Скачать fb2
Тайное становится явным

Тайное становится явным

Аннотация

    В смертельной схватке двух мощнейших тайных организаций России – «Бастиона» и «Ордена» – наступает решающий этап. Руководство «Бастиона», ранее безжалостно искоренявшее коррупцию в стране, само коррумпируется и начинает уничтожать своих прежних соратников. Оно заманивает Павла Туманова в ловушку, в результате чего он попадает в руки «Ордена» и его зомбируют в секретной лаборатории. Дину Красилину «Бастион» внедряет на военную базу противника под видом курсанта, где она должна организовать диверсию – и наверняка погибнуть. Но Дина совершенно не согласна с таким раскладом: она хочет спасти Павла и выйти из игры…


Сергей Зверев Тайное становится явным

    Из записи допроса. 11.07.20.. г. 6.30 утра.
    – Слишком рано, спать хочу… Это что за «ежовщина», господа?
    – Вы понимаете, Дина Александровна, что совершили акт измены?
    – Как вы смешно выражаетесь, молодой человек, – акт измены… Да вы сущий златоуст. Меня, к вашему сведению, зовут Любовь Александровна Ушакова, и я не понимаю, о чем вы так витиевато… И чем, собственно, вызвано ваше стремление в три часа ночи…
    – Вас зовут Дина Александровна Красилина. Давайте забудем про липовые имена и клички. Или еще лучше – оставим их нашим друзьям из тайных обществ. Вы обвиняетесь в намерении покинуть страну в момент исполнения служебных обязанностей.
    – Вы имеете в виду эти смешные загранпаспорта?
    – Естественно. А также в том, что, покинув тайгу, вы не вышли на связь со своим начальством в Иркутске. Вы, похоже, и впредь не собирались, нет?
    – Вы не уверены, собиралась я или нет. Так что перестаньте гадать. А мое поведение… Это не есть… акт измены. Моя персона ничтожно мала, и едва ли ее присутствие на рабочем месте живой и невредимой вызовет фурор в рядах работодателей.
    – Вы владеете информацией, способной изменить положение дел в стране. Ее сокрытие – не просто государственная измена. Это игра в стане врага, уважаемая Дина Александровна.
    – Идите к черту. Это не намеренное сокрытие.
    Пауза.
    – Охотно допускаю. Хотя не уверен, допустят ли другие. Ладно, бог с ними, другими. Но вы нарушили все существующие инструкции. Вы разделили информацию с посторонними, вы действовали, как сопливая дилетантка, грубо вмешиваясь в работу параллельных структур. После вашего наезда на Эрлиха нам пришлось срочно его брать – хотя не были до конца отслежены связи и механизм как шпионской, так и воровской деятельности. Но он открыто запаниковал. В итоге из-за ваших эгоистических устремлений мы остались в ущербе.
    – Я не знала, что вы продолжаете разрабатывать Эрлиха… Хорошо, я совершила ошибку. Каюсь. Но извините, не… акт измены. Я пять лет работаю на вашу организацию, хотя между нами, девочками, говоря, ничем ей не обязана. И все пять лет таскаю вам каштаны из огня. Благодаря моей (в том числе) деятельности была уничтожена лаборатория психологической обработки человека на Горном Алтае. Благодаря моим бессонным ночам была составлена карта распределения «обработанных» чиновников НПФ на ключевые посты в управленческом аппарате, позволившая через четыре года их бесшумно убрать. Благодаря моей, наконец, журналистской деятельности в эмиграции удалось арестовать счета многих высокопоставленных фигур из Национал-патриотического фронта, занимающихся поставками в Европу небезызвестного препарата А-1, и вывести на чистую воду группу Беляева-Казанского, которая намеревалась на выгодных для себя условиях вступить в сговор с представителями финансовых кругов Запада…
    Легкий смешок.
    – Группа Беляева-Казанского была подставлена самим Орденом – не вы ли принесли нам эту информацию?.. Ладно, простите, Дина Александровна, вас в этом не обвиняют. Никто не умаляет ваших прошлых заслуг и не пытается их опротестовать. Что было, то было. Даже чисто по-человечески мы понимаем: вы устали. Вы встретились с любимым человеком и решили связать с ним дальнейшую судьбу, полностью выйдя из игры. Легкомысленно, но по-людски понятно.
    – Где вы держите моих спутников?
    – С ними все в порядке. Правда, девочка у вас какая-то нервная, Дина Александровна. Дерется, чушь прекрасную несет…
    – А Туманов?
    – Туманов спокоен, ведет себя грамотно. Но наши работники на всякий случай уже не подставляют ему свои челюсти. От греха подальше. У лейтенанта Симакова две трещины на скуле, он сильно расстроен. И есть с чего. По наблюдениям медиков даже перелом срастается куда быстрее, чем трещина.
    – Простите его, он такой дикий.
    – Охотно. Я не Симаков. Вы не волнуйтесь, Дина Александровна, ваших спутников не истязают и не насилуют. Полагаю, в случае примерного поведения им даже не придется идти в камеру.
    – Вы заговорили по-другому. Минуту назад вы обвиняли меня во всех смертных грехах…
    Новый смешок.
    – Вышли мы все из народа, Дина Александровна. И замашки у нас исконно народные. Меняем гнев на милость – как ветер направление…
    – Мы находимся у вас второй день. Я рассказала абсолютно все. Почему нам не доверяют?
    – Вашим словам доверяют. Не доверяют вашим поступкам. Ваша дальнейшая судьба решается. Она будет зависеть от многих факторов, в том числе и от тех мероприятий, которые мы проведем независимо от вас. А сейчас давайте пройдем в соседнюю комнату – там есть ручка и очень много чистой бумаги, – где вы подробно, до мельчайших нюансов опишете базу и все подслушанные вами разговоры. Особенно нас интересуют люди с именами Александр Николаевич и Алла Викторовна.
    – Слишком много писать. Я с вами графоспазм заработаю…

    Из записи допроса 11.07.20.. г. 23.55
    – Спать пора, черти… У вас что, жены нет или поругались?
    – Ваша фамилия – Туманов? Павел Игоревич Туманов?
    – Вероятно, да. А также Шумилин, Налимов, Денисов, Князев, Сибиряк, Беркут, а в школе меня еще окрестили Пашей Ластиком – за умение грамотно выскребать двойки из журнала. Спрашивайте по существу.
    – Вас идентифицировали по старым фото из дела «Бест».
    – Я что, труп – меня идентифицировать?
    – М-да, смешно… Вы действительно пару месяцев носили фамилию Князев. Операция в Забайкалье прошла блестяще, как, впрочем, и большинство операций с вашим участием.
    – Особенно последняя. Когда при моем непосредственном участии был уничтожен костяк группы Беляева-Казанского, и вы не придумали ничего интереснее, как разнести меня в клочья. Я только не понял – это благодарность или дисквалификация?.. Кстати, еще не поздно. У вас есть прекрасная возможность наверстать упущенное.
    – Не вижу смысла. По крайней мере, пока. Вас убивало другое подразделение. Как вы оказались в компании Красилиной?
    – Случайно. Когда два человека мечтают встретиться, они непременно встречаются. Это закон. К сожалению, не помню его автора…
    – Вы понимаете, что врать нерационально?
    – Я понимаю. Мне прекрасно известно, что такое препарат С-5. Я не вру, товарищ…м-м… У вас звание есть? Или вы, прошу прощения, на гражданских хлебах?
    – Полковник. Полковник Млечников.
    – Хорошая фамилия. Звонкая… Исходя из этого, товарищ полковник, я не собираюсь врать и шипеть гадюкой, а готов ответить на все вопросы и даже дать вам пару деликатных советов. Например, как обустроить Россию… В этой комнате никого не убивали, нет?
    – Это комната для допросов. Расстреливают в подвале. Там же цементируют и ставят крест. Вы исчезли из Москвы в октябре прошлого года. Нам нужны письменные показания, где, с кем и как вы провели последующие месяцы. Вам дадут бумагу, ручку. И время. Суток хватит?
    – Хватит. Если пожрать дадите. Торчу у вас два дня, понимаешь, за миску водорослей и кусман черняги. Совесть бы поимели – у меня, между прочим, заслуги. В отличие от вас, по отношению ко мне.
    – Не будем вдаваться, Павел Игоревич, в технику и специфику. Пианист играет, как умеет. У каждого свой сектор и зона ответственности.
    – Хреново играете, уважаемые. Опять профукаете страну. Весь ваш коллективный интеллект только и может латать дыры в бардаке да носиться за миражами. А страна, между прочим, уплывает. В ваших рядах заговорщики… Ах, простите, не так выразился – ВЫ в рядах заговорщиков. Вся деятельность «Бастиона» есть не что иное, как элемент планомерной работы наиболее «продвинутой» части Ордена. Как вам это нравится? «Росгаз» под Орденом, контакты с китайцами – под Орденом… А ваша, собственно, заслуга, я имею в виду зазнаек из «Бастиона», состоит в отстреле зомбированных идиотов из НПФ да в выклянчивании «гуманитарки», которая успешно разворовывается. Да и сами вы, товарищ полковник, – уж не знаю кто такой. Может, и вы один из новых?..
    – Умерьте свой пыл, Павел Игоревич. С проблемами внутри организации мы как-нибудь справимся.
    – Да хотелось бы не «как-нибудь», а как надо… Ладно, будет трепаться. Тащите хавку.
    – А вам больше подойдет смирение. Я удаляюсь, Павел Игоревич, сейчас вам принесут бумагу, кофе, и займитесь, наконец, делом. В шесть утра подадут завтрак, тогда и отдохнете. Апельсинов не обещаю, но, думаю, калорий хватит. О вашей дальнейшей судьбе сообщат отдельно.
    – А о судьбе моих спутников?
    – Они в порядке. Красилина дает показания, соплячка дерется ногами. Это не вы ее приучили?
    – Ее жизнь с волками приучила… Вы гарантируете их безопасность?
    – С удовольствием.
    – Девочка потеряла отца – крупного чиновника из «Росгаза». С Русаковым были расстреляны некто Раневич, Сынулин и две женщины, их сопровождающие. Компания летела на базу отдыха «Орлиная сопка». Разумеется, ликвидировавшие их люди не сообщат о содеянном родным и начальству. Не могли бы вы об этом позаботиться?
    – Мы решим этот вопрос.
    – Когда нас арестовали, у меня при себе находилась крупная сумма денег. Четыре тысячи долларов и около сорока тысяч рублей. Это наши деньги… Мы их заработали своим потом… Надеюсь, про них не забудут в случае… в случае благоприятного разрешения нашего вопроса?.. Почему вы так смотрите? У кого не все дома – у меня или у вас?
    – Павел Игоревич…
    – Простите, полковник, я понимаю, что это приступ сиюминутной жадности, но все же… А, шли бы вы к черту, полковник!..

    Из записи допроса 16.07.20.. г. 8.40
    – Послушайте, я вам что, жужелица водяная, водорослями питаться? У меня от них разум кипит и волосы дыбом! Посмотрите, какая я зеленая!
    – Это природный элемент, Дина Александровна…
    – Да что вы говорите? Синильная кислота, между прочим, тоже природный элемент! И уголь в легких, от которого силикоз по роже, – тоже природный элемент! Сами тут сидите, пончики жрете!
    – Да где вы видите пончики? Вот чернильница, вот пепельница… Вы питаетесь тем же самым, чем питается весь личный состав этой части. Никакой, уверяю вас, дискриминации. Просто прибыла гуманитарная помощь из Бельгии – вагон морской капусты, и комбат отдал приказ – до сентября съесть. Это строевые офицеры, Дина Александровна. Им никто не стал объяснять, что у капусты срок хранения – пока не съешь.
    – А мне тут с диатезом мучиться по милости ваших оловянных?
    – Ладно, успокойтесь. Насколько я в курсе, других претензий у вас нет? Ни на условия хранения… простите, содержания, ни на обращение персонала вы не жалуетесь?
    Пауза.
    – Ну, если не считать, что меня взяли за жабры и вот уже неделю держат в подвешенном состоянии…
    – А вы не считайте. Скоро ваши жабры вздохнут свободно. Есть мнение, что вас следует отпустить.
    Пауза.
    – Звучит неплохо. Одну?
    – Всех. Коленом под зад.
    – А вы отличный парень, капитан. Как я сразу не заметила? У вас глаза человечные, и лицо открытое, и хамите редко… А с чем, позвольте поинтересоваться, связано происхождение вышеупомянутого мнения?
    – Вы не поверите, Дина Александровна, – с нежеланием иметь с вами дело. Вы отыгранный материал. И ставить на вас гриф «хранить вечно» – дорогое удовольствие. Вам и вашему спутнику будут возвращены вещи, деньги, загранпаспорта Эрлиха (ему уже не нужны) и даже эта несносная соплячка Русакова – делайте с ней, что хотите. Можете отвезти в Москву и сдать тетке.
    – Подождите… Это что же выходит – вы не возражаете против нашего отъезда за рубеж?
    – Совершенно справедливо. Катитесь на все четыре. Пургин в Иркутске уже снял вас с довольствия.
    Длинная пауза.
    – Нет, я решительно отказываюсь понимать… Может, объясните, в чем подвох?
    – Такова наша с вами биография, Дина Александровна.
    – А какова наша с вами биография, капитан?
    – Верные делу демократии подразделения «Бастиона» профильтровали московское отделение. Взят под стражу Пустовой и два его заместителя. Взят руководитель «западного» отдела Графт. Могу вас порадовать: Бережнов Герман Игоревич – ваш давнишний куратор – не связан с заговорщиками. Арестованы два типа из Директории – министр финансов Полищук и министр без портфеля Муромский – ответственный за связи правительства с руководством естественных монополий – таких как «Росгаз» и «Топэнерго». Арестованы командующий Московским военным округом, руководитель Таможенного комитета, ректор Института экономики. А также несколько его заместителей, в том числе кандидат экономических наук Алла Викторовна Сташинская – вам ни о чем не говорят ее имя и отчество?
    – Пожалуй…
    – Далее работа переходит на уровень регионов. Работа кропотливая, неблагодарная. Мы не знаем, например, как подобраться к базе. А даже подберемся – что это дает? Она не одна. Мы не знаем, кто такой человек по имени Александр Николаевич – с ваших слов не последний администратор в подземном городище на Енисейском кряже. В стране, как вы догадываетесь, сотни тысяч Александров Николаевичей…
    – Но ведь элементарный допрос Пустового, Сташинской…
    – Осечка, коллега. Обоим – а их допрашивали параллельно – ввели препарат, «облегчающий понимание», и оба умерли в страшных мучениях от анафилактического шока.
    – Какой ужас…
    – То есть организм уже заранее был настроен на неприятие определенного типа препаратов, способных развязывать языки. Из этого можно допустить – сработала своеобразная «ампулка с ядом», хранимая для себя… Помните профессора Плейшнера?
    – Или еще хлеще, капитан. Как вам такой вывод: все взятые вами отцы-руководители, рулевые и впередсмотрящие – никакие не отцы и не руководители, а элементарные подчиненные, умело запрограммированные. А вся ваша суета рассматривается свыше не как провал, а как досадная временная заминка. Ничего версия?
    Долгое молчание.
    – Вы аналитик?
    – Что вы, я из леса вышла.
    – Вот и ступайте в свой лес. Или еще куда. Хоть на Багамы. Через час вам выдадут одежду, вещи и подсунут бумажку, в которой вы поставите закорючку, что никогда не разгласите полученные вами сведения. Все.
    – И никаких предварительных условий?
    – Практически… Всего доброго.
Туманов П. И.
    Лязгнул замок. Туманов приоткрыл один глаз. Уже пятое утро он занимается этим делом – при отпирании двери приподнимает веко правого глаза и через полусонную муть отслеживает, как входит невооруженный человек с подносом. Ставит поднос на стул и, уходя, кивает стоящему в дверях стрелку с автоматом. Стрелок захлопывает дверь.
    Сегодня вошли двое. В одном глазу двоиться не должно, стало быть, так и есть – двое. Это что? Именем Трибунала Российской Федерации?.. Ох, грехи вы наши тяжкие… Павел лениво приоткрыл второй глаз и кряхтя стал сползать с кровати. Неудобно как-то: два мужика в сером стоят над душой и явно стесняются дать тебе по кумполу, чтобы ты быстрее шевелился.
    – Одевайтесь и следуйте за нами, – сказал один.
    – А помыться? – возмутился Туманов. – А поесть?
    – А может, вам еще и священника? – мрачно пошутил второй.
    Ну все, подумал Павел. Прощай, заблудшая душа.
    Дрыгаться смысла не было. В коридоре – у окна и у сортира – маячили еще двое. Они всегда там маячат. Пришлось спрятать обиду, убрать руки за спину и прогуляться.
    В узкой комнатушке – нечто среднее между регистратурой и камерой хранения – ему отдали вещи.
    – Распишитесь. Одежда, нож, фонарь, зажигалка. Документы. Деньги. Пересчитайте, чтобы потом не было вопросов. Какая-то веревка, бинт, раздавленный антикомарин – если хотите, тоже забирайте… Пистолет-пулемет «ПП-24» – реквизирован. Кисет с желтым металлом – реквизирован. Так, теперь здесь распишитесь… И здесь… И вот на этом квиточке… Все, свободны.
    Происходящее дальше выглядело полной фантастикой. Коридор, солнышко, редкие клумбы вокруг плаца, выцветшие плакаты с безликими военнослужащими, тянущими носок. «Пиковая» ограда, КПП…
    – Счастливо, – буркнул сопровождающий.
    Туманов машинально отозвался:
    – И тебе счастья…
    Он давно подозревал, что это никакая не тюрьма, хотя и везли его в кузове, и выгружали во внутреннем дворике, где не было ни звезд, ни плакатов. И охрана состояла из мужиков в годах. Энские тюрьмы он знал не понаслышке – они вовсе не такие. Обстановка в казенных узилищах никогда не напоминает обстановку задрипанной гостиницы с наспех врезанными дверьми. А новые тюрьмы уже не строят. Даже картонные. Отгрохать кутузку – равноценно по деньгам строительству университета с современной научной базой.
    В ста шагах от КПП – улица. Грязные дома, машины, люди. Заурядный «комплексный» патруль – один «синенький», два «зелененьких». Обычно друг дружку недолюбливают, а эти, похоже, спелись. Двое дружно шерстят компашку цыган с баулами, третий, как и положено, с автоматом на стреме. Легальный грабеж. И возмущаться не резон: объясняй потом в морге соседу по полке, что у тебя нервы не железные.
    Дина с Алисой сидели на лавочке, ждали его. Увидав, изменились в лице, подпрыгнули, бросились обнимать. Веселые – дальше некуда.
    – Выпустили… – пыхтела Дина. – Ты понял, Туманов, они нас выпустили… Не могу поверить. Колоссально!
    Он обнимал их, таких родных, долгожданных, и тоже не мог поверить. Павел познавал эту объективную реальность в ощущениях, но она казалась уж больно простой. Он привык к тому, что мир сложнее, богаче, нежели видят его глаза.
    – Эта реальность не объективная, – бормотал Туманов. – Где-то рядом должна быть другая.
    – А что, есть объективная реальность? – хлюпая носом, спросила Дина. – Это бред, вызванный недостатком алкоголя в крови… Успокойся, Туманов, нас выпустили… Со всеми потрохами, документами… Колоссально!
    – И мы продолжим наши танцы-шманцы, – Алиса подпрыгивала и пыталась укусить Туманова в густую щетину.
    – Обжиманцы… – захохотала Дина.
    Патруль, работающий неподалеку, прервал шмон и с интересом уставился на них.
    – Тихо… – зашипел Туманов. – Заметут по второму разу, вот тогда и похохочем…
    Веселье угасло. Алиса перестала подпрыгивать.
    – Фу-у, – сказала Дина. – Замучили, сволочи. Распотрошили, как курицу. Всю мою биографию, знания, мысли о будущем Великой России…
    – Аналогично, – пробормотал Туманов, – Правда, мыслей у меня – кот наплакал, не порезвишься.
    – А я одному между ног дала, – гордо сообщила Алиса.
    – Не лейтенанту ли Симакову? – Дина снова истерично захохотала.
    – Послушай, вождь краснокожих, – Туманов, сдерживая икоту, сверху вниз воззрился на ребенка. – Я тебя когда-нибудь усыновлю… в смысле, удочерю и буду еженощно до рассвета лупить широким кожаным ремнем.
    – Я потерплю, – улыбнулась Алиса и подставила солнышку такую ангельскую мордашку, что все повторно покатились со смеху. Туманов сделал знак патрулю: мол, все окейно, ребята, занимайтесь своим делом.
    – А если серьезно, – Дина перестала смеяться и принялась усиленно чесать переносицу, как бы подавляя нестерпимое желание чихнуть, – нам нужно капитально где-нибудь сесть и хорошенько подумать. Уж очень много в наших играх неясностей. Туманов, дай наводку.
    – Наводку?.. – пробормотал он, задумчиво кусая губы. – Ну хорошо, попробуем… Пойдем, веселая семейка, дам я вам на водку…
    Водку в ближайшей тошниловке не продавали. Имелась подделка под «Арарат», а на кушанье – голландские сырокопчености, очень удобные для намазывания на хлеб. Какую только дрянь не везут. Народу почти не было. Финансовые возможности сограждан не позволяли посещать даже малоаппетитные места. Даже в утренние часы, когда цены падают вдвое.
    Но им впервые за неделю предложили пищу, не напоминающую баланду и не отдающую морской капустой. Они набросились на нее с жадностью робинзонов. После первой рюмки мыслительный процесс сдвинулся с места.
    – Нет, не верю я в благотворительность бывших коллег, – Туманов быстро, словно кто-то был против, разлил по второй – для закрепления начавшегося умственного процесса. – Они прежде всего «черные лукичи», а уж потом гуманитарии. И где-то в их словах и поступках должна скрываться каверза. Давай, Дина, за встречу, за удачу.
    – За любовь, – хмыкнула Алиса.
    Под скучающим взором бармена, обтирающего стаканы грязным полотнищем, выпили.
    – Мы можем провериться насчет слежки, – осторожно заметила Дина.
    Туманов решительно кивнул:
    – Обязательно. Допьем, доедим – проверимся. На ситуацию «с добрым утром» нас не купишь. Хотя не думаю, Дина, что мы такие глазастые. Это две большие разницы – рядовая слежка и грамотное наблюдение. Если за дело взялись специалисты, мы их никогда не запеленгуем. Кстати, дитя, – обратился он строгим тоном к жадно жующей Алисе, – почему ты с нами?
    – А где мне быть? – Алиса чуть не подавилась.
    – По-хорошему ты должна быть у тетки. Не торопись, – Туманов постучал ее по спине. – Или у дяди Пети из… гм, «Бастиона». Пошли наши «хозяева» весточку твоей родне – сколько надо времени домчаться до Энска? Люди не бедные, прямой рейс – три часа лету. Или не так?
    – От них дождешься, – пробурчала Алиса.
    – Да нет, ты не права, – Туманов протестующе покачал головой. Коньяк уже ударил по мозгам. – Из соображений забрать под опеку безутешную сиротинушку и поскорее оприходовать квартиру. Но они не примчались. Значит, не сообщили. Не хотят. А почему?
    – Откуда я знаю? – девчонка уткнулась в чашку с соком.
    – Вот и мы не знаем. А ты и рада. До конца каникул полтора месяца. На романтику потянуло, Алиса? Ну и как оно, в четырех стенах, – романтично?
    – Мне книжки давали, – огрызнулась Алиса, – Сначала я дралась, а потом читать стала. За ум взялась. Прочла «Наследник из Калькутты» Штильмарка, «Посол урус-шайтана» Малика, «Последнее суаре» какой-то Красилиной…
    Туманов стал вдруг громко откашливаться. А Дина как-то съежилась и будто даже отчасти растворилась в воздухе, образовав вокруг стола задумчивую худосочную дымку.
    – Тетя Дина, вы куда? – испугалась Алиса.
    – Штильмарк – хорошо-о, – протянул Туманов. – И Малик – хорошо-о…
    – Мы говорили о другом, – робко заметила Дина.
    – Ага, трошки отвлеклись, – Туманов взялся за бутылку. – По последненькой. Нас мурыжили неделю, вытрясли информацию и в очередной раз замутили воду. Отпустить, чтобы снова взять, – глупо. И сдавать нас Ордену вроде незачем. Хотя и непонятно, почему они тебе так откровенно рассказывали о последних достижениях конторы – где кого прижали, что собираются делать… Может, туфту прогнали?
    – Зачем? – Дина отпила глоток, перекривилась и отставила рюмку. – Информация легко проверяется. Ты забыл про пакет?
    Красилина многозначительно похлопала по висящей на спинке стула сумке. Туманов помнил – там лежала перетянутая скотчем штуковина размером с приличную книгу. Мелкая услуга – пролетая транзитом через Стамбул («посылая всех к едрене фене…»), они должны передать его по оговоренному адресу. Не то аптека, не то лавочка в лабиринтах Старого города. Не причина, конечно, чтобы отпускать их с миром… Хотя кто знает?
    – Что там?
    – Бумаги. Похоже на книгу в мягком переплете.
    – Отгадай загадку: не часы, а тикают?
    – Ерунда, Пашенька. Не проще ли поставить нас к стенке?
    – М-да, – он почесал затылок, – Проще. Придется распечатать.
    – Так не договаривались.
    – Да брось ты, Дина. Мы никак не договаривались, – Туманов раздраженно смахнул с носа бусинку пота. В помещении становилось жарковато. – Какие проблемы? На таможне все равно заставят раскрыть.
    – Хорошо, – чуть поколебавшись, согласилась Дина, – распечатаем. Дай нож.
    – Да ты с ума сошла… Не здесь же. Жуйте быстрее и уходим.

    Ситуация не могла не интриговать. Беглецам вернули загранпаспорта семейства Эрлихов, даже не поинтересовавшись, на кой им сдались эти бумажки, если прочие документы выписаны на другие имена. Про грека Антониди и его умение превращать деньги в пропускной силы листочки Туманов не упоминал. Что бы тогда сие значило? Им действительно наплевать? Или уверены, что беглецы никуда не денутся?
    Слежку, разумеется, не обнаружили. Ни на остановке, ни в транспорте. Последний ходил кое-как. Частники не останавливались. Пару раз проходили ведомственные автобусы, основательно набитые «своими», останавливались далеко за светофором – беги не беги, а все равно не влезешь. Пол-остановки с отчаяния рванули, да там и остались, образовав отколовшуюся от основной массы людей группу. На счастье, подошла каракатица в гармошку – водитель сжалился, приоткрыл дверцы. Вошло человек восемь. Остальные, не нашедшие пространства, посыпались с подножек. Кое-как закрылись, поехали.
    – Где Алиса?.. – прохрипел Туманов, разводя локтями сограждан.
    – Где-то рядом… – простонала Дина – Подо мной… Или под тобой… Тувинским горловым пением занимается, слышишь?
    – Мрак, – прокомментировал Павел ситуацию, когда автобус черепашьим ходом перебрался на левый берег и они выпали на посадочную платформу, как фарш из мясорубки. – И это тихое обеденное время. А что происходит в часы пик? Непонятно.
    Туманов потащил обессилевших спутниц в ближайший супермаркет (Дина жаловалась на «невыносимую мигрень», Алиса требовала лимон). В зале с полупустыми полками сунул под нос добродушному охраннику корочки «Сибеко», молча кивнул на дверь «посторонним вход воспрещен». Тот пожал плечами: давай, но по-быстрому. Поспешно прошли черными ходами, выбрались в П-образный дворик. На торце ближайшей пятиэтажки разгружалась импортная фура – бомжеватые дядьки таскали трехпудовые мешки с мукой.
    – Куда?.. – дернулся было пузан, накручивающий на палец массивную цепь с ключами.
    – Ревизия в пищеблок! – рыкнул Туманов.
    Покуда лабазник допер, что его сомнения правомерны, а пищеблок – это за углом, Туманов провел свою компанию по прежней цепочке – черный ход, склад, администрация, торговый зал – и, подмигнув хорошенькой девчушке, сидящей на крупах, покинул бакалею. Житейская мудрость подсказывала – сделанного мало. За углом магазина в моторе директорского «рафика» ковырялся щегольски одетый парень. Туманов мысленно прикинул: если это авто подставное, то его хозяева – гении похлеще Дали.
    – На площадь Маркса, сиюминутно, – возвестил он в открытое «забрало».
    Щеголь постучал перстнем по лбу:
    – Охренел, дядя? Крыша прохудилась?
    – Понял, – не стал ругаться Туманов. – Для тебя три «косаря» не деньги.
    – Момент, дядя, – пижон вздрогнул. Судорожно закрутил свечу. – Прошу в салон. Раз, два и готов.
    – Ты Гагарин, я Титов, – хихикнула Алиса.
    Объехав дважды вокруг площади, пересели на шуструю «копейку» с кемеровскими номерами и вернулись обратно. Пешком дошли до гостиницы «Уют» – четырехэтажного серо-кирпичного здания на окраине Горского жилмассива.
    – Номер чистый, опрятный, с двумя комнатами, – высказал Туманов свои пожелания морщинистому служителю с двумя пальцами на правой руке.
    – Нет номеров, – печально вымолвил беспалый, отрываясь от газеты.
    – Не гневи бога, голубчик, – Туманов выложил на стойку стодолларовую купюру. – А сейчас есть?
    – Сейчас есть, – служитель двумя перстами прибрал денежку и виртуозно сложил ее вчетверо. После чего она куда-то пропала.
    – Ловко, – восхитилась Алиса. – Научите?
    – Если папа с мамой разрешат, – «портье» едва заметно улыбнулся. – Ваш номер 314-й – на третьем этаже, по коридору направо. Номер люкс. Холодная вода идет рывками, о горячей забыли. Не хотите – не берите. Оплата – две тысячи.
    – В час? – ядовито уточнила Дина.
    – В сутки, – служитель стер с лица улыбку. – Для нежелающих регистрироваться – льготный тариф. Двойной.
    Придя в номер, Алиса выложила во всеуслышание, что подобным закоренелым мздоимцам она будет делать «колумбийские галстуки», а потом развешивать для просушки на всех телеграфных столбах, чтобы знали. После этого, утробно ворча, ушла принимать холодный душ рывками, а Туманов разрезал пакет.
    Под целлофановой оберткой действительно скрывалась книга. Возможно, оригинал когда-то и имел ценность, но данный предмет относился лишь к его перепечатке. Пусть и полиграфически безупречный, выполненный на хорошем оборудовании, но всего лишь копия.
    Старославянский текст чередовался с греческими пояснениями. Оба ни о чем не говорили. Картинки, выполненные в духе древнего богомаза, изображали то сценки смертоубийства, то какие-то бытовые мотивы – с собаками, кошками и коровами, с чугунками на огне. Бумага плотная, глянцевая, края листов стилизованы под оклады икон, а из цветов – преобладает золотистый, с блестками кармина.
    Книжонка тянула килограмма на полтора. Туманов перетряс страницы и нашел кассовый чек. Магазин «Букинист», наименование изделия – «Послушание и Бытие». Адаптировано для иноземного читателя. Цена 3220 рублей. На форзаце красным по белому выдавлено: издательство «Божье дело».
    – Пустышка, – заключил Туманов. – Вещица дорогая, но абсолютно никчемная. Можно вывозить. А лучше выбросить. Готов поклясться – она ничего не значит. Липа.
    – Я бы предпочла сценки разврата, – призналась Дина. – Например, японские миниатюры с качелями. Или репродукции, изображающие старинные индейские забавы, в смысле обряды.
    Туманов улыбнулся:
    – Уже потягивает?
    Красилина скромно потупилась:
    – Немного. Мне кажется, я начинаю понимать, почему для зэка мысль о сексе – то же, что озверин для кота Леопольда.
    – Послушай, – удивился Павел, – а как ты прожила четыре года, если шесть дней для тебя стали пыткой? Ты не слишком увлекалась этим делом, нет?
    – Глупый ты, Туманов, – Дина сняла через голову куртку и стала угрожающе приближаться. – Я бы посоветовала тебе заняться делом и уяснить в конце концов, что Алиса не будет сидеть до утра в холодном душе…
    Он улыбнулся – широко и глупо.
    – А здесь нет качелей, Дина…
    От них несло тюремным бытом, но вонь изоляции лишь обостряла пикантность ситуации. Время уносилось в бездонную трубу удовольствий. Когда Туманов опомнился, его любовь до гроба мирно ворочалась под мышкой и бормотала какие-то глупости, а дверь в ванную, подпертая шваброй, содрогалась от пинков…
    После обеда он съездил в «Греческую кухню» к Антониди, строго наказав своим дамам забаррикадироваться и держать оборону. Через два часа вернулся – сияющий, как начищенный сапог. Алиса орудовала его ножом – вырезала на подоконнике неприличные слова. Дина терпеливо ждала – ее фигурка в позе лотоса посреди кровати красноречиво говорила о смирении.
    – Предлагаю вам свою морщинистую старческую руку, – радостно выпалил Туманов, отбирая у Алисы нож. – Могу и сердце, но это потом. Грек Антониди взял за работу тысячу баксов. Плюс двести за срочность, триста за качество и пятьсот за сложность. Слежки не было, я проверился. Поэтому предлагаю не искушать судьбу. Уходим из гостиницы и едем в частный сектор, к старушкам. Документы будут готовы послезавтра. Мы – семейство Эрлихов, выезжающее на отдых в Анатолию. Алисе шестнадцать лет. Ты должна выдержать это испытание, Алиса.
    – Так мне уже можно? – встрепенулась девчонка.
    Туманов вперился в нее колючим взглядом:
    – Еще раз услышу, Алиса, буду наказывать. Любовью надо заниматься только в том случае, когда она нечаянно нагрянет, и ни днем ранее – запомни.
    – Ты настоящий Омар Хайям, – похвалила Дина. – Мудрый и…
    – И древний. Получив документы, мы не будем рисковать, наймем машину и поедем в ближайший крупный город, где есть международный терминал. Предлагается Омск. Если у кого имеются другие предложения, я внимательно слушаю. И отвергаю.
    – А это? – Дина с опаской покосилась на книгу, валяющуюся в углу.
    Туманов пожал плечами:
    – Выбросим. Не вижу смысла таскать под мышкой сомнительные раритеты. Время примитивных кодов и шифров закончилось, мы живем не в пещерном веке. Если эта штуковина что-то и значит, то я не знаю, что, а потому ее боюсь. Но скорее всего она примитивная липа. Для вящего успокоения – чтобы поменьше дергались. Кстати, почему бы вам не проверить свою одежду – на предмет подслушивающих тварей? Не забывайте, подруги, прогресс идет семимильными шагами, сюрпризы обретают самые невероятные формы. И раз уж мы решили страховаться всерьез…

    Стук в дверь – как гром средь ясного неба. На дворе темнеет, вещи собраны, и меньше всего хочется окунуться в новый ужас… Алиса ахнула и прижала к губам ладошку. Дина непроизвольно дернулась – какая-то дамская мелочь, завернутая в ночную сорочку, упала с кровати на грязный пол.
    – Спокойно, бабоньки, – Туманов распахнул дверь. Интуиция работала: брать придут – стучать не будут.
    На пороге вопросительным крючком мялся фокусник-«портье».
    – К телефону вас, товарищ, – двухпалая конечность, согнутая в локте, почесывала впалый живот.
    – Да иди ты, – сказал Туманов. – Почему меня?
    Служитель пожал птичьими плечами:
    – Мужчина до сорока, крепко сложенный, седина – ранняя, рубашка – милицейская… Это не вы, товарищ?
    – Я один такой?
    Двухпалый кивнул:
    – Один…
    – Сергей Андреевич… – молодой голос, дрожащий и отчасти знакомый, раздался так громко и отчетливо, что пришлось отвести трубку. – Здравствуйте…
    – Приветствую.
    – Это правда вы?
    – М-м… Это правда я.
    – Это Санчо… Вы меня помните?
    – Кто-кто? – Туманов облокотился на стойку портье. Служитель стоял у окна и делал вид, будто работает с бумагами.
    – Санчо… Ну, Саня Зябликов. Я в аспирантуре учусь, на юридическом. Помните, вы меня в спортзале на Костычева тренировали? А еще в гости к Ивану Михалычу приходили, чай с мелиссой пили…
    – Юриспрудент, ты, что ли? – дошло до Туманова.
    – Так точно, Сергей Андреевич… Я так рад вас слышать…
    – О, а я как рад, – пробормотал Туманов. Неожиданность была из разряда, прямо скажем, обескураживающих. Внучок архивариуса, под чутким руководством Туманова за полтора месяца взращенный из дохлой веточки в упругий стебелек, – фигура, конечно, малозначительная. Но откуда она взялась – в том пространстве, куда случайных персонажей не допускают?
    – Сергей Андреевич, вы меня слышите?
    Туманов очнулся:
    – Ты как меня нашел, Санчо?
    – В телефонном справочнике, Сергей Андреевич… Нет, серьезно. Я вас видел. Вы заходили в гостиницу «Уют». И я подумал…
    – Не ври, Санчо!
    Внучок стушевался. Но быстро сообразил:
    – Да никакого вранья, Сергей Андреевич. Около шести часов, я как раз возвращался от Юльки Саблиной с Горского массива… – внучок застенчиво покашлял. – Ну, это подружка моя, я к ней хожу иногда, и мы это… – отрок застенчиво хихикнул. – Танцы с Саблиной, словом. А вы как раз входили в гостиницу, в синей рубашке, синих брюках и без вещей. Вот я и подумал, что вы там живете…
    – Дальше, – смягчился Туманов. В принципе сходилось. Около шести вечера он возвращался от Антониди. Откровенной слежки не было, но выходящего из близлежащей арки пацана он мог и проворонить. Мало ли их, пацанов.
    – Я про вас Ивану Михалычу рассказал. Он так обрадовался, встал с кровати… И сразу просил передать, чтобы вы к нему всенепременно зашли. Он так и сказал – всенепременно.
    – Не тарахти. Как он?
    – Плохо… С тех пор как вы уехали, часто о вас вспоминал, все хотел встретиться. Совсем болен стал Иван Михайлович. Почки отказывают, ноги слабеют. По дому ходит, а дальше уже ни в какую. На крылечко выйдет, посидит и опять в дом – к своим бумажкам… Вы бы и впрямь зашли, Сергей Андреевич, навестили старика. Врачи говорят, совсем мало ему осталось. Девяносто лет, с этим возрастом не шутят.
    – В последние дни к нему кто-нибудь приходил?
    Внучок помялся:
    – Я не совсем в курсе, Сергей Андреевич. Живу в мансарде, выход отдельный. Но сколько ни спускался к Ивану Михайловичу, кроме сиделки, никого не видел. Вы придете?
    – Посмотрим. Как там у вас в спортзале говорят буддисты: – «Человек предполагает, а пространство располагает»? Ты сам-то как?
    Паренек заметно оживился:
    – Отлично, Сергей Андреевич. Вы знаете, я продолжаю по четвергам и субботам ходить на Костычева, меня записали в полусредний, и ребята говорят, что если так пойдет дальше…
    На середине фразы вдруг прорезались гудки. Чудеса на линии. Туманов задумчиво уставился на трубку. Странно, интуиция не била в рельсу.

