо, и на Кольку быстро взглядывал: — Коля, мамку береги! Я, видимо, на Балтику проситься буду. Как там окажусь, в Питере, тотчас приду. Ну, до встречи!» Тяжко, нервно пыхтящий паровоз. Вагоны, облепленные людьми. Отец подсадил вначале маму, и кто-то из вагона потянул ее в открытое окно, и мамины ноги в коротких на синих круглых резинках чулках мелькнули. А потом сильные руки подхватили Кольку, и на какое-то время он повис в воздухе над бегущими внизу людьми, уплывающими назад шпалами, лицом отца...
    Радист вошел. Кашлянул. Не поворачиваясь, Русов протянул руку, и Семен Арнольдович вложил в ладонь Русова несколько листков. Луна была такой яркой, что можно было читать, не зажигая света.
    «Связи неприходом плавбазы очень просим обратном пути взять острове для судов экспедиции пресную воду тчк Еще раз благодарим за оказание помощи механику «Коряка» тчк Больной чувствует себя хорошо опухоль опала глаз видит хорошо тчк Попов».
    Новые заботы! Конечно, надо бы взять водички рыбакам. Что тут еще?
    «Дорогой Толя наши пути-дорожки обязательно сойдутся тчк Буду ждать буду верить нашу новую встречу тчк Аня».
    — Это личная. Доктору.
    — Что? Ах да... А вот еще одна, какая-то шифровка: «Вези зверей люди не идут. Валя». Это нашему второму механику.
    — Какая тут шифровка. Просто совет, какие ковры покупать в Гибралтаре. Для продажи. «Люди», которые не «идут»: «Три богатыря», «Охотники на привале». А «звери»: «Три медведя» и «Тройка». Отдай. И вот что еще, с Кергеленом надо связаться. Пиши текст. «Губернатору острова. Просим дать разрешение заход бухту Морбиан. Сообщите, имеется ли возможность взять острове пресную воду. Капитан танкера «Пассат» Горин». Все? И ни слова про мисс «Жвачка»!
    ...Кого же напомнил капитан? Дядю Костю, брата отца, штурмана тяжелого бомбардировщика из минно-торпедного авиационного полка, базировавшегося на одном из аэродромов под Ленинградом? Тот был таким же высоким, жилистым. Именно к нему, к дяде Косте, ехали Колька с мамой в Ленинград, на Геслеровский проспект Петроградской стороны, в большую и светлую дядину квартиру. Нельзя сказать, чтобы тетя Валя, жена дяди Кости, обрадовалась их приезду. Вся она была в заботах, в волнении: двоюродный брат Коли, Жека, еще не вернулся из пионерлагеря откуда-то из-под Гатчины, и тетя Валя с утра и до вечера куда-то звонила, бегала то в райком комсомола, то во Дворец пионеров, то в районе. Нет, не находился двоюродный брат Жека.
    Время от времени звонил дядя Костя. Спрашивал, нашелся ли Жека, утешал тетю Валю, обещался вот-вот хоть на часок прикатить в Ленинград и однажды действительно прикатил. Резкий в движениях, весь в хрустящих ремнях, суровый, очень уставший. Коля с мамой сидели в углу дивана гостиной, а тетя Валя ходила из комнаты в комнату, складывала в чемодан дядины вещи. А он ходил следом за ней, успокаивал, говорил, что Жека парень бедовый, никогда и нигде не пропадет, и рассказывал, как бомбили они на своем самолете бронетанковые колонны фашистов под Кингисеппом и Лугой, как сожгли вражеский эшелон на станции Батецкая. А теперь дядя Костя улетал на новый аэродром, уже стоя в дверях, понизив голос, он сказал: «Будем бомбить Берлин, дорогие мои. — И еще он сказал: — Не бойтесь! Не пустим фашиста в Ленинград, защитим вас». И уже на лестнице крикнул: «Нет, никогда не пустим!» Больше он не звонил. И писем не слал. Уже после войны узнал Русов, что самолет из полка Преображенского, где служил дядя, совершил три бомбежки Берлина. И погиб, возвращаясь из третьего полета. Слишком далеко было лететь, все было рассчитано так, что, чуть собьешься с курса, пролетишь хоть с сотню лишних километров, и не хватит тебе топлива на обратный путь, не дотянешь ты до аэродрома. При подлете к острову Сааремаа, где располагался аэродром дядиного полка, попали они в полосу тумана. Мимо острова прошли. Развернулись. Топлива не хватило на каких-то триста-четыреста метров. Громадная машина врезалась в скалы, когда из застекленной кабинки аэродром был уже виден...
    Дверь в рубку опять распахнулась, и быстро, подпрыгивающей, птичьей походкой вошел кок Федор Петрович Донин. «Шесть часов тридцать, — подумал Русов, потому что именно в это время, ни раньше, ни позже, каждое утро появлялся кок в рубке. Старпом утверждал судовое меню на неделю, и кок обязан был информировать Русова, если вносил в него какие-либо изменения. Почему-то такие изменения происходили у кока каждый божий день. — Предложит сейчас на завтрак кашу манную», — подумал Русов.
    — Плохо с картохой, чиф! — решительно сказал кок. Он потирал ладонь о ладонь, хмурился, отводил глаза от взгляда Русова. Унылый, сливкой, нос; светлые рыбьи глаза. — Ты мне тут записал: «Картофель жареный», а картохи у нас ой как мало! Боюсь, на обеды не хватит.
    — Что предлагаешь?
    — Кашку манную я быстренько сварганю. С молочком, масличком, ребятки пальчики оближуть...
    — Что ни день, то кашка манная! — воскликнул Шурик Мухин, которого сменил у руля Серегин. — У нас что, детский сад? Ясельки?
    — Да ты, кнехт необразованный, что понимаешь?! — вскипел кок, — Да в манной каше в три раза калориев больше, чем в картохе!
    — Петрович, делай жареную картошку, — сказал Русов. — Иди.
    — Картоху! Жареную! А когда будете давать матросов в помощь? Ее же, проклятую, начистить бак надо, ее же...
    — Попроси Шурика, может, поможет.
    — Чего еще! — буркнул Мухин. — На палубе дел по ноздри.
    — Ну да, Шурик, — усмехнулся Русов. — Ты ведь практичный парень. Делаешь лишь свою работу, так ведь?
    — Старпом, что-то в воде! — торопливо проговорил один из матросов, тот, что стоял в левой стороне рубки.
    Почти прямо по курсу судна из воды показался темный предмет. Некогда было подавать команды, Русов метнулся к рулевой колонке, нажал ладонью правую кнопку, .и танкер круто пошел вправо. С криком: «Тарелки помытые на столе!» — кок убежал. За ним Шурик. Что же это? Айсберг? Высунул из воды лишь маковку, а сам притаился в волнах?.. Если ледяная глыба, то вряд ли они успеют обойти ее. Вот сейчас, вот сейчас... надо было дать «стоп», но судно бы потеряло управление и все равно по инерции неслось бы вперед еще с добрую милю. Обошли?! Чувствуя, как потеют ладони, Русов ждал удара, но уже появлялась надежда, что все окончится благополучно, что обошли они айсберг, если это действительно он.
    — Кит убитый! — вбежав, крикнул Мухин. — И гарпун в боку торчит.
    Русов выбежал на крыло мостика, склонился над водой. Мерно колыхаясь, мимо танкера проплывала огромная китовая туша. Нет, не гарпун торчал из бока, а вешка с флажком, и туша была накачана воздухом. То ли потеряли ее китобои, то ли еще не подобрали, не отбуксировали к плавбазе. Кто тут промышляет? Норвежцы, японцы?
    Русов вернулся на свое место. Прислушался. Всплескивались, догоняя «Пассат», волны, но они стали слабее, глаже. Прильнул к локатору. Пульсирующие желтые точечки скатились вниз, все поле экрана было чистым.
    Русов курил, напряженно вглядывался в волны и нет-нет да посматривал влево, на горизонт, откуда должен был прийти рассвет.
    А, вот и старые знакомые. Тройка альбатросов плавно облетала танкер с левого борта. «Тоже мне штурмана! — послышался вибрирующий, от напряжения, голос кока. — Как по ямам везуть! Пять тарелок — об палубу!.. Картоху им жареную, с соусом а-ля тортьи подавай!» Громыхнула внизу дверь, и на переходном, от надстройки до полубака, мостике показался боцман. Задрав толстый обрубок хвоста, неторопливо вышагивал впереди него кот Тимоха.
    Утро. Конец вахте. Да вот и алая полоска расплеснулась по горизонту. Жорик уже, наверное, поднялся из койки. Торопится. Пританцовывает от нетерпения побыстрее подняться в ходовую рубку. И все делает сразу: надевает рубаху, сует в рот зубную щетку, нашаривает ногой ботинок. Вот-вот и послышатся его быстрые шаги по трапу, конечно же, минут на пятнадцать раньше, чем нужно, прибежит. Вот и хорошо...
    — Благодарю всех за вахту, — сказал Русов. Подошел к Мухину, хлопнул его по плечу. — Молодец, Шурик. Отлично вел танкер.
    — Спасибо. — Матрос порозовел от удовольствия. Кашлянул. Сказал, как бы между прочим: — Пойду-ка помогу Дмитричу.
    — Что? Да, иди помоги, Шура. Сделай человеку приятное.
    Стук дверей. Топот ног по трапу, ведущему на верхней, пеленгаторный мостик. По утрам там занималась группа боксеров, которую тренировал любитель природы Валентин Серегин. Запах манной каши. Ну, кок, погоди! Русов делал записи в вахтенном журнале и чутко ловил звуки просыпающегося судна. Отступали ночные волнения. Да вот и Жора. Ого, лишь на три минуты опоздал. Свежий, розовый, деятельный. Оттиск пуговицы на щеке. Вот и дверь капитанской каюты распахнулась, Русов обернулся, протянул руку. Капитан был тщательно побрит, в свежей рубашке и галстуке. Строгий и сосредоточенный, он прошел в ходовую рубку, а Жора, облокотившись рядом с Русовым о штурманский стол, сказал:
    — Кэп-то наш как огурчик... Все опасности позади...
    — Жора, и осуждать спешишь. — Русов поставил свою подпись, подвинул журнал Куликову. Спросил: — Как спалось?
    — Отлично, старпом. Но действительно, то жалобы на ужасные головные боли, то...
    — И всегда спишь хорошо?
    — Всегда. Правда, иногда вдруг приснится, как однажды на моей вахте в тумане чуть на финский лесовоз не «наехали». Просыпаюсь: весь в поту. А сердце: бум-бум-бум!
    — Вот видишь, мой юный, торопливый критик: «бум-бум-бум». А наш капитан уже тридцать лет пашет соленую воду. Сколько в его жизни было разных отчаянных ситуаций? И, думаю, не проходит ночи, чтобы не приснилось что-нибудь страшное, случившееся когда-то... Вот и у меня все чаще сон рушится, а потом голова будто лопается от боли... Ты все понял? Спокойной тебе вахты.

    Спал Русов скверно. Вроде бы спал, а вроде бы и не спал, слышал все звуки и голоса, что доносились из коридоров и помещений танкера. Скрежетал металл о металл, боцман со своими парнями «ошкрябывал» порыжевшее от ржавчины железо, хрипло покрикивал: «Шурка, это ошкрябка? Ты не чеши, не щекоти танкер, ты сдирай с него старую шкуру!» И конечно же, яростные протесты Серегина слышались: «Куда мусор за борт валите? Боцман, ошкрябанную краску положено сжигать, а не в океан бросать. Что-о? Сам ты!.. Конечно, докладную напишу». И жалобный голос кока нет-нет да и вплетался в эту симфонию: «Восемь тарелок о палубу: бемц! И вдребезги... С консервных банок скоро есть будем».
    Музыка из соседней, стармеха каюты слышна была и жесткое шарканье веника в коридоре, чьи-то быстрые шаги, смех, зов: «Тимоха, ходь до каюты, ходь...» И женщины снились Русову, вторгались в эти шумы и звуки судовой жизни, будто из океанских глубин выплывали, легкие и нежные. Женщины начинали досаждать в снах в первый же месяц плавания. И вот опять. Входит в каюту, останавливается возле койки и, обхватив себя руками, плавно качнув бедрами, сволакивает комбинашку. Русов просыпался, пил воду и снова валился в койку. Он крепко смыкал веки, отгонял волнующее видение и жаждал, чтобы женщина вновь пришла, вновь потянула с себя кружевную рубашку. В этот тяжелый, утренний, совершенно не освеживший Русова сон приходила одна и та же женщина. Смуглая, черноволосая, зеленоглазая... Кто такая? Из каких широт приплыла в его сон?

    Покинутое командой судно обнаружилось на вахте второго помощника капитана. Русов гладил рубашку, когда в каюту ворвался восторженный Жора и сообщил ему об этом. И сказал, что капитан просил подняться в рубку, посоветоваться надо, что делать. «Что делать! Посоветоваться... — складывая рубашку, думал Русов. — Что тут советоваться? Коль обнаружилось в океане судно, надо высадить на его борт группу и проверить, нет ли там людей. Капитан обязан немедленно принять такое решение без всяких совещаний. Опять неуверенность в действиях, излишняя осторожность, нежелание идти на риск...»
    Русов поглядел в иллюминатор. Волны были гладкими, длинными, но высокими. Высаживаться при таких волнах на покинутый теплоход будет не очень-то просто. И, одеваясь уже, застегивая пуговицы куртки, прикидывал, кого взять с собой. Он не размышлял, кто пойдет командиром шлюпки, ибо знал: ему надо. Второй помощник Волошин хоть и опытен, но рыхл, тяжел, неловок, а там придется по штормтрапу на высокий борт карабкаться. Жорка, наоборот, неопытен, тороплив, слишком эмоционален, да и капитан наверняка ему не разрешит.
    В ходовой рубке звякнул звонок машинного телеграфа, и Русов понял, что капитан дал команду «самый малый ход». Сейчас танкер ляжет в дрейф. Конечно же, осторожничая, капитан остановит танкер подальше от покинутого теплохода: а, ладно, пробегутся в шлюпке по океану, все какое-никакое развлечение в этом однообразии судовой жизни.
    Вид у капитана был встревоженный, утомленный. Под глазом у капитана билась жилка. Кивнул Русову, протянул бинокль. Брошенный людьми теплоход мерно покачивался в свинцовых волнах в двух примерно кабельтовых от танкера. Русов подошел к открытому окну, подкрутил окуляры бинокля. «Грузопассажир», — определил он тип теплохода. На шесть-восемь тысяч тонн водоизмещения. Так отчего же его покинули? Следов пожара не видно, хотя и корпус и надстройки какие-то серые, грязные, что ли. Краска во многих местах ободрана, видно ржавое железо. Что же тут случилось? Креп на правый борт, градусов на пятнадцать-двадцать. Шлюпок правого борта нет, возможно, они были спущены на воду, а на левом борту висят. Штормтрап опущен с борта, дверь из ходового мостика на крыло правого борта распахнута, какие-то тряпки валяются на палубе, бочка железная катается. Волна крупная, но пологая, плавная... Он оторвал взгляд от судна, осмотрел океан. Тройка альбатросов кружила над теплоходом, как бы проверяя, нет ли там кого? Ветер почти стих. Не угналась «Элла» за танкером, а вернее, просто сменила направление. Циклоны тут колобродят будто по гигантской спирали. Может быть, что, завершая очередной виток, «Элла» обрушится на этот район океана, примчавшись уже с юга.
    — Волнение моря — пять. Ветер четыре балла, — сказал Степан Федорович. И, как бы намекая на что-то, помявшись немного, улыбнувшись стеснительно, добавил: — Ну и высокие борта у этого «летучего голландца»! Мне по штормтрапу и до половины не добраться. Увы, годы не те.
    — А вот мне хоть бы хны! — воскликнул Жора. Он с надеждой поглядел на капитана и Русова. — Николай Владимирович, можно и мне с вами, а?
    — Странно. У теплохода нет названия. И порта приписки, — задумчиво, как бы и не слыша Куликова, проговорил капитан. Он тискал желтыми от никотина пальцами висок, будто проверяя крепость черепа. И, тоже, как бы намекая на то, что можно было бы и не осматривать теплоход, добавил: — Видите? Шлюпок нет. И конечно же, ни души... Напрасно время тратим, а? — Вздохнул тяжело: — И все же мы, конечно, обязаны проверить. Отправляйтесь, старпом.
    — Товарищ капитан, товарищ старпом... можно и мне туда сходить, а? — страдал Жора. — В кои годы еще такое случится: покинутое судно! Без людей... Тут какая-то тайна! Я сообразительный, в училище в соревнованиях находчивых капитанил, может, что и замечу, соображу...
    — Я не возражаю. Как вы считаете, Михаил Петрович? — Русов отдал капитану бинокль. Да, Жорке полезно было бы побывать на этом теплоходе. Все ж морская практика, редкостная к тому же практика, но решится ли капитан отпустить сразу двух штурманов? А если что случится? Там с ними, на этой вот ржавой калоше... На дно вдруг пойдет? И все же не лишним будет Жора в шлюпке. И тверже сказал: — Михаил Петрович, слышите? Заберу-ка я с собой Куликова, а? Да и Шурку Мухина.
    — Забирайте, — вдруг согласился капитан. И улыбнулся, хлопнул Куликова по плечу. — Вы правы, Жора, моряку, если он настоящий моряк, нужны острые впечатления, нужен риск.
    Доктор Гаванев ворвался в рубку. Был он уже в теплой куртке, спасательном жилете и со своим саквояжем, повисшем у левого бока на ремне. Весь его вид был решителен.
    — Может, там раненые! Больные! — выкрикнул он. — И я обязан...
    — Хорошо-хорошо, — торопливо согласился капитан. Нахмурился, глянул на часы, включил судовую радиотрансляцию, спросил, прикрывая микрофон ладонью: — Кто с вами еще пойдет, Николай Владимирович?
    — Боцман, Серегин и Мухин. Механиком — Алексанов.
    — Внимание! Боцман, готовьте к спуску шлюпку номер два левого борта, — скомандовал в динамик капитан. — Серегину, Мухину и Алексанову — в шлюпку. — Повернулся к Русову: — Поосторожнее там. Без лишнего риска, Коля?
    — Конечно, конечно, капитан. Не волнуйтесь.
    Серая посудина то мягко оседала в волнах, то всплывала. Какую-то тоску вдруг ощутил старший помощник, отчего-то вдруг не захотелось ему отправляться на брошенный людьми теплоход. Закурил. Две бумаги на его имя лежали на столе поверх карты островов Кергелен. Русов хмыкнул, пробежал глазами одну, которая оказалась докладной Серегина, требовавшего строго наказать «морского хулигана» боцмана Медведева. Оказывается, вместо того чтобы в специальный печке сжечь мусор, оставшийся от ошкрябки, тот вывалил его за борт. «Боцману указать», — написал Русов в углу бумаги и взял другую, в которой кок просил списать двенадцать тарелок, шесть чашек и салатницу, якобы разбившихся во время шторма. Ну, кок! Написал: «Разрешаю составить акт на списание».
    Топот ног, голоса: «Шурка, черт бы тебя побрал, почему без спасательного жилета?» «А фотоаппарат взяли?.. а может, там бандиты какие. Хоть ножи шкерочные с собой прихватите!» Рокот шлюпочной лебедки. Русов быстро спустился в каюту, оделся потеплее, накинул на плечи спасательный жилет. Подумал немного и сунул в карман нож.
    Свободные от вахты матросы и механики толпились на кормовой, прогулочной палубе, фотографировали пустынный теплоход. Кот Тимоха, мяукая и нервно подрагивая обрубком хвоста, бродил по ботдеку с явным намерением тоже отправиться в поход. Стармех Володин, смуглолицый сероглазый одессит, уже выводил шлюпку за борт. Мухин, Серегин и Алексанов сидели в ней, вот и Жора спрыгнул в шлюпку, подал Русову руку, а боцман отгонял кота. Затопал на него, а кот распластался на палубе и закрыл глаза. Боцман тяжело спрыгнул в шлюпку, завизжали тали, и шлюпка скользнула вниз, к воде, которая то опадала, то бурно вспухала пенным, шевелящимся горбом. Склонившись над двигателем, Петя Алексанов рванул заводную ручку. Еще, еще. Что-то зло говорил боцману Серегин, стармех чуть попридержал шлюпку, дожидаясь, когда заведется двигатель. Русов устроился на корме, Жора сел рядом. Багровея от усилий, Алексанов еще раз крутнул рукоятку, и двигатель стрельнул выхлопной трубой, взревел.
    — Дед, опускай! — крикнул Русов. — Держаться всем крепко. Гаки убрать!
    Шлюпка ударилась днищем о воду, боцман и Серегин отцепили гаки, освобождая тали, Алексанов включил скорость, и шлюпка круто ушла от борта танкера.
    — Вот из-за таких, как ты! — волновался Серегин, продолжая полемику. — Как ты, боцманюга!.. Каждый год почти миллион тони мусора... в океан вышвыривается с судов! Старпом, я со всей ответственностью...
    — Кости за борт выброшу, — проворчал боцман, топорща усы. — Да я...
    — Отставить разговоры, — прикрикнул Русов на спорщиков. — Мухин, крепишь конец на штормтрап и поднимаешься первым. Алексанов, прибавь обороты... Слушайте меня, ребята. Никому поодиночке не ходить. Осмотр начинаем с ходовой рубки, потом полубак, машина, центральная часть судна и кормовые помещения. — Русов сунул руку в карман, проверяя, здесь ли нож. Усмехнулся, окинул взглядом надвигающиеся серые борта теплохода. Одно из окон в верхнем ряду кают, там, где, по-видимому, жили командиры судна, было открыто, и легкая, голубая занавеска, подхватываемая свежим ветром, всплескивалась, словно кто-то махал тканью, то ли звал на помощь, то ли предупреждал об опасности. Зябко повел плечами. Было такое ощущение, что кто-то разглядывает их из этого распахнутого окна. Да-да, вроде бы чье-то лицо мелькнуло. И Русов воскликнул: — Человек там, что ли?
    — И мне показалось, будто кто-то там выглянул! — сказал Жора Куликов, Он сидел на пайолах шлюпки, возле ноги Русова, на шее шарф, берет сдвинут на ухо, глаза у Жоры блестели, он весь подался вперед. — Чиф, ей-ей там кто-то есть!
    — Ежели краска там будет, брать? — спросил боцман. — И олифа?
    Русов промолчал. С растущей тревогой он оглядывал надвигающийся корпус теплохода. Действительно, отчего нет надписей, названия судна? Ни на скуле в носовой части, ни на мостике. Теплоход плавно раскачивался на волнах, и слышно было, как на палубе с грохотом перекатывается пустая бочка. И еще какие-то звуки доносятся с судна. Скрип талей и постукивание гаков о борта, всплески воды, вой ветра в надстройках.
    — Петя, малый. Стоп. Задний! — командовал Русов. — Муха, вперед.
    Алексанов выключил двигатель, и шлюпка подплыла к судну. Мухин поплевал в ладони, ухватился за трап, полез наверх. С напряженным вниманием все следили за ним. В наступившей тишине еще громче, еще тревожнее разносились звуки катающейся по палубе бочки, всплески и сопение воды, лижущей ржавые борта. Но вот Шурик Мухин перекинул ногу через планшир и махнул рукой: следующий!
    Русов поднялся последним, спрыгнул с фальшборта на палубу, огляделся. Припорошенная снежной крупой, кое-где в заледенелых лужах, она являла собой вид поспешного бегства людей. Примерзшая к палубе рубашка. Рассыпанная мелочь. Русов нагнулся, поднял несколько монет. На одной, достоинством в пять пенсов, был изображен парусный корабль, на другой, серебряной, — меч-рыба. Чуть в стороне валялся чемодан с продавленной крышкой; мотался на ветру грязный, в темных пятнах, зацепившийся за лючину носового трюма бинт. А рядом примерз к палубе журнал с обнаженной красоткой на глянцевой обложке. И четкий отпечаток подошвы на розовом теле.
    Оглядываясь, прислушиваясь, двинулись толпой к трапу, ведущему на пассажирскую палубу. «Старая посудинка, двадцатых примерно годов постройки, — размышлял Русов, оглядывая судно, иллюминаторы салона, обшивку планширов. — Палуба и планширы из тикового дерева, иллюминаторы бронзовые. Теперь такие уже не делают. Бронзовые ручки дверей, поручни...» Все это, ныне покрытое зеленой окисью, когда-то было надраено, ярко сияло. И палуба, намытая и начищенная, шоколадно светилась когда-то под ногами... Чья-то растоптанная фуражка, ботинок. Что-то комом в углу кружевное. Ага, вот дверь. Тяжелая, стальная дверь со скрипом открылась, и Русов, а за ним и остальные вошли в тесноватый, обшитый темным деревом холл. Русов вздрогнул, попятился, увидев вдруг, как кто-то двинулся навстречу. Остановился. Снял фуражку, вытер ладонью лоб: зеркало в темной резной раме.
    Боцман осторожно толкнул широкую двустворчатую дверь, ведущую в салон. Заглянул. Вошел. И Русов, ощущая за своей спиной шумное дыхание доктора, матросов и Пети Алексанова, шагнул следом за боцманом. Большие окна. Оранжевый настил. Низкие мягкие кресла. Диваны по углам. Несколько картин в тяжелых золоченых рамах. Пианино. Стойка бара в углу. Боцман направился туда решительно, послышался перестук стекла. Русов окликнул его, и боцман нехотя вернулся, буркнув, что бутылок много, но все пустые. Однако один из карманов его комбинезона подозрительно оттопыривался, « боцман прикрывал его широкой ладонью.
    Оставив салон, поднялись в ходовую рубку. Куликов все рвался вперед, Русов удерживал его: не торопись, Жора. Рубка была маленькой, тесной. Какой-то «старинной». Штурвал вместо рулевой с кнопками колонки. Медный нактоуз магнитного компаса, бронзовый, фигурный кренометр. Тускло сияющая бронза иллюминаторов и ламп на переборках. Резное, притянутое к палубе цепью мягкое кресло возле одного из окон. Наверно, тут капитан посиживал, курил; вот же на переборке укреплена тяжелая медная, полная пепла и обгорелых спичек пепельница.
    — Старпом, тут карта! С отметкой, где они покинули судно! — послышался голос Куликова из штурманской, и Русов быстро пошел к нему. Жора водил пальцем по карте, расстеленной на столе: — Они шли из гавани Форт-Дофен, видите? С Мадагаскара.
    — Да-да, по-видимому, отсюда они и шли. — И Русов склонился над картой, разглядывая курс, прочерченный карандашом от южной оконечности острова Мадагаскар на юго-запад, в сторону мыса Игольный. — А вот крестик! И отметка широты и долготы: тридцать три градуса зюйдовой широты и сорок два градуса двадцать минут вестовой долготы. Предположим, что тут с ними что-то произошло, команда покинула теплоход. И значит, ветер и течения почти на тысячу миль уволокли его на юго-восток?
    — Суток пятнадцать в дрейфе.
    — Судового и вахтенных журналов нет?
    — Вот сейф. Тут они, наверно. — Жора повернул фигурную, в виде головы льва ручку, и дверка открылась. — Пустой! С собой забрали. Глядите: трубка. И коробка с табаком.
    — Если хочешь, возьми на память. Боцман, что обнаружил?
    — Флаги я сигнальные заберу. А кресло какое! И угломер.
    — То, что брошено в океане, принадлежит всем, — сказал Русов. — Но носильные вещи из кают брать запрещаю.
    Он нажал ручку двери, ведущей в капитанскую каюту. В открытом окне полоскалась синяя кружевная занавеска. И хотя прошло немало времени, как люди покинули судно, но, странно, каюта еще держала в себе живые запахи человеческого жилья. К солености морского воздуха чуть приметно был подмешан душистый запах трубочного табака и, пожалуй, духов. Русов сказал:
    — Боцман, Мухин, Серегин и Алексанов, осмотрите другие каюты на палубе. Поодиночке в каюты не входить.
    Со странным чувством острого любопытства и скованности, неудобства, что ли, какое, наверно, бывает у любого человека, оказавшегося в чужом, оставленном хозяевами жилье, Русов оглядывал каюту. Кашлянул в кулак Жора, доктор поднял с ковра и положил на письменный стол фотографию в тяжелой, красного дерева рамке. На фотографии был изображен мужчина в белой куртке и морской фуражке. Борода, усы, энергичный взгляд, трубка. Капитан, наверно. А над столом была привинчена к переборке другая фотография: белокурая женщина с собачкой на руках. Женщина улыбалась, поправляла левой рукой тугие завитки волос.
    Вещи на полу, вещи у распахнутого рундука: куртки, рубахи, галстуки. Бронзовые часы над столом. Дверь в ванную комнату. И еще одна дверь, в спальную. Куликов вопросительно поглядел на Русова, тот кивнул, и Жора вошел в спальню. Слышно было, как он там на что-то наткнулся, на кресло, видимо, отдернул занавеску на окне. Затих. Крикнул вдруг:
    — Сюда! Скорее!
    Русов ворвался в каюту, следом за ним ввалился доктор.
    Куликов стоял возле широкой, задернутой портьерой кровати.
    — Там!.. Кто-то... — сказал он. — Шевелится кто-то!
    — Отдерни портьеру.
    Жора сделал судорожное, глотательное движение, ухватился за край портьеры, рванул ее. Несколько, одно на другом, одеял. И чье-то тело угадывалось под ними. Жора передохнул и нажал кнопку электрического фонаря, висевшего у него на груди. Доктор, отодвинув Куликова, осторожно, медленно потянул одеяла, сбросил их на палубу, и все трое замерли: в постели, уставившись в подволок широко открытыми глазами, лежала молодая женщина. Короткая комбинация едва прикрывала бедра. Левая рука вытянута вдоль тела, правая прижата к груди.
    — Живая?.. — еле слышно пролепетал Жора. — Улыбается, видите?
    Теплоход плавно качнулся, и Русову показалось, что женщина шевельнулась. Сказал:
    — Доктор, осмотрите ее, Жора, не суетись... Сядь.
    — Мертва. — Доктор тронул лоб женщины ладонью. Посветил своим фонарем в лицо женщины, заглянул в глаза. Повторил: — Мертва.
    — Причина смерти?
    Надо было уходить. Какая разница, отчего померла эта женщина? Но Русов почему-то медлил, оглядывал каюту, мебель. Да, такие каюты на современных судах уже не строят. Была эта каюта маленькой, тесной, но уютной. Стены обшиты темным красным деревом, резной потолок, массивный, темной бронзы плафон. Картина: яркие цветы и бабочки. Узкий диванчик, пестрый халатик на спинке кресла... Кто же эта женщина? Почему оставлена командой? Капитаном оставлена?..
    — Под левой грудью пулевое ранение, — сказал доктор. — Вот поглядите. Кровь на простыне. Тут она, видимо, и погибла.
    — Убийство? — прошептал Жора. — Кто же ее? За что?
    Теплоход вновь качнулся. Русов насторожился, толчок был резким, не плавным, как до этого. Прислушался: торопливые шаги. И зов боцмана: — «Старпом! Скорее!» Что там еще?..
    — Уходим, — сказал Русов. — Жора, дай-ка фонарик. Идите!
    Куликов и доктор вышли из каюты. Что же он-то медлит?.. Опять резкий толчок, пустая бутылка выкатилась из-под дивана. Русов зажег фонарик, осветил женщину и почувствовал, как волосы шевельнулись под фуражкой. Жора не ошибся: женщина улыбалась. «Фу, просто это такая гримаска на ее губах, предсмертная», — успокоил себя и вгляделся в смуглое, с родинкой на левой щеке, лицо. Какая красивая. Черные, густые волосы разметались по подушке. Круто вскинулись широкие брови. Зеленые, как вода у коралловых рифов, глаза. Русов наклонился, и почудилось ему, что хоть женщина и мертва, но глаза живут, с любопытством глядят в его лицо, зрачки в зрачки. Но отчего такое знакомое лицо? Вроде бы он ее уже где-то видел! Но где, когда? Стоп-стоп... уж не эта ли женщина приходила к нему сегодня во время коротенького, дерганого сна?..
    Да, надо было уходить, но Русов медлил. Он сел на край кровати, подоткнул одеяло. Белые пятнышки, словно созвездие, были рассыпаны по теплой на вид коже в верхней части грудей.
    Семь белых звездочек полукругом, причем одна немного крупнее других. Однако пора! Русов прикрыл женщину одеялами до подбородка, подошел к двери, оглянулся и представил ее себе на миг живой. Как проснувшись, выскакивала она из кровати, подбегала к окну и, плавно раскачиваясь, любовалась солнечной, океанской ширью.
    — Старпо-ом! Скорее в шлюпку! Теплоход тоне-ет! — донесся до его слуха отчаянный зов Куликова. — Где вы, Николай Владимирович?
    Этого еще недоставало! Да-да, крен-то заметно увеличился! Но почему? Хватаясь за переборки, опрокинув кресло, Русов будто в горку пошел. Захлопнул дверь. Из замка торчал ключ, и он зачем-то опять замкнул дверь спальни и сунул ключ в карман. Какие-то бумаги шуршали под ногами: из распахнутого письменного стола высыпались. Русов нагнулся, подобрал несколько бумаг, писем, что ли, и бросился прочь из капитанской каюты. Жора приплясывал возле двери, ведущей на палубу, махал рукой. Лицо у него было отчаянным, серым:
    — Скорее! Алексанов дверь отдраил в машинное... А оттуда!..
    — Воздух из машинного отделения рванул? А задраили?!
    — Задраили, а судно все кренится и кренится. Воду берет!
    Жора поскользнулся, запрыгал на одной ноге, удержал все же равновесие, ссыпался по заледенелому трапу на палубу. Слышно было, что двигатель шлюпки уже работает. Мухин нетерпеливо топтался возле трапа, завидя Русова и Куликова, заулыбался и быстро спустился в шлюпку. А боцман и Серегин переваливали через борт теплохода испачканную краской флягу, в каких обычно развозят молоко. Лица у обоих были красными и злыми.
    — Такую грязную в океан майнать?! — кричал Серегин. — Подожди, тряпкой оботру.
    — Я те оботру! — орал боцман. — Вяжи к ручке веревку... Счас потопнем, во грязи всплывет, а ты?!
    — В шлюпку все, в шлюпку! — Русов подтолкнул Куликова к трапу, но тот пропустил его вперед. — Да оставьте вы флягу!
    Всплеск. Вода окатила Русова. Волна, вместе с шлюпкой, ушла вниз, потом вспухла горбом, и Русов спрыгнул на груду ящиков и мешков: ну боцман, успел! Куликов свалился, пробрался в корму, к румпелю. Двигатель взревел. Продолжая переругиваться, боцман и Серегин крепили на корме веревку. Фляга тяжело бултыхалась за кормой. Русов поднял голову вверх, и ему показалось, что высоченный, накренившийся над ними борт теплохода стремительно опускается... «Быстрее же от борта, быстрее, — подгонял Русов то ли Алексанова, включившего скорость, то ли сам двигатель. — Какой крен... Если сейчас судно сделает оверкиль, нас засосет в воронку!»
    — Отдраил я дверь в машинное отделение, а оттуда!.. — прокричал, поднимая лицо от двигателя, Алексанов. — А оттуда, ка-ак...
    — Как рванет! — торопливо продолжил Мухин. — Нас даже сшибло!
    — И воздух оттуда: у-у-уу! — прокричал Алексанов.
    — Быстрее, черт вас побери... быстрее от судна!
    — Воздушная подушка, старпом! Вот что держало судно на плаву! — орал Алексанов. — Я все ж заглянул: машина в воде! Видно, напоролись на льдину, пробили корпус в районе машины...
    — Быстрее, быстрее!
    — Да и так на полной скорости чешем. Уже ушли! И когда удирали из машины...
    — Ушли? Ну, ребятки, чуть-чуть бы и...
    — ...и когда удирали из машины — задраили дверь! Вот воздух и держит опять посудину. До шторма.
    Вздрагивающими пальцами Русов нашаривал в кармане сигареты, с облегчением глядел, как шлюпка быстро уходила от теплохода. Поежился: что там бункеровки, пересадка доктора на «Коряк», ожидание «Эллы»?.. Вот оно... Ушли, ушли! Русов протянул сигареты морякам; он глубоко затягивался дымом, Жора поглядел на него, мол, сядете к румпелю? Русов отрицательно мотнул головой: нет, давай уж ты практикуйся. Голова приятно кружилась. Привалившись спиной к борту шлюпки, Русов глядел на теплоход. Сколько же они там пробыли? С час примерно... Вечереет уже, вон и первые звездочки показались и... Созвездие на груди. Какое же? Семь звездочек. И третья слева, самая крупная. Так это же созвездие Северная Корона, а самая крупная звездочка — Гемма. Кто же тебя убил, Гемма? Русов напряг зрение. И показалось ему, что кто-то стоит у открытого окна капитанской каюты, глядит им вслед через кружевную занавеску. Русов отвернулся. Устал, мерещится всякое; о чем ты, Василий Дмитриевич?
    — Сурику я там выискал, у нас ведь, почитай, весь кончился, — говорил, придвинувшись лицом к лицу Русова, боцман. — Да краски, белилов цинковых. Да олифу... Чего добру пропадать? Да гвоздей разных, болтов.
    — Что в остальных помещениях?
    — Пусто, — сказал Серегин. — Мы с Мухой почти все обежали. Койки незаправленные. Барахло разбросанное.
    — Стоит кто-то у окна! — крикнул Жора. — Из-за занавески глядит.
    — Глупости все это, глупости! — Русов засмеялся. — Просто складки там сбились. Вот и танкер. Муха, Серегин, будете принимать гаки. Петя, малый...

    Капитан был мрачен. Лицо восковое, голова обмотана полотенцем. Он выслушал рассказ Русова, ругнулся, когда услышал про мертвую женщину и про то, как Алексанов отдраил дверь в машинное отделение и воздух рванул оттуда. Проворчал: «Старый я осел, что разрешил осмотр судна». Уставившись в палубу, он ходил взад-вперед. А Русов, Жора Куликов, доктор и боцман стояли в разных краях рубки. Второй помощник капитана Степан Федорович, как мышь, шуршал картами в штурманской, но то и дело выглядывал в дверь, прислушивался к разговору. Танкер уже лег на генеральный курс, и покинутый командой теплоход быстро уходил за корму. Его серый, резко накренившийся на правый борт корпус, как бы расплывался в вечерних сумерках. Налетит ветер посильнее, и перевернется теплоход, заглотит его океанская пучина...
    — Итак, что же произошло? Отчего команда покинула судно? — Капитан остановился перед Русовым. — Столкновение с айсбергом? И вот что еще: отчего нет ни названия, ни порта приписки, а? Что скажете? Какая-то таинственная посудина...
    — Полагаю, что эту старую калошу волокли с Мадагаскара на ремонт. В какой-то из портов Южной Африки ее волокли. Вернее всего, в Кейптаун. Названия нет? А все объясняется просто: когда вышли с Мадагаскара, были хорошие погоды. И команда сдирала с теплохода старую краску. Чтоб, значит, не бездельничали морячки.
    — А может, и на металлолом волокли! — торопливо проговорил Жора Куликов. — Вот Шурик Мухин да Серегин подсчитали: белье-то было на койках всего в четырнадцати каютах. А команда на таком теплоходе человек сорок. Значит, была тут уменьшенная, перегонная команда. Ну вот, трахнулся теплоход о льдину, высадились мореплаватели в шлюпки, их кто-то подобрал, но во время шторма взять судно на буксир не смогли.
    — Трахнулись о льдину! — проворчал капитан, — С чего вы взяли, Куликов? Трахнуться о льдину теплоход мог где-то за тридцать пятым градусом южной широты, там, где уже встречаются айсберги. А может, теплоход уже с десяток суток, а то и больше, как покинут командой. И дрейфует сам по себе с попутным Мадагаскарским течением, да и попутными в это время года ветрами. Нет, тут что-то не так. Что скажете, Русов?
    — И я не уверен насчет столкновения теплохода с айсбергом. У меня есть еще одна версия... Так вот. Теплоход старый. Очень. Гнилая палуба, ржавые борта. Пожалуй, легче новый теплоход построить, нежели отремонтировать этот. Так вот, не было ли тут злого умысла? Судно застраховали на приличную сумму, а потом...
    — А потом вывели в океан и открыли кингстоны! — выкрикнул Куликов. — Кто-то из команды, чтобы скрытно, тайно, понимаете?.. В сговоре с капитаном. — Он передохнул, прошелся по рубке. — Но возникает вопрос: ведь такой риск! Предположим: высадились в шлюпки, а тут шторм. И каюк всем, в том числе и заговорщикам, но... — Жора скрестил руки на груди, остановился. — Но у них могли быть сообщники! На другом, идущем следом теплоходе. И порядок. Развалюха на дно, страховые в карман.
    — Но мебель, ковры, — подал голос доктор, — пианино?
    — Да если бы они перед выходом в море все это барахло сгрузили на пирс, вывезли с судна, сразу бы возникло подозрение: что-то не то!
    — А то, что не взяли пассажиров? Не подозрительно?
    — Ничуть! Ну и что? Не сезон, раз! Перед этим, предположим, в те же порты ушло современное пассажирское судно, забравшее всех пассажиров в Форт-Дофене, два! И третье, тот же ремонт, ради которого они отправились в путь.
    — Все может быть, все может быть, — задумчиво проговорил капитан: — Но кто эта женщина? Кто ее убил? Зачем?
    — Тайна! — воскликнул Жора. — Ах, узнать бы все... И вот что еще: и мне, и Русову показалось, будто кто-то смотрел из-за занавески капитанской каюты, ведь верно, Николай Владимирович?
    — Складки ткани... Хотя действительно вроде бы кто-то там стоял. И когда подходили к судну, и когда уходили. И потом: хоть окно и было открыто и холодный ветер гулял в каюте, но было ощущение какого-то тепла. Понимаете, будто не покинута каюта, словно кто-то тут был совсем недавно.
    — А женщина?! Ну точно живая...
    — Минутку, я еще не выяснил вот чего. — Капитан стянул полотенце на голове потуже. — Доктор, вы осматривали женщину. Сколько же времени прошло с момента убийства?
    — Трудно сказать, видите ли, холодный, соленый воздух, низкие температуры, все это сдерживало процесс разложения. — Доктор толкнул указательным пальцем очки вверх. — Скажу так: совсем недавно! Да, сутки-двое, не больше. Но вот какая мне мысль пришла в голову, догадка, что ли. Может, ее не убили? Может, она сама себя?.. Что-то там произошло... гм, может, произошло между ней и капитаном. Ведь в его же спальне лежит! Какая-то очень сложная история, непростые отношения были между ними.
    — Капитану теплохода, судя по фотографии, лет пятьдесят, — снова вступил в разговор Русов. — Фотография на переборке — видимо, его жена. А эта юная женщина... Ей лет двадцать, да, Толя? — Доктор кивнул. — Очень смуглая, черные густые волосы, пухлые губы. Пожалуй, она мулатка. Так вот, капитан этого таинственного «летучего голландца» прихватил ее с Мадагаскара, чтобы переход до какого-то из портов Южной Африки, а может, и дальше не показался ему уж очень скучным. Какая-нибудь юная любительница приключений, танцорка, может, или певичка...
    — Но почему ее убили? Или бросили? — спросил Жора. — Тайна!
    — Я не Шерлок Холмс, но думаю, вот тут в чем дело. Вряд ли Гемма... гм, женщина была записана в судовую роль. Так вот, когда случилось несчастье, капитан ее просто запер в спальне. Зачем? А чтобы скандала не было, понимаете? Какое-то судно подобрало их, доставило в ближайший порт. Представьте, с ними была бы и эта женщина... Любой портовый чиновник задал бы вопрос: кто такая? Сообщения в газетах, «команда погибшего теплохода с капитаном и его любовницей спасена». Хоть маленькая, но сенсация!
    — Ладно... Шерлок Холмс. — Капитан сдавил виски пальцами, поморщился. — Ч-черт, давление падает... Все свободны. Русов, пришла радиограмма с Кергелена. Губернатор острова перекачку топлива с танкера на зверобазу в бухте Морбиан запрещает. И вообще возле берегов острова. Мол, заповедник. И придется нам рандеву устраивать в открытом океане. Что скажешь?
    — Черт бы их там всех побрал! — воскликнул Русов. — С ума можно сойти: то одно, то другое. — Он так сказал потому, что в отличие от бункеровок траулеров, когда связывались «веревками», условия передачи топлива на гигантскую базу требовали швартовки непосредственно к ней самой. — А что там за погоды?
    — Прогноз, правда, обнадеживающий: метеослужба Кейптауна обещает на ближайшие трое-четверо суток тихую и даже штилевую погоду, но скажи, каким прогнозам можно доверять в этих дьявольских широтах?!
    Русов отвернулся, поглядел в океан. Тишина, покой. Штиль. Это всегда накануне сильнейшего шторма. Может, «Элла» возвращается? И тут надо упредить подлую океанскую бабенку. Но что-то волнует его еще! Ах да! И он спросил:
    — А что с пресной водой?
    — Повторная, настойчивейшая просьба от рыбаков: опресненку пьют. И радиограмма от Огуреева: «Действуйте на свое усмотрение».
    — Ах, Огуреев! На свое усмотрение... Берите все на себя, на свой страх и риск. Ладно, черт с ним. А с Кергелена какие на этот счет вести?
    — Никаких пока. — Капитан вздохнул. Кашлянул. — Может, и воду брать не разрешат? Все ж у нас танкер, а там заповедник, что скажешь, а?
    Нотки надежды на то, что разрешение взять воду получено не будет, уловил Русов в этих словах капитана. В общем-то, нечто подобное мелькнуло и в его голове: может, действительно хватит риска? Ведь взять воду на острове — это не то, что купить ящик газировки в магазине. Взять! Чтобы ее взять, надо вначале войти в одну из бухт острова, а там узкости, течения, подводные опасности, ветры. И выход потом по этим узкостям в океан. Танкер ведь не «Москвичек», а махина длиной со стадион. Но... но люди в Южной экспедиции пьют опресненную из соленой воду. Мертвую воду.
    — Надо дать дополнительный запрос на остров Кергелен.
    — Я сам знаю, что мне надо делать! — вспылил вдруг капитан. — Слышите, мой старший, слишком настойчивый помощник?!
    — И чего я тут торчу? — пожал плечами Русов. — Ведь не моя вахта. Я ушел, гутен нахт!

    «К черту! Чего я все лезу? Хватит с меня». Русов сбросил рубаху, брюки, сорвал майку и вошел в душевую. Открыл кран. Подставил голову под тугую струю горячей воды. Ах, хорошо. Завтра они будут у плавбазы, за сутки управятся. И назад. А пресная вода?.. Да, хорошо, что все самое трудное, что должно было случиться в этом рейсе, уже позади, да-да, ничего больше необычного, рискованного не будет! А пресная вода для рыбаков... А, перебьются! Мало ли он, Русов, похлебал в свое время опресненной водички? И ничего, не окочурился. Хотя, конечно, мертвая вода есть мертвая... Что пьешь ее, что не пьешь, все время жажда мучит. А солоноватые, вернее, сладко-соленые компоты и кисели? Бр-рр! Ничего. Вот-вот и плавбаза притопает. Ну, не «вот-вот», а через неделю-две, а что для рыбака, отправившегося в плавание на полгода, две недели? К тому ж какие-нибудь у них есть соки. Да. Больше он пальцем не шевельнет.
    Сколько уже там? Сейчас он пойдет поужинает, а потом в койку, И к своей, «собачьей» вахте выспится, придет в рубку свеженьким, сильным и спокойным. Никаких проблем! Пускай их решает капитан. Ведь и он, Русов Николай Владимирович, хочет стать капитаном, а посему не лезь в дела нынешнего капитана, надо и себя поберечь немножко. К черту риск.
    Сразу после ужина завалиться в койку не пришлось. Русов и позабыл, что на сегодняшний вечер назначено судовое профсоюзное собрание по обсуждению хода социалистического соревнования между машинной и палубной командами.
    Собрались в столовой. Как уже стало традицией, председателем избрали Степана Федоровича. И тот не возражал, заулыбался, а потом, нагнав в лицо строгость, уселся за председательский стол и, открыв собрание, первым же и выступил. Выполняя поручение штурманской группы и палубной команды, сообщил коротко, как проходит рейс, что делается по профилактической окраске танкера, сколько уже ошкрябано железа. В общем, у «палубы» было все в порядке.
    — В порядке! — выкрикнул, выйдя к столу, второй механик Вася Долгов. Вытирая ветошью широкие ладони, он только что поднялся из машины. Долгов грозно взглянул на Степана Федоровича, а потом на своего начальника, стармеха Володина. И тот, как приметил Русов, чуть заметно кивнул, мол, давай, Вася, крой их. И Вася вскричал: — Все у них в порядке! На первенство претендуют, ха! А поглядите, как рулевые Валька Серегин да Шурка Мухин ведут танкер...
    — Прошу быть корректным, — строго сказал Степан Федорович и постучал карандашом по графину. — Что значит Валька, Шурка?
    — А вы мне глотку не затыкивайте! — Механик так и выразился: «не затыкивайте». И махнул на штурмана темной ладонью. — Своих-то вы всегда защитите. Я тут потолкался в рубке возле курсометра, записал кое-что в бумажку, потом мы с «дедом» подсчитали: от виляний вправо-влево за вахту Вальки танкер пробежал три лишних мили! А как вел танкер Шурка...
    — Без грубостей прошу, пожалуйста, без грубости.
    — Шурка Мухин! Пять лишних миль молотил танкер!
    — Руля не слушался. Сильное волнение было! — выкрикнул с места Шурик Мухин. — Тебя бы, болтуна, на руль поставить.
    — Дышите там свежачком, пейзажами морскими, птичками любуетесь! — не сдавался Долгов. — Мечтаете... спите у руля! Ха! Вас бы в машину, в гарь и вонь загнать, чтоб машина четыре часа за вахту громыхала, будто кувалдой по башке колотила!.. В общем так. У нас, между прочим, в машине все в полном ажуре. Экономия топлива — три тонны. Смазочного масла — центнер. Машина уже почти вся покрашена. Чистота идеальная, комиссия вчера проверяла. Считаю, что на этом отрезке пути машинная команда впереди «палубы».
    — Можно мне? — вскинул руку Серегин и направился к председательскому столу. Механики обеспокоенно зашевелились, а Шурик Мухин поприветствовал Серегина, сжав, как ротфронтовец, кулак возле уха. — Вот они тут на первенство претендуют! — начал свою речь Серегин, еще не дойдя до стола. — Я бы на это ответил: ха-ха-ха! К примеру: сколько часов простоял танкер, когда механики на траверсе мыса Капа-Блан форсунки меняли?! Три часа дьяволу под хвост, а где и когда мы будем наверстывать эти часы? А если бы форсунки сломались во время урагана?! А сливы солярки за борт, загрязнение океана?
    — А выбросы боцманом мусора в воду? — выкрикнул Алексанов. — Ха-ха!
    — Боцман наш, палубный человек, — строго сказал Серегин. — И мы уже проработали его в своем коллективе...
    Механики затопали, а к столу вышел кок. Потупив глаза, он выждал, когда стихнут голоса. Матросы улыбались, знали, что кок, относящийся к «палубе», конечно же, будет хвалить свою работу и ругать механиков, которые то хлеб не «доедають», не экономят, то еще какой-нибудь «продукт» впустую переводят, а кок сказал:
    — Конечно, странно это услышать, но надо быть справедливым... — В столовой совсем стало тихо. Еще больше поникнув головой, кок продолжил: — Плохо вели в этом рейсе танкер штурмана. Эк, поворачивають! Тарелки: трам-бам о палубу! Двадцать штук как не было!..
    Матросы затопали, застучали кулаками в столы, Мухин засвистел и выкрикнул: «Коллаборационист!» Кок съежился, вернулся на свое место. Русов поднял руку. Пора было кончать. Соревнование между «машиной» и «палубой» всегда выливалось в соперничество, некое противостояние с ожесточенными спорами, но были эти споры беззлобными: делали-то все одно, нужное для всей команды дело, а потому к концу собрания успокаивались и принимали решение: «повысить», «усилить», «обратить внимание» и как конечный итог споров: «выполнить в указанные сроки». И в кино! Опять что-то про любовь...
    Перед тем как отправиться в каюту, Русов обошел танкер. Это входило в его каждодневную обязанность. Надо было взглянуть, чисто ли в салонах, коридорах, каютах. Не кидают ли моряки спички в курительном салоне мимо пепельниц. Ведь танкер. Повышенная опасность. За то и платят морякам танкерного флота прибавку в десять процентов к зарплате, известных на флоте под названием «гробовые». За страх, так сказать.
    Чисто было в салонах и коридорах. Бункеровки, сложности и опасности океанского плавания — все это было и будет, а танкер жил своей обычной жизнью. Свободный от вахты механик Ваня Харитонов колотил в своей каюте молотком по куску меди, чеканкой увлекся. А в соседней каюте «кочегары» резались с «палубой» в «козла». Лупили костяшками по столу. Заочник рыбвтуза Сеня Белов готовил очередную курсовую работу, а Серегин был у боцмана в гостях. Что-то звякнуло, когда Русов открыл дверь в каюту, и боцман с Серегиным взглянули на вошедшего старпома, как мальчишки-третьеклассники, застигнутые учителем во время курения в туалете. Русов заглянул в рундук и обнаружил там уполовиненную бутылку красного вина «Фундадор». Скребанув лысину, боцман промямлил:
    — На теплоходе, Коля, брошенном ящик винишка обнаружился. Чего добру пропадать, а? Вот, прежде чем сдать... гм, эксперимент порешили сделать. Опробовать, так сказать. Не травленое ли?
    — Вино сдайте второму помощнику, — распорядился Русов.
    Из столовой доносилась музыка и страстный шепот: «Люблю... Так тебя люблю...» Русов открыл дверь. Во весь экран шевелились красные, влажные губы, наплывали на сидящих в столовке моряков. Заглянул к коку. Надев очки, повар листал «Словарь иностранных слов», выяснял, наверное, что такое «коллаборационист». Завидя старпома, кок засуетился, шумно вздохнул и, понизив голос, торопливо проговорил:
    — Печь мне электрическую механики починяли. Васька Долгов и говорит: «Капут твоей печурке, кок. На дрова переходи!» Меня чуть инфаркт не хватил. А он дудить: «Черт с тобой, напрягусь. Извилинами шевельну. Придумаю что-нибудь, кок, починю печку, а ты на собрании поддержи нас». Уж, прости Николай Владимирович!
    — Прощаю. А ты тарелки к столу привязывай. Чтоб во время резких поворотов на палубу не сыпались.
    Ну вот, кажется, и все. Можно отправиться и к себе. В коридоре, возле умывальников, Русов столкнулся с Шуриком Мухиным, и тот остановился, взглянул на старпома как-то странно, будто хотел что-то сообщить важное, но промолчал, отвел глаза, прошел мимо.
    И вот наконец-то! Русов вернулся в свою каюту, включил приемник, поймал какую-то мелодийку и лег в койку. Теперь до того, как сон закроет глаза, можно спокойно полежать, поразмыслить. Дотянувшись до брюк, он вынул из кармана тяжелый ключ и принялся рассматривать его. Ну, ключик. Фигурная, замысловатая бородка. Старинный, как и замок, видимо. Зачем он, Русов, замкнул дверь спальни? М-да. Лежит там. Глядит в подволок. Танцорка из варьете ночного, приморского ресторанчика? Певичка? А может, просто юная жительница рыбацкой деревушки? Утром она выходила из хижины и бежала на пляж. Гибкая, стройная, грива волос. Сбросив платье, бросалась в волны и ныряла, разыскивая раковины. Сколько бурной жизни, страсти!.. Иногда она уходила в порт, стояла на пирсе и разглядывала серые силуэты теплоходов. Мечтала, что какой-то моряк влюбится в нее, заберет с собой и увезет далеко-далеко...
    Русов нахмурился: лицо мертвой женщины стояло перед глазами, будто из тумана выплывало. Он мотнул головой и вновь принялся разглядывать ключ, сложную вязь из нескольких латинских букв, венчающих его. «РА». Что обозначают они? По-видимому, заглавные буквы из названия теплохода. Стоп-стоп! Что же это он?
    Русов быстро поднялся из койки и направился к рундуку, нащупал в кармане куртки пачку бумаг, захваченных в капитанской каюте. Вот же, тут и разгадка может быть!.. Так, что тут? Несколько фотографий. Белый двухэтажный под черепицей дом. Группка людей перед входом. Э, капитан теплохода! В белой рубахе и шортах. И женщину, стоящую рядом с ним, узнал Русов. Это именно ее фотография висела над письменным столом. Пальмы, высокие цветущие кустарники. Внизу фотографии было написано: «Ранчо Юнатас». На Другом снимке опять жена капитана. В тропическом шлеме, с мартышкой на руках. А на третьей... Русов присвистнул и поднес фотографию к лампе. На третьей фотографии, слегка помятой и несколько пожелтевшей, был изображен немецкий офицер на фоне каких-то развалин. Из-под низко надвинутого на лоб шлема глядело молодое смеющееся лицо. И хоть не было у этого германского офицера усов и бороды, нетрудно было угадать, что это не кто иной, как капитан теплохода в молодые годы. Русов торопливо перевернул фотографию и с некоторым трудом прочитал поблекшую надпись: «8.9.1941. Шлиссельбург».
    Восьмое сентября?! Русов еще внимательнее принялся разглядывать фотографию пехотного лейтенанта германской армии на фоне развалин Шлиссельбургской крепости. Ведь снимок был сделан в день полного окружения Ленинграда фашистскими войсками! Памятный день! В тот день... однако, что тут еще за бумаги? Так. Счета на топливо, краску, на приобретение сизалевых швартовых канатов. А, визитка! «Капитан Рудольф Шмеллинг, порт Людериц, ранчо Юнатас, телефон 634724». Итак, Руди? Письмо. Гм, кажется недописанное. Русов хорошо знал английский и весьма прилично немецкий и испанский: служба обязывает. Не случалось такого рейса, чтобы не приходилось бывать в иностранных портах, приобретать продукты, топливо, а, значит, вести переговоры с представителями английских, испанских и немецких фирм. Что же писал Руди Шмеллинг? И кому? «Мадагаскар, порт Форт-Дофен...» Жаль, даты нет. Видимо, этот Руди ставил даты в своих письмах в конце, а не в начале письма: «Майн лиебе Кюхельхен!» Тьфу, только немцы способны на такое: «Моя любимая курочка». Ну-ну, что же тебе пишет твой петушок? «Вот-вот и мы отправимся в наше рискованное плавание. Я тебе отослал большое письмо, решил написать еще одно. Но ты не очень волнуйся, моя птичка; что жизнь моряка? Это всегда риск, и ты знала это, знала, с кем связывала свою судьбу. Итак, моя дорогая женушка. Наша старушка «Принцесса Атлантики» отправляется, по-видимому, в свое последнее плавание. И если все сложится так, как задумано, то...»
    Письмо прерывалось на этом «то». Русов повертел листок в руках, увы, больше тут ничего не было, и кинул его на ковер.
    Так вот, оказывается, кто командовал «Принцессой»!
    Русов закурил, сон как рукой сняло. Несколько лет назад «Пассат» заходил в порт Юго-Западной Африки — в Людериц. Шипшандлерская контора, у которой они закупали топливо, находилась на Принц-Альбрехт-штрассе. Выдалось немного свободного времени, погуляли по городу, заглянули в музей, прославляющий сподвижника Бисмарка, Франца Людерица, принесшего «свет культуры» в этот пустынный угол африканской земли. «Свет культуры» африканцам несли германцы, а там, где были они, там орудия крейсеров, убийства, кровь. Так и создавалась в юго-западном углу Африки бывшая кайзеровская колония — на крови, слезах, жесточайшем подавлении борьбы африканцев за свободу. «Свет культуры»!.. Недра, начиненные алмазами, вот что влекло в Африку Франца Людерица! В эти-то края, как и в Южную Америку, бежали после минувшей войны фашисты, среди которых, по-видимому, был и Рудольф Шмеллинг.
    «Хватит с меня. Устал. Заснуть бы побыстрее», — думал Русов, но нет, не шел сон. Стоило закрыть глаза, как перед взором возникал высокий борт «Принцессы», капитанская каюта, женщина с маленькой ранкой под левой грудью... Восьмое сентября сорок первого года! Коле Русову было тогда двенадцать, а Руди Шмеллингу, наверно, чуть больше двадцати. В тот теплый осенний день, когда лейтенант Руди Шмеллинг, командовавший, наверно, взводом, ворвался в Шлиссельбург, тот день стал самым первым днем невероятно долгой и страшной блокады Ленинграда. Да, памятный день. Первая ожесточенная бомбежка... В тот день Колька Русов в последний раз в своей жизни катался на «американских горах» в Госнардоме.
    О, эти «американки». Кто из ленинградских мальчишек не мечтал прокатиться на них? Коле Русову они казались самым великим чудом света! Серые угловатые контуры гор возвышались над домами, зоопарком и, как казалось Коле, даже выше золотого шпиля Петропавловской крепости. Ах, эти длинные, верткие вагонетки, с бешеной скоростью несущиеся по «американским горам», кажется, у самого неба, над всем городом. Ну да, сверху открывался обширнейший вид Невы, Биржи, Петропавловской крепости и родной Русову Петроградской стороны.
    Начало сентября. Враг уже был где-то под Лугой, дня не проходило, чтобы не объявляли два-три раза воздушную тревогу, но все же война была еще где-то там, за городом, вне города, еще осколки от зенитных снарядов не очень-то легко было выменять даже на марки Берега Слоновой Кости, а за стабилизатор от вражеской зажигалки, привезенный знакомым мальчиком откуда-то с окраины города, Коля отдал великолепный, с ножничками и пилкой складной нож.
    Так вот, война была уже где-то рядом, но еще не тут, а там. Очереди в магазинах были совсем небольшими, еще торговали мороженым с именами Аня, Таня, Коля на круглых вафлях, еще не все окна были заклеены крест-накрест бумажными полосками, и Колька еще ни разу не побывал в бомбоубежище. В подвале соседнего дома его лишь строили, а до убежища, что на углу Геслеровского и Разночинной, бежать было далеко, да и что бежать, если еще ни один вражеский самолет не смог долететь до центра города? И «американки» еще работали, правда с перебоями. И зоопарк. В тот день они отправились с мамой в Госнардом, во-первых, чтобы посмотреть на вражеский бомбардировщик, сбитый где-то под Ленинградом, а затем, чтобы покататься на «американках». Бомбардировщик был так изрешечен пулями и осколками, что, взглянув на это поверженное на землю серое чудовище, Коля понял: нечего фашистам и соваться к Ленинграду! Да-да, скоро назад побегут, в свою паршивую Германию! Даже досадно немного. Вот ведь: на крыше их дома стоит зенитный пулемет, и зенитчики обещали дать гильзы от стреляных патронов, а сами еще ни разу не стреляли.
    Ах, эти «американки». Что там распластанный на асфальте «Юнкерс-88»?.. «Садитесь, граждане, пристегивайтесь! И вы, девушка, и вы... Что? Нет-нет, не имею права!» — Последние слова вагонеточник адресовал худощавому, в очках-колесах мужчине, который что-то шептал ему в ухо и совал в руку смятую рублевку. Колька тотчас догадался, в чем тут дело. Как-то и папа вот так же переговаривался с вагонеточником: дашь ему рубль, и ух как он промчит свою вагонетку! Притормаживать будет меньше... А, договорились! «Ну, держись, публика! — ухарски сказал вагонеточник. — Поехали!» «Уу-ууу!» — загудели колеса, и вагонетка, стремительно набирая скорость, покатила по блестящим рельсам. Если бы Коля уже не решил, что обязательно-обязательно будет моряком, он стал бы вагонеточником. Вот это скорость! Тугой ветер. Резкий поворот. Взлет на одну из гор. Высотища! Синяя лента Невы, дворцы на той ее стороне... «У-у-ууу!» — со все нарастающим воем вагонетка ринулась вниз, и тело стало легким как пушинка. «А-аа-аа!» — восторженно вскричали пассажирки и пассажиры. Что-то вопил, прижав ладони ко рту, очкарик. И Колька заорал, а мама смеялась и, балуясь, взвизгивала как девчонка. Бросок в черный зев тоннеля. Бешеный взлет на очередную вершину. Какое же это чудо — «американские горы»! И так повезло, что очкарик дал вагонеточнику рублевку...
    И вдруг! Вдруг что-то произошло. В грохот колес и вой ветра, в крики пассажиров ворвались какие-то новые звуки: взвыл, взревел город. Воздушная тревога?! И тут же тяжкие, трескучие взрывы донеслись. Вагонеточник привстал, тревожно завертел головой. И все притихли, сжались на своих сиденьях... Черный зев тоннеля с тугим гулом поглотил вагонетку. Потом солнце ударило в глаза, вагонетка взметнулась на вершину горы, и все пассажиры закричали вновь, но не восторженно, нет, закричали от естественного, а не искусственного страха. «Немцы над городом! — вскрикнула мама и прижала к себе Колю. — Они прорвались!» Все небо было в белых тучках разрывов, и среди этих вспухающих там и сям облачков плыли серебряные крестики. И бурые столбы дыма над крышами, улицами... Визг тормозов у платформы. Бегущие люди. Кто-то на костылях. Девочка в белой панамке, потерявшая сандалию. Резкие свистки милиционера. Топот ног. Мороженщица со своей коляской. Оглушительный грохот недалекого взрыва. Стекла, со звоном и водопадным шумом вылетающие из огромных стен «Стеклянного театра». «В бомбоубежище-е! — кричал высокий краснолицый милиционер. — К рынку!» Мимо промчался очкарик, толкнул маму, жарко выдохнул: «Извините. Бегите за мной. Под деревья», И мама побежала следом за ним, крикнула: «И мы с вами, Подождите!..» Кольке отчего-то стало смешно: зачем под деревья, ведь не дождь?
    Не столько испугавшись, нет, страха пока не было, было лишь острое любопытство, интерес к происходящему, Коля бежал, оглядывался, досадовал: «Эта воздушная тревога... Хоть бы чуть позже. Такое катание испортила...» Жара. Могучие липы. Очкарик под одной из них. Черные очки-колеса на резинке. Вскинув руки к груди, мама прижалась спиной к стволу дерева, и Колька встал рядом. Затихали вдали милицейские свистки. Все реже мелькали фигуры людей. И волной накатывалась пальба зенитных орудий.
    И вдруг все эти звуки покрыл и заглушил новый, невероятно громкий, рвущий барабанные перепонки звук. Будто жаркий, ураганной силы ветер пронесся над деревьями, песчаными дорожками и газонами. Колька упал на землю. Его волокло, тащило куда-то, ударяло о такую твердую землю, а сверху сыпались сучья, комки земли и листья. «Коля, Коля!» — донесся мамин голос. Она упала рядом, схватила его, прижала, потянула к себе, а земля под ними вздрагивала и мелко, как в ознобе, тряслась.
    Стихло все. Колька вырвался из маминых рук, сел. В ушах звенело, он плохо, будто уши были заткнуты ватой, слышал. Поднявшись на колени, мама ощупывала его, отряхивала от земли, что-то спрашивала, а Колька кивал: «Жив! Жив, все в порядке». И мама кивала: «Жив, жив. Все в порядке», а потом вдруг заплакала. Слезы текли по ее лицу и промывали две светлые дорожки, а окружающий мир вновь начал наполняться звуками. Стрельба зениток. Далекие и близкие взрывы. Сухой шорох ветра в оголенных кронах деревьев, скрип сломанного ствола. Коля глядел в мамино лицо и видел, как глаза ее расширились, и не столько услышал, как догадался, о чем она шепчет: «Коленька, что это такое?!» Он оглянулся и вначале не понял, что же это там такое лежит под кустом, шар какой-то. Поднялся, схватился за дерево, наклонился и отпрянул: голова в очках-колесах на резинке...
    Русов попил холодной воды, распахнул иллюминатор и сделал несколько глубоких вдохов. Вот каким для него, для его мамы и тысяч ленинградцев был день восьмого сентября, когда лейтенант германской армии Рудольф Шмеллинг со своими парнями замкнул блокадное вокруг Ленинграда кольцо в старинном городке-крепости на Неве Шлиссельбурге. Жарким, трескучим пламенем горели «американские горы». Пылали и громадные, с многолетним запасом продуктов Бадаевские склады, и воздух, текущий горячими потоками по разбомбленным улицам города, пах шоколадом и конфетами «Коровка»... Ах, Руди, капитан «Принцессы», что же вы, «белокурые повелители мира», делали? Наверно, вы пили вино, пели «Лили Марлен» в тот день. Вы пели и веселились в разбитом тяжелыми снарядами Шлиссельбурге, а Коля, сжимая потную, дрожащую ладонь мамы, шел домой. Черными провалами зияли окна, валялись опрокинутые трамваи, телефонные будки и продуктовые ларьки, под ногами звенело и хрупало стекло, по мостовым плыл пух и обрывки каких-то бумаг. Они шли навстречу новым ужасам бомбежек, артиллерийских обстрелов, навстречу осени и голодной, морозной зиме... Вот каким был тот день. Много потом было страшных дней, но этот день запомнился Русову на всю жизнь. И много повидал он смертей, он схоронил маму, бабушку, двоюродных братьев и сестренок, дядю и тетю, но, когда вспоминал о войне, отчего-то чаще всего видел в своем воображении отсеченную от туловища человеческую голову с очками-колесами на резинке.
    Чертов Руди. Проклятая Германия... Однако нет ли чего еще интересного в бумажках капитана «Принцессы Атлантики»? Так. Опять счета. За телефонные разговоры, стоянку у пирса, перешвартовку, услуга лоцмана. А, вот еще письмо. Вернее, начало письма: «Ингрид. Настала пора сказать тебе все. Я решил...» И это письмо не дописано. Но вот еще: «Дорогая Ингрид. Тебе будет очень неприятно получить это мое письмо, но я решил, что наступил момент, чтобы...» Решил... Наступил момент... Надо дописывать свои письма, Рудольф Шмеллинг! Что ты там решил? Какой важный в твоей жизни наступил момент? Что же произошло в бурливых, южных широтах Индийского океана?
    Однако хватит. Еще ночную вахту стоять. Спать! Русов накрылся одеялом, выключил свет и сразу закрыл глаза... Чьи-то осторожные, легкие шаги. Дверь скрипнула. Кого там еще несет? Русов приподнялся. Лунный свет заполнил каюту. Блики, похожие на косяки рыб, скользили по переборкам, дивану. Нет, дверь была закрыта, но кто-то стоял возле нее. «Нинка? — подумал Русов, вглядываясь в смутные очертания лица. — Но почему у нее зеленые глаза?»

    Штиль. Зеркальная гладь. Тройка альбатросов.
    Хотелось верить, что это именно те, приставшие к нам где-то у Южного тропика птицы. Ну, конечно, они. Солидный толстяк папаша, симпатичная мама и серый еще малыш. То взмывают, то опускаются к самой воде, заглядывают вниз, любуются своими отражениями.
    Солнце. Синее-синее небо. Синяя-синяя, глубокая, приковывающая взгляд вода. Утром один айсберг обнаружился. Ледяная, хрустально сверкающая на свежих изломах горища. Все на юг, все на юг «бежал» танкер «Пассат». Жора уже разложил на штурманском столе 5993-ю карту, на которой были изображены острова Кергелен. Зайдут ли они туда, не зайдут, видно будет, но на этой карте несколько южнее островов был нарисован квадратик. Именно там предстояла где-то завтра поутру встреча со зверобоями. И разговор уже с ними состоялся. Сам капитан-директор флотилии подошел к радиотелефону и осведомился, какое самочувствие у капитана, у старпома. О погоде перекинулись несколькими фразами, и еще капитан-директор поинтересовался, не нуждаются ли моряки «Пассата» в каких-либо дефицитных продуктах, а может и винах?.. Очень добрый, благожелательный получился разговор. Вот эта-то активно подчеркнутая доброжелательность и насторожила, как капитана танкера, так и Русова. Обычно капитан-директора крупных баз оставались где-то там, в недоступных вершинах иерархической, командной лестницы. По поводу приемки топлива с танкера вели переговоры четвертые помощники, да и то через губу.
    Русов ходил по рубке, порой останавливался, любуясь океаном, и время от времени поглядывал на Мухина, следил, как он держит танкер на курсе. Шурик хмурился и тоже бросал в сторону помощника капитана короткие, какие-то вопрошающие взгляды.
    Русов остановился возле рулевой колонки, последил за стрелкой курсометра. Ну, Долгов! Отлично стоят ребята, ровненько, точно по рельсам, катит танкер.
    — Выкладывай, что у тебя, Шурик?
    — Да нет, ничего... — промямлил Мухин, — Все о'кэй, старпом,
    Хлопнула дверь, холодный сквознячок прокатился по рубке, кажется, кислые щи сегодня будут? Провинившийся перед «палубой» кок «втирался» в доверие, пирожки к завтраку напек, вот теперь решил щами команду побаловать. Жора Куликов вошел. В зубах трубка. Остановился перед Русовым, руки в карманах, глаза щурятся от дыма.
    — Ну, что скажете, старпом? — Жора вынул трубку изо рта: — Это видите?
    — И дед твой, Иван, такую, наверное, курил. Что скажу? Не курите в рубке, Куликов!
    — Ах, Николай Владимирович, об этом ли речь! Думайте же, думайте... — Мухин шумно вздохнул, затоптался, будто застоявшийся конь. Куликов глянул в его сторону. — А Муха вам еще ничего не сообщил?
    — Да что он должен мне сообщить, черт подери? — вспылил Русов. — Один мне дым в физиономию пускает, другой...
    — А еще Шерлок Холмс! Тайны принялся раскрывать, — сказал Жора и, поняв по нахмуренным бровям Русова, что хватит темнить, сказал: — Помните ли вы, чиф, повесть Гоголя «Тарас Бульба»? Мотая от ляхов, старый Тарас попридержал коня, чтобы вернуться за упавшей на землю трубкой... Привыкают настоящие курильщики к трубкам, чиф! Так вот, не странно ли, что капитан «Принцессы морей», как определили вы название теплохода, покидая судно, не прихватил с собой и трубку с табаком, а?
    — А ведь действительно. Очень странно. Дальше, Жора.
    — А дальше вот что: эта фигура у открытого окна. За занавеской. Вам показалось, мне показалось, а ведь, оказывается, и Серегину тоже «показалось»! Теперь я смолкаю, а ты, Шурка, рассказывай.
    — Да и мне тоже как бы показалось! — выпалил Мухин. — Потому и не решался сказать, а уж потом, когда Жора пришел ко мне в каюту...
    — Короче, Мухин.
    — Когда мы с Серегиным обходили каюты палубы «А», там, где живет команда, Валька зашел в одну каюту, девка там голая календарная к переборке была приклеена, и стал он эту девку отдирать, а я вышел в коридор и вдруг увидел, что какая-то фигура в конце коридора показалась. Крикнул: «Боцман, вы?» Молчок в ответ, замерла фигура... И тут Серегин как медведь из каюты полез, тычет мне в лицо бабехой, я отвлекся, а когда вновь глянул в конец коридора, никого.
    — Это был Рудольф Шмеллинг, капитан «Принцессы»! Он, как в старые добрые времена, когда судно тонуло, остался на борту, — сказал Жора. — И ничего нам не показалось! Докладывайте нашему кэпу. Возвращаться надо.
    — Не торопыжничай, Жора. Возвращаться? — Русов заходил по рубке. — Это редкостный случай, Жора, что мы натолкнулись на покинутое людьми судно. Найти его вновь — что пуговицу в песчаной дюне нашаривать. А во-вторых, мой торопливый юный штурман, если человек решился погибнуть вместе с судном, не вышел к нам, когда мы находились там, зачем же мы будем лезть в его сложные дела?
    — Хорошо, — немного поразмышляв, согласился Куликов. — Пускай все останется как есть. Гуд бай!
    Папаша-альбатрос, едва шевеля кончиками громадных крыльев, подлетел к танкеру, кота Тимоху заметил. Сидя на якорной лебедке, кот намывал себе морду мускулистой лапой. Отчего-то так приятно было глядеть на кота...

ЮРИК РОЕВ ИЗ СОЗВЕЗДИЯ СЕВЕРНАЯ КОРОНА

    К зверобоям подошли на другой день, в десятом часу, на вахте Жоры Куликова. Ярко светило солнце. Синими плавными изгибами крупной, пологой зыби сиял океан. Боцман и матросы полоскали из брандспойтов палубу, а на горизонте уже вырастала железная махина. Капитан чувствовал себя превосходно. Голова не болела, минувшую ночь он отлично выспался, а потому был бодр и деятелен. Еще на своей вахте слышал Русов, как поднялся капитан в каюте, сделал зарядку, а потом, зайдя в рубку и осведомившись у Русова, как проходит вахта и сколько осталось примерно миль до базы, попросил у него утюг. Гладился.
    И Русов, сдав вахту Куликову, сменил свитер на белую рубашку и галстук надел, а потом вновь поднялся в рубку, какой уж тут отдых, когда предстоит сложная швартовка. Этот вроде бы не очень большой ветерок да крупная, пологая зыбь... Уже состоялись переговоры с базой; поджидая танкер, шла она самым малым ходом — так будет легче швартоваться.
    Вот она, вырастающая из океана чудовищной горой железа, палуб и надстроек. На корме толпятся свободные от вахт моряки; каждый приход судна к ним — маленькая радость, разнообразие жизни. Из иллюминаторов какие-то удочки торчат, и кажется, будто база ощетинилась, словно еж. Так это же антенны индивидуальных приемников.
    — Швартуйтесь к левому борту. У нас скорость три, — пророкотал динамик. — При швартовке снизим до двух. Кранцы уже смайнали за борт.
    — Вас, база, поняли хорошо, — отозвался капитан. — Попросите ребят убрать антенны. Поломаем.
    — Хорошо. Подходите, «Пассат», подходите. Командование базы приветствует вас и ждет на своем борту.
    — Самый малый, Жора. Пять градусов на правый борт. Так держать, — командовал капитан, а Куликов и рулевой быстро и точно выполняли команды. — Хорошо. Влево не ходить.
    До чего же все-таки громадина эта база! Когда бункеровали траулеры, танкер перед ними казался крупным и величественным, теперь танкер представлялся Русову малышом в сравнении с этим железным чудовищем.
    Короткие команды, звонки телеграфа. Боцман и матросы готовили швартовные концы. Кот Тимоха сидел на якорной лебедке, поглядывал на базу сощуренными плутовскими глазами. Хорошо подходим. Капитан рассчитал все точненько. Открыв дверь, Русов вышел на крыло мостика. Все очень хорошо. У борта базы тяжко вздымались и опускались подвешенные на цепях тугие черные кранцы. Вот скула танкера коснулась одного из них, и, сдавливая мощные резиновые баллоны своим корпусом, «Пассат» плавно заскользил вдоль высоченного в рыжих пятнах ржавчины корпуса базы. Вверх взметнулись выброски, поползли швартовные тросы. Звякнул машинный телеграф, танкер дал задний ход, погасил скорость и застыл возле базы, которая тоже прекратила движение.
    — Чисто сделано, — сказал Русов. — Капитан, у вас не глаз, а ватерпас!
    — А, пустяк, — проворчал капитан, а лицо расплылось в улыбке. — Она, зараза, вертит кормой, как портовая девка задницей. Подгребаем, а она в сторону! Да зыбь еще... — Русов все это видел, и капитан, кашлянув, крикнул боцману: — Дмитрия, все веревки привязали к корыту?
    Боцман делает вид, что не слышит капитанского крика. Конечно же, все сделано. И как следует. Чего спрашивать?..

    — Девоньки с базочки, ау! Аида к нам в гости! Ну, топ-топ...
    — Я бы пришла к тебе, рыженький, да на вахту пора!
    — А ты после вахты. На интимный ужин, а?
    — Боюсь, упаду с трапа...
    — А я тебя поймаю. Нет, серьезно, девчата: нас двое, вас двое. Меня Васей кличут, а вот корешка моего Лешкой. А вас?
    — А нас Зина и Тоня. Мальчишки, мы так вам рады! Так приятно глядеть на новые, свежие физиономии... Свои ох уж как надоели! Ой, а у вас и котик есть? Мальчишки, дайте нам котика на денек.
    — Зинулька, да мы сами котики... Возьмите, а?
    Русов и капитан стояли на верхнем, пеленгаторном, мостике. Трап уже свешивался с борта плавбазы, крепили его наверху, а на мостике толпились моряки танкера, вели переговоры с обитателями зверобазы.
    — Эй, на танкере! Кто у вас кином заведует? У нас есть «Карьера Димы Горина» и «По тонкому льду»...
    — Послушай ты, мордатый, чокнулся? Куда окурки швыряешь?! Тебе говорю, тебе! Взорвать нас хочешь?!
    — Капитан и старпом! — зовет с палубы вахтенный штурман. — Поднимайтесь. Капитан-директор ждет вас.
    Шумный, веселый говор. Незнакомые лица. Права девчушка Зинулька с плавбазы: так приятно видеть «новые, свежие физиономии». Хрустит под ногами ледок. Над палубой тяжело всколыхиваются развешанные на туго натянутых тросах шкуры, парни в оранжевых брюках и куртках смывают с палубы красные лужи.
    Коридоры, трапы, переходы... Многоэтажный город. На нижних палубах, где живут матросы, механики и обработчики, железо прикрыто линолеумом, да и двери железные. Куда-то идут, спешат парни и девушки. Плещет вода в душевой, рокочет унитаз. В одной из кают смеются, в другой кто-то всхлипывает, и голос доносится из-за железной двери: «Да успокойся ты, Анька, успокойся!» Приглушенная музыка, говорок радио: «...задание выполнили на сто один процент...» На палубе выше линолеум цветной, а двери деревянные, с табличками: «Электрик», «Кочегар», «Моторист». Потише тут, ни шума, ни суеты. А на палубе, где расположены каюты командного состава, раскинулись по коридорам ковровые дорожки, в простенках картины; двери матово сияют золотистой полировкой и ярко светятся бронзовые таблички.
    Но оказывается, есть еще одна палуба, там, где находятся покои старших командиров флотилии. Площадка. Толстый ковер. Массивная темного полированного дерева дверь. Вахтенный помощник, встретивший капитана «Пассата» и Русова возле трапа, останавливается, поправляет фуражку и галстук, а потом строго-выжидательно оглядывает гостей. И те невольно тоже что-то поправляют в своей одежде, подтягиваются. Вахтенный помощник медлит. Лицо его, с минуту назад доброе и приветливое, становится озабоченно-строгим, официальным. Он вновь взглядывает на гостей, и Русов чувствует, как мышцы лица у него напрягаются, наверно, и его лицо становится каким-то совсем другим, не таким, каким было совсем недавно. Да, сейчас они будут приняты капитан-директором флотилии, командиром громадного, сложнейшего производства. «Наш бог и царь, — шутливо назвал его вахтенный помощник и добавил: — Герой тоже». И это было действительно так, потому что капитан-директор был Героем Социалистического Труда.
    Вахтенный помощник осторожно стучит. Прислушивается, кивает — идите за мной! — и открывает дверь. Однако апартаменты! И почему это он, Русов, считал, что в наше время каюты не обшивают красным деревом? Мягкие низкие кресла, надраенная бронза, великолепные светильники, картина в тяжелой резной раме: синь океана, айсберги, шустрый китобоец гонится за китом. Миновав эту, вошли в другую каюту. Была она раза в три большей, чем у капитана на «Пассате». Диваны, кресла, картины, массивный письменный стол и еще один стол — длинный, обширный. Белая скатерть, бутылки, хрустальные фужеры и рюмки, разная закусь в тарелочках и блюдах.
    Полный розоволицый, со множеством золотых нашивок на рукавах форменной тужурки, из двери, ведущей, наверно, в спальню, вышел к ним капитан-директор, и Русов уловил запах какого-то очень хорошего одеколона. Протянул руку. Пожатие было крепким, энергичным. Взгляд прямой, властный. Голос низкий, рокочущий, как прибой в рифах.
    — Добрый день. С благополучным прибытием в наши широты, друзья. Проходите. Кто капитан «Пассата», вы? Как вас величать? Очень приятно познакомиться, Михаил Петрович. Давайте-ка прямо к столу, а? Времени у нас немного... да и время-то почти обеденное... Филинов! Чтобы ровно час меня никто не беспокоил! Садитесь, друзья. Чем, как говорится, богаты, тем и рады... А, вот и мой старший помощник. Знакомьтесь.
    Щеголеватый широкоплечий крепыш так стиснул ладонь Русова, что тот, в общем-то сам человек не слабый, поморщился. Взглянул в его лицо. Суровым было лицо у помощника капитан-директора. Крупные черты, мощный, разрубленный посерёдке подбородок. А потом окинул взглядом стол, к которому их подвел хозяин каюты. Усмехнулся.
    «Богаты были» сегодня зверобои винами, кока-колой, и тоникам. И красной икрой были богаты зверобои, крабами, ветчиной, колбасами... М-да, неплохо живут! И, усаживаясь за стол, подумал опять Русов: «Ох, в чем-то мы им очень-очень нужны. Но чем же?»
    Сидели как на дипломатическом приеме. Хозяева по одну сторону стола, гости — напротив.
    Поговорили о погоде, циклоне «Элла», оказывается, она и зверобойную флотилию слегка задела. Капитан-директор с заметным интересом выслушал сообщение о ките, которого они обнаружили в океане, но тут же горько, тяжело вздохнул, нахмурился, поглядел в иллюминатор: теперь, увы, кончилась настоящая, большая охота. Промышляют они в качестве эксперимента различных антарктических Зверушек: тюленей, нерп, морских леопардов, да бельков, малышей тюленьих, но разве это сравнишь с китобойным промыслом? Капитан-директор махнул рукой, вновь вздохнул и, чуть помедля, рассказал, что моряки одного из зверобойных суденышек с неделю назад тоже видели покинутое командой судно.
    — Волнение было большое, и не смогли наши охотнички побывать на нем, — рассказывал капитан-директор. — Ешьте, друзья, не стесняйтесь. Волна была очень большая... Да, как-то все это странно, таинственно. И вот что удивительно: когда зверобоец подходил к нему, видели наши, что на пеленгаторном мостике бельишко сушилось. Тельняшка, пара комбинаций, еще что-то. М-да. Сашок, откупорь-ка кока-колу.
    Русов протянул руку к железке-откупорке, но старпом Сашок остановил его: минутку. Что-то должно было произойти, потому что капитан-директор улыбнулся и заговорщицки подмигнул «пассатовцам». Взяв бутылку в левую, отчего-то забинтованную руку, Сашок коротко и резко рубанул ребром правой по горлышку. Русов ахнул: срубил! Капитан-директор пояснил:
    — Каратист. Мастер спорта, между прочим. Правой ладонью пять кирпичей враз перешибает. Левой три. В рейс с собой с полсотни прихватил, на праздничных вечерах демонстрирует.
    — А почему левая-то забинтована?
    — Рублю я наши, отечественные, — мрачно пояснил старпом-каратист. — Да вот шутник нашелся, заграничный кирпичик в стопку отечественных подсунул. А меня заело! Рубанул раз, рубанул второй... Перешиб все же и тот чертов заграничный кирпич!
    — Ну что, друзья, рад, что у вас все идет нормально. — Капитан-директор откинулся на спинку кресла, вытер платком лоб. — У нас все сложнее: раньше одного кита трахнешь — уже сотая часть плана, а теперь? — Капитан-директор помрачнел. — Пока обнаружишь лежбища на каком-нибудь ледяном поле, пока выберешься на это поле, пока ребята наколошматят бельков...
    — Как это? — спросил Русов. — Наколошматят?
    — Как? Да все просто, дубиной бьют их, малышей тюленьих, шкурка у них белая-белая, ну точно снег. Сдирают тут же шкуры, все бегом, бегом, погоды-то скверные, не успел и оглянуться, как снег посыпал, ни зги, тогой гляди во льдах, торосах заплутаешь... Эх, то ли дело китов колошматить! Да ладно, что я в ваши души со своими заботами лезу? Давайте-ка о деле поговорим. Паренек у нас, матрос палубный, приболел. Гм... как бы вам это объяснить? Что-то с головой у него.
    — Так у вас же госпиталь на базе, — сказал Горин. — Врачи.
    — Внутри у него что-то не все в норме. — Капитан-директор постучал себе согнутым пальцем по лбу. — Мозги, как говорится, с фундамента слегка сдвинулись.
    — Умом тронулся, что ли?
    — Да, что-то вроде этого. С очень большими странностями парнишка. Как выяснилось, три рейса подряд в море, подлец, бегал. Почти полтора года без суши! Может деньжишки на «жигуленка» копил? И после тех трех рейсов и недели не отдохнул на суше, к нам устроился. Вот и не выдержала головка! Тут после одного-то рейса приходишь домой сам не свой, а он... — Капитан-директор закурил. — Так вот, о странностях... Кстати, Юрой его зовут. Юриком. Симпатичный паренек. И все умеет. Золотые, как говорится, руки. Часишки починить — пожалуйста! Фотоаппарат — будьте любезны! Желаете постричься — с большим удовольствием. Причем обкорнает не хуже, чем наш штатный парикмахер. И удивительно безотказный. Надо на подвахту, чуть тронул за плечо: «Эй, Юрик!» — быстренько поднимется, оденется и пошел безо всякого ворчания. Зашиваются коки, кого позвать на подмогу? Юрика. Спал ли, не спал: улыбнулся и пошел.
    — Какие же это странности? — Русов пожал плечами. — Наверно, таким в море и должен быть каждый. Даром, что ли, говорят: «Моряки на судне — одна семья».
    — Странности? А вот послушайте. Было у нас общее собрание. Социалистические обязательства принимали, а он встает и говорит: «Люди! К вам я обращаюсь от имени Вселенной. Слушайте. Там, откуда я прибыл, не бьют ни китов, ни бельков. А что же делаете вы? Природа миллиарды лет создавала это чудо, а вы убиваете их?! Маленьких, беспомощных, таких красивых? Скажите, вам нужны они? Тут я вмешался, сказал, мол, шкурки их очень ценятся. Из них во Франции, Англии, Америке шьют прекрасные женские шубки... А он свое: «Шубки! Чтобы миллионерша из Вашингтона форсила в шубке, на которую пошло пятьдесят зверьков, мы превратились в убийц природы! Откажитесь же от этого варварского промысла». Каково?
    — Думаю, что к такому решению мы рано или поздно, но придем, -— пробурчал Михаил Петрович. — И лучше будет, если это произойдет возможно раньше, чем позднее.
    — Такие проблемы не нам с вами решать, товарищ капитан «Пассата»! — строго произнес капитан-директор. — М-да... Так о чем же это я? Ах, да! Ну вот, шум поднялся на собрании, смех. Решили, что парнишка просто пошутил. А потом другое случилось: плакать стал...
    — Плакать?
    — Ну да. Вернется к себе в каюту после работы, сядет за столик, закроет лицо ладонями и плачет. Льются слезы сквозь пальцы, плачет и все спрашивает кого-то: «Зачем, зачем?» Бельков, видите ли, ему жаль! Дальше — больше. Однажды, он тогда еще на зверобойце ходил, подходит судно к ледяному полю, хвать: а где же дубины да ножи? Юрик, оказывается, их за борт покидал!
    — Пингвина у меня из ванны выкрал, — насупившись, сказал старпом плавбазы. — И что удивительно: замок у меня сложнейший, а он как-то проник в каюту. Говорит: сквозь переборку прошел!
    — А что за пингвин-то?
    — Да ребятишки наши с Кергелена пяток привезли. Скучно, знаете ли, на плавбазе, а тут такие забавные птички. Как он накинулся: «Отпустите их. Погибнут ведь!..» А мы им бассейн устроили, рыбкой кормили... Правда, погибли все ж. Четверо. Один за другим. А последнего я к себе забрал. Правда, и он был плох. В ванной я его держал. И вот как-то прихожу, каюта заперта, а пингвина нет. Я к Юрке: «Ты похитил?» А он... Молчит, смотрит на меня как-то странно...
    — В общем, как говорится, ближе к делу, — прервал своего старпома капитан-директор. — По существующему положению я обязан этого матроса отправить в порт первым же судном. Первое судно — это вы. Так что, друзья... Э, а что рюмки пустуют?
    — У нас ведь танкер, товарищ капитан-директор, — решительно сказал Горин. — Что взбредет Юрику на ум? Достаточно одной спички, чтобы... Он ведь, оказывается, сквозь переборки проходит!
    — И потом, мы ведь не идем в свой порт! — добавил Русов. — Нам еще предстоят большие работы: бункеровка рыбаков, тунцеловов, и потом нам надо со своим врачом посоветоваться.
    — С какой стати? — Капитан-директор строго насупил брови, скрестил руки на груди. Русов взглянул в его лицо и понял, что все уже решено. Этот наделенный большой властью человек хоть до Москвы достучится, но отправит Юрика с ними... Да, собственно говоря, отчего и не взять с собой парнишку? Хоть по убитым белькам плакать не будет. А капитан-директор сказал, возвысив голос: — При чем тут доктор?! Вы командиры танкера или нет? В общем, забирайте парнишку.
    Горин взглянул на Русова. И он понял, что сопротивляться бесполезно. Вздохнул. Улыбнулся.
    — Хорошо. Берем. Пересаживайте его на танкер.
    — Простите, товарищ капитан-директор, я еще не доложил вам, но с Юриком возникли неожиданные сложности... — Старпом базы поднялся из-за стола, вид у него был виноватым: — «Перейду на танкер, — говорит, — только дайте мне красный аккордеон». А где я возьму красный аккордеон?!
    — Вопрос решен, а вы уж думайте, как быть с аккордеоном. — Капитан-директор взглянул на часы. Минуло пятьдесят семь минут, как Горин и Русов появились в его каюте. — Благодарю вас, друзья, счастливого плавания.

    Зверобоев покинули на рассвете. База уходила на юг, к ледникам Антарктиды. «Пассат» — на северо-запад, мимо островов Кергелен. Склонившись над штурманским столом, Русов делал запись в вахтенном журнале: сколько перекачали топлива зверобоям, когда отдали швартовы и легли на обратный курс. И еще, что приняли на борт пассажира, матроса базы Юрия Фомича Роева, двадцати пяти лет от роду, проживающего в поселке Дивное Псковской области, больного, для доставки в порт Калининград.
    Русов поглядел в иллюминатор: рассвет был мутным, палевым, солнце медленно, неохотно поднималось из-за горизонта. На своих вахтах Русов встречает и провожает солнце. И это случалось так часто в его жизни, что солнце казалось ему большим добрым приятелем. «Доброе утро, солнце! На вахту? А я пойду кемарну!» А вечером Русов прощался с солнцем: «Мне на вахту, а тебе на отдых. До завтра, солнце!». Сегодня солнце было закутано в плотную дымку, будто в золотистый кокон запеленуто, выпутаться из которого оно никак не могло. «Скурвится погодка», — подумал Русов. Он бросил взгляд на радиограммы, сколотые скрепкой, с час назад их принес Семен Арнольдович Бубин, нахмурился. Через двое-трое суток загудит океан... Так. Юрий Фомич Роев... С этим... «другом Природы» теперь еще возись, следи да следи за ним! Сообразительный старпом-каратист разыскал среди списанного культинвентаря старую гармошку и покрасил нитролаком в красный цвет. И Юрик, душа доверчивая, перешел на танкер.
    Однако как быть с водой? Что за жизнь у моряка! Русов скривился, как от зубной боли. Кажется, минул день со всеми его проблемами, и новые дни будут тихими и спокойными, но где там! Хотя так ведь везде. Что в море, что на суше. В общем, жизнь!.. И Русов вновь перечитал радиограммы. Одна была от рыбаков: «Еще раз зпт убедительно просим взять для нас воду Кергелене тчк Опреснители работают плохо зпт мучаемся жаждой зпт приход плавбазы откладывается тчк Попов». Вторая с Кергелена: «Заход остров разрешаю тчк Воду берите бухте Копефул водопада Лазер тчк Соблюдайте величайшую осторожность двтч рифы зпт узкости зпт сильные течения тчк Губернатор острова Мишель Дебре»
    «Рифы, узкости, течения! — мрачно, как-то обреченно размышлял Русов. — Хватит с меня. Пускай все решает капитан. Да, хватит с меня».
    — А вы не бойтесь, — вдруг послышался за его спиной голос. Русов резко обернулся: в углу дивана сидел Юрик Роев. — Разве можно оставлять моряков без воды? Помочь им — дело благородное...
    — Что?..
    — ...дело благородное, товарищ старпом. А там, где дело благородное, там всегда надо идти на риск. И все будет хорошо, старпом.
    — Фу-у, черт побери. Испугал. Да как ты прошел сюда?
    — Сквозь переборки.
    — Мухин! — Русов заглянул в ходовую рубку. — Шурик, ты не видел, как в штурманскую прошел Роев?
    — А что, он там?
    — Да вот он, сидит себе на диванчике! — Русов вернулся в штурманскую, закурил, сел рядом с Юриком. Сказал: — Вход в штурманскую и в ходовую рубку без разрешения строго воспрещен. Запомни это. — Юрик, улыбаясь, глядел на него. Было что-то в этой его улыбке детское, такой добротой светились его серые глаза, столько внимания и добра было во всем его лице, что Русов улыбнулся. Парень нравился ему: «Похититель пингвинов»! И очень было его жаль. Спросил: — Ты пришел, чтобы что-то мне сказать?
    — Нам предстоит очень серьезный разговор, Николай Владимирович, — посерьезнев, сказал Юрик. — Найдите для этого время, хорошо?
    — Сразу после обеда приходи ко мне в каюту. А сейчас топай отсюда. Капитан у нас строгущий.
    — «Волхвы не боятся могучих владык...»
    — Ты-то не боишься. Ты пассажир. А мне нагоняй будет.
    Юрик протянул старпому руку. Поднялся. Он был высок, широкоплеч и... и какую-то «похожесть» вдруг обнаружил Русов в этом парне с той женщиной с «Принцессы морей». Матовая смуглость лица? И глаза. Нет, не цвет, а какая-то их особенная пристальность, цепкость... «Все-то мне что-то кажется! — успокоил он себя. — Просто устал».
    Ушел Юрик. А, вот и кок спешит. Слышно, как заглянул в рубку, громким шепотком осведомился у Мухина:
    — Муха, как старпом? Кашку я хочу сегодня пшенную вместо омлета сварганить...
    — Зол старпом, — таким же шепотком ответил Мухин. Зевнул: — Беги, кок! С вахты сменюсь, помогу тебе.
    Хлопает дверь. «Тут столовка, а не ресторан! — кричит кок, отправляясь к себе на камбуз. — А им крем-брюле подавай». «Тах-тах-тах», — мягко доносится с пеленгаторного мостика. Это Валентин Серегин боксеров вывел зарядку делать, прыгает со скакалкой. Заглянул в рубку доктор, но не вошел — сердит на Русова и на капитана за то, что не был приглашен в гости к капитан-директору плавбазы, но уж тут ничего не поделаешь. Надо предупредить его, чтобы за Юриком лучше присматривал. Б-бам! — грохочет тяжелая железная дверь. Дмитрич кота Тимоху отправился прогуливать, хозяйство свое осматривать, прикидывать, где сегодня ошкрябывать железо... А вот и в каюте Жоры дверь стукнула. Странно. Русов взглянул на часы — до его вахты еще двадцать минут. Неужели что-то понял?.. Так приятно увидеть свежее после сна, веселое Жоркино лицо с отпечатком то пуговицы, то какой-то складочки, что была на наволочке. Увы, на его, Русова физиономии уже ничего не отпечатывается. Время и годы продубили кожу, пропечатали полоски и бороздки морщин... А, плевать. Так. Пишем в журнале: «Волнение — пять, ветер шесть баллов, зюйдовый. Вахту сдал...» Хотя нет, подпись ставить еще рано, до конца вахты еще девятнадцать минут. Мало ли что может случиться за это время?
    А вот и капитан. Свеж. Бодр, еще не знает, что пришли радиограммы с Кергелена и от Попова, что вот пройдет еще несколько минут и капитану придется принимать решение: идти в эту чертову каменную щель, бухту Хопефул, или не идти? Русов протягивает капитану радиограммы. А где же Куликов? Выходит через ходовую рубку в коридор. Жора стоит в углу, приплясывает. Глядит со смущением на старпома. Разводит руками, весело говорит:
    — Рано, да? Вот... воспитываю себя! Выжидаю.
    — Отличный омлет, — похвалил за завтраком кока радист Бубин. — Эй, Федор Петрович, слышишь? Ты еще такого вкусного никогда не делал.
    — Да это не я, Юрик постарался, — отозвался кок. — Заявился ко мне утречком, говорить: «Так это вам тут не помогают»? Надел белый передник, колпак... Говорит: «Не люблю без дела сидеть. Помогать тебе каждый день буду, кок». Славный парнишка.
    — Решил сегодня госпитальную каюту покрасить, — сказал доктор. — Выпросил у боцмана белила. Обидно даже: я ее уже красил, а он: «Разве это покраска?» И иллюминаторы надраил до блеска.
    — К нам в машину спускался, — сообщил стармех Володин. Вытер губы салфеткой, вынул что-то из кармана, повертел в руках. — приходит: «Не нужна ли какая помощь?» Васька Долгов был на вахте, злой как черт, «вспомогач» ремонтировали, так он себе палец прищемил. Заорал на Юрика: «А ну вали отсюда, без тебя обойдемся!» А тот улыбнулся в ответ, глянул на палец и говорит: «Дайте я его вам перебинтую». Странный малый...
    — Что же тут странного, что решил оказать помощь коку, вам? Что не взвился от Васькиных слов? — сказал Русов.
    — Странность, старпом, вот в чем. Поднимаюсь я из машины, гляжу, Юрик в углу коридора стоит и что-то ладонью к уху прижимает. А из-под ладони тонкая проволочка, как антенка, торчит. «Что у тебя? — спрашиваю. — Ну-ка, покажи». Улыбнулся, разжал ладонь. А там вот это... — Володин положил на стол маленькую железную коробочку, из которой торчала медная, с развилочкой на конце проволочка. — Спрашиваю: «Что это?» Пожал плечами: «Разве не видите? Радиопередатчик». — «Вот как? — говорю. — Ас кем же ты переговаривался?» — «Ас Большим Командором», — отвечает. Повернулся и ушел. Я к себе в каюту, вскрыл коробочку... А там... — Стармех ковырнул ножом, и коробочка распалась на две половинки. — А там пусто! Лишь антенка, видите? Внутрь пропущена и скручена спиралькой. Такие вот дела.
    Мрачный, насупленный вошел в кают-компанию капитан. Русов взглянул на него и не узнал, так изменился Горин за какие-то пятнадцать минут. Буркнул: «Приятного аппетита». Сел в кресло и опустил голову к столу, зашаркал вилкой в тарелке. Глянул на Русова, будто хотел о чем-то спросить, посоветоваться, что ли, но тот отвел глаза, быстро выпил чай и поднялся из-за стола. Нет уж, товарищ капитан, по поводу захода на остров Кергелен решение принимайте сами!
    Русов развешивал в каюте постиранные майки, трусы и носки, когда послышался стук в дверь. А, Юрик! На руках он держал кота Тимоху. Русов удивился — самолюбивый кот разрешал такие с собой вольности лишь боцману. Кот мурлыкал низким, хриплым баском и бодал толовой Юрика в подбородок. Русов кивнул на кресло, повесил ближе к обогревателю тельняшку и сел напротив. Закурил. Протянул сигареты Юрику, но тот отрицательно мотнул головой:
    — У н а с уже сто лет, как никто не курит.
    — Где это у вас? О чем ты, Юрик? — Русов переломил спичку пополам, положил в пепельницу. Сказал: — Юра, ты должен мне все-все рассказать о себе. Я старпом. И мне по должности положено все-все знать о тех, кто находится на судне.
    — А я и пришел вам все-все рассказать о себе.
    — Вот и хорошо. Капитан-директор рассказывал, что ты когда-то учился в университете на филологическом факультете, но потом учиться бросил и подался в моря. Так это?
    — Так. И не так. Это просто легенда.
    — Легенда? Как это понять?.. Стоп-стоп, я еще задам тебе несколько вопросов. Когда ты выступал на базе, то сказал так: «Там, откуда я прибыл, не бьют китов и других зверей». Так откуда же ты прибыл, а?
    — Вы мне очень понравились, старпом. — Юрик улыбнулся. Ворот рубашки его был широко раскрыт, и вдруг старпом увидел нечто такое, что вздрогнул. На смуглой коже Юрика виднелось несколько светлых пятнышек, расположением своим напоминающих созвездие... Юрик проследил за взглядом Русова, усмехнулся. Сказал: — Вы мне понравились тем, что добры.
    — Я добр? С чего ты взял?
    — Я не взял. Я это ч у в с т в у ю. Вот с этой водой для рыбаков. Опасно идти за ней, но вы уже решили: добыть во что бы то ни стало.
    — Глупости! Я еще ничего не решил. Капитан пускай решает.
    — Это вы просто так говорите. Вы уже мучаетесь, гоните от себя мысли о воде, но все же пойдете за ней, ведь верно?
    — Я сказал: пускай это решает капитан. Так откуда ты?
    — Из космоса, — очень спокойно сказал Юрик. — Я, как у вас выражаются, инопланетянин.
    — Уже не с... Геммы ли? — спросил Русов и почувствовал, как сердце стало биться гулкими, тяжелыми толчками. И подумал: «Чушь собачья. Глупости какие-то. Конечно же, с головой у него что-то...» Улыбнулся. — Из созвездия Северная Корона?
    — Все может быть, — улыбнулся в ответ Юрик. — Хотя что скрывать? Да. Я оттуда. Вот уже три года, как я живу на земле. Кстати, чисто ли я, правильно ли говорю?..
    — Говоришь? — Русов потер лоб, сделал несколько глубоких затяжек... «Итак: на борту танкера инопланетянин. Очень хорошо!» — Чисто ты говоришь. А что?
    — Видите ли, Николай Владимирович, в последний раз посланцы с Геммы были в вашей стране сто лет назад. На Гемму они доставили кое-какую литературу. Словарь Даля, например. Сборник стихотворений Пушкина. Книгу «Российская хрестоматия» издания тысяча восемьсот семидесятого года... Ну и еще кое-что. Так вот, язык ваш и российские говоры я изучал по этим книгам. Других-то не было.
    — Вот как? Ну и что?..
    — На экзамене я декламировал заученную на память речь господина тайного советника, сенатора, президента Главного управления цензурою Сергея Семеновича Уварова, которую он произнес в торжественном собрании Академии наук шестнадцатого ноября одна тысяча восемьсот двадцать девятого года. «Милостивые государи! Что может быть отраднее и величественнее мысли, представляющей нам в области высшего образования общее средоточие, к которому стремятся столько людей, рассеянных по лицу земному...»
    — Юрик! Я чертовски устал после вахты. При чем тут чистота речи?
    — Да при том, что заявление в отдел кадров Калининградфлота я написал так: «Милостивый государь, господин управляющий!» — Юрик засмеялся. — Изучив словарь Владимира Ивановича Даля, я обращался к женщинам со словами: «Барынька ты моя!», произносил словечки: «ведила», «голомя», «загнуить»... Нет-нет да и ныне из меня какое-то словечко от Даля выскакивает.
    — Ближе к делу. Так значит ты с... Геммы? Но для чего?
    — Направлен в вашу страну для изучения жизни и быта обитателей России. Для чего? Мы — посланцы космоса...
    — Посланцы? Значит, ты... не один?
    — Конечно же, не один! Три года назад несколько тысяч геммиков...
    — Геммиков? Ах да, обитателей планеты Гемма, да?
    — Ну да... были высажены на планету Земля. Куда? А кто куда. Кто в Америку, кто в Африку, кто в Россию. Вот одна знакомая девчушка была заброшена на остров Мадагаскар.
    — У нее зеленые глаза, да?
    — Зеленые? У всех геммок зеленые глаза, у всех мужчин с Геммы глаза как у меня. Серые.
    — И метка на груди, да?
    — С такой меткой мы рождаемся. Это наш пароль для общения друг с другом. Вот видите? — Юрик распахнул ворот рубашки. Русов пригляделся, отрицательно мотнул головой:
    — Но эти точечки... их не семь, как в созвездии Северная Корона!
    — А это не имеет значения! У кого семь, у кого... но это не важно сколько, важно то, что вот одно, в центре, пятнышко крупнее остальных.
    — Подожди, Юрик, а почему ты так доверчив ко мне? Не раскрываешь ли ты какую-то великую тайну, а?
    — Доверчив? — Юрик пожал плечами: — Отнюдь. Вот вы кому-то скажете, что я инопланетянин, но кто поверит, а? Скажут: да он просто сумасшедший! Ведь верно, а?
    — Да, пожалуй. Итак?..
    — Так вот, нас забросили сюда. Мы должны внедриться в различные народы различных стран. Изучить их обычаи, порядки, особенности, а потом мы вернемся к себе, чтобы доложить на Высшем Совете об увиденном.
    — Зачем?
    — Этого я не знаю.
    — Ты болен, Юрик.
    — Что вы, я совершенно здоров! Разве я говорю о каких-то неразумных вещах?.. Ах да, я еще не объяснил, что это за штуковина. Ее вам стармех передал? — Он взял со стола железную коробочку, поправил антенку, приложил коробочку ко лбу и несколько раз стукнул указательным пальцем по крышке. Сосредоточился. Кивнул. Пояснил: — Я поддерживаю связь с планетой через специальное передающее устройство, которое постоянно кружит вокруг Земли.
    — Но коробочка-то пустая!
    — Вы правы, но сам передатчик и приемник тут. — Юрик постучал себя пальцами по лбу. — Схема вмонтирована под черепную коробку, только и всего. И мне достаточно приложить ко лбу любой металлический предмет, как он становится передающей и принимающей антенной...
    — Юрик, я действительно очень устал. На сегодня хватит, да?
    — Отдыхайте, старпом. У нас еще будет время побеседовать. — Он погладил кота, поднялся и направился к двери. Обернулся: — А воду рыбакам все же надо взять.
    — Минутку, Юрик. А на зверобазе ты ведь скрывал, что ты инопланетянин. Почему?
    — Зачем же мне надо было об этом болтать? Там я проговорился... Вот то собрание. С кем ни побеседую из моряков, все говорят: «Противно нам это убийство бельков! Мерзкая, отвратительная работа; малыш еще живой, кричит, а ты с него уже шкуру сдираешь, торопишься... Мерзостный промысел, незачем его развивать!» Раз так все говорят, а начальство заставляет бить зверьков, вот я и выступил на собрании. Но что удивительно: меня никто не поддержал. Я был поражен, знаете, я даже плакал, как мне было жаль людей! Чего они боятся? Кого боятся? Почему между собой толкуют об одном, а на собрании при начальстве — о другом? У нас на Гемме все по-другому. Спокойной ночи, старпом.

ВЕЧЕРНИЕ БЕСЕДЫ

    Звонок. Русов открыл глаза, взглянул на часы: без четверти двадцать три. Снял трубку.
    — Николай Владимирович, извините ради бога, — услышал он торопливый Жорин говорок. — Вы меня слушаете? Если будем заходить на остров, то пора менять курс. Вот я и сказал об этом капитану. А он как разорался на меня! Вы слушаете меня? Может, вы с ним...
    — Жора, ты свинья, — сдерживая в голосе дрожь, проговорил Русов. — Вот ты, подлец, нормально спишь ночью, а я?.. Только-только заснул, а ты?! Нажалуюсь деду Ивану, Жорка.
    — Простите, старпом, — осевшим голосом проговорил Жора. — Но я думал...
    — Индюк между прочим тоже думал!
    Рывком повернулся на другой бок, стиснул веки. Б-бам! — громыхнула дверь. Боцман, гад плешивый, неужели нельзя дверь закрыть тихо?! Вау-вау-вау! — донеслись утробные вздохи джаза снизу, из каюты Володина. С ума можно сойти! Сколько раз просил деда не включать свой приемник на полную мощность.
    Сел в кровати. Еще этот инопланетянин! Вода для рыбаков! Действительно, если они сейчас протопают мимо островов, то назад капитан танкер уж не поведет. Потянулся к брюкам. Надел свежую рубашку, галстук, пошел к Горину.
    — Входи, Коля. — Капитан открыл дверь. Лицо цвета залежалого сыра, желтое, сморщенное. Тусклые глаза в оплывших, бурых веках. Капитан тяжело опустился в кресло. — Что это ты нарядился? Праздник какой, что ли?
    — Праздник? Конечно. Праздник, Михаил Петрович, потому что мы живем, потому что мы не погибли в той войне. — Русов сел напротив Горина, налил в стаканы боржоми. — Праздник, потому что я не лег мальчишкой в какой-то из рвов Волкова или Пискаревского кладбища, что и вы не погибли там. И знаете еще почему? Потому что самое страшное, что могло быть в нашей жизни, уже было. Оно было там, капитан, в Ленинграде.
    — Самое страшное? — Капитан поднял глаза. Слабо улыбнулся. — Для человека, Коля, понятие страх — понятие постоянное. Вчера ему не страшно было, когда наступил на мину, а она не взорвалась! А сегодня ему может быть очень страшно лишь оттого, что задержался у приятеля, а дома ждет жена, которая тотчас возопит, лишь ты откроешь дверь: «Ты где шатался, негодяй?»
    — Нет, вы не правы. Когда мне бывает очень трудно, страшно когда бывает, я вспоминаю Ленинград... И мне становится смешно: т а к о е пережито, так чего еще можно бояться? Шестьсот тысяч моих согорожан полегли в землю, а я жив! И еще чего-то боюсь? — Русов устроился в кресле поудобнее, поставил на стол пепельницу. — Мирная жизнь, капитан, измельчила нас. Тогда, в детстве, в юности мы были смелее, мы были крупнее в помыслах, в своих действиях. А сейчас? Дрожим, когда сидим в приемной у начальника управления, когда матрос напьется и надо объясняться по этому случаю в парткоме, когда... — Он чуть не сказал про бухту Хопефул, куда все же обязательно следует зайти за водой. Нет уж! Нахмурился. — Вот лежал сегодня, сон не шел, вспомнил блокаду. Дивился: как можно было там выжить? В комнате минус десять. Лед на полу. Иней на стенах, темно даже днем, потому что окно завешано какими-то тряпками. Спим в пальто, валенках, в шапках. Мама будит: «Коля, иди за водой...»
    — За водой?..
    — Ну да. За водой ходил я. Беру десятилитровый бидон, в нем я носил воду, и выхожу из дома. Какой мороз! Кажется, что и воздух заледенел, что я вдыхаю вместе с воздухом острые льдинки и они раздирают мне гортань, леденят мне сердце, мозги, что я внутри весь покрыт инеем, как стены в комнате. Все плывет в глазах: мертвые дома, сугробы, трамваи, засыпанные снегом. Сесть бы в снег и закрыть глаза!.. Капитан, откуда у меня, мальчишки, брались силы, чтобы идти на Неву за водой, а? Чтобы не избавить навсегда себя от мучений? А ведь стоило лишь опуститься на снег и... конец. Вот же! И там сидит человек, и там, и там. Ледяные, впаявшиеся в сугробы фигуры... Но я иду. На Неву. Ползу к проруби. Мимо вмерзшей в лед девочки, мальчишки, старика. Я лежу на краю проруби, тянусь к воде. Только бы не поскользнуться! Сам видел, женщина упала в воду. Крикнула: «Сонечка!..» — и вода утянула ее под лед. Но вот вода в бидоне. Все в моих глазах темнеет, я волоку проклятый бидон из проруби, стону от усилия, плачу, он, этот бидон, сейчас меня самого утащит в прорубь! Вытаскиваю все ж. Несу. Десять шагов пронесу и сажусь на бидон. Все плывет, глаза закрываются... Что? Заснул? Дергаю бидон за ручку, а он примерз! Раскачиваю, толкаю, бью по бидону ногой, плачу от злости и бессилия. А люди проходят мимо. Да что люди? Ходячие полуживые скел