Скачать fb2
Правда фронтового разведчика

Правда фронтового разведчика

Аннотация

    Потрясающая книга, достойная войти в «золотой фонд» литературы о Великой Отечественной войне! Уникальные мемуары фронтового разведчика, у которого не было и одного шанса на миллион остаться в живых, но он выжил, чтобы рассказать правду о самой страшной войне в нашей истории.
    — Двадцать семь месяцев на передовой, в том числе двадцать месяцев в пешей, пехотной разведке. Остaльное по госпиталям. Опыт фронта был таков: два-три месяца а разведке — и для большинства война кончалась навсегда или выводила эа скобки инвалидом, калекой, кому как повезет. Ему выпало — жить! Лишь троим из ста мальчишек, родившихся в 1923 годуг выпал этот жребий!..-
    УДК 355/359 ББК 6S



А память готова взорваться опять,
Лишь только ее вы затроньте.

М. Матусовский
    Как за левым плечом черт стоит,
    Под руку толкнуть норовит,
    Как за правым плечом — ангел стоит,
    Крылышком заслоняет…
Из сказки
    Книга писалась долго и непросто. Когда память почти через полвека начала во сне
    возвращать немолодому ветерану Отечественной войны осколки прошлого и стали восстанавливаться эпизоды далеких военных лет, он не мог не поделиться ими со мной. Было бы грешно не кинуться к перу и бумаге, то бишь к пишущей машинке, успевая записывать если не дословные рассказы, то хотя бы их фабулу для дальнейшей отработки текстов.
    По фрагментикам, по небольшим эпизодам почти два года вели ветеран и я этот диалог с прошлым Игоря, дополняя, уточняя и превращая меня в соавтора. Книгу решили назвать «Выпало — жить!», иначе и не скажешь — жребий судьбы. И появилась первая часть книги «Зарубки на памяти» — автобиографические рассказы, воспоминания фронтовика-разведчика, инвалида войны, полковника в отставке Бескина Игоря Александровича.
    Лейтенант фронтовых дней Бескин И.А. успел не только прочесть рукопись этой части) но дополнял что-то ранее ускользнувшее, пропущенное в исходных рассказах. Особенно это касалось эпизодов, связанных с освобождением Холма Новгородской области. Некто Ларри Бургдорф, американец, одно время работавший в России и живо интересующийся историей города Холм, узнал, уж и не помню каким образом, что жив один из участников военных событий 1944 года, — Игорь Александрович. Более того, что им написана книга военных воспоминаний. У самого Бургдорфа оказалась книга Оскара Перро, изданная в Канаде, воевавшего там же, но по другую сторону окопов. Естественно, возник активный контакт, посыпались вопросы Бургдорфа, восстанавливались детали, шло пополнение текста, об этом ниже.

    Все мы когда-то присоединяемся к большинству. Не стало и ветерана Бескина И.А., которому выпало прожить 81 год. А раз судьба распорядилась «Жить!», то, естественно, возникла необходимость рассказать о том, как он, из числа немногих уцелевших его сверстников, жил после 1945 года? Как распорядился этим даром судьбы?
    Вот и появилась вторая часть этой книги — «Эпилог после эпилога», в которой мы уже вдвоем с Игорем Александровичем, с Игорем «листаем» годы, где я уже не просто соавтор — некто за кадром и где мы — едины и все написано уже от первого лица, от лица соавтора, друга, жены.

Часть 1. Зарубки на памяти

Предваряя рассказы

    На воде застыл огромный ярко-красный поплавок бакена. Неподалеку, на хребте большого моста через канал, ровно гудит шоссе, непрерывный поток машин Москва — Петербург; тогдашний Ленинград. Изредка из-под моста с шумом вылетает шустрый кораблик на подводных крыльях или величаво выплывает белая громадина многопалубного пассажирского теплохода — рядом речной вокзал на Химкинском водохранилище. Гладкие волны набегают тогда рядами на песок, раскачивают бакен и дробят отражение леса на другом берегу. Приглушенно шумит шоссе, шелестят волны, с отдаленного пляжа слышны голоса мальчишек, зеленая стрекоза зависла над прибрежной травой. Все в покое, все в движении.
    На камне у воды сидит человек и, наслаждаясь теплом, запахом воды, покоем, следит за ритмом волн, бегущих вдоль линии песка. У берега вода чиста и прозрачна. Человек немолод, седоват и грузен. Почти шестьдесят пять лет назад именно с этого места они с мальчишками из Истребительного батальона прыгнули в воду канала. И было раннее утро, и только что ему стукнуло восемнадцать, и на другом берегу ждал мальчишек первый бой с живыми врагами. Был июль 1941-го.

    Некоторых людей все время тянет вперед, дальше: а что там, за поворотом? Есть люди, которых влекут ушедшее детство и место, где было хорошо, все ясно, уютно, тепло, душевно, но это не более чем уже пройденные дни, там нет ничего нового, интересного. Но вот почти всех людей в определенном возрасте с неизбежностью, кого в сорок, кого в шестьдесят, а кого и в восемьдесят лет, тянет пройтись по старым дорогам, заглянуть во двор, где прошло детство, выйти на пригорок, откуда любовался далями, потянуть за ручку скрипучей двери почти забытого дома. Зачем?
    Некоторых притягивают греющие душу воспоминания прошлого, особенно если многолетнего будущего уже вроде и не предвидится. Большинство, оборачиваясь назад, обнаруживают, что тогда «деревья были большими», что городок мал и убог, что высокие ценности прошлого превратились в ничто, а многое стало смешным в своей малости, ненужности, удаленности во времени. Память, как масштаб жизни человека, его движения, роста, дает пищу размышлениям.
    Бывает и так: вернешься в свой тихий, всегда понятный мир прошлого, а там тебя уже и нет, все ушло вперед, все изменилось, стало незнакомым, малопонятным. Здания, витрины, афиши, непривычная глазу одежда на прохожих, не читанные за много лет книги, журналы, твои знания давно устарели, в лабораториях непонятные приборы, шкалы и прочее, все понимают происходящее, а ты — нет. Как будто вышел из тайги, где наблюдал только неизменную и непостижимую природу, а тут все ушло куда-то без тебя и надо либо догонять, либо уходить, если не впишешься в новую жизнь. А можно и окуклиться, сохранить в себе старый, привычный мир, замереть. Это уж кому что на роду написано, каждый сам строит свою жизнь.
    Соотнеся прошлое и настоящее, человек осознает, насколько он стал умнее, мудрее, человечнее, насколько он стал Человеком, насколько ушел от своего начала, от своей точки отсчета. Человек ставит рядом себя, сегодняшнего, с собой — прошлым. Человек смотрится в свое отражение.
    Отражение — понятие многообразное, многосложное, многоликое. Отразились облака в тихой воде, отразился луч в осколке стекла, отразилось лицо в глазах другого, отразился сам человек в стекле, зеркале — увидел своими глазами. Отразился человек в своем прошлом. Есть большой смысл в том, что человека тянет заглянуть в свои ушедшие дни, оценить их с другой высоты, пройдя по старым дорогам, сравнить себя с тем, кем был много лет назад. Это не ностальгия по прошлому, это потребность развития, становления души человека с нормальной психикой, как бы ни было иногда тяжко это заглядывание в прошлое, особенно военное, фронтовое.
    Многое уходит из памяти, но не те нелегкие дни, когда часы иногда кажутся сутками, когда человек весь сжимается в пружину, готовую распрямиться в любой момент. Напряжение этой пружины так и остается следами в памяти, характере, судьбе.
    у человека, потерявшего ногу, руку, на всю жизнь сохраняются фантомные боли в несуществующей конечности — руки нет, а болит, как живая. Недавно ученые получили как бы отпечатки биополя человека: у ветерана с ампутированной рукой энергетическое свечение испускали не только живые ткани тела, но инесуществующая рука — сохраняется ее энергетическое биополе, отсюда и поступают сигналы боли. Точно так же психика людская сохраняет отпечаток самых концентрированных по переживаниям дней надолго, навсегда, как ни хотел бы человек от них избавиться, забыть.
    Ушли какие-то эмоции, канули в небытие детали тогдашние, казавшиеся существенными, мелочи отсеялись. Память отфильтровала главное — фабулу событий, наиболее существенные фрагменты действий, переживаниЙ. Человек — на войне! Не верьте, когда говорят, что не было страшно, что сплошь только и думали о подвигах, героизме, о защите Родины и полководцах — отцах родных. Человек на войне крутится между двух полюсов: выполнить Приказ и не расстаться с единственной своей жизнью, а возможности ограничены узким диапазоном разрешенных его положением действий. Но главное все же было: большинство воевали свято, так как ни при каком раскладе обратного пути не было.
    Прошли уже десятилетия со дня Победы. Многое переоценилось, пересмотрено, многому определилось свое место. Девяностые годы вообще поставили под сомнение не только существовавшую официальную историю войны Отечественной, но и историю всей страны. У ветеранов Второй мировой стал появляться «афганский» синдром, мысли О том, зачем вообще нужны были эти гигантские утраты, жертвы, вселенская бойня, затеянная несколькими политиками. Горькое прозрение. И вместе с тем продолжают девальвироваться немыслимые усилия огромной страны, лоб в лоб сошедшейся с черной волной фашизма. Особенно при современном раскладе обстоятельств, когда побежденные и страны, ими в свое время захваченные, живут во много лучше победителей, которым даже отваливали гуманитарную помощь. Исторический абсурд и реальность. Время — лучший историк, все определяет, все раскладывает по совести и правде.
    Но тогдашние победители, защитившие свою страну, воевали действительно на грани моральных и физических возможностей, и не рассказать об этом следующим поколениям было бы взять грех на душу. История пишется малыми штрихами, мазками, контурами, слагаясь в достоверную картину жизни людей. И главным в этой истории оказываются не интриги вождей, не решения полководцев, а жизнь человека на войне, в тылу, его мысли, действия.

    Десятилетия, прожитые после той страшной войны, возвращают памяти не мальчишеские предвоенные годы, а именно годы, месяцы, дни — те, что называют войной, те, что оказались в жизни фронтовыми. Именно фронтовыми, окопными, а не околофронтовыми, околоокопными.
    у каждого, кто жил в те тяжкие годы сорок первого — сорок пятого, была своя Война. У кого-то это была тяжелейшая работа и!lолуголодное существование на эвакуированном в тыл заводе, у кого-то кошмарные, как дурной сон, недели, месяцы отступлений, плена, выходов из окружений и других испытаний — от 22 июня до самых подмосковных дач, у кого-то талончики блокадного пайка и свист и взрывы бомб, снарядов…
    Война была у каждого своя, независимо от возраста, пусть это были даже отрывочные всполохи памяти ребенка — бомбежка, обстрел поезда, путь по горячей степи в тыл, подальше от линии фронта, три кружочка жира в миске мучной затирухи и ужас потерянных продовольственных карточек. И была грязная, страшная, нудная война тех, кто был на линии огня, тех, кто исковыривал землю окопами, утюжил ее локтями и коленками.
    Была Война командующих, генералов, офицеров второго, третьего эшелонов. Генералы — маршалы написали много книг о своей войне. Но те, кто был на линии огня, кто бывал в бою, видел события совсем в других красках, совсем в другом, окопном ракурсе, те, для которых стратегические шаги означали кровавые бои, книг написать не успели, а если и живы остались — не умели, не считая единиц уцелевших писателей-фронтовиков. А что рассказывать, скажет иной фронтовик! Ну, воевали, много ли от каждого зависело, ну, кусочек линии обороны держать, ну, бросок в атаку, ну, «языка" взял. Но именно тут, на микроскопическом, малом, в несколько метров участке фронта для каждого воевавшего принимались самые ответственные решения, где цена неточности — жизнь сотоварищей по оружию, твоя собственная голова.
    Много десятилетий назад жизнь втянула его — Бескина Игоря, теперь ветерана, в орбиту беспощадного шквалапротивостояния. Двадцать семь месяцев на передовой, в том числе двадцать месяцев в пешей, пехотной разведке, остальное — по госпиталям. Опыт фронта был таков: два-три месяца в разведке и — для большинства война кончалась или навсегда, или выводила за скобки инвалидом, калекой, кому как повезет. Ему выпало — жить! Троим — из каждых ста мальчишек, родившихся в 1923 году, выпал этот жребий!
    И вот ветеран понял, что, пока он кому-нибудь не расскажет о своей войне, она его не отпустит, пусть даже слушателями окажутся всего внук, двое-трое друзей, однополчанин, может, успеет подрасти недавно родившийся правнук. Многое невозвратно забылось, но многое, ох многое, из памяти так и не уходит.
    Как ни странно, при обилии за послевоенные годы литературы, мемуаров о войне мировой, Отечественной, очень мало рассказано о разведчиках. Читатель вправе возмутиться: как так? А сколько написано о работе наших в тылу врага, о подвигах на грани человеческих возможностей, на грани фантастики! Правильно, более всего написано как раз о разведчиках в тылу врага, на грани приключений, детектива. А вот о разведке самой ординарной, фронтовой, о разведке на уровне полковой, без которой полк воевать не сможет, о разведке, без которой дивизия застрянет, наступление захлебнется, без которой неизбежны лишние жертвы, — по сути, нет книг. О разведке, которая сутки за сутками ведет свой бесконечный поиск днем и ночью, в снегах и болотах, в жару и в холод, ползком, впотай, через минные поля и обратно, с «языком» или раненым товарищем на спине, изо дня в день, из ночи в ночь, — что-то не попадается. Об этом может написать только тот, кто сам был там, в разведке, а не просто на фронте. А вот таких меньше всего и осталось в живых, а уж среди ветеранов и тем более. Так что о разведке стоит рассказать не только потому, что о зенитчиках, о саперах и т. п. есть, а о пешей разведке сказано мало, рассказать следует по долгу памяти оставшегося в живых перед теми, кто давно умолк.
    Стоит сказать, что ветеран Игорь Бескин не любит читать книги о разведчиках, смотреть фильмы прошлых лет о них, обо всех этих штирлицах. В книгах таких сплошь героизм, высокие выражения, искренних слов о войне написано совсем немного, раз-два, пальцев на руках хватит, чтобы пересчитать честные книги, а может быть, их еще пишут? Он был свидетелем и участником войны, часто бессмысленной, жестокой, страшной и беспощадной. Более восьмисот дней и ночей варился он в этом ужасном котле, в самом кипящем его слое — на и за передовой, малой песчинкой, молекулой, как миллионы других, недаром фронтовые 365 дней считаются за три мирных года жизни. И хотя последующие свои десятилетия ветеран не рискнул бы назвать мирными и безоблачными, легкими и безмятежными, как человека его сформировали фронтовые дни, создали его характер, закрепили в нем тот стержень, на который нанизывалась вся последующая жизнь. Каждый рассказывает о том, что ему досталось. Все эти штрихи, фрагменты, может быть, кому-то пригодятся: историю войны, ее трагедию еще предстоит написать, собрав воедино эти осколки, написать по велению души, а не по заказу свыше. Ветерану, пожилому человеку, но все еще фронтовику-мальчишке настало время рассказать о своей войне, о той, что была доступна его пониманию, о войне в небольшом радиусе действия, где что-то зависело от него, от его решений в обстоятельствах, которые были определены ему войной в нижнем, окопном слое ее «номенклатуры». И менее всего хотелось вспоминать о душераздирающих сценах и подробностях, способных вызвать ужас, омерзение, — того, что память старательно уводит в свои глубины. А такого было — через край! Но люди и в этом кошмаре оставались людьми, не позволяли себе давать свободу низменным проявлениям, и было это нелегко. О простом человеке на Войне — об этом рассказы.
    Сквозь Войну человек прошел, пробился, продрался, от опасностей не прятался, врагов уничтожал, друзей заслонял, и жребий ему выпал — жить!

    Позднее, прочитав написанное, первую часть книги, он приписал к тексту строки Ю. Друниной — поэта-фронтовика:
    Запорол я сердце, как мотор, — в нем все чаще, чаще перебои…
    До каких же в самом деле пор брать мне каждый сантиметр с бою?
    Ничего!
    Кто выжил на войне, тот уже не сдастся на гражданке!
    С нестерпимым грохотом по мне
    проползают годы, словно танки…
Бал выпускной
    Выпускные балы, наверно, во всех школах одинаковы: бестолковы, шумны, грустны и дурашливы. Школьные несерьезные отношения вдруг становятся по-взрослому значимыми, приятельски беззаботные — оказываются дружбой на годы. И школа помнится как последний островок прошлого, детского. Были и поцелуи в кустах, и тайно принесенное «взрослое» вино, и небезобидные шуточки. Последний школьный сбор — бал. 21 июня 1941 года. Начиналась жизнь в «после"…
    В четыре часа утра в приподнятом настроении после бальной суматохи Игорь влез домой через террасу, чтобы не будить родителей. В маленьком деревянном домике подмосковного тогда Ховрина, куда их выселили с Арбата — сталинской трассы, слышны были любые шаги, стуки дверей. Спать не хотелось, утро расцветало свежее, с высоким небом, густой зеленью сада. Улыбка не сходила с лица — вспоминались шутки, прощальные проделки, веселье.
    На террасе стоял редкий тогда в домах всеволновый приемник 6Н-1, им наградили на работе отца. Включил и в поисках музыки под настроение начал шарить по диапазонам, сняв предельно громкость. Какие-то слова, фразы на немецком, который он прилично знал, заставили насторожиться. На коротких волнах речь звучала особенно возбужденно, причем по разным радиостанциям. Прислушался, пытаясь понять: «… СоветскиЙ Союз вероломно нарушил взятые на себя обязательства… отдан приказ вермахту наказать зарвавшихся большевиков…» Как потом оказалось, передавали речь Гитлера. Переключил на советские диапазоны — радиостанция Коминтерна. Было 6.20 утра — передавали урок гимнастики. Снова стал слушать немцев — там сводка Верховного командования вермахта о том, что бомбили Севастополь, Киев, Львов, что на всем протяжении границы войска вермахта перешли ее, сопротивление слабое, Красная армия бежит. Снова — наши: передают последние известия, что-то о стахановцах и — ни слова больше!
    Разбудил отца. Тот не хотел просыпаться, ворчал, что, мол, не неси чепуху, перебрал на вечере с друзьями, померещилось. Но, уловив первые обрывки немецкой речи, весь как-то замер, застыл и долго вслушивался, боясь пошевелиться. Уж он-то, побывавший в австро-венгерском плену в Первую мировую, прошедший всю Гражданскую войну, понял, что к чему. Молча, широко раскрытыми глазами отец и сын глядели друг на друга. Каждый мысленно уже сказал себе: это война! Страшное, безжалостное слово, когда она где-то там, и леденящее ум и душу, когда это касается тебя.
    В последних известиях по радио в восемь утра о войне — ни слова. Обычный семейный воскресный завтрак оказался скомкан. Было очевидно, что вот-вот начнется реакция на события, неразбериха. И, помня Первую мировую, родители решительно отправились за продуктами — закупать про запас. А Игорь, только что выпущенный из школы ее комсорг, остался верен себе.
    В ховринской железнодорожной школе, где он заканчивал десятый класс, существовала «цепочка» для сбора комсомольцев на случай особых обстоятельств, внеочередных комсомольских собраний — учитывалась сельская местность и отсутствие телефонов. Железные дороги в те годы были военизированы, имели политотделы. Это коснулось и школ железнодорожных поселков. По этой цепочке собирали и на такие собрания, когда требовалось кого-то заклеймить, осудить от имени народа — это было нормой тех дней, тех понятий. Игорь запустил «цепочку» и назначил срочное комсомольское собрание на 12.00 в школе. Подвернувшиеся было взрослые, родители, пытались пикнуть: не разводи, мол, паники, тем более что неделю тому назад ТАСС призвало не поддаваться провокациям.
    В школу пришли не только десятиклассники, было много комсомольцев из девятых, восьмых, уже «ушедших» на каникулы. Выпускники, не зная, в чем дело, были злые, не выспавшиеся после бала. А радио молчало! О главном молчало! И тогда Игорь сказал: «Война началась!» Крики, неверие, вопли, митинговый гвалт, пока препирались, в 12.15 из репродукторов потек глухой голос Молотова — заработала школьная трансляция, все молчали, вперившись в рупор радио, как будто в его черной тарелке можно было рассмотреть, что же там происходит, увидеть свое завтра. Тяжкое молчание придавило. Никто не знал, что надо делать, как в таких случаях надо себя вести. Пришел директор школы Олег Семенович Параничев, секретарь парткома. Позвонили в политотдел железной дороги, оттуда срочно потребовали прислать нарочного за пакетом. В пакете предписывалось: всех мальчиков с начальной военной подготовкой — в Истребительный батальон по охране станции Ховрино, девочек — в сандружину при больницах в Лихтеровке и Грачевке. Удивила оперативность распоряжений. Значит, готовились? Шли первые сутки войны…
    Два-три дня тревожно слушали радио, но вокруг было спокойно. Бывшие школьники-приятели, даже взяв лодки напрокат под квалификационное шахматное удостоверение Игоря, отправились кататься по Химкинскому водохранилищу. Загорали на пустынных пляжах. Две лодки отплыли далеко и пристали к противоположному берегу. Игорь и другие ребята в третьей лодке присмотрелись — с того берега им сигналили, но, в чем дело, было непонятно. А там оказалась позиция зенитной батареи, и когда пристала к берегу и третья лодка, часовые живо уложили всех на песок лицом вниз. Затем полуголых любителей лодочных прогулок под конвоем провели для выяснения личностей по улицам до Сокола, в военную комендатуру. Лодки остались около батареи, удостоверение пропало. Москва готовилась к худшему, война уже маскировалась на знакомых улицах.

    Через несколько дней вызвали в Химки ребят из комитета ВЛКСМ, учкома. Собравшимся было сказано: положение серьезное, надо готовиться к обороне Москвы. Стало жутко, война где-то далеко, у западных границ, а тут — оборона Москвы!
    На следующий день, 3 июля, выступил по радио Сталин, молчавший со дня объявления войны. Вот теперь со всей очевидностью перед каждым встала Война, вот тут пришло понимание, что мирная жизнь не просто хрустнула, надломилась. Она сломалась. Юность вчерашних школьников, выпускников кончилась. Навсегда.
    Неделю под Шереметьевом копали окопы, противотанковые заграждения — до Москвы рукой подать, пешком дойти! С 12 июля мальчики стали бойцами Истребительного батальона на Втором посту — ныне станция Моссельмаш.
    На станции, в тупике около пожарного поезда, поставили штабной вагон батальона.
    Новоиспеченные бойцы были сутки в наряде, сутки — дома. В наряд давали «трофейные» — Первой мировой Войны — карабины «манлихер» и противогазы. Распределяли по постам: на охрану сортировочной станции, на охрану железнодорожного и шоссейного мостов через канал, на патрулирование по поселку Ховрино — следить за светомаскировкой, которая появилась в первые же дни войны.
    Ровно через месяц от начала событий, 22 июля, Москва испытала первую бомбежку. Из Ховрина казалось, что заполыхала вся Москва разом. Игорь в тот день не был на дежурстве. Не сговариваясь, малым отрядом — Игорь, Марк Лурье, Мотя Вишняков, Сеня Молчадский — кинулись ни много ни мало — спасать город. Первый пожар, который оказался по пути, — горящая Братцевская птицефабрика. Горело все: здания, деревья, куры. Гвалт, шум, тьма народу — бестолково, крикливо. И тут все накрыла вторая волна бомбежки. Вновь посыпались с неба зажигалки, они злобно шипели, плевались огнем, грозя спалить все оставшееся вместе с людьми. Боролись с ними, кто как мог. Игорь с лихостью схватил бомбу за стабилизатор, ткнув ее в бочку с песком, — рукавица была мгновенно прожжена, а шрам на ладони виден до сих пор.
    Через некоторое время, когда очаги пожара были локализованы, малый отряд побежал дальше — горела овощная база у завода Войкова. Уйма зажигалок, все горит вдоль железной дороги, того гляди, займутся шпалы, пришлось пометаться от очага к очагу. Наконец пожары утихомирились, занялся рассвет, бомбардировщики улетели, зенитки смолкли. По домам брели усталые, мрачные, закопченные, у Игоря болела рука, кое-как забинтованная чем попало.
    Следующая бомбежка пришлась на его дежурство — патрулирование в поселке Ховрино. Зажигательные бомбы полетели на жилые дома, занялись пожары. Нужно было немедленно погасить огонь, чтобы немцы не увидели стоящие рядом на железной дороге составы с военной техникой. Ближайший к путям пожар, освещавший станцию, жадно лизал деревянный сарай, под угрозой был жилой дом. Шиферная крыша сарая раскалилась, с треском разлетались опасные осколки. Игорь кинулся в дом — надо было чем-то прикрыть голову от осколков, схватил полотенце, крутанул вокруг головы, тут подвернулась кастрюля — каска! Плюхнул кастрюлю на голову — по лицу потекли струи с каким-то знакомым и таким мирным запахом, что-то посыпалось на грудь, плечи. Селедки в маринаде! Чертыхнувшись, схватил, напялил на голову другую кастрюлю — рядом. Сарай удалось быстро раскидать, дом остался целым. Отмывался от селедок дома долго, друзья давали советы — керосином…

    В один из налетов немцам удалось поджечь бензовоз по дороге на Головино. Огня было много, дыма еще больше. Бомбардировщики усмотрели там важный объект и сделали еще несколько заходов над этим местом, скинув серию фугасок. На следующий день болотистый мокрый луг под руководством военных был превращен бойцами батальона в «аэродром» — форсированно налепили «ангары» из фанеры, изготовили макеты самолетов и даже успели покрасить их в зеленый цвет. На следующую ночь немцы снова «утюжили» болотистый луг, уничтожали «аэродром». Военные похвалили мальчишек, то бишь Истребительный батальон: Москве досталось много меньше бомб. Пригласили ребят к себе, накормили солдатским обедом. То было уже нелишним: магазины давно опустели, продавались лишь консервированные крабы и мандариновое варенье, которые вскоре исчезли, как и все остальное.
    Шел второй месяц войны, дежурства превратились в Обязательную непременность военизированного быта. 26 июля Игорь был назначен в группу охраны шоссейного моста через канал. Три поста: в начале, в конце моста и на берегу, на мысочке, с которого видно оба береговых УСтоя — следить, чтобы диверсанты чего доброго не взорвали мост по дороге на Ленинград. Группа, в которой был Игорь, заняла место в окопчике на мыске.
    Высоко в темно-синем небе с «не нашим» звуком, уже распознаваемым тренированным ухом, прошли бомбардировщики. Взметнулись прожектора, над городом повисли осветительные бомбы, послышались глухие разрывы фугасок. Над городом шел бой, небо было иссечено прожекторами, пунктирами трассирующих пуль, разрывами зенитных снарядов, отсветами занявшихся пожаров.
    Ближе к рассвету, вглядываясь в небо над городом в дымных клубах, стелющихся по ветру, ребята снова услышали «не наш» звук в небе — отбомбившись, самолеты уходили на запад. Рассвет высветил их. Из Тушина запоздало защелкали зенитки. Один меткий выстрел достиг цели! Ура! Самолет задымился, пошел куда-то вбок. Мальчишки, наблюдавшие больше за небом, чем за мостом, ликуя повыскакивали из окопчика. Из самолета чтото посыпалось. Парашютисты! Четверо! Все внимание переключилось на них. Куда приземлятся? Перехватить! Не дать уйти!
    Так хотелось непременно совершить подвиг, взять летчиков в плен. А приземлялись летчики на ту сторону канала: бежать вокруг заливчика на мост, по длинному его хребту — не успеть, уйдут! Ищи потом ветра в поле. И трое ребят решительно кинулись к воде, вплавь, через канал, оставив одного, который не умел плавать, в окопчике быть на посту и стеречь противогазы и одежду.
    Карабины над водой в руках, близка уже середина канала. Немцы успели приземлиться на противоположный пологий береговой склон и, увидев, что к ним плывут люди с карабинами, очередями из автоматов резанули по плывущим. Откуда-то сбоку к парашютистам бежали люди — все, что успел заметить Игорь, плывший на боку, когда почувствовал под водой острый толчок в бедро. С испуга разжал ась рука с карабином, и он булькнул в темную воду. Толпа уже подбегала к парашютистам. Игорь крикнул плывущим рядом ребятам, что ранен, и повернул назад, так было ближе к берегу. На другом берегу толпа уже разоружала немцев, которые больше почему-то не стреляли.
    Доплыв до берега, Игорь обнаружил, что пуля под водой попала в бедро и уперлась в кость, кончик пули торчал снаружи. Крови было немного, вымыла вода. Что оставалось делать, морщась выковырял пулю из раны и сорвал листок росшего рядом подорожника.
    Остававшийся в окопе парень, видевший все происходившее, с ужасом наблюдал за действиями Игоря, который, прихрамывая, побрел домой, кое-как одевшись. Дома сказал, что в лесу напоролся на сук. Мама промыла рану, перевязала, правда, удивилась, как это брюки не пострадали.

    Не давало покоя утопленное оружие. Пошел в штабной вагон — доложить о случившемся, повиниться в утере карабина. Ему и в голову не пришло, что это — первое боевое ранение. А сколько их будет впереди?
    За карабином несколько дней ныряли, но так и не нашли. За утерю оружия из батальона отчислили, но, учитывая ранение, к ответственности не привлекли.
    После войны Игоря — фронтовика, капитана со многими боевыми наградами, разыскали через школу, пригласили в военкомат. Там его ждала медаль «За оборону Москвы», медаль того Игоря — выпускника школы, смешного тощего мальчика с очками-колесиками на самоуверенно вздернутом носу.
    Человек сидит на камне у воды, следит за ритмом волн, бегущих по кромке берега. За спиной у него тот окопчик, уже почти незаметный, оплывший. Несколько десятилетий прошло, он давно уже не Игорь, а Игорь Александрович Бескин, полковник в отставке…
    И вдруг пришла простая мысль: все фронтовые годы, все непростые годы потом, был-таки у него ангел-хранитель! И первый раз он взмахнул над ним крылом здесь, на середине канала, над этой гладкой водой, в которой мирно плывут отражения облаков, среди которых покачивается бакен.

Ать, два — левой…

    Ни чтение умных книг, ни наставления бывалых людей или родителей не имеют такой цены, как собственный опыт. Только собственной шкурой, осознав, что огонь обжигает, что спать можно в любом положении и что песчинка в сапоге на марше способна все вокруг превратить в ад, начинаешь постигать мудрость жизни, ее простые и такие высокие истины. Бесценны собственные синяки и шишки.
    Первый день армейской жизни в Тюменском пехотном училище после долгой дороги начался с бани. Добросовестный Игорь сначала не понял, почему парни жмутся и хихикают, когда он решительно схватил квач с полетанью, которую потом надолго запомнил. Выдали одежду, сапоги — выбрал себе посвободнее, чтобы не жали. Навернул, точнее, накрутил впервые в жизни портянки, как получилось, и — на обед, после которого всех построили. В лагеря — 35 километров пешком. Естественно, после первого десятка километров ноги были стерты в кровь. И в первый армейский день пришлось пересесть на телегу, а потом — в санчасть.
    Разбитые в кровь ноги не успели еще поджить, как через 10 дней ночью по тревоге училище было почти полностью отправлено, как потом узнали, под Сталинград — шел июнь 1942 года. Ангел снова прошелестел крылом над Игорем.
    «5.9.42… Мама, опишу наш распорядок: подъем в 6.00. Первые два часа обычно политподготовка, топография или химдело. Это — утренние занятия, начинающиеся в 7.00. В 8.55 завтрак — 200 г хлеба, 25 г масла, 20 г сахара, суп или каша (которая бывает даже гречневой). После завтрака — 6 часов занятий — обычно — тактика, строевая подготовка или огневая… Времени свободного совершенно нет, ибо темп занятий очень напряженный (например, на изучение пулемета дано всего 4 часа…))
    «10.10.42… Зачислили нас (человек 40 из всего училища) в специальное минометное подразделение».
    «2.11.42… Скоро уже 6 месяцев моей военной службы. За это время многому научился: от мытья полов и чистки картошки до командования минометным расчетом, взводом».
    «11.11.42… На днях ходили на двухсуточные учения за 60 км С минометами за плечами, почти без пищи, без отдыха. Потом прямо с марша зарылись в землю, в окопы, отражали нападение «противника» И 12 км бегом преследовали его. Затем опять-таки без отдыха и горячей пищи — домой. Достал ось крепко. Дома взглянул в зеркало — страшновато стало… Если бы не предшествовавшая закалка в училище, мне не выдержать такого перехода. Это еще цветики — впереди «тимошенковские кроссы» — лыжные походы на 100–120 км. Сверх сил человеческих ничего не делается…»
    «4.12.42… И еще один — считаю немаловажный — фактор: пришлось ПО крутиться среди самых различных людей, потыкаться самым чувствительным местом — носом об острые углы их, получать иногда больные щелчки по этому самому носу… Учеба идет напряженная. Привожу в порядок всю огромную кучу знаний, накопленных в училище, пополняю кучу эту тем, чего в ней не хватает. Учимся и практической жизни на фронте: 2–3 дня в неделю живем на открытом (и очень морозном!) воздухе, питаемся концентратами из походной кухни, спим на улице, почти не слезая с лыж. В сутки делаем по 30–40 км. Боевой выкладки с себя не снимаем…»
    Новое пополнение проходило курс обучения ускоренным темпом, и в декабре колеса под вагонами теплушек простучали: «на фронт, на фронт». Куда — никто не знал, точнее — не говорили.
    Двигался эшелон неспешно. На Урале хватили морозы ниже 50, печурки в теплушках были раскалены докрасна, а на стенках вагонов — полуметровый слой льда. Паровозы не кипели, застряли где-то на станции в Башкирии. Сердобольные жители разобрали лейтенантиков по домам — подкормить, обогреть. Игорь решил не только обогреться, но и помыться-побриться, замешкался. Прибежал на станцию — состава уже не было. Таких набралось человек пять-шесть — отставшие от эшелона, дезертиры по законам военного времени. Военный комендант успокоил: скоро пойдет дрезина, нагоните, не горюйте. Хорошо, дрезина оказалась закрытой, домчались до станции Янаул, а состав еще не приходил и ожидался не раньше чем через 10 часов. Молодые лейтенанты, получившие при выпуске денежное довольствие, были при деньгах, а в городке — ярмарка, отмечался мусульманский праздник. Десять часов даром не пропали, а то черт его знает, что ждет впереди! На станции эшелон уже стоял. Нагоняй получили, но все обошлось, снова со своими в теплушке.
    На соседних путях в Зеленом Доле остановился санитарный состав с ранеными с фронта. Кое-где из санитарного поезда вышли ходячие раненые продышаться, покурить. Из пассажирских вагонов — офицеры, из теплушек — солдаты. Свежеиспеченные лейтенанты, осмелев, подошли к вагонам. Разговоры, разговоры о фронте, о ранениях. Первые «трофеи» подержали в руках: зажигалки, часы, перочинные ножики, открытки. У раненых — веселые глаза: живые, едут в тыл, дышат таким вкусным морозным воздухом. Лица какие-то непривычные, открытые, приглашающие к общению, мудрые, что ли. Запросто делятся табаком, втягивают в разговор: «Ну, если так, как мы, скоро поедете — живы будете!» Кое-кто ехал в санпоезде уже по второму разу.
    Лейтенантам ой как хотелось заглянуть в вагоны к лежачим, но какой-то сковывающий страх не давал сделать шага. А тут еще к санпоезду подкатили розвальни — санки с заиндевевшими сивками-бурками. Из вагонов, из теплушек вынесли по несколько огромных, в рост человека, кулей в мешковине и сложили в санки штабелем. По спинам лейтенантов пробежал холодок — в пути раненые умирали. «Да на каждой крупной станции так», — обыденными голосами сказали ходячие. Так же обыденно, как привычное дело, санитары расписались в каких-то ведомостях, возчики сунули бумажки за пазуху, и никто даже не оглянулся вослед убегающим саням.

    Поезд, идущий на запад, сипло прикрикнул, лейтенанты поспешили по теплушкам, им вслед благословляюще помахали руки раненых со ступенек также трогающегося санитарного — на восток.
    Холодом и нездешним ужасом повеяло от того поезда с ранеными, но никто не посмел показать вида, когда обсуждали встречу на стоянке. Но паршивый холод страха ввинчивался в мозг. Фронт приоткрывал свое безжалостное лицо. Доблестные, героические воины с плакатов, сплошь совершающие подвиги, уходили из сознания, замещались лицами из санпоезда, узнавшими что-то, еще неведомое лейтенантам.
    Вчерашние мальчики становились все жестче. Там, в Тюмени, в минометном батальоне старшина одной роты никому не давал житья: хамство, издевательства, мордобой. Полагал, что «строгостью» заработает себе местечко в училище надолго: фронт страшил всех. Из старшины лезла подлость, замашки гулаговского служаки и величайшее презрение к подчиненным, особенно «образованным».
    В теплушке он продолжал свои «художества», И как-то само собой вышло, что на крутом вираже дороги, в мороз, посреди тайги эту скотину вышвырнули из вагона под отКОС в чем был. Помолчали вокруг печурки, и все пошло своим чередом, как и несколько минут назад. Каждому был преподан урок. Вот так — и все! Не знали еще мальчики и не предполагали, с какими типами им придется столкнуться на передовой, где проявляются крайности Психики человека — или светлые чистые люди от Бога, на Которых можно положиться, как на самого себя, или те, кого не только за спиной, рядом с собой держать опасно, где черная, уродливо сформировавшаяся душа в сложных обстоятельствах высвечивается в ужасающем безобразии, Эх, мальчики, что-то уготовано каждому из вас, таких одинаковых в армейских одежках, с такими одинаковыми прическами.
    Эшелон перебирал шпалы до самого Подмосковья и остановился в Люберцах! В диспетчерской молодому контактному лейтенанту Бескину сказали, что завтра к вечеру эшелон перекинут в Ховрино, на Октябрьскую дорогу, Какие еще могли быть сомнения! После того санитарного поезда оказалось очень важным зайти к родным, попрощаться — мало ли что… Вещмешок через плечо — и рванул в Москву на электричке. На выходе из Казанского вокзала — патрули. Пришлось дать задний ход. На входе в метро — патрули. По шпалам дошагал до Сокольников, там удалось проникнуть в метро и — на Арбат, где жила вся родня. В 1937 году улицу «прочистили»: Сталин ездил по ней за город, и всех, кто казался неблагонадежным, «попросили» С Арбата. Так семья оказалась в домике в Ховрине, сейчас пустом: родители были в эвакуации. Утром трамваями, пешком с пересадками добрался до Ховрина. Эшелон стоял на памятном Втором посту. Начальник эшелона встретил, естественно, разнообразной русской словесностью, понося Игоря в хвост и в гриву: в Москву вслед за ним ушел весь взвод, но так как москвичей во взводе не было, то их всех быстро повылавливали патрули. Начальство, тоже не зная Москвы, теперь прихватило Игоря с собой — выручать из комендатуры беглецовнеудачников. Из комендатуры всех привели строем, запихнули в теплушку, приставили часового, чтобы снова не рванули куда-нибудь погулять.
    Поезд приближался к Бологому, а оттуда — вЕдрово, где находился офицерский резерв Северо-Западного фронта. А Игоря опять подвели ноги. Еще до Москвы по дороге разболелся палец. После беготни по городу ногу разнесло, под ногтем образовался огромный нарыв, наступать было невозможно. В госпитале в Гузятине сделали все в лучшем виде — рванули ноготь, резанули нарыв, выписали через несколько дней. Игорь прибыл обратно в резерв. «Где наши?» А нету, говорят, больше ваших! Как? А так! И рассказали, что привезли лейтенантов к штабу армии на машинах, а дальше объяснили: двигайтесь по тропе, протоптанной в снегу, дойдете до нужного места. Провожатого не дали. Путь был неблизкий. Ребята увидели, что тропа огибает большую поляну, скорее целое поле, и решили спрямить путь. Старая истина о том, что тот дома не ночует, кто напрямик ходит, им была неведома, а уж фронтового чутья им только предстояло набираться. Первый взрыв перепугал всех своей необъяснимостью, люди замеrались по глубокому снегу, дальше — больше, взрывы, взрывы. Кругом было свое минное поле! Из всех лейтенантов, ехавших из Тюмени в той теплушке, в живых, как оказалось потом, остались трое: Коля Михайлов, лишившийся сразу ноги и потому уцелевший, Юра Доценко, отбывавший в это время на губе грех (будучи в резерве в наряде, у продсклада, изголодавшись за дорогу, решил достать из «объекта» вяленую воблу штыком через окошко), да Игорь. Снова ангел-хранитель помахал крылышком над ним, а для Юры хранительницей оказалась вобла, такие-то горькие шуточки…

Край передний

    Если в человеке заложено такое, странноватое на первый взгляд качество, как привычка к непривычному, способность быстро адаптироваться к новому, то прыжок в Жизнь на передовой линии фронта — не более чем смена обстановки. И вот, наконец, она — передовая линия фронта, от которой до вражеских траншей — рукой подать. Но рядом свои люди, достаточно спокойные — скорее усталые, без паники — скорее равнодушные, погруженные в эту непрерывную, накапливающуюся сутками, неделями, месяцами усталость, в невыспанность, в какую-то обреченность обстоятельствам. Раз люди спокойны — и тебе нечего дергаться. Кое-кто уже виделся многоопытным, скорее мудрым, постигшим генетическую мудрость выживания. Такие потом действительно оказывались самыми интересными людьми.

    Под Старой Руссой оборона закрепилась с сентября 1941 года. В январе 43-го, когда Игорь туда прибыл, вдоль всей линии фронта сложились оборонительные позиции с обеих сторон. Активных боевых действий не было, но и спокойной жизни тоже. Такая оборона изматывает больше, чем резкое наступление.
    Мальчишка и есть мальчишка, пока получал наставления в штабе корпуса, дивизии, воображал нечто романтическое, героическое. «Передний край» — слова звучали для зеленого лейтенанта возвышенно. Но почему-то становилось жутковато, сосало под ложечкой по мере приближения к этому самому переднему краю.
    И вот теперь, высунувшись из окопа и глянув вперед, где был обычный мирный лесок, полянка, одинокое дерево в сторонке, Игорь вдруг понял ужас этого «переднего края». Действительно Край, дальше — противник, смерть, а выглядит все так мирно, так обыденно. Тут, в окопе, справа, слева, сзади — свои, товарищи, ты защищен, а вот впереди — пропаcть — от слова пропа́сть, что ли?
    Первые фронтовые сутки в полку начались, как учили: принял минометный взвод, осмотрел позиции. И вот тут через некоторое время началось для Игоря то, о чем свежеиспеченным лейтенантам не говорили. Наступал вечер, куда деваться? Из вещей — только содержимое вещмешка. Где пристроиться спать, что поесть? Солдаты, доброжелательно принявшие нового командира, тощего очкарика, младшего лейтенанта, быстренько потеснились, место в общей землянке нашлось. В полутьме, духоте солдатских ароматов, среди тесно прижавшихся тел было все-таки уютнее, чем на ночном январском снегу. Печурка мирно гудит, не умолкает, потрескивают дрова. Все по очереди дежурят у печки, включился в это дежурство, тем более что настоящий сон так и не приходил. Первая ночь была какая-то рваная, тягучая.
    А ночи на переднем крае сразу понравились своей необычностью, торжественностью, щекотавшей нервы таинственностью. Остановившиеся в вышине неяркие звезды небесные и подвижные звезды земные — там чиркнут трассирующие, там полыхнет осветительная ракета, пролетит самолет, отдаленная стрельба по нему, всполохи и гул дальних перестрелок, расцветающие и увядающие цветы дальних разрывов. Приглушенная канонада дохнет где-то в морозном воздухе, всполохи за горизонтом беззвучны, что там? Вся ночь какая-то пунктирная. То вдруг где-то на фланге перестрелка, то глухая тишина на несколько минут, комариное пение мотора в небе, сухие хлопки разрывов — и снова тишина. Даже романтично. Но это скоро прошло.
    А утром не доставили завтрак. Игорь, приняв командование взводом от старшины, не представил строевую записку, в которой каждый вечер докладывается командованию список наличных людей, кто ранен, кто убит, сколько прибыло, наличие боеприпасов и прочее. Этому не учили, а старшина, сдавший взвод, решил, что новый командир сам все знает. Солдаты поскучнели, а резковатые даже сильно осерчали на зеленого командира. И этот первый урок запомнился на все фронтовые дни. Об этих БУМа)Кках он никогда уже не забывал, хотя к штабным бумагам, которых уйма, испытывал всегда потом тоскливую ненависть.
    На следующий день решил пострелять из миномета. Солдаты сразу подсказали: с основных позиций нельзя — демаскировка. Попросил разрешения у командира батальона капитана Синицы-Сороки, заодно подивился подобравшимся птичьим фамилиям всех комбатов: Голубев, Воробьев, Синица-Сорока. Взял одно отделение солдат, расчет. Миномет оттащили подальше от позиций, изготовились к стрельбе. Попытался командовать «как учили» — орал все положенные команды. Солдаты, переглянувшись, поулыбались, хотя вида и не показали, все команды исполняли исправно. Выпустили десяток мин. Хотел было выглянуть, проверить точность попадания, но его удержали:
    — Слышь, лейтенант, давай уходить: сейчас накроют!
    Игорь сообразил, и верно: стрельба в неурочное время, в непонятном для противника
    месте, цели случайные. Быстро разобрали миномет, и только успели отойти в траншею, как взбаламученные немцы откуда-то издалека рявкнули из шестиствольного миномета. Понял нехитрую истину, так сказать, основной прием минометчиков: обстрелять и спрятаться — пока мины еще летят. А через несколько дней, поразмыслив и подсчитав, недаром был изобретателем в детской школе «Архимед» в московском ЦПКиО, ПРИКИНУЛВОЗМОЖНОСти. Посленесколькихтренировокпри всеобщем восхищении командиру взвода уже удавалось «навесить» до ЗА мин — от первого выстрела до первого разрыва, пока мины рвались там, в немецких траншеях, успевали сняться и сменить позицию. При такой стрельбе создавал ось впечатление, что стреляют сразу из нескольких мест, по крайней мере взвод минометов, а не один. Не говоря уже о солдатах, зауважали и офицеры из соседних рот.
    Но это было уже через недельку-другую, а пока через пару дней своего командования крепко разругался со старшиной роты, который, чувствуя неопытность не обстрелянного во всех отношениях новичка, попытался жульничать на водке, пайках для взвода. Для солдат Игорь стал уже своим.
    Пошла третья неделя его пребывания на передовой. Уже меньше любовался зимними ночами и тихими утрами, все больше на глаза теперь попадались следы недавних обстрелов, убитые, горелая техника, ржавое железо. Фронтовой быт решительно затягивал в свое разнообразное однообразие.
    «4.1.43… Приобретаю многие фронтовые привычки: ежедневные умывания снегом, неприхотливость в еде, крайнюю опрятность (это железный закон здоровья, только здесь чувствуешь необходимость ее)…»
    «8.2.43… На бумаге, как видишь, присланной же руч- кой пишу это письмо. Бумажный голод достиг у меня апогея — утреннее письмо писал на обороте листовок…»
    Утром примчался посыльный: младшего лейтенанта Бескина — к командиру полка.

Доктор физ. — мат. наук, профессор Болтакс Б.И. Командир 312-го Новгородского стрелкового полка
    Прохватил легкий мандраж — вроде все в порядке. Срочно отмылся, подшил свежий воротничок, побрился, сменил валенки на сапоги и отправился по вызову.
    О командире полка был уже наслышан. И не только то, что землянка у комполка удивительно чистая, с окном, с лампой от аккумулятора, и то, что по вечерам иногда слышали, как он играет на скрипке, конечно, когда полк на пополнении стоит.
    Подполковник Борис Иосифович Болтакс принял полк недавно, сменив Черепанова Корнилия Георгиевича, которого назначили командовать дивизией. Борис Иосифович попал на фронт командиром стрелкового батальона. В мирное время — крупный ученый, физик, доктор наук, работавший одно время с академиком П. Капицей в Кембридже, отлично владевший английским, немецким языками, человек выдержанный, вежливый, никогда не повышает голоса, не то чтобы материться. Позднее Игорь узнал, что, когда срочно начали собирать физиков-атомщиков, спохватились: Болтакс — на передовой. Но Борис Иосифович твердо сказал: нет уж, теперь до Победы не трогайте, и рапорт об увольнении из армии действительно подал 9 мая 1945 года. Уже после войны Игорь, сохранивший большую и теплую дружбу со своим бывшим командиром полка, с интересом разглядывал английские, шведские издания трудов его: науке Борис Иосифович был верен во все дни своей жизни, немало вложил своих знаний в развитие физики, в подготовку будущих ученых. И вот этот человек ожидал Игоря в землянке.
    Адъютант привел к командиру полка, спустились в землянку, действительно опрятную, чистую. За столом кроме Болтакса — капитан Сурженко из строевого отдела и женщина, лейтенант административной службы. Доложил: "Прибыл!»… Болтакс поздоровался за руку, но сесть не предложил. Взял у капитана личное дело лейтенанта Бескина.
    — Вот тут у вас записано, что владеете немецким языком. Откуда знания?
    Игорь объяснил, что отец в Первую мировую был в плену в Австро-Венгрии, сам он до войны учился в языковой группе еще ребенком, ну и в школе были хорошие преподаватели немецкого, который давался достаточно легко, учитывая практику с отцом.
    — Проверьте, пожалуйста, его знания, — обратился Болтакс к женщине, пригласил Игоря присесть.

Переводчица 312-го полка Тимофеева Л.П. 1943 г.
    Тут лейтенант присмотрелся к женщине: молодая девчонка, чуть постарше его самого, этакая ладненькая, все на ней как влитое, живые глаза, пышная короткая прическа, настороженно ироническая улыбка «ну-ка, ну-ка»…
    Несколько вопросов, естественно, на немецком, о родителях, о месте рождения, о самых простых бытовых вещах.
    Потом попросила почитать, перевести газету. Взял в руки, впервые держал в руках настоящую живую немецкую фашистскую газету!
    — Если нужен словарь, берите.
    Из гордости отказался, хотя некоторых слов так и не понял. Дала листок бумаги:
    — Напишите все, что перевели, что поняли. Запишите по-немецки.
    Потом протянула ему какую-то немецкую книгу, военную.
    Тут застопорило, потребовался словарь, да и сама она, как понял Игорь, не очень-то была сильна в военной терминологии.

    Борис Иосифович молча наблюдал все это, не вмешивался, как бы отсутствуя. Но Игорь чувствовал его внимание, и не только к тому, как он переводит. К нему присматривались. То, что командир полка знает не только английский, стало ясно, когда он внес маленькие поправочки раз-другой в перевод военных терминов, в какие-то речевые обороты.
    Наконец, лейтенант Тимофеева, как оказалось дальше, Людмила Петровна, доложила Болтаксу: есть знания, навыки в немецком, преимущественно в литературном языке, в бытовом, но военной, а тем более солдатской жаргонной терминологией практически не владеет.
    Взаимопонимание было установлено, вырисовывалось что-то новое. Командир полка объяснил, что лейтенант Тимофеева — единственный переводчик в полку и что она скоро убывает: готовится стать матерью. В полку, как сказал Болтакс, двенадцать командиров минометных взводов, хватит и одиннадцати, а без переводчика полку не обойтись. Из знающих язык есть пока один Игорь, то бишь младший лейтенант Бескин, а посему — какие могут быть вопросы? Приказал кадровику Сурженко подготовить приказ о перемещении Бескина на должность военного переводчика второго разряда после убытия лейтенанта Тимофеевой. И тут же послали за начальником разведки полка капитаном Жилой, которого с трудом добудились — ночью лазили за «языком», объявили ему приказ. Распорядились сдать минометный взвод и поступить в распоряжение лейтенанта Тимофеевой. Начиналась новая полоса жизни на фронте.

Разведка — дело деликатное

    Фронтовыми разведчиками не рождаются, их надо учить. Новое начальство, в общем-то девчонка, приказала: в 18.00 явиться на командный пункт полка в маскхалате, с автоматом, в валенках, с гранатами и фляжкой.
    — Послушаем, что говорят немцы, — улыбнувшись, определила она задачу.
    Если идем говорить с пленными немцами, то зачем автомат, гранаты — недоумевал Игорь. Явился, как было приказано. Она — в таком же снаряжении. И пошли. Но не в тыл, а к переднему краю. Спрашивать было неудобно. От штаба полка это полтора-два километра. Пришли к переднему краю, предупредили солдат и командира на этом участке, что выходят за передний. Хлебнули из фляжек по глотку и — дальше, теперь уже пригибаясь. Через сотню метров поползли.
    Стало совсем темно, часов восемь вечера, но видно, что ползут они по ложбинке, где проторено что-то вроде тропы: очевидно, тут уже не раз разведчики выходиливходили. Глядя на ползущую впереди женщину, Игорь, испытывал простой человеческий страх, было жутко от неопределенности, и вдруг позарез захотелось по малым делам — то ли от мороза, то ли от страха, то ли от внутренней паники. Передний край остался позади.
    Стараясь подавить страх чем-либо посторонним, вдруг вспомнил, как в 1935 году в «Артеке», в пионерлагере, во время военных игр всегда был разведчиком, и никем другим. Разведка на фронте, а не по приключенческим книгам — много прозаичнее и рискованнее, жестче, страшнее. А ведь детей натаскивали. Вот и судьба распорядилась не спрашивая — «в разведку!».
    Лейтенант тихо предупредила — впереди еще наше боевое охранение. Выползли на них, объяснили, что идут на подслушивание. Впереди начинался густой кустарник.
    — Постарайтесь не задевать ветки: стряхнете снeг, сразу увидят, что тут кто-то прошел, — говорила шепотом, только когда случалась очередь пулемета или дальняя стрельба.
    Проползли еще метров полтораста. Женщина двигалась бесшумно, уверенно, деловито. Ее спокойствие подействовало, мандраж прошел. Уж если женщина ведет себя так, как будто топает на полковую кухню, то ему, мужику, — дрожать не пристало. Доползли — в кустах лежка, устланная лапником — гнездо, видимо, используется давненько. До немецких траншей метров 20–30. В морозном воздухе временами полная тишина. Под аккомпанемент пулеметной очереди:
    — А теперь слушайте, запоминайте, потом расскажете…
    Зимой в траншеях мало кому охота разговаривать. Но там все-таки что-то происходило: сменялись часовые, обрывки каких-то фраз о посылках, о письмах долетали. Далеко не все было понятно, диалектов Игорь не знал, разговорная речь, тем более солдатская, жаргонная на передовой, была в новинку, да и фразы долетали разорванными, вперемешку с дальними очередями, разрывами.
    Они слушали уже несколько часов.
    — Не стесняйтесь, если вам что-либо нужно, отвернитесь — и порядок.
    Потом отползла сама куда-то, и, когда выползали утром, на снегу были следы, похожие на его собственные. Сколь все просто на фронте. Хлебнули еще спирту, был с собой хлеб с салом. При вспышках ракет она изредка поглядывала на ручные часы, тогда еще это была редкость. у Игоря часов не было. Начинало светать, поползли обратно.
    На нашем переднем крае, куда наконец выползли, им дали крепкого чайку, а главное — горячего, что было невероятно приятно после целой ночи лежания на снегу. Потолковали о том, что услышали, она поправляла. Добрались «до дому», разошлись по землянкам.

    Снова поползли через ночь. И так раз 10–12, пока Игорь не «поднатаскался» на солдатский жаргон, разговорную речь. И, только закончив вылазки с этой женщиной на нейтралку ползком, в мороз, на снегу, лежа многие часы скорчившись под кустами, вспомнил: она ведь женщина, ей матерью быть предстоит, детей рожать… И Игорю стало не по себе, его охватило чувство восхищения таким сочетанием женственности и мужества.
    Людмила Петровна на фронт ушла с третьего курса вуза, с немецкого отделения, пройдя краткосрочную подготовку на курсах военных переводчиков. Тот опыт, что она приобрела, уже работая некоторое время переводчиком в штабах дивизий и полков, увеличивал дистанцию между новичком Игорем и опытной уже фронтовичкой Людмилой Петровной на огромное число лет. Еще больше эта дистанция увеличивалась для Игоря той тайной, которая существовала в полку и в которую его не посвящали, чьему сыну будет дарована жизнь весной 43-го. А родился сын! И назвала его Людмила Петровна Игорем Александровичем, о чем Бескин узнал через много лет.
    Переводчица форсировала занятия, натаскивала ученика, обучала технике и методике допросов, приучала пользоваться словарями, разговорниками, оформлять протоколы допроса пленного. Устраивала Людмила Петровна и «игровые ситуации», в которых учила, как преодолеть нежелание пленного отвечать на вопросы, растормаживать его психику, как проверять правдивость ответов пленного по косвенным признакам, случайно оброненным словам. Ходом занятий интересовался и командир полка, заглядывал на занятия в ее отдельную землянку, и начальник разведки полка капитан >Кила присматривался: получится ли что-нибудь толковое для разведки из новичка. А «языков» все не было, допроса «живьем» не получалось.
    На фронте два состояния — или оборона, или наступление. В обороне разведчикам хуже всего было добывать «языков». Вообще-то охотиться за ними было достаточно бессмысленно именно в обороне, когда многое о противнике уже известно давно. На каждого взятого «языка» теряли ранеными, убитыми иногда человек двадцать. Лазить в тыл через нейтралку в условиях позиционной обороны дело непростое. Под Старой Руссой ширина нейтральной полосы иногда была 600–800 метров, до одиннадцати рядов колючей проволоки — нашей, немецкой, минные поля вперемешку — наши, немецкие. За прошедшие годы с сентября 1941 года все поперепуталось, линия фронта иногда перемещалась. Где, чьи минные поля? Если попадались немецкие, можно было сориентироваться, 'ставились они чаще всего в шахматном порядке, обойти, обезвредить такое поле было проще. Наши минировали по-разному, а концов было уже не найти, нашим картам минирования верить было нельзя, сменявшие друг друга части карты эти передавали кое-как. Зачастую у разведчиков целая ночь уходила на прокладывание проХодов в своих же минных полях, следующая ночь — через немецкие поля, и счастливый случай — брали «языка» Втихую, не обстреляли, все вышли из операции целыми, Живыми. В обороне вся активность держалась на разведчиках, да на снайперах. А разведчики только и делали, что хоронили товарищей: даром поиски не давались.
    Командир полковой разведки капитан Жила, присмотревшись к Игорю, понял, что этот тощенький очкарик может не только с бумажками да переводами возиться, но достаточно толково соображает и в оружии нашем, немецком, и решил приобщать его к тонкостям разведки, да и дублер толковый был нужен. Первый раз, когда Игоря взяли в поиск, он дополз с группой до того места, где начинались наши минные поля. Там Жила, тихо тронув его за плечо рукой, показал оставаться на месте, дальше не ползти.
    — Полежи, подрожи! — расслышал Игорь шепот капитана, и группа тихо, неспешной змеей уползла в сумерки по тропе, нащупанной саперами. Лежать одному в темноте, в снегу, не видя, не зная, что там впереди, не имея возможности вернуться без группы. «Полежи, подрожи…» «Вот еще!» — фыркал про себя новоявленный разведчик, первый раз подбадривая себя, прогоняя озноб страха. Время тянулось. Наконец зашуршал где-то снег, легкие звуки в темноте указали: группа возвращается. Тихо, почти беззвучно темная змея проползла мимо, саперы за ней закрывали проход.
    Такое «полежи, подрожи» Жила проделал с новичком три-четыре раза. Раза два наших обнаруживали, тогда впереди возникала перестрелка, вспыхивали ракеты, чиркали трассирующие. Лица возвращавшихся были хмурые: потеряли товарища. Потом Игоря уже брали в поиск в группе обеспечения, которая страхует отход. А потом, потом началась тяжелая фронтовая работа в разведке, в основном по ночам: выслеживание, подслушивание, подготовка проходов в линиях заграждений и тому подобное.

    И на всю жизнь благодарен был Игорь капитану Жиле за науку. Многочасовые высиживания с ним на наблюдательных пунктах, на какой-нибудь сосне — «вороньем гнезде» с биноклем или стереотрубой не проходили даром. Глаза привыкали зорко осматривать местность, запоминать, обращать внимание на каждую мелочь, научились примечать неприметное. Именно мелочи, незаметные подчас, могли стать роковыми для разведчиков: хрустнул сучок, облетел с еловой лапы снег; когда на других он лежит спокойно, застрекотала сорока, тропа непонятно вильнула вбок… Или — в окопах противника вместо звучавшей ранее губной гармошки или тявкавшей собаки появились новые звуки, — да мало ли что? Умей только вглядываться, вслушиваться. И, если нет рядом толкового наставника, собственный опыт может уже и не пригодиться: будет поздно!
    Игорь постиг простую истину разведки: один ты ~ ничто. Только какая-то необъяснимая связь без слов между людьми, взаимопонимание с полуслова, полужеста, взгляда обеспечивает общую безопасность группы, успех. Вот уползает в ночь змейка из восьми-двенадцати человек — плотная, слитная — как позвонки той змейки, стремишься, чтобы головой чувствовать ноги ползущего впереди, ни звука издать нельзя. И как стая птиц в небе летит плотно, слитно, как бы подчиняясь единой команде на виражах, так и разведчики в ночи, обговорив все «на берегу», молча и слитно делают одно дело. В стрелковой роте можно накричать, толкнуть, потянуть за шиворот, а тут кроме как едиными действиями, вослед командиру, работать нельзя. Но вот вдруг обнаружили, обстреляли, каждый понимает, что отходить, убегать, думая только о себе — верная гибель и тебе, и тем, кто рядом. Из ситуации выберется только слитная, сплоченная группа: спасет раненых и вынесет убитых.
    Далеко не каждый подходил в разведку, даже из самых храбрых и лихих. Тут требовалось другое: мудрое спокойСтвие, выдержка. В полку было заведено, что из двадцати пяти — тридцати человек взвода разведки треть была в Поиске, треть — в пересменке, а треть — новички, пополнение — на натаскивании вроде «полежи, подрожи».
    в условиях Старой Руссы взятие «языка» было событием не чаще раза в месяц, а так — сплошные потери людей. Немцы за «языками» не лазили вовсе, тем более в условиях вялого, затяжного Северо-Западного фронта. Ну, а по существу, что может дать «язык»? Это или солдат с переднего края, знающий «от И до», чаще всего рядо-, вой, часовой. Ну, знает соседнюю роту, кроме своей — и не более того, Результативность чрезвычайно низкая, а цена невообразимо высокая — жизни, жизни, жизни. Традиция взятия «языков» потянулась от «охотников» Первой мировой войны. Критически на это никто не удосужился посмотреть. Надо — и все! Столь же сомнительны были и подслушивания, разве что для натаскивания в жаргонной немецкой речи… Больше за всю войну Игорь с подслушиваниями не сталкивался.
    Своего первого «языка», взятого лично, Игорь запомнил на всю жизнь, а было это 29 декабря 1943 года. Но об этом — после.

Ильмень — озеро былинное

    Прошел февраль: вылазки на подслушивания, занятия языком, приобщение к жизни разведки. В марте младшего лейтенанта Бескина вызвали в штаб фронта переводить документы, захваченные после ликвидации окруженной Демянской группировки. Была собрана группа наиболее квалифицированных переводчиков. Работая с ними, можно было отлично набить руку, точнее — язык. Одновременно шла учеба, натаскивание. Разговоры велись в группе не только на немецком. Изучали, помимо переводимой, документацию немцев, знакомились с их оружием.
    «6.4.43…О своей работе: доставляет она мне большое моральное удовлетворение, ибо чувствую, что полезен, расту на ней. Пригодился весь организационный опыт, знание стенографии, немецкого языка…»
    Через некоторое время группе было объявлено, что предстоит особое задание. Было создано несколько групп, командиром одной из них определили Бескина: «Будете в немецкой форме фельдфебелем, остальные — рядовыми». Что предстояло — не ясно, но ясно, что идти в тыл противника. Рядовым исполнителям почему-то всегда дается частная задача, а общий замысел действий остается за кадром, хотя еще Суворов говаривал, что солдат должен понимать маневр генерала, но для этого сам генерал как минимум должен понимать, чего он хочет и свой маневр.
    Позднее выяснилось: готовилось большое наступление в обход Старой Руссы, да не как-нибудь, а десант на аэросанях, которые должны были прорваться по весеннему льду озера Ильмень. Разведчикам задача была поставлена так: за два дня до десанта выйти по льду в тыл к немцам и, когда начнется бой, перекрыть развилку важных дорог на трассе Дно — Старая Русса — Шимск — Новгород. А пока изучали карты возможных действий.
    Группа из восьми человек — все разведчики с фронтовым опытом, в том числе десантники из воздушнодесантного корпуса, для каждого приготовлены «легенда» и соответствующие солдатские документы, выдали зимнее немецкое обмундирование, немецкое оружие, маскхалаты, лыжи. Все предусмотрено. И, давай бог!
    Все ближе Ильмень, где, встав на лыжи, должны перевоплотиться в немцев и выполнение боевой задачи отодвинет все остальное. А пока в фургоне автомашины тепло, хотя и здорово тряско — машина везет их по лежневке через многокилометровые болота юго-восточного ПриИльменья. Впереди рубежи дивизии, которая держит этот участок фронта, а дальше… дальше видно будет.
    Готовились долго и тщательно, учитывали все до мелочей, даже до того, что в прямоугольных немецких фляжках — шнапс, а не водка, посему на прощанье начальник разведуправления фронта сказал: «Ну, на дорожку по сто грамм нашей родимой, а то у немцев шнапс — дрянь!» Прилажена немецкая форма на каждом, ранцы, обшитые коровьей кожей с тощим рыжим мехом, заполнены всем нужным — патроны, гранаты, консервы, даже библии, начищенные бляхи ремней с немецкой надписью «Бог с нами» сияют, маскхалаты натянуты — они чуть отличаются от наших формой капюшонов. Шум двигателя автомашины «Форд-Канада» убаюкивает, задремал в кабине и сопровождающий до линии фронта лейтенант. Стоп! Остановка!

    Лежневка — это как бы рельеф из двух бревен, каждое с третьим бревном — ребордой, положены «рельсы» — бревна на поперечины на манер шпал. Многокилометровые эти прифронтовые дороги, как правило, одноколейны, с разъездами на одну-две машины, и на таком разъезде очередная остановка — впереди видна колонна автомашин, скорее всего с ранеными, туда — боеприпасы, продовольствие, обратно — раненые, больные. Колонна большая, двигаться будут долго — по лежневке, даже хорошей, больше десяти километров в час не получится.
    Руководитель группы Бескин дал привычную команду «свернуть курки», благо и кустики рядом. Повыпрыгивали из машин, кто в кусты, кто костерок налаживать, кипяточку сочинить, перекусить, ранцы горкой сложили, кто-то закурил около машины, кто-то вышел к борту машины, где будет проходить колонна — как всегда, выкрикивают при встрече, ищут земляков: «Иркутские есть? Калужских нет ли тут?» И вдруг головная машина, проехав мимо разведчиков десяток-другой метров — до начала развилки, дернулась, резко тормознула, из распахнутой дверцы кабины в снег выпали фигуры в полушубках. Один из выпрыгивающих повис на дверце, истошно заорал: «Немцы!» — и пустил длинную очередь из автомата в небеса: «Брать живыми!» и плюхнулся за колеса машины. Из всех машин начали выпрыгивать люди. Волной паники катануло по всей колонне. Секунды — и разведчики успели попрыгать в какое-то подобие окопчика у дороги. Сопровождающий их, умостившийся было под кусточком и, естественно, не при форме и не при оружии, не успел подняться в рост. Оружие — в машине, боезапас — в ранцах. У шоферов, медсестер оружие наготове, немцы какие-то странные — не отстреливаются. Командир колонны, поднявший тревогу, уже мысленно брал этих немцев в плен. Секунды суматохи, крики и… шквал мата — совсем не по-немецки. Как ошпаренный выкатился на дорогу сопровождающий. Несколько минут паники, криков, матерщины. И… хохот! Сначала нервный, а уж потом — от души!
у озера Ильмень. 1943 г. Военное подразделение аэросаней
    Веселенькая ситуация! Кому как! Пропасть так по-дурацки, сорвать задание, а все — мелочи! Оказывается, ведущий колонны увидел непривычную глазу тупоносую машину-фургон. Не наша! Увидел блестящие бляхи на ремнях поверх маскхалатов и сами халаты — немецкого кроя. Какие могут быть сомнения? Диверсионная группа! Сила на нашей стороне, брать их, голубчиков, в плен! Ценные «языки»! Да и орден отхватить можно!
    Начальник колонны, как он потом со смехом говорил, тыловик, впервые выехавший на передовую, не сразу оценил ситуацию, а только когда машина доползла к началу развилки, подскочил как ужаленный, сообразив — немцы! Шоферу, следившему за выкрутасами дороги, было не до встречной. Вот тут и началось…
    Пока матерились, разбирались, хохотали, из машин повылезали ходячие раненые, вынесли даже носилки — по нужде надо всем: сестры расстегивали лежачим ширинки, помогали оправиться. Вылезшие из машин перекурили, оживление улеглось, наконец: «По машинам!». Колонна двинулась.
    Наверно, больше всех трухнул сопровождавший группу лейтенант. Такое ответственное задание, и не довел группу даже до линии фронта. Завалить операцию в своем же расположении! Свои-то дивизионные были предупреждены, а вот «сторонняя» колонна чуть было дело не провалила. Такие-то мелочи!
    В расположении дивизии передряга была компенсирована хорошей встречей, отличной едой, отдыхом. И ранним утром, еще до восхода солнца, группа лыжников двинулась по серо-голубой дымчатой глади ледяного Ильменя. В оглушающей тишине только поскрипывал снежок под лыжами.
    Озеро предстояло пересечь с северо-востока на югозапад. Прижимались к безлюдной даже в летнее время дельте реки Ловать. На лыжах под ярким весенним солнышком — благодать! Хрустит весенний наст, сверкает озеро. К концу дня вышли к береговой линии. Отряда никто не заметил. На гладком белом пространстве к сумеркам тени вытянулись далеко, особенно тень от берега. Игоря насторожила именно длинная береговая тень: бережок-то высоковат для аэросаней, да и крутоват. А их, саней, ни много ни мало — 400 штук. Но — начальству виднее, карты уж, наверно, изучали: «генерал» свой маневр понимать должен!
    А вот с картами до начала 1944 года было плохо, точнее — с картами-то хорошо, без них — плохо. Карт не было! Поскольку воевать собирались «малой кровью, на вражьей земле», поэтому необходимых для военных действий карт нашей территории выпустить никто не позаботился. Те карты, что попадались под руку на фронте, далеко не отражали действительности: секретность зашла так далеко, что все изображения были изувечены до неузнаваемости, натуру показывали условно и были скорее туристскими, учебными, но не военно-топографическими. На фронте чаще всего предпочитали пользоваться трофейными немецкими, достаточно точными, на них только надпечатывали русские названия. И лишь к началу 1944 года появились настоящие карты, выпущенные для районов боевых действий. А уж сколько из-за отсутствия карт попало наших в 1941 году в ловушки, окружения, и чаще всего именно потому, что не было карт местностей, где разворачивались бои. Недаром была горькая шутка: сельские мальчишки разговаривают: «Гляди, командиры понаехали, карты развернули, сейчас дорогу будут спрашивать».
    На высоком берегу озера обустроились на ночлег, вслушиваясь, где есть движение, не «разговаривают» ли где огневые точки, но кругом была тишина. Просидели сутки, выбрали место, где выходить в тыл, «легализироваться». Вокруг озера сплошной линии фронта не было. Болотистые междуречья, старицы, чернолесья, кустарник перемежались. И наши, и немцы в таких условиях размещали свои позиции группами, взводными опорными пунктами, этакая пунктирная линия фронта. Слева по карте две деревни с названиями — улыбками мирных дней — Большой и Малый Ужин, то ли от вечерней трапезы, то ли от ужей.
    Вышли к дороге уже без лыж, построились и двинулись по шоссе к развилке. Попадаются машины, на группу никакого внимания, движение редкое. Больше всего удивляло, что у немцев в тылу дороги были расчищены от снега!
    Прежде чем построиться в колонну, долго спорили, надо ли строиться, может быть, лучше идти неорганизованной группой. Вроде бы все было предусмотрено, инструктаж был перед выходом подробнейший, и не только их группе, но и всем остальным таким же группам, выходившим на перехват дорог противника. Но вот как двигаться по шоссе, надо ли в этом случае приветствовать офицеров, проезжающих мимо в автомашинах, что должна представлять собой пусть маленькая, но колонна, каков интервал при ходьбе, где идет старший и прочее и прочее. Главное, что на пустынном шоссе присмотреться было не к кому, а из проезжавших машин наметанный взгляд быстро бы определил несущественные на первый взгляд несуразицы поведения, экипировки. Оказалось, что всего не предусмотришь, и решения принимались на ходу. В разведуправлении фронта инструктирующие все больше акцентировали внимание на типах немецкого оружия, знании наизусть карт и Т.П., а в тылу врага существенны иногда на первый взгляд пустяки, мелочи.
    Переход по шоссе завершился благополучно. Прибыли к месту. Развилка оказалась удачно расположенной в выемке. С обеих сторон наверху заброшенные доты. В одном из них и замаскировались, затаились. Сутки тянулись долго: ждали начала операции по высадке, боя. Наконец где-то вдали началась перестрелка. Сигнал! Развилку немедленно заминировали, из шести припасенных мин поставили пока только одну. Долго ждать не пришлось — полугусеничный тягач подорвался так удачно, что его развернуло поперек дороги. Немцев, естественно, уложили автоматными очередями. В тягаче оказались два пулемета, много боеприпасов, продукты, все перенесли в оба дота. Очередные машины обстреляли уже с двух сторон. Следовавшие за ними машины, услышав стрельбу и увидев впереди что-то непонятное, быстренько разворачивались и укатывали. Развилка была надежно перекрыта, на всякий случай поставили и оставшиеся мины.
    Прошли сутки, другие. Бой давно затих, а наших — нет. Полная бессмыслица, ничего не понять. Кончалось продовольствие. У одной из подошедших немецких машин прострелили колеса, взяли двух немцев в плен. Вопрос к ним один: что там кругом происходит? А оказалось все до обидного просто.
    Аэросани уткнулись-таки в крутой берег; вылезти не смогли. Десантники, высадившиеся в Большом и Малом Ужине, где у немцев оказались большие продовольственные склады, не только воспользовались содержимым складов и хорошо «заложили» спиртного, но еще и подрались со стрелковым батальоном, будучи «под парами». За это время из Старой Руссы подоспели немцы и, по существу, перестреляли всех наших в этих Ужинах. Кто мог; спасался пешком через Ильмень, так как аэросани, почуяв недоброе, быстренько развернулись домой. Стало ясно — операция провалилась. Ну, а разведчики на развилке? Им-то куда? Берег Ильменя теперь патрулировали всполошившиеся немцы.
    Планом было предусмотрено запасное решение — выход к своим через партизанский край, но до него еще надо суметь добраться. Короче, надо было действовать. Захватили грузовичок — фургон — и покатили в сторону, где, как Игорю было известно, ближе всего до партизан. Впереди — хутор. Вылезли, размялись. Все население — дед да бабка перепугались: немцы! А услышав русскую речь и вовсе запаниковали — полицаи! Наконец объяснили деду, в чем дело. Дед оказался упорным, молчаливым, тем более что требуют связи с партизанами, выхода, вишь, у них к своим нет, а к каким своим-то?
    И есть к тому же хочется — восемь мужиков щелкают зубами вторые сутки, а у бабули — шаром покати. Но бабуля подсказала: в соседней деревне у немцев есть продпункт. Попробуйте с вашими документами, может, и дадут чего! Сказано — сделано. Подкатили на фургоне к деревне, все дороги расчищены, порядок. Деревня просматривается насквозь, солдат вроде не видно, жителей — тоже. Машину оставили у околицы: в случае чего быстро удрать. Пошли вдвоем: Игорь и парень, внешне смахивающий на немца. Подметили что-то вроде длинной риги, похожее на склад. Сунулись в одну из дверей, там бабища, явно ответственное лицо — при бумажках, счетах. На ломаном русско-немецком языке объяснили, что нужны продукты, при этом совали ей свои книжки — маршбефели. Баба поняла, пошла к мешкам, ящикам — вроде насыпать. Она дала с собой мешочков и даже большой клетчатый платок — завязать все. Приспичило парню, напарнику Игоря, этот платок зачем-то разрывать: мешочков показалось ему мало. Баба подозрительно скосилась в его сторону: «Сейчас приду!» — выскочила на улицу, услышали только, что дверь приперла колом. А потом, прислушавшись, уловили, что кричит она по телефону: «…какие-то подозрительные, не из той ли банды, про которую говорили?» Дальше слушать не стали. Вышибли дверь, рванули соседнюю, душа бабищи, как И следовало ожидать, была отправлена к праотцам. Бегом к машине, успели подогнать к складу, накидали в машину все, что подвернулось, — и обратно, к хутору.
    Бабка и дед были в большой радости, накормили солдатиков, остальное, выделенное им, тщательно рассовали, чтобы следов не осталось. Через сутки на хуторе появилась голенастая девчушка, пошепталась с дедом. Дед спокойно стал одеваться.
    На машине благополучно миновали две деревни, подкатили к опушке леса, встали. Откуда-то незаметно вынырнул связной: «Всем оставаться в машине, командир группы — за мной!» Переговоры с командиром отряда были короткие, машину загнали в лес, продукты, которые пришлись кстати, разгрузили. А дальше сутки за сутками группу передавали из одного отряда в другой и много южнее Старой Руссы, наконец вывели к своим — там, где не было сплошного переднего края.
    Почти две недели в немецкой форме по тылам противника, у партизан — прогулка не из легких. Выйти-то вышли, но так повезло не всем группам. «Дома» сели писать отчет. Начальство долго расспрашивало, поругивало, что мало сведений доставили (ах вы, чтоб вас: задание-то группа выполнила точно, потерь не имела, а остальное — приложение!). Не оставляли без внимания свои разведчики — что да как там, а уж больше всех шустрили смершевцы: как же, столько были в тылу. Но разведчики — ребята тертые, на фу-фу не возьмешь. Вот только руководство, отправлявшее отряд, приказало: об операции никому ни слова, только своим командирам полков доложиться.
    В полк Игорь вернулся в начале апреля, как после обычного дела. Награждений, похоже, никому не светило: операция провалилась. А раз начальство ни при чем, то в низовых подразделениях отмечать некого, ибо награды исполнителям — это мелкие искры, брызги от начальственных наград.
    Да вообще-то грудь в орденах еще мало что говорит о доблестях ее владельца, и скромная медалька «За отвагу» иногда стократ весомее солидных орденов. Фронтовики знают, что награды в часть присылали по разнарядке, например, присылали два «Героя Советского Союза» — одна награда для солдата, другая — для офицера. Списки готовил политотдел. И неважно, что в соседнем полку кто-то действительно заслужил «Героя», но прислали сюда — и распределяй, хотя полк играл в бою второстепенную роль. Так что награда награде рознь, и цена их известна. И тем более младший лейтенант был немало удивлен, когда через довольно значительное время его догнала медаль «За боевые заслуги» — аукнулся Ильмень.
    Через много лет, рассматривая военную экспозицию в старорусском музее, где, кстати, есть и фото Игоря, он увидел крупное фото тех самых аэросаней, что были «изюминкой" той самой провалившейся операции. Этакая фанерная несуразица на полозьях, хотя и с пропеллером, стоившая многих жизней, операция с ними — плод тупой штабной деятельности.

Весна света — весна воды

    В полку все было по-старому, вот только лейтенант Тимофеева уже уехала, теперь Игорь был в разведке самостоятельной личностью — переводчиком.
    Весна вовсю слепила белизной уже оседающего снега, ласкала лица первым теплом, подстерегала зеленеющими проталинами, раскисающими дорогами. Фронт стоял, как примерзший. Окопались с обеих сторон капитально: огневые позиции, наблюдательные пункты, минные поля, заграждения. Пока были морозы, в землянках было сухо, а вот по весне… началось!
    «23.4.43… Место здесь очень интересное: такого количества болот я и не представлял себе. Хождение возможно только по так называемым «гатям" — жердочкам, настланным поверх болот, причем жердочки эти гнутся, трещат, сваливаешься с Них в воду. Здесь бытует даже ругательство «гать твою мать». Но это — мелочи жизни…»
    Как-то получалось, что то ли по соображениям военной хитрости, то ли от ее отсутствия немцы, как правило, располагались на редких тут высотках, возвышенных местах, а наши — в низинах, около болот. Траншеи, окопы полного профиля — не вырыть, убитых — не похоронить, о глубоких и сухих землянках — только помечтать. Естественно и то, что дорог через эти места отродясь никто не прокладывал, строить их — бесполезное дело, поэтому к позициям все доставляется на солдатском хребте, в лучшем случае — на лошадях, и боеприпасы, и продукты. Помыться, обсушиться — все до лучших времен или до выхода во второй эшелон, до пополнения, до изменения ситуации.
    Весна преподносила сюрпризы. Еще в конце 1942 года в районе Парфина, восточнее Старой Руссы, наши предприняли наступление и, форсировав реку Ловать, закрепились на ее левом берегу. Немцы, компенсируя потерю, обстреливали плацдарм нещадно — особенно железнодорожный мост через Ловать. Наши решили расширить плацдарм и, положив уйму людей, продвинулись еще чуть-чуть, но мост стал все же недосягаемым для артиллерии противника. И тогда начались методичные бомбежки моста, чуть ли не ежедневные. Еще OCeHbJQ немцы пытались подорвать мост, пуская вниз по течению плотики с минами, снабженными усиками — заденет за устой моста, и нет его. Но мост стоял. Для защиты моста от бомбежек в Парфине поставили аж два зенитных дивизиона. Немцы бомбили — мост стоял.
    Дивизия, в которую входил полк Болтакса, в те дни оказалась в резерве, неподалеку от моста, рядом с фанерным заводом, как его называли — фанзаводом. В Игоре снова заговорила «архимедова извилина» — решил помочь зенитчикам, которые не могли бить по самолетам, летящим на небольшой высоте. Поразмыслив, взял привычную 82-миллиметровую мину, обмотал суживающуюся ее часть сталистой проволокой, все это прибинтовал. Миномет ставился торчком, только чтобы мина падала не на своих. Предполагалось, что если самолет полетит на небольшой высоте, то может задеть проволоку — хвост мины. Сделали таких несколько штук, но не сработало ни разу. Но идея-то какая красивая была!
    Все изменил ледоход: у моста образовался затор, теперь мосту угрожала сама река. Пришлось вызывать «кукурузник» — самолетик-мини-бомбардировщик. И первая же бомбочка килограммов на 50 лихо врезалась в самый мост! Оставалось только руками развести. Долбанули настолько точно, что движение по мосту, к великому, должно быть, удовольствию противника, было прервано. Паровоз Мост выдержать уже не мог, но после скорого ремонта одиночные вагоны и платформы проталкивали на другой берег «солдатским паром» — усилиями многих рук. Такойто вот инженерно-фронтовой юмор!
    И в продолжение юмора. После войны выяснилось, что одноклассник Игоря — Марк Лурье воевал тут же, но по другую сторону этого самого моста, и переписывались ребята через полевую почту… Посмеялись — секретность, дислокации, диспозиции и прочее, но уже после фронта.

    Весна преподнесла еще сюрпризик, в самое половодье. По законам уже упомянутой военной хитрости на небольшом пятачке водораздела между реками Ловатью и Полой в болотистой местности оказались ни много ни мало — стрелковая дивизия, в которую входил 3 12-й полк Болтакса, и кавалерийский корпус, который бог знает зачем тут проедался. Кони в обороне в лесисто-болотистой местности — большая обуза, но, видимо, давало себя знать кавалерийское прошлое командования. Короче, на пятачке скопилось тысяч двадцать людей. Продовольствие, боезапас пришлось сбрасывать самолетами. С едой стало не просто туго. К каждому мешку, летевшему с самолета, кидались со всех сторон. Конечно, кавалеристы на своих лошадиных силах успевали домчаться первыми, доходило до автоматных перестрелок, конкурентов отгоняли огнем.
    А вода прибывала. Она была всюду. Не то чтобы обсушиться — присесть некуда. Спать, особенно в боевом охранении, приходилось по очереди на спиленных деревьях, на пнях, наполовину подрубленных с одного бока на манер спинки от кресла, а то и стоя на кочках. Да и пилитьто было непросто: пилы ломались, деревья были нафаршированы осколками. Но уйти с позиций было нельзя. Так было, когда люди ценились не дороже бревен, чтобы гать мостить — один черт. Из далека сегодняшних лет со стопроцентной очевидностью ясно, что нужны были другие решения. Но тогда… так и спали в обнимку с березками.
    «5.5.43… Теперь я уже на самом фронте, на этой же строчке и доказательство — хвостик на слове «фронте». Это недалеко от моего блиндажа разорвался снаряд. Немцы не дают покоя даже ночью. Нет-нет да и выпустят 2–3 снаряда… Мама, расскажу, как живу. В отдельном блиндаже со своим начальником и нашим ординарцем. Блиндаж небольшой — 12 кв. м. Стоят три койки. Вместо окна — бойница, занавешенная марлей. Несмотря на все военные условия, у нас сравнительно уютно: койки завешены пологом из плащ-палаток, столик покрыт белой бумагой (на днях захватили при взятии немецкого дзота), топится железная печурка больше для сухости, чем для тепла. На столе — букет подснежников в гильзе от 152-мм гаубицы. Такая же приспособлена под светильник, хоть коптит, но света много… Работой я доволен, во-первых, перешел из пехоты в артиллерию… Фронт внес в мою жизнь много новых привычек. Даже ходить пришлось переучиваться, ибо в ильменских болотах ходить можно только по жер… (опять снаряд) жердочкам, так что я, когда вернусь домой, буду неплохим канатоходцем и эквилибристом…»
    А голод давал себя знать. Копали луковицы саранок, какие-то еще коренья — были знатоки этого дела, — обдирали сосновый луб, памятный еще с детства как «огурчики», — зеленый слой под корой. Но сосенок было раз-два, и все! Собирали в котелки березовый сок. Прилетели утки, но из автоматов по ним не очень получалось: только распугивали. Игорь, как всегда, пошевелив «архимедовой извилиной», придумал: из немецкой длинноствольной ракетницы стреляли патроном, из которого вынимался светящийся состав, а туда наталкивались камушки, осколки, гвоздики — все, что под рукой. И получалось! В заброшенных разрушенных деревеньках междуречья, на местах пепелищ, годных для костров бревнышек давно не осталось. Пилить деревья — демаскировка, да и сырые они. Разбирали разбитые печи — ежели кирпич вымочить в солярке, которую сливали из подбитых танков, то огонь долго не погасал, и можно было кое-как зажарить, если этот процесс позволительно так назвать, утку. Даже полусырая, даже с ароматом керосина, она была превосходна. Кавалеристам-то было легче: им и конинка перепадала…
    «20.5.43… Обо мне не беспокойтесь, ибо у меня все необходимое есть, а события все больше убеждают меня, что я родился в сорочке. Об этом расскажу после… Вот только с бумагой для писем туговато…»
    Вода начала спадать не сразу. С трудом в полк прорвалась по хлябям весенним первая продуктовая автомашина — привезли гороховый концентрат! Сначала бросились жрать сырой, потом стали варить, набивая в котелки сверх меры, концентрат набухал, лез из котелков — вылезающее пихали в рот полусырое: нельзя же добру пропадать. И хотя солдатские желудки луженые, все-таки не выдержали. Немцы могли принять последствия горохового концентрата за необычную артподготовку. Горький смех.
    Весной, когда березы начинают сочиться соком, Игорь и теперь иногда вспоминает и концентрат, и пальбу по уткам, и ночевки в обнимку с пеньками.
    Быт на передовой, если его можно было определить как быт, своеобразен и непохож для разных условий: в окопах ли ты, в разведке, в батальоне, в полку или в тылах полка. Месяцами лапник под голову, под бока, плащ-палатка снизу, шинель — сверху вместо крыши и печки. Спать целесообразно в любой ситуации, в том числе и «про запас», особенно разведчикам, лазающим в поиск по ночам. Все барахлишко — при себе, в вещмешке: шильце-мыльце, ушанка, шлем-подшлемник, сапоги-валенки и прочее. у разведчиков было неписаное правило: если кто-то погибал и что-то из предметов не отсылалось родным, то его вещмешок делили между собой. И память о товарище, и всякая вещь — к делу.
    В длинные, тягучие сидения в обороне наловчились ребята отливать алюминиевые, из защитных колпачков взрывателей снарядов ложки на манер деревянных — хлебало, держало, но поменьше размером, чтобы в сапоге не мешала. Окрестили ложки "ИК-42» — индивидуальный кашемет образца 1942 года, который, как личное оружие, носится постоянно, используется раз-два в сутки, перед употреблением его рекомендуется смазывать салом-лярдом, а после — вытереть и завернуть в тряпочку. Лежит у Игоря по сей день такой кашемет среди немудрящих фронтовых вещиц, нынче — раритетов.
    Хоть и стоял фронт в обороне, но в тесноте землянок, скученности тел донимали вши. У разведчиков была своя отдельная землянка, но частые ночевки в чужих солдатских пристанищах, сидение рядом в тесном окопе — да мало ли было ситуаций. Вывести эту пакость не помогала никакая вошебойка, о редких баньках вспоминали, как о светлых праздниках. Уж как любил Игорь одну свою гимнастерку — из военных подарков английской королевы, — но вывести из нее дополнительное население не смог никакими доступными способами, как ни старался. И однажды после такой неудавшейся очередной попытки вывести живность вылез рассвирепевший из землянки, шваркнул гимнастерку на пень и выпустил в нее весь магазин из автомата — в сердцах, от бессилия. Отличная была гимнастерка…
    "9.4.43… Сейчас я нахожусь в очень хорошей обстановке, сижу в избе, воспользовался этим, чтобы написать письма. Рядом со мной три товарища моих играют на гитаре, балалайке и мандолине, а четвертый поет. Песенка очень хорошая, фронтовая, я ее перепишу вам вместо Письма:
Ты просишь писать тебе часто и много,
Но редки и коротки письма мои.
К тебе от меня непростая дорога,
И много писать мне мешают бои.
Враги недалеко. И В сумке походной
Я начатых писем десяток ношу,
Не хмурься — я выберу часик свободный,
Настроюсь и сразу их все допишу.
Пускай эта песенка вместо письма,
Что в ней не сказал я, придумай сама,
И утром ее напевая без слов,
Ты знай, что я, сын твой, и жив, и здоров.
Поверь мне, родная, тебе аккуратно
Длиннющие письма пишу я во сне,
И кажется мне, что сейчас же обратно
Ответы, как птицы, несутся ко мне.
Но враг недалеко, и спим мы немного,
Нас будит работа родных батарей.
у писем моих непростая дорога,
И ты не проси их ходить поскорей.

    Не правда ли, хорошая песенка? Таких очень много ходит по фронтам. Сочиняются они вот в такие же, как сейчас, долгие вечера в землянках при свете коптилки, которая почему-то называется «соплявкой». Вообще тут вещи имеют свои особые названия: ложка моя называется ЧЧ — «чрезвычайно чижолая»: она железная, сверху никелированная, а вес у нее такой, что можно фрица убить. Прислали мне ее в посылке из Троицка…»
    Конечно, все зависело оттого, где ты чаще обретаешься, на каком участке фронта. Нейтральная полоса обычно 500–800 метров, а иногда и 100 метров, а то и 10–25 километров. Все определяется обстоятельствами. От нашего переднего края — окопов, траншей — метров на 200 вперед по нейтралке стоят, как правило, дозоры боевого охранения, наблюдательные пункты разведчиков. А на те же метров 200 в тыл — командные пункты рот, располагается ротное хозяйство. Через метров 600, а то и много дальше, но уже вне зоны эффективного ружейнопулеметного огня — командный пункт полка, и уж за 2–3 километра размещаются тылы полка: санрота, кухни, склады и прочее вроде «СМЕРШа».
    Нейтралка — своеобразное место, земля как бы ничейная, но на ней было и много такого, что привлекало внимание солдат, несмотря на опасность. Например, заметив убитого немца, ползли за сапогами: большинство наших было в ботинках с обмотками. Ползали на нейтралку и за соляркой к подбитым танкам, наливали ее в каски — обогреваться, освещаться надо как-то. Лазили и за спиртом — сливали из противооткатных устройств подбитых немецких пушек. Лазили на нейтралку, особенно после отбитых вражеских атак, стычек, и разведчики — за документами.
    Отсутствие местами сплошного переднего края в условиях устойчивой обороны приводило к таким смешным на первый взгляд фактам. При размещении взводных опорных пунктов иногда через 20–25 километров один от другого между немцами и нашими складывалось неписаное правило: по четным дням наши лазили к скирдам за сеном на нейтралку, а по нечетным — немцы. Базировались и те и другие нередко в деревеньках, лошадей, коровенок прикармливать надо было, да и спать на сенце лучше, чем на лапнике.
    Ну, а для разведчиков нейтральная полоса была своим домом, все события их фронтовой работы развивались именно тут, хотя возникали и необычные ситуации. Так, запомнился Игорю тот самый фанерный завод, что стоял близ реки, и над всей местностью маячила его кирпичная труба высотой не менее 50 метров. И Игорю-мальчишке, и Бескину-разведчику труба не давала покоя — хотелось туда слазить. Залез, пробираясь по скобам среди копоти и струй мощного сквозняка. Высунулся из трубы — ух, ты! Видимость — на 32 румба. Идея созрела тут же. Наверху соорудили помост, под прикрытием краев трубы на площадке метра полтора в диаметре размещалась достаточно свободно стереотруба. Видно было все: Старая Русса — как на ладони, движение автомашин, видны все поезда на станции Тулебля, даже видно, что привезли на платформах — это за 20 километров! Наблюдательный пункт получился отличный, но лазить в трубу было не самым приятным занятием. Снизу, а нижний диаметр был метров семь, не меньше, свистело так, что того гляди соРвет с лезущего человека всю одежду, шинель заворачивает на голову, да и копоть несет в лицо. Заделали внизу досками, листами кровли, чем подвернулось, — стало полегче.
    В ветреную погоду труба угрожающе жутковато раскачивалась, может быть, на какие-то сантиметры, но когда сидишь на верхотуре, чувствуется каждое движение тверди под тобой. Для более точного нанесения ситуаций на карте-планшете пришлось сделать визирную сетку, позволяющую засекать цели и на раскачивающейся трубе. Неудобства для наблюдения приносила и вторая половина дня: солнышко на юго-западе давало демаскирующие отблески на стеклах стереотрубы. Приходилось учитывать множество неожиданных тонкостей, от которых зависела живучесть наблюдательного пункта.
    И все-таки через некоторое время немцы его засекли, то ли выдал блеск объективов стереотрубы при низком солнце на закате, то ли движение на верхушке трубы заметили — начали обстрел из дальнобойных. Пришлось выломать в кирпичах трубы амбразуры, спрятать объективы стереотрубы в них. Но сбить трубу на расстоянии почти 20 км, как знает любой, знакомый с артиллерией, — практически безнадежное дело. Попасть в трубу — уникальный случай, она и сейчас стоит там целехонькая.
    Разведчики тоже не дремали — засекли по блеску немецкий наблюдательный пункт на колокольне в городе. Дуэль двух НП — наблюдательных пунктов — длилась долго. Наши тоже пытались достать колокольню, но без успеха. Кончилось тем, что пришлось вызвать морскую 1 ЗО-мм пушку на железнодорожном ходу. Такой мощности пушки обычно пристреливаются по реперу, расположенному в стороне от цели. Игорь корректировал пристрелку со своего НП на трубе, и, когда перешли к огню на поражение, с колокольней было покончено. А наблюдательный пункт на трубе разведчики использовали еще долго, а когда их часть передислоцировалась, там обосновались другие наблюдатели. И "работала» эта труба до января 1944 года, когда освободили Старую Руссу.
    Через много лет, проходя по старинным улочкам Старой Руссы, знавшей Достоевского и еще в XII веке принимавшей странников в Спасо-Преображенский монастырь, Игорь с горечью и тяжелым осадком в душе любовался речкой Малашкой, каналом Перерытицей и сказочным собором с многочисленными луковками, отражавшимися в воде. Как меняется шкала ценностей! Колокольня! Сбить ее из-за немцев. А она из XII–XIV веков… Да и прошлое, коммунистическое воспитание, атеизм давали себя знать, время такое было!
    Много лет спустя, гуляя по тропам Михайловского, по камням Святогорского монастыря, рассматривал он экспозицию "Фашисты в Михайловском» или что-то в этом роде, о зверствах. Ах они, варвары, хотели взорвать могилу Пушкина! И фото: мины заложены прямо в могилу поэта! Но мины-то ПТ-З5, противотанковые, наши! Неужели немцы наши мины специально подбирали для этого? Да что уж там! Кто обстреливал Новгородский кремль, кто попадал в Софию, прямо в XI век? А кто раздолбал Петродворец? Немцы вошли в него, он не горел, а Царское Село? Сегодня кинохроника тех лет показывает, что немцы даже выставляли в той же Янтарной комнате часовых, чтобы солдаты не выковыривали камни из облицовки. Что уж говорить, — на войне всегда виноват противник… А приказ? "Ничего не оставлять врагу!» И взлетали на воздух Мосты, заводы, шахты, электростанции, горели деревни. Даже Зою Космодемьянскую, поджигавшую по заданию дома в деревне, схватили свои. Выходит, сами постарались не меньше тех самых варваров. Ох, война, война, мало — уложила миллионы в могилы, так еще миллионам Покалечила мозги на долгие годы. Вину легче всего свалить на других, на них, на врагов, на варваров. Эти — униЧтожают и громят плоды труда тех, те — громят и уничтожают этих, а до человеческих действий, до политических решений и до сего дня не созрели. Главный аргумент и сегодня — сила…

Словесность в боевых условиях

    Кончалась уже весна сорок третьего, а военный переводчик Бескин, показавший себя в деле, ходивший в тыл к противнику, общавшийся с захваченными в плен немцами, тем не менее не вел ни одного официального допроса пленного в полку. Как уже говорилось, «язык» В обороне — событие, если и приводили, то чаще всего раненых, подбитых, которые отдавали богу душу еще до первого допроса. Чаще разведчики из вылазок приносили всякие документы, бумаги. Зимой применяли и такой распространенный прием: подбирались к немецкой землянке, бросали в печную трубу термитный шарик. Фрицы выскакивали, их пристреливали, а после криков, паники, короткой схватки забирали документы из землянки. В работе с документами Игорь уже набил руку, а вот живого полного допроса так и не получалось.
    А тут на рассвете позвонили: взяли «языка», ведут в штаб полка, переводчика немедленно в штаб. Командир полка Болтакс пригласил Игоря в свою землянку, где переводчик и расположился с арсеналом словарей, разговорников, приготовил по форме протокол допроса. Немца привели. Он был ранен в ногу, уже перевязан, но сам идти не мог. Это был фаненюнкер. В немецких военных училищах по окончании офицерское звание сразу не присваивали, выпускались, что мы называли бы, кандидаты в офицеры, недоофицеры. В мирных условиях такой фаненюнкер проходил год стажировки, на фронте — полгода. Звание офицера присваивалось по решению офицерского собрания части. Вот это и был такой «недоофицер». Держался немец довольно нахально, презрительно. Имя, год, место рождения сказал, сам из-под Мекленбурга. Номер части назвать отказался. Но довод, что, 'находясь в обороне столько времени, мы уже сами знаем наперечет все части и прочее, убедил его, разговаривать стало проще. Многое друг у друга переспрашивали, так как не очень четко понимали. Болтакс молчал в сторонке, в допрос не вмешивался. Пленного увели. Поговорили о пленном, о сведениях, полученных от него.
    — Ну, а теперь о допросе. Я вас внимательно слушал, но так и не понял, на каком языке вы его допрашивали? На немецком? На еврейском?
    — Да я ни слова по-еврейски не знаю! — изумился Игорь.
    — Я понимаю, волновались, впервые-то, но тем не менее с языком надо работать серьезно. Знания — это тяжелая работа.
    Убедиться, что изучение языка — дело серьезное, пришлось вскорости. Неподалеку от занимаемого дивизией участка обороны располагалась у немцев испанская "Голубая дивизия». А в приносимых разведчиками документах частенько мелькали слова "шпанише рейтерн» — испанские всадники и что прибыло этих самых рейтерн сколько-то эшелонов и размещены они на переднем крае. Какие-то кавалерийские испанские части? В дополнение к своей же пехотной «Голубой дивизии»? А почему бы и нет? Кроме того, раз прибыла кавалерия — жди наступления: конница в обороне не сидит! С другой стороны — в условиях лесисто-болотистой местности кавалерии делать нечего. Даже наш конный корпус, с которым по весне сражались за гороховый концентрат, и тот расформирован. Разведчик — это не только логика, догадки, но и проверка догадок. Игорь несколько раз лазил на подслушивание — не ржут ли где кони, но — тихо!
    Тем не менее в очередном донесении разведки «выдал», что, по данным ряда документов, отмечается прибытие под Старую Руссу кавалерийских испанских частей. Через несколько дней в газетах в сводке Совинформбюро прочитали текст, который запомнился Игорю дословно: "… генералу Франко неймется. Мало того, что его пеХотная «Голубая дивизия» застряла в болотах под Старой Руссой, так он еще прислал кавалерию. Но ее ожидает такой же бесславный конец». Пару дней Игорь ходил гордый, как петух.
    «20,6.43… Допрашивал своих первых пленных. Сопливые, зеленые мальчишки, противно смотреть на них. Большинство — не чистокровные немцы, а австрийцы, баварцы, даже эльзасцы и фламандцы. Рассказывают о плохом питании в тылу в Германии (в Мюнхене выдают 400 г хлеба), плохой дисциплине. Сами себя называют эрзац-солдатами…»
    Допрашивая очередного «языка» В эти дни, в завершение допроса поинтересовался на всякий случай, что это такое у вас «шпанише рейтерн». Немец стал объяснять, и Игорь похолодел от того, что говорил пленный. Переспросил. Немец попросил бумагу, карандаш, толково все нарисовал — рогатки: жердь с крестовинами по концам с намотанной колючей проволокой, проволочные заграждения, этакие колючие валы… Душа переводчика ушла в пятки. Пленного увели.
    Болтакс, присутствовавший при допросе в землянке, все понял и лукаво посмотрел на Игоря:
    — Что делать? Со сводкой Информбюро?
    Игорь молча смотрел на него.
    Мудрый Болтакс только и сказал:
    — Вас об этом кто-нибудь спросил? Нет? Ну, и молчите!
    И как бы закрыл тему.
    Деликатность Болтакса была безгранична. А уж как он командовал во время боя, ветераны вспоминали через десятилетия. Научный работник, петербургский интеллигент до мозга костей, тонкий человек попал в стрелковый полк, который по своему составу далеко не элита армии. Наиболее знающих, толковых, культурных отбирали в авиацию, артиллерию, особенно в ракетные части. Остальные распределялись в стрелковые, пехотные подразделения. Так же как и в полку — наиболее сообразительных, живых отбирали в разведку. Даже привилегия была у начальника разведки — из пополнения он отбирал себе людей первым, а уж по каким критериям… начиная с внешнего вида, места в строю, взгляда, собственного желания идти в разведку, да мало ли по каким.
    Командовать стрелковым полком на фронте — тяжелая черновая работа. Нравы в полку создает начальство. И Болтакс — высоконравственный человек — создал в полку нетривиальную, непохожую на другие полки, особую обстановку.
    От Бориса Иосифовича никто ни разу не слышал не только традиционной на фронте матерщины, столь привычной В обиходе, не слышали даже громкого слова, разговора на повышенных тонах. Однополчане проникались к нему таким глубоким уважением, что не выполнить то, что сказал, приказал, попросил Болтакс — не дай бог! Это относилось не только к офицерам полка, но и к солдатам. Тем более что и те и другие знали, какой это отважный боевой командир, как он умело выводил полк из, казалось бы, безнадежных ситуаций, как оберегал людей, заботился о них.
    Легенды, ходившие о нем, имели под собой почву. В бою он командовал так, как и не снилось никому на фронте. Например, по полевому телефону или рации во время боя спрашивает командира батальона:
    — Ну, что там, Иван Степанович? Не удается поднять в атаку? Огнем прижимает? А вы попробуйте гранатами, только так, чтобы все разом, единым ударом, залпом и вслед за гранатами поднимаЙтесь. Может, получится!
    И Иван Степанович поднимал батальон в атаку. Такой вот стиль был у Бориса Иосифовича Болтакса.
    Официальные заседания, разбор боев, оперативные и прочие говорения никогда не были разносами, выволочками — это всегда были дружеские беседы соратников, коллег. Пока Игорь был переводчиком в штабе, частенько приходилось фиксировать отдачу боевых приказов. ПриГОДИЛИСЬ его знания стенографии, после приказа Болтакса документ можно было отдавать сразу печатать на машинку без всякой правки. Поражала четкость формулировок: научный работник, и этим все сказано. Знание стенографии прибавило Игорю авторитета среди офицеров штаба, и вот когда ему довелось записывать вот так же боевой приказ, отдаваемый устно командиром дивизии, то расшифровка полного текста произвела афронт. Больше к услугам стенографии в штабе дивизии прибегать не рисковали.
    А Борис Иосифович действительно в часы затишья, особенно когда полк был во втором эшелоне или в резерве, выходил из землянки и играл на скрипке. Скрипка и фронт, нежное существо — и горелое железо, музыка — и взрывы, убийство людей — и высокие идеалы гуманизма музыки, мысли о высоком, человеческом. Играл Болтакс для себя, но слушателей не избегал, хотя и сторонился.
    Болтакс, как и всякий талантливый человек, был талантлив во многом. И, как бывает только у нас, в России, крупный ученый, нужный стране, командует полком на передовой, подставляя свою голову под шальные пулиснаряды, добросовестно выполняя мелкую, рутинную работу, доступную очень многим. Да уж, бережем людей, как на турецкой перестрелке, так говаривали в старину.

Мушкетерский, Новгородский

    «5.07.43… На днях был большой праздник, приезжала делегация трудящихся магнитогорцев, привезли массу писем, поздравлений, пожеланий… Сколько тепла, заботы в каждой посылочке, прямо-таки кажется, что делают это хорошо знакомые тебе люди. В той посылочке, что мне попалась, вложено хорошее украинское полотенцерушник, на нем крестом вышито: «Да хранит тебя Бог!» Я повесил это полотенце у себя в блиндаже над койкой. Жаль, что адреса своего не написала женщина, что выслала этот подарок. Прислали печенье, консервы, носовые платки, книги и… табак. Везет мне всегда с этим табаком. Мне, некурящему, его присылают всегда больше всех. Раздал товарищам. Вообще наша часть стала входить в почет. Приезжают артисты. Вчера приехал зам. редактора «Красной звезды» Л. Никулин, поэт М. Матусовский. О нас часто пишут во фронтовой газете и в «Красной звезде». Я рад, значит, неплохо воюем…»
    Лето 1943 года, точнее июнь-июль — канун подготовки к очень крупному наступлению. Жизнь полка, стоявшего на пополнении и в резерве в Парфине, была отмечена небезынтересным событием — парадом в честь 140-летия. Оказывается, 312-й полк, в который попал Игорь, был незаурядным не только потому, что командовал им доктор наук.
    26-я стрелковая дивизия, в состав которой входил полк, была сформирована в 1918 году в одном ряду с 25-й Чапаевской и 27 — й «Железной». Участвовала во взятии Симбирска, Златоуста, за что и получила почетное звание «Златоустовской», была награждена Революционным Красным знаменем за бои под Омском. После Гражданской войны дивизия была на Дальнем Востоке, участвовала в боях на озере Хасан, получила наименование «имени И.В. Сталина Златоустовская, дважды Краснознаменная».
    В 1941 году в сентябре прямо с ходу дивизия была брошена против немцев под Валдай и остановила наступление фашистской дивизии СС «Мертвая голова» и, удивительно, за всю войну никогда и нигде не отступала ни шагу — случай уникальный. Может быть, ее, «имени И.В. Сталина», щадили? Держали почти всегда в полном комплекте по штатам мирного времени — 16,5 тысячи человек, когда в рядовых стрелковых дивизиях состояло иногда не более 3–4 тысяч. Но тем не менее за войну через дивизию за счет смены убитых, раненых прошло 143 Тысячи человек — фронт есть фронт.
    В дивизии было три стрелковых полка: 87-й Карельский, 349-й Казанский и 312-й Новгородский, куда и попал Игорь. Полк имел непростую, особую историю, да какую!
    Сформирован полк в 1803(!) году в Копорье и назывался «4-й мушкетерский копорский». В 1807 году отличился в боях под Прейсиш-Эйлау, а в Отечественную войну 1812 года участвовал в Бородинском сражении, был награжден походом на Париж и сопровождал туда Александра 1, который подарил полку еще и серебряные трубы для оркестра. Затем полк участвовал в Крымской кампании, в боях за освобождение Болгарии от турок, в Русско-японской войне, в Первой мировой, причем отличился в знаменитом Брусиловском прорыве. Об этих временах историки не очень-то в те годы распространялись, больше нажимали на послереволюционную историю.
    В начале 1918 года ПОЛК был сначала под Псковом, потом — под Новгородом. Более 250 его солдат со знаменами и хоругвями перешли на сторону большевиков, когда чуть ли не с него «есть пошла» Красная Армия. По некоторым сведениям, полк стал называться вначале «Первым коммунистическим имени Ленина».
    И вот, в трудном 1943 году, воскрешая традиции русских войск, вспомнили старую историю полка и решили отметить 140-летний юбилей старейшей в Красной Армии военной регулярной части. Полк доукомплектовали, выдали новое обмундирование, офицерам даже достались отличные суконные гимнастерки — подарок королевы Великобритании, с которым Игорь так драматично позднее расстался, выдали сапоги, что по тем временам, а тем более для солдат, было роскошью.
    Командовал полком на параде Болтакс, принимал парад командующий армией. Гремела полковая музыка, Игорь впервые услышал Егерский марш, ставший маршем полка. Памятуя, очевидно, серебряные трубы Александра 1, к музыке в полку относились уважительно. В составе полка даже в войну был музвзвод, который В боевых действиях был санитарным или минометным, а в остальное время — полковой оркестр. Его капельмейстер, подполковник Андрей Иванович Хрипунов, — был сыном полка, участвовал в Русско-японской войне 1904–1905 годов. Человек в солидных летах, он жил в полку постоянно, с семьей. Сыновья воевали в этом же полку, жена занималась хозяйством, и даже таскали они с собой корову: капельмейстеру многое позволялось, так как это была живая история полка. Андрей Иванович всегда встречал пополнение, исподволь, в неофициальной обстановке, в шинели внакидочку, где-нибудь в сторонке рассказывал славные полковые дела от сформирования до последних текущих дней, часов. И вот на параде во фронтовых условиях оркестр выдавал старинные марши в лучшем виде, с блеском.
    Необычное в боевых условиях действо, хоть какие-то минуты радости — все это давало чувство торжественной приподнятости, вдохновения. Красивая музыка, марширующий строй, нарядная обстановка — это было так необходимо хотя бы в микроскопической дозе на том тягучем, как осенний дождь, Севера-Западном фронте. «Красная звезда» посвятила юбилею целый подвал. Но праздники коротки, быстро кончаются, а войне конца еще не видно…

Хитер мужик

    Будучи полковым переводчиком, Игорь нечасто общался с дивизионным начальством, но все-таки оказался на примете у инструктора политотдела дивизии по работе среди войск противника Мориса Николаевича Шиленского — из немецких антифашистов. Лет ему было 40–45, для Игоря — старик. Полковые разведчики не раз выполняли задания капитана Шиленского — разбрасывали листовки в окопах противника. С Шиленским Игорь подружился — оба сторонились начальства, оба нетривиально мыслили, оба с интересом брались за новое дело. Шиленского привлекало и инженерное творчество Игоря.
    Так, они реализовали очередную изобретательскую идею: из минометной мины вынимался разрывной заряд, вместо него вставлялся пыж и листовки, свернутые трубкой. Вышибной заряд подбирался так, чтобы при стрельбе в сторону окопов противника он срабатывал в верхней точке траектории полета мины, и листовки разлетались белыми голубями на большом пространстве. В такие «агитмины» закладывали и пропуска для перебежчиков.
    Шиленский на пару с Игорем вели и радиоагитацию: поближе к переднему краю немцев вытаскивали рупоры и, почитав популярные лозунги и призывы, агитировали немцев сдаваться в плен, перебегать к нам. Работа эта требовала немалой сноровки, смелости, оперативности, так как не все в передачах такого рода немцам нравилось, Они спешили перекрыть радиоголос пулеметными очередями, стреляя непременно туда, откуда радиоголос только что раздавался. Главное было — вовремя сменить позицию,
    Работы у Игоря прибавилось после ранения командира взвода полковой разведки, когда пришлось совмещать должности, а к тому же еще автоматически добавлялись неофициальные обязанности инженера-испытателя. Разведчики принесли из очередного рейда несколько фаустпатронов. Это была новинка, никто не знал, как ими пользоваться. Фаустпатроны притащили в ящиках заводской упаковки, с инструкцией в каждом из ящиков. Кому разбираться? Естественно, тому, кто знаком с техникой и знает язык — Бескину, поручение комполка Болтакса.
    Игорь все прочел, перевел и даже понял. Болтакс предложил:
    — Давайте соберем командиров, офицеров, покажем, расскажем о новинке.
    Игорь, понявший пока все теоретически, на всякий случай, когда собрались офицеры, положил фаустпатрон на бруствер окопа, хотя по инструкции следовало стрелять с руки, точнее — с плеча. Понял, что необходимо нажимать спусковую скобу. Но, поскольку это была новинка, решил по-своему: стукнул по скобе палкой из-за угла окопа. От удара снаряд развернуло под углом к брустверу, Улетел снаряд недалеко, метров на 40, но в той стороне, куда он ахнул, располагалась землянка комполка с оконцем из настоящего стекла — ценностью в условиях передовой. Стекла взрывной волной повышибало! Разрыв был громкий, осколков не было. Фаустпатрон, как выяснилось, имеет внутри кумулятивный заряд, назначение которого — прожигать броню танков. Взрывается этот заряд только при ударе обо что-то. Первое опробование состоялось, хотя И стоило оно стекол землянки.
    Сильный безосколочный взрыв фаустпарона пришелся по вкусу разведчикам: перед последним решающим броском захвата «языка» выстрелами справа и слева от намеченной жертвы отсекали возможность спасти фрица, а одновременность броска позволяла, не боясь осколков во время взрыва, выхватывать полуоглушенного немца мгновенно, пока противник приходил в себя от налета.
    Теперь-то Игорь знал, что к чему, из соседних частей стали приходить консультироваться, приглашать провести занятия. А на учениях, которыми руководил командующий фронтом маршал Тимошенко в порядке подготовки к наступлению, разведчики показали нештатное применение фаустпатронов в лучшем виде.
    На этих учениях командир взвода пешей разведки лейтенант Бескин получил задание провести показательные занятия для начальников полковых разведок всего фронта по захвату «языка».
    Игорь поделил свой взвод разведки на «наших» И «противника», выкопали окопы, перед ними — минное заграждение, колючая проволока — все как в натуре, действие разыгрывали по полной схеме: ночью, стреляли, пускали осветительные ракеты, выдавали прочий антураж.
    Приехавшие на учения начальники разведок — человек 50 — для наблюдения расположились позади окопов на опушке леса. Как руководитель занятий Игорь сам не полез с разведчиками: после нескольких тренировок там все шло как надо — группа обеспечения, группа захвата, прикрытие и прочее. Саперы сделали проходы в заграждениях, в минных полях, по возвращении с «языком» — все закрыли за собой. Игорь доложил маршалу, что задание выполнено — «язык» добыт!
    Начали разбор занятий. Разведчики развернули «языка», который был замотан в плащ-палатку и в мешок из-под муки, вытащили кляп. Дальше — немая сцена. «Языком» оказался один из офицеров, для которых проводились занятия. Разведчики, ребята не без юмора, тихо взяли его в кустах, когда он отошел по делам. Ни звука, ни колебания кустиков! Никто из группы ничего не заметил. «Пленный» весь красный, клокотал от гнева, но более всего взвинтился маршал — орал, топал ногами на бедного «пленного», кричал, что выгонит из разведки, немедленно разжалует. Трюк с похищением маршалу очень понравился, фронт есть фронт, хорошо, что офицера «увели» свои. Все участники были награждены часами, Игорь — тоже. Это были первые в его жизни карманные часы, так приятно было доставать их из кармана небрежным жестом.

Малиновый юбилей

    А к наступлению готовились не на шутку. Пошли новые учения, передислокации и прочее — все, что предшествует крупным военным действиям. Уж больно давно на этом участке фронта было гнусное в своей тягучести затишье — мелкие стычки не в счет. За глаза солдаты так и называли Северо-Западный — СЗФ — «самый захудалый фронт».
    В июле полк стоял во втором эшелоне, проводили боевую учебу, в том числе по теме: «Взятие силами стрелкового батальона населенного пункта», благо населенных пунктов, безнадежно пустых, полусгоревших, кругом было — не перечесть. На высотке впереди, судя по карте, стояла некогда деревня Веретейка, такое мирное, уютное название. Вместо Веретейки виднелись одни трубы и буйные заросли садов, кустарников, трав.
    Отрабатывали проделывание проходов в минных полях, артналет и штурм деревни.
    Немцев поблизости не было — полоса тыловая, кругом все спокойно. Артналет перед штурмом был назначен на 7 утра 20 июля — как раз в самый день рождения Игоря — 20 лет. Часа в 4 утра Болтакс отправил «юбиляра» в деревню проверить, не остался ли там кто из наших, вдруг заснул какой-нибудь «славянин».
    Командир взвода разведки бодро оседлал своего сивого мерина, который действительно был сивым, и потрусил к деревне. Обшарил вроде все — никого. А рассвет-то какой расцветал, а птицы-то заливались на заре, а уж малины было на кустах!
    Юбиляр забрался в кусты и навалился на малину. Лопал ее горстями, сдаивая сочные сладкие ягоды с веток. Ароматная, она пахла детством, домом, мамой, пенкой с варенья, чем-то уютным, домашним. От малины все было красно вокруг. Получилось, подумал Игорь, что-то вроде именинного пирога. Наелся — до отвала. Стало клонить в сон. Посмотрел на свои часы: до начала учений еще три часа, не выспаться — грех. Знал, что стоит вернуться — задергают заданиями.
    А, ну их всех — у меня день рождения! Отпустил подпруги у лошади, пустил ее похрупать травкой, а сам завалился на густую мураву под кустами малины. Высоко в небе наливались розовым перышки облаков, заливисто высвистывала какая-то пичуга, а над головой качалась, навевая сон, ветка с огромными сочными ягодами. «Съем, когда проснусь», — мелькнуло в мозгу, и глаза смежились.
    Проснулся юбиляр от оглушительного рева, прямо над открывшимся глазом качалась изрезанная, как граната, кроваво-красная чудовищная ягода малины. Учения — учениями, а снаряды-то боевые! Не затянув подпруги, чуть не сбив седло, прыгнул перепуганному коню на спину и, повиснув на шее, выскочил на луговину перед деревней, по отлогому склону напрямик, чтобы заметили. Артиллеристы или кто другой увидели всадника, странно висевшего на коне. Стрельбу прервали, матюкнув незадачливого верхового, невесть откуда взявшегося. А именинник, отплевываясь от остатков страха, явился во всей красе перед развеселившимися однополчанами. Малиновый юбилей — 20 лет — запомнился навсегда. Хорошо, что все-таки двадцать первый год пошел, как он понял, свалившись, наконец, с коня, а не лихо спрыгнув, как обычно. На двадцатилетии не все еще кончилось, а могло бы!
    «22.7.43… 20-е число мне пришлось встретить в очень напряженной работе, за день находился, набегался, нанервничался, одним словом — увойкался. Встал в 4, домой вернулся только в 2 часа ночи. Ординарец для моего дня рождения набрал котелок ягод. Поднимаю салфетку с тарелки с хлебом и вижу сразу 6 поздравительных писем — из дома, от фронтовых товарищей, школьных друзей. Усталость сразу пропала, особенно когда пошел и ночью при лунном свете выкупался…»

Память-взрывчатка

    Память человеческая удивительна: в ней задерживается, сохраняется преимущественно то, что дает человеку силы, надежды, укрепляет веру в себя. Но она же старательно затушевывает черные, неприятные моменты и все, чем человек был напуган, угнетен, унижен. А то, что не хочет уходить куда-то в подкорку мозга, приобретает окраску ироническую, юмористическую, рассказывается в тональности бравады, со смешком, представляя ситуацию в дурашливом тоне. Психологи давно заметили и, кажется, даже обозвали такой феномен вытеснением. Многие отмечали, например, как не любят рассказывать ленинградцы о днях блокады, не любят вспоминать прошлое люди, побывавшие в застенках ГУЛАГа, окопные фронтовики не любят вспоминать все, что ранит душу. Но все-таки пережитое остается в человеке, подсознательно определяет поведение человека, его поступки, отношение к окружающим. Давние события, хорошие ли, плохие, страшные ли, смешные, никуда от человека не уходят, они — с ним, они — в нем. И часто вдруг какая-то деталь, мелочь, воскрешает из забытья события, казалось бы, канувшие без возврата. Подводят и сны. Ветеранам частенько снятся сны оттуда, мозг, как матрица, отпечатал события, отдаленные десятилетиями. И вдруг во сне всплывает эпизод, а за ним восстанавливается и все, что этому сопутствовало.
    Несколько лет назад Игорь, а теперь уже и дедушка Игорь проснулся среди ночи, еще ощущая в руках, как туго сгибается немецкий штык, как в замедленном кино. И память кинула его в лето 1943 года, туда, откуда здоровая психика человека старательно уводила многие годы, как и от других минувших, но таких же страшных дней.

    С сентября сорок первого Северо-Западный фронт зацепился старорусской группировкой, прикрыв подходы к Москве. И не недели, не месяцы, а до января сорок четвертого крутилась эта изнуряющая круговерть на одном и том же месте, изредка менялось лишь начертание линии фронта. Задуманное наступление, как прояснилось позднее, должно было отвлечь силы немцев от Курска, от происходящих там событий, от сражений Курской дуги. Готовились все лето, дивизию пополнили до штатного состава, придали ей два артиллерийских полка, полк гвардейских минометов и полк тяжелых танков КВ. Вся подготовка проводилась скрытно в тылу.
    Руководил наступательной операцией Северо-Западного фронта его командующий, бывший нарком обороны, маршал Тимошенко, печально известный в войсках после финской кампании и недавней харьковской катастрофы. 26-я сталинская дивизия была поставлена на направление главного удара, а Новгородский полк возглавлял эту ударную силу.
    Буквально накануне наступления прибыло последнее пополнение. Рота автоматчиков капитана Полторацкого, которая должна была идти первой в атаку при наступлении полка, оказалась пополненной необстрелянными солдатами, только накануне прибывшими из Средней Азии, Казахстана. А счет времени до наступления уже шел на часы. По неписаной традиции всем выдали чистое белье. Новичков только смогли расписать по взводам, отделениям, составить списки, назначить командиров. Едва успели проглотить усиленный перед наступлением обед, командир роты собрал солдат для знакомства с немецким оружием, которое те видели впервые. Показал, как пользоваться немецкими гранатами, у которых в отличие от наших нет щелчка при боевом взводе. Через всю длинную рукоятку в гранате проходит толстый шнур с этакой пуговкой снаружи и зажигательной смесью внутри. И если потянуть шнур, то внутри воспламеняется состав, и через четыре секунды граната взрывается. После занятий солдаты собрались в кружок, рассматривая разнообразное оружие, и, естественно, кто-то потянул за шнур гранаты. Взрыв разметал группу, ранив, контузив людей. Уцелевшие в страхе разбежались, рота была деморализована.
    А часов в десять вечера немцы, явно знавшие о готовящемся наступлении, обстреляли передовую полка дымовыми снарядами — все заполнилось дымом, ни черта не стало видно, началась суматоха. Тут Игорь успел «хватить горяченькое» — осколок дымового снаряда не менее двадцати пяти сантиметров длиной долбанул его по голове, упав откуда-то сверху. Хорошо, что на голове была каска, а под каску, чтобы не болталась, разведчики надевали что-нибудь потолще. На Игоре была поддета, несмотря на лето, ушанка, иначе все сползало на очки. Каска и шапка смягчили удар, однако голову хорошо тряхнуло, ссадина на лбу оказалась здоровая, но безопасная, хотя кожу сдернуло прилично, рану быстро залепили пластырем. Крылышко хранителя прошелестело за спиной, но главный бой был впереди.
    «19.8.43… Здравствуйте, мои дорогие! Я жив-здоров. Сейчас нахожусь в бою. Времени нет. Не волнуйтесь. Игорь…»
    Только спустя несколько часов стало понятно, что под прикрытием задымления передовые траншеи немцев опустели — людей отвели на вторую линию траншей. Но машина нашего наступления была запущена, и изменить в ней что-либо было уже невозможно. В четыре утра 18 августа началась артподготовка.
    Пушек понаставили столько, что располагались они буквально через 20 метров одна от другой. Заключительный залп дали гвардейские минометы «ванюши» — тяжелые М-31. Передний край противника превратился в сплошную стену огня и дыма, в течение полутора часов земля ходила ходуном, но первая линия окопов противника была пуста еще с вечера. Пока шла артподготовка, саперы разминировали минные поля перед нашим передним краем, резали проволочные заграждения, стелили гать для танков. Но гать — единственную на участке наступления полка.
    После залпа «ванюш» был дан приказ — в атаку! Танки рванули вперед по гати, идущей перпендикулярно линии обороны, и, конечно, колонна танков не могла при крыть пехоту, растянувшуюся по фронту наступления на километр. Ожила огневая система немцев на второй, сохранившейся линии окопов. Пехота залегла.
    Командиры пытались поднять солдат в атаку, царила какая-то неразбериха. Наконец поднялась из леска передовая рота автоматчиков, очумевшая еще до начала боя от взрыва гранаты, от навалившейся на них впервые артподготовки, когда и бывалому уже Бескину казалось, что небо все укрыто летящими снарядами и от воя заходилась душа. Кое-кто из роты, совсем растерявшись, рванули куда кто смог — в укрытия, под полог леса. Линия атаки рассыпалась. Другие подразделения пытались что-то предпринять, маневрировать, увеличивали бестолковщину еще больше. В результате к передней линии окопов противника благополучно добрались лишь кое-кто из автоматчиков и разведчики, которые знали все проходы и перелазы переднего края.
    Во время броска рядом с Игорем оказался Вовка Звягин, москвич с Таганки, командир взвода автоматчиков, которые разбежались во время атаки, и Вовка быстро примкнул к разведчикам. Вдвоем с Игорем они разом прыгнули в остатки траншей, развороченных нашей артподготовкой. Один побежал направо, другой — налево. Из-за поворота траншеи на Игоря ринулся вдруг неожиданно возникший немец, чудом оставшийся здесь после артналета, а может быть, и из боевого охранения. Автомат Игоря заело! Наверно, попал песок, когда прыгали в траншею. Появление огромного немца было так неожиданно, что, растерявшись, Игорь еще и оскользнулся. Немец сбил его с ног окончательно и почему-то тоже не стрелял, но взмахнул штыком — широким, плоским в виде ножа. Мгновение, и штык проткнул бы лежащего. Не помня себя, Игорь вцепился обеими руками в нож штыка и… согнул его, с невероятной силой отодвинув от груди. Доли секунды решили все. Немец оцепенел на мгновение и выпустил карабин из рук. У лежащего хватило сил на короткий рывок за ствол карабина, и всей силой тела, распрямившегося как пружина, он обрушил приклад на голову фрица. Секундная остановка всего — сознания, сердца, рук — на одном выдохе, без понимания ужаса ситуации, это пришло потом. Сзади налетел Вовка. Перепрыгнули немца и — дальше по траншее. Впереди — землянка, по виду — штабная, надо заскочить туда. С дневного света Игорь вскочил в темноту и не увидел, что там есть человек — немец! Вовка, прыгнувший через ступеньку сзади, увидел, что автомат почти уперся в Игоря, успел схватиться левой рукой за ствол и с силой отвести его. Очередь прошила ему ладонь в четырех местах и задела локоть Игоря. Секунда, и все было кончено.
    В это время оставшиеся в строю танки перевалили гряду очередного в этой местности водораздела между речушками, ушли из поля зрения пехоты. Наша артиллерия как-то странно замолкла после артподготовки, вместо того чтобы нанести удар по второй линии обороны противника. Двинувшуюся в бои пехоту поддержать огоньком оказалось некому, артиллеристы скорее всего боялись теперь обстрелять свои танки. В окопах первой линии обороны немцев, расположенных на склонах гряды, обращенных в сторону наших позиций и бывших основной целью артподготовки, вдруг наступила тишина. Тишина удручающая, неестественная в бою, застрекотали кузнечики, запела птичка. Тишина несла страх. Где немцы, где наши? Игорь и Вовка очумело посмотрели друг на друга, и Игорь принялся перевязывать товарищу руку, вслушиваясь в зыбкую тишину.
    А за грядой, в пойме мелкой речушки, куда устремились танки, развернулись драматические события: вытянувшиеся вдоль единственной на линии наступления гати, машины оказались как бы в очереди на расстрел. У противника на второй линии обороны — на следующей гряде оказались целыми все противотанковые орудия, и они легко расправились со всем танковым полком, так бездарно брошенным в бой.
    В окопах нашлось кое-что стоящее из документов, бумаг, и, выполнив свою задачу в окопах первой линии обороны немцев, разведчики быстро добрались до командного пункта полка, сдали документы. Вовку пришлось отправить в санбат. Руку Игорю перевязали около штаба полка. Тут он и попался на глаза командиру полка Болтаксу.
    Приказ был коротким: немедленно садиться в последний уцелевший танк — командира танкового полка, которому только что оторвало снарядом ноги. Игорю, как знающему передний край, было приказано вместе с танкистами выяснить обстановку на линии наступления полка: перевалив за высокий гребень рельефа, атакующие подразделения исчезли из поля зрения командиров, а радиосвязи почему-то не было, что там происходило, знал один бог?
    Экипаж танка — механик и наводчик. Игорь, ни разу в жизни не лазивший в танк, прыгнул внутрь через башню, люки захлопнулись, танк дернулся, и стало ясно, что внутри сплошные острые металлические углы. Для человека без шлема, а каску из-за повязки на голове пришлось бросить, да еще в очках, при одном пистолете все это не очень подходит. Кое-как удалось упереться ногами, руками, танк кидало так, что штормовая болтанка в море — семечки. Металл грохотал, оглушал. Вырвались к переднему краю, немцы немедленно взяли танк на прицел. Пулеметные очереди от брони отскакивали, но гулко отдавали по голове. Чуть замешкавшись, немцы ударили из противотанкового — мимо, мимо…
    Оглушило, минуты ли, секунды душа где-то полетала. Снаряд разворотил левую часть танка. От стенок ударом поотрывало множество каких-то металлических деталей, которые разящим веером разметало по танку. Очнувшись, Игорь краем глаза отметил, что там, где сидел механик-водитель, громоздится что-то бесформенное. Танк стал, двигатель заглох. Игорь услышал дикий, срывающийся крик наводчика — что-то с матюками о люках. Через адский гул в этой чертовой консервной банке скорее понял, чем услышал, что ему кричат: «Открывай люки, вытаскивай, пока не взорвались, не загорелись!». А где, как открыть люки, тем более при кромешной тьме по заугольям? Мешает забинтованная рука. Кое-как удалось зубами захватить лямки замков верхнего люка. Откинулась крышка, в танке стало светлее, но высунуться немцы не дали, ливанули прицельно по башне из пулеметов. Из криков стрелка понял что-то о десантных, нижних люках. Наконец, выбрались оба, поползли, помогая друг другу. Рука Игоря — ладно, а вот стрелок оставил в танке ногу, не говоря уже о механике, которому просто снесло голову. А бой грохотал где-то рядом сбоку.
    «25.08.43… За эти дни повидать пришлось многое, побывал в таких переделках, из которых вывезли меня, наверно, ваши заботы, иначе и не могу объяснить, отделался всего двумя царапинами. Осколок, что оцарапал мне щеку, я подобрал и сохраню. Жалко, что я остался с одной полевой сумкой. Во все остальное угодил тяжелый снаряд. Но асе это ерунда, важен результат, которого мы добились своими боями, — истребили порядочное количество немцев, освободили немало родной земли. Каждая пядь ее достается тяжело…»
    Мясорубка эта вертелась с 18 по 24 августа. Результаты были удручающе ничтожны. Фронт так и не сдвинулся с места, только кое-где изменилась конфигурация переднего края. Неудачу потерпела операция не только на направлении главного удара — юго-восточнее Старой Руссы, но и на флангах. Виноватый не было. Все было до обидного неумело, людей погробили уйму. Только в 312-м полку убитыми потеряли 650 человек, около 1000 — ранеными, это не считая тех многих, кто. получив легкие ранения, вроде разведчика Игоря, остался в строю. 1650 человек — это больше половины полка, а если еще точнее — та половина, что участвовала в боях, осталась та половина, что была в тылах.
    Виноватого все же нашли — «стрелочника». Им оказался командир роты капитан Полторацкий, необстрелянные солдаты которого были «решающими» в огромном наступлении. Когда полк вывели с переднего края на переформирование, через двое суток всех построили, и… зачитали приговор военного трибунала: капитана Полторацкого за трусость в бою и потерю управления ротой… к смертной казни через повешение… — Исполнять — взводу разведки, как всегда. Приказ 227, кто из фронтовиков его не помнит. Командир полка срезал с капитана погоны, зачитав приговор, под сосну въехал грузовик и через несколько минут — отъехал…
    Два дня через плац жутко было ходить, стыдно за себя, за людей, которые тобой командуют. А ветер раскачивал этот страшный колокол, бивший по совести, по нервам. И никто не был застрахован…
    Командование фронта сменилось, но на всю жизнь остались перед Игорем безнадежно грустные, отчаянно-обреченные глаза капитана: «За что?!» Жизнь человеческая на фронте была ничтожно дешева. Так закончилось первое крупное наступление во фронтовой жизни командира взвода разведки Бескина…
    Из оставшихся в живых после наступления солдат роты Полторацкого у разведчиков оказался Усман Маметиев. Он виртуозно ползал — трава не колыхнется, под колючую проволоку подползал, как змея. Спустя пару месяцев после упомянутого наступления поползли, как всегда, в разведку. На этот раз немцы быстро обнаружили группу, обстреляли, пришлось вернуться, — вроде все на месте. Нет Усмана! На следующую ночь поползли искать, вдруг лежит раненый, даже если убит — надо вытащить. Нет — как нет! Тут же возникли смершевцы — как же, сбежал разведчик! Командир разведки взял непроверенного, без разрешения СМЕРШа и т. д. и т. п. А через несколько дней из соседней части сообщают: к ним, расположенным в нескольких километрах от полка, выполз солдат, контужен, без документов (а документы разведчики оставляют дома, когда уходят в поиск), но говорит, что разведчик из 312-го полка. Разведчик? Кто? Надо выручать! Игорь прискакал в ту часть — Усман!
    Оказалось, передний край на этом участке изогнулся этакой латинской буквой S. Усман, которого контузило в стычке, решил, что ползет точно к своим, держался точно по солнцу, по звездам, а полз вдоль линии фронта, пересекая загогулины переднего края, попадая, по счастью, преимущественно на нейтралку. И выполз в соседнюю дивизию, там его и подобрали. Жаль, через несколько месяцев погиб человек под самый новый сорок четвертый год, лежит под Фанзаводом в братской могиле.
    «7.10.43… Здравствуйте, родные мои! Письма ваши получаю регулярно. Сам же отвечать могу только изредка, т. к. у меня опять много работы и редко выдается свободная минута…
    Мама, почему тебе неясен характер моей работы? Ведь в присланной мною справке указывается моя должность… Одет я хорошо… Только вот казенное белье не всегда бывает необитаемо, а свое пропало со всеми вещами, из домашних вещей осталось только два носовых платка… От царапины на щеке и следа не осталось, а на руке она немного гноится, постепенно выходят маленькие осколочки. Врачи говорят, что скоро совсем пройдет…»
    Первое большое наступление, смена атак, отходов, передислокаций, подробности схваток — не для слабонервных, вид поля боя после атаки — тем более. Игорь старательно изгоняет из памяти все это до сих пор. Когда рассказывал один из таких эпизодов студентам в дни чествования ветеранов, завелся, снова забила нервная дрожь, и тихонько под язык пару таблеток, чтобы парни не заметили. И так почти всегда, когда трогал память. Не так-то все просто.
    У немцев, с их четкостью, пунктуальностью, каждое участие в пехотной атаке, пусть и нерешающего наступления, отмечалось особой медалью. Ленточка от медали нашивалась наискосок на борт кителя. Это были знаки геройства, фронтового опыта — предмет особого уважения, у иного нашего солдата таких ленточек хватило бы на все борта кителя, да вот и кителя-то не было, только вылинявшая гимнастерка, да и атаки не считал никто. У Игоря таких ленточек набрался бы не один десяток, хоть и был офицером. У немцев лейтенанты в атаку не ходили, гам были фельдфебели.

Большой палец на левой

    В начале сентября сорок третьего разведчика, как имевшего опыт работы в тылу противника, вызвали в штаб фронта. Команда была простая — приготовиться к выполнению очередного оперативного задания е тылу у немцев. Велено было отпустить бороду.
    Пока шла подготовка, борода успела отрасти. Игорь, отродясь не ходивший с бородой, с веселым интересом рассматривал свою физиономию: борода росла каким-то растрепанным веником, в колечках и была гнусно пестро-рыжая. Дополняли картинку очки — железные ободья, в которых он ходил еще с десятого класса в школе и в них же лазил в разведку! К бороде никак не мог приноровиться, она мешала, в ней застревал мусор, крошки — очень неудобное устройство. Долго возились с обувью, что надеть: сапоги, обмотки, опорки, ботинки. Друзья посмеивались, что все равно от бородатого мужика за версту несет интеллигентиком.
    Сочинили легенду, выправили аусвайс — немецкий документ вроде нашего паспорта. Когда спросили, на какую фамилию записать, ответил: Иван Федорович Ананьев. Дело в том, что Ее звали Ирина Федоровна Ананьева — одноклассница, еще с седьмого класса тронувшая его романтическое сердце. Любил ли он, был ли влюблен — неважно, важно то. что для него существовала Она. была красивее всех, и флер юношеской влюбленности еще долгие годы лежал на ее имени. Имя, которое он предложил, было талисманом, данью воспоминаниям о Ней. Теплый лирический уголочек в сердце был остро необходим, как залог тишины, покоя, счастья, пусть будущего, среди жестокой мужской войны. Год рождения записали 1918, состарив его на пять лет.
    Через партизанский край его вывели на станцию Тулебля—Сортировочная Старорусского железнодорожного узла. Связной — дядя Миша работал у немцев слесарем в железнодорожном депо. Определили Игоря стрелочником на выходной, крайней стрелке из Тулебли. На житье пристроили к вдовушке средних лет. Сутки — дежурство в будке стрелочника, сутки — свободен. Основная задача — считать составы, выяснять, что и сколько везут. Только просчитывая составы на стрелке при выходе со станции, можно было получить точное представление о характере перевозок немцев.
    Сменщицу свою он видел мельком, сдавая дежурство, и не знал о ней ровным счетом ничего, кроме имени — Настя. Записывать сведения было опасно. Забегая на пост как бы случайно, Миша принимал устные сообщения. Игорь был считающим звеном, других заданий пока ему не поступало.
    Неделя-другая все в порядке. Досаждало одно; вечерами немцы сгоняли всех рабочих узла, и его в том числе, в сарай: обязательные просмотры кинохроники — о победах немецкого оружия, о зверствах большевиков, о руководителях рейха, о жизни счастливой Германии и прочее. Смотреть было противно и страшновато — не выдать бы себя какой-нибудь ерундовой реакцией, поэтому смотрел молча, тупо — со стороны явно наблюдали.
    Составы приходили не часто и не каждые сутки. Свободного времени даже в смену было достаточно, и. осмотрев стрелочное хозяйство, оценив обстановку, можно было позволить себе и отойти от сторожки, пройтись, отдохнуть. Заканчивалась третья неделя работы стрелочником.
    Иногда в такую свободную минуту Игорь уходил за несколько сотен метров от будки посидеть на пригорке под солнышком, благо изображал из себя человека в годах — по легенде. С пригорка как на ладони виден весь железнодорожный узел, далеко на горизонте, сливаясь с облаками, синеет Ильмень. Тишина, в траве совсем по-мирному жужжат пчелы, шмели, качаются головки одуванчиков. В кустиках за высокой травой можно укрыться, прилечь и, рассматривая сквозь закрытые глаза солнце, насладиться его ласковым теплом, расслабиться, забыть на минуту-другую все и вся, вспомнить дом, мамин сад с яблоками, да мало ли что…
    Вот и сегодня пришли такие минуты. Вернул к действительности шум машин на шоссе, проходившем чуть ниже по склону. Приподнявшись из травы на локте, увидел через кусты, что грузовики с тентами остановились недалеко от въезда в поселок. Из машин высыпали несколько десятков (до роты, отметил про себя Игорь) парней и девушек в возрасте лет 15–18. Одеты в униформу — наподобие полицаев. Слышны обрывки команд на русском языке. Построились в три взводные колонны, двинулись к поселку. Такие отряды не раз заявлялись с целью выявления партизан, посторонних. Документы у Игоря были в порядке и при себе. Но что дальше? Таиться в кустах бессмысленно и опасно, идти к своему жилью — тем более. Решил вернуться в будку — спокойно и незаметно.
    Обождав, пока приехавшие рассыпались по поселку, начал спускаться к шоссе, к своей будке. За шоссе — хилая речушка, протекавшая по небольшому овражку. Только начал спускаться с пригорка, как заметил возвращавшегося к машинам парня в полицейской одежде — из той группы. Парень и Игорь увидели друг друга почти одновременно, и парень направился наперерез Игорю, свернув с шоссе. Игорь, как полагалось в таких случаях, остановился, руки назад и стал ждать. Парень двигался странной походкой, неустойчивой, чуть разболтанной, какая бывает у подвыпившего человека. Парню лет 16. Лицо его поразило Игоря. Было в нем что-то безумное, несчастное, отчаянное. Казалось, на лице этом затаился какой-то ужас от только что увиденного кошмара. Парень был не в себе, в каком — то шоке, со взглядом, направленным внутрь, когда человек действует автоматически. Краем глаза Игорь увидел, что за ситуацией наблюдают из кабин автомашин стерегущие их водители. Надвигалась опасность — весь напрягся, напружинился.
    Парень молча подошел к Игорю вплотную, и тот подумал, что, пока он рядом с ним, водители из грузовиков стрелять не станут. Между тем парень качнулся в сторону Игоря и, положив руку на его плечо, уперся в него. Глаза, направленные на Игоря, смотрели как бы сквозь него, они продолжали видеть что-то ужасное, потрясшее парня. Пьян он не был! И вдруг, притянув Игоря к себе, уперся своим лбом в его лоб. Так они и стояли молча — мгновения, секунды, минуты?.. Только ветерок шелестел в травах, да шевелился жук, застрявший в бороде Игоря, которого он не решился смахнуть, когда увидел приближавшегося парня: поднять руку уже было нельзя, при встрече с полицейским следовало остановиться и — руки за спину. Жук копошился, мгновения тянулись… Как бы очнувшись, парень легонько оттолкнул Игоря от себя и, резко развернувшись, пошел к машинам, оставив опешившего бородатого «будочника» за спиной.
    Быстро стряхнув наваждение. Игорь решительным шагом поспешил пересечь шоссе и, как только оказался на кромке оврага, услышал сзади пистолетный выстрел. Мгновенно, подчиняясь фронтовой привычке, резко упал в высокую траву и покатился по склону к речушке, изображая то ли убитого, то ли раненого. Падая, успел увидеть того парня, обернувшегося в сторону Игоря, и его руку, еще не успевшую опуститься — с пистолетом. На дне овражка распластался в траве, затих. Парень-полицай той же нетвердой походкой уходил к машинам, не оглядываясь.
    Прячась между кустов, насыпей, вдоль железнодорожных путей, Игорь добрался до будки, и только там через некоторое время его отпустили пружины страха такой банальной ситуации.
    Через окошко будки был виден большой участок шоссе. Часа через полтора на выходе из поселка появились люди — те же полицейские девчонки и мальчишки, шедшие к машинам. При них группа разношерстно одетых людей, человек тридцать, двигалась окруженная конвоем с пистолетами. Вооруженные мальчики и девочки — и это было серьезно.
    Но размеренная жизнь Игоря-стрелочника была все-таки нарушена. В неурочное время в один из дней третьей недели бдения появился Миша:
    — У всех русских рабочих почему-то просматривают большие пальцы на руках — вот так.
    И он приложил большие пальцы рук один к другому. Игорь приложил свои и показал Мише: ноготь левого пальца был много шире правого и короче, но ведь у всех людей правая и левая сторона тела разнятся.
    — Ну, вот что, друг, ищут именно вот этот твой левый палец — уходи немедленно. Немцы сейчас проверяют в депо, пока до стрелочников доберутся — успеешь скрыться!
    Но почему пальцы? В те дни было много, например, приметных бород: проблема бритья решалась кардинально, в очках — тоже, людей в его летах немного, а вот пальцы? Правда, при подготовке к операции и составлении легенды в «особых приметах» это записали, но решили — мелочь. Но эту особенность рук Игоря надо было подсмотреть. Да не тут, в Тулебле, а там, откуда пришел! Кто-то продал?
    Не заходя к вдовушке, в чем был вслед за Мишей двинулся по-за сараями, складами, вагонами. Миша передал Игоря в определенной точке очередному связному, а там через партизанские явки, наконец, опять вывели к своим через линию фронта.
    После этого здесь, у Старой Руссы, в тыл его уже больше не посылали, считали, что Игорь «засвечен». А вот узнать бы кем, какая сволочь ходит рядом, притворяется своим, гадина! Разговор был бы короткий, фронтовой.
    А типы встречались на фронте, а уж тем более на передовой! Одна такая встреча засела в памяти Игоря ржавым осколком.

Храбров — капитан

    8 начале ноября сорок третьего было принято решение провести разведку боем. Каждый рейд в тыл для разведки обходился немалыми жертвами, взятие — языка» было событием, а получаемая информация — минимальна. Разведка боем имела те преимущества, что выявляла огневую систему противника на большом участке обороны. Но и жизней такая разведка отхватывала немало, поэтому провести ее решили силами штрафной роты.
    Штрафная рота подчинялась штабу фронта. В отличие от штрафных батальонов, где были в основном солдаты по приговору трибунала, в отдельной штрафной роте, как правило, — офицеры. Такие роты кидали в самые жестокие бои. Если в бою штрафник был ранен, считай, кровью искупил вину, получал оправдание, а уж ежели убит — тем более не виновен. Вот он, суд военный, фронтовой, без снисхождений и рассуждений, хотя люди, бывало, залетали в штрафники и по пустякам, и по немилости начальства.
    Во главе таких подразделений ставили людей далеко не самых светлых. Ротой, с которой пришлось налаживать взаимодействие перед предстоящей операцией, командовал капитан с лихой фамилией — Храбров. Когда Игорь появился на позициях роты, первое, что поразило — идеальная чистота в окопах, сопровождающий даже попросил стереть дорожную грязь с сапог! Окопы — по всем правилам: полный профиль, стенки окопов аккуратно закреплены жердями. Чувствовалось, что на позициях роты образцовая дисциплина. Проводили в землянку командира роты: сверху несколько бревенчатых накатов, размеры внутри поразили — три комнаты, стенки обшиты вагонкой, стоит пианино, в служебной комнате — настоящий письменный стол. При входе в землянку — два здоровенных телохранителя, как стало ясно потом. Внутри два ординарца, которые кидаются без команды поднять упавший карандашик. В помещениях горит электричество: солдат крутит велодинамо. Накрыли стол, вкусно накормили. Игорь даже молока отведал впервые на фронте: в роте было хозяйство с коровами.
    Обговорили все детали, поработали с картами, условились обо всем. Игорь собрался в обратный путь — дали сопровождающего.
    Оборотная сторона этой благочинности выглядела совсем неблагочинно. Ладно, что велодинамо непрерывно крутили солдаты. Бог с ним, что хозяин землянки, сам искусством игры на фортепьяно не владея, призывал тех, кто умел, и заказывал — под настроение-. Но то, что офицеры-штрафники, даже из евреев, перебегали из этой роты к немцам — было фактом убийственным. Объяснялось же все просто: у лихого капитана Храброва было одно наказание, одна мера взыскания за проступки, просчеты, оплошности. Садист, жестокий до тупости капитан приказывал сажать человека на бруствер окопа спиной к немцам на три, пять или десять минут, а там уж как немцы смилостивятся, захотят — подстрелят: передовая.
    Разведку боем провели, бой был жестоким, потери — большими, но огневую систему противника выявили, уточнили, что знали, взяли пленных. Но результаты и потерянные жизни не соотносились. Фронт!

Кое-что еще о разведке

    Подходил к концу сорок третий год и год фронтовой утомительной и опасной жизни лейтенанта Бескина. Рейды в разведку давно стали «работой». На других фронтах что-то происходило, а тут стоили, упершись как два барана на узком мосту. Но основную роль фронт выполнял — связывал значительные силы противника, не позволяя перебрасывать их на другие фронты.
    Разведка противника всегда нужна, хоть в обороне, хоть в наступлении. Даже когда полк отводили в тыл на отдых, пополнение, разведчиков, бывало, вызывали в расположенные на переднем крае части — для них передышки не было. Вообще- то разведка была и в танковом полку, и в полку связи, и у артиллеристов. Но у артиллеристов разведчики сидели на наблюдательных пунктах, разведка связистов или танкистов не лазила за «языками- Эта задача была только на плечах заурядной пешей разведки стрелковых частей, тех, в которых матушка-пехота войну избывала.
    И все ползком, все затаившись. Летом, прокладывая проходы в минных полях и проволочных заграждениях, честили немцев, которые привязывали к проволоке пустые консервные банки, устраивали против разведчиков прочие хитрости. Поминали всех праотцев, когда простые сучки, валежины вдруг случайно могли хрустнуть под ногами, когда предательский стрекот сороки выдавал присутствие человека, когда не вовремя вдруг могли качнуться кусты. Зимой было легче — все присыпало снежком, но под ним таились мины. 8 поиске у разведчиков мелочей не было, все надо было предусмотреть. Учились использовать каждую лазейку, каждую, казалось бы, несущественную деталь. Например, приспосабливали немцы пулемет с эксцентричным креплением на станке, чтобы стрелял он методично, веером, с минимальным темпом стрельбы. Поэтому разведчики точно знали, что в промежутке, когда огонь «ушел» вбок и пока пулемет вновь будет повернут в исходное положение, можно успеть проскользнуть опасную простреливаемую зону и т. п.
    Разведка — это тихая атака, длительная, выматывающая нервы, сжимающая человека в пружину не на минуты, как в обычном бою. а на часы, сутки, что далеко не все способны выдержать. Да и атака-то не всегда тихая: обнаружат, накроют огнем так. что и свет белый в копеечку станет. В разведке быть храбрым — еще не самое главное, важнее сообразительность, быстрая реакция, умение действовать сообща. Но больше всего сил забирали операции по захвату «языков».
    Военная мысль старших начальников войны минувшей, казалось, застряла на категориях Первой мировой и Гражданской войн, когда боевые действия велись как бы в 'натуральном- виде: — вижу врага — стреляю, не вижу— не стреляю-, когда не было радио- и телефонных перехватов, не было современной аналитической работы с документами, публикациями в прессе и пр. Всего этого в головах начальников не существовало, и. как в те давние времена, все упиралось в идею «языка» как источника ииформации о противнике и как вещественное доказательство активности войск, умелости руководства ими. Бумажку, документ можно подложить, состряпать, а «язык» — это весомо, предметно, доказательно.
    «Язык», естественно, был нужен не столько для уяснения высоких стратегических замыслов, ему, естественно, недоступных, а больше для выявления, уточнения нумерации военных подразделений противника, их дислокации. Те, кто сидел в окопах, прекрасно все это знали и без «языков»: солдатские книжки убитых немцев, документы, захваченные в окопах противника, убедительно сообщали о частях противника, противостоящих нашим. Замену частей улавливали даже без «языков»: сменялся характер шума двигателей, изменялся говор солдат, в другое время приносили обед, появлялись собаки и прочее. Солдатские книжки убитых немцев, которые удавалось подобрать на нейтралке, отсылались «наверх». Там они сверялись по справочникам наименований частей, полевых почт и пр., уточняли их движение. Но разведчики тоже не лыком шиты. Зная собственным хребтом, чего стоит взять одного «языка», придерживали часть солдатских книжек убитых немцев, иногда пересылали эти книжки с таким запозданием, когда часть была уже заменена. Поэтому — наверху-всегда требовали именно живого «языка», не доверяя донесениям разведчиков, которые, как полагали «наверху», только и знают, что отсыпаются на нейтралке. Получалось вроде «вор у вора дубинку украл», это все вписывалось в систему взаимного недоверия, подозрительности, пронизывавших людские отношения начальников.
    Расплачивались за все это люди жизнями. За каждым «языком» приходилось выходить в ночной поиск пять-шесть раз. Без потерь обходилось редко. Чаще всего «язык» стоил жизни нескольким разведчикам, иногда с ранеными это выхватывало из боевого строя до двух десятков человек.
    Ни в одной армии мира «языков» не брали и не берут! Не последнюю роль в разведке играло чутье на документы, неспроста разведчики были первыми на местах, где только что проходили боевые действия, атаки. Документы, бумаги в землянках, солдатские книжки и письма убитых солдат противника, газеты, найденные в окопах, — все это можно обмозговать и получить иногда сведения, которые не даст ни один — язык» — рядовой часовой, зазевавшийся солдат из окопа. А сколько жизней сберегала такая работа с документами. Но не все из начальства это понимали, особенно в верхних эшелонах и особенно те, кому, казалось бы. нужнее всех понимать — политработники.

    Через много лет, будучи в Генеральном штабе на исследовательской работе, Игорь многократно убедительно доказывал, что дорогостоящая разведка — засылка шпионов, агентов, резидентов и пр. имеет весьма низкую эффективность и достоверность по сравнению с обработкой, научным анализом печатной, кинофотоинформации. Обрабатывая, например, кадры кинохроники, на которых были сняты в действии образцы новой техники, умудрялся получать такие сведения, кои ни один шпион на заводе не сможет добыть. Систематически обрабатывая газетные, журнальные научные материалы, получал сведения, которые были на несколько порядков результативнее тех, что присылали разведчики, работающие «живьем». Правда, для этого нужна была достаточно высокая научная квалификация.

    Такой анахронизм, как непременное взятие «языка», стал для разведчиков очевидностью при оценке «достоинств» многих высших начальников. Таких командиров не касалось, что за одного «языка», давшего минимальные сведения, но представляющего зримый результат «командования» того самого начальника, клали головы десятки толковых, лучших молодых парней. Такие, с позволения сказать, командиры шли по головам, делали себе карьеру, хватали награды. Цена их не беспокоила, костьми ложилось безымянное быдло. Таких, которые по — совковой- психологии исповедовали принцип куриного насеста: — клюй ближнего, гадь на нижнего и лезь выше-, было много, слишком много. И именно разведка оказывалась на грани добра и зла, являясь мерилом порядочности, чистоплотности и прочих духовных качеств командиров.
    Да и в самой разведке отношение солдат к командиру было четким, определялось одним — ходит ли сам командир в поиск или только посылает своих разведчиков, прикрываясь зафиксированными в «Положении о войсковой разведке» правами. Так, например, начальник разведки стрелкового полка по должности одновременно является вторым помощником начальника штаба полка и лично в поиск ходить не обязан. Никто, кроме собственной совести, не укорит его за то, что он ограничивается организацией разведки в полку и батальонах, отработкой штабных документов по разведке.
    Игорь не только лазил сам в поиск, но постоянно придумывал, как бы облегчить трудную долю разведчика. Вообще инженерное фронтовое творчество, особенно русское, православное, побуждаемое дефицитом самых обычных предметов вооружения, снаряжения, быта, заслуживает особого описания. В разведке для творческого потенциала таких людей было раздолье. Вот уж где годились нетривиальные решения и, по существу, все было дозволено. Одну из пришедших в голову идей Игорь реализовал в канун нового, сорок четвертого года.
    Самая трудоемкая, изматывающая и опасная работа в пешей разведке — проделывание проходов в заграждениях всех видов. В поиске решения, как бы этот труд обезопасить и ускорить, был взят реактивный снаряд М-31 — не совсем «катюша», а побольше, то. что называлось на фронтовом жаргоне «ванюша»: труба метра полтора длиной с большой головкой и взрывателем. Запускались в штатном применении эти снаряды не с автомашин, как — катюши-, а с индивидуальных пусковых установок, представляющих собой заводскую упаковку этих самых «ванюш» — этакие ящики из деревянных брусков, обитых жестяными полосками. Ящики эти деформировались при перегрузках, намокали от дождей, заклинивали снаряд и при выстреле, запуске частенько улетали вместе с ракетой.
    Немцы орали в таких случаях что-то вроде: «Рус, кончай ящиками кидаться!» Запускать такие снаряды через головы своих войск не разрешалось, стреляли с передовой, напрямик.
    Игорь приспособил такого «ванюшу» на лыжную установку от противотанкового ружья: получилось нечто вроде самодвижущейся торпеды, мчащейся по снегу напролом сквозь все заграждения. Бежала такая установка до километра — как раз прошивала всю нейтралку. По дороге, конечно, на что-то натыкалась, взрывалась, от взрыва детонировали близлежащие мины, расчищался коридор тридцать-сорок метров шириной. Отработали способы применения — получалось успешно. При первом же боевом запуске четырех таких наземных торпед Игорь участвовал сам и собственноручно захватил первого своего «личного» «языка», который при допросе решил, что русские применили новое секретное оружие, и было это 29 декабря 1943 года.
    Нововведение с «ванюшами», взятие «языка» не прошли мимо глаз начальства. Командир дивизии полковник Черепанов только и спросил: «Ну, и чем тебя наградить?» — Игорь, не задумываясь ни минуты, выпалил: «Отпустить домой на Новый год!»

Святочные радости

    Это был невообразимый новогодний подарок — 10 суток отпуска без учета дороги! Домой! В Москву! Но разрешение на такую поездку, пропуска выдавали только в штабе фронта, а до Нового года — чуть больше суток! По дороге в Москву сплошь заградотряды по печально известному приказу 227. да не одна, а две линии, и не дай бог поймают без соответствующих документов — сочтут за дезертира.
    Упросил командира дивизии сочинить документы на месте — на свой страх и риск. Все бумаги подписали. Собирали всем полком, тащили самое лучшее: кто — китель, кто — сапоги хромовые, кто — сахар, кто — сало, кто — сардинки из доппайка — эдакие баночки по одной унции, апельсины трофейные — роскошь в те дни.
    В путь двинулся, не теряя времени. До тылов дивизии добрался на попутных, санями — здесь все знакомо. От Фанзавода до Бологого курсировал фронтовой поезд, набитый, как те сардинки в банках. В самом Бологом огромный когда-то вокзал стал куском стены. И больше ничего! Под какими-то обрывками брезента набилось людей — фронтовой зал ожидания. Теплее — и ладно. А уж в теплушку, в вагон забраться — это как сегодняшний СВ. Конечно, никакого расписания в движении поездов, сам черт ногу сломит, ждать только случая и надеяться только на себя. С попутчиком-лейтенантом удалось захватить места в поезде до Спирова, даже вагоны оказались приличные, плацкартные. И тут как тут — патруль заградотряда. Проверили документы лейтенанта — все в порядке — сотрудник КГБ. К Игорю: «Ваши документы!» — «А у меня документов нет: лейтенант меня везет!».
    Лейтенант быстро сообразил, подтвердил, патруль отстал. До Спирова доехали. 22 часа, 30 декабря. Дальше — никакой ясности. Лейтенант оказался неплохим парнем, привел Игоря к себе домой, накормил, даже согревательное нашлось.
    Под утро подошел поезд! Конечно, никаких билетов. Состав весь наглухо закрыт, запечатан, вагоны — пассажирские. Повиснуть на подножке — бесполезное дело в легкой шинельке и хромовых сапогах при тридцатиградусном морозе. Заметил — в одном из тамбуров дверь приоткрыта! Проводница подметает пол. Вот удача! Втиснулся! Проводница закричала, набросилась с кулаками, пытаясь вытолкнуть, захлопнуть дверь — не тут-то было. Заполошным голосом, вскрикивая, помчалась по составу за старшим. А Игорь шмыгнул в вагон. Кое-где на третьих полках даже места свободные есть, в вагоне тепло, особенно с мороза. На полках спят офицеры в синих галифе, коричневых свитерах — точно таких же, как и на Игоре. Быстро махнул на самую верхнюю пустую полку, затолкал вещички, шинель, снял очки, снаряжение — пистолет под себя, сбросил гимнастерку, лег — короче, замаскировался, недаром — разведчик! Тем временем поезд тронулся, а в вагон пришли его искать, сунулись туда-сюда — нету! Ушли.
    А через некоторое время началось! С каких-то полок понеслись боевые команды, двое подрались валенками, разбили стекло, выкинули валенки. Но буйствовать начали два-три человека, остальные — спали, а может, и нет. Один — с забинтованной головой — присматривался к Игорю, а потом через некоторое время сказал:
    — А я вас знаю, вы у нас разведку боем организовывали, — и назвал место событий. Игорь понял — из роты капитана Храброва, штрафник.
    И тут выяснилось, что занесло его в состав, в котором эвакуировали раненных в голову, контуженых и… психов, а для перевозки оных был жесткий режим: никаких посторонних контактов — еще выболтают военные секреты. То-то проводница и бросилась на него, как тигр.
    В вагонном тепле разморило: перед этим трое суток не спал, тем более под легкими парами после Спирова. Бороться со сном было не под силу, пистолет под себя, и — будь что будет. Поспал, пришел в себя. Проводница, которую он угостил апельсинами — экзотика по тем временам, — наконец успокоилась: все обошлось для нее. А в 22 часа 31 декабря на подходе к Москве оказалось, что поезд проскочил Ленинградский и Курский вокзалы — идет без остановки в столице!
    Рвануть стоп-кран нельзя: выдать себя и проводницу конвою. Решение пришло само собой, все вещи были наготове. У завода «Серп и молот» на откосе к реке Яузе решил прыгать в глубокий снег. Скатился достаточно мягко. Встал, отряхнулся, спустился к проезжей части пустынной в это время набережной. А тут — такси! Вот повезло! Благо денег отпускных с собой было достаточно.
    — На Арбат!
    На Арбате — родственники, родители еще в эвакуации за Уралом. На Арбате — школьные друзья. За полчаса до Нового сорок четвертого года с величайшим наслаждением нажал кнопку звонка и долго держал, вслушиваясь в довоенный звук. В коммунальной квартире, где кому — два длинных звонка, кому — три коротких, кому — сколько-то там. распахнулась дверь. Ах! И пошло: разговоры, восторги, хохот, всеобщее возбуждение — фронтовик, Новый год! Невиданные гостинцы — апельсины, сардинки, фляжка спирта — на стол! И побежало время… Вышли курящие в прихожую, Игорь, хоть и не курил, — с ними. И тут привычное ухо уловило звук, напоминающий летящий снаряд, — с ходу бухнулся под вешалку, свалив на себя все пальто! Мать честная, за стенкой спустили воду, а рефлекс фронтовой самозащиты сработал автоматически, засев осколком в мозгу. И смех, и слезы. Игорь начисто забыл звук спускаемой по трубам воды. Память жестко отфильтровала все ненужное на фронте и прочно закрепила самое необходимое.
    На следующее утро прибежали школьные друзья, те. кто еще не ушел на фронт или уже вернулся раненым, девчонки из класса. Пошли гулять по новогодней Москве, смех, разговоры, кто, где. Фронтовику, мальчику из интеллигентной московской семьи, кое-что приспичило, и Игорь без всякого стеснения учинил нужное в сугроб, приятели-приятельницы остолбенели. На фронте остались привычки и навыки мирной городской жизни. Игорь и сам себя не узнавал, чертыхаясь задним числом на свои промахи. Год фронта — годы опыта.
    Десять дней проскочили, как десять часов. Билетов обратно — нет. Но отец соученицы — начальник Ленинградского вокзала — пришел сам и принес, как бог с небес, бронь Игорю из своего резерва — в СВ до Бологого. Такой роскоши Игорь и не припомнит, правда, ездил один раз до войны с отцом куда-то в международном вагоне, так это давно, в детстве, а тут спальный вагон, СВ.
    Попутчик в купе — подполковник медицинской службы, с лейтенантом разговорился запросто. Начали вспоминать мирную Москву. Оказалось, что Игорь с приятелями в восьмом-девятом классе бегали в Комакадемию на лекции по этике, философии. Лектор — профессор Колбановский сидел теперь против него. Более того, профессор вспомнил настырного мальчика в очках, задававшего каверзные вопросы, ставившие его в тупик. Сейчас профессор — начальник ФЭПа — фронтового эвакопункта Северо-Западного фронта. Прощались в Бологом дружески. И тут начальник ФЭПа пожелал Игорю попасть к нему! Сначала Игорь обалдел, но вскоре понял: раз в ФЭП — значит, живой, только раненый!
    Встреча в поезде на Новый сорок четвертый год имела и продолжение…

Фронт на месте не стоит

    Новогодняя Москва, тихие арбатские переулки, друзья — все осталось позади. Сказочно счастливые дни после года фронта пролетели. Игорь вспомнил, что в тягучие зимние вечера на передовой в землянке было такое развлечение, особенно если собиралось несколько москвичей — прогулки по знакомым улицам. Вспоминали, где что Расположено, где что было, что продавалось…Там — магазин канцтоваров, а за ним — книжный, а там — кондитерская, рядом в ларьке всегда продавались леденцовые петушки на палочке и маковки — этакие конфеты из мака, до войны, конечно. Сидели и вспоминали мальчишки, не догулявшие юность, не доигравшие детства…

    От Бологого на попутных, перекладных, где да как добрался до своих под Старую Руссу. За прошедшие две недели многое изменилось: дивизию перебросили под Холм, южнее.
    Марш для полка был исключительно сложным: ударили крепчайшие морозы с вьюгами, метелями. Деревни по маршруту были сожжены и разграблены, торчали лишь трубы да кое-где уцелевшие сараюшки, обогреться было негде. У многих солдат началась «куриная слепота» — ближе к сумеркам они теряли ориентировку, отбивались от строя, приходилось собирать отставших, заблудившихся. Спали по 2–3 часа в сутки, согреваясь у нечастых костров. И так 120 километров по рокадной дороге восточнее реки Ловати пешим строем.
    Лейтенант отстал от своей дивизии, заканчивалась переброска тылов, последние автомашины вывозили остатки тылового скарба. Пристроился на какой-то машине сверху, на ящиках. Одежонка, обувка для такой январской езды не очень подходящая, скорее московская, парадная — сапожки и прочее… Промерз знатно, но не простудился. Вообще как-то получалось, что, несмотря на мороз, ночевки в снегу, мокрые ноги, в болотах — ни разу не простужался на фронте, а как иногда мечталось — заболеть, попасть на нормальную постель с бельем, отоспаться. А что там, под Холмом? И об этом разговор особый.


    Холм был захвачен немцами еще в августе сорок первого, и с зимы сорок второго за него шли непрерывные упорные бои, немцы сражались за город неспроста. На четырех точках: Ленинград — Новгород — Старая Русса — Холм держался значительный участок фронта — несколько сотен километров. Под Холмом был большой аэродром.
    Стратегическое значение города было исключительно существенным и не только потому, что после разгрома немцев под Москвой они закрепились там ближе всего к столице. К лету 42-го, наконец, сформировалась линия фронта, был образован Северо-Западный фронт. Это произошло после того, как 26-я дивизия, в состав которой входил Новгородский 312-й полк и куда сейчас стремился добраться Игорь, отстояла Валдай, с боями вышла к Старой Руссе. Жесткая позиционная оборона с обеих сторон приняла изматывающий характер. В 1942 году нашими была предпринята наступательная операция, и в районе Демянска, как сообщали тогдашние СМИ, была окружена 16-я армия немцев. Это было первое окружение нашими войсками вражеской группировки. На деле была окружена не армия, а несколько ее соединений, а главное, окружение не было полным: оставался знаменитый, проклятый всеми Рамушевский коридор. Весь 42-й и начало 43-го года мы не могли преодолеть пространство в 12 км длиной и 4–6 км шириной. По этому коридору немцы снабжали свои части всем необходимым. А уж сколько полегло в тех лесах наших! Потери были огромны!
    С наших рубежей на реке Редья хорошо просматривалась и простреливалась Старая Русса, что исключало возможность использования немцами существовавшего там аэродрома. Это и придало особую роль аэродрому около Холма. Не менее существенным была и дорога, подходившая к Холму с запада, по ней шло подкрепление к Демянской группировке. Стратегическое положение Холма, мощные оборонительные сооружения, возведенные немцами, позволили Гитлеру назвать город Холм крепостью.
    А предшествовали всему этому такие события.
    В январе 1942 года началась Торопецко-Холмекая операция советских войск с задачей разгромить Осташковскую группировку противника и содействовать поражению немецко-фашистской группировки армий «Центр» в Ржевско-Вяземской операции. К 19 января немецкий гарнизон Холма был полностью окружен, но фашисты начали превращать по приказу Гитлера Холм в город-крепость. Все попытки наших войск овладеть городом заканчивались неудачами, и не столько из-за мощи немецкой обороны, сколько в силу особого местоположения города: лесисто-болотистая местность, отсутствие дорог с востока и юго-востока не позволяли нашим доставить в этот район необходимое оружие и боеприпасы. Приходилось бросать в бой даже легковооруженные бригады морской пехоты. Дальнейшее развитие событий — окружение части 16-й армии противника под Демянском, изменившаяся обстановка на всем фронте от Ленинграда. Новгорода до Старой Руссы, Холма превратили последний в важнейший стратегический опорный пункт. Гитлер потребовал от гарнизона Холма проявить такую же стойкость и мужество в обороне, какую проявляли русские в Сталинграде. Вот тогда-то и был им учрежден специальный знак отличия, один из нескольких за всю войну, касавшихся боев за определенную географическую точку, за оборону Холма в том числе. «В честь длительной героической обороны города против превосходящих сил врага» — как значилось в документах.
    «Я с глубокой благодарностью наблюдаю за вашей героической борьбой за Холм. — обращался Гитлер к осажденным. — Ваша мужественная защита города укрепляет ключевой пункт успешной операции, которая имеет большое значение»…

«Холмеюй щит» утвержден Гитлером в 1942 г Отмечал всех участников обороны «Крепости Хопм»
    И все же к весне 1942-го вскрытие реки Ловать заставило наших разомкнуть окружение города, но немцы продолжали весь 1943 год укреплять Холм. Снабжение их обеспечивалось самолетами из Каунаса, части 11-го армейского корпуса 16-й армии группы армий — Север" занимали две мощные оборонительные линии. И к началу 1944 года немецкая оборона Холма включала в себя 21 долговременную огневую точку — доты, 31 дзот, 10 артиллерийских батарей, 3 батареи тяжелых минометов. 53 пулемета на открытых позициях. Все подступы были защищены малозаметными проволочными заграждениями на низких кольях, спиралями Бруно, рогатками и многослойным «пирогом» из минных полей, включая не-обнаруживаемые. Немецкий гарнизон превышал 5000 активных штыков.
    Бои за этот город шли непрерывные и жесточайшие. Болотистые и лесистые подступы к городу с востока не позволяли нашим перебросить танки и артиллерию. И бросали туда лучшие части. Была даже спланирована операция по освобождению города совместно с партизанскими отрядами. И зимой 1942/43 года партизаны захватили-таки город! Но регулярные части на подмогу своевременно не подошли. Операция была сорвана. Напоминает сейчас об этом только памятник героям-партизанам и их командиру Зиновьеву в центре Холма.
    Холм — город древний, пращуры умели выбирать места, удобные для обороны. — на возвышенном берегу у слияния Ловати и Куньи, с востока и юго-востока — открытая болотистая местность, малопригодная для наступления на город. Оборонять Холм было легче, чем брать его в сорок четвертом. Немцы здорово укрепились, и все попытки освободить город стоили огромных потерь, были безуспешными.
Схема боевых действий в районе г. Холм
    Понятие «город» оставалось только на карте. Чудом держались среди руин лишь церковь в центре города вблизи моста и остов двухэтажного кирпичного здания. Остальное пространство представляло собой траншеи, фундаменты бывших зданий, землянки, ходы сообщений. «Крепость Холм» сдаваться не собиралась, немцы укрепления наращивали. История обороны немцами укрепленного города — особый эпизод боев на Северо-Западном фронте.
    А события начала 4З-го года развивались для наших войск на этом направлении не самым героическим образом. Немцы вывели своих через Рамушевский коридор, причем преимущественно личный состав, бросив технику, обозы, архивы и прочее. Наши этот отход проворонили, ушедшие немецкие части от преследования оторвались и т. д. и т. п.
    Тем не менее в СМИ сообщалось о том, что нами разгромлена окруженная группировка. Как мы писали выше, провалилась и попытка взять штурмом Старую Руссу в августе 43-го. Операцией командовал маршал Тимошенко. Потери были огромными.
    К концу 43-го после жесточайшего Курского танкового сражения, после выхода наших к берегам Днепра становилось все более очевидным, что немцы готовят отход на линии Ленинград — Холм по всему фронту. А поскольку угроза для Москвы уже миновала, фронт несколько ослабили. И если на участке Холм — Старая Русса стояли две, а временами и три армии, то к январю 44-го там осталась лишь одна стрелковая бригада. И вот в первых числах января 44-го 26-ю дивизию, как наиболее боеспособную, перекинули в район Холма, чтобы не допустить отрыв немцев от преследования при отходе из города, а отход был уже неизбежным. Передислокация дивизии на новые рубежи была неспроста — готовился прорыв блокады Ленинграда. И немцы тем более цеплялись за этот участок фронта.
Схема боевых действий в районе г. Холм
    Дивизию растянули на 35 километров, 312-му полку досталось 12 километров прямо напротив Холма. Оборонительный рубеж полк занял в двух километрах северовосточнее и восточное города. Западнее, на левом фланге, стоял другой полк дивизии, на правом — строительный батальон, приданный 3 12-му полку, оборонял участок труднопроходимой местности.
    На новом месте все надо было начинать сначала. Лейтенант Бескин взялся за дело.
    Достоверных сведений о состоянии нейтралки, переднего края немцев, об их огневой системе получить не удалось, даже минные поля были нанесены весьма приблизительно. В документах сменяемых частей, которые туг держали оборону до прихода 26-й дивизии, было все что угодно, кроме свежих данных. Сразу встала задача номер один — интенсивная разведка, выяснение огневой системы, объективной картины немецкой обороны города, состояния переднего края.
    Надо было разобраться со своими минными полями, отфиксировать минные немецкие поля, нафаршированные в том числе минами, которые нельзя было обнаружить в снегу, — маленькими пластиковыми баночками, как из-под вазелина, со взрывчаткой. Огневая система немцев не была полностью раскрыта, они не выдавали ее ведением огня. Вообще их оборона была организована очень грамотно. В архиве у Игоря до сих пор лежит карта раэведобстановки тех дней — результат его работы. Карта чудом сохранилась в делах полка. Разведка в те дни вела интенсивный поиск. На западной окраине города, расположенного как бы по дуге реки, разведчиками Бес-кина был сооружен отличный, хотя и очень рискованный НП — наблюдательный пункт, с которого велось непрерывное наблюдение за дорогой, — путем возможного отхода немцев. Итак, январь 44-го. Уходят немцы или нет? Придется штурмовать город или нет?
    В один из первых поисков, учитывая срочность и важность задачи, полезли сразу — случай исключительный — начальник разведки полка капитан Жила и Игорь — теперь командир взвода разведки. Как назло, их обнаружили, да в самом неподходящем месте — на плоской, как тарелка, полянке, где не только ложбинки — кустика, травинки не было, за которую можно было бы спрятаться. Под пулеметными очередями распластались, вжались в снег, как могли. Краем глаза через залепленные снегом очки Игорь увидел, как накрыл их на фоне темного неба веер грассирующих пуль, прижав стелющимся огнем, хотелось стать плоским, как можно тоньше. Как ни вжимались в снег, все-таки зацепило: капитану Жиле пулеметной очередью прошило ватник над поясницей. Товарищи по группе попытались оттащить его назад по тропе за ноги, но он странно задергал ими, замычал. На узкой тропе за несколько секунд, пока немцы перезаряжали пулемет, успели развернуть капитана и потащили его за руки. Выползли все живые.

Разведсхема боевых позиций противника в районе г. Холм на февраль 1944 г. Составлена Бескиным И.Д. по данным возглавлявшейся им разведгрynпы
    У капитана под ватником разрывная пуля оставила только небольшую царапину, но контузила позвоночник, спинной мозг. Отнялась нижняя часть тела — ноги, мочевой пузырь и прочее, ранение было непростым. К своим его вытащили, сдали медикам. Из госпиталя от него пришла срочная записка — необходимы задокументированные данные об обстоятельствах ранения, тем более что при отправке из полка, чтобы снять боль, подбодрить, дали раненому хлебнуть спирту. В госпитале заявили, что. может, это и не ранение вовсе, а по пьянке в драке ему оглоблей заехали. Бывали и такие «медики». Пришлось писать акты, срочно выручать однополчанина.

М. Сцевола — Н. Мацина

    Пару недель Игорь совмещал в одном лице начальника разведки полка, командира взвода разведки и полкового переводчика, причем не в самый спокойный период жизни полка.
    К концу января — началу февраля, когда полк освоился на новом месте, осмотрелись и разведчики. Удалось выследить одно место, где часовой ходил в окопе неполного профиля — по пояс. Такой путь был у него на расстоянии метров двадцати. Решили не упускать возможности и взять «языка». Игорь был в группе обеспечения, которая проделывает проход в заграждениях и минных полях, а потом, пропустив группу захвата, рассредоточивается по сторонам, обеспечивая возвращение группы захвата, и прикрывает отход, если немцы ринутся выручать своего, восстанавливает заграждения, ставит мины — на нашей уже стороне. Старшим группы захвата был сержант Николай Мацина, давно воевавший в полку, в разведке. Все были в белых маскхалатах, автоматы обмотаны бинтами, даже оправу очков Игорь в таких случаях обмазывал зубной пастой.
    Ночь выдалась на редкость лунная, тихая, морозная. Группа Мацины ползла аккуратно, бесшумно и передвигалась только тогда, когда немецкий часовой поворачивался спиной к ним. Пять человек группы захвата подползли к окопу уже метров на двадцать, Игорь со своей группой находился от них метрах в тридцати. Когда немец поворачивался в их сторону, все замирали, опускали головы пониже и старались сдерживать дыхание, чтобы даже парок изо рта не выдал случайно, но все же немцу что-то почудилось, он остановился, насторожился, чувствуется — занервничал. Постоял-постоял, вглядываясь в белое освещенное луной пространство, даже наклонился, приглядываясь к сугробам впереди. Что там? Только ли сугробы? Присел, прислушиваясь, наконец, снял карабин с плеча и на всякий случай пальнул по сугробу перед окопом. Пуля свистнула сквозь сугроб, снег вспорхнул, часовой успокоился, вскинул обратно карабин на плечо, спокойно зашагал. В этот момент на него и набросились: на голову мешок из-под муки — испытанный прием, пленный уже и не вскрикнет. Потащили. Все вроде благополучно, бесшумно завершилось, проход закрыли, отползли.
    Пальнул-то немец не по сугробу, а прямо в Мацину, пуля прошила ему плечо навылет. Он не только не пошевелился, даже не вскрикнул. Знал, что иначе гибель всей группе, да и всему отряду, участвовавшему в операции. Это было его двенадцатое ранение.
    В землянке, куда наконец привели немца, пришедшего в себя, Игорь занялся допросом. После обязательной официальной, так сказать, части, как бывает, завязывается разговор. Немец — учитель древней истории, по сути, штатский человек, — удивлялся, как это он так опростоволосился. Ему рассказали о сугробе — Мацине. Немец был потрясен.
    — Я всегда рассказывал своим ученикам о мужестве, приводя в пример Муция Сцеволу — древнего римлянина! Но подобное мужество тут, сегодня! Непостижимо, невероятно! Это для меня откровение!
    Люди в разведке попадались необыкновенные по мужеству, надежности, чувству долга. Отбор в разведку был задачей не из простых. Во-первых, разведка — дело рисковое, требующее как минимум смелости и как максимум авантюрности склада характера, но и то и другое выявляется только в деле. Во-вторых, существовало негласное указание не брать в разведку украинцев, белорусов и всех, у кого родные, близкие остались на оккупированной территории: списки разведчиков просматривались смершевцами. А в-третьих, подберешь людей ненадежных — подставишь под удар и себя, и своих разведчиков. Недаром в царской армии в Первую мировую разведчиков называли «охотники» — в разведку шли только добровольцы и вели именно охоту на «языков», на сведения о противнике. Перед строем солдат — прибывшего пополнения — Игорь, отбирая в разведку, даже не глядел на тех, кто стоял в последней шеренге или прятал глаза. Но иногда приходилось и агитировать в разведку. Аргументами выступали такие «льготы», как вдоволь спирту-водки, хорошее обмундирование, питание с комендантской кухни, отдельное жилье неподалеку от штаба полка. Действовало, в разведку шли люди особого склада.

Полметра и сантиметр

    У разведчика — жизнь особая. У стрелка в пехоте есть враг, есть стычка, бой. атака. В разведке — все ожидание. Всегда выслеживание, охота. Результат — позднее. Сутками лежать на подслушивании: вот залаяла собака, а раньше ее не было, послышалось ржание — кони появились, к чему бы это? Пушки ли перетаскивают или еще что? Сутками выбирать место, где можно выйти в тыл или взять — языка». Выходить за линию фронта. И непрерывное балансирование, все время на лезвии ножа. Везение в разведке — это от бога и от природного умения вписаться в ситуацию, найти единственный верный ход в игре «жизнь-смерть».
    Теперь Игорь, которому присвоили звание старшего лейтенанта, был назначен начальником разведки полка. Командир полка подполковник Болтакс разрешил подобрать нового командира взвода пешей разведки из числа командиров стрелковых взводов. Командовать взводом разведчиков сам попросился лейтенант Сбитнев, ровесник начальника разведки, а может быть, и помоложе…
    Николай Сбитнев родом был из Иркутска, подростком с начала войны — промышлял», используя сноровку сибиряка, — научился на железнодорожной станции, рядом с которой жил. определять по звуку, постучав по вагону, наличие в нем банок с мясной тушенкой. Зачастую это удавалось. С такими же лихими железнодорожниками отгоняли вагон в тупик растаскивали по домам такую вкусную лендлизовскую тушенку. Попались они по-смешному. Вместо тушенки в вагоне оказались банки с пушечной смазкой, такой груз охранялся. Короче, Николая судили — дали восемь лет, но заменили отправкой на фронт в штрафной батальон. В боях Николай отличился, был ранен, оправдан, на фронтовых курсах получил воинское звание лейтенанта и прибыл в наш 312-й полк командиром стрелкового взвода. Был крепок физически, вынослив, метко стрелял, а главное — по-человечески был надежен.
    На следующий день после назначения его е разведку командир полка вызвал к себе Игоря и Сбитнева:
    — Вот пришло письмо от вашей матери, — сказал Болтакс, обращаясь к Сбитневу, — я ей сочувствую: она получила на вас «похоронку», видимо, тяжко пережила известие, а потом пришло от вас письмо с более поздней датой отправки, чем «похоронка». Бывает! Спрашивает, жив ли ее сын. Давайте так, возьмите «языка», отпущу на десять суток домой, успокоите матушку.
    Давно примечено было местечко для удобного взятия «языка». Решили не откладывать. Место, конечно, удобное для прохода-пролаза к передовой противника, да вот одно «но». Как передали предшественники, пару месяцев назад немцы насыпали с самолета на это место тех самых противопехотных мин — этаких 25-граммовых пластмассовых баночек типа вазелиновых. Мины сбрасывались с низко летящего самолета вроде нашего — кукурузника». При ударе о землю такие мины взводятся. Миноискатель их не берет, в снегу их не видно. Наступишь на такой «вазелинчик» — убить не убьет, а пальцы ног оторвет, ступню покалечит, чем, между прочим, пользовались некоторые типы, жаждавшие смыться с переднего края: как самострел такое ранение квалифицировать не получалось. Из соседней части присел как-то человек по делам под кустик — все мясцо с ягодиц снесло, а в госпитале признали ранение за легкое: кости не повреждены — пойди разберись. Короче, коварные баночки. Поэтому немцы этот район считали для себя безопасным и даже часовых не выставляли.
    Наши саперы тоже считали это место безнадежным для проделывания прохода в минном поле. Прокатать катками тропы, как это они делали в других местах, — означало наделать шума, привлечь внимание противника к этому участку нейтралки, выбирать баночки из снега руками — тем более бесперспективное занятие, короче, они отказались от участия в деле, которое для них было невыполнимым. Разведчики все же решили брать «языка» именно здесь, «на слабо». Солдат, знавших обстановку, для проделывания прохода не стали привлекать, а поползли делать проход вдвоем, двое офицеров — Бескин и Сбитнев, он и предложил прощупывать снег шомполами. Уж больно заманчива была перспектива взять «языка» в таком неожиданном месте и получить желанный отпуск домой, в Сибирь. А прощупывать предстояло буквально каждый сантиметр проделываемого прохода.
    Вышли в глухую ночь, в маскхалатах, автоматы забинтовали, все как положено. Николай, правда, просился сразу в группу захвата, но для первого выхода в разведку назначили его в группу обеспечения. Николай пополз первым, Игорь — командир — чуть левее, на полкорпуса сзади: проход нужен был пошире, если тащить «языка». Остальные — за ними в небольшом отдалении по проходу, проделанному в снегу телами первой пары. Сантиметр за сантиметром, на вытянутую руку прощупывали Игорь и Николай перед собой снег. Баночки попадались — их аккуратно откладывали в сторону. И уж как тщательно ни прощупывали, Николай пропустил-таки мину… Взрыв! Коле снесло полголовы. У Игоря, слегка контуженного, все лицо, очки залило, забрызгало кровью Николая. Ползшие сзади разведчики все видели и, подобравшись к командиру, потащили Игоря за ноги назад по тропе. Немцы немедленно осветили ракетами место взрыва, обстреляли группу, двоих легко ранили. Еле выбрались к своим. Сбитнева в эту ночь вытащить не смогли. На следующую ночь разведчики снова поползли по проложенной тропе за телом Сбитнева, их опять обстреляли, еще одного ранили. Немцы теперь были настороже, даже выползти на нейтралку не удавалось. А еще через ночь полк передвинули левее этого участка. Сдавая район обороны сменяющей части, Игорь специально отметил на карте и показал начальнику разведки сменившей части на местности, где лежит погибший разведчик, просил вытащить, похоронить.
    Игорю, писавшему в каждом случае родным, если погибал разведчик, пришлось отправить письмо в Иркутск, сообщить матери о судьбе ее сына. А война катилась дальше.

    Минуло двадцать лет со дня Победы. Кто-то из школьных довоенных друзей позвонил Игорю и сказал, что смотрел по телевидению передачу о юных краеведах города Холма, которые разыскивают, если он еще живой, разведчика Бескина, принимавшего участие в боги за город и поднявшего знамя над Холмом при его освобождении. Игорь, теперь подполковник Бескин, написал на ТВ, там дали координаты в Холме, и ко дню двадцатилетия Победы Игорю пришло торжественное приглашение.
    9 мая 1965 года в Холм приехало на удивление много однополчан. До этого года войну старались как-то забыть, ветеранов, по мнению руководства страны, в живых было еще слишком много, и войну они знали не по патриотическим фильмам, книжкам и песням, а живьем, с потом и кровью, с дурными подчас решениями военачальников. Мемуары, даже если они были и искренне написаны, никто не брался издавать — не было команды свыше. А тут, на двадцатилетие Победы, все как бы очнулись, вспомнили о войне: Л.И. Брежнев причислил себя к ее героям…

Башкирцева В.П. Партизанка-связная в дни войны. Создатель и директор музея в г. Холм
    Праздник в Холме был по-настоящему дружеским, теплым, полным военных воспоминаний. Торжественное заседание, встречи с ветеранами собирали много горожан, приехали и из окрестных сел. Люди старались не пропустить рассказов участников боев под Холмом о недавнем прошлом. Юные краеведы во главе с преподавателем Верой Петровной Башкирцевой, которая и сама ветеран, была в партизанском отряде в годы войны, начали большую работу — собирали историю войны, хотя бы в их небольшом районе. Из этих материалов получился потом интересный краеведческий мемориальный музей города. Местные жители расспрашивали, где в войну проходил передний край, где наблюдательные пункты, откуда командовали — все было интересно. Игорь упомянул и наблюдательный пункт, откуда они выходили на операцию со Сбитневым. Холмичи в один голос сказали, что туда они не ходят: там до сих пор мины…
    Оказывается, не раз приглашали саперов, они разминировали, делали вроде все тщательно, сдавали по акту расчищенные поля, а выходили на них трактора — и подрывались. Постепенно заросли те гиблые места кустарником, жители обходили их стороной — пластмассовую мину время не берет. В кустарнике расплодились дикие свиньи, их не трогали, только иногда раздавались взрывы — свиньи перепахивали почву.
    Пластмассы, конечно, стареют, но уж больно медленно, не стареет начинка баночек. Опасность сохраняется.
    Игорь, помнивший расположение минных полей, подошел к Бол таксу, боевому своему командиру полка, посоветоваться. Решили сходить на тот НП. Пошли Игорь, Башкирцева, ее дочка, несколько однополчан-ветеранов, кое-кто из краеведов. Нашли полуразрушенную землянку НП, оплывшие окопы, а потом по еле приметным даже для Игоря признакам двинулись туда, куда ползли в последний для Сбитнееа поиск. Дальше через густые заросли разросшегося кустарника. Еще, еще немного вперед, поляна. И вдруг как удар пули в грудь! Игорь увидел в молодой майской траве останки — скелет, истлевшие ватник, металлические детали автомата впереди снесенного наполовину черепа — Сбитнев, Николай! Какие-то полметра, и, может быть, тут лежал бы он, Игорь, а пришел бы ты, Николай… Хранитель бесшумно поприветствовал Игоря крылышком из кустов, опушенных первыми зелеными листочками.
    Забыв о присутствующих рядом, Игорь, сняв фуражку, застыл молча над этим свидетельством далеких событий, но таких свежих в памяти. В душу снова впилось чувство неизбывной вины перед погибшим. Полметра на тропе, сантиметр, не прощупанный шомполом, и здесь, с ними, был бы Николай, если бы дошагал до Победы… Еще раз прощаясь с павшим, душа просила у него прощения. За что? За безумие войны? За то, что не пустил в группу захвата? За то, что сам остался живым? Много смертей повидал Игорь за войну, но далеко не каждая оставляет шрам на душе. Увернуться от судьбы еще не удавалось никому.
    Ну а дальше — появились краеведы, успевшие сбегать в город, за цветами, любительские фотографии, до сих пор лежащие в личном архиве Игоря. Соседняя воинская часть помогла вывезти останки разведчика на бронетранспортере, потом торжественное захоронение на братском кладбище в городе, цветы на свежей могиле, где через двадцать с лишним лет останки обрели упокоение. Жива ли матушка погибшего? Как сообщить ей?

Нейтралка

    Январь сорок четвертого, и Северо-Западный фронт, преобразованный во Второй Прибалтийский, ожил. Была прорвана блокада Ленинграда. Волховский и Ленинградский фронты предприняли наступление. Все ждали перемен, понимая, что со дня на день может начаться массовый отход противника. От Старой Руссы, Новгорода немцы уже отошли с боями на новые рубежи. Но! Когда в первой декаде февраля 44-го немцы ушли из Старой Руссы, наши обнаружили это только на третьи сутки. Последовали грозные последствия, вплоть до расстрелов. И не дай бог было упустить немцев из-под Холма! Тем не менее настроение у всех менялось. Вперед! Вперед!
    И вдруг… В десятых числах февраля командир третьего батальона, занимавшего левый фланг, доложил командиру полка, что перед ним нет противника. Чертовщина! Болтакс отрядил Игоря проверить донесение. С отделением разведки батальона проделали проходы в минных полях и днем спокойно прошли в немецкие окопы. В окопах — пусто, дно их чисто подметено, стреляные гильзы собраны в аккуратные кучки. Ну, дают! В землянках все опрятно, но ни людей, ни вещей, ни боеприпасов тем более. Ушли? Совсем? Упустили отход?
    Вернулись в полк, доложили обстановку. Ранним утром приказ — батальону продвинуться в переднюю линию окопов противника. Батальон свернулся в походную колонну и через проделанные проходы в заграждениях втянулся в первую линию окопов, а затем и во вторую. Комбат доложил, что противника так и не видно. Решено было втянуться туда и всему полку, тем более что на участках справа и слева немцы были, но никак не реагировали на движение. Режим огня был обычный, как всегда.
    Полк начал входить в прорыв, вошел уже и второй батальон, начал движение штаб полка, и вот тут-то началось! В четыре часа дня немцы атаковали с флангов, да не как-нибудь, а с танками и бронетранспортерами. Оставшиеся вне прорыва батальон и полковая артиллерия рванулись на помощь атакованным, штабу. Всю ночь творилось черт знает что, удалось все же вынести знамя полка, канцелярию штаба. Но около четырехсот человек головы сложили — жестокая потеря. Почти двое суток ушло на заделывание брешей в своем переднем крае. Танки и бронетранспортеры были столь неожиданными, что того и гляди можно было ждать новых сюрпризов и контрмер. Немцы обороняли «крепость Холм» по приказу Гитлера!
    Кто виноват? Разведка?! Плохо разобралась с донесением комбата! Но разведчики взяли нескольких пленных, в том числе офицера, который показал, что «мешок» был задуман для того, чтобы обескровить русских, оставить их без сил для преследования в предстоящем массовом отходе.
    Земляк, москвич, старший лейтенант Усиевич, работавший в дивизионном трибунале, успел предупредить Игоря: «На тебя тут дело заводится!».
    Через командира полка официально передали приказ явиться Бескину для допроса в трибунал. Болтакс, прекрасно понимая ситуацию, в том числе и свою оплошность, сказал, что старший лейтенант Бескин на НП на нейтралке, выйти оттуда невозможно, прижимает огнем противник, а в связи с большими потерями среди разведчиков отозвать людей с НП он не может. Игорю приказ был короче:
    — Немедленно на нейтралку, и не показываться!
    Несколько суток отсиживался Игорь на НП, офицеры из трибунала ежедневно наведывались в штаб полка для допроса, но на нейтралку вылезать не решались, хотя Игорь их туда приглашал, подначивал. Командир третьего батальона, которого так же «подловили» немцы, и виновный не менее Игоря, делал все возможное: прикрывал его огоньком и от немцев и от своих, присылал с посыльным поесть-согреться, свои-то все проходы знали. А сидение на нейтралке затягивалось.
    На фронте людей можно было разделить на две категории. Одни стремились зацепиться где-то в тылу, вне зоны обстрелов, в любом качестве, в любом месте. Попав все-таки на фронт, и тут цеплялись за тыловые подразделения, сторонясь передовой, как черт ладана. Такие люди забывали одну простую истину — все предопределено, и если тебе предназначен снаряд или бомба, то найдут они тебя и в самом глубоком тылу, и будет это называться шальной снаряд, шальная бомба, а то и просто кирпич на голову с крыши. Бойся — не бойся, от своего не уйти!
    Вторая категория — это те, что стремились на передовую и искренне, сердцем рвались защитить тех, кто нуждался в защите. Душе на передовой было свободнее, чище — подальше от начальства, от бытовой суетни прифронтового существования. Лицом к лицу с опасностью для таких людей — самая надежная, безопасная позиция: все видно, можно и увернуться. Особо унизительно для таких людей — сидеть пескарем в щели и дрожать.
Антиподы.
    Игорю врезались в память две мимолетные встречи в первую неделю войны: двое его одноклассников, через несколько дней после выпускного бала. Первым на глаза попался Петька Терпсихоров, сын известного художника-баталиста, — с сияющими глазами, весь в спешке:
    — Сегодня свадьба, уезжаем в Австралию!
    И прокантовался в Австралии до Дня Победы.
    Через полчаса навстречу энергичным шагом не шла, а летела Наташа Пешкова, одноклассница с очень непростой судьбой: осталась после репрессий родителей практически одинокой, бездомной, привечали ее в доме подруги, помогали соорудить платьице — всем миром. У Наташки, чьи деды были офицерами русского флота, а равно и родители были непростыми — дворянской косточки, всех слизала советская власть, а как уж она сама уцелела — отдельный рассказ. Так вот эта Наташка бежала в военкомат — на фронт. И провоевала до сорок четвертого. Да не в тылах, а комсоргом танкового батальона, участвовала в форсировании Днепра на Букринском плацдарме, была не раз ранена, контужена. Женщина! Именно поэтому и не получила Звезду Героя, хотя и была представлена. Да и после войны мирную жизнь начинала журналистом в немирной тогда «Комсомолке». В послевоенные годы в ее семье долгие годы провела уже пожилая гражданская жена Колчака — Тимирева. Вся жизнь — фронт.
Одноклассница Бескина И. А. — Пешкова Н.Н. Ушла на фронт добровольцем в июле 1941-го, с фронта вернулась ст. лейтенантом. Воевала комсоргом танкового батальона.
    «Май 42-го года… Мама, помнишь, в московской школе училась когда-то вместе со мной некая Наташа Пешкова (она еще как-то пригласила меня на свой день рождения — этот вопрос разбирался на родительском собрании). Так эта самая Наташка — медсестра на фронте, спасла 46 бойцов, награждена орденом Ленина, вступила в партию…»
    Вот тебе и два типа в чистом виде. Игорь был третьего типа. Ему больше всего нравилось на нейтралке, на каком-нибудь наблюдательном пункте — вне зоны досягаемости. От начальства — дальше некуда, от тыловых дрязг-интриг вроде кого куда назначили, кому сапоги выдали, кому посылку не дали — и того дальше. Ну их всех! Душа с налетом авантюрности здесь чувствовала себя на месте. Идти в партизанский край — пожалуйста! Свободный поиск, свободный полет, никто тебя не связывает своими приказами — все зависит только от тебя, от твоего умения, находчивости, мужества, способности наступить на себя, когда страшно. Разведка — это была как раз та тяжелая фронтовая работа, для которой Игорь был создан. Но не все так просто, даже если есть кто-то справа за плечом с крылышками.
    На фронте Игоря постоянно угнетало одно: состояние незащищенности — от пуль, снарядов — это само собой, но от дождя, снега, от начальства, от противника, негде спать, нечего есть, нельзя помыться, сменять белье. Незащищенность от судьбы, брошенность в ее безжалостные зубы. Незащищенность от самого себя — способности отрешиться от ужаса, преодолеть страх, перебороть себя. Смерть гуляет на каждом квадратном метре — пули, мины, заградотряд, приказ начальства. Самым безопасным местом, спокойным иногда и оказывается самое опасное — нейтралка — ни вашим, ни нашим, а сам по себе.
    Давно замечено, что бравада, мат, лихое питье спирта и прочее — допинги, позволяющие ощущать, что ты еще что-то можешь, что есть еще внутри пружина. Чуть ее отпустил — и нездешним холодом ополаскивает душу. И вот у человека потухли глаза, он как будто посерел, съежился, опустился, перестал бриться, двигается как-то вяло, затосковала в нем душа, считай, что это кандидат на очередную пулю, осколок. А судьба выхватывает именно такого. Поэтому лучше всего — хвост пистолетом.

Флаг над городом

    Сидение на нейтралке затягивалось. Решающие бои за Холм начались на рассвете 16 февраля сразу и на северо-востоке, и на юго-западе от города. Кое-где удалось прорваться в передние траншеи противника, кое-где доходило и до рукопашных схваток. 17-го после артобстрела наших позиций немцы попытались вернуть передовые траншеи, было предпринято четыре контратаки. Город они сдавать без боя явно не собирались. Нашим на северо-востоке удалось приблизиться к окраинам города. Бои продолжались и последующие два дня. Но ясности, каковы же силы противника в городе, собирается ли он покидать Холм, не было.
    Разведчики со старшим лейтенантом Бескиным продолжали держаться на НП западнее города, имея под наблюдением главную дорогу по левому берегу Ловати, по которой только и могли передвигаться части противника. С флангов доносили, что значительные силы противника уже отодвигаются от города. Но что делается в городе? Только ли заслоны или что-то серьезное? Город продолжал держаться крепко.
    Вечером 19-го Болтакс послал на НП к Игорю связного с запиской, где сообщал о штурме города утром 20-го и приказывал Игорю с группой разведчиков, находившихся на НП, пробраться в город, взять там «языка», разведать обстановку — что там противник, уходит или закрепился. Для связи и своевременного доклада прислал полкового радиста с радиостанцией. На наблюдательном пункте, кроме Игоря, было еще несколько человек. Болтакс, понимая сложность и остроту ситуации с трибуналом, который спешил заграбастать Игоря до начала наступления, потому что потом — ищи свищи, отправил разведчиков в поиск прямо с НП! Передний край противника разведчикам был знаком достаточно хорошо. Выбрали наиболее безопасное место прохода в тыл — на стыке немецких подразделений. В разведку пошли вшестером: трое разведчиков, радист, сапер, командир — Игорь. Двоих оставили на НП. Когда почти миновали нейтралку, радист поскользнулся, упал, вывихнул ногу и при этом, самое обидное, повредил рацию. Рация — это ни много ни мало ящик весом килограммов десять, на лампах, с сухими батареями — и все в заплечном ранце. Радиста в сопровождении сапера пришлось отправить назад. Но задачу-то выполнять надо — дальше двинулись вчетвером.
    Ночь лунная, светлая, но ветреная, хорошо, хоть морозец не поджимал. Перешли Ловать по льду — по натоптанной немцами тропке. Вышли на шоссе — пустынно, тихо. О поимке «языка» не могло быть и речи. Вдруг увидели огонек в будке на мосту! Значит, есть часовой! Но, посовещавшись, решили не ввязываться в захват, вдруг в будке телефон, мало ли что, основная задача — город обследовать, взять «языка» именно там.
    Пересекли Ловать по льду второй раз, уже в самом городе, прячась в тени моста, ползком. Выбрались на высокий берег — прямо на городскую площадь с церковью и колокольней. И — удача! Часовой ходит вокруг церкви! Решили — брать!
    Подобраться поближе позволил ветер — на церкви под его порывами громыхал большой железный лист с надписью «Заготзерно» — видно было при лунном свете. Часовой ходил по кругу и, когда ушел за церковь, броском прижались к затененным углублениям в стене около колокольни. Часовой приблизился. Бросок! Взял часового Вася Пахомов, человек исключительной силы, взял так мощно, что явно сломал немцу позвоночник. Успели сунуть кляп, но немец так дергался в конвульсиях, что пришлось кончить дело финкой.
    Вася сокрушался, но сдержать себя мог не всегда: немцев ненавидел всех люто: дома, на Брянщине, немцы не только разорили его дом, но и убили детей, надругались над женой, так что соблюсти меру для него было испытанием.
    Оставалось надеяться, что раз есть часовой, то придет ему и смена. Труп спрятали, перевалив его в приоткрытое окно церкви, сели в засаду, замаскировались, предварительно замели, присыпали снежком кровь, скрыли следы борьбы. Игорь зашел внутрь церкви. А там склад боеприпасов, да какой! Смена часовому не идет. Прошел час, другой, дело к рассвету. Стало совсем светло. На площадь выехала кухня! С кашей! Из всех укрытий, землянок, остатков домов стали вылезать немцы — почесываясь спросонья, оправляясь тут же. К кухне выстроилась очередь, говор, толкотня, звон котелков, запах каши. А разведчики в соборе — в мышеловке! Куда деваться?
    Решение было единственным. Захватив пару пулеметов, побольше патронов, гранат, полезли наверх, на колокольню. Прихватили с собой и дымовые шашки — оранжевые, сигналить своим. На глаза попался сверток ярко-оранжевой ткани, потом оказалось — сигнальное полотнище с огромной почти красной буквой Т — для посадки самолетов.
    Разместили весь арсенал в проемах звонницы — пулеметы, гранаты, шашки с подветренной стороны… Ждать-то своих можно было долго, позиция на колокольне неприступна, боезапаса хватило бы. Но Игорь понимал, что через час начнется артподготовка штурма, накроют свои же. Своим обстановку не сообщить, рации — нет. Надо сигналить!
    И решили. Как только немцев на площади скопилось побольше, ударили сразу из двух пулеметов, шарахнули гранатами. На площади поднялась невообразимая паника — все без оружия, так сказать, в разобранном виде, с котелками. А пальбу подняли разведчики такую, что впору было подумать — прорвались в город крупные силы. Немцы кинулись врассыпную, кашевара с кухней кони понесли, повозка проскочила мимо моста, прямо с откоса в реку.
    «Рус, рус, партизан! Аларм!»
    Зажгли дымовые шашки оранжевого дыма и, разодрав полотнище сигнальной буквы Т на манер знамени, выкинули его с колокольни. На рассветном небе самодельное знамя по ветру развернулось, заполоскалось. Выглядело это очень красиво, но эффект нужен был не эстетический, главное — просигналить, чтобы наши увидели. Болтаксу доложили, что в городе стрельба, переполох и на колокольне — красный флаг! Понял — дело рук разведчиков. В это время вступила в дело наша артиллерия — туда все-таки успели передать, чтобы по центру города не били: там — свои.
    Паника в центре, на площади, свое дело сделала, сопротивление было ослаблено, сражаться пришлось в основном с подразделениями вокруг города. Из самого Холма противник так и не смог отойти, хотя, как потом говорили пленные, город должен был держаться еще пару недель. Немцы не успели взорвать мост, узкоколейную дорогу на Локню, хотя к столбам, опорам, рельсам были уже привязаны толовые шашки.
    Гарнизон «города — гитлеровской крепости» был разгромлен, было взято много пленных, трофеев. Дорога на запад была свободна, что позволило дивизии совершить пеший марш — за пять дней бросок более чем на 100 километров и достигнуть очередных немецких оборонительных рубежей лишь в районе Бежаниц.
    Как показывали потом пленные, немцы собирались уходить из Холма 24–25 февраля. Силою обстоятельств разведчики во главе со старшим лейтенантом Бескиным ускорили развязку. По существу, они поставили точку, выразительную и эффектную по форме, героическую, на высокой ноте от безвыходности. Другого решения не было. Сам этот рейд в тыл врага на грани максимального риска, выглядевший со стороны молодецким, был шагом именно в «быть или не быть),! Разведчики оказались в нужное время в нужном месте — 20 февраля 1944 года.

    Этим эпизодом было завершено многодневное — 945 дней оккупации и даже многолетнее, что еще страшнее, сражение за город — маленькую точку на среднерусской равнине, вокруг которой с тех дней тысячи братских могил — ухоженных, ритуальных, одиночных, забытых, безымянных и без счета душ, сгинувших без вести, еще ждущих упокоения.

    В самом начале повествования сказано было об американце Л. Бургдорфе, проявившем интерес к военным событиям в Холме, к Игорю как живому их свидетелю, тем более писавшему об этих днях. Так появилась в доме книга Оскара Перро «Крепость Холм» {Торонто, Канада, 1992., англ.} — латыша, воевавшего у немцев, — о событиях в Холме. Присланы были документы, естественно, копии материалов из архива вермахта и т. п., много интересного — все, что любезно предоставил американец. Многократно связывался он с Игорем по телефону через внучку, донимал дотошными вопросами и т. п., выпросил копии фрагментов книги «Выпало — жить!», над которой еще шла работа. Книга, написанная противником, «с другой стороны окопа», была издана в Канаде, читалась с интересом. Но еще интересней оказались архивные материалы и фотоальбом: немцы в Холме, на передовых, в окопах. Была даже фотография, где Гитлер жмет руку командующему крепостью — Шереру, фото ордена за оборону города. В текстах было смешно читать, что немцы осознали факт — из снега можно возводить укрепления. Немцы с завистью писали, что партизанам хорошо, им сбрасывали самолетами особую «сделанную из шерсти обувь» — они-то валенок не знали и т. д. и т. п. Но самое примечательное — сошлись две книги военных противников, причем написанные ветеранами примерно в одно время, через 50 лет после событий.

И, не оглядываясь

    Уничтожив немцев в городе, надо было, не теряя ни минуты, свернуться из боевых порядков в походную колонну. Командир полка Болтакс, как только прояснилась обстановка после захвата города, немедленно отрядил разведчикам коней с санями, свежую рацию, и был дан приказ: выйти в партизанский край к Черному озеру, наладить взаимодействие с отрядами партизан, чтобы отрезать путь немцам к отступлению. Был учтен имевшийся у Игоря опыт общения с партизанами в предыдущих выходах в тылы противника.
    Для Игоря стало ясно, что он оторвался от трибунальцев. Вот ведь проклятущие, мешают воевать людям, сами небось в бой не идут, в тыл противника не ходят, проедаются подальше от переднего края, дармоеды, а вот где надо, там их нет, когда высшее руководство принимает губительные для людей решения, не дают себе труда подумать о последствиях. А тут — привязались! На то и война с военными хитростями, кто кого перехитрит — тактика.
    Разведчики старшего лейтенанта Бескина, не теряя темпа, сразу после боя в Холме получив задание, немедленно направились в партизанский край для налаживания взаимодействия. Прихватили еще и у немцев лошадей с санями, погрузили оружие, боеприпасы, рацию и махнули по лесным дорогам в партизанский край.
    Пока двигались в санях по шоссе, на аэродроме увиувидели десятка два транспортных «Юнкерсов», то ли неисправных, то ли просто брошенных. Доложили и о них. Следующие части, шедшие после 312-го полка, также отметили в своих донесениях эти самолеты, как бы ими захваченные. Короче, в сводке Совинформбюро под Холмом было захвачено уже 108 самолетов противника! Бывало и такое.
    За операцию по взятию Холма дивизию наградили орденом Суворова — единственная награда за всю войну. Бескин получил орден Красной Звезды, который догнал его уже после войны, в Академии. Но это было потом… А пока…
    На марше можно было поразмышлять и о партизанском крае, который Игорь посещал уже не первый раз.
    Партизанский край — это обширные районы, преимущественно лесные, болотистые, куда немцы и не совались. Деревни продолжали жить обычной жизнью, даже существовали колхозы. Такие районы в тылу немцев были далеко не единичны. В подобный такой край Игорь уже выходил под Ильменем и под Старой Руссой.
    В этот раз по рации подвижной разведгруппе передали, что через два километра от того места, где находятся разведчики, будет санный поворот направо. Дорога пошла в указанном направлении, и через десяток-полтора километров по накатанной колее лошади домчали разведчиков до партизанской заставы, где уже были в курсе и гостей ждали. Еще пять километров по расчищенной дороге среди леса — штаб соединения. Пока ехали, Игорь обратил внимание — сбоку от дороги большой сугроб и на нем что-то не очень понятное: плакат и что-то явно взорванное. Санки промчались мимо, и все стало ясно без слов. На плакат€ «Так будет со всякой немецкой овчаркой», И В снегу воткнута голая смерзшаяся фигура бабы со взорванной нижней частью. Глаза скользнули: мало ли насмотрелись, еще и почище видели. Наконец, лошади остановились у места назначения. С партизанами договорились, что они выйдут на Локню, на перекрытие железной дороги, отсекут отход противника.
    Дали отдых лошадям, покормили их, подкрепились сами. Рейд к партизанам занял почти двое суток, возвращались другой дорогой, С полком связь держали по рации.
    Встреча со своими была назначена У определенной развилки. Подъехали, пересекли одну из дорог, подходящих к развилке, вышли понаблюдать на пригорок. С высотки было видно, что головной батальон полка движется по одной дороге, а штаб полка без охранения свернул на другую! И тут же увидели, что по дороге, по которой уходит штаб, копаются немцы, явно оборудуя заслон. Еще немного, и колонна штаба выйдет из ложбинки на пригорок прямо в поле зрения немцев, напорется на них. Рации свернуты по-походному, на ходу не работают. Оставалось одно — на санях по целине, наперерез. Сани заметили, движение остановилось. Когда разобрались, в чем дело, не только смогли повернуть на нужную дорогу, но и успели ликвидировать заслон. Вернули на правильный маршрут заблудившийся штаб полка. Ситуация была острая, но достаточно рядовая для условий фронтовых.
    Пока полк добрался до Локни в пешем строю, там уже были партизаны. И шел там уже не бой, а скорее грабеж — партизаны потрошили оставленные немцами вагоны, выгружали все, что попадалось, на машины, повозки. С одной стороны, вроде бы по-хозяйски, а с другой — не по-военному.
    После Локни полк без задержки двинулся на Бежаницы. Лошади и сани здорово выручали разведчиков: везде Поспевали первыми. Справа и слева от дороги на холмах разведчики увидели немецкие артиллерийские позиции, дзоты. Стало ясно, что именно тут немцы собираются остановить своих преследователей. Игорь доложил командиру полка Болтаксу по рации обстановку, и тот сказал, что будет разворачивать полк в боевые порядки прямо с хода. Разведке было приказано выяснить обстановку внутри города — перед Бежаницами то ли только заслон, то ли дальше проходят развитые позиции обороны.
    Изучив карту, командир разведки Бескин увидел, что правее их — ложбинка ручья, который протекает через центр города. Ложбинка эта густо поросла кустарником, и группа разведчиков с рацией двинулась по ручью. Лошадей пришлось оставить. Прогулка в феврале месяце, в оттепель, по колено в воде — не из приятных, но кустарник хорошо маскировал группу. Удалось выйти чуть ли не в центр города. То, что там увидели, — вдохновило: панические сборы, что-то горит, немцы спешат убраться из города вон. Крупных подразделений в городе не обнаружили, одни заслоны. Доложили в полк. Достаточно оказалось одного батальона и полковой артиллерии, и все заслоны были сметены.
    Разведчикам, которые только и успели поменять промокшие валенки на сухие, снова приказ: догонять отступающих немцев, висеть у них на хвосте, выйти на железнодорожную станцию Сущево — западную часть Бежаниц и проследить, куда будут отходить немцы — на Новоржев — Пушкинские Горы или на Красный Луч. Если последнее, то немцы нависают над флангом и могут нанести чувствительный удар. На переезде стало очевидно — на Новоржев, то есть немцы отступают. Доложили в штаб. И, пока работала рация, Игорь увидел, что на дороге на Красный Луч застряла легковая автомашина с немецкими офицерами, заодно доложил, что постарается их захватить.
    Пятеро разведчиков обстреляли машину из автомаТОВ, немцы попрятались в нее, но, когда разведчики попытались к ней приблизиться, вдруг неожиданно справа из кустов по ним раздались винтовочные выстрелы: ктото прикрывал отход. Пришлось залечь в кюветы, залитые талой водой. Немцы снова попытались выскочить из легковушки и толкнуть ее, снова их обстреляли разведчики, а в ответ — огонь из кустов. И так несколько попыток. Но тут обнаружилось, что кончаются патроны. До машины — метров сто, до кустов, откуда стреляют, — метров двести пятьдесят. Но упускать такую добычу не хотелось. Игорь принял решение — свой запасной полный диск с патронами оставил ребятам, а сам рванул за подкреплением. Булыжное шоссе спускалось вниз, хоть немного прикрывая его бег, и, не избежав искушения, для скорости побежал по шоссе. Через две-три секунды — удар по ноге! Кинулся в кювет с водой, бросил взгляд на валенок — из него странно, наружу торчал клок войлока. Видимо, пуля рикошетом от булыжника пробила валенок, ступню и вышла через палец наружу.
    В спешке боли сразу не почувствовал. По кювету, по воде, пригибаясь, выскочил из зоны обстрела. Кое-как добрался до железнодорожного переезда, полк уже прошел, через переезд двигался штаб дивизии. Игорь нос к носу столкнулся с командиром дивизии полковником Черепановым, которому быстро доложил обстановку на дороге. Туда срочно направили на подмогу дивизионных разведчиков. Легковушку захватили, в ней оказались не немцы, а полицаи в форме.
    Валенок был мокрый от воды, набух кровью, видно, были перебиты крупные сосуды. Медсестра комдива, разрезав валенок, перевязала ногу, наложила жгут. Черепанов тут же распорядился — доставить в госпиталь. Только что на станции Сущево приземлился связной самолет, к нему и отправили раненого.
    В самолетике ПО-2 для двух раненых нашлись места в контейнерах под крыльями. На всякий случай замотали Игорю ногу ватником, задвинули крышки — и в воздух; первый в жизни полет! Минут через двадцать, когда Игорь уже прилично подмерз, — посадка. В деревне Губаны базировался авиаполк Василия Сталина, там же был госпиталь для легкораненых, здесь же располагался горсовет Великих Лук, настолько был разбит город.
    В госпитале легкораненые радовались, что живы и пока целы, тем более когда за ними ухаживают, моют, укладывают в постель, веселые санитарочки отбивались от молодых парней, особенно в бане, когда их мыли — окатывали шайками холодной воды, — гомон, хохот, шуточки. И еще хорошо, что наши наступают, а не торчат в обороне.
    В госпитале наконец можно было отпустить взвинченные за последние дни нервы: провокация немцев с третьим батальоном, затем охота за Игорем трибунальцев, взятие Холма, рейд к партизанам, несколько стычек на дорогах, ранение. Главное — он жив и оторвался от трибунальцев насовсем.

    Рана зажила достаточно быстро, и в конце марта Игоря уже выписали. При выписке дали новое обмундирование — от сапог до шапки. Направление Игорь получил, но не в полк, куда очень просился, а на Отдельные курсы усовершенствования офицерского состава разведки, в Вышний Волочок. Начинался новый этап фронтовой жизни.

Ученье — свет

    В Вышний Волочок Бескин добирался с попутчиком, командиром взвода разведчиков Федором Ивановым, имевшим направление, как он сказал, на те же курсы. Федор уговорил Игоря добираться через Торопец, где у него есть знакомая. Знакомую нашли, заночевали. После ужина Игорю постелили в проходной комнате на полу. Утром что-то долго было тихо. Игорь решил вставать. Вошла хозяйка и сказала, что Федор пошел отмечаться в комендатуру.
    Полушубок, валенки Федора на месте, а нового обмундирования Игоря — нет, ни шинели, ни кителя, ни сапог. А главное — и денежного аттестата, карточки кандидата в члены ВКП(б). Хорошо, что спать лег в брюках — в кармане остались удостоверение личности, вещевой и продовольственный аттестаты, направление на курсы. В комендатуре, как и следовало ожидать, ни о каком Иванове слыхом не слыхивали, но обещали сообщить, как объявится. Сутки прошли впустую. Надо было пробираться к месту назначения в Вышний Волочек.
    Дороги развезло, а на ногах валенки, потертый полушубок — без погон, хорошо, хоть свитер остался на теле. Видок подозрительный. Когда добрался наконец до Волочка и монастыря, где разместились курсы, дежурный долго и недоверчиво рассматривал подозрительного типа, потом взял документы, сказал «ждите» И ушел. Наконец, появился, пригласил к начальству.
    В приемной начальника курсов Игорь снял полушубок и, оставляя на полу мокрые следы, в свитере, без кителя вошел в кабинет. Представился по форме. Начальник курсов сидел за столом против света, было видно только, что человек немолод, лица не рассмотреть.
    — Ну, Игорь, рассказывай, как дошел до жизни такой? — голос добрый, улыбчивый, чуть-чуть знакомый.
    Бывает же! Полковник Воробьев Георгий Васильевич, начальник курсов — старый друг дома, еще из раннего детства, да не просто друг дома, а друг маминой юности, влюбленный в нее, как потом выяснилось, на всю жизнь, и вот — начальник! Удача-то какая!
    Повел Игоря домой, дал отмыться, привести себя в порядок, выделил кое-что из своего обмундирования, накормил и отправил в казарму: я для тебя — начальник курсов, а когда буду Георгием Васильевичем, за тобой пришлю. Все ясно?

    Преподавал он, кроме прочего, и общевойсковую тактику, и только из его объяснений Игорь впервые многое понял и про организацию системы огня, и про построение боевых порядков, и прочая, и прочая, то, что вдалбливалось в далеком тюменском училище в 42-м году молодым Офицерам как катехизис, без объяснений сути, глубинного смысла, назначения. Занятия шли по десять часов в сутки, зачастую — по ночам. Обучение на курсах разведчиков дало многое, и не только в ведении боя, но и в тонкостях разведки. Еще до войны, в школе, Игорь увлекался химией, добавились сведения по изготовлению взрывчатки и ядов из подручных средств, в том числе из муки, сахара и прочего, учили технике владения различным, в том числе немецким, оружием. Тренинг был неплохой.
    Недели пролетали быстро. Георгий Васильевич несколько раз отпускал Игоря на воскресенье в Москву, к родным, но так, чтобы в понедельник к утренней проверке быть в строю, почти всегда удавалось, хотя приходилось спрыгивать на ходу поезда у стен монастыря. Курсантам даже предоставляли такие блага, как посещение местного театра. Игорь был один раз, давали «Сильву» — убожество беспросветное, но для многих после фронтовых дней это был праздник.
    Но и тут, оказавшись в тылу, Игорь не мог не ввязаться в историю. Как говорится, тихого бог наведет, а резвый сам наскочит: офицерам на дополнительный паек давали по четвертушке селедки к обеду, на столик — одну штуку на всех. Ценный продукт для голодного военного времени не делили, а отдавали по очереди каждому, а уж тот распоряжался как хотел — меняли на толкучке на то, что кому нужно было, на самогон. С продуктами в те времена проделывали иногда невероятные вещи. Так, работница хлеборезки на курсах попалась на том, что большим шприцем впрыскивала с вечера в буханки воду, хлеб становился тяжелее, и ей оставался «навар» В виде нескольких буханок при выдаче пайков. Когда это обнаружилось — ее чуть не растерзали. Так вот, простейшую «самодеятельность» С селедками решили пресечь политработники: запретить! Подавать на стол только нарезанную! Офицеры на толкучке — безобразие! Офицеры возмутились и решили «воздержаться» от селедки вообще — два-три дня никто к селедкам не прикасается, начальство полезло в бутылку. Бунт! Коллективный отказ от пищи! Понаехали из политуправления фронта — выявлять зачинщиков. Источник идеи известен не был, но вездесущие «стукачи» валили и на Игоря в том числе. На второй день пребывания комиссии все повторилось — к селедке никто не притронулся, но Игорь в тот день был дежурным по курсам, то есть еще до обеда, раньше всех снял пробу на кухне, дал разрешение на обед, а за общими столами не присутствовал, а результат тот же: селедка осталась на тарелках. До Игоря так и не добрались, комиссия «понавставляла фитилей», пятерых боевых офицеров-разведчиков под разжалование — из-за селедки-то! — и уехала.
    Правда, хотя и не за селедку, но ему вкатили строгий выговор по партийной линии за утерю кандидатской карточки, уплывшей вместе с обмундированием в Торопце. Георгий Васильевич еще тогда весьма прозорливо посетовал, что Игорь, идеологически правоверный, указал в рапорте об украденной вместе с другими документами кандидатской карточке члена ВКП(б). Никаких учетных карточек, а тем более передачи их на фронте из части в часть тогда не было, и будущее показало глубокую мудрость старого Георгия Васильевича. В те годы быть беспартийным было как-то неудобно перед другими — белая ворона, — а с другой стороны, оставаться вне партии было даже безопаснее, чем таскать эту петлю на шее. Много хуже было оказаться исключенным из партии или иметь партийные взыскания, что делало тебя партийным парией. Старый большевик Воробьев, вроде бы праведный партиец, был мудр, а может быть, предвидел, что будет лет через пятьдесят, в девяностые годы?
    Вспомнилось Игорю прочитанное в попавшей в руки разведчиков немецкой газете «разъяснение» гиганта демагогии и парадокса рейхсминистра Геббельса, ближайшего сподвижника Гитлера. Отправляющиеся на Восточный фронт немецкие солдаты спросили его: «как же так, мы воюем с русскими, но русские славяне, а славяне произошли, как и немцы, — от арийцев?». Геббельс, ничтоже сумняшеся, ответил так: «русские были славянами, но перемешались с татарами и стали большевиками!» А чем лучше была наша казуистика большевиков, выдающих истины в последней инстанции — и не моги сомневаться! Все — во спасение человечества, как минимум зеркальное отображение, да и только.
    Четырехмесячные курсы закончились быстро, новое назначение — на фронт. Просился Игорь обратно, в свою 26-ю дивизию, но его, теперь уже старшего лейтенанта, направили в 123-ю Лужскую стрелковую дивизию заместителем начальника разведки дивизии.
    На вокзале при отъезде из Вышнего Волочка прицепилась цыганка, ну как банный лист, — лейтенант, лейтенант, все про тебя скажу и все знаю! Говорила она потом что-то всего много, но запомнилась Игорю одна фраза: «Жить тебе, лейтенант, больше тридцати пяти лет!». Игорь просто подпрыгнул от радости: «значит, живой буду, до победы доживу! А 35 лет — это уже старик, зато еще 15 лет жизни, долгих 15, ура!».
    А до конца войны 292 дня и тысяча возможностей не дожить до дня Победы…

На новых дорогах

    Дивизия, в которую Игорь получил направление, воевала ранее на Ленинградском фронте, в это время ее передавали Второму Прибалтийскому фронту, инаходилась она на марше, на ходу получая пополнение. Отыскать ее и догнать в таких условиях было задачей не из простых. Из Москвы, куда Игорь успел мотнуться на сутки после Вышнего Волочка, добрался поездом до Новосокольников, а дальше — на попутных, перекладных….
    Через Невель прошел пешком, город еще не был разминирован после освобождения, и на его глазах грузовую машину, шедшую по той же улице, разнесло в клочья взрывом мины. На железнодорожном переезде в сторону Пустошки, где предстояло догонять дивизию, двигался в нужном направлении грузовой состав. На платформах — ящики с боеприпасами, конечно, охрана. На ходу Игорь вскочил на подножку. Ближайший охранник с третьей от него платформы начал кричать, чтобы убирался. Поезд набирал скорость. Охранник кричал, что будет стрелять, но Игорь укрылся за ящиками со снарядами, и тот понял, что стрельба невозможна — вся платформа взлетит в воздух. Неподалеку от Пустошки Игорь спрыгнул на ходу с поезда на подъеме, когда скорость снизилась. Увидел, что неподалеку проходит шоссе, по которому движутся воинские колонны. В такой ситуации найти свою дивизию — уже дело техники, поиска, на то и разведчик.
    В штабе дивизии, куда наконец прибыл Игорь, сказали, что должность его уже занята, и направили начальником разведки полка, то есть на ту же должность, с которой он уезжал учиться. Обидно! Командир нового для него 255-го стрелкового полка полковник Козлов после внимательного и интеллигентного Болтакса показался Игорю очень несимпатичной личностью: грузный, неповоротливый, медлительный. Взвод разведки полка формировался на ходу, из пополнения, людьми зачастую случайными, переводчика в полку не было. И вообще все было не так! Новый полк, значительно меньшая штатная численность, новые люди, незнакомая обстановка, а времени на адаптацию не было. Шел август 1944 года, обстановку нужно было выяснять, адаптироваться на ходу.
    Август сорок четвертого в Латвии был непростым. Много лет позднее это словосочетание «Август сорок четвертого» вошло в подзаголовок названия романа В. Богомолова «Момент истины», прочитав который Игорь и возмутился, и посмеялся. Все было с точностью «до наоборот». Для него, свежего в той обстановке человека, все выглядело по-другому.
    В романе ситуация была представлена так, что, по данным контрразведки, в этом районе отступающие немцы забросили к нам в тыл массу диверсантов и шпионов, которые якобы должны были подготовить площадки для крупного авиадесанта. По приказу Сталина все соединения и части на этом участке фронта были переподчинены СМЕРШу, о котором каждый фронтовик «тепло» вспоминает и знает, сколь великие стратегические и тактические «таланты» были присущи его офицерам. Что реально происходило тогда на местности, понять было в действительности непросто.
    О СМЕРШе надо сказать несколько слов. Эта неуклюжая аббревиатура расшифровывалась как «смерть шпионам», а прикрывалась ею военная контрразведка, которая имела «своих» во всех подразделениях. В полку это был офицер в звании не менее капитана, при нем отделение охраны и конвоя, писарь и пр. — все в отдельных землянках и на довольствии со штабной кухни. «Стукачи» — в каждом взводе, роте. Их весьма «любили», а высвечивались они в боевых условиях довольно быстро. Тех, кто особенно усердствовал, почему-то очень «любили» шальные пули, и попадали они по чистой случайности всегда в спину, и все-таки «стукачи» держали под подозрением практически всех. Неосторожное слово, взгляд, и того и гляди попадешь к такому «на карандашик», а дальше могло дойти и до штрафного подразделения типа того, которым командовал капитан Храбров, или проще — «митькой звали». Отсюда и «теплое» отношение ко всем, причастным к сему ведомству — СМЕРШу.
    На одном из привалов Игоря вызвали в штаб корпуса для объяснений по поводу новой должности в дивизии. Он проголосовал на шоссе, подобрал его попутный фургон с радиостанцией, в пути разговорились. Ребята, давно тут воевавшие и державшие радиосвязь с крупными штабами, объяснили старшему лейтенанту, лишь вторые сутки находившемуся на этом участке фронта, существующую обстановку. Дело представилось так. Не умея командовать войсками, тем более в условиях подвижного фронта, смершевцы умудрились на одну и ту же территорию вывести войска Ленинградского, Второго и Третьего Прибалтийских фронтов. Получилась форменная Ходынка, и Игорь вломился именно в эту драматическую неразбериху. Смершевцы накрутили все, что умели, — понаставили сплошные заградотряды, заблокировали передвижения войск, их маневры. Но ни диверсантов, ни шпионов как-то не удавалось обнаружить. Немцы, наверное, сказали смершевцам спасибо за неожиданную передышку в нашем наступлении, в их преследовании. Наши войсковые соединения, наперемешанные смершевцами, пришлось потом почти две недели растаскивать, разбираться, кому куда наступать и с какими задачами. Причина же смершевской активности была проста: война заканчивалась, противник отступал, уплывали возможности наполучать орденов-званий, вот и подсуетились… В. Богомолов явно писал свой роман по материалам, донесениям, отчетам именно смершевцев, не исключено, что и по их заказу, отсюда, как понял из разъяснений попутчиков Игорь, и расхождения в оценке происходящего.
    В штабе корпуса, куда он наконец добрался, обещали все утрясти с должностью «как только, так сразу». Заодно определили в полк переводчика лейтенанта Кацмана Исаака Григорьевича, почтенного — для Игоря — лет 40–45 ленинградского архитектора. Как потом выяснилось, во время блокады его, умирающего от голода, подобрали на улице солдаты, накормили, а когда узнали, что он знает немецкий язык, определили к переводчикам. Но в разведотделе корпуса Кацман не сошелся характером с начальством, посему его «опустили» в полк.
    Игорь любил людей нетривиальных, именно таким и был Кацман — аккуратен, вежлив, нетороплив — одним словом, петербуржец, они быстро нашли общий язык. Но иногда Игорь клокотал: идет бой, он с переднего края по рации срочно передает обстановку находящемуся при штабе Кацману. Надо быстро нанести на карту данные разведки о противнике. Исаак Григорьевич принципиально не признавал, полагая глупостью, всякие шифровки и коды вроде «огурцов не хватает» или «карандашей перевести в квадрат такой-то» и говорил в эфир прямым текстом, повторяя при этом, как он все понял. И, когда Игорь попробовал на него в сердцах рявкнуть в микрофон, чтобы тот говорил и работал побыстрее, Исаак Григорьевич, игнорируя боевую обстановку, ответил: «Игорь Александрович, я так не умею, и вообще, если будете ругаться, я отключу рацию, пока вы не успокоитесь!». Возьми ты его такого за рубль двадцать, разговаривает в бою, как в ленинградской квартире по телефону.
    Для себя Игорь отметил интересное, многократно проверенное наблюдение. В госпиталях, несмотря на длительное лежание рядом, в одной палате, с людьми не завязывались дружеские отношения. Каждый сам за себя, каждый со своими болями, страданиями, при внешне внимательном и даже заботливом отношении друг к другу, взаимопомощи. А вот душевных узелков не получалось. Чаще всего человек как бы замкнут сам на себя. Другое дело на передовой, тут складывались подчас удивительные взаимоотношения сердечности, дружбы, которая потом протягивается ниточками через годы-десятилетия. Наверное, потому, что без взаимопонимания, без надежды на взаимовыручку, поддержку в окопе просто не выжить психологически, там человек на пике своих моральных возможностей. И еще — далеко не последнее обстоятельство в отношениях, особенно для людей с червоточиной в душе, — страх самосуда. Будешь сволочью — пойди, докажи потом кому, что не шальная пуля догнала тебя. На передовой, как нигде, важнее всего чувствовать, что рядом надежный человек справа и не менее надежный — слева. А уж в разведке надежда на каждого, как на самого себя, как на пальцы своей руки. Дрогни один — всем конец, и это создавало спайку сначала чувством взаимоответственности, а потом уж и дружбы.

Прибалтика — не Россия

    Жизнь в новой фронтовой обстановке затягивала. Пока «разваривали» смершевскую кашу, переподчиняя снова соединения командармам, полк приблизился к Резекне и вступил в активные боевые действия. В основном преследовали отступающие немецкие части, но кое-где противник закрепился серьезно и уходить намерений не имел. Бои вспыхивали то там, то здесь, а разведка, как всегда — впереди.
    «12.9.44… Дорогие мои! Жив. здоров, был несколько дней в боях. Обстрелялся. Позади уже самое главное — первые бои после пребывания в тылу. Сейчас в походе, в Прибалтике, о наших делах вы читали в газетах…»
    Подошли к Вилянам в походном порядке, разведка — на своем месте, в голове колонны. На пересечении шоссе и железной дороги обнаружили заслон противника. Немцев — не менее роты, а разведчиков — неполный взвод, в задачу разведки бой не входит, тем более — силы неравны, но пока полк предупредишь, а он — на подходе, можно и не успеть…
    Еще по опыту боев под Старой Руссой Игорь всегда таскал в разведку трофейные фаустпатроны. Над ним подшучивали, считали блажью, но он-то знал, что к чему, тем более что наши тут еще фаустпатроны применять не пробовали. Уходить надо было под прикрытием, и Игорь пальнул фаустпатроном по стоявшему у переезда товарному вагону — все равно по чему: патрон должен обо что-то стукнуться, тогда взрыв наделает много шума, и можно будет благополучно отойти. И вот фауст долбанул по вагону, в котором оказались боеприпасы! И начали рваться, да и как! Осколки полетели во все стороны и до небес! Немцы рванули в одну сторону, а наши разведчики — в другую. Шороху навели — будь здоров, своих тем самым предупредили и заслон немецкий разогнали. Авторитет разведчика Бескина в полку утвердился, к нему стали прислушиваться.
    На водохранилище Айквисте разведчики выбили охрану электростанции. Впереди была Мадона. Подвижная группа разведчиков на «Виллисе» была в городе первой, быстро прочесали город — немцев не было — ушли.
    В Мадоне дивизию поставили на переформирование. Городок поражал чистотой, благопристойностью, уютом, на улицах пышно доцветали ярко-алые канны, туи самых разнообразных форм, развесистые деревья и пирамидальные, как кипарисы, и прочее придавали городу забытую южную прелесть, Поселились по-человечески, в домах с постелями. Игорь за долгие недели впервые обстоятельно отмылся, привел себя в порядок. На улице с удивлением увидел действующую парикмахерскую — первую за дни войны. Парикмахер-латыш принял его не то чтобы подобострастно, но с профессиональным пиететом. Беседу вели по-немецки. Игорь похвалил парикмахерскую, оказалось — это филиал, но в эти дни нет клиентов. Родился каламбур из филиала — «фелехалл» — пустой зал. Каламбур был принят отлично, латыш даже платы не взял. А как приятно было чувствовать себя чистым, подстриженным, гладко выбритым, свежим — это за много дней. Цивилизация — это хорошо! В Мадоне хотелось остаться, любоваться осенними цветами, забыться, отключиться от войны… О том, что первыми вошли в город разведчики под командой старшего лейтенанта Бескина, через много лет узнали по документам местные юные краеведы и курсанты военного училища. При въезде в город на каменном откосе много лет, как потом рассказали Игорю, долго сохранялась памятная надпись, сделанная горожанами к одному из Дней Победы.
    Через несколько дней Мадона приглянулась начальству под какой-то крупный штаб, а полк передислоцировали неподалеку — на мызу Эргли, где задержались еще на неделю. Игорь не терял времени даром, в красивом доме типа замка оказалась отличная старинная библиотека. Набросился на книги, как голодный. Среди книг, многие из которых были и на русском, попалось даже двенадцатитомное, изумительно иллюстрированное старинное издание «История проституции», где, например, Клеопатре и Екатерине Второй было посвящено по тому. По вечерам офицеры развлекались — Игорь читал, переводя им с немецкого, цветными иллюстрациями восторгались…

Фельдпоnицай Руфь

    Полк повернули на Ригу. Бои шли уже за каждый клочок, потери были большие. Как-то после дневного боя за Сунтажи перестрелка затихла, наши и немцы оказались на разных склонах небольшой высотки. Игорю доложили, что на нейтралке стонет раненый немец, зовет на помощь, решили взять «языка». Поползли, в темноте услышали, что раненого окликают. На помощь с той стороны тоже ползут. Стали дожидаться: брать раненого ненадежно, вдруг отдаст богу душу еще до допроса, а тут ползут здоровые. Сделали засаду, благо разведчиков наших было человек десять.
    На помощь немцу раненому ползли двое. В плен их взяли тихо — всех троих: раненого, фельдфебеля и офицера-женщину из военно-полевой полиции. По дороге на командный пункт раненый преставился, а остальных Игорь сразу же допросил. Доложил по рации в дивизию развед-сводку, в том числе и результаты допроса пленных. Из дивизии доложили в корпус, оттуда приказ: с женщины глаз не спускать, начальник разведки лично за нее отвечает, ждать для нее особый конвой из корпуса.
    На следующий день полк вывели из боя, поставили на 3–4 дня на пополнение. Все эти дни женщина жила в землянке Игоря под охраной. Поговорить время было.
гecтaповкa Руфь
    Руфь Шнееман, ровесница Игоря, родом из Кенигсберга, С детства была в гитлерюгенд. Потом пошла работать в гестапо. Убежденная до обожествления идеи нацистка. Когда ее брата отправили на передовую, она попросилась туда же, в военную полицию (аналог нашего СМЕРШа). К брату и ползла на помощь с фельдфебелем. К русским относилась презрительно. «Вы недочеловеки, недостойны быть среди цивилизованных народов Европы. Мы понимаем, — говорила она, — эту войну мы проиграли, но с вами воевать невозможно. Вы дикие люди, никаких правил не признаете. Все равно Великая Германия восторжествует, и вам укажут ваше место. Что заслужили, то и получите».
    Презрение Руфи к пленившим ее было смешано с брезгливостью ко всему, что она видела: убогому быту землянки, тем более — жилищу обер-лейтенанта Игоря, к грубой пище, которую ординарец приносил в одном котелке на двоих — для нее и старшего лейтенанта, к солдатам, которые ее стерегли. Это была умная женщина, она все понимала, даже, может быть, глубже, чем начальник разведки Бескин.
    Через несколько дней за пленной гестаповкой прислали конвой. Прощалась она очень церемонно. Поблагодарила за гуманное обращение, за то, что Игорь не воспользовался ее беззащитностью, чего она опасалась, за то, что ее не пытали и даже сносно кормили. Потом попросила разрешения обратиться с последней просьбой, как офицер к офицеру: «я знаю, что меня сошлют в Сибирь, и я оттуда не вернусь, там погибну. — Она протянула Игорю маленькие фото: — Моя фотовизитка, и фото моего дома, где в Кенигсберге живут мои и брата родители. Прошу вас, сообщите родителям о судьбе их детей».