    Вдова Светка Губская открыла дверь после третьего настойчивого звонка. Угрюмо обозрела всех по очереди, дольше всех рассматривала Туманова и вздохнула протяжным вздохом. Потянуло спиртным.
    – Здравствуй, Светка, – поздоровался Туманов.
    – Здравствуй, Туманов, – выдавила Губская. – Смотрю я на тебя – и завидки берут. Время тебя не берет. Заходите.
    У нее имелась веская причина печалиться. За полгода, что они не виделись, Светка поправилась еще больше. На прежнее сало наросло новое. Лицо заплыло. Начинался какой-то патологический процесс в костях – ноги, ниже халата, обрастали синеватыми буграми. Выделялись сухожилия, выпирали костяшки щиколоток.
    Туманов смущенно поднял глаза:
    – Извини, Света, недосуг. У тебя деньги есть?
    Вдова насмешливо прищурилась:
    – Занять хочешь? Тебе в фунтах, в динарах? Или, может быть, в крузейро?.. А я-то думала, что ты финансово независим.
    – Какая ты ядовитая. Дать хочу.
    – Давай, – Губская в знак согласия кивнула.
    Туманов извлек из пистончика заранее отслюнявленные три тысячи рублей. Светка удивилась:
    – Ты серьезно?
    Рука машинально потянулась к деньгам. Скудное жалованье дворничихи и символическая приплата за мытье клуба железнодорожников как-то не располагают к отказу от денег.
    Туманов кивнул:
    – Серьезно. Забирай. Твой сынок как, не буянит?
    – Дениска-то? – Светка торопливо спрятала деньги в халат. – А что?
    – Да вот, хотим ему няньку присобачить, – Туманов выдвинул из-за спины Алису и нежно подтолкнул ее коленом вперед. – Возьмешь? Платить ей не надо, сами заплатим.
    – Так вот что ты задумал, Туманов, – проворчала Алиса, бодливо наклоняя голову. – На, боже, что нам не гоже. А я-то дура…
    – Рановато ей в няньки, – Светка, нахмурясь, вперилась в Алису. – Кто она тебе, Туманов?
    – Да так, – ответил он неопределенно. – Племянница. По линии генеральской курицы. Нет, Света, серьезно, пусть установят контакт разумов. – Он, как решительный довод, добавил к деньгам тысячу. – Это на прокорм детенышу. Отзывается на имя Алиса, возраст нежный, из аргументов понимает ремень. Пусть поживет у тебя денек или два, хорошо, Свет?
    – Да пусть живет, – вдова пожала плечами. – Взяла бы и без денег. Я ж не злыдня.
    – Извини, – Туманов улыбнулся. – Мы пойдем. Алиса, слушайся тетю. Она тебе худого не пожелает. И не груби ей.
    – Если завтра, в это же время, меня не заберут, я поднимаю пиратский флаг, – твердо сообщила Алиса и, гордо задрав нос, прошествовала мимо Светки в прихожую.
    Все печально посмотрели ей вслед.
    – Вы вообще откуда? – поинтересовалась Светка, переводя глаза на Дину.
    – Из леса, – ляпнула Красилина.
    Туманов потянул ее за руку:
    – Пойдем. Пока, Света. Счастливо. Родина тебя не забудет.
    Громкое фырканье в спину было своего рода прощанием.
    – Как же, Туманов. Не забудет. И не вспомнит, гадюка…
    На улице Дина припала к его, Павла, плечу, обняла за пояс.
    – Туманов, мы с тобой опять становимся клиническими авантюристами… Что тебя тянет к этому старцу? Ты уверен, что он не в деле?
    Туманов не ответил. Что он мог ответить? То, что лучше быть клиническим авантюристом, чем отпетым романтиком?

    Больше всего на свете он мечтал уехать. Избавиться от друзей, от врагов, от равнодушных, провести вторую половину жизни в местах, изрядно отдаленных, под крылышком любимой женщины. Но ни с чем не расстается человек так мучительно, как со своим прошлым. И ничто его не раздирает так сильно, как любопытство. Ни намеки, ни инструкции, снабженные краткими пояснениями, а конкретные ответы: что же есть та сила, затянувшая страну в многовековое болото…
    Частный дом на Бестужева соответствовал всем канонам советского зодчества. Серый силикатный кирпич, два этажа, белая сирень под стандартными окнами. Вдоль забора – многолетняя траншея (две эпохи назад планировали уложить телефонный кабель, но окончательная цена на подключение трижды превзошла оговоренную, и жители просто отказались от связи с миром). Интерьер же – полная противоположность. Типично английский вариант: жилье небогатого сэра, давно состарившегося, не ищущего земных утех и в ожидании конца живущего прошлым.
    – Вы видели эти ящики, Сережа, – вопреки представлениям, старикан не был настроен эмоционально. Он сидел спиной к нерабочему камину, укрытый одеялом, – эдакий Шерлок Холмс на десятом десятке, и вместо сложной трубки курил простую папиросу – аккуратно продутую и в мундштуке любовно сплюснутую. – Вы даже раскрывали кое-какие бумаги, Сережа… Вы не против, что я называю вас Сережей? – морщинки на верхней части продолговатого черепа разъехались, и показались щелевидные углубления – глаза.
    – А почему бы и нет? – удивился Туманов.
    – Потому что это не настоящее ваше имя, – старик припал к папиросе. Серо-желтый дым, похожий на выделения из раздавленного сухого дождевика, окутал комнату, стелился вверху, по высоким книжным шкафам.
    Туманов покосился на Дину, уютно утопающую в массивном кресле. Она не смотрела на него – цветастый фотоальбом «Чехословакия» с обмусоленной обложкой, лежащий на коленях, не позволял отвлекаться на пустяки.
    – Я видел вашу реакцию на мои архивы, Сережа, – тягуче продолжал Иван Михайлович Воробьев. – Вы смелый человек, но испытали страх. Отсюда я сделал вывод – вам не впервые сталкиваться с данным… м-м феноменом. И, возможно, на определенном этапе он крепко подпортил вашу жизнь. Очень жаль, что вы тогда уехали, очень жаль… – старик с сожалением сделал последнюю затяжку и затушил папиросу в граненой пепельнице. – В этом доме есть персональный компьютер и неплохая база данных. Уж извините старика, но с помощью Санечки – внучка – а он, уверяю вас, талантливый хакер – я вышел на файлы «Сибеко» и откопал ваше личное досье. Такое ощущение, что вы вчера родились. М-да… – старик раскрыл портсигар из тусклого металла и не спеша извлек еще одну папиросу. – У старого чудака, одной ногой стоящего в могиле, масса свободного времени, Сережа. Я влез в архивы МВД, ФСБ, в информационный склад бывшего ГАУ при ЦК НПФ (некоторые считают, что такого уже нет) и в доступные только мне информационные банки еще одной организации, о которой вы, судя по вашим глазам и вашему поведению, вспоминать бы не хотели, – проследив за реакцией Туманова, старик трескуче рассмеялся. – Не волнуйтесь, это не компьютерные банки, таковых в природе не существует, потому что организация, о коей мы ведем речь, вроде как тайная. Ее информационные банки – это пять обитых железом ящиков, хранящихся в подвале. Там, как в Сезаме, Сережа, есть буквально все… И даже новейшая информация, очень мною лелеемая. Она периодически пополняется. Так вот, в вышеупомянутых архивах ваше фото весьма популярно. Вы провели бурные пять лет жизни, Павел Игоревич Туманов…
    – Я так и знала, что этим кончится, – печально сказала Дина, закрывая альбом.
    Старик улыбнулся:
    – Вы хотите сказать, Любовь Александровна, что петух прокукарекал? Ну что вы, дорогие, вам совершенно незачем меня бояться. Иван Михайлович Воробьев – догнивающий архивный червь, никому не желающий зла. Его дело – информация. А применение этой информации – уж увольте, я могу ее, конечно, передавать заинтересованным лицам, но никогда не поступлюсь теми этическими принципами, которые считаю незыблемыми.
    – Мои пять лет – чистое безумие, вызванное случайностью, – пробормотал Туманов.
    Но лицу старика пробежала тень. Но он продолжал улыбаться.
    – Безумие, Павел Игоревич, – это тянущая боль, когда не в порядке суставы. Это сверлящая боль – от закупорки сосудов. А также стреляющая и жгучая – когда сильно раздражены нервы… А случайность – пустынный мираж. Ее не бывает. Любая случайность – порождение всеми забытой закономерности.
    – Я не понимаю вас, – Туманов раздраженно поморщился.
    – Объясняю. Ваши беды не случайны. И даже ваше появление на свет было отчасти запланировано и обусловлено протеканием одной весьма любопытной операции. Ее назвали «Отбор предков. Список А». Сорок восьмой год, если не ошибаюсь. Вы с рождения, Павел Игоревич, были подопытным кроликом рассматриваемой нами организации. Нравится вам это или нет.
    Туманов открыл рот. Дина вполголоса выругалась. Или наоборот.
    В дверь постучали.
    – Да-да, Зоенька, – старик встрепенулся.
    Вошла скромно одетая женщина лет сорока. Строго взглянула на гостей, потом на хозяина:
    – Уже десять часов, Иван Михайлович. Мне кажется, пора проводить процедуру и укладываться спать. А гости пусть придут завтра.
    – Ах, Зоенька, – мягко протянул старик. – Нам не дано узнать, что будет завтра. Так давайте сделаем исключение, хорошо? Мы еще часок позанимаемся, а завтра на часок подольше поспим. Я очень неплохо себя чувствую, вы же видите. Вы не поверите, Зоенька, общение – великий жизненный стимул.
    «Домомучительница» неодобрительно покачала головой. При внимательном рассмотрении ее глаза оказались не такими уж строгими.
    – Хорошо, – произнесла она с достоинством. – Однако назавтра вы обещаете быть паинькой, Иван Михайлович, не так ли?
    – Всенепременно, – старик покорно склонил голову.
    Женщина вышла.
    – Зоя Ивановна, сиделка, – улыбнулся старик. – А также наставница, стряпуха, компаньонка и строгий завуч. Облучает вашего покорного слугу ионами, словно витаминами. Я устал ей повторять, что ионизацией можно удалить второй подбородок, а в моем возрасте самое время думать не о красоте, а о скромном уголке на кладбище.
    Он замолчал, и наступила многозначительная пауза. Где-то далеко, за пределами садового участка, раздавался многоголосый гам.
    – Табор на опушке, – прокомментировал старик. – И турнуть некому. Милицию купили с потрохами. Приезжают летом и живут до осени, пока все наркотики не распродадут. Чуть сезон – сплошное наказание: из дома лучше не выходить, у этих цыган разведка – сущий абвер. Не успеешь выйти – вмиг обчистят квартиру.
    Казалось, он намеренно тянет время, заставляя собеседников нервничать. Опять настала тишина, нарушаемая шелестом секундной стрелки на висячих часах.
    – Их задача – прибрать к рукам как можно больше, – после паузы продолжал старец. – И всю свою историю они уверенно идут к намеченной издревле цели. Но, как и большинство тайных обществ, много мнящих о своей богоизбранности, то и дело спотыкаются… Я собрал неплохое досье на этих ребят. Разумеется, в этом не только моя заслуга. Многие помогали. Полковник КГБ Харитонов. Погиб в Афганистане… Борис Иосифович Ряжкин – доцент кафедры марксистско-ленинской истории – зачах в сумасшедшем доме… – старик невесело ухмыльнулся, закрыл глаза. – Иных уж нет, а тех долечим… Арабелла Шендрик, дотошный архивный червь – странная, с точки зрения ГАИ, авария в семьдесят третьем на Ставропольском шоссе, в момент проведения краевой партконференции… Мой сын, Федор Иванович Воробьев, майор ПГУ КГБ, сотрудник резидентуры в столице Союза Сомалийских Социалистических Республик Могадишо… – старик с надрывным хрипом втянул воздух в прокуренные легкие. – Погиб в семьдесят седьмом, когда выяснилось, что симпатии Москвы отданы социалистической Эфиопии – еще до 20 ноября, когда в гавани пришвартовался военный транспорт и адмирал Хронопуло высадил в столице «СССР № 2» морскую пехоту… Есть и сейчас люди, но я о них говорить не буду, они и так сильно рискуют… Досье солидное, хотя, возможно, и не полное, настаивать не буду. Но то, что начали сыщики Лаврентия Палыча, успешно анализировалось и пополнялось в последующие годы. Мы знаем о трех проектах организации в новейшей истории. Условно их называют «Лаборатория», «Импэкс» и «Питомник». Эксперимент «Лаборатория» благополучно провалился – времена НПФ, провернувшего немало «славных дел», канули в Лету… Проект «Импэкс», насколько я информирован, успешно претворяется в жизнь, одно из главных его направлений – популяризация на Западе вещества, выдаваемого за наркотик, – развивается по плану и с требуемой глобализацией. Проект «Питомник» (или программа «Эпсилон»), до нужного времени умными людьми законсервированный и заработавший лишь сейчас, – наиболее толковая и продуманная часть большой работы. Хотя и отдающая своего рода мистикой. А может, не мистикой, как знать… Судите сами. Проект был начат под опекой организации силами ГБ весной 48-го года. В некий статистический центр стекалась информация о несчастных случаях. О всевозможных. И о людях, в них участвовавших. Покойники не интересовали. Только те, кто в момент ЧП не оказались (хотя и должны были) под рухнувшей стеной, в сошедшем с рельс поезде, в шахте в момент взрыва, в зоне поражения рванувшей бомбы… Из них отбирались сохранившие, назло вероятности, жизнь и здоровье – благодаря предвидению, мгновенной реакции, везению. Проверяли биографии – не было ли похожих случаев. Отсеивали тех, кто по возрасту или состоянию здоровья не годился в «производители». Организовывали липовые ЧП – обвалы, пожары, автокатастрофы, нападения «хулиганов». Прошедших испытание проверяли на лояльность. Выдержавших испытание заносили в список – так называемый список А. И в итоге – по всему огромному Союзу выделили 18 тысяч человек – абсолютно нормальных, здоровых, неглупых и в принципе лояльных к Советской власти (не забывайте, дело формально вели гэбисты).
    – И они пошли на такую ерунду? – недоверчиво сказала Дина.
    Старик снисходительно улыбнулся:
    – Если рассматривать одно поколение, несомненно, проект выглядит ерундой. Но мы-то имеем не одно, а целых четыре поколения. Не забывайте о прошедших годах. Чем дольше срок, тем вернее «живучесть» – результат уже не случайности, а наследственности. Однако пойдем по порядку. С 54-го года начинается опека над детьми фигурантов вышеупомянутого списка. Естественно, не бросающаяся в глаза, но довольно дотошная. 67-й год – Андропов уже освоился в роли Председателя КГБ – происходит отбор «производителей» второго поколения – список «Бета». Бывшие детишки, не имея ни особого блата, ни выдающихся заслуг, обзаводятся сносной работой, попадают в льготные очереди на улучшение жилищных условий. Но радость от приобретения недостижимой мечты большинства городских жителей – девять метров на брата – омрачали бесконечные медкомиссии. Понятно, не персональные – «Бета» проходили их вместе с коллегами. Причем в отличие от чистого формализма, которым отличались медицинские обследования в СССР, здесь попадались на редкость въедливые врачи. А больше всего докучали четырем сотням пар, где муж и жена оба входили в список. И ничего, кстати, удивительного – существовало, организовать встречу двух людей в нужной обстановке – пустяк для спецслужб. А будь в СССР развита служба знакомств, пар оказалось бы куда больше..
    Старик передохнул, помолчал. В голове у Туманова образовалась гулкая барабанная пустота. И Дина посматривала на него как-то странно – то ли с жалостью, то ли жалобно. «Зря пришли», – мелькнуло в голове Павла.
    – Впрочем, две трети «бета»-браков окончились разводом. Но организаторы не расстраивались: большая часть разведенных успела нарожать детей – список «Гамма»… – Старик вскинул глаза. И будто выплюнул: – Одним из них были вы, Павел Игоревич.
    Туманов молчал. Он уже понял, куда клонит старик.
    – Перед вашим приходом я покопался в старых архивах… Анна Дмитриевна (в девичестве Прохоренко) и Игорь Артемьевич Тумановы. Погибли при взлете в аэропорту города Чебоксары – в августе 72-го года, оставив после себя восьмилетнего сына Павла и 14-летнюю дочь Светлану.
    – Но сестра… – начал было Туманов.
    Старик шевельнулся:
    – Плотно взялись только за четвертое поколение – в 92-м году. Третье не трогали, оно ни о чем не подозревало. Да и вообще этот список «Гамма» предоставили самому себе. Вы же не ощущали за собой надзора, Павел Игоревич? В 83-м вас лишь проверили, отсеяли слабых и генетически больных, недоразвитых, а заодно и тех, чьи родители были сочтены «антисоветски настроенными». Последнее, конечно, глупо, но пришлось. Впрочем, отсеивали не за анекдоты – иначе пришлось бы вычеркивать все сто процентов.
    Новая пауза. Тяжкие вздохи.
    – Третьему поколению опять улучшили жилищные условия. Иногда их по глупости пытались использовать в качестве спецназа, но ничего достойного из этого не выходило, только зря сжигали «материал» в торопливых попытках получить суперменов уже сегодня. Афганистан, Эфиопия, Ангола. Масса никому не нужных смертей, инвалидностей, психологических травм… А вот за четвертое поколение взялись со своей щепетильностью. Напомню – 92-й год, никакого КГБ, никакой Советской власти. «Братство» продолжает операцию самостоятельно. У вас нет детей, Павел Игоревич, и это один из немногих случаев, когда отсутствие потомства для потенциальных родителей – божье благо. Искренне за вас рад. Ваш единственный племянник личность безусловно одаренная, но слабая здоровьем, думаю, от его «услуг» отказались. Вы помните, в одно из наших редких чаепитий вы рассказывали о своей родне, проживающей в Самаре? Так что я ничего не сочиняю. Деятельность отчасти перепрофилируется: вместо упора на спецназ – комплексное воспитание. К 92-му году, когда за дело берется «братство», на территории Российской Федерации проживает чуть более шести тысяч мальчиков и девочек из списка «Дельта» – окончательного списка, ради которого и заваривалась полувековая каша. Кого могли, пристроили в спецшколы. Остальных – в обычные учебные заведения, но и эти обычные держали первые места по здоровью детей, спортивным достижениям и количеству факультативов. «Дельта» тянули – в учебе, здоровье, спорте, но по понятным причинам не персонально, а вместе с одноклассниками, тщательно фиксируя показания объекта и контрольной группы. Подбирались учителя, репетиторы. Всевозможные компьютерные классы, специализированные летние лагеря, поездки за рубеж… Родителям – лапшу на уши: ваше чадо, мол, бесконечно одаренный ребенок, и чем реже вы его будете видеть дома, а чаще в школе, тем лучше для всех. И обязательно – в боевую секцию: бокс, дзюдо, карате, что угодно – или вы предпочитаете вонючий подъезд в компании «потерянного поколения» и клея «Момент»?.. Нетрудно предугадать реакцию нормального родителя. В школе и дома у ребенка все нормально, появляется взрослый наставник, растет всесторонне развитая личность. Но вместе с тем протекают процессы, невидимые глазу родителя. Происходит психологическая, или, если угодно, психическая обработка ребенка. Исподволь внушается, что он не мелкая песчинка в безмерной громадине песчаной горы, а часть чего-то большего, что он приводной механизм, от вращения которого будет зависеть очень многое в этом мире. Дитю дается установка на супердержаву, на «Великую Россию», в которой он займет далеко не последнее место. Идет обработка на преданность – он еще не понимает, кому именно, но интуитивно чувствует, где нужно повиноваться, а где нет. Обучают драться, преодолевать страх, ломать защиту, находить выход из океана безвыходных положений… И в конечном итоге к шестнадцати годам вырастает вполне сформировавшийся объект. Он имеет свой шифр в военкоматском учете – через два года его ждет спецназ, и если выживет – дальнейшая весьма интересная жизнь…
    – А смысл? – вклинилась в монолог Дина. – Или мало в стране ребят, готовых и умеющих драться?
    Старик раскрыл портсигар. Костлявые ручонки стали заметно подрагивать. Из папиросы, извлеченной на свет, просыпался табак.
    – В том и проблема, уважаемая Любовь Александровна. Мало хотеть и уметь драться. Мало быть умным и находчивым. Мало быть преданным и психологически готовым на самопожертвование. Нужно быть УДАЧЛИВЫМ.
    – Ну уж… – усомнился Туманов.
    – Абсолютно, – улыбнулся старик. – В тяжелом и неблагодарном деле завоевания мира очень часто предоставляется лишь одна попытка. И нужно взять эту планку так, чтобы потом не было мучительно обидно. Вы никогда не слышали про ген везучести?
    Молчите, – кивнув, прокомментировал старик. – Значит, начинаете думать. Это отрадно. Ген везучести искали и ищут во всем мире. Горы свернули. И все впустую. А у нас вдруг взяли да нашли. Оказывается, ген везучестей – это никакой не ген, а элементарная теория вероятности, пропущенная через четыре поколения предрасположенных к везению людей. Можно, конечно, потерпеть и дождаться восьмого или даже десятого поколения, но, сдается мне, в результате получатся какие-то всесокрушающие монстры, что совершенно ни к чему. Да и времени нет. «Мира» хочется не завтра, а уже сейчас… Вот вы, например, Павел Игоревич, – человек третьего поколения. Окунитесь в ретро, вспомните. Разве не так? Я не говорю про личную жизнь, и не про карьеру. Тут наука с медициной, как говорят, бессильны. Я имею в виду экстремальные ситуации и вашу в них непотопляемость. Сколько раз вам везло?
    Везло, конечно, со страшной силой. Иногда он сам не понимал, почему до сих пор живет. Легкие травмы не считались, серьезными можно было пренебречь. Удачная раскрываемость в девяностых, которую он (чего греха таить) зачастую относил к своим особенным талантам. Дикое везение пятилетней давности – побег из лаборатории Ордена; война, диверсионные акты, жизнь без имени, но с неплохим положением. Гибли друзья, товарищи, а он неизменно выходил сухим из воды. Взорванный автомобиль, и он в ста метрах – со стаканом водки. Неразбериха в стране, и он – комфортно отсиживается у вдовушки. Повальная безработица, и он – гениально просто вписывается в структуру «Сибеко». Тайга, новая база Ордена, бегство с Алисой и… неисчислимое множество ситуаций, из которых он не должен был – просто не имел права! – выйти живым. А встреча с Диной? (не идол же в этом виноват, ей-богу…) А беспрепятственная дорога в Лесосибирск? А очередной уход из-под «опеки» «Бастиона»?
    Туманов схватился за голову и застыл в какой-то дурацкой позе нелепого, далеко не роденовского мыслителя.
    – А смысл? – заладила Красилина.
    – Ну как же, – увидев правильную реакцию на свои слова, старик взбодрился. – Этих детишек продолжают где-то тренировать. Им лет по двадцать-двадцать пять, а кому и больше – то есть вполне взрослые, сформировавшиеся люди. По нескольку раз в год они проходят специальное обучение на оборудованных базах. Под каким предлогом это осуществляется, я не знаю, да это и не суть важно. Полагаю, врать они обучены. Какие-нибудь «школы выживания», семинары по единоборствам, конференции компьютерных гениев – что хотите. И они не просто везунчики. Они идеальные солдаты, диверсанты, асы в химическом, ракетном, компьютерном, саперном, взрывном деле. Небольшие накачки наркотиками? – не исключаю. Хотя и не обязательно. Они и без того «классные парни» – кажется, так сейчас говорят?.. А что вы знаете о бурной деятельности, которую по всей стране да и по всему миру разворачивает «Росгаз»? Вам не кажется, что в действие вступает некое международное сообщество – иначе кто бы им позволил? А теперь представьте: группы вооруженных идеальных диверсантов захватывают законсервированные буровые где-нибудь в Соединенных Штатах или, скажем, действующие – в той же Норвегии или Кувейте. Грамотно минируют и начинают диктовать свою волю. Причем смерти они не боятся (пожалуйста, бросайте свои бомбы, скважины-то ваши), а штурмом их взять невозможно. И если такая катавасия происходит одновременно – да на всех значимых мировых месторождениях?..
    – Не надо нам об этом рассказывать, – проворчал Туманов. – Мы все равно уезжаем.
    – Умелая программа – прежде всего, – словно не слыша его, продолжал старик. – Наладить международные связи – в той же ОПЕК, Госдепартаменте, ООН, – подтянуть тылы и вовремя ликвидировать главных конкурентов. А ликвидировали их блестяще – под видом массовой активности и под предлогом доведения страны до точки.
    Дина сменила выражение лица. Теперь вместо недоверчивости оно отражало сомнение: уж больно старикан информирован. И это не выходя из дома?
    – Мятежники объясняли свои действия грядущим голодом и вот-вот сработающей цепью техногенных катастроф, – блеснул умом Туманов.
    – Бросьте, – отмахнулся Иван Михайлович, – В такую чушь может поверить только человек, незнакомый с историей и обычаями этой страны. Какой голод? Голод в России можно вызвать лишь искусственным путем, и если очень того захотеть. Например, Украина, 33-й год. Или война, нехватка продуктов в тылу – когда львиная доля съедобного уходила на фронт и там бездарно гробилась. Естественно, кому-то этого хотелось. Но примеров немного. В современной России можно испытывать нехватку средств и даже поддаться на уговоры, что все ужасно плохо (особенно когда ничего не хочется делать), но никогда эта страна по доброй воле не станет голодать. Слишком уж велики ее ресурсы. Изворотлив ее народ. А техногенные катастрофы? Прошу прощения за выражение, Любовь Александровна, но это мог придумать только полный мудак. В стране, где экономика компьютеризирована на один процент, автоматизирована на два, а механизирована на четыре, где всего лишь два доминирующих инструмента – кувалда и ключ «девять на двенадцать», – вести речь о цепочке техногенных катастроф? Моему уму сие непостижимо. Сломается автоматика, регулирующая движение поездов? Так поставьте, черт возьми, сотню баб с желтыми флажками: движение наладится, уверяю вас. Вышел из строя агрегат, питающий напряжением крупный производственный комплекс? Поднимите дядю Борю-электрика, опохмелите его, пообещайте добавки – будет вам питание. А пока дядя Боря чешется, откопайте запасной генератор в котельной – он там уж четверть века валяется…
    – Вы утрируете, – недовольно заметил Туманов.
    – Немного, – согласился старик. – Но Россия была и остается Россией. Что для Запада смерть, для нее пчелиный укус. Больно, но не летально. Ее может перевернуть только мощная сила. Воля и незаурядный ум. Все остальное – трын-трава…
    – Минутку, – вмешалась Дина, – это пустые словоблудия. Мы здесь не за этим… Хотя, собственно, и неясно, зачем мы здесь. Но тем не менее у меня к вам просьба, Иван Михайлович.
    Старик оживился:
    – Я вас слушаю, милая дама.
    – Сколько нужно времени для получения информации о фигурантах списка «Бета»?
    – Пару минут, – старик пожал плечами. – Нужно спуститься в подвал и воспользоваться определенной программой. Вся информация – на одной полке…
    – Отлично. Так сделайте одолжение, – Дина откинула голову и закрыла глаза. Похоже, она волновалась. – Ирина Сергеевна Головаш и Красилин Александр Тихонович…

    Декорации поменялись. Теперь это был обитый досками опрятный подвал, освещенный галогенными лампами. Низкий диван, стулья, две двери. В углу современный компьютер со всеми положенными причиндалами. Дина сидела на диване в неестественно прямой позе и смотрела перед собой. В ее глазах стояли слезы.
    – Ну, мамахен, ну спасибо… – бормотала она. – Ну, наградила… Ох, приеду я к тебе в Асино…
    – Ты только не психуй, – предупредил ее Туманов. – Ну, подумаешь, проблема. До Антошки они не дотянутся – не уследили, поздно. Кому нужно – разыскивать его в эмиграции?
    – Молодой человек прав, – заметил старик, кряхтя выбираясь из-за аппаратуры. – Если он живет за границей, вряд ли есть смысл его оттуда извлекать. Это глупо – учитывая, что по собственной стране бегают шесть тысяч подобных.
    – Зато везунчик вырастет, – подбодрил Туманов, кладя руку ей на колено. – Весь в маманьку. Теперь ты понимаешь, Дина, почему мы с тобой встретились? Мы просто не могли не встретиться – зто было бы противоестественно.
    – Дурак ты… – прошептала Дина. – Не могу поверить… Так вот почему… – она вознесла глаза к потолку и стала вдруг медленно раскачиваться – словно тибетский монах в момент сакрального ритуала. – Так вот откуда гниет рыба… Мать однажды рассказывала, как они с отцом в тайге напоролись на браконьера. В медовый месяц. Тот перегородил речушку и взрывал тайменя. Мать шла первой, когда они вылетели на этого ублюдка… Тот перепугался, вскинул карабин – и осечка. Тут отец навалился, покатились с осыпи. Закончилось хеппи-эндом, отец оказался сильнее того тощего. А однажды она ловила такси. Подъехало пустое, с шашечками. Мамуля назвала адрес, и тут ее что-то прихлопнуло: не садись! Поймай другое! «Не поеду», – сказала она шоферу. Тот пожал плечами, тронулся с места… и буквально через десять метров из переулка вырвался «ЗиЛ» без тормозов. Сам набок, «Волга» в лепешку! – видимо, зримо представив нарисованную сцену, Красилина широко распахнула глаза. И опять застыла, будто изваяние.
    – Вот же хренова контора! – воскликнул Туманов, причем совершенно непонятно было, восхищается он или негодует.
    – Конторка любопытная, – согласился старик, опять принимаясь окуривать помещение едким дымом. – И с приличным стажем. Хотя и относительно. Вы знаете, кстати, Павел Игоревич, почему в тайные общества не допускают женщин?
    – А их не допускают?
    – Решительно. Психологическая, знаете ли, несовместимость. Женщины, не успев дожить до тридцати, стремятся выглядеть моложе. А тайные общества хотят казаться старше. Они величают себя Орденом, и неофиты дают клятву: «…именем предков наших – князей Севера, объединивших русскую землю во имя великой миссии…» Чушь. Вряд ли они способны проследить собственную генеалогию дальше прадеда. Им это и не нужно. Тем легче поверить в благородную кровь и почти божественное происхождение. К средневековому бандиту Рюрику они не имеют никакого отношения. Придумала Орден группа приближенных Петра – во главе с неким бароном Шариповым – потомком далеко не князей, тем более Севера. В памяти Полтава, в памяти Гангут, непобедимая армия и боевой, пусть и сляпанный на живую нитку, флот. Группа составляет так называемый «Европейский прожект». Впоследствии стараниями кавалера д’Йона вывезенный во Францию, этот документ стал известен как «Завещание Петра». Сломить Польшу, Швецию, Австрийскую империю, в перспективе Англию, Францию – и весь мир уляжется к ногам… Страна милитаризуется, но тут очень некстати умирает Петр. Недолго царствует Екатерина Первая, попавшая на трон прямиком из обоза… Смерть Петра Второго, Верховный тайный совет, приглашение Анны Иоанновны – курляндской обжоры… Первая ошибка Ордена (потом их будет масса). Никакой оппозиции, никакой экспансии, уцелевшие авторы «Европейского прожекта» уходят на дно и от нечего делать составляют новые прожекты. Нельзя верить царям – цари смертны. Нужна организация, проводящая собственную политику – независимо от династической чехарды. Пишется устав. Начинается партийное строительство. Между делом налаживаются контакты с живущей в полуопале «дщерью Петровой» – Елизаветой. Не шибко умна, сексуально распущена, зато наследница. Прямая. А умные найдутся. Французы, остро нуждающиеся в русском пушечном мясе, подбрасывают деньжат. Смерть «обжоры» – и гвардия, которую поили не зря, возводит на престол Елизавету… В Польше – наши. Швеция разбита. Семилетняя война – русские войска в Берлине. Не опасаясь ссылки, прожектеры избирают Капитул. Но тут умирает Елизавета. Ничего – имеется «Петрушка», обученный в Европе и сориентированный в Петербурге. Но у того, как выясняется, свои взгляды на текущий момент. Он хочет закрепиться на Северном море, ведет переговоры о мире и – о, боже! – составляет указ «О вольности дворянства», то есть отправляет Россию на один большой дембель. А кто Европу будет завоевывать? Взоры обращаются к Екатерине, которая мужа, мягко говоря, не любит. И жаждет царствовать самолично. Агитация, попойка в гвардии, переворот. Петр удавлен шарфом, «Виват Россия!», а то, что с немкой на троне – детали… Оказалось, не детали. Слишком долго прожектеры кисли в подполье, тешили самолюбие, побеждали в спорах с воображаемым противником и представить не могли, что найдется особа их хитрей и изворотливей. А Екатерина, наплевав на все договоренности, заключает мир с Фридрихом и отводит войска. Все. Орден в полных дураках на долгие годы. Восстановлена Тайная канцелярия во главе с садистом Шешковским, подавлено восстание Пугачева, раскрыт заговор Хрущева, заговор Мировича… Отменяется всякая вольница. Проходят десятилетия, прежде чем, почуяв дряхлость царицы, Орден начнет действовать. Братья Зубовы сговорчивы, наследник Павел – недалек и внушаем, дрожит от нетерпения и рвется все переломать. Так фас его!.. Турецкая война, присоединение Грузии. И Екатерина Великая, так удачно хлопнувшаяся с ночного горшка…
    – У вас бледный вид, Иван Михайлович, вы не устали?
    Старик осекся:
    – Простите, Павел Игоревич, заболтался. Нет, не устал. Когда я седлаю любимого конька, то забываю о прожитах годах и очень неплохо себя чувствую.
    – В таком случае продолжайте, – милостиво разрешил Туманов. – Возвращайтесь на своего Пегаса.
    Старик рассмеялся:
    – Спасибо. Я постараюсь покороче. Итак, на троне Павел. Издается «Учреждение об императорской фамилии» – отныне престол переходит от отца к старшему сыну, в отсутствие сыновей – к старшему из братьев, и никаких баб, хватит, натерпелись. Надежды Ордена начинают сбываться. Поход Александра Васильевича через Альпы. Модернизация артиллерии. Призыв на смотр дворянских детей. Полицейская реформа. Порядки казарменные, политика – яро наступательная. То, что надо… Но и Павел в итоге дает промашку. Знакомый с идеями и порядками Ордена, он решает загнать в Орден всю Россию. Не в тот, так в другой. И принимает – православный-то император! – титул покровителя Ордена св. Иоанна Иерусалимского, находящегося под патронажем папы римского! А дальше – больше. От деклараций переходит к делу. Он стремится превратить аморфное, разленившееся при «женском правлении» российское дворянство в строгую пирамиду военно-монашеского ордена. Вот только с Орденом уже действующим – не согласовано. На вершине пирамиды император видит, естественно, себя. А Капитул предпочитает править сам, прикрываясь декоративным «венценосцем». В итоге – заговор. Вовлечены тысячи людей из разных подразделений, групп и ведомств – никто не выдает! Верные императору люди удалены из дворца – никто ничего не замечает! Толпа вооруженных людей беспрепятственно проходит во дворец, без помех забивает императора, а наутро объявляется во всеуслышание: император-де скончался от апоплексического удара. И никто не протестует. На арене Александр Первый. Предавший отца Павла (согласившись на низложение), стремится реабилитировать себя добрыми делами. Восстанавливает действие жалованных грамот дворянству и городам. Возвращает на службу исключенных без суда чиновников и офицеров. Освобождает из тюрем и ссылок жертв «Тайной экспедиции», а саму «экспедицию» – упраздняет. Запрещает пытки, разрешает выезд русских подданных за границу. Его советники откапывают проекты реформ, составленные еще при Павле и Екатерине. На полном серьезе обсуждается крестьянская реформа и даже появляется «Указ о вольных хлебопашцах». Все это трогательно, прекрасно, но реформатору быстро напоминают, что его не за тем сюда сажали. Приходится отрабатывать долги. С 1805 года Российская империя опять воюет с Наполеоном – в союзе с Австрией. Афронт под Аустерлицем. Война продолжается – уже в союзе с Пруссией. Иена, Ауэрштедт, победа при Прейсиш-Эйлау и новое поражение – при Фридланде. Тильзитский мир. Куда успешнее идут дела на других фронтах. 1809 год – присоединение Финляндии, май 1812-го – Бессарабия. Претензии Наполеона и давление Ордена не позволяют императору удерживаться в роли союзника Франции. Нашествие 1812 года – своего рода репетиция 1941-го: Наполеон не ставит на длительную войну, самопожертвование народа и огромные размеры страны (он на карту-то хоть смотрел?) не позволяют оккупантам удержать захваченное. Бородино. Огромные потери с обеих сторон. Отступление «Великой» армии, быстро переходящее в паническое бегство. Заграничный поход. Русские войска в Париже. Казаки на Елисейских Полях! Триумф «Европейского прожекта» – но в теории. А на деле? А на деле разруха, голод, опустошение. Надорвавшейся от страшного напряжения России не то что Европу завоевывать – себя бы защитить. Венский конгресс, по решению которого Россия получает остатки Польши – по мнению Ордена, за такую победу нужно просто морду бить… Новые заговоры. Александр пытается маневрировать, вводит военные поселения, активно вмешивается в европейские дела… До хитроумной бабки ему далековато. Волнения в Семеновском полку. Всевластие Аракчеева. Прекрасные планы, призванные обелить Александра перед отцом и матерью, историей, друзьями и, главное – перед самим собой, рассыпаются в прах. Кто-то решает за него, управляет за него, и нет ни сил, ни средств этому помешать. В 1825 году Александр неожиданно уезжает в Таганрог, имитирует собственную смерть и бежит в Сибирь, где весь остаток жизни, под именем «святого старца Федора Кузьмича», замаливает грехи – свои и предков…
    Старик, сделав намеренную паузу, оглядел аудиторию. Стояла тишина – аудитория, позабыв про собственные проблемы, внимательно слушала.
    – Новая неразбериха с престолонаследием. Николай? Константин?.. Пока суд да дело, просыпается гвардия. Чего добиваться, а главное, кого кликнуть на трон? Некоторые требуют Земского собора, а кто понахрапистее, тот же Пестель, – даже республики, причем с таким суровым режимом, что времена Анны Иоанновны покажутся раем. Решают предъявить ультиматум Сенату. Выводят полки на Сенатскую площадь, где и продолжают обсуждение «как нам переделать Россию». Не сумев уговорить мятежников добром, Николай подтягивает войска и сметает мятежные полки картечью. Дальше – следствие, где «герои-декабристы» сдают друг друга с потрохами еще до намека на пытки. Пятерых вешают (один, правда, срывается), еще несколько десятков ссылают в Сибирь (роскошные особняки «репрессированных» до сих пор показывают как местную достопримечательность, что вызывает недоуменные вопросы экскурсантов: фраза «страдали в ссылке» с такими хоромами как-то не вяжется)… Утвердившись на троне, Николай принимается наводить порядок в стране. Ничего особо нового изображать не приходится – методика войны против собственного народа непрерывно совершенствуется еще со времен батьки-Рюрика; а стратегию внешней политики новому императору преподал Орден. Возникает Корпус жандармов – предтеча НКВД и КГБ, – по тотальному надзору не имевший в мире равных. Появляются военные поселения, призванные обезопасить режим от крестьянских восстаний. Деревня становится казармой – кроме тяжкого труда хлебороба на поселян возлагается еще и военная подготовка: непрерывная муштра. «Раздатчики пищи, встать!», «К приему пищи – приступить!» – это все оттуда. Естественно, бунты в военных поселениях. Наказания кнутами, шпицрутенами… «Завершено здание русской бюрократии»: взамен старой неповоротливой системы создана еще более неповоротливая, состоящая сверху донизу из взяточников, но – строго централизованная. Времена дворянского своеволия кончились, любой помещик, царь и бог в пределах своего имения, зависит теперь от любого столоначальника какой-нибудь провинциальной канцелярии. Особые преимущества эта система дает Ордену. Появился НЕСМЕНЯЕМЫЙ аппарат. Раньше назначение на должность производилось фаворитом – и далее по нисходящей. Плюс постоянные перетряски из приказов в коллегии, слияния и разделения, потом министерства… Теперь можно сколь угодно, по прихоти или из принципа, менять главных начальников – «подготовка решений» – то есть фактическое управление ведомством остается в руках тех же людей, заботящихся прежде всего об интересах КАСТЫ… Контролируемая охранкой система нуждается в идеологии. Очень быстро изобретается тройственное «православие, самодержавие, народность», как «истинные» и «исконные» начала русской жизни, вводится строгий надзор в университетах, кафедры философии и некоторых других «вредных» наук закрыты, ограничено число студентов. Учрежден особый комитет по надзору за печатью. Ужесточаются репрессии – уже не участие в заговорах, а всего лишь вольнодумство становится поводом для отправки на Кавказскую войну. Ордену – раздолье… Внешняя политика меняет направление. На западе, вместо рыхлой конфедерации, появляются унитарные государства – Австрийская империя и Прусское королевство – противники довольно серьезные. Нельзя атаковать Европу в лоб – возьмем сбоку, решают орденские стратеги. Где-то вычитали: кто владеет Балканами, тот владеет Европой, – и, не слишком разбираясь в причинах, берутся за Османскую империю. Поводом служит восстание в Греции. Война 1827–1829 гг. приносит победы при Наварине, Нулевчи, достается кусок территории Закавказья, право вмешиваться в дела дунайских княжеств, Сербии, Греции. Восстание в Польше – подавлено, остатки автономии царства Польского – уничтожены, попутно ликвидирована униатская церковь: никакой идейной конкуренции! В 1839 году на соборе в Полоцке западноукраинские епископы решают вернуться в лоно православной церкви (позже, в сороковые, Сталин завершит процесс – последние галицийские и закарпатские униаты под чутким руководством НКВД примут решение о воссоединении). По Лондонской конвенции Турция оказывается под протекторатом пяти европейских держав: России, Англии, Франции, Австрии и Пруссии. После интервенции 1849 года в Венгрии Николай считает Европу беззащитной. Французский император «из революционеров» – Наполеон Третий – доверия не внушает, англичане надоели – вечно лезут не в свои дела… «Казус белли» находится просто. В 1851 году султан решает отобрать ключи от Вифлеемского храма у православных и отдать католикам. Николай заявляет протест, но султан, поддерживаемый западными державами, протест видел ясно где. Тогда Николай приказывает оккупировать Молдавию с Валахией и держать до тех пор, пока турки «не удовлетворят справедливое требование России». Осень, 1853 год, «янычары» объявляют России войну. Эскадра Нахимова топит турецкий флот в Синопской бухте, и вскоре Англия, Франция, Сардиния выступают против России. В сентябре 54-го года семьдесят тысяч французских, английских и турецких войск высаживаются в Крыму. Начинается 11-месячная осада Севастополя… Причины, по которым миллионная российская армия не смогла справиться с 10-тысячным десантом, типичны для российской истории: хаос. Во всем. Узнав о разгроме армии под Альмой (русских солдат просто били в лоб из нарезных штуцеров), Николай срочно умирает, а годом позже его чадо Александр Второй заключает мир, согласно которому Россия теряет право держать флот в Черном море и обязана срыть все крепости на побережье. Орден остается не у дел… На 26 лет воцаряется Александр Второй, Освободитель и Мучитель, для Ордена – полоса черная. Отмена крепостничества, провозглашение реформ: университетской, судебной, цензурной. Ни войны, ни экспансии. Реформы половинчаты, преобразования не завершены и приняты страной болезненно, но Ордену не легче. Он не желает ждать. Россия медленно, но верно ввергается в трясину буржуазного передела. В апреле 1865-го Александру наносится первый удар: в Ницце от спинно-мозгового менингита умирает старший сын, престолонаследник. Через год теракт: выстрел Каракозова у Летнего сада. Следующим летом – поляк Березовский, едва ли представляющий, с какого конца браться за ствол, умудряется сделать несколько выстрелов… Продолжаются реформы, к марту 81-го года царь переживает целую серию покушений. 1-го марта состоится финальное: некто Рысаков (по совместительству «народоволец») бросает в карету императора бомбу, но она не убивает царя. Император ловит ворон, прилетает вторая бомба, пущенная неким Гриневицким. Смерть глупа и мучительна…
    – Насколько я знаю, Александр Третий тоже не стал бы жаловать Орден, – вставила Дина.
    – Вы правы, милая леди, – похвалил старик. – В Капитуле оставались умные головы, понимающие, что дважды наступать на одни и те же грабли негоже. И на тринадцать лет уходят на дно, предоставив «Миротворцу» распоряжаться страной по своему разумению. Покуда крепится государственность и возвращается в быт и сознание утерянная с годами национальная самобытность, Орден занимается реструктуризацией. Зарабатывает деньги, укрепляет «партячейки». Между делом ускоряет течение болезни самодержца. К воцарению Николая «дубль два» уже готовы. Требуется немалое: мощная страна при слабом и безвольном императоре. Закопать рвы на Ходынке отнюдь не забыли, как уверяет нас история. Их просто не закопали… в чем, кстати, ярчайшая заслуга генерала Капельродова – одного из распорядителей церемонии коронации нового государя. Впоследствии их все же завалили – телами полутора тысяч несчастных, погибших в страшной давке… Странная штука в России, господа. Бурный рост экономики и полная политическая дестабилизация. Безвольный император неудачи своего правления списывает на «божью волю». «Нужно со смирением и твердостью переносить испытания, посылаемые нам Господом для нашего же блага…» – пишет он в своем дневнике. Убит министр просвещения, министры внутренних дел, финский генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович… Сокрушительное поражение в японской войне, которая не нужна ни царю, ни Ордену, но Капитул многозначительно молчит, и эшелоны, набитые раздетыми и разутыми солдатами, несутся на восток – навстречу «мукам и бесславию»… «Кровавое воскресенье», позорный мир с Японией, созыв Государственной думы – с частичным ограничением власти царя. «Господи, как больно и тяжело!..» – строчит Николай в дневнике слезоточивые писульки. Он не тиран, он слабый и внушаемый человек. Но реформы идут, в стране воцаряется относительное спокойствие. 1913-й год – год трехсотлетия дома Романовых – становится вершиной процветания империи, а Николай зарабатывает репутацию удачливого монарха. Ее не подмачивает даже начавшаяся через год мировая война – настоящий подарок судьбы для Ордена… Победа Антанты отдала бы России всю Восточную Европу, Черное море и проливы. Утвердившись в центре субконтинента, легко предложить бывшим союзникам выбор между подчинением и оккупацией. А потом не спеша прибрать к рукам весь остальной мир. Понятно, Николай Второй – сидеть на троне может, но стоять во главе государства – не годен, на роль владыки мира не подходит ни под каким соусом. Но что за беда – к рулю готовятся стать промышленно-финансовые тузы. Либеральная оппозиция кричит о Распутине, о Митьке Рубинштейне, остается избавиться от бывшего хлыста, изолировать прогерманскую партию Аликс – и принять новую конституцию. А там можно водружать на голову кого угодно из Романовых любые короны. Родзянко и князя Юсупова разыгрывают втемную, внушив, что убийство Распутина – их долг перед Родиной. Соучастие великого князя пристегивает к игре царствующий дом. Понятно, приходится обойтись без профессионалов – и любители, как водится, делают ляпы – «труп» Распутина вдруг куда-то бежит, городовых привлекают выстрелы… Ладно, убивают… Но опять же проблемы. Видя перед собой лишь российскую шахматную доску, стратеги Ордена забывают о конкуренции – и проигрывают. Хорошо подготовленный «взрыв стихии» возносит на вершину власти болтунов, которым не то что империю – мастерскую по ремонту швейных машинок доверять не следует. Фронт разваливается, «временные» теряют вожжи, всем известная посылка в пломбированном вагоне… – и кучка пьяных матросов, поддержанная хорошо организованными отрядами «военнопленных», приводит в Зимний людей, никакими прогнозами не предусмотренных… Но Орден еще пытается бороться – помогает Юденичу, Деникину, Колчаку… Но пандемия зависти, именуемая большевистской идеологией, охватывает всю страну. Идет война всех против всех, и Европа не помогает. Немцы благодаря Ленину оккупируют Украину, Белоруссию, Прибалтику и вовсе не стремятся спихнуть с доски столь полезную им фигуру. Англичане и французы тоже не нуждаются в сильной России. И уже вскоре многие функционеры Ордена, выброшенные из страны, кусают локти: кто в Белграде, кто в Париже и мучительно гадают о судьбе оставшихся…
    – Вы устали, Иван Михайлович, – участливо произнес Туманов. – То, что вы рассказываете, – безумно интересно, но вы действительно устали – посмотрите на себя в зеркало…
    – Пожалуй, да, – старик вздохнул. – Но я вынужден закончить, друзья мои. Как вы догадываетесь, я позвал вас сюда не только для того, чтобы зачитать пространную лекцию по истории, – с моей стороны это было бы немного странно… Впрочем, ладно, два слова про ХХ век… На Ленина не ставили – боже упаси. Этот нервный и картавый был как жупел. Орден вовсе не собирался строить чего-то там в отдельно взятом бардаке. Ставили с тоски на Бронштейна с его трудармиями – не вышло. Ставили на Тухачевского с его лихими заграничными походами – просчитались. Собрались махнуть в сорок первом на красноармейских штыках в Европу – снова удача отвернулась: Гитлер опередил буквально на недели, и последствия стали кошмарными. Пришлось воевать. Пол-Европы откусили, ладно. Своего рода плацдарм. Восемь лет передохнули. Со старым, безумным и «отыгранным», лежащим в Кремле, надо было что-то делать. Сделали… «Вы обнаружили тело хозяина на полу, он был еще жив, – допрашивал следователь кого-то из охранников. – Почему вы не предприняли меры?» – «Какие меры?» – тупо гундел охранник. (А и верно – какие? Врачишек-то кремлевских – перебили.) «А как вы поступили?» – «Я позвонил начальнику охраны». – «Почему не личному врачу?» – «Не положено, инструкция…» – «А когда прибыл начальник охраны?» – «Через двадцать минут». – «И хозяин все это время лежал на полу?» – «Кажется, да». Бред собачий. Врачей, конечно, можно и даже нужно бояться – но ведь не до такой же степени, когда всех под корень?.. Чем и не преминули воспользоваться. Следом – Берия. На этого типа, нарывшего на Орден пять ящиков компромата, у Капитула давно имелся зуб. И под расстрел его подвели с великим удовольствием. Естественно, колоться про свою осведомленность Берия не стал – какой ему прок с того? По-любому в подвал – к сырой стеночке. Не до этого ему было. А Орден, пощипанный, но не побежденный, вступил в новую зпоху – эпоху технического прогресса и не столь радикальных решений. Естественно, он не сидел без дела. В архиве имеется ссылка на целый ряд операций: смещение Хрущева в шестьдесят четвертом, пресечение заговора Шелепина-Семичастного в шестьдесят шестом, разгон «русской партии» в семидесятых, возведение на трон Горбачева в восемьдесят пятом… И наконец многозначительная неудача в девяносто первом, когда на престол взошел тот, с кем Орден, хоть тресни, не желал сотрудничать.
    – Дальнейшее мы знаем, – сказала Дина.
    – Орден не вылезет один, – старик, скрипя суставами, уселся в кресло и с удовольствием вытянул ноги. – Ему нужны союзники. Авантюра с нефтяными переделами должна иметь надежные тылы, поскольку она… прежде всего авантюра. По моим щепетильным прикидкам, такой идеальный союзник – Китай. Он уже везде. В Сибири, в Австралии, в Америке. И в Европе – аналогичная нашей экспансия. Правда, там народ побогаче – явную голытьбу туда не пустят. Но у них и не бедных хватает.
    – Это самый логичный вариант, – задумчиво изрек Туманов. – Но опасный. Массой задавят.
    – Вы имеете в виду население? Ну что ж, проблема, согласен. Но экспансию в Сибири можно остановить, если умело к ней подойти. Мир – не только Сибирь, я же говорил. Неосвоенные земли в Австралии – пускай пустыня, зато климат райский. Канада, Океания, Африка, наконец. Джентльменское соглашение, подкрепленное, с одной стороны, десятимиллионной армией, с другой – эффективностью поражения комплекса «Тополь», – и все будет нормально, уж поверьте. Азиатские орды устремятся в любом направлении, кроме северного. Вернее, устремились бы…
    Старик замолчал и задумался.
    – Вы знаете, парадоксально, но если пренебречь одиозностью участвующих в соглашении фигур, в глобальном масштабе подобный ход событий Россию бы устроил. В конце концов мы патриоты своей страны, и ее безопасность для нас не пустой звон.
    – Что-то не так? – насторожилась Дина.
    – Мы уезжаем, – на всякий случай предупредил Туманов. – Хватит с нас.
    – Вольному воля, – усмехнулся старик. – Не забудьте выпить на посошок, а то удачи не будет. У меня к вам просьба, молодые люди. Группа дотошных граждан, в том числе ваш покорный слуга, провели обстоятельный анализ происходящих в стране перемен и пришли к одному нелицеприятному выводу. Бумаги с обоснованием этого вывода будут готовы завтра. Я хочу, чтобы вы вывезли их из страны и опубликовали на Западе. Увы, в России сие невозможно. Не хочу останавливаться на причинах, на мой взгляд, их целый воз. Посторонний человек над бумагами похохотал бы, но у вас, Любовь Александровна, есть кое-какие связи. Я думаю, вам поверят.
    – Если в бумагах содержится горячая информация, мы не провезем их через таможню, – резонно заметил Туманов.
    – А я не требую подвига, молодые люди, времена бросков на амбразуру давно прошли. Вам передадут не оригиналы, а копии. Если возникнут неприятности, их просто изымут. Вас не тронут. Что в бумагах, вы не знаете, – один старый знакомый попросил передать, и вы не смогли ему отказать. Ничего страшного, поедете дальше – с чувством недовыполненного долга…
    – Что в документах? – спросила Дина. Туманов сдержал улыбку – ее неглупая мордашка превратилась в какую-то сморщенную маску, выражающую крайнюю степень недовольства.
    Старик зашел издалека, предварительно закурив последнюю из портсигара папиросу.
    – Доселе крайне осторожные в инвестировании, японские коммерсанты стали вкладывать бешеные деньги в Сибирь. Такое ощущение, что им кто-то ее пообещал – от Урала до Находки – в качестве сорок восьмой префектуры. До начала мая – никакой активности. Про Курилы свои любимые молчали, рыбку в территориальных водах не ловили. И вдруг на тебе: тысячи заманчивых предложений – для чахнущих предприятий просто манна небесная. «Сони», «Субару», «Мануока инкорпорейтед», продуктовые концерны… Благотворительность, невероятные скидки, строительство жилья для неимущих россиян… Потеснили корейцев, китайцев, оперативно перекинули «якудза», чтобы не путаться в российском законодательстве. Куда ни глянь – АО «Иванов-Петров-Сидоров», а выясняется, что деньги – через свежеиспеченный «Находка-банк» – сплошь японские. Только лица наши. Откуда, почему – публика традиционно теряется в догадках. Движение «Восход» знакомо? У них еще лозунг: «Мы – азиаты!» Блокируется со всеми сибирскими движениями нацменьшинств – от бурятского «Дацан» до алтайского «Тюркют». Тоже развернули широкомасштабную активность. По данным спецслужб, идет энергичная перекачка денег через «братьев меньших», с последующим отмыванием. Сплошная 174-я статья: легализация денежных средств, добытых незаконным путем. А каким еще путем может добыть денежные средства «Восход», если у него нет в России ни одного легального предприятия?
    – И к чему этот заезд? – Дина закусила нижнюю губу. Лоб разгладился, а вокруг рта очертились тонкие морщинки. Туманов помнил: в исполнении Дины эта мина означает кропотливую мыслительную работу.
    – Грядет союз Японии с Китаем. В обход Ордена. Движение «Восход» замышляет вялотекущий «дворцовый» переворот, в результате которого Сибирь отколется от России и будет поделена на сферы влияния. Японии отойдут Дальний Восток, Север, части Читинской, Иркутской областей, Китаю – Хабаровский край, Восточная Сибирь, Юго-Западная, газоносные районы Тюменской области…
    – Не верю, – сказала Красилина. – В одну телегу впрячь не можно…
    – Можно, – отрубил старик. – Когда в одну телегу впрягаются два работящих коня, пусть и не похожих друг на друга, можно все. В руки моих товарищей по областному архиву попали документы, из которых определенно явствует, что между китайскими и японскими официальными лицами, начиная с позапрошлого года, не раз проводились консультации по данному вопросу. В те годы движение «Восход» сидело в подполье, марионеточных региональных структур и вовсе не существовало, орудовала ФСБ, зверствовали карательные отряды – какой, извините, переворот? Так, пустолайство. Теперь ситуация иная. Страна на коленях, ФСБ в прежнем виде почила, азиаты сплошь и рядом, чиновники коррумпированы по уши. Налицо все предпосылки для переворота. А если учесть, что финансовая сторона вопроса практически улажена, личный состав к выполнению миссии готов, то в чем загвоздка, господа дорогие? Равнение на знамя, и вперед. Мы – азиаты, даешь мир – без контрибуций, зато с аннексиями. И в гробу они видали российскую Директорию вместе с Орденом и «Росгазом»… За июнь – две тайные встречи на уровне премьер-министров, три на уровне директоров разведуправлений. «Господин Яматуро и господин Линь Чжуань в плане долговременного сотрудничества договорились о координации своих усилий, направленных на дальнейшую дестабилизацию и разукрупнение…» Черным по белому. В документах, которые вам передадут завтра, планы переподчинения крупных территориальных образований, номера банковских счетов, отчетные ведомости, стенограммы допросов арестованных контрразведчиками сотрудников китайских спецслужб, отчеты о деятельности некоторых японских фирм. И многое, многое другое, в том числе подробная аналитическая записка, содержащая сжатые выводы о сложившейся обстановке. Очень сжатые. Краткость – сестра таланта.
    – И не последняя, кстати, его родня, – пробормотала Дина. – Не пойму я что-то, Иван Михайлович, почему материалы должны быть опубликованы на Западе, а не отнесены, скажем, в АНБ?
    – Относили, – презрительно фыркнул старик. – Нынешняя ФСБ от предыдущей отличается, как, например, купидон от скопидома. Прежние никогда не хохотали. Они либо ставили к стенке, либо регистрировали сигнал, а потом проверяли… А опубликовать на Западе есть самый верный способ добиться положительного решения на родине. Сами знаете. Пусть и не разгонятся, но шум будет. Если еще не поздно.
    – Вы хотите заставить Директорию пугануть азиатов?
    – Нереально. Мы хотим заставить азиатов поумерить свои эмоции. Пусть на время. Если общественное мнение всколыхнется и успеет дойти до точки кипения, беды не будет. Против мирового сообщества они не попрут.
    – А сотворить переворот и оттяпать гигантскую вожделенную территорию – не значит пойти против мирового сообщества? – недоверчиво спросил Туманов.
    Старик устало закрыл глаза. Пусть он и сидел на любимом коньке, однако до предела на нем умотался.
    – Молодой человек, вы меня не слушаете… Я русским языком объясняю – предстоит вялотекущий переворот. С замасливанием всех недовольных сторон. То есть на несколько месяцев, а то и лет заряжается волынка…

    Казалось, этой встрече не будет конца. Объем полученной информации позволял предположить, что разговор ведется не менее суток. Представление о времени расплывалось, как масло по стеклу. Однако без четверти одиннадцать они опомнились. В подвал, гневно стуча каблуками, спустилась Зоя Ивановна с лицом злой Бастинды и открытым текстом потребовала прекратить мучить старика и вспомнить, который час. Гости не возражали.
    На углу Бестужева и Жуковского Туманов поймал частника. Первую машину, выползающую из ближайшего переулка, он открыто проигнорировал, хотя водитель и сбавил ход, рассчитывая подзаработать. Зато когда вдалеке показался свет фар, он смело поднял руку и так и стоял в нелепой позе, пока старинный рыдван, лязгая железом, не пристал к обочине.
    Две общеизвестные российские беды сплелись в одну. Машину бросало на выбоинах, шофер, изрядно подпитый, громко ржал и пытался острить, но они его не замечали. Они сидели на заднем сиденье. Туманов обнимал Дину, она жалась к нему. Со стороны это могло показаться идиллией.
    – Не поедем за Алисой, – прошептал Туманов. – Ну ее к едрене фене, эту выдру. Пусти опоссума в курятник… Пусть Светка с ней собачится – хоть какое, а развлечение. Завтра возьмем, не облезет.
    – Кто-то собирался ехать в частный сектор… – томно вздохнула Дина. – Ты не помнишь, кто?
    – Завтра. К обеду. Соберемся, шнурки погладим и поедем… В одиннадцать придет Санчо, посмотрим, что за цидульки у них… Да не дрейфь, Дина, я сердцем чую – Воробьев нам не враг. Сама рассуди – ну какого лешего он стал бы читать нам эту лекцию? Старику помирать пора, а он время на нас переводит.
    – Да нет, для своих лет он очень бодрый дедушка… Заметил, какая у него речь? Речь современного, слегка приблатненного интеллигента, а не выживающего из ума девяностолетнего старца… Слушай, Туманов…
    – Что, Дина?
    – Мне кажется, я что-то упустила. Что-то важное.
    – Объяснись.
    – Я заметила в его словах одно несоответствие, какую-то вопиющую нестыковку… Она мелькнула, как молния, ошарашила меня… и сразу забылась. Я пыталась ее вытянуть из себя, но старик болтал, болтал… и уболтал, черт проклятый. Не могу теперь вспомнить…
    – Что-то важное?
    – Думаю, да… Он лукавил. Как пить дать лукавил. Может быть, не во всем… Но однажды он себя выдал и сам того не заметил. А я забыла…
    – Ты считаешь, старик втянут в игру?
    – Ой, не знаю я, Туманов… Я же баба, простая русская баба. Но считаю, прав анекдот: любое грязное дело на Руси проходит четыре стадии – шумиха, неразбериха, наказание невиновных и награждение непричастных… И я хочу сказать тебе – мы не проходим по линии непричастных. Давай держаться подальше от неприятностей? Не будем бодаться с двумя быками сразу…
    – Хочешь выпить, Дина?
    – Забудь, Туманов. Мы себе давали слово не употреблять спиртного…
    Дорога на путепровод была перекопана. Шофер повел рыдван через площадь имени «всесоюзного старосты», имевшую относительно прибранный вид. Вывернул на проспект и потарахтел мимо Кропоткинского жилмассива. Фонари отсутствовали.
    – Я так хочу тебя… – прошептала Дина, запуская руку под рубашку Туманова.
    – Я хочу тебя не меньше, – отозвался он и сел поудобнее. – Красилина возбужденно задышала и с титаническим усилием оторвалась от Павла. – Довези меня до святого места, там и разберемся, кто кого больше хочет…
    – Конструктивное предложение… – просипел он. – Но мне кажется, мы никогда не доедем.
    Бог был милостив. Они доехали. По потолку над кроватью, просеянные через тюлевые занавески, бродили лунные зайчики. Тончайшие пылинки, застигнутые на месте светом, создавали иллюзию медленного звездопада.
    – Смотри-ка, – подивился Туманов. – Впрямь, свято место. И пусто.
    Сколько открытий чудных подарила им эта ночь… Оставшись одни в пустом гостиничном номере (даже тараканы расползлись по свалкам), имея в запасе долгие часы и желание, они заново открывали друг друга. Под скрежет ржавых пружин, под счастливые стенания…
    Поутру, когда солнце уже вовсю сияло над городом, он шатался по номеру, собирая разбросанные части туалета. Свои – кучкой поменьше – складировал у входа, Динкины – кучкой побольше – ей в ноги. Она проснулась от прикосновения, позевала и уставилась на него с одобрением: на ходячее бесстыдство – голое и мятое. Ему пришлось рассутулить плечи – стриптиз так стриптиз.
    – Носок пропал правый, – посетовал Туманов, рассеянно перебирая свою кучку.
    – Почему думаешь, что правый?
    – Загнут влево.
    После совместных поисков обнаружили искомое на шкафу. Разбирательство выявило, что виновна в утере Дина, умудрившаяся стянуть с любимого брюки вместе с носками.
    Позавтракали припасенным печеньем с лимонадом. Завершив трапезу, исследовали выходы из апартаментов. Все три окна двухкомнатного номера выходили на заднюю сторону гостиницы – во двор кирпичной пятиэтажки. Дальнюю оконечность площадки украшал исписанный петроглифами пункт приема стеклотары, груда разбитых ящиков и компания бомжей. Под окном второй комнаты, располагалась пристройка. К ней спускался короткий огрызок пожарной лестницы. В принципе, до лестницы можно было дотянуться и спрыгнуть на крытую рубероидом крышу пристройки, но каким образом после этого спускаться на землю (прыгать высоко), оставалось загадкой. По крайней мере, сверху.
    Туманов открыл окно.
    – На всякий пожарный. Проветрим.
    Дина встрепенулась:
    – Ты сказал, что доверяешь старику. Какого черта, Туманов? Давай убежим, и все решение.
    – Глупо, – заартачился он. – Если нас пасут, то какой смысл бегать? Если нет – то опять же, какой смысл? Я доверяю словам Воробьева. Его бумажки интересны. И в рассказе есть изюминка. Если документы действительно правдивы, то можно представить, сколько они стоят.
    – Ровно две пули, – буркнула Дина.
    – Но мы же везунчики, киска, – напомнил Павел. – Нас пули облетают.
    Она кивнула:
    – Ах да, совсем забыла. Можно купить револьвер и каждый вечер перед сном играть в русскую рулетку. Для снятия усталости. Все равно не убьет.
    За стеной отчетливо звучали вступительные такты «Подмосковных вечеров». Одиннадцать утра. Туманов со скептическим видом постучал ногтем по стеклу наручного «будильника».
    – Двадцать минут ждем и уходим.
    В дверь постучали минут через пять. Туманов напрягся. Взял Дину за плечо. Она вздрогнула, резко скукожилась и стала похожа на дружеский шарж.
    – К окошку, – распорядился Туманов. – Возьми сумку – в ней деньги и документы. Чуть что, давай на лестницу.
    – Кто там? – поинтересовался он у запертой двери.
    – Телеграмма, – хихикнули за дверью – молодо и звонко. – «Волнуйтесь, подробности письмом».
    Проворчав что-то насчет неискоренимых студенческих привычек, Туманов отпер дверь.
    – Входите, юношество. Шуточки у вас.
    – Здрасьте, Сергей Андреевич, – сверкая очками и кривыми латками на пиджачишке, в номер вошел внучок архивариуса – невысокий парень лет двадцати трех.
    Туманов захлопнул дверь и стал критически озирать «юриспрудента».
    – А ты молодчага, парень. Следишь за собой. «Коронку» с удушением не забыл?
    Из дальней комнаты показалась насупившаяся Дина.
    – Здрасьте, мэм, – расплылся в улыбке очкарик. – Не забыл, Сергей Андреевич. Шлифуем-с… Вы извините, – он как-то виновато глянул на Туманова, – что не смог прийти вчера к деду. Дела не позволили, да и дед все норовил меня выгнать…
    – У любушки засиделся? Ладно, Санчо, живи, – Туманов потрепал парня по загривку. – Ты, главное, не забывай про «изделие номер два» и поздно не ходи. Говорят, по городу разгуливают банды маньяков-педофилов.
    Парнишка обладал чувством юмора – засмеялся.
    – Принес?
    – Ага, Сергей Андреевич, – пришелец снял с плеча сумку, расстегнул «молнию» и вложил Туманову в ладонь гибкую папку из непрозрачного пластика, – Иван Михалыч велели передать из рук в руки. Что и делаю с глубоким удовольствием.
    – Умница. Давай на лбу распишусь, – Туманов прикинул папку на вес. Маловато. Граммов восемьсот. На миллион баксов не потянет.
    Санчо еще раз смущенно улыбнулся, глянув на Дину:
    – Я пойду, Сергей Андреевич? Вам, наверное, некогда? Увидимся же когда-нибудь…
    – О чем речь, Санчо, – Туманов протянул руку. – Привет деду. Салют пионерам.

    Особо вчитываться было некогда. Содержимое папки – стопку ксерокопий формата А4 – пролистали по верхушкам. Мешанина порядочная. Своего рода контрапункт – одновременное движение нескольких тематик, образующих логичное целое. Какие-то выписки из актов, отчеты, диаграммы. Рукописные листы с грамматическими ошибками, – видимо, донесения не слишком образованных агентов. Протоколы встреч (без печатей и подписей), докладные записки, схематические карты сибирских регионов, испещренные пунктирами и стрелками.
    – Льщу себя надеждой, что дело непрогарное, – задумчиво вымолвил Туманов, завязывая тесемки папки. – Рискнем, детка? Один раз в год сады цветут?
    – Бежим, мой генерал, – Дина нервно взялась за сумку, – с тобой точно неожиданным цветом изойдешь.
    Туманов обнял ее за плечи:
    – Побежали, красавица…
    Стук в дверь был робок, они даже не вздрогнули.
    – Сергей Андреевич… – донесся из коридора приглушенный глас внучка, – тут еще конверт вам. Иван Михалыч отдельно дал, а я сдуру забыл…
    – Ну, ты и ворона, – Туманов откинул «собачку». С момента ухода Сашки прошло минут восемь. Где же его осенило?
    – Подожди, – спохватилась Дина. Но Павел уже открыл дверь.
    Измена катит – верная мысль, но поздно! Сашок вошел в номер. Такое впечатление, что его подтолкнули. Лицо бледное, в глазенках страх, в руках ни конверта, ни даже сумки. Туманов посторонился – иначе склеились бы лбами. Характерный хлопок – он понял, в чем дело. Выстрел в затылок! Физиономию Сашки будто разорвало. Выходное отверстие на месте переносицы – кровь, мозги… Парнишку швырнуло в номер. Позади стоял субъект средних лет. Кабы не пушка с глушителем, то вполне располагающей внешности. За косяком еще кто-то.
    Его не охватило отчаяние. Реакция, а потом эмоции. Туманов кинулся вперед, не дожидаясь, пока пистолет сместится немного в сторону («Опасности надо идти навстречу, а не дожидаться ее на месте», – говаривал фельдмаршал Суворов). Завершив бросок, Павел ударил левой рукой снаружи, а правой изнутри по запястью с оружием кисти. Пистолет запрыгал по полу.
    – Дина, беги!
    Противник оторопел. Боль в запястье на мгновение парализовала его. Раз мгновение, два… Бить не с руки – дистанция мала. Туманов схватил одной рукой левой предплечье противника, другой – правое плечо. Шаг влево, в сторону… Правую ногу за пятки противника – и резкий выброс с подбивом в подколенный сгиб…
    Оппонент плюхнулся на задницу. Второй оказался резвее, невзирая на габариты – работал правильно. Туманов ударил ногой и в тот же миг ощутил обжигающую затрещину – как шваброй хлестнули. Но и сам не проморгал. Бугай, сдавленно охнув, присел – будто на унитаз… В голове рябило. Еще двое выскочили из-за косяка. Туманов принял стойку – но непростительно медленно и смешно. Мозг тряхнуло, он не спешил подавать команды. Вяло махнул рукой – пустота… Почуял, как земля уходит из-под ноги, упал на бок. И где же твое везение, счастливчик? Над головой уже грохотали ботинки. Бейте, суки… Павел прикрыл голову руками и торопливо захрипел, предчувствуя скорую потерю сознания:
    – Беги, Дина, беги…
Красилина Д. А.
    Я висела на лестнице, как саранча, облитая дефолиантом. Никакого комфорта. Сумка тянет, руки вот-вот разожмутся… и – прощай, ущербный мир, здравствуй – сапфировое небо… Куда меня понесло? Камо грядеши, Дина Александровна? Внизу пристроечка, и что? Здесь меня прикрывает тополь, а там? Туманов не видел с нее спуска, эта приступочка для пожарника, а не для людей. Так и заночуем… Роняя слезы, я сжала руки и огляделась. Справа, у соседей – открытое окно. И ниже окно, и выше. Везде постояльцы и всюду мучаются от жары. Попробовать? Я раскачалась, забросила ногу на карниз и запустила правую руку в выбоину на оконном проеме – там очень кстати не оказалось кирпича. Выходить из распятого состояния гораздо труднее, чем в нем оказаться. Собрав воедино все что есть во мне от культуристки, я оттолкнулась левыми конечностями, а правые напрягла. Пошло-поехало… Надеюсь, я не слишком долго маячила в позе квартирного воришки. Диспластично сместила центр тяжести, ввалилась в комнату и спрыгнула с подоконника. Захлопнула окно.
    Какой-то тщедушный мужичонка в тельняшке и семейных трусах восседал на стуле и обрезал ногти на ногах. Постель была смята – две подушки, одеяло. В изголовье вместо свечи несколько пустых пивных бутылок. Очевидно, ночевал мужичонка не один. Но теперь – один. Ушла дама. Уж я-то могу определить, есть ли в помещении женский дух.
    Постоялец выронил ножницы. Алкоголизмом он не страдал, но принять любил – по физиономии видать.
    – Ты кто? – он часто заморгал.
    – Зеленый человечек, – сказала я. – В койку!..
    – Что-о-о? – он вытаращил глаза.
    – В койку, урод… – зашипела я и для вящей убедительности воткнула палец в неприбранную постель. – Русского языка не понимаешь? Ложись – трахаться будем…..
    Видно, моя худосочность не произвела на него впечатления. Плюс необычность ситуации. Плюс насыщенная сексом ночь. Плюс предстоящие дела. Он сидел и лупал глазищами, как сыч. А что касается меня, то я дошла. Все тормоза по барабану. Я швырнула сумку на пол и плюхнулась в кровать. Натянула одеяло на нос (что же я делаю, господи?) От постельного белья разило пивом и потом. Подавляя в горле тошноту, я стала дышать ртом.
    Мужичонка задумался. По всему видать, мое учащенное дыхание зацепило его за живые струны. В похмельной роже проснулся интерес.
    – Не сифиличная, не бойся, – подлила я масла.
    За дверью раздался шум. Кто-то протопал по коридору.
    – Слушай, а ты правда кто такая? – промолвил мужик, стягивая майку. Ноги, обросшие рыжеватыми волосами, разъехались в стороны. Трусы в горошек – туда же. Я принялась душить новый приступ тошноты.
    – Местная… – простонала я. – А ты?
    – А я Валентин, – разулыбался мужичок. – Из Биробиджана. Я на завод «Электроагрегат» приехал, за инверторами. Вчера груз отправили, а билет только на завтра… Слушай, а чего там шумят?
    Он навострил крысиные ушки. За дверью кто-то отрывисто переговаривался. Резкий стук – ломились в дверь соседнего номера.
    – Ты идешь, Валентин, или как? – напомнила я.
    – Точно, – вспомнил мужик. Сел на край кровати и стал без стеснения стягивать с себя трусы.
    – От тебя воняет, как от коня дикого, – поморщилась я. – Топай в душ.
    – Чего? – удивился он.
    – В душ, говорю, топай, – я повысила голос.
    – Зачем? – он еще больше удивился.
    – Воняет от тебя! – рявкнула я. – А ну марш в душ! Я ж не лошадь!
    Мужичонка стал растерянно озираться. Понятно – думает, обчищу я его.
    – Возьми мою сумку, – сказала я, – и мойся с ней. Не обворую я тебя. Давай, Валентин, давай, шевели костылями, пока не передумала…

    Когда за ним закрылась дверь, я стянула с себя джинсы, сорочку и осталась в бюстгальтере и черных колготках. Взъерошила волосы и превратилась в опустившуюся проституированную особу, готовую на все. В душе заработала вода. Я стала молиться.
    В дверь забарабанили.
    Когда она открылась, полагаю, взору вторгшихся предстало нечто. Их мрачные рожи заметно повеселели. Один был молод и лыс, другой постарше и с усами.
    – Чего? – прохрипела я.
    – Брысь, – сказал усатый, небрежно предъявляя какие-то красные корочки. «О-е-е-й, – подумала я. – Если потребуют взаимности, я погорю».
    Брысь так брысь. Я попятилась в комнату и юркнула в кровать. Натянула одеяло до ушей и принялась изображать неподдельный испуг (притворяться, впрочем, не пришлось). Двое обследовали засиженные мухами углы. Один подошел к окну, другой к санузлу, за дверью в который продолжала бежать вода. Минутку постоял, прислушиваясь, после чего обратился ко мне:
    – Кто там?
    Я приподняла двумя пальчиками валяющиеся на кровати трусы – как существенное вещественное доказательство.
    Лысый нахмурился. А усатый потребовал:
    – А подробнее?
    Я вздохнула. Прижала к груди одеяло, другой рукой потянулась к ножке стула, на котором висел пиджак, потащила его на себя. Слава богу, внутри лежала мятая краснокожая паспортина. Усатый вырвал ее у меня из руки и подошел к двери. Приоткрыв на полдюйма, принялся сверять оригинал, занятый непривычным делом, с изображением. Шум не хотят поднимать, догадалась я. Убедившись в соответствии мужика и фотографии, усатый бросил документ на кровать и с надменностью гэбиста уставился на меня. Я соорудила мину дурочки, разве что язык не показала.
    – Пошли отсюда, – коротко бросил лысый. – Прошмондовка…
    Я обиженно вытянула губки – мол, какая я вам…
    Усатый раздраженно сплюнул на пол. Оба вышли, хлопнув дверью.
    Ага, любой может обидеть… Господи, ну почему же Туманову так не повезло?
    Стоило подождать. Я сунула паспорт в пиджак и села на койку, подогнув ноги под попу. Тут и появился «любовничек» – сияющий, как хромированный унитаз. Мокрый, взъерошенный, сумка волоком (деньги, конечно, не нашел, иначе бросился бы душить, как Отелло Дездемону; они у меня на дне, в пакете с гигиеническими прокладками), и что самое ужасное – в полной боевой готовности. «Ружье» наперевес, глаза навыкат. Не дай бог, приснится…
    – Полотенца нет, – объяснил он свой замызганный видок. Неглиже сидящей перед ним «прошмондовки» подействовало, как ветчина на кота: он двинулся в лобовую, широко щерясь. Я отклонилась, вытащила из-под попы ногу и поставила ее на пути Валентина. Споткнувшись, любитель халявы хряпнулся зубами о кровать.
    – Ты что, падла?..
    Я метнулась к сумке. Командировочный поднимался, держась за челюсть. Где же наше достоинство? Угасло достоинство – стало мельчать, похудело, скукожилось. Физиономия пошла пятнами.
    – Ты что, падла? – повторил он. – Ты что вытворяешь, гадина? А ну ложись…
    И мы туда же. Держа сумку за лямку, я стала размахивать ею над головой. Как пращой.
    – Мужик, ну все, хватит, я пошутила. Ты извини, слышишь? Погорячилась я…
    – Ах ты, гадина… погорячилась она…
    Тут он совсем озверел. В принципе, это я виновата. Завела дядьку, а сама в кусты. Но мне ведь не объяснишь… Он расставил свои лапы и попытался меня сцапать, думал, я шуточки шучу. Я отпустила сумку. Кирпичей там не было, но две бутылки лимонада тоже оружие. Не зря меня в «Бастионе» учили всякой ерунде.
    – Ой, больно, падла-а… – мужик схватился за голову. Я подтянула лямку.
    – Еще хочешь?
    – Да я тебя урою! – вякнул он и прибегнул к новому натиску. Неужто посчитал – бьет, значит любит?.. Этот дурачина не знал ни одного приема. Откуда? Вся жизнь по заведенному кругу: инверторы, бабы, бабы, инверторы… Я отпустила ему такую громкую затрещину, что сама испугалась: а вдруг из коридора услышат? Загремел стул. Мужик шлепнулся на кровать и вылупился на меня чуть ли не со страхом – вот это да, мол…
    – Учти, у меня розовый пояс по тайцзицзюань, – предупредила я. – А это тебе не семь самураев. Так что замри, – быстренько оделась и подхватила сумку. Мужик не спускал с меня глаз, жалобно безмолвствовал. Чисто по-человечески его обида была понятна и правомочна.
    Но как быть с моей обидой?
    По коридору прошествовали несколько человек. Выждав время, я оттянула «собачку» и выглянула наружу. Процессия уже сворачивала на лестницу. Впереди шли двое. У одного в руке покачивалась наша папка – документы Воробьева. За ними еще двое тащили Туманова. Мир поплыл перед глазами… Опять они его куда-то тащат… Голова безвольно висит, ноги волоком по полу. Какой-то тип в косоворотке вынырнул навстречу, отшатнулся. Прижался к стеночке и испуганно проводил глазами.
    Я закрыла дверь. Что делать-то? Делать-то что!!! Тоска звериная, притупившаяся от нечеловеческого напряжения, вновь вцепилась в сердце. Я пыталась сохранить самообладание. Что происходит? Напавшие забрали Туманова, документы и ушли. А раз ушли, значит, отчаялись меня найти. Посчитали, что я сиганула с пристройки и не разбилась. А кого они вообще искали? Кабы знали объект в лицо, замели бы меня как миленькую, и мужичонку в придачу. Но не замели. Позволили подурковать. Выходит, конкретных примет у них не было, а была лишь общая ориентировка. На что? На номер комнаты? На документы?
    Командировочный тип вышел из шока и начал мудрено выражаться. Я очнулась. Малый не решался подойти. Продолжал сидеть посреди гостиничного раскардаша и очумело лупать зенками. Вот так и сиди, несчастный. Розовый пояс у меня (в крапинку). Убиваю на месте.
    – Попроще выражовывайтесь, юноша, – пробормотала я. – И советую вам не искать защиты у закона. При малейшей попытке нажаловаться я объявляю вас насильником номер один, грубо посягнувшим на честь порядочной женщины. Двадцать лет лагерей. Я лапидарно выражаюсь? (Между прочим, суровая правда – родина знает. От пятнадцати до двадцати пяти. За попытку. Спасибо православному благочестию.)
    – Чао, бамбина. Сорри, – я сделала ручкой.

    Двупалый портье смотрел в окно и трясся от страха. Я не пошла через главный вход – это сверхнаглость. От лестницы на цыпочках свернула в задний коридор, прокралась через какую-то заброшенную коллекцию «поп-арта» (от бракованного ламината до свернутых лозунгов и дырявых чайников) и, расклинив ржавую щеколду, выбралась на улицу через черный ход. Заставляя себя не торопиться, дошла до Котовского и, обернувшись вокруг хлебной будки, повернула обратно. Встала неподалеку от пивного киоска, окруженного толпой, и стала отслеживать фасад гостиницы.
    Туманова грузили в черный как смоль «воронок» марки «тойота». Двое стояли на стреме, еще трое (среди них мой знакомец с лысым черепом) – один внутри, двое снаружи – пристраивали его на заднее сиденье. Туманов еще не пришел в себя, он был в наручниках – бледный, как призрак, вялый, как кукла. Даже не подозревал, что с ним делается.
    Завершив посадку, лысый череп достал мобильник и стал оживленно болтать. Остальные терпеливо ждали. Мозги на свежем воздухе заработали как новые. Зачем «Бастиону» нас брать? Да еще таким загадочным способом. По какой бы причине он нас ни отпустил, он сделал это вовсе не за тем, чтобы снова напрягаться и хватать. Варианта, как ни думай, два: либо мы ему не нужны, либо… нужны. Последние события наводят на мысль о втором. И визит к архивариусу не случаен, он непременно должен что-то значить. Туманов безоговорочно верил старику – это надо учитывать. Но Воробьев не может не быть связан с «Бастионом» – уж больно мощной информацией он владеет, чтобы оставаться простым гражданином. Пусть сам и невиновен, как овца, но к нему давно прощупаны дорожки. Либо через знакомых и коллег, либо через ту же экономку-компаньонку…
    Стоп.
    Я почувствовала озарение. Вот она, неувязка, о которой я не могла вспомнить вчера вечером! Она всплыла нежданно – боевым вертолетом, взметнувшимся над лесом… Стариком сыграли (мы вами горы свернем, Иван Михайлович…). И история с документами в пластиковой папочке (липовые или подлинные, пока не важно) – инициатива чужака, о чем старый человек может не подозревать. Да не может, а не подозревает! – не стал бы ради сомнительной идеи подставлять голову внучка… «У вас, Любовь Александровна, есть на Западе кое-какие связи, вы сможете ими воспользоваться и опубликовать документы», – сказал старик. Верно. Есть у меня связи. И опубликую, когда приспичит. И у других не спрошу. Но он об этом не может знать! По идее, он меня впервые видит и понятия не имеет, что за бабу приволок с собой Туманов! Вот оно как. Старика заранее настропалили на разговор и снабдили информацией о будущих собеседниках. Кто? Да вестимо кто – «Бастион». Не Орден же (тогда вообще несусветная дичь и полный мрак).
    А зачем?
    Хотелось бы мне это знать!
    Лысый череп убрал мобильник и прыгнул в салон, машина тронулась. Проехала между мною и пивным киоском, мимо выцветшего прародителя всех реклам: «Храните деньги в Сберегательной банке» (в четвертом слове «и краткое» имело недавнее происхождение – ее намазали краской поверх «м»), не снижая скорости съехала с бордюра и повернула на Блюхера. Сработало позднее зажигание: я заметалась. Выбежала на проезжую часть и замахала руками. Дребезжащую «Шкоду» с прицепом занесло – прицеп протащило по трамвайным путям. Водитель постучал кулаком по лбу и поддал газу. Идущая за ним «Хонда»-коротышка вызывающе пролетарского цвета лихо подрулила к обочине. Я прыгнула в салон.
    – Куда? – спросила женщина.
    – За тем «вороном», – выдохнула я, ткнув пальцем в джип, застрявший на светофоре у студенческой «тошниловки».
    – У-у, милочка, – протянула женщина и задумчиво постучала пальчиком по рулю.
    – Я заплачу, – взмолилась я. – Сколько скажете, заплачу. Честное слово, надо. Они человека похитили…
    Женщина выставилась на меня с неподдельным удивлением. Потом на мою прическу, приглаженную пятерней, на криво застегнутую сорочку под джинсовкой. Осуждающе качнула головой. Я ее знала – эту женщину. В девяностые она работала в бригаде калымщиков, занимающихся частным извозом по линии аэропорт – Энск. Не то бригадиром, не то просто так. Маленькая, миловидная, одетая в неизменный кожаный куртофанчик, она ночами напролет крутилась по аэропорту, созывая пассажиров. Набрав машину – отлаженную до винтика «шестерку», – неслась как угорелая, преодолевая трассу до города в считаные минуты. Веселая бабенка – яркая представительница так называемой «мягкой» мафии – крутилась, как заведенная, и, видимо, неплохо имела со своих извозов. Те ребята все неплохо имели. У них даже «служба безопасности» была – жестко отгоняющая от хлебного дела чужаков, желающих заработать. С приходом НПФ, скорее всего, бизнес стал сходить на нет. Пассажиропоток снижался, калымщиков прижали. Что происходило сейчас, я просто не знала. Но если отлаженную «шестерку» сменила неотлаженная коротышка, то можно сделать выводы.
    – Ну, поехали, – умоляла я. – Ну, пожалуйста…
    Женщина вздохнула:
    – Ладно, поехали.
    Джип уже проскочил светофор. Мы сорвались с места, проехали на желтый и пристроились ему в хвост.
    – Спасибо, – вздохнула я с облегчением. – А я вас знаю, вас Шурой зовут. Вы пару раз возили меня году в девяносто пятом.
    – Эка невидаль, – бабенка пренебрежительно пофыркала. – Шуру полгорода знало. На улицах здоровались… Слушай, – она бросила в мою сторону короткий взгляд. – Учти, мне неинтересно, зачем ты гонишься за этими гавриками, договорились? Ты платишь, я везу. И никаких проблем. Неприятности твои, не мои.
    – Конечно, конечно, – закивала я. – Я ж не дура, понимаю…
    Показалась площадь Маркса с вечно недостроенной гостиницей. Джип вильнул вправо, на кольцо. Шура с аптечной точностью вписалась между двумя колдобинами и свернула за ним.
    – Что, милочка, сильно я изменилась? – она опять покосилась в мою сторону.
    Манера езды – не сильно. А в остальном… Конечно. Год лихолетья идет за два. Женщинам – за пять. Шура сильно постарела. Миловидные глазки и курносый нос покрыли морщины. Кожа на шее одрябла, руки огрубели и даже на пальцах проступали синие прожилки. И сама она вроде как меньше стала.
    – Не сильнее, чем я, – пробормотала я.
    Шура задумалась над моим ответом. Я тоже погрузилась в раздумья. Дявольская задумка бывших коллег (бывших?) предстала в полной красе. С пренебрежением незначительных деталей. Потому и высиживали мы в застенке целую неделю, дабы позволить им провести начальный этап операции и подключить Воробьева с внучком. Их использовали вслепую, это ясно как день. Суть дела такова: «Бастион» подбрасывает Ордену документы о порочащих его союзника связях (правдивы или ложны документы – опять же не важно; Орден в любом случае зашевелится). Загребли не всех, кого могли. Двух или трех «сошек» в плане предстоящей операции оставили в покое, вот через эти каналы и распространили информацию о том, что некие субъекты повезут за кордон (зеленый коридор прилагается) некие секреты, представляющие для Ордена интерес. И в такое-то время в таком-то месте эта информация будет им передана. Субъектов, конечно, загребают, папочку тоже, и спустя незначительное время документы о коварных планах Японии и Китая уходят в верха. Субъектов не жалко, таково правило игры. Они ресурс исчерпали. Тем более ставки – головокружительные. Орден пытается использовать ситуацию в своих целях и налаживает контакты, которые будут тщательно отслеживаться (техника подобных дел знакома). Мелкие фигуры выводят на крупные, крупные на значимые, значимые – на ареопаг, и таким образом структура «пирамидального тополя» из мистической мглы обретает реальные очертания. Трудно, сомнительно, но «Бастиону» нужно работать, нужно что-то делать, чтобы не посадить страну, а главное, себя, в очередную выгребную яму. А мнения двух незначительных подсадных можно и не спрашивать. Зачем?
    Джип удачно вписывался в «зеленую волну». Мы поспевали как могли. Мелькнула еще одна площадь, окраинный жилмассив, петля под железнодорожным мостом, известная в народе как Тещин язык. За постом ГАИ джип поддал газу и весело рванул на отрыв.
    – Погнали наши городских, – прокомментировала Шура и тоже прибавила прыти. – В аэропорт едут твои гаврики, чуешь, милочка? Родная дорога.
    Подобный вариант меня категорически не устраивал. На земле, пока между мной и Тумановым еще сохранялся слабый телепатический мостик, я могла попробовать отбить его. Могла отчебучить какой-нибудь номер в своей неподражаемой манере. Могла при оказии натравить на джип гаишников, братков или, на худой конец, просто отследить его финальную точку маршрута. В случае же поднятия Туманова в воздух все следы терялись. Наступал конец – драматичный и мучительный.
    Но у складов, напротив здания, где некогда располагался известный в городе ковровый двор, «воронок» внезапно встал.
    – Оп-па, – сказала Шура и, по инерции пролетев метров семьдесят, тоже остановилась, укрывшись за громоздким трейлером. В зеркальце было видно, как, постояв минуту-другую, внедорожник зашевелился, пропустил видавшую виды «Тойоту», летящую со скоростью торнадо, и въехал во двор складов.
    – Шур, сдай, а? – попросила я.
    Шура практически на месте развернула коротышку. Плавно проехалась вдоль обочины. Джип стоял у дощатого строения, уходящего в глубь территории.
    – Останови, Шура…
    Туманова выводили из машины. Сердце сдавило… Отчаяние – как воздух, наполняющий шар… Он пришел в себя и уже передвигался самостоятельно. Лица не видно – только низко наклоненная голова и тяжелая походка. Кто-то распахнул дверь. Четверо сопровождающих и сам Туманов исчезли в строении.
    – Это и есть твой похищенный? – полюбопытствовала Шура.
    – Да, – сказала я.
    Она помолчала.
    – И что будешь делать?
    – Не знаю, – я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. – Не знаю я, Шура…
    – Хочешь, ментов кликнем? – в голосе женщины появилось неподдельное сочувствие.
    – Нет, не хочу, Шура… Только хуже будет. У них корки гэбэшные…
    – Ну ничего себе, – протянула Шура. – Ты что, подруга, белены объелась?
    Я ничего не ответила. Прошло пять минут. Она посмотрела на часы.
    – Останься со мной, – попросила я. – Куда тебе спешить? Я заплачу – внакладе не будешь.
    Она пожала плечами и уставилась в окно. За бортом происходили перемены. Заморосил дождик. Набежали облака – когда успели? Ветер растрепал акацию у ограды, погнал по дороге лохмотья садовой пленки. Лобовое стекло стало покрываться налетом мелких капель. Я давно заметила, что у природы нет хорошей погоды. Каждая погода – источник раздражения. В сухость – пыль, в дождь – грязь, в жару – душегубка, дышать нечем. Зимой вообще холод собачий. Среднее терпимое между этими четырьмя – это три дня в году, в которые ты как назло болеешь, занята или умерла.
    Через полчаса Туманова вывели, сунули в машину и повезли в аэропорт. Дождь не умолкал. Подкрались новые тучи, добавили воды: теперь он неистовствовал, хлестал, как из ведра, треща по асфальту сносимыми ветром очередями…
    – Ты любишь его? – мрачно спросила Шура, привычно пристраиваясь внедорожнику в хвост.
    – Безумно… – простонала я. – Душа наизнанку, Шура, как люблю… Пять лет его не видела, с ума сходила… Неделю пробыли вместе, и вот видишь, как обернулось…
    – А он тебя?
    – И он меня…
    – Завидую я тебе, милочка, – вздохнула Шура. – Есть во имя чего обливаться слезами.
    Неохраняемый переезд проскочили буквально под носом у старухи с косой. Маневровый толкал с цистернами. Не издавай локомотив тревожных сигналов, мы бы его даже не заметили.
    – Стой, – всполошилась я.
    – Успеем, – безмятежно сообщила Шура, утапливая педаль газа до упора. Позади заскрежетали тормоза – кто-то решил не рисковать… А мы, в лучших традициях русской езды, пронеслись под оглушающую сирену над головой.
    Джип так и не смог оторваться. Ради пущей убедительности мы обогнали его и первыми влетели на стоянку аэропорта.
    – Два года здесь не работаю, – процедила Шура. – Навара никакого, одни нервы. Мужики еще тащат помаленьку, а я, честно говоря, не могу. Не приучена по полдня на месте сидеть. Ишь ты, глянь – стервозина какая-то мое место заняла…
    Она вклинила малютку между двумя «Ладами», едва не содрав с них дверные ручки, и красиво затормозила.
    Джип, покачиваясь на рессорах, медленно въехал на площадь перед аэровокзалом. Но на стоянке не отметился, обогнул автобусный терминал и поплыл к одноэтажному строению на краю взлетного поля: сектору прибытия и получения багажа. Народа там было не много – до появления пассажиров с очередного рейса время оставалось.
    – Мой тебе совет, сеструха, не волнуйся, – Шура сочувственно изучила мою трясущуюся физиономию. Положила руку мне на плечо. – И не егози. Все у тебя получится.
    Я машинально кивнула. Хорошо ей говорить. Это не у нее зуб на зуб не попадает. И не ее бросает то в жар, то в холод.
    – Подождешь меня, Шура? – я все же заволновалась. – Я не убегу, честное-пречестное… Вот тебе моя сумка, в ней деньги…
    – Ой, иди уж, – отмахнулась водительница. – Чую, подруга, не отвертеться мне от тебя.
    В тесном окружении мужиков с гранитными рожами Туманов вошел в створку ворот. Редкие зеваки глазели на них с праздным любопытством. На пятачке – ни мента, ни патруля, ни дружинника. К кому апеллировать?
    Я подлетела к створке – не успела: она закрылась перед носом. Я толкнула плечом оцинкованную обшивку.
    – Куда прешь! – разорался мужик в синем «фургоне» и с желтой повязкой на рукаве. – А ну осади, гражданочка! Не положено!
    Дуролом на посту, пускаться в прения – себе же в пассив, да и эскорт удалился метров на двадцать, ну выскочу я на открытое поле – такая взмыленная и раздерганная… Идущий последним обернулся – мол, чего шумим? – я шмыгнула за створку. Дверь сердито хлопнула, сработала задвижка.
    Мамочки мои, неужто уйдут?.. Я побежала вдоль забора. Зеваки пялились на меня с возрастающим интересом. Кто-то лузгал семечки, кто-то курил. На стыке забора и торца багажной камеры щель – зазор в локоть шириной. Я припала к дыре. Эскорт свернул направо и уже исчезал за вереницей спаренных автотрапов, выстроенных перед фасадом вытянутого кирпичного строения. Насколько помню, в те края на посадку не ходят.
    – Что там, справа? – я в отчаянии повернулась к пожилому дядьке-грузчику, невозмутимо жующему бутерброд.
    – А тебе это с какого боку? – поинтересовался дядька с набитым ртом.
    – Нужно, дядечка. Ну, пожалуйста…
    Грузчик пожал плечами. Не спеша прочавкался, запил из бутылки без этикетки, поставил ее под забор и вытер руки о фартук.
    – Спецполоса там, «красная дорожка». Большие люди летают. И самолеты ихние там отстаиваются. Не по твою это душу, дамочка.
    – Шура! – я влетела на автостоянку. – Умоляю, не уезжай! Я скоро буду!
    Шура, как ни странно, дремала. Приоткрыв один глаз, посмотрела на меня, как на занозу в мизинце.
    – Через каждую минуту будешь прибегать – уеду. Иди, милочка, иди. Как сделаешь дела, возвращайся. Только не улетай никуда, договорились?
    – Да… – я всхлипнула.
    – А плакать, дорогуша, надо уметь, – назидательно заметила Шура. – Чтобы тушь не размазывать.
    – Девушка… – отпихнув какого-то задохлика с чемоданом, я припала к окошку справочной службы. – Я вас очень прошу, девушка… Со спецполосы сегодня рейсы есть?
    Румяная раздатчица информации – этакая перекормленная Аленка с длинной косой – не спеша зевнула.
    – На вопросы, не относящиеся к работе службы, не отвечаем. Следующий!
    – Нет, подождите, – я в страхе засучила ножонками. – Девушка, вы понимаете, это вопрос жизни и смерти. Если я не получу ответ, один хороший человек погибнет, и тогда его смерть будет на вашей совести… Ну, девушка, ведь у вас такие добрые глаза… Да девушка же…
    «Добрые» глаза взирали на меня каменно и где-то даже со злорадством.
    – Женщина, вы задерживаете очередь. Посмотрите, сколько позади вас людей, и у всех вопрос жизни и смерти. Отойдите от окошка!
    – А она сама без очереди залезла! – пришел в себя и кинулся в бой отброшенный мною задохлик. – Здесь я стоял… Ух, проститутка… Мне до Нерюнгри, девушка, почему задержка?..
    Я пустилась во все тяжкие. Не до этикета. Обозвав всех участников сцены козлами и подонками («фильтровать базар» уже не было моих сил), побежала к дежурному по аэровокзалу. Но и здесь получила равнодушный отлуп. Оплывшие жирком господа и дамы в форме и слушать ничего не хотели. Я приводила какие-то аргументы, говорила об изобилии своих личных связей в департаменте авиатранспорта, в руководстве города, плакала, умоляла. На меня смотрели в лучшем случае с жалостью. Все мое самообладание и твердая убежденность, что дела надо делать умеючи, окончательно испарились. Мысль о том, что Туманова увезут и следы его в очередной раз растворятся на просторах шестой части суши, повергала меня в какую-то клиническую истерику. Я просто не соображала. В конце концов им надоело мое поведение. Суровая особа в аэрофлотовском френче вызвала милиционера и приказала убрать с глаз долой это трепещущее, психованное создание. А если будет драться, добавила она, посадить в холодную. Широченный мент взял меня за локоть и вывел в зал. Разноголосый гул немного привел меня в чувство.
    – Товарищ сержант, – сказала я, – у меня похитили лобимого человека. Люди с липовыми удостоверениями сотрудников безопасности ворвались в гостиницу и увезли его на джипе «Ленд Крузер», номер «123-КАР-54». Я ехала за ними… Сейчас он на спецполосе, они держат его насильно, в наручниках… Товарищ сержант, он ни в чем не виноват, я уже не знаю, куда обратиться, здесь все бездушны, всем наплевать… Я не прошу его освободить, это бесполезно. Я хочу знать, куда его повезут… Узнайте, вы же можете…
    – Не положено, – пробасил сержант. – У вас, дамочка, с головой не в порядке. Если не хотите, чтобы вас забрали, ведите себя тихо. Или вообще уйдите из аэропорта.
    Вот оно – воздаяние за мольбы и уговоры. Он подтолкнул меня к пустому сиденью в ряду занятых и чуть не силой бросил на облезлый дерматин.
    – Сволочи, – сказала я. – Какие же вы все сволочи.
    Тупое, парализованное состояние. Сержант ушел, мамашка с вундеркиндом – в очках и с книжкой, пару раз покосившись в мою сторону, пересела от греха подальше, и я осталась одна в мертвой зоне – вдруг ставшая удивительно равнодушной ко всему на свете. Совершать героические поступки я уже не могла. И жить не хотелось.
    Минут десять я сидела вялой массой, отмечая краем глаза косые взгляды вундеркинда. А потом тревожная черная тень пролегла между нами: кто-то плюхнулся на соседнее сиденье.
    – На спецполосе только один самолет, дамочка, – прогудел голос сержанта. – Ан-2, маломерка. Бортовой номер 98040. Машина не местных авиалиний, а откуда прилетела, диспетчер сам не знает. Приказали дать полосу, он дал, а кто такой – без понятия. Через пять минут тронется.
    – Куда летит? – встрепенулась я. И куда подевалось мое вялое состояние?
    – В Красноярск, ждет «добро» на взлет. Там у них накладка с рейсом на Нерюнгри, но вроде утрясли. «Тушка» уже взлетела, очередь за маломеркой…
    Он не успел договорить. Я схватила его за уши, расцеловала в обе щеки – этот простоватый увалень растерялся и покраснел, а я побежала на второй этаж, в переговорный зал…
    Иркутск долго не давали. Вернее, сам Иркутск-то дали, а вот с конторой под названием «МО РФ. Социологическая лаборатория» почему-то не соединилось. Я прыгала от нетерпения и бросала жетончики в ненасытную утробу. Наконец в трубке раздался голос координатора Зуева.
    – Вовочка, радость моя! – возопила я. – Здравствуй, Вова! Это Люба Ушакова!
    – Но ты же уволилась, – удивился координатор.
    – Я? Уволилась? – поразилась я.
    Зуев похмыкал.
    – Ну да, ты. Старик был недоволен страшно. Ты не выполнила задание… м-м, редакции, Овсянников пропал, а на тебя пришло распоряжение – вычеркнуть из всех списков.
    – Как! – завопила я. – Даже на зарплату?
    – А на зарплату – в первую очередь.
    Зуев, по понятным причинам, вел себя сдержанно. Мы болтали по открытой линии, а вести деловые переговоры в «прямом эфире» в наших кругах не больно-то поощрялось. Но я плевала с колокольни.
    – Это ошибка, Вовочка. Испорченный телефон, понимаешь? Женское радио… Я продолжаю выполнять задание… мм… редакции. Ты даже не представляешь, какие завалы приходится разгребать… Прими вводную. И брось к чертям свои дела – мои важнее. Из Энска пять минут назад вылетел АН-2, бортовой номер 98040. Рейс не то чартерный, не то спецзаказ. Самое позднее через полтора часа он сядет в Красноярске. На городской аэродром или на другой – этого я не знаю. Срочно свяжись с «Бекасом» в Красноярске – пусть выяснит. Меня интересует человек среднего роста, широкоплечий, на вид 39–40 лет, волосы наполовину седые. Везут под охраной, в наручниках. У охраны – корки АНБ, но они не чекисты. Они плохие, Вовочка, ты понял? А ты – хороший мальчик. Так что выясни, пожалуйста, их дальнейший маршрут после посадки в Красноярске. Это очень важно, запомни. Я в тебя верю. Через два часа перезвоню.
    – Через два часа я буду дома, – заворчал Зуев. – У меня рабочий день от звонка до звонка.
    – В лоб получишь! – заорала я. – Это очень важно, Вовочка! Прекрати издеваться!
    – Ладно, ладно, Любушка… – координатор недовольно засопел. – Выясним. Чем ты там вообще занимаешься?
    – Письма пишу. Каутскому, – выпалила я, вздохнула с облегчением и повесила трубку.
    Усталость навалилась – словно битый день долбилась в забое. Не выходя из кабинки, я обшарила карманы. Основная масса денег была в сумке, при мне находилась лишь какая-то мелочь, около двух тысяч. Как сказал бы англичанин, «ай эм шорт ов мани».
    Я вышла из кабинки и направилась к стойке оператора. Когда же в этой стране сделают доступной для простых граждан сотовую связь?!
    – Где можно позвонить в Прагу?
    Операторша чуть не подавилась жвачкой. Изумленно обозрела меня с ног до взъерошенной макушки и укоризненно покачала головой – дескать, на звонки деньги есть, а на расческу нет.
    – Там, – показала прямым, как штык, пальцем на дверь в соседний зал.
    «Там» было и опрятнее и чище и народу никого. Я дозвонилась до колледжа в Шватлоу, на чистейшем чешском представилась секретарю четвертой советницей представительства Чехии в ООН и попросила позвать к телефону некоего Антуана Шмидта из восьмого класса, да побыстрее. А то евро, понимаешь, капают.
    Естественно, Антошка был не прочь рвануть с урока. Но марку держал. Не прошло и трех минут, как он уже пыхтел в трубку и нарочито басом интересовался, какое, собственно, право имеет какая-то там советница при ООН отрывать его от жизненно важной сексологии.
    – Здравствуй, родной, – выдохнула я. – Надеюсь, ты еще не профессор?
    – Мамахен, ура! – возопил отпрыск. – Наконец-то ты вспомнила про свое единственное чадо! Или оно уже не единственное, а, мамахен, признайся?
    Не знаю, как сам Антошка, но голос его взрослел с каждым прожитым полугодием. Наверное, так и надо. Это я затормозилась в своем развитии.
    Я не успела и рта раскрыть, чтобы сказать, что с матерью так не разговаривают, как он затарахтел. Про то, как старый пердун пан Алеш на уроке биохимии огрел его указкой, как он познакомился с девушкой Ханкой (замечательное имя) – бабахнулись с ней на переменке лбами (ладно, если лбами), обоих отконвоировали к школьному терапевту, следствием чего стала новая возвышенная любовь и проснувшийся интерес к учебе; как он с ребятами «обул» казино в Корже-Златовице – трижды ставил на черное и трижды огребал все фишки («Четвертое поколение», – с тоской констатировала я); как он в июне траванулся лангустой в баре на Славовича – и Ханка две недели подбивала ему подушки и чесала подмышки; что у него кончаются маменькины (читай, мои) «филки» (тоже «шорт ов мани»), а дяди с маминой работы (Варягин и т. д.), несущие персональную ответственность за благосостояние ребенка, не спешат порадовать последнего досрочным финансированием – а выигрыш в казино он спустил на диетколу, от которой два дня болел животом и мучился жадностью; что его, в принципе, охраняют, но лучше бы этого не делали; что он безумно скучает, что устал от всей этой разноцветной сытости…
    На фразе «разноцветная сытость» закончились мои карманные, а терпеть Антошкину болтовню в кредит автомат не собирался. Сработал зуммер. Я повесила трубку и спустилась вниз, уловив из разговора главное – наследник жив, здоров и находится в относительной безопасности. Только одного я не поняла: при чем здесь казино и на сколько вымахал мой отпрыск за полгода, если в пятнадцать лет его пускают в заведение, откуда и в двадцать надо гнать метлой?
    С этой мыслью, временно затмившей мой разум, я и вышла на улицу. Где и впала в новое оцепенение. Посреди автостоянки при скоплении большого количества народа шла драка. Вернее, методичное избиение. Трое парней в кожаных куртках смертным боем лупили двух моих знакомцев – лысого и усатого, двумя часами ранее проводивших шмон в гостинице «Уют». Лысый уже отпал: он сидел на асфальте, истекая кровью, и как-то заторможенно, словно под гипнозом, ощупывал череп, превратившийся в крашеное пасхальное яичко. Усатый еще трепыхался. Но парни работали жестоко – двое кулаками, третий монтировкой. Получив очередную серию ударов в район поясницы и скользящий по затылку, усач не вытерпел – прикрывая руками голову, подволакивая ногу, бросился прочь. Но выскочившая из машины Шура поставила ему ловкую подножку – и гэбэшник загремел оземь, где и остался лежать, беззвучно дожидаясь «добивки».
    – Ну, чего ты встала! – разоралась Шура, узрев меня, торчащую столбом на крыльце среди прочих курильщиков. – А ну живо в машину, мать твою в тьмутаракань!..
    Спохватившись, я бросилась бежать. Втиснулась в салон с одной стороны, Шура – с другой. Что-то крикнув парням – те приветливо помахали, один даже послал воздушный поцелуй, – врубила зажигание и, ловко лавируя, выдернула «Хонду» с автостоянки. Еще двое с невыразительными лицами вынырнули откуда-то сбоку, пытались догнать. Но пеший конному не попутчик: быстро отстали. Мы вылетели на трассу и помчались на кольцевую развилку.
    – Что случилсь, Шура? – опомнилась я. – Ты водительница или воительница?
    Шура гневно и смачно выругалась, выставляя напоказ и не стесняясь, свою непосредственность.
    – Откуда я знаю! Подошли двое засранцев, приказали вылезти из машины и топать за ними. Меня – знаменитую Шуру! Я кликнула Рудика Судаченко – он рядом болтался. Рудик – Леху Аксютина, Петьку Белолобика – ну и понеслась махаловка… Там твои клиенты, дорогуша?
    – Мои, – вздохнула я. – Шура, я не знаю, как так получилось, прости ради бога… Они выследили меня – почему? – ума не приложу…
    – Элементарно, – Шура залихватски сплюнула в окно. – Мы с тобой висели у них на хвосте. Где-то засекли слежку, стукнули по тылам. Прислали подмогу. Эх… – ударив по «гуделке», Шура пошла на крутой обгон плетущегося посреди полосы «москвичонка». – Ладно, милочка, не бери в голову, это я виновата – гнала в открытую, даже не пыталась спрятаться.
    – Плохо это, Шура, плохо, – бубнила я. Подставила постороннюю женщину – совершенно по-хамски. – Теперь они до тебя доберутся. У них самые серьезные намерения. Нет, не женятся, Шура, они тебя убьют. Это такие кадры, не приведи бог…
    – Ты за меня не психуй, – Шура хмурилась, было видно, как ей неприятно. – Такую, как я, не достанут. У меня друзей – туча, только заору – любому по шее настучат…
    Тяжесть ситуации усугубилась еще пуще, когда мы «с боем взяли» город Обь и въехали в лесополосу, тянущуюся до Энска. Наверное, у врагов не было времени наряжаться в инспекторов ГАИ и демонстрировать актерские дарования. Люди из джипа обнаружили слежку, подвязали «городских», а те уж действовали по-военному прямолинейно. Из припаркованной у обочины иномарки выбежали двое – суровые, как самураи, – а сама иномарка стала сноровисто разворачиваться поперек дороги, совершенно игнорируя приближающийся с противоположной стороны грузовик. Двое открыли огонь…
    – Пригнись! – заверещала Шура. Вывернула руль вправо и сгорбатилась за панелью. Я сползла на пол, но вместо того, чтобы зажмуриться, вытаращила глаза. Вытянула шею и стала свидетельницей исполненного драматизма второго акта. Водитель грузовика – «ЗиЛ-5301» с застекленной будкой – очевидно, посчитал, что иномарка совершает разворот, и не остановился, а лишь слегка сбросил скорость. Обнаружив, что иномарка стоит как вкопанная, он запоздало врезал по тормозам, но не рассчитал тормозного пути – пришлось срочно сворачивать вправо. Проскочив канаву водостока, «бычок» взмыл правыми колесами на гребень тянущейся вдоль дороги осыпи. Кабина вписалась в вираж, прошла влево, а будка оказалась менее устойчивой – попав на откос, стала падать. Удар впечатляющий – зазвенев стеклами, будка с надписью «Аварийная ЖКХ» придавила багажник иномарки, и капот последней взлетел в небо, будто лошадь, вставшая на дыбы. Кабина поползла за будкой…
    А те двое продолжали палить, не позволяя Шуре толком вывернуть руль. Мы тряслись по своей стороне обочины – по канавам, по буграм. Но постепенно машина забирала влево, сокращая расстояние до дороги. Заднее стекло со звоном разлетелось. Что-то затрещало под капотом – словно киль корабля, напоровшийся на риф.
    – Крыло! – завизжала Шура. – Ежкин свет, крыло расхерачила!
    – Я заплачу! – верещала я. – Гони, Шура, гони!..
    Трясясь, как подвода по проселочной дороге, мы кое-как взгромоздились на шоссе. Там Шура и утопила педаль до отказа в пол. Выписав пару кренделей, шуганув на обочину допотопный «Урал» с люлькой, «Хонда» выровняла курс и покатила по прямой. Я обернулась. Место происшествия стремительно удалялось. Из перевернутых машин выбирались люди – перепуганные, но не пострадавшие. Стрелки, прекратив пальбу, пристально смотрели нам вслед. А издалека, со стороны аэропорта, пронзительно сигналя, к месту аварии спешил рейсовый автобус.
    – Шура, ты гений, – прошептала я, возвращаясь на сиденье…

    В полукилометре от печально известного в городе поста ГАИ женщина притормозила и съехала в кусты.
    – Аллес, подруга, давай прощаться. До могилы тебя не забуду.
    Шуру нешуточно потряхивало. Она старалась казаться спокойной, но каждый вздох, каждая судорога выдавали ее с головой. Я сама понимала, что последняя сцена – перегиб.
    – Шура, тебе надо что-то делать, – заметила я робко. – Номер твоей тачки они срисовали. Даже не знаю, что посоветовать.
    – Ладно, выметайся, – Шура с плохо скрываемым отчаянием закусила губу. – Придумаем что-нибудь. Через пост я тебя не повезу, пойдешь пешком. Мне там тоже делать нечего – смотри, на что машина похожа.
    – А куда ты?
    – В кусты, куда же еще, дорогуша? В ста метрах – вон за той лужицей с камышами – видишь – проселочная на Лешиху. Тачку у ребят на станции спрячу – а там помозгуем, на что ее обменять.
    – Возьми, Шура, спасибо тебе, – порывшись в сумке, я отдала ей две перетянутые резинками пачки долларов, тысячи полторы, и несколько тысяч «деревяшек». – На машину, конечно, не хватит, Шур, но в крайнем случае, добавишь…
    Небрежно бросив рубли в бардачок, Шура уважительно помусолила валюту.
    – Неплохо, милочка, неплохо… Ну что ж, совесть у тебя есть, а это немного утешает. Сама не знаю, почему. Ну ладно, выметайся, не задерживай. Счастья тебе.
    Я не особо кочевряжилась.

    Окольными «козьими» тропами – через деревеньку, через силосный «тауэр», минуя околицы садовых участков – передвигаясь при этом чуть не бегом, чтобы не нарваться на местный криминальный элемент, я обошла гаишников и напрямую вышла к Юго-Западному жилмассиву – однообразным облезлым коробкам, раскинувшимся на огромном пустыре. Отсюда можно было смело ловить такси. Через полчаса, приняв теплый душ (за умеренную плату) в новом чудо-туалете на Красном, сменив в какой-то китайской лавчонке белье, я уже сидела в парикмахерской и мучительно пыталась вспомнить, как будет по-научному «изготовитель париков».
    Отчаявшись, спросила у мастера.
    – Пастижер, – улыбчиво отозвалась добродушная тетушка со следами хронического недоедания на впалых щеках. – Но вам, женщина, ни к чему эти извращения. Вашим волосам требуется не накладка, а добрая расческа. Плюс небольшое подравнивание.
    – В таком случае перекрасьте меня, – попросила я. – Во что-нибудь грязное и отталкивающее. Чтоб мужики не лезли.
    – Неужто лезут? – ахнула тетушка.
    – К сожалению, да, – вызывающе ответила я. – Целыми конторами.
    У цирюльницы имелся на совести свой аналог клятвы Гиппократа, не позволяющий ей, как она выразилась, «губить то, что природой создано для любования». Поэтому особенно она меня не уродовала. Обкарнала лишнее, вздула челку, перекрасила в русый цвет, а напоследок провела какое-то модное мелирование, благодаря чему я стала бледно-рыжей стервой с продольными белыми полосами. Тигрицей какой-то.
    Впрочем, в сочетании с черными очками и новой светло-коричневой джинсовкой получилась не самая худшая цветовая гамма. В начале шестого дама в очках и без оружия посетила Главпочтамт, уединилась в кабинке и по коду набрала Иркутск.
    – Вовочка, – сказала я совершенно спокойным умирающим голосом, – крошка. Прошло очень много времени. Не говори мне, что ты ничего не узнал.
    – Да нет, отчего же, забавная ты наша, – устало отозвался координатор Зуев. – Твой аэропланчик ровно час двадцать пребывал в воздухе. Сел на аэродромчике, находящемся под патронажем местного царька краевого масштаба – в Картышево. Это поселочек деревенского типа километрах в двадцати к югу от Красноярска. Аэродромчик новый, построен три года назад. Говорят, очень экономит время и нервы тамошним любителям полетать.
    – Не останавливайся.
    – На борту, помимо парня в наручниках, находился еще и груз под секретной литерой. Десятка полтора зеленых ящиков, похожих на цинки от патронов, но в несколько раз покрупнее. По прибытии груз был взят под охрану сотрудниками краевого Управления безопасности и складирован в местный ангар, а твоего парня под солидным конвоем перевезли в аэропорт Емельяново и погрузили на Як-40, приписанный к иркутскому авиаотряду УГА РФ. Через несколько минут он должен взлететь. А пока под парами.
    – Остановить невозможно?
    – И не думай, Любаша. У этих людей не липовые корки. Они действительно сотрудники безопасности. Девятое управление: организованная преступность и наркотики. Чтобы их остановить, нужны веские основания либо рота спецназа. А борт, между прочим, перевозит груз – так что сама понимаешь.
    – Ладно. Куда летит самолет?
    – Вахтовый поселок Столбовое. Район шестидесятой широты, Енисейский кряж… Ты почему ахнула, Любаша? Что-то не срастается?
    – Ни почему, – сказала я, – Столбовое так Столбовое. Дальнейший маршрут отследить сможете?
    – В Столбовом нет наших людей.
    – Но там есть диспетчер и перевалочная база газовиков. Неужели они откажут в одолжении? Одолжение-то грошовое, Вовочка.
    – А ты откуда знаешь?
    – От верблюда.
    – Ох, Любаша, мудришь ты со своими секретами, – Зуев по-стариковски развздыхался. – Хорошо, будь по-твоему, мы передадим запрос. Завтра позвони Пургину.
    – Это еще зачем? – насторожилась я.
    – Лично просил. Хочет с тобой пообщаться. Соскучился. Сказал, что очень важно. Сегодня не может – у него вызов на паркет.
    – А он меня не убьет? – засомневалась я. – После паркета-то.
    – Еще как убьет, – развеселился Зуев. – Он в гневе и микробы убивает. Ладно, Любаша, будь мужчиной. Звони. А сейчас, извини, некогда. Семья ждет. Суббота есть суббота.
    – Привет потомству, – вздохнула я.

    Итак, «бег по кругу, по кругу без конца». Девяносто процентов, что Туманова повезли на ту самую базу, с которой он неделю назад выбрался. Ценный пленник. При ценных бумажках. А то, что упустили бабу, служившую ему в качестве «романтизатора», – фактор, конечно, неприятный, но до определенного порога допустимый.
    Предстоит приблизить им этот порог. Мы не можем без неприятностей.
    Последней надеждой в этом городе оставался Иван Михайлович Воробьев – человек, не имевший к Ордену персонального касательства (в противном случае беготня последних суток – бред моего свихнувшегося воображения). Он еще не знает про внучонка (а Орден вряд ли станет афишировать его гибель). Значит, есть шанс раскрутить его на более обстоятельный рассказ о базе и творимых там экспериментах над «везунчиками». Старик знает больше, чем рассказывает.
    К восьми часам вечера, когда главная магистраль города стала заполняться праздно снующими бездельниками, я выбралась из Центрального парка, где, не шевелясь, сидела на лавочке, и принялась ловить такси. На улице Бестужева перемен не было. Зеленые яблоньки, опрятные избушки за резными палисадниками. Дорожка от калитки до дома, выстланная разноцветным гравием. Пионы, маргаритки, тигровые лилии («кухарка» еще и садовница…). На стук никто не отозвался, а дверь оказалась открытой, чему я немного удивилась (хотя давно пора перестать чему-либо удивляться). Я вошла внутрь, побродила по уютным комнатам, дышащим стариной – местами чересчур нарочитой.
    Не сдержалась, крикнула:
    – Эй, здесь есть кто-нибудь?
    Ковры и мебель поглотили мои звуки. Никто не ответил. Никто бы и не ответил: мертвые, как правило, народ молчаливый. Иван Михайлович Воробьев – натуральный воробей: высушенный, сморщенный, с носиком-клювиком – лежал на диване в своем кабинете, укрытый пледом. В виске – входная дырочка, глаза закрыты. Погиб во время сна – ни о чем не догадываясь и не переживая.
    М-да…
    Окно открыто, птички концертируют, яблонька зеленеет прямо под домом… Искушение проораться, позвать на помощь, пробежаться с горящими будто фары глазами по деревне, вереща пожарной сиреной, было, конечно, велико. Но я многого не могла себе позволить – в отличие от живущих нормальной жизнью граждан. На цыпочках вышла из кабинета, прислушалась. Тишина стояла какая-то тревожная. Есть такое понятие – звенящая. Это когда уши в трубочку и по нервам бренчание… Рискуя нарваться на бандитский обрез, я продолжила хождения. На втором этаже, во владениях покойного «юриспрудента», царил характерно-студенческий хаос. Тахта, не прибираемая годами, книжки с юридическими названиями, компьютер, кимоно на гвоздике, с голопопыми девками плакатики. На двери – календарь текущего года с видами крымских достопримечательностей. Спрятаться негде. Состояние – тоска на погосте… Я спустилась в подвал и осенила себя крестным знамением. На всякий случай. Свет не горел. Торопливо, словно опасаясь ослепляющей атаки гоголевского Вия, я пошарила по стене на предмет рубильника. Бледный свет озарил знакомые очертания.
    У компьютера сидел очередной труп. Голова отброшена, руки плетьми, на клавиатуре кровь – как минимум трехчасовой давности. Киллер стрелял с порога, в затылок. Воспользовавшись сном Ивана Михайловича, Зоя Ивановна спустилась в подвал, чтобы немного «поработать», и нечаянно увлеклась, да не расслышала тяжелой поступи судьбы. Пуля швырнула ее на столешницу, преграда отбросила обратно. Перебарывая отвращение, я подошла поближе. Пуля не отличалась большим калибром. Лицо «кухарки» казалось спокойным, а глаза выражали то, что они и выражали в момент, предшествующий попаданию. Спокойствие и сосредоточенность. Взгляд отнюдь не кухаркин. «Управляющей государством». Или той особы, кто себя ею ошибочно мнит.
    Монитор не работал. По мутноватому экрану плавали межгалактические туманы. Я отошла к порогу и попыталась представить, что здесь происходило. На первый взгляд шмон не проводился, по крайней мере беспорядка в подвале не ощущалось. Выходило, что убийца сделал свое дело и удалился, даже не поинтересовавшись, чем тут, собственно, занимается дама. Орден бы поинтересовался. «Бастион» тоже не дурак: он бы забрал материалы, дискеты, архивы и создал бы убедительную иллюзию, что в доме архивариуса Воробьева такового хлама никогда не хранилось.
    Я прошлась по всем углам, закоулкам. Подвал представлял собой замкнутую территорию, не имеющую ни тайников, ни потайных ходилищ. Я не обнаружила никаких ящиков. Ни дисков, ни записей, ни прочих документальных подтверждений слов архивариуса. Значит, шмон все-таки имел место. Профессиональный. И проводил его не кто иной, как «Бастион». В чем была железная логика. Туманов в руках орденоносцев. Первый же допрос с применением гипноза, препарата, страха смерти, чего угодно – и история с архивариусом, собравшим на Орден великолепное досье, а значит, и подлинная история возникновения пластиковой папки встает во главу угла. Если раньше старика можно было контролировать – хватало навязчивого присутствия Зои Ивановны, – то теперь в этом пропадал всякий смысл. Уничтожению подлежало все: архивариус, архивы в доме, засекреченная агентесса, ставшая обузой…
    Создавалось впечатление, что еще не осень, а цыплят уже посчитали. Игра в разгаре, две силы, «кипучие, могучие», повоевав на поле брани, схлестнулись на невидимом фронте, и вновь затрещал лес и полетели щепки. И вновь удел невиновных – искать друг друга и отстаивать свое право на существование между двух катков…
    Ватные ноги вынесли меня из дома. Я не должна была светиться. Но тяга к истине оказалась сильнее тяги к жизни. Надвинув черные очки, я перешла дорогу и, сделав губки бантиком, постучалась в соседскую калитку. Какая-то костлявая девица с ногами от ушей, одетая в мушкетерскую шляпу и практически телесного цвета бикини, ела с грядки викторию. Видок у нее был такой, будто тяжелее и монотоннее труда не существует. На мой стук она подняла голову и оторвала задницу от пяток.
    – Вы к нам? – удивилась девица.
    – Здравствуйте, – сказала я. – Прошу прощения, что отрываю вас от дела, но это какое-то безобразие! Служба «Транссервис». Ваш сосед напротив заказывал машину – увезти в Раздольное срочный груз. На шесть вечера. Приехали люди, никого не застали. В шесть тридцать он перезвонил, извинился, перенес заказ на восемь. Сейчас опять никого нет. А кто будет оплачивать два ложных вызова? Ребята, между прочим, через весь город пилили.
    – А где машина-то? – девица вытаращилась за ограду.
    Да, действительно, машины там не было.
    – За углом, – буркнула я. – По вашим буеракам сами ездите.
    – А я тут при чем? – продолжала удивляться девица. – Я Ивана Михайловича вообще сегодня не видела. Он обычно на крылечке сидит, а сегодня вот не появлялся. Может, ушел куда?
    – А кто его видел?
    – Я не знаю, – девица сделала ладошки рупором и крикнула:
    – Сережа!
    – Что, родная? – на крыльце появился блаженно щурящийся толстяк в шортах.
    – Ты Ивана Михайловича сегодня видел?
    – Не-а.
    – Вот видите, и Сережа тоже, – девица глуповато улыбнулась. – Нам, знаете, некогда. Мы поженились позавчера, у нас это… мероприятие. Крепим святые узы брака, – девица жеманно хихикнула.
    «Операция «Золотой пенис», – уныло подумала я.
    Из открытого окна чердака раздался шум. Показался пышный бюст и перезрелая физиономия свежесостряпанной тещи. Или свекрови – в зависимости от того, чья из молодоженов она мать.
    – У них затычки в ушах, – пояснила мадам на всю улицу. – А на глазах шары. Только ниже пояса у них ничего нет. Стыдоба. Родную мать на чердак загнали… Опоздали вы, душечка.
    – Это в каком смысле? – удивилась я.
    – Приезжали уже сегодня к Иван Михалычу. Самого, правда, не видела и внучонка его, Алексашку, не видела, но машина приезжала. Точно говорю. На ней еще надпись была «Перевозка грузов населению», и мужички, такие крепенькие, ящички таскали деревянные.
    Притворяться дальше не имело смысла.
    – Спасибо, почтенная, – искренне поблагодарила я, развернулась и чуть ли не бегом припустила с улицы Бестужева. Хоть убейте, не могла я придумать, что станет делать «Бастион», когда обнаружит меня – живую и сбежавшую.

    Кровавая суббота подходила к концу. Кровавого воскресенья я бы уже не выдержала – слишком велико напряжение, чтобы пережить повторение событий. Я мечтала о покое. О любом подобии комфорта – чтобы выспаться и подумать. Оставался только один человек, к которому я бы могла обратиться, но именно этот вопрос меня и смущал. Не сотворю ли я глупость, вторично подставив невиновного?
    Деньги таяли, как снеговик на солнцепеке. Отдав две «сотки» водителю умирающей «зебры», я вошла в подъезд и, убедившись, что лифт в этом доме штука декоративная, побрела на седьмой этаж. Впервые почувствовала одышку. И тоска пилила – просто смертная. «Дурь сентиментальная, выкинь из башки, – увещевала я себя. – Ты счастливейший человек. Ты вольна над своей свободой и несвободой. Ты можешь действовать по настроению, по уму, по совести. А каково Туманову? А каково бы было вам всем, схвати они еще и тебя? Ты человек феноменальной удачи, Диночка Александровна. Посмотри, как много в мире отзывчивых и порядочных людей. Чесноков-пьянчужка, Шура, мент в аэропорту (банальный мент – а ведь человек!), теща с чердака, координатор Зуев… Их при любом раскладе выйдет больше, чем подонков. Они помогут. И стартовать, и финишировать. Ты только отличай их от плохих, не путай…»
    Двери снова открыла эта толстая женщина с буграми на ногах и запахом сивушных масел. Почему-то я не чувствовала к ней неприязни. Возможно, причиной были глаза, в которых монолитом застыла перенесенная недавно трагедия.
    – Вы уже пришли… – она как-то неловко всплеснула руками. – А мы пельмени лепим назавтра… Вот, мяса купили.
    – Явились не запылились, – проворчала Алиса, вытирая белые руки о джинсы. Потом увидела, что я одна и какая-то не такая, – широко распахнула глазенки. – А где Туманов?
    – Уехал по важному делу, – я спохватилась и, сделав обычное лицо, вошла в квартиру. Уж что-что, а врунья из меня отменная, в любой ситуации справлюсь (да мне всегда проще соврать, чем сказать правду). – Он правда очень занят, Алиса. Несколько дней Туманова не будет, ты уж потерпи. Так надо.
    – Алиса может пожить у меня, – быстро вмешалась хозяйка. – Мы с Дениской не против.
    Спелись, подумала я. Слава богу. Алиса нахмурилась, но промолчала.
    – Пожалуй, – сказала я и подмигнула хозяйскому мальчишке – шалопаю лет десяти с открытой мордашкой.
    – Вот и славненько, – хозяйка оживилась. – Сейчас пельмешков сварим, посидим, бутылочка есть…
    – Простите, Света, – я умоляюще прижала руку к груди. Образ дымящегося блюда с пельменями как-то не вязался с образами покойных и покалеченных. – Вы кушайте без меня, хорошо? Я устала дико, спать хочу – просто на ходу сны снятся… Можно у вас переночевать?
    – Да вы еще спрашиваете… – Света услужливо засуетилась.
    Мне постелили в дальней комнате, у дальней стены, обклеенной какими-то детскими календариками. Потрясающе – весь вечер качало, грезилась подушка, чистые простыни и полное умиротворение. А стоило все это обрести, как сон испарился. Я лежала дура дурой, таращась в неровный потолок, и думала о своей веселой жизни, поддерживать которую до недавнего времени помогало лишь чувство юмора. Да еще вера в судьбоносный миг. А что теперь? От юмора остались крохи, от веры – осколки. Про надежду и любовь вообще молчим. Интересно, какими резервами я питаюсь?
    Посреди ночи призрачным Каспером в комнату впорхнула Алиса. Я уже дремала.
    – Тетя Дина… – она села передо мной на пол и положила ручонки на колени, – я не верю, что с Тумановым все в порядке. Вы хорошо врете, но у меня есть интуиция. Она подсказывает – произошло плохое, и вы боитесь в этом признаться.
    – Мы плохо сработали… – прошептала я сквозь дрему. Зачем обманывать привидение? – Но все будет хорошо, девочка… Мы переживем эти неприятности, не уроним древка… Я знаю один хороший афоризм, тебе не грех его запомнить: «Кто хочет побеждать, тот должен уметь проигрывать». Как руководство к действию, понимаешь?
    – Я понимаю, тетя Дина… Давайте, я вам тоже расскажу один афоризм. Я не помню, откуда он. Но вам пригодится, слушайте. «Проще всего побеждать тех, кто не воспринимает вас всерьез». Вы улавливаете, что я хочу сказать?
    – Неплохо, – прошептала я. – Очень неплохо. Я понимаю – нужно выглядеть круглой дурой, и только так мы победим. Ты умная девочка, Алиса. Одно плохо – ты… всего лишь девочка. А времена детишек-камикадзе еще не наступили.
    – Как жаль, – грустно вымолвила Алиса. – А мне так нравилось вас спасать.
    Через минуту я открыла глаза. В комнате был полумрак, дрожала люстра, мерцали обои, ветерок проникал в раскрытое окно и трепал марлевую занавеску. А была ли девочка?

    – Вы влипли в историю? – поинтересовался «рукокрылый» Серафим из китайского отдела.
    – Это заметно по голосу? – проворчала я.
    – Это, Любочка, заметно по нездоровой суете, царящей в наших рядах. Вы не хотите излить душу?
    Больше всего на свете я хотела излить душу. Прореветься, попросить помощи. Встряхнуться, наконец, от ледяной тоски. Доколе я буду походить на натюрморт из битой птицы? Но как можно доверить свою душу представителю «Бастиона», которого и знаешь-то без году неделя? Нельзя ему доверять!
    – А голосок у вас и в самом деле неважнецкий, – совершенно справедливо заметил Пургин.
    – Какой есть… – прошептала я и замолчала.
    – Ладно, Любаша, хватит прикидываться колоском, прибитым градом. Это не в ваших правилах. Немедленно берите билет и прилетайте в Иркутск. И никаких отговорок, вы слышите?
    – Я боюсь выходить на контакт, – со всей откровенностью врезала я. – Никуда не поеду.
    – Выходит, вас хорошенько прижали, – задумчиво изрек Пургин после долгой паузы и вновь впал в задумчивость. Потом встрепенулся: – Я хорошо понимаю ваши терзания, Любаша. В свое время я прошел через аналогичные. Открою по секрету – лично меня можно не бояться. Вчера вы звонили Зуеву из энского аэропорта, через два часа перезвонили с Главпочтамта. У филиала прямая связь с Энском – вас могли задержать в любую минуту. Мало того – прошедшую ночь вы провели в квартире некой Светланы Губской – вдовы погибшего оперуполномоченного Железнодорожного РОВД. Признайтесь, Люба, – разве вам не дали выспаться?
    Я молчала. От такой неразберихи поневоле замкнешься. Кто друг, кто враг? – злодеи сменяются своими в доску, свои оборачиваются злодеями…
    – Мне и Веберу (начальнику иркутского филиала) вовсе не хочется приносить вас в жертву, Любочка, – убаюкивающе продолжал Пургин. – Даже невзирая на то, что вы провалили последнее задание. Обстоятельства были выше вас, допускаю. Врагов больше, вас меньше… Ну что вы молчите, как неживая? Я мог арестовать вас и не арестовал – согласны?
    И сейчас может…
    – Согласна, – процедила я сквозь зубы. Кольцо физически ощутимого ужаса сжималось вокруг горла. Я не могла его разорвать. Нужен любой друг. Пусть странно, пусть опасно, но телефонный абонент оставался единственной связующей ниточкой между мной и Тумановым.
    – Необходимо встретиться и душевно поговорить, Люба. От вас не убудет, обещаю. Ничто так не сближает, как общие враги.
    – Я боюсь ездить без почетного эскорта, Серафим Яковлевич…
    Пургин сегодня был воистину покладистым дядечкой.
    – Хорошо, я прилечу, Люба. Уйдите из вдовьей ночлежки и больше в ней не появляйтесь. Сейчас десять утра. В восемнадцать ноль-ноль по местному времени находитесь… Э-э… Помните свое увлечение? Ну, клуб по интересам?
    – Конечно, Серафим Яковлевич…
    Гимнастика тайцзицюань. Не было у меня в Иркутске иных увлечений.
    – Та же улица – она есть в любом населенном пункте свыше сорока дворов. К номеру дома добавьте четыре.
    – Я поняла, Серафим Яковлевич.
    – Умничка. Не опаздывайте. И не забывайте, Любочка, – на прощание Пургин позволил себе пошутить, – что время, которое у нас есть, – это деньги, которых у нас традиционно нет…

    Пургин прибыл на рандеву не один. Его сопровождали крепкие ребята – то ли верные «делу демократии» сотрудники энской конторы, то ли в разовом порядке завезенные из соседнего региона – меня не волновала их «прописка». Девочка созрела. Будь что будет, решила я, а повезет – там и помолишься. Суровые личности с физиономиями, говорившими, что у их обладателей присутствуют все положительные мужские качества, кроме интеллекта и чувства юмора, впихнули меня в невзрачный микроавтобус и долго возили по городу, избавляясь от возможного хвоста. В конечном итоге привезли куда-то в район бывших обкомовских дач, где не было никого и ничего, кроме густого запаха хвои, неухоженных аллеек и молчаливых особняков да одинокого дворника – медитирующего мужичонки лет тридцати пяти, наглядно изображающего, как не надо работать метлой.
    Пургин встретил гостью на пороге однообразно роскошного особняка, по-отечески приобнял (папочка…) и, шлепая штиблетами, сопроводил в отделанную мореным дубом гостиную. Домик явно недавно расконсервировали. Основная часть мебели оставалась в чехлах, оголили большой диван, два кресла да журнальный столик, накрытый в полном соответствии с особенностями национального гостеприимства. То есть много всего, а есть нечего.
    – Без выпивки, конечно, никуда, – пробормотала я.
    – А что за негр без банана? – расплылся Пургин. – Присаживайтесь, Любочка. Разговор будет долгим и насыщенным. Если, конечно, вам есть что сказать.
    Я присела. Диван прогнулся, приняв мою форму (или я приняла форму дивана), и сразу навалилось расслабление. Расклеились мозги, ослабли мышцы. Нет, не дураки его сюда поставили. Вовремя подсунутый диван, снабженный соответствующей набивкой, – это мощнейшее психологическое оружие.
    – Вы отлично выглядите, Любочка.
    Надо отдать ему должное – Пургин не страдал замашками заносчивого эфенди. Боевое партизанское (читай, пуританское) прошлое не отразилось на нем с отрицательной стороны. Серафим Яковлевич просто искренне не понимал, что такого благостного в роскоши, и почему все без исключения, кроме него, ее хотят. Он скромно сидел на краю кресла, одетый в простой тряпочный пиджак, и курил никому не нужные в наши дни папироски «Север», добываемые им через родственников в Северной Эвенкии, имевших выход на еще не иссякшие склады госрезервов.
    – Спасибо, – кивнула я. – Я в таком возрасте, Серафим Яковлевич, что если не буду каждый день отлично выглядеть, через год стану никому не нужна. Даже «Бастиону» – в качестве безымянной жертвы.
    – Я не понимаю, о чем вы, – Пургин пожал плечами. – Ваши шпильки больно ранят, и, увы, они не по адресу. «Бастион», если вы еще не поняли, понятие многомерное и весьма многоэтажное, чтобы применять к нему обобщающие выводы. Давайте пойдем от простого, – Серафим Яковлевич пересел в кресло поближе к столику. – Что вы предпочитаете: портвейн, коньяк, «Либфраумильх», джин с тоником?
    – Предпоследнее, – подумав, выбрала я, – в отчаянно малом количестве.
    – Ну уж нет, извините. Гулять так гулять, – Пургин вынул уже отштопоренную пробку и налил доверху в длинноногий фужер. В свой капнул – как из пипетки – «Арагви». – Буду с вами откровенен, Люба. Очень хочется вас напоить – чтобы вы забыли о своих страхах, доверились мне и рассказали, как на исповеди, свою печальную историю.
    – Всю?
    – Всю. Без утайки.
    – С сопливого детства?
    – С того дня, когда «Бастион» впервые поимел на вас виды.
    Я рассказала все (обстановка в приглушенных тонах располагала). С того судьбоносно-злополучного дня, когда в моей квартире на Путевой раздался телефонный звонок, чуть не заставивший меня выронить отказавший утюг, и гэбэшник от бога некто Сизиков (по имени Борька, по кличке Гулька) поинтересовался, как мои дела. А закончила вчерашним визитом к старику-архивариусу, смертоописанием действующих лиц и похищением ящиков с архивами. Нет, не оттого я ему рассказала, что не производил Серафим Яковлевич впечатления пустобреха и неумейки. И не оттого, что боялась мер воздействия. Проще. Я облегчала душу. По мере повествования за окном темнело. Зажглись настенные канделябры (один в форме диадемы, другой кокошника). Со стороны Оби хохотали вечерние водоплавающие, где-то на соседних дачах играла музыка. Падал уровень коньяка в бутылке. Пока я сидела, голова работала, и состояние казалось терпимым. Но в том и подковырка слабого алкоголя – его можно поглощать ведрами, пока не встанешь. А встанешь – рисуй на себе крест. Земля не удержит.
    – Да вы сущая «краснокнижница», Дина Александровна. Можно я вас буду называть настоящим именем? – задумчиво вымолвил Пургин, созерцая на свет «кокошника» золотистые переливы в фужере. – Таких, как вы, надлежит лелеять и всячески оберегать, труженица вы наша.
    – Таких, как я, надлежит отпускать на пенсию по первому их требованию, а не отправлять в расход по малой нужде, – дерзко ответила я.
    – По большой нужде, – помолчав минутку, обрадовал меня Серафим Яковлевич. – По малой нужде агентов вашего пошиба в расход не отправляют… А сама тема, между прочим, интересная, – Пургин задумчиво потрогал перебитую карателями переносицу. – Разумеется, нам известно и про Орден, как вы его величаете, и про спевку Японии с Китаем… Но, по совести сказать, не знаю, – Пургин пожал плечами. – Лично мне из союза двух последних большой беды не видится. Может, я мало вникал в масштабы происходящего? Все может быть. По японцам диссертаций не защищал. Китаизация – другое дело. Она идет стремительными темпами, и уже через пару лет текущая экспансия даст такие удивительные всходы, от которых мы все дружно прослезимся. И я считаю это направление приоритетным. Но настаивать не буду. Япония тоже не подарок к Рождеству. К тому же, если экспансия началась, как вы говорите, несколько месяцев назад, мы могли проворонить основные моменты. У китайского отдела своей возни хватает. Возможно, Японию курируют… К сожалению, наша организация не клановая структура, где каждый знает про всех, а все про каждого. Есть «московская» группировка, есть «северная», «сибирская», «дальневосточная» – со своими тайнами, со своей методикой работы. В том и суть неразберихи. Чем и пользуется враг, проникая в наши ряды и сводя на нет бледненькие завоевания. Вот я, к примеру, совершенно не представляю, чем занимается «северная» группировка, кто ею руководит и чего от нее больше – вреда или пользы. То же самое и они про меня. Наверное, шибко умный человек сооружал столь растяжимую структуру, раз без поллитровки в ней не разобраться.
    – С поллитровкой в ней тоже не разобраться, – улыбнулась я. – «Бастион» создавал Орден. По образу и подобию кружка декабристов. И если отдельные структуры «Бастиона» берут на себя смелость выступать против создателя – то это не естественный ход событий, а досадное упущение «орденоносцев», оставивших дитя без глаза. Вся наша возня давно кем-то предрешена и запротоколирована… Кстати, что вам известно про базу?
    Мой рассказ не оставил Пургина безучастным. Он заметно посмурнел.
    – Не буду щеголять энциклопедизмом, Дина Александровна, но кое-что известно. По стране разбросано с десяток секретных объектов – мы знаем о некоторых, но увы – не все входит в нашу компетенцию. База есть, а что там происходит – мы не знаем. Три-четыре года назад из ряда крупных городов начал пропадать бродячий элемент. В массовом порядке. «Санитары» мероприятия остались неизвестными. Да и кто мог провести расследование? У власти стоял НПФ, а курировали его действия люди свыше, так что концы в воду… Бичи сгружались в эшелоны и увозились в неизвестном направлении. Бытует мнение, что они-то и участвовали в возведении так называемых баз Ордена. В качестве грубой копающей силы. Технику завозили вертолетами, громоздкую – в разобранном виде; оборудование, инженерный персонал, обслугу – тем же способом. Режим секретности, созданный в крае, позволял многое. Местность оцеплена, посторонние разворачиваются, воздушных линий над тайгой нет и не предвидится. А то, что американцы через спутник подглядывают, – да и бог с ними. Что хотим, то и делаем. Наша земля. По окончании работ бичи уничтожаются – вариантов тому несколько: кремация в оборудованном помещении, братская могила в котловане, замуровка в специально отведенных склепах – территория приводится в порядочный вид, завозится постоянный контингент, и начинается работа. При грамотной организации труда, включающей трехсменку, на строительство базы уйдет максимум год. Возможно такое?
    – А почему бы и нет? – я пожала плечами. – Если вы, конечно, не сооружаете новое прокрустово ложе, подгоняя непонятные факты под удобное объяснение.
    – Не буду с вами спорить, – улыбнулся Пургин.
    – Я могу надеяться на вызволение Туманова? – спросила я.
    Пургин вскинул глаза. Я добавила:
    – Пусть не ваша «группировка» планировала операцию по заброске документов, порочащих союзников Ордена. Не совсем уверена, но пусть. Но вам ведь лишняя информация не лишняя? Согласно выкладкам Воробьева, по стране гуляет до шести тысяч идеальных бойцов, которых в скором времени пристроят в дело. Вы не собираетесь полностью утерять контроль над страной?
    Он молчал.
    – Не сомневаюсь, Серафим Яковлевич, вы представляете серьезную группу. Я не требую от вас купеческой благотворительности. Готова помочь знанием и опытом.
    – Вы полагаете, мы хотим уничтожить базу? – искренне удивился Пургин. – А зачем?
    – Правильно, – согласилась я. – Незачем. Но контроль над происходящим на базе, полное переподчинение лояльным командирам, овладение технологиями обработки людей и, наконец, перспектива поставить в строй шесть тысяч безупречных солдат удачи – не иной ли коленкор, как вы думаете?
    Он молчал непозволительно долго, и у меня даже родилась мысль, что С. Я. Пургин – тугодум. Наконец он встрепенулся, рассеянно выпил коньяк из фужера и как бы нехотя вымолвил:
    – Вам придется несколько дней пожить на этой даче. Под охраной. А мы наведем справки и определимся. Не сочтите за арест.
    – Сочту, – сказала я.

    Три дня я металась тигрицей в клетке. На четвертый явился Пургин в сопровождении седовласого господина печального образа, представившегося Дымовым, и провел со мной разъяснительную работу. Вернее, проводил работу седовласый господин, а Серафим Яковлевич вставлял по ходу ценные междометия. В частности, господин Дымов сказал:
    – История с документами Воробьева – самодеятельность московских товарищей, если не хуже. Мы не имеем к ней ровно никакого отношения. Люди, держащие вас в плену, работали на центр. Мы не знаем никаких архивариусов, не знаем, правдивы ли эти документы и откуда они взялись, но кое-что выяснили. Программа, схожая с той, которую вам обрисовал Воробьев, действительно проводилась Комитетом государственной безопасности в течение ряда десятилетий. Отвечал за нее генерал-лейтенант Топляков, формально приписанный к Четвертому управлению. Он скончался в 88-м году, – как сообщила официальная медицина, от «прободения желудка». Там же в конце 80-х проект заглох – так считали. Никто не знал, что выполнение программы перехвачено другими людьми и переведено на более качественный уровень. Причем ваш архивариус отчасти ошибся: задействовали не только четвертое поколение. Многие из него еще подростки – какой с них прок? Иногда используется третье – по крайней мере, не достигшие сорока.
    – Это я… – вырвалось у меня.
    – Совершенно верно, – кивнул Дымов. – Но вас не тревожили. Повторю – задействуют не всех. Возможно, вы не подошли по определенным критериям. Скажем, эмоциональная возбудимость…
    – Как осуществляется тренировка?
    – Вот и подходим к главному, – Дымов сочувственно улыбнулся. – Вы не обращали внимания, сколько развелось всевозможных школ выживания, «экстремальных» секций, русских единоборств, сибирских единоборств?
    – Есть даже школа боевого украинского гопака, – вставил Пургин. – Зрелище, конечно, восхитительное. Шаровары, усы а-ля Тарас Бульба, оседелец, кушак. Бьются дрынами. Красиво, но ничего нового. По сути ушу.
    – Естественно, – поддержал Дымов, – плагиатом страдают. Но каждый спортсмен мечтает стать чемпионом. Плох солдат, не вожделеющий… и так далее. Вакантных мест мало, но есть выход – стать чемпионом в виде спорта собственного изобретения. Например, «чемпион по карате» звучит неплохо и сексуально престижно, но сколько здоровья надо угробить, пинаясь на ринге с такими же выскочками? Долго, тяжело, опасно. Но можно слегка поменять правила, выдумать название – и вперед. Куда уж проще: школа карате такая-то сделает вас настоящими бойцами! И сделает. Ежегодно появляется не меньше двадцати чемпионов мира по карате. А если к чемпионским амбициям добавить комплекс национальной исключительности, то древо боевых школ будет ветвиться особенно пышно. Зачем ходить в лейтенантах, если можно пролезть в генералы? Ездить на сборы, соблюдать режим, потеть, лечить переломы и растяжения – почему бы разом не заделаться сэнсэем?
    – Только не школа Кадочникова, – вмешался Пургин.
    – Согласен, – кивнул Дымов, – одна из методик подготовки спецназа существовала давно, «краснодарский монстр» вне конкуренции. Но другие проходимцы… Сперва – славяно-горицкая борьба, основатель не стал мелочиться с подведением идеологической базы – восстановил на Руси язычество. По следам – псковский «скобарь», тверская «буза», «лесной воин». И такая бешеная популярность, что изобретатели российских школ карате и ушу оказались далеко в аутсайдерах. Но надо наводить глянец. Правило бизнеса. Кроме теоретической базы важна историческая. Понятно, школе рукопашного боя иметь историю короче тысячи лет как-то неудобно. Основателями, недолго думая, объявили вещего Олега, Святослава, Пересвета, Мономаха, Йорика, кого угодно. Ну и, естественно, школа должна быть универсальной. То есть готовить ко всему – к учению, лечению, путешествиям. При школе боя появились школы выживания – методику для которых собирали где могли. Газеты и столбы запестрели своего рода дацзыбао: «Семинары школы выживания такой-то – ваш путь к познанию совершенства». И прочая лабуда. Выкладывай монету и поезжай – хочешь в степь, не хочешь – в тайгу. Можно в тундру. Или в горы. Кто платит, тот заказывает. А в офисе – прошу обратить ваше внимание, Дина Александровна, – где записывают желающих и оформляют путевки, сидит человечек. К трем спискам групп добавляет еще один – в направлении, тренерами не предусмотренном. Поскольку на дворе двадцать первый век, человечек не пером по бересте скрипит – на клавиатуре печатает. В шесть уходит. Не так уж сложно сделать лишний ключик и наведаться в «офис» – две комнатенки в ДК авиастроителей, – вызвать меню и поменять в четвертом списке одну фамилию «путешественника» на другую. А то и две. А конкурентов – убрать.
    – Почему две? – спросила я.
    – Для надежности, – опять вмешался Пургин, – вам доверяют, дорогая Дина Александровна, но не до такой же степени, чтобы в омут головой.
    – Неужели так просто вмешаться в список? – озадаченно спросила я.
    Дымов снисходительно улыбнулся:
    – Просто, если знать, для чего он предназначен. Непосвященному нет смысла вмешиваться. Можно прийти и официально записаться в одну из групп, да и вообще, про этот список знают лишь лица в него входящие и «отцы-основатели».
    – И вы.
    – И мы, – согласился Дымов, – секции единоборств и школы выживания всегда патронировались нашими людьми. Оказалось, не зря. В чем наглядное упущение Ордена. Но если прежде организациям таежных туров не уделялось должного внимания, то нынче – напротив.
    – Но меня вычислят… – прошептала я. Душа застонала и стала съеживаться.
    – Как? – манерно удивился Дымов. – Группы постоянно тусуются. Они не знают друг друга ни по именам, ни в лицо. В конце концов, вас никто не тянет за уши. Вольному воля. Вместо вас поедет другой.
    – В чем состоит задание? – пробормотала я. Нет, положительно – то, о чем так долго я мечтала, нечаянно сбылось и оказалось ужасным.
    – Сбор информации. Структура, контингент, слабые места. А в ваши амурные дела мы не вмешиваемся. Но одно не должно мешать другому.
    – Так вы согласны? – Пургин наклонился в мою сторону и пытливо посмотрел в глаза.
    Я издала нечто вроде предсмертного стона:
    – И что же из этого будет?..
    – А будет сентябрь, – Пургин улыбнулся краешками губ. – Вы поедете за границу, а мы закончим без вас.
    Стоит ли говорить, что я ему не поверила?
Туманов П. И.
    – Понимаете, в чем дело, – говорил маленький серенький человечек, сжимая и разжимая «домиком» холеные ладошки, – если клиент не против того, чтобы из него делали героя, мы стараемся не применять к нему нестандартных мер воздействия. И правильно, химия, фу, – это так противно, – серенький шкодливо подмигнул. – А если клиент не хочет быть героем, мы вынуждены прибегать к целой серии непопулярных мер. Для начала поражается воля, потом стираются электрошоком, а то и ультразвуком, ненужные воспоминания, дабы ностальгия по прошлому не помешала приблизить лучезарное будущее. Дальше отключается восприимчивость к боли. Как рубильничком – хрясь, и свет погас…
    – Я хочу быть героем, – прошептал Туманов.
    – Нет, не хотите, – человечек огорченно покачал головкой, похожей на сморщенную заплесневелую луковицу. – Такие, как вы, не хотят быть героями. Приборы констатируют – а их не обманешь – вам подавай покой, уединение, отрешенность от наших недостойных мирских дел.
    – У вас неправильное понимание… И приборы у вас неправильные. Я хочу быть героем.
    Полное «шизэ», как сказала бы Алиса.
    – Весьма сомнительно, молодой человек. Ваше настоящее имя Павел Игоревич Туманов. Послужной список – на трех листах, «рекомендации» – наимощнейшие. В принципе, уже герой, но с другим знаком. Менять полярность – неблагодарное дело. Без химии с физикой очень сложно. Фу, какая гадость эта наша химия…
    Туманова безудержно лихорадило. Голова разрывалась на мелкие кусочки. После трех часов в ледяном «спичечном коробке», после двух – в духоте обильного аммиачными испарениями пространства организм начал вести себя самым подлым образом. В экстремальных условиях терпел, в обычных – проняло.
    – Фигурант списка «Гамма», вдвойне приятно. Почему же вы не женились-то, Павел Игоревич? У вас родились бы исключительной одаренности детишки.
    – Еще не поздно исправиться…
    Человечек разлепил ладошки и потер пальцем веко.
    – Поздно, Павел Игоревич. Ближайшие ваши годы уже расписаны, да и раньше надо было думать. Какой нынче прок с ваших детишек? Покуда вырастут, отгремят великие сражения…
    Этот неторопливый болтун нещадно действовал на нервы. Сморщенная физиономия с белесоватыми невыразительными глазками покачивалась не далее как в полуметре. Но не было возможности по ней звездануть: руки висели и не слушались. Укол чуть ниже шеи обездвижил верхние конечности и ослабил нижние. Создавалось впечатление, что ему усиленно мстят. В частности, вот этот «репчатый реваншист», которого он впервые видит, но который так и норовит опустить его ниже пола. Не иначе заказ выполняет. Уж не человека ли по имени Александр Николаевич – того самого, со спущенными штанами?..
    – Я хочу знать, Павел Игоревич, как к вам попали документы и куда вы их хотели вывезти? Начинайте рассказ, я вас слушаю. И поменьше тенденциозности. Любое ваше слово может работать как на вас, так и против вас.
    – Уважаемый, вы лопух… Ваши люди давно в курсе. Два дня меня выкручивают, как хотят, и тут вдруг являетесь вы и…
    – Без оскорблений, пожалуйста. Ваш рассказ вполне усвоен. Но он не акт доброй воли, поскольку родился под впечатлением закиси азота. Вы не отвечали за свои слова. А теперь должны ответить. Мне нужны не просто голые факты, но и ваше отношение к ним. Считайте меня психологом. Говорите же, Павел Игоревич, говорите, вас записывают. Чем раньше закончите, тем быстрее пойдете отдыхать.
    Зачем юродствовать и выставлять себя посмешищем? Жизнь изменилась к худшему в тот момент, когда он схлопотал микропорой по макушке. Душа отлетела, покружив над телом, вернулась (привыкла дома-то), но вела себя так, словно это не его, а ее треснули по затылку. Несколько человек обыскивали номер – он различал матовое движение и тяжелую поступь. Затем он взмыл вверх, за спиной защелкнулись наручники, и проблема ватных конечностей стала неактуальной – его потащили. Туманов помнил лестницу, по которой безвольно волочились его ноги, услужливого перепуганного портье, шарахающихся постояльцев. Он являл собой эталон покорности – удар по голове полностью отбил желание цитировать Декларацию прав человека. От тряски в машине развилась морская болезнь, но в голове прояснилось. Не до умственной эквилибристики, но элементарные операции мозга (что проще принять: роды или факс?) он уже мог себе позволить. Нет сомнений, Туманова сцапали страдающие бесоодержимостью «орденоносцы». Дина, предположительно, ушла. Иначе не везли бы их порознь. А коллеги по «Бастиону» подложили новую свинью, рассчитывая на сей раз уже не просто его ухлопать, а ухлопать с пользой для дела. И опять он попался. А все потому, что два понятия – «Туманов» и «доверчивость», как хлеб и масло, – просто созданы друг для друга… Он отметил уникальный в своем роде Тещин язык – яркую примету дороги в аэропорт; пустую трассу. Но где-то за постом ГАИ, который они преодолели с ветерком (попробуй останови…), поездка прервалась. Его вывели из машины и втолкнули в дом. Раньше здесь были склады, фирмочки, мелкие торговые шарашки – теперь их здесь не было. Парни в камуфляже охраняли нечто вроде цейхгауза. Коридоры, решетки, спуск в подвал. Быстрое фото, сканер, снятие «пальчиков», модный бзик – отпечаток языка – запечатлели, так сказать, личность. Нужный поиск, успех, возгласы удивления, злые взгляды. Обратная дорога – лестница вверх, решетки, коридоры… Джип под дождем, трясучка…
    – Услуга за услугу, уважаемый… Где женщина, которая находилась со мной в гостиничном номере? Вы должны про это знать…
    Сивые глаза, ни черта не выражающие. Кривляние тонких губ, означающее усмешку. Опоссум вонючий…
    – Она погибла. Застрелена при попытке к бегству. Чем скорее вы о ней забудете, тем лучше.
    Врешь, шакал. Не было никаких выстрелов (кроме одного – пробившего голову внучонка). Да и зачем стрелять в Динку? Зачем, суки!.. А вдруг не врет? А вдруг правда? «Доктор, я буду жить?» – «А смысл?»
    – Продолжайте, Павел Игоревич, продолжайте.
    Продолжаем. Рот говорил одно, голова думала о другом. «Отзвучали песни твоего полка, Туманов», – думала голова… Невзрачный Ан-2, стоящий на спецполосе энского аэропорта, уж больно напомнил ему катафалк. Да кто же по своей воле – в последний-то путь? Напоследок он взбрыкнул. «Оступился» на трапе, развернулся так, что скованные руки оказались прижаты к спине, и ударил сопровождающего ногой в последнее ребро. «Маков!.. – взревел «орденоносец», падая на ступени. – Взять его!»
    «Хорошая фамилия, – отметил про себя Туманов. – Добрая». Провел второй удар, в толчке, обеими ногами. Субъект с неплохой фамилией загремел по трапу. Третий удар он сделать не успел (хотя мог – во вкус вошел). Страхующий сверху оказался не спящим, рубящий удар по затылку выбил из реалий. Так что прелестей воздушного путешествия он не помнил. «Станция», где его выгрузили, оказалась не Бологое, не Каховка, а город Картышево, о чем недвусмысленно сообщала облезлая надпись на здании барака. «Дурмашиной» врежут и в «дядькин дом» свезут, – с тоской подумал Туманов. «Дурмашиной» (шприцом) действительно врезали. Но повезли не в тюрьму, а в другой большой город, Красноярск, в тамошний аэропорт Емельяново. Он уже не вязал лыка и с трезвой точки зрения оценивать события не мог. Из белесой дымки выплывал новый самолет – с надписью «Лесавиа» на фюзеляже – собственность красноярской авиабазы охраны лесов. Новое путешествие, острая надобность забыться сном… Прибытие. Знакомая вышка, приземистые лачуги по краям взлетного поля, Ми-8, ждущий его нетерпеливо, как любовник жаркого свидания. Столбовое… Здравствуйте, девочки. Мы с вами уже встречались…
    – Знаете, странно, Павел Игоревич, – гнилая луковица, меняя очертания (как ему удается?), продолжала кружить в полуметре. – Девочка Алиса, сбежавшая из страны чудес, – нехорошая девочка. Ее надо вернуть и примерно наказать. Вы с похвальной точностью сообщили нам адрес – улица Громова, 39, квартира 117, но когда люди прибыли, их поджидали другие люди, которые не хотели, чтобы нехорошую девочку вернули и наказали. Одного они убили, а второго заставили в панике ретироваться. Невозможное дело, Павел Игоревич: и те, и другие имели удостоверения сотрудников безопасности, но, тем не менее, оказались по разные стороны баррикады. Прокомментируйте, пожалуйста.
    Лом тебе в зубы, а не комментарий… Под какой личиной орудует «Бастион», Туманов не знал; технику его работы – тем более, – сколько воды утекло. Пусть тянут из него то, о чем ему не доложили. Но он невольно проговорился, этот шельмец. Дина на свободе и успела подстраховать Алису. Иначе не взялись бы охранять квартиру Губских. Ну что ж, спасибо за сведения, можно спать спокойно, дорогой товарищ. Если уснешь. В аду на сковороде и то попроще. Там определенная температура поддерживается. А здесь перепады – до того мучительные, что скоро треснешь от контраста. То морозильня, то душегубка, то газовая камера…
    – Мне больше нечего вам сказать, уважаемый…
    Отговорила роща. Молчание. Луковица куда-то отъезжает, линяет. В глазах – пляски, в ушах – песни. Луковица стремительно размножается. Вот их две, три, четыре…
    – Уберите его. Пусть отдохнет.
    Неплохое решение, парни. Куда-то тащат. Пара тумаков – авансом, за будущие прегрешения. Укольчик в шею – на прививку, третий класс… Тесный бокс, снабженный зарешеченными отдушинами с внутренними подзакрылками-лепестками. Железная кровать, на панцире тонюсенькая мешковина. Когда в отдушины подают жаркий воздух, получается парная с сухим паром, кровать накаляется и лежишь, как пескарь на сковороде. Когда холодный – стены покрываются изморозью, койка – инеем, и получается довольно милое эскимосское иглу, сотканное из ледяных пластов. Лежать тоже неприятно. И стоять не в радость (пол холодный, пятки костенеют). Можно только прыгать и сквозь слезы материться – мня себя страстотерпцем. Сколько дней он здесь – давно со счета сбился. Может, три, может, шесть. Часы отобрали, пищу приносят нерегулярно, а охрана сообщать календарную дату отказывается наотрез. Когда очнулся в первый раз, сразу сообразил – подземелье! В нем дух особенный. И мысли с чувствами притуплены. Поднялся, тюкнулся носом в одну стену, в другую. Под потолком горит вполнакала лампочка, пол из серого металла, закрылки… В углу «отхожая» труба. Разозлился – пуще некуда… Дверь отворилась, вошел охранник и без лишних базаров получил в челюсть – не вынесла душа. Убрался с шумом. Но позади мерцал второй, дотянулся прикладом до Туманова, вернул должок. Здоровенный такой мужик, и автомат – не «пэпэшка» пустотелая, а солидный АК-47, трижды модернизированный и улучшенный. Аж челюсть загудела… Когда очнулся – над душой целая делегация – все живописные, что компашка хромого Сильвера – поднял было руку: мол, кончай, братва, погорячился, идем на мировую. Так поздно – вышел из доверия. Хлестнули по ребрам, по почкам, по бедру – в наиболее болезненную мышцу. И «контрольный» – из баллончика в лицо. Пока чихал и моргал, протащили по лабиринтам преисподней. Коридоры, тоннели. Бросили в каменный мешок, который впоследствии оказался электрифицированным – вспыхнула направленная в глаза лампа и вошел человек. Голова, обескураженная столь скотским обращением, уже тогда погнала пургу: хронология событий стала как-то переворачиваться, болтовня путаться с воображаемой, а память пропадать. «Интервьюерам» потребовалось немало усилий, чтобы в замысловатом бормотании узника свести концы с концами.
    Свели. Укол, еще укол. Голос Александра Николаевича – мужика со спущенными штанами – он уже подзабыл (мало ли голосов звучало в жизни). Но стоило услышать, как моментально пронзило: он! В «мешке» присутствовали двое, кроме Туманова, и дабы не нарываться на большую порку, он решил не упоминать про спущенные штаны. Второй вошел позднее… или нет, вошли вместе, после того как вспыхнула лампа. Глаза щипало, и состояние было такое, словно ему ввели «расслабляющее», а не «бодрящее». Зрение искажалось, туман застилал глаза, да еще этот свет… Он видел немногое: две мужские фигуры, компьютер (хорош «мешок») в освещенном углу. Один перелистывал бумажки, другой курил – выпуская дым в потолок.
    – Я же говорил вам, Павел Игоревич, прощаться не будем. А вы, признайтесь, не поверили?
    – Тогда и здороваться не будем, – прошептал Туманов.
    – Юморист, – хмыкнул курильщик.
    – Малый с головой, – пояснил Александр Николаевич. – Этот тип уже был у нас. 4 июля, целые сутки. К нему применили препарат типа «кармафтезин», Кудрявцев поработал с гипнозом, Штофман прошелся по своим психопатическим приколам. Фото ввели в систему, и получилась презабавная картинка. Туманов П. И., он же Горожан Д. Е., он же Налимов Д. И., Шумилин С. А. И так далее, и так далее. Подвигов два вагона. Последний – физическая ликвидация группы Казанского-Беляева и стремительный уход на дно. Ищут пожарные, ищет милиция… Находим мы.
    – Презабавно, – согласился курильщик.
    – Середина октября – бежит от своих подельников, 4 июля – от нас. Мне кажется, его тогда плохо обыскали: ножик проворонили. И мало обработали. На чем экономим, коллега? Много шума, покалеченных, убитых. Просто монстр какой-то. Поиск в тайге не дает результатов. Первая группа, отправленная вдогонку, благополучно им уничтожена, ваш покорный слуга едва не накладывает в штаны. Коллега-дама (царствие ей небесное) – в шоке. Вторая группа, посланная на Ми-8, попадает впросак – беглец меняет направление, и группа два дня кормит комаров. Удачливый парень, не находите?
    – Не случайно.
    – Список «Гамма». Не случайно. Практическое подтверждение витиеватых умозаключений доктора Смелина, высказанных им на собрании Капитула в январе 48-го года. Вопреки утверждению Георга Лихтенберга, что в вычурном стиле не следует искать глубокую мысль, умозаключения не высосаны из пальца. Кстати, Вадим Егорович, кто громче всех кричал, что окружать базу кольцом средств спецсигнализации нерационально? Не припоминаете?
    – Извините, Александр Николаевич, это единичный случай. Я продолжаю утверждать, что введение дополнительного кордона усложнит нашу жизнь. Служба безопасности встанет на дыбы. Случайный лось, птица, белка, ветка, замкнувшая цепь, элементарная поломка в реле… Да помилуйте, Александр Николаевич. Не набегаешься. Разве в этом главная проблема? Вы еще предложите собак, охраняемый периметр, вышки до небес…
    – Где документы, Вадим Егорович? – ведущий сменил тему. – Вы отправили их в центр?
    – Разумеется, Александр Николаевич.
    – На тайнопись проверили?
    – Чисто.
    – Копии, надеюсь, сняли?
    – Обижаете.
    – Прочитали? Ну и каково мнение?
    – Я не специалист, Александр Николаевич. У каждого свой профиль. Мы работаем на «земле», коллеги – на «небе» – им и карты в руки. У меня не сложилось определенного мнения. Требуется доскональная проверка изложенных в бумагах фактов. Что нам известно? В Комсомольске консорциум «Накосима» заключил долгосрочный договор с администрацией – на поставки рыбы. В Советской Гавани отмечены контакты представителей якудза и китайских триад. В Усть-Куте – попытка подкупа «руководящей верхушки» компанией «Камота», занимающейся дорожным строительством. Но одной ли цепи эти звенья?
    – Если фальшивка – тогда нашим другом щедро пожертвовали.
    – Не слишком ли дорогая жертва, хотите вы сказать? Согласен, не копеечная. Но если нас хотят в чем-то убедить, то она того стоит.
    – А как вам версия насчет «троянского коня»?
    – Э-э… Вы знаете, Александр Николаевич, я не тугодум, но как-то не соображу…
    – Бумажки – отвлекающий маневр. Основной сюрприз – перед вами. Немеркнущая народная мудрость: дай курице грядку, пусти козла в огород… Заложи в человека целевую программу, и он будет действовать в полном с ней соответствии, невзирая на то, кто он есть по статусу: подозреваемый, узник, висельник…
    Свет приблизился, и широкая тень навалилась на стекленеющий глаз. Лицо защипали иголочки – спутницы пристального внимания.
    – Скажем честно, Александр Николаевич, не похож он на секретное оружие рейха.
    – А он и не должен, – рассмеялся ведущий. – По определению.
    – Выясним, – тень отъехала. – Перепрограммируем. Надеюсь, вы не собираетесь пускать его в распыл?
    – Жалко, – признался Александр Николаевич, – жаба давит.
    – Ну вот и прекрасно. Полная программа «очищения» и проверки способностей. Аудиостимуляция, инфразвук – семь герц. Комплекс процедур по методике Смелина, и на два дня к Штофману. Пусть порезвится. Вторым этапом – многоступенчатый гипноз. У вас есть конкретные планы относительно его использования?
    – Мм… Как сказал бы англичанин: «It depends». В зависимости от результатов. Почему не попробовать для начала на тренерскую работу?
    – Прекрасная мысль.
    – Не занимайтесь лизоблюдством, Вадим Егорович.
    – Ну что вы, Александр Николаевич. Я иронизирую.
    – Но прежде – выкачать из парня все, что он знает. И даже то, чего не знает. Не улыбайтесь, Вадим Егорович, это бывает. Примените в полной мере ваше искусство. И помните – либо корм жалеть, либо лошадь.
    Голоса смолкли. Остался свет лампы, бьющий в лицо. Его в этот раз ни о чем не спросили. Поглазели, поулыбались и ушли. Вялыми мозгами он отметил: вот и конец тайне, преследующей тебя с четвертого июля, Дня независимости (не нашей). Вот и сутки, канувшие в Лету. Кабы не проткнул ты тех чуваков доской от сиденья, тут и сказке конец. И душа твоя принадлежала бы сейчас другому. А куда везли-то?.. Да тьфу ты! – Туманову захотелось шлепнуть себя по лбу, но рука не поднялась. Ну конечно! Не куда, а откуда. Из Столбового. Внушили мысль – и ты позвонил Черкасову в Северотайгинск, наговорил глупостей про увольнение, про якобы найденную новую работу… Выходит, боялись они, что кто-то может поднять шум и начать поиски. А этим подстраховались, «освободили» парня. Значит имели на тебя виды, понравился ты им. Кто же знал, что от тряски у тебя мозги на место встанут?
    Павел недолго просидел в гордом одиночестве.
    – Ваше имя! – раскатисто прокричал голос.
    – Белый бил черного в ухо… – прошептал Туманов спекшимися губами.
    – Громче! – рявкнул голос. – Отвечать четко, правдиво, сразу! Имя!..
    Понеслось «перекрестное опыление». Несколько раз его водили на допросы. Иногда делали укол («Манту, майне либен», – вкрадчиво говорила медсестра), и он едва переставлял ноги. Отвечал, тяжело, прерывисто дыша и обливаясь потом. Иногда видел лицо ведущего допрос, иногда нет. Они менялись. Неизменной оставалась охрана – два монументальных «небоскреба», настороженно следящие за его движениями. Из видимых им лиц его дважды допрашивали хмурые личности в цивильном – бледные, не говорящие лишнего. Интересовало все понемногу: спецоперации, оружие, боевые навыки. Один раз женщина – добродушная, но чересчур въедливая: эту волновали не боевые достижения Туманова, а победы на личном фронте: пристрастия, вкусы, сколько, куда… Ответы аккуратно фиксировались (очевидно, для включения в индивидуальную программу), и после каждого следовало вежливое «спасибо». После женщины появился пожилой семит в очках, с игреневой шевелюрой и бородой. Представился доктором («Ваш добрый доктор Ливси, хи-хи…») и с ехидцей поинтересовался, не будет ли столь любезен молодой человек объяснить старому еврею, что есть диффузия. Когда Туманов объяснил, чрезвычайно удивился. А что такое андрофобия, порфирия, полиандрия? – «Андрофобия, – сказал Туманов, – это то, что я чувствую, глядя на вас, мерзкий докторишко. Порфирия – это тоже по вашей части, но плюс светобоязнь и потребность в крови. А полиандрия – это когда женщина уходит на охоту, а мужья сидят кружком и вышивают гладью. Многомужество, иначе говоря. И вообще, пошел бы ты к черту, Хоттабыч хренов…» Парни с повышенной кубатурой напряглись. Но семит радостно засмеялся, сделал им знак: расслабьтесь, и продолжил ознакомление с интеллектуальными данными клиента. «Вы визуалист, – сказал он на прощание, пощипывая ладошку, – мыслите преимущественно образами». После чего удовлетворенно похрюкал и переправил Туманова настоящему врачу, который при поддержке двух накачанных «санитаров» провел полное медицинское освидетельствование и даже поинтересовался, какими болезнями в детстве переболел пациент. «Жадностью», – признался Туманов.
    Потом была адская душегубка в боксе. «За недостойное поведение», – объяснил вежливый следователь. После «парной» – ледяное взбадривание. Затем через закрылки потек пахнущий камфорой газ, и он впал в безумие – бросался то на дверь, то на стены. Внутренности разъедала едкая щелочь, а горло резало наждаком… После «сеанса» он впервые и почувствовал, что начинает ломаться. Плетение кружев в голове обернулось густой паутиной. Мозг затягивался в «нерабочий» кокон. Допросы продолжались, Туманов по-прежнему отвечал, но уже не в состоянии был не то что дать отпор, а даже достойно отшутиться. Он обрастал невидимой паршой, гнилью. Это было в целом огорчительно, но воспринималось больше со смирением, чем со злостью. Сумбурный в сознании приутих, осталась тупая придавленность и желание поскорее выбраться из фазы непрекращающихся пыток. Перепрофилироваться на что-то менее мучительное.
    Кормили мясом, но у мяса был неприятный привкус – словно его неделю вымачивали в растворе креозота. Что-то в него добавляли, безусловно. Но куда деваться – есть хотелось. Даже с нейролептиками. Он ненавидел себя и ел – зажимая нос, глотая нежеваным. Через определенные часы ходил на «процедуры». (Однажды охранник неловко замешкался, встал боком, и открылся доступ к автомату, который элементарно можно было содрать с плеча, двинуть охранника прикладом в бороду, а во второго послать пулю. Туманов лениво отметил про себя: не хочется…) Процедура являла собой нечто усредненное между психологической обработкой типа проповеди и физиолечением. Его пристегивали к кушетке, произносили волшебную фразу: «Пятнадцать миллиампер», на голову надевали тяжелый шлемофон с очень тихой музыкой, и над душой воцарялся «проповедник». Тихим голосом вытягивал душу. Впоследствии он не смог бы восстановить в памяти смысл его «псалмопений». Был ли проповедник реален? Являлся ли продуктом наружного проецирования? Но что-то комом проникало в него, застревало в сердце и, поболев, расплывалось по телу. Вернувшись в камеру, он прижимался к отхожей трубе, давился рвотой, а потом лежал без сил, глядя в меняющий очертания потолок. Однажды до него дошло, что пропали пытки жаром, холодом, нет стервенящего газа, креозотового привкуса в еде. А есть почтенный проповедник и тугой шлемофон, от которого в глазах пестрит, а в ушах – необычайная чувствительность к звукам. Организм сопротивлялся, но сопротивление носило декларативный характер: «Со мной ничего не будет, потому что я сильный»… Ему и в голову не могло прийти, что в его оболочке уже не он, что прежний Туманов исчезает, растворяется, а на его месте остается белое полотно, чистый лист бумаги, на котором можно написать любую повесть…
    Прошло не так уж много времени, когда все разом переменилось. Проснувшись, он отметил – в камеру поступает свежий воздух. С резким запахом резеды. Закрылки трепетали, явственно ощущалась работа системы вентиляции. У двери стояла еда. Отварное мясо с макаронами, чашка крепкого кофе. Кофеином за время сидения его еще не баловали. Он сел на кровать, поставил на колени поднос и с толком поел. Лязгнула дверь, вошли охранники.
    – Вставайте. Вперед.
    В голове царило безоблачное небо. Никаких мыслей. Но мир воспринимался по-военному четко: вот дверь, вот коридор, вот ребята, которые тебя сильнее. Ты должен встать и подчиниться. Почему? – не твое дело. Привычным жестом Туманов убрал руки за спину и вышел из крошечного бокса, ставшего домом родным.
    Повели не вниз, а вверх. В этих краях он пока не появлялся. Проплыло просторное помещение, похожее на колумбарий, отсеки поменьше, коридор, чистые палаты, люди в белом. Несколько личностей азиатского типа с отсутствующими взглядами, гуськом бредущие в неизвестность. Врачи, санитары, оживление.
    – Раздевайтесь.
    Гудела аппаратура и было много непонятного. Зачем такое количество людей? Зачем мягкое освещение? Почему на него смотрят с таким выражением, словно он не человек с прозрачными мозгами, а какой-то пиратский клад, поднятый со дна моря и рассыпанный по пляжу? Зачем консилиум?
    Медосмотр был углубленным и дотошным. Постукиванием по коленке и лицезрением горла дело не обошлось. Проверяли последовательно все: зрение, слух, реакцию, дыхание. Сняли кардиограмму и остались довольны. Провели эндоскопию – осмотрели мочевой пузырь, пищевод. Исследовали суставы, изобразили тест на предмет эмболии – закупорки кровеносных сосудов и пришли к выводу, что инфаркт подопытному не грозит. Провели пару психологических тестов: от вопросов типа «Что вам не нравится в вашей камере?» до «Что бы вы хотели изменить в сознании людей?» Туманов отвечал четко, но ответы свои не запоминал, они его не интересовали. Трудно представить, что смогло бы его заинтересовать.
    Часа два, а то и три его целенаправленно мурыжили и беспардонно вникали в сокровенные тайны души и тела. Он оставался равнодушным.
    – Можно ли его вернуть к прежней жизни? – вопрошал голос за кадром.
    – Трудно ответить прямолинейно, коллега… Теоретически да. Сильное потрясение, встреча с человеком, имеющим на него влияние, вмешательство потусторонних сил – назовем их элементарной случайностью. Но только в данный момент. Последующее применение препарата сведет риск возвращения к абсолютному и непререкаемому нулю. Полагаю, вы не собираетесь останавливаться на достигнутом?
    – Ну что вы? На очереди многоступенчатый гипноз…
    Недолгое пребывание в камере сменилось новым вторжением. Взбудораженный назойливым осмотром, он плавал в бреду ложных воспоминаний, переживал то, чего никогда не было и быть не могло, когда вошли люди и сделали ему укол.
    Очнулся он от шелеста дождевых капель. Но это был еще не диагноз.

    Дождь исполнял затейливую партитуру. То тихо шуршал по земле, то, нарастая, разражался звонким многоголосием, сопровождаемым порывами ветра, то переходил в отдельные всплески – будто ведра воды выливались на землю через равные промежутки времени. Точно микробы, пожирали его ложные воспоминания, оставляя дырки в памяти. Он приподнялся и сел.
    Кругом тайга. Сосны, низенький подлесок. Свежий воздух – пьянящий и волнующий. Травка зеленела. Дождик моросил. Над головой простейший навес из бревен. Под боком крыльцо – навес пристроен к дому и как бы является его козырьком. За козырьком гравийная дорожка, шведская лесенка, турник, конь для прыжков, ломаная полоса препятствий, дальним концом уходящая в лес. По краям полосы столбики, поддерживающие завихрения колючей проволоки и датчики бледно-цементного окраса.
    Почему он голый? Почему на грубой подстилке? Почему рядом на досках лежит незнакомое одеяние – нижнее белье, ботинки и грязно-защитного цвета камуфляж, сложенный по образцу военного обмундирования – воротничком вверх (так его учили складывать в армии; пусть безобразно, но зато однообразно)?
    Память медленно возвращалась. Но не память о событиях и людях, оставивших в нем острые зарубки, а память о собственной личности, не отягощенная перечислением заслуг и обязательств.
    – Встать! – заорали над ухом.
    Туманов вскочил и вытянулся. Тело слушалось великолепно, если не считать остаточной расслабленности от долгого лежания.
    Будто из ниоткуда возник крепкий тип в пятнистой одежде и с непокрытой лысоватой головой. Лоб высокий, губы тонкие, презрительно сжаты. Выразительные глаза свирепо шарили по Туманову.
    – Имя! Кличка! Номер!
    – Туманов, – слова сами словно выплюнулись из горла. – Стрелец! 4018!
    Он не задумывался над тем, что говорит.
    – Отлично! – рявкнул тип. – Я Боцман! Учительница первая твоя! Понял? Повтори!
    – Да, Боцман.
    – Громче!
    – Да, Боцман!
    – Работать будем последовательно, – наставник слегка сбавил тон. – Сейчас ты одеваешься и выходишь к турнику. Курс начальной школы. К ограде ни ногой – убьет на месте. Двадцать подтягиваний, и стоишь по стойке «смирно», ждешь. Давай… братишка, пошевеливайся.
    Тип отошел в сторону, прислонился к стояку, подпирающему навес, и вынул из кармана початую пачку «Парламента». Прежде чем прикурить, зевнул и на мгновение стал похож на угловатого ихтиозавра, вынырнувшего из глубин за глотком воздуха.
    Сбросив наваждение, Туманов стал торопливо одеваться. Ветер свистел, продувая голову, и в бесшабашном завывании чудилось что-то издевательское…
Красилина Д. А.
    Меня терзала настойчивая мысль: везения больше не будет. Я должна рассчитывать только на себя, а не на пресловутый «список Гамма». Зачем Пургин и компания пристегнули второго агента, не совсем понятно. Вернее, совсем не понятно. И это настораживало. Явно не в помощь мне. Я для них пустое место, средство, которым можно манипулировать и в случае надобности преподать на блюдечке. Уже сам факт, что за три дня нашелся столь незатейливый выход на базу, вызывал миллион вопросов. Захотели откопать и откопали? Сомнительно. Не червей копали. Имели определенные наработки и до поры до времени помалкивали? Почему? Не помалкивали? Работали? Тогда какой им прок с меня – с особы, которую сердце, по давно сложившейся традиции, в тревожную даль зовет? Они же понимают – я еду за Тумановым, а отнюдь не за запахом тайги и прочей ерундой из разряда «долга перед Родиной».
    Тогда как понимать?
    Впрочем, наработки, если таковые и имелись, были положительными.
    – Группа едет 27 июля, на две недели, – поведал Пургин, выгружая передо мной пачку пожелтевшей литературы. – У вас три дня. Это беллетристика по выживанию. Ознакомьтесь. Хотя бы в теории. Как переправляться через речку, лазить по горам, определять степень пригодности в пищу тех или иных червяков. Учтите, для большинства собравшихся вы едете не в первый раз, и будет очень некрасиво, если в первый же день обнаружите свою некомпетентность. Вам не поверят.
    Делать нечего. Я заказала охране килограмм леденцов, свила уютное гнездышко в психологически расслабляющем диване и углубилась в чтение. Информация действительно колоссальная. Уже к вечеру я знала, из какой части срубленного дерева лучше выстрогать лыжу, как при помощи «падающей смерти» (двух заостренных колышков, привязанных к чурке) угробить зазевавшегося бурундука и как безопаснее карабкаться по отвесным скалам – босиком, в ботинках или же в носках (к изумлению, оказалось последнее – носки обеспечивают лучшее сцепление с камнем).
    На следующий вечер я сгрузила Пургину все его добро.
    – Забирайте свою «беллетристику». Проштудировала.
    Пургин передал стопку мерцающему на подхвате коллеге.
    – Поездка откладывается на два дня, – как бы извиняясь, сообщил он. – Неувязки в организационном плане. Организаторы официальной акции не успели собрать сведения с первых трех групп. А неофициальные вынуждены тащиться у них в хвосте. Рядовой российский бардак. Так что попридержите свои приобретенные инстинкты выживания. Настройтесь психологически.
    – Настроилась, – буркнула я.
    – Позанимайтесь в спортзале. Возьмите у охранников ключи, они предупреждены. Спортзал внизу, в цоколе, там есть турник, брусья и несколько тренажеров. Держите себя в форме, Дина Александровна, пригодится. Изгибы судьбы, знаете ли, непредсказуемы. И не обольщайтесь: если вы выглядите на пять лет моложе своих тридцати восьми, это не означает автоматически, что вы суперженщина.
    «А что это означает?» – чуть было не ляпнула я, но воздержалась. Обстановка серьезная – просто брови в кучку. Не до шуточек. Так и хотелось вытянуться во фрунт и спустить флаг.
    – Расслабьтесь, – улыбнулся Пургин, – это не первая ваша увеселительная поездка. И будем надеяться, тьфу-тьфу, не последняя. Я не имею в виду поездку в катафалке.
    – Она не увеселительная, – пробормотала я.
    – Но зато поучительная, – Пургин подмигнул, – для тех, разумеется, кто идет следом.

    Я приготовилась к ужасам, а на деле все вышло буднично и совсем не мрачно. Поначалу. В назначенный день и час я прибыла на вокзал к шестнадцатому вагону пассажирского поезда Энск – Благовещенск, предъявила плацкарту на имя Нины Борисовны Царицыной и заняла свое (вернее, ее) место. Все прочие подготовительные процедуры «Бастион» взял на себя.
    Дымов предупредил – группа едет одной толпой, шесть человек, и билеты им взяты так, чтобы весь путь до Канска они провели в единой компании, с минимальным вовлечением посторонних. То есть заранее откуплено купе и два продольных места напротив. Кто-то поедет из Энска, кто-то транзитом из других городов с пересадкой в Энске, но в конечную точку железнодорожного маршрута группа должна прибыть в полном составе – то есть без всяких тянущихся хвостов. Эксцессы в пути тоже должны исключаться – семинар официален, на что у старшего группы есть соответствующие документы. А о том, что указанного в бумагах населенного пункта нет ни на одной карте, не может знать ни один мент.
    Мое место было шестнадцатым, верхним. Несмотря на то что я прибыла задолго до отправления, в купе уже сидела черняво-челочная особа и пристально смотрела в окно.
    – Привет, – я забросила сумку на верхнюю полку и окинула взглядом ладно скроенные конечности особы, затянутые в бархатистый вельвет.
    – Привет, – отозвалась особа, поднимая глаза. Ничем не выдающиеся, разве что чересчур темные, большие и, надо признаться, красивые.
    – Давайте окно откроем, – я вытерла платочком вспотевший лоб. – Жуткая жара. С вечера обещали проливные дожди и, как всегда, ошиблись – настоящий Ташкент.
    – Синоптики не ошибаются, – улыбнувшись, пошутила особа. – Они просто путают время и место.
    Совместными усилиями мы открыли окно (стало еще жарче) и разговорились. Особа занимала 15-е место, подо мной, ее звали Олеся Барлак, трудилась Олеся бухгалтершей при РСМ «Сибтеплоизоляция», в браке не состояла, судимостей не имела и на вид казалась ну абсолютно нормальной. Настолько нормальной, что я грешным делом подумала: а не произошла ли чудовищная ошибка?
    Но тут она спросила:
    – Ты сколько раз ездила?
    – Куда? – не сообразила я.
    – В школу, – обретя серьезный вид, пояснила Олеся.
    Вот тут меня и всколыхнуло. Надо же так опростоволоситься. Я похолодела и открыла рот. Она смотрела на меня строго и терпеливо ждала ответа на поставленный вопрос.
    – Один раз, – сведя брови к переносице (что оказалось непросто), отчиталась я. – Меня не часто беспокоят. Возраст, наверное, «непризывной». Да и в фирме эти отлучки не жалуют. Школьное начальство понимает – задействует только в отпускное время.
    – А ты где работаешь?
    – В штабе СиБВО, – выложила я загодя припасенную липу. – При почтовом отделе. Заведую входящей документацией.
    – Секретной? – Олеся подняла красивые брови.
    – Да прям, – отмахнулась я, – там особый гриф нужен. У меня в секторе скукотища. Жилищные вопросы, поставки продовольствия, дотации, пенсии, старперы…
    – Сволочи… – отвернувшись к окну, прошептала Олеся.
    Пришел мой черед поднимать красивые брови. А чего я такого сказала? Она изменилась в лице до неузнаваемости. Приятная мордашка, еще минуту назад казавшаяся открытой и доверчивой, внезапно отразила одну из темных сторон человеческой натуры – ненависть… За жалкие секунды лицо посерело, скулы напряглись, застыли. Так вот вы какие, ужаснулась я, – октябрята – дружные ребята. Продолжатели дела «партии» и… Ордена. Нет, они не виноваты. Они выпестованы в процессе селекции и уничтожения оборышей. Их вырастили и наставили на путь. Они не зомби – по крайней мере, сами себя таковыми не считают. Бывшие вундеркинды – кто в спорте, кто в компьютерном деле, кто в одной из прикладных наук (вряд ли среди них найдутся математики), – прошедшие психологическую обработку и в результате свысока смотрящие на людей, – на червей, копошащихся в грязи… В принципе, Нина Борисовна Царицына – одна из них.
    – Еще какие сволочи, – заикнулась было я.
    Но тут вошел новый пассажир. Пропустил женщину с ребенком, пробирающихся в конец вагона, и пристроился на боковушку. Скромняга. Лет тридцати трех, с банальным проборчиком. И в остальном ничем не примечателен. Из вещей полупустая сумка, которую он, недолго думая, задвинул ногой под себя, и скомканный пиджачишко. Правда, пиджачишко не дешевый.
    – Игорь Зарецкий, – представился он учтиво, – из Челябинска. Фирма «Южуралсервис». Второе развитие глобальных сетей связи.
    – А мы девочки-припевочки, – хохотнула Олеся.
    – Почему второе? – удивилась я.
    Скромняга снисходительно улыбнулся:
    – А потому что первое развитие похоронили пять лет назад. Тогдашний губернатор Кошарин разогнал представительство компании «Глоубол Модел», а оборудование конфисковал и продал за бесценок в Китай. Теперь по крохам восстанавливаем, закупаем, но урон, сами догадываетесь, колоссальный. И инвесторы не спешат.
    – А в школу часто ездите? – деловито осведомилась я. Самое время перенимать привычки и нравы приятного общества.
    – Часто, – Зарецкий видимым усилием напряг лицо, сделав его старше, и как бы пропел, – третий го-од.
    – Молодец, – похвалила Олеся и уставилась на новоприбывшего с заметно возросшим интересом. Зарецкий потупился. Потом полез в пиджачишко и принялся искать билет. Мне тоже стало интересно.
    Вагон между тем наполнялся. Лица нелюбимой в народе «горбоносой» национальности, с натягом вмещаясь в проход, протащили клетчатые баулы. Проплыла цыганка с выводком детишек мал мала меньше, тянущихся за ней по ранжиру, да так и зыркающих, чего бы стырить. В соседний отсек, подозрительно принюхиваясь к железнодорожным запахам, протиснулись парень с девицей, смахивающие на молодоженов.
    А в наш нагрянули еще двое. То ли вместе, то ли совпало. Первый помоложе, длинноволосый. За спиной рюкзак, поперек лба красная лента. Лицо некрасивое, но в целом доброжелательное. Хотя и с наглецой. Второй постарше, кучерявый. Напоминал стриженого курносого барашка.
    – Шарапов, – первый бросил на нижнее, семнадцатое, место рюкзак и пристроил к перегородке задрипанную «балалайку»-магнитолу. Поздоровался со всеми за руку: – Шарапов. Просто Шарапов.
    – Ну и рожа у тебя… – начала было Олеся, но хипарь весело ее перебил:
    – А вот этого не надо, миледи. Я выслушиваю эту крылатую фразу ежедневно уже в течение двадцати с лишним лет, и поверьте, достало.
    Он с наслаждением потянулся, сказал «Э-эх-х…», плюхнулся на полку и вытянул ноги. Физиономия парня выражала крайнее блаженство. Похоже, комплексами он не страдал.
    – О-о, как приятно вырваться из объятий домостроя!
    Олеся покосилась на него с толикой раздражения:
    – Ну, положим, секс в ассортименте тебе и здесь не предложат.
    – Женатик, что ли? – поинтересовалась я.
    – Не-е… – «просто Шарапов» покрутил гривастой башкой. – Холостежный я, девчата. Предки задолбали… А чего это ты там, миледи, про секс-то в такую рань?
    – Олег Брянцев, – коротко представился добродушный и кудрявый, терпеливо дождавшись, пока хипарь угомонится. Он уже сидел на боковой продолине напротив Зарецкого и извлекал из пузатого кейса банку с кофе, мешочек с туалетными принадлежностями, полотенце.
    – В армии служили? – спросил Зарецкий.
    – С чего вы взяли? – Брянцев поднял удивленные глаза.
    – Выправка у вас военная. Да и рука прострелена.
    – И погоны забыли снять, – прыснул Шарапов.
    Никаких погон на майке у Брянцева, понятно, не было. Но зато на предплечье, у сгиба левого локтя выделялись два засохших синеватых волдыря – возможно, следы от пулевых ранений.
    – Вы правы, – он кивнул. Заметно было – парень хочет встать и по привычке щелкнуть каблуками. – Но не совсем армия. Спецназ Министерства юстиции. Командир отделения. Чеченец под Сержень-Юртом зацепил, – он скромно переложил «разукрашенную» волдырями руку вниз. – Выскочил из орешника, гад, полоснул… а я от неожиданности возьми да прижми руку к сердцу. На груди бронежилет, а я растерялся, забыл… Ну и получил по дурости. Вовремя не обработали, в двух шагах от гангрены был – вот волдыри и остались…
    – Ушел чеченец? – озабоченно спросил Зарецкий.
    – Не ушел, гад… – Брянцев лучезарно улыбнулся. Видимо, эта часть воспоминаний доставляла больше удовольствий, чем предыдущая. – Положили его ребята. Нашпиговали свинцом и обратно в орешник сбросили.
    – А сейчас на кого трудишься? – спросила я.
    – Да начальницу одну сторожу, – отмахнулся Брянцев. – В областной администрации отделом заведует, мотаюсь с ней куда попало.
    – Совсем забыл себя представить, – вдруг хлопнул ладошкой по лбу Шарапов. – Спешу исправиться, господа и дамы. Перед вами свежеиспеченный компьютерный гений в области учебных программ для вузов. Фирма «Евростадинг», прошу любить и жаловать. По совместительству – сочинитель компьютерных вирусов, взломщик вражеских серверов и просто мелкий хулиганишка.
    – Бяка, – закончила Олеся.
    – И не дурак развлечься, – добавил Шарапов, не без удовольствия постучав костяшкой пальца по рюкзаку, где отзывчиво звякнуло.
    Шестой участник мероприятия явился к самому отправлению. Видный молодой мужчина – стриженный ежиком, одетый в элегантную летнюю пару, – вкрадчиво ступая, вошел в отсек и тихо вымолвил:
    – Это здесь всегда открыта в школу дверь?
    – Заходи, дорогой, гостем будешь, – расщедрился волосатик. – Прощаться с ней не надо торопиться.
    Мужчина аккуратно положил на нижнее место плотно набитую сумку, сам сел, напротив меня и рядом с Шараповым, и пристально обозрел каждого из пассажиров. У него был неприятный взгляд. Не люблю я такие – раздевающие и обыскивающие. Ей-богу, не работай молодой человек на Орден, я бы наверняка подумала, что он работает на государственную безопасность.
    – Очень приятно, – медленно произнес вошедший, останавливая свое «раздевание» на мне. – Душевная, погляжу, компания. Ну что ж, будем знакомы. Антон Терех. Журналист службы новостей тюменского радио. Прямо из аэропорта, насилу успел.
    – Шарапов, – буркнул волосатик.
    Новоприбывший изумленно отстранился:
    – Ну и рожа у тебя…
    Все рассмеялись. Напряжение слетело, как лист с дерева.
    «А ведь один из этого кагала работает на Пургина, – вдруг некстати подумала я, – и что противно, он-то про меня знает, а вот я про него – даже не догадываюсь. Опасно это…»
    Еще бы не опасно. В иной ситуации один зашифрованный друг хуже двух врагов. Поскольку не представляешь, какой «дружеской» затрещины от него ожидать.

    Поезд плелся сонной черепахой, кланялся каждому семафору, отдыхал на пустых полустанках, подолгу торчал на перегонах, ожидая встречного. Тучи мошкары на остановках штурмовали раскрытое окно. Духота, нытье соседей… Но в нашем отсеке царило веселье. Под элвисовское «Тутти-фрутти-о-е-е…», под «Лет май пипл гоу» Луи Армстронга прикончили пивной запас Шарапова и стали мечтать о продолжении. Признаться, я тоже приложилась. Расслабления не почувствовала, но острота ощущений слегка сгладилась. Болтали о разной ерунде. О работе, о сволочах-начальниках, о политике – большой и малой, в том числе о неоглобализме и роли России в грядущем переустройстве мира. Ничего серьезного, при полном вагоне болтать о делах насущных было бы по меньшей мере легкомысленно. Подошла проводница, участливо поинтересовалась, не слишком ли громко мы празднуем и не стоит ли вызвать милицию. Брянцев продемонстрировал ей документы группы общества «Витязь», Шарапов предложил ей пива, а мы с Олесей стали дружно уверять, что дальше купе веселье не выплеснется и закончится вот-вот. Магнитофон приглушили. Набрали в рот воды. Антон Терех, чей огонь в глазах алкоголь значительно притушил, достал из сумки «трехстволку» – объемистую плоскую фляжку с тремя горлышками и соответственно с тремя емкостями, заделанными в один корпус, – перенюхал все три, две заткнул, из третьей разлил по-братски во всю присутствующую посуду.
    – За большое дело, – провозгласил он шепотом.
    В наступившей тишине торжественно выпили. Лица «коллег» преобразились – невозможно не заметить. Миг откровения был и странен, и пугающ. Взрослые люди, еще минуту назад позволявшие себе куражиться, словно дети малые, неожиданно стали серьезными. Они думали о чем-то возвышенном и сакральном. Темные тени бегали по их челам, и культ великого и ужасного, въевшийся по самые пятки, стал настолько всеобъемлющ, что я задрожала.
    По счастью, камерная обстановка разрядилась очень скоро. Поезд дернулся и стал замедлять ход.
    – Уюр, стоянка десять минут, – спохватился Шарапов и согнал с лица черную тучу. – Ну что, боевички сезонные, по полтинничку с носа?
    Терех хлопнул в ладоши:
    – Кто на роль гонца?
    Желающих на подношение не нашлось. Народ разомлел и свил под задницами уютные гнездышки. Покидать, естественно, не хотелось. Я собралась было напомнить присутствующим, что посылать дам за «горючим» как-то несолидно, но очень кстати вспомнила, где нахожусь, и закрыла рот.
    Брянцев вытащил из баула колоду, отслюнявил шесть карт.
    – Две черные, четыре красные… Ну-ка, волосатик, сними.
    На везенье рассчитывать не приходилось. Список «Дельта», как и должно, оказался счастливее списка «Гамма». Выпало мне и Зарецкому.
    – Остерегайтесь случайных связей, – напутствовал напоследок Шарапов.
    За бортом уже темнело. Шестнадцатый вагон не доехал до вокзала метров полтораста. Застрял у подсобных строений и вывернутых лавочек.
    – Ох, ни хренась… – выругался Игорь, ссаживая меня с подножки. – Далековато, итить ее… Бежим-ка, Нинок.
    Свежий ветер ударил в голову – как кулак Джекки Чана.
    – Сына, доча, картошечки возьмите… – щуплая бабуля метнулась наперерез, суя нам в руки нехитрую снедь. – Горяченькая, сама напекла, за копеечку уступлю…
    – Ща, бабуля, постой здесь, не уходи никуда… – размахивая пакетами, Зарецкий побежал вдоль вагонов. Поколебавшись, я припустила за ним. «А что, если сбежать? – мелькнула подлая мыслишка. – Рвануть в кусты и наискосок – в поселок? Отсидишься, искать не будут, стоянка маленькая. Еще не поздно, Дина. Ты же трусиха отменная. Пораскинь мозгами – до базы далеко, а ты уже готова обделаться. Зачем лезть в заведомую могилу?»
    Малодушие брало верх. Я стала замедлять бег. Страшно ведь, действительно страшно. Кто бы видел эти пять пар глаз, наполненных поистине идиотской фанатичностью… Я так не сумею. Попадусь ведь, обязательно попадусь, повяжут меня…
    – Не отставай! – обернулся Зарецкий.
    Я дернулась, как под током. И хорошо, что обернулся. «Дина, беги!..» – последний вопль Туманова, как эпизод из моментально запущенной видеозаписи, осветил задураченную голову. «Да что ты творишь! – возопила измученная любовью совесть. – Штыки в землю? Минутная слабость? Да ты не простишь себе этого до конца своей никчемной жизни! А ну, шире шаг, Мата Хари длинноногая! Выше ногу! А ну, бороду вверх и хвост пистолетом!»
    Исполненная ужаса за свои позорные мысли, я кинулась догонять Зарецкого. На всех парах мы ворвались в здание вокзала. Провинциальный сержант-милиционерик, прикорнувший на подоконнике у двери с табличкой «Дежурный по станции», отметил появление гонцов ленивым поднятием век. Я улыбнулась ему как другу – каким-то изуверским тигриным оскалом. Показала на сумки, мол, сами понимаете, товарищ майор, – запарка… Служивый закрыл глаза. Зарецкий уже тащил меня к буфету.
    Отоварились быстро. Когда, звеня тарой в пакетах, подбежали к своему вагону, проводница еще не закрыла лестницу.
    – Отдышись, Нинух, – бросил Зарецкий. – Время есть.
    – Тэ-экс, – протянула строгая вагоновожатая, упираясь глазами в набитые авоськи. – Между прочим, пора баиньки, молодые люди, а не то кое у кого очень быстро закончится семинар по выживанию.
    – Доча, сыночек… – из темноты материализовалась давешняя бабуленция. – Вы ж картошечки обещали купить… Горяченькой…
    – Давай, старая, давай… – Зарецкий пристроил между ног авоську и полез за мелочью, предоставив мне самой разбираться с проводницей.
    – Тетечка, милая, вы же добрая, – я извлекла из пакета бутылку и протянула ей таким жестом, каким подают хлеб-соль президенту.
    Проводница быстро осмотрелась:
    – Послушайте, женщина, во-первых, нас в этом вагоне двое…
    – Так в чем же дело, тетечка! – воскликнула я, запуская руку в пакет. – Давайте ж забудем про «во-вторых»!
    – Находчивая ты, Нинок, – бурчал Зарецкий, подсаживая меня в вагон. – Хотя не стал бы я с ней цацкаться – если каждой шмакодявке давать волю… Но вот бегать ты совершенно не умеешь. Послушай свою дыхалку, она же хрипом исходит. Ты как «карантин» выдержишь? Редко ездишь в школу?
    – Редко, – отозвалась я, – мы с беготней вообше не завязаны. У нас другой профиль – интеллектуальный.
    – А кто курировал вашу группу?
    Начинается… Я невольно застряла в проходе. Из-за разболтанной двери туалета несло сложной ароматической композицией. Какой-то «хачик» в олимпийке дожидался, пока проводница отомкнет заведение. А пока суд да дело, пялился на меня с чисто кавказским эротическим интересом.
    Я вошла в вагон.
    – Ты не ответила, – бухнул в спину Зарецкий.
    Я резко обернулась. Но упереться лицом в лицо нам не позволила нога в дырявом носке, владелец которой, возлежа на верхней полке, вдруг некстати решил потянуться.
    – Игорек, – раздраженно прошептала я, – об этом надо говорить в более располагающей обстановке… Но если ты настаиваешь, то пожалуйста: мой класс курировал сам Александр Николаевич – тебе знакомо это имя?
    Лично мне было знакомо ТОЛЬКО имя. Ищущая выход фантазия воскресила его случайно, прыгая с пятого на десятое. Даже «Бастион» не смог вычислить эту мутную фигуру. Как выразился допрашивающий меня безымянный капитан, по России бродят сотни тысяч Александров Николаевичей, а в связи с тем, что последняя перепись проводилась давненько, не исключено, что некоторые из них и вовсе не учтены.
    По всем признакам я попала в самую точку.
    – Повезло тебе, Нинка, – завистливо стреляя глазками, прошипел Зарецкий. – Это такая честь… Аж завидки берут…
    Такая не такая, но я сделала неприятное открытие: задолго до положенного срока сама себе начинаю выстраивать ловушки.
    Купе встретило нас сдержанными аплодисментами.
    – Нинка как картинка, с фраером гребет… – пропел вполголоса Шарапов и стал суетливо освобождать стол. Я поразилась: у «ребят базы» имелись встроенные в организм тормоза. Оставаясь внешне нормальными, не чурающимися земных грехопадений людьми, они твердо знали, как себя вести и где натянуть вожжи. Финальная часть гулянки, вопреки общепринятым в этой стране нормам, прошла сдержанно и деловито. Мы сидели все шестеро тесно сбитым «марксистским» кружком – слева я, Олеся, Зарецкий, напротив Шарапов, Брянцев, Терех, – и, казалось, трезвели с каждой выпитой бутылкой. Вагон засыпал. Перестали хороводить цыгане, в соседних отсеках скрипели полки под ворочающимися телами. В окне проплывали редкие фонари.
    – Ненавижу этот мир… – процедила Олеся. – Паучата мерзкие… В стране бардак, народ дохнет с голодухи, а каждый член при власти норовит утянуть у народа последние крохи… А подпевалы подлизывают, на стреме стоят… Презираю свою работу. Каждый день перед глазами – сытые рожи, лебезящие начальники ЖКХ, ЖЭУ, снабженцы, дворники… Суетятся, делают вид, будто все в работе, хотя на деле развалили даже то, что имели. И все им мало – дай, дай… Серость, ребята, серость нами правит…
    – Аннулируем, – Брянцев сжал кулаки. – Придет час – аннулируем всю эту мразь и серятину. Пусть полгода еще, год… А там разберемся. Каждому свой сектор определим, свой участок… – глаза мирного на вид парня зажглись каким-то потусторонним зеленым светом. – Я буду царь и бог на своей земле. Я сам решу, кого миловать, кого в расход. Нам бы малость подготовки, малость знаний, а там… – Брянцев изобразил в воздухе петлю и затянул ее на собственном горле.
    – На себе не показывай, – предостерег Шарапов, выцеживая из бутылки последние капли спиртного. – А я считаю, что знаний у нас предостаточно. Не хватает решимости. Ложная гуманность, псевдостыд, боязливость – вот они, бичи. Позапрошлой весной «на школе» поставили предо мной двух бродяг, АКС под ляжку – стреляй, парень… Каюсь, ребята, не смог. Не осилил. Понимаю, никакие они не люди, отбросы, а вот не смог… Сержант озверел: десять кэмэ – по скалам, по торфянику с полной выкладкой! Пробежал, не сдох. Автомат под ляжку – стреляй… А те вроде как живые, шевелятся, глазами лупают. Зажмурился, пальнул… и, не поверите, легче стало. А вы говорите, знания, подготовка…
    – Вот и я когда еду – мандражирую, – Терех исподлобья обвел глазами тесно сидящую аудиторию, как бы предлагая присоединиться, помандражировать. – Волнительная, мать ее в душу, процедура. Как на исповедь к священнику… Очищаешься, силу свою чувствуешь. Сутки поработал – гора с плеч… И особо здорово, что ты не один, – обжигающий взгляд вдруг вперился в меня. В зеленых глазах заплясали черти. – Они же насекомые, весь мир – насекомые… и ты год среди них копошишься – покуда вызов не придет. А придет – постигаешь: не один ты… Верно я говорю, Нина?
    – А меня еще в школе привлекли, – спас меня от крупной дрожи Зарецкий. – Преподаватель достался – золотой человек – Илья Антонович Квашин. Он-то мне и открыл глаза – на мир, на нас с вами… Я в любимчиках у него ходил: в техкружок он меня определил, личной библиотекой разрешил пользоваться. Я в четырнадцать наизусть цитировал Ницше, в пятнадцать – Макиавелли, в шестнадцать – еще перестройка «меченого» не затеялась – знал азы про ЭВМ, персональный комп имел, хотя никто в ту пору и не знал, что это за хрень такая…
    – Все мы чьи-то ученики, все мы учились понемногу, – решилась и я на монолог. Деваться некуда. Смотрящий исподлобья Терех крупно нервировал. Неужели почуял неладное? Я покрывалась мурашками. Выхода не было – хочешь не хочешь, а веди себя на равных с этими представителями «тьмы». – У всех у нас были свои златые учителя, кто скажет, что нет? Но к каждому ведь не приставишь гуру, верно? Вот и растут поколения тупых, чванливых, трусливых, жадных, так и норовящих втихую оттяпать кусок от пирога, да сожрать, пока другие не отняли… И НПФ им не урок – уж на что постреляли, посажали, на Колыме сгноили… Нет, опять ушки торчат у нуворишей новоявленных… Я их пуще прочих ненавижу. Плакался давеча один сукин деятель из финансовой службы. «Ты знаешь, Нинок, – говорит, – во Внешторгбанке моду завели. В день позволяют снимать со счета не больше тысячи долларов! Вот тысяча и ни центика свыше. Какой беспредел! Какое ущемление прав личности! Чубайса на них нет!..» – «Ага, – говорю, – и креста с Христом на них нет. Ты уж, – говорю, – Иван Петрович, потерпи, не трать шибко, глядишь, на денек и хватит. А завтра новую штуку сымешь». А у самой кулаки чешутся. Такая мразь, от горшка два вершка, а ведь наворовал где-то… И объяснять ему бесполезно, два полюса, диалог глухих… Те, которые черви, – они безвредны, они слепы. Но эти… Этих богатеньких нужно выдирать в первую очередь. Их деньги не работают на страну, а должны работать. Иначе вся наша деятельность, извините, ребята, псу под хвост…
    Я перевела дух. «А ведь так и самой недолго поверить в свой же треп», – мелькнула смешная мысль. Я почти поверила. Без гипноза.
    Самое время распушить перья и ляпнуть что-нибудь похлеще, этакое авангардно окрашенное. Я собралась с мыслями (если собраться, у меня этих мыслей пруд пруди – как-никак писательница, не доярка).
    – Эй, слышь, па-апутчики…
    Я одна и вздрогнула. Остальные медленно перевели взоры с меня на двоих молодцеватых кавказцев и третьего – явно недоношенного, с заячьей губой и гусячьей шейкой, – но занимающего, однако, в ихнем «тейпе» лидирующее положение: он стоял впереди и поигрывал толстой золотой цепью.
    – Ух ты, исламские фундаменталисты среди нас, – умилилась Олеся.
    – Открывалку дать, кацо? – подмигнул Шарапов.
    – Нэ-э, – важно протянул лидер, – хатым ваших жэнщин на румка коньяк прыгласить. Ты и ты, – он неторопливо ткнул «опечатанным» пальцем в меня и Олесю. Оперсоналил, для вящей ясности. – Пошлы, дэвочки… Харошый коньяк, «Лезгинка», обэщаем.
    Сказал, словно отрубил.
    – Экая прелесть, – восхитилась Олеся.
    Лично я большой прелести в гадкой сцене «съема» (вернее, «пересъема») не обнаружила, но спорить не стала. Пусть слово берут специалисты.
    – Пошли вон, – негромко бросил Брянцев. Как зевнул.
    – А ты не шебурши, козявка, – строго и почти без акцента молвил один из сопровождающих. Как бы ненароком отогнул полу пиджака и продемонстрировал край холодного оружия – рифленую рукоять, заложенную в потайной карман.
    – По кынжалу встречают, да, Зураб? – карикатурно сымитировал акцент Терех.
    – Постой-ка, Асламбек, – заячегубый надменно улыбнулся, изображая величайшее терпение мудрого и проницательного, – нэ спеши. Рэбята нэ понымают, они молодые. Мы русским языком павтаряем – две женщины, – главарь растопырил два пальца, для особо непонятливых, – пойдут с нами на румку добрый коньяк. Черэз час вазвращаются. Какие вопросы, слушай?
    Дальнейшее происходило в относительном молчании: третье «китайское» предупреждение проводницы миром для нашей компании бы уже не закончилось. Работала телепатическая связь. Мастерство поистине филигранно. Сидящие на соседней полке подскочили почти синхронно. Теснота пространства им не помешала скоординировать и осуществить свои действия. Брянцев, находящийся с краю, вырвался в проход, перекрыл фланг. Зарецкий среагировал еще раньше – оказался с тылу, оттолкнув самого мосластого из «сопровождения». Терех схватил старшого за ворот и рванул на середину купе, а Шарапов рыбкой нырнул между ярусами и пихнул второго. Тот врезался затылком в металлический крюк на противостоящем простенке – раздался неприятный звук соприкосновения железа с костью – кряк! Все произошло молниеносно – первый мордоворот не успел даже отнять от пуза скрещенные руки: Брянцев перехватил их в запястьях и вывернул по часовой стрелке, а когда тот, сверкнув очами, подался вперед, вывел из равновесия толчком на себя и охладил горячий кавказский пыл коленом в челюсть.
    – Хорошо работают, – шепотом похвалила Олеся.
    – Неплохо, – согласилась я, – но надо учиться еще тише. Пусть почаще тренируются.
    Через шесть секунд все было сделано. Два мордоворота, хрипло дыша и постанывая, сидели на боковых сиденьях под неусыпным надзором Брянцева и Шарапова, Зарецкий шепотом успокаивал разбуженное соседнее купе, а Терех поднял нижнее сиденье, сунул туда голову вожака «преступной группировки» и опустил. Сам уселся сверху, да еще сложил ножки на скрюченное в довольно странной позе тельце.
    – Как, дамы, насчет врезать «горячего»?
    – Да ну его, – поморщилась Олеся. – Выбрось. Спать пора.
    Терех подпрыгнул. Из глубины багажного пространства неслось жалкое причитание. Смачно врезав кулаком по ребрам несчастного, он поднял полку, и когда нечто, бывшее минуту назад свободолюбивым горцем, сползло на пол, умоляя не убивать, поднял за шиворот и установил вертикально.
    – Что, дружок, губища так и не закатывается?
    – Слушайте сюда, доходяги, – сказал Брянцев. – Сейчас тихонечко, на цыпочках, идете на свои места и ложитесь баиньки. И больше мы вас не видим и не слышим. Любая попытка сотворить вендетту карается летальным исходом. Пошли вон, вояки…
    Проводницы, кажется, не проснулись, разбуженные соседи угомонились, но желание вечерять далее стало постепенно проходить. Я первая застелила свою полку, забралась на нее и укуталась в воняющую хлоркой простыню. Впечатлений за вечер накопилось – через край. Мне кажется, я начинала понимать этих людей. Особых расхождений с теорией архивариуса Воробьева пока не наблюдалось. Абсолютно разные люди, из разных слоев общества, не связанные ни профессиональным, ни каким-либо еще долгом, раз или два в год под смешным предлогом съезжаются на специально оборудованные базы, где проходят спецкурс обучения по системе суперспецназа. То есть марш-броски, умение выживать в экстремальных условиях, защищаться, наносить удары, вести разведывательную, диверсионную работу. Компьютерный ликбез, электроника, знакомство с новейшими видами импортного и российского вооружения, иностранные языки, психологические тренировки, работа с агентурой, с документами. И самое главное и всеподавляющее: жестокий психологический прессинг. Поставлено умно – никакого зомбирования. Ребята добровольно идут на дополнительные накачки. Они им подвергаются с детства: у кого-то имелись «золотые» школьные учителя, у кого-то – чудо-тренеры, у других – старшие товарищи, добрые соседи, светочи-репетиторы и т. д. и т. п. Под разными предлогами, под любым соусом, но непременно – две доминирующие установки: а) Россия великая держава и обязана быть владычицей мира; б) ты и работающие с тобой в одной упряжке – сверхчеловеки, ваше имя звучит гордо, а все прочие – чернь, которые не люди, а песок, просеивающийся сквозь пальцы и принимающий нужную тебе форму. Отсюда и вытекает их отношение к миру и желание этот мир преобразить.
    Надвигалась ночь. Я лежала под бледным освещением и наблюдала, как эти люди отходят ко сну. Никто не возмущался, что белье несвежее, а в вагоне пахнет сортиром. Никто не боялся, что ночью придут кавказцы и всех вырежут. Зарецкий на нижней боковине отвернулся к стене и сразу захрапел. Обосновавшийся над ним Брянцев постелил лишь простыню, улегся на спину и уставился долгим взглядом в потолок. По губам бегала мечтательная улыбка. Он уже жил завтрашним днем. Олеся подо мной издала глубокий «предотрубный» стон и заткнулась. Шарапов, как кошка, долго возился, прежде чем угомониться. А Антон Терех не спеша разобрал постель, взлетел на нее, как акробат на перекладину, и сразу стал взирать на меня не предвещающим добра взглядом. Я тоже стала на него взирать. Ей-богу, это лучшее решение. Если не знаешь, как делать, делай как все. Я даже нахмурилась, словно, глядя на него, вдруг вспомнила о чем-то неприятном. Он терпел, терпел и наконец не вытерпел. Со словами:
    – Спокойной ночи, Нинок, – соорудил мне жест «но пасаран» и повернулся на другой бок.
    – Ыгы, – сказала я. И тоже отвернулась.
    Невероятно, но один из этих бойцов удачи талантливо играл чужую роль. Едва ли Пургин гнал телегу, намекая, что заряжает второго агента. Ему-то какой с того прок? Гарантировать, что под строгим оком я не выйду из-под контроля и не натворю глупостей? Ничего подобного. С самого начала мы обговорили, что я не выполняю конкретное задание и могу делать все, что мне заблагорассудится. Лишь бы собрала информацию про базу. Значит, агент есть (логика женская, но чем-то она мне нравилась), и выполняет «отличную от других» миссию.
    Непонятно другое. Зачем он мне об этом рассказал?
    Антон Терех? А будет ли агент так откровенно таращиться? Это что – модный психологический писк? Не слышали про такой. А если нет – чего тогда таращится? Рожа незнакомая. Журналист тюменского радио (коль не врет), а я никогда не была в Тюмени – какие у нас с ним точки соприкосновения? Сексуальный интерес? Так Олеська и то поинтереснее. Интуитивный нюх на чужого?
    Или Игорь Зарецкий? Относительный тихоня. Единственный из парней, не принимавший непосредственного участия в «кавказском узле». Крепко держал тылы и успокаивал соседей. Выходит, умеет разговаривать с людьми не своего круга. А зачем тогда доставал: сколько раз ездила в школу, с кем работала? Ведь знал, что совру. Создавал видимость, что не «подстава»? А зачем ему это надо?
    Олеся Барлак? Чтобы «Бастион» послал девицу? А почему бы нет? Меня вон послали и ничего, козлятами не стали (а козлами – были). Но этот взгляд… Я вспомнила, сколько ненависти было в лице Олеси при описании моей легенды: оно просто бурлило этой ненавистью – как трясина болотными газами: только прикоснись – засосет. Ну что ж, если толковый агент способен разыграть такой убедительный спектакль – честь ему и хвала и долгих лет плодотворной работы…
    Кто там еще? Дурашливый Шарапов – озорной компьютерный малый с холодными, если присмотреться, глазами? Насочинял про расстрел бичариков? Как можно про него насочинять, если точно не знать о том, что происходит на базе? А что ему мешает знать о происходящем на базе? Если «Бастион» направляет своего агента, то явно не на деревню дедушке и не по грибы – то ли найдет, то ли нет. Элементарный допрос лиц, взамен которых засылаются люди, – и уже картина происходящего обретает конкретные видения…
    Та же история с Олегом Брянцевым. Должность номинального руководителя группы ничего не определяет. Помимо документов, удостоверяющих личность, он везет документы, разрешающие и объясняющие причины следования организованной группы людей, и не более. Отмазка для патруля. Воспользоваться ими так же легко, как чужой салфеткой. На вид неторопливый рассудительный человек, с боевым прошлым – как раз то, что поощряется и культивируется в среде претенциозных вояк, зовущих себя «Бастионом».
    Ситуация, конечно. Агате Кристи в гробу икнется.
    Полночи я вертелась с боку на бок, пытаясь найти участок тела, которому соприкосновение с вонючей простыней не доставило бы неудобств. Пробовала вспомнить, сколько раз в течение июля проводила ночь в нормальной обстановке. Пришла к выводу, что лишь однажды – в жарком номере гостиницы «Уют», в объятиях любимого человека, которого наутро забрали. Плакать не было смысла. Плакать вообще нет смысла, особенно когда находишься среди людей, для которых слезы – нонсенс, и каждую слезинку в дальнейшем придется аргументировать. Но где вы видели женщину, владеющую чувством разума? Я плакала беззвучно, закусив подушку, не вытирая слез, и молила, как перед алтарем: не выдай себя, не хлюпни, не преврати драму одинокой, покинутой женщины в нечто большее и страшное. Кто родился женщиной, тот меня поймет.

    Инстинкт, обретенный в студенческие годы – вскочить на час раньше, пока у туалета не накопились прыгающие пассажиры и не объявили санитарную зону, – сработал и сегодня. В Канск прибывали ровно в девять. Полвосьмого я подскочила, очумело обозрела купе – никого не вырезали? – цапнула туалетные принадлежности и промаршировала в конец вагона – мимо пыхтящих злобой кавказцев. Те и не думали вставать – лежали, как на смертном одре, и только сверкали глазами. В туалете никого не было. Стараясь не дышать, я совершила процесс омовения. Качество санузлов в поездах дальнего следования – это отдельная строка в героической летописи отечественного транспорта, поэтому и касаться ее надо отдельно. Достаточно сказать, что условия для чистки зубов пусть не барские, но все же имелись, и то ладно. Если Дина Александровна не почистит зубы, она не жилец. Хоть песком, хоть мылом, хоть углем. Кстати, углем и рекомендуют это делать различные методики, следящие за выживанием человечества, но плюющие на благо отдельной личности. Сжечь липовую (в смысле, из липы) палочку, облохматитъ еловую веточку, взять все это в рот, пожевать, а потом прыжками бежать до ближайшего ручья – полоскать горло (если же рядом нет ручья, то это ваши проблемы, причем серьезные). Стало намного легче. Вчерашние ужасы уже не казались столь безысходными. И все же потребовались моральные усилия, чтобы вернуться в купе. Но я сделала это. Дети проекта «Эпсилон» уже шевелились и приходили в себя.
    – Пост сдал, – буркнула Олеся, исчезая по проторенной мною дорожке. Пост принял. Зарецкий еще дрых. Олег Брянцев, хмурый спросонок, вместо зубной щетки вырывал из сумки кружку, явно навостряясь за кипятком. Шарапов качал пресс. С верхней полки пялился осоловелыми глазами и медленно сползал Антон Терех.
    Мысленно перекрестясь, я принялась стаскивать постельное белье.

    Высокое двухэтажное здание канского вокзала неплохо смотрелось в конце второго тысячелетия. В начале третьего стало жалким и убогим. Отслаивалась штукатурка, стекла на втором этаже повыбивали, туалет не работал. Но коньяк продавался. Чем и воспользовались Терех с Шараповым, приобретя плоские бутылочки – вроде тех, что Мэрилин Монро прятала на чреслах под резинкой. Привокзальная площадь, несмотря на ранний час, кишела двуногими. Автобусы, ларьки, крытые навесами ряды. Колхозники ни свет ни заря занимали торговые площади.
    – Яблочки, сибирские яблочки! – голосила тетка – такая же наливная, как продаваемый товар.
    – Грибочки! – вопил кривоватый дядька, возвышаясь мухомором над грудой червивых маслят. – Налетай! Подбирай! Дешевле, чем в лесу!
    Здесь же на площади функционировал туалет. В мужском шла уборка, поэтому все без разбора валили в женский. Мы тоже зашли. Перегородки были по пояс, поэтому я как-то не осмелилась. Передумала. Хотя народ не шибко-то комплексовал. Времена такие. Когда действительно всем на все…
    Обстановка казалась будничной. Однако недолго музыка играла. На платной автостоянке за кварталом одинаковых кирпичных трехэтажек нашу группу поджидал микроавтобус. Последовала сверка документов, после чего неулыбчивый дядя с шарообразной головой кивнул на салон – влазьте… Давно я не была в Канске. Почитай, лет двадцать. С тех пор как на втором курсе приезжала сюда с одногруппницей Семеновой – половить карасей в Кане да поотлыниватъ от практики. Впрочем, перемен никаких. К лучшему их никогда и не было, а к худшему – не заметны. Катаклизмы большой политики на обликах провинциальных российских городов не отражаются. Потому что хуже некуда. На площади местного революционного божка Коростелева повернули направо, проехали драмтеатр, опрятную церковку. За акациями городского сквера взяли на север и по улице еще одного «ревбожка» Гетоева переехали Кан. Молчаливые усадьбы, «Хозтовары» с заложенными кирпичом окнами, арсеналы «Морфлота» – бывшей в/ч. Раньше здесь стояли морпехи, а под землей клепали торпеды, а нынче – глушь, бурьян, полоса отчуждения. Город закончился плавно: двухэтажки перешли в череду мехмастерских, мелких заводиков, заводики – в частный сектор. Избитая, но худо-бедно мощеная дорога закончилась, автобус запрыгал по буеракам. Ехали в молчании. Смотрели по сторонам. Лишь когда началась тайга и дорога стала проваливаться в низину, Зарецкий разжал губы:
    – В тот раз с Северного аэродрома летели, а сейчас куда-то в сторону забираем.
    За развилкой повернули еще круче и поехали почти на восток. Обогнули кривую линию скал, продребезжали по мосткам через таежный ручей и за осиновым редколесьем выбрались на равнину. Метрах в пятистах от опушки обосновалось селеньице. Типовые силикатные двухквартирники, гаражи, белье на проводах. В стороне – небольшой аэродром, плотно загруженный техникой. Дорога через поселок, промчались за секунды – два десятка домишек и проезжая часть, мощенная гравием… Аэродром оказался не военным: Управление лесами, МЧС или еще какая-нибудь контора, имеющая дело с экстремальными вещами в зоне леса. С одной стороны посадочной полосы – заезженные Ан-2 с символикой пожарной охраны, с другой – вспомогательные машины, заправщики, резервуары с водой, горючим. Поодаль, за осиновой лесополосой – вертолетная площадка и несколько подсобных сооружений. Громоздкие «птицы», люди в сером аэродромном одеянии. Участок охранялся. Вернее, контролировался: особы мужского пола, одетые в лишенные знаков различия комбинезоны, останавливать нас не стали, но взяли под наблюдение.
    Мы подкатили к стоящему на отшибе небольшому вертолету (плохо соображаю в марках летающего железа, различаю только Ми-8, но, по сравнению с последним, этот почти не производил впечатления) и, сделав лихой вираж, остановились.
    – Приехали, туристы, – проворчал водила.

    Все правильно, мы летели на север. Солнце светило в спину, и тени от сосен, как только кроны оказывались под нами, вырастали гигантскими грибами. Бесконечный ковер зелени с небольшими проплешинами скал плыл и плавно покачивался. В вертолете царило нездоровое возбуждение. Терех с Шараповым пустили по кругу коньяк. Приложились все, даже я, хотя не хотела. Олеся непоседливо ерзала, беспрестанно смотрела вниз. Зарецкий кусал губы. Даже Брянцев перестал излучать спокойствие и поминутно вытирал рукавом потеющий лоб.
    Шарапов торопливыми глотками допил коньяк, конвульсивно вздрогнул кадыком и вдруг вполголоса завел речитативом:
– Иди, иди, я успею,
Я буду прощаться с огнем,
Как жаль, что я не умею
Ни думать, ни плакать о нем…

    Терех встрепенулся, раскрыл рот, и они закончили хором:
    Отход на Север!!!
    Шарапов забарабанил ладонями по коленкам, изображая тамбурин, затянул фальцетом следующий куплет. Не знающий слов Терех замычал, как корова. Олеся принялась возить ногой пустую бутылку… Сильная песня, шедевр восьмидесятых – слушая ее в этой мистической, жутковатой обработке, мне хотелось заткнуть уши и выпрыгнуть за борт без парашюта. Игра по нервам – на всей нестройной октаве… Я соорудила насмешливо снисходительную мину, а сама чувствовала – волосы встают дыбом, спина холодеет. Словно упираюсь не в деревянную лавку, а в ледяную глыбу…
    Натянуть непроницаемый скафандр так и не удалось. Изношенная нервная система визжала поросенком, когда вертолет, не дотянув до Ангары, сел для дозаправки на какую-то промежуточную базу. В лесу зеленела полянка – искусственно расширенная (у опушки виднелись следы раскорчевки), за деревьями – сараи, избушки, охраняемые хлопцами в защитного цвета одежде (я бы к ним не приблизилась даже за вагон баксов), а на площадке – ни одного вертолета, кроме нашего. Пока техники суетились, пассажиры спустились на землю и расположились на траве. С коньяком настали проблемы; вряд ли содержимое бревенчатой избушки с автоматчиком и спиральной антенной, похожей на соленоид, вмещало в себя винно-водочную лавку. Поскучневший Шарапов растянулся на траве и принялся рассказывать бородатые анекдоты. Остальные позевывали. А я через полчаса вылеживания на солнце констатировала полную цементацию мозгов. Рейс почему-то задерживали. Пришлось вскрыть консервы. Еще через полчаса начались роптания. Брянцеву, как старшему, изложили коллективную жалобу, и он нехотя убрался в избушку – перекладывать ее другим.
    Вернулся минут через десять.
    – Наберитесь терпения, ребята. Авиакатастрофа, Як-40, чартерный рейс из Энска, не долетел верст сорок до Раздолинска, упал в тайгу. Сейчас там работают спасатели. До 16.00 рекомендовано воздержаться от полетов в Заангарье. Видимо, есть причины. Ждем.
    – У-у… – разочарованно протянул Терех, доставая из багажа карточную колоду. – Невезунчики мы. Ну что ж, господа хорошие, делайте свои ставки…

    В четыре мы не взлетели. И в пять не взлетели. «Добро» на продолжение полета поступило только в начале седьмого, когда я спала без задних ног. Заведенный пропеллер разметал траву, разбудил и меня, и еще кого-то спящего. С окончательно дурной головой я заняла свое место – поближе к кабине, а едва взлетели, уронила ее на колени и опять уснула. Но сон мой был какого-то необычного, ярко-вращательно-карусельного типа. Подключи к нему тахометр, его бы зашкалило. Дважды просыпалась. Первый раз – от параноидального вопля Шарапова: «А я вам говорю – мировое господство произрастать будет из Сибири! Точка! И не Ломоносов это сказал, это я сказал – Шарапов!» и истеричного хохота Олеси. А второй – от эмоционального монолога Тереха на тему, что пусть дерьмо и не тонет, но оно элементарно смывается, и потому для России ничего не потеряно, ведь построить миллион унитазов – это не миллион театров возвести, и даже не миллион квартир… После каждого подобного пробуждения я вновь засыпала, уносимая каруселью, и не реагировала ни на воздушные ямы, ни на трескотню двигателя.
    Очнулась от резкого снижения, когда впечаталась левым боком в переборку. Задрав хвостовой стабилизатор, машина неслась к земле. Потом выправилась и, сделав пару плавных вращений вокруг оси, села. Непривычно стало как-то.
    – Йес! – заорал шизофреник Шарапов.
    – Не ори, еще не финиш, – тут же отозвался Зарецкий.
    – Подъем, Нинок, – толкнула меня Олеся, – весь угар продрыхнешь!
    Десантируясь на землю (ни один джентльмен руки не подал), я успела глянуть на часы. Восемь сорок две. Вечор, ты помнишь… Слава богу, один этап остался за горой. Но до финиша и вправду было далековато. Вертолет сел на краю бетонной площадки, составляющей часть какого-то строительства. Застывшие горы раствора, незаконченный фундамент, хронический бардак (изжить который на Руси можно лишь тотальным изничтожением ее населения). Строителей, правда, не видно – время позднее. Зато из леска, переваливаясь на колдобинах, выезжал похожий на армейский «ЗиЛ» с кузовом-«домиком», снабженным маленькими оконцами на скатах крыши. Определенно по нашу душу. Приближался медленно, зловеще, рыча как зверь, пока наконец не остановился.
    – В машину! – лаконично скомандовал сидящий рядом с водителем человек.
    Будка оказалась приспособленной для перевозки людей, однако вовсе непригодной для перевозки любопытных. Дверь закрыли на засов, окна расположены высоко и, даже привстав и подпрыгнув, не удалось бы в них заглянуть. Но привстать бы и не вышло, тряска началась такая яростная, что все предыдущие перемещения показались легким променадом. Я сидела на лавке, вцепившись в скобу на стене, другой рукой – в край сиденья, но это было то же, что держаться за соломинку. Меня носило со страшной амплитудой, внутренности и некоторые внешние части тела превратились в отбивные уже минут через пять. Судя по жалобным крикам и стенаниям, я была не одинока в испытываемых мучениях. Иногда болтанка приостанавливалась, нас медленно вытягивало на подъем (возникало ощущение, что мы трал, который волокут по минному полю), а потом, переваливая через косогор, бросало вниз и все начиналось заново. В моменты нахождения на буграх в переднем окне алели блики заходящего солнца, из чего можно было сделать вывод – нас везут на запад…
    Когда машина встала, и нас, как белье из стиральной машины, вынули из кузова, начинало темнеть. Самое бы время откушать коньячку. Мы кучковались на квадратной площадке, похожей на воинский плац, но поменьше. В отдалении стоял темный лес, под ним приземистые здания, и все действие очень навязчиво напоминало прибытие Д. А. Красилиной в лагерь лесорубов вечером первого июля текущего года (см. начало одиссеи).
    – Строиться! – пролаял невидимка.
    Новый приступ лихорадки… Мы вытянулись в ломаную шеренгу. С крыльца ближайшего строения спустился кричащий человек и медленно подошел. Двигался разлаписто, вперевалку – то ли блатовал перед «меньшими», то ли природа наградила такой походкой. Сгущающиеся сумерки не помешали разглядеть дубоватую физиономию с непомерно большой челюстью, камуфляж, сидящий как влитой.
    – Смир-рна! – издала челюсть рев самолета, преодолевшего сверхзвуковой барьер.
    Мы вытянулись и перестали дышать.
    – Документы!
    Брянцев зашуршал бумагами. Воцарилась минута молчания: поднеся «сопроводиловки» к глазам, личность их внимательно изучала. Потом подняла голову и оскалилась:
    – Поздравляю с прибытием. С-смертнички…

    Возможно, человек шутил. Но я особа нервная, впечатлительная. Поэтому душа тихо стекла в пятки и там притаилась.
    Был низкий барак, мрачновато-холодный коридор, потом душ – по счастью, не общий; прощание с родной стихией, одеждой, мыслями о воле, со славянкой, выдача серо-мышиного обмундирования какого-то странноватого фасона: штаны шароварами до колен, ниже – в обтяжку, еще ниже – переходящие в штрипки, гимнастерка с узкими погончиками и стоячим воротничком (потом объяснят, что это «хэбэ» образца сорок третьего года, незаменимая модель – поскольку не жалко; в ней можно и в болоте барахтаться, и с «тарзанки» в лопухи прыгать, и землю носом бороздить). Дамское белье тоже выдали. Не от Кардена, конечно, но и не мужское. Хотя и созданное злыми пуританами – где вы видели женщину в семейных рейтузах до колен и в сбруе до пупа? Потом нас погнали обратно по коридору, выстроили в «предбаннике», и давешняя личность маргинального типа, сержант Филин, при свете лампы обретший и вовсе демонические очертания, пролаял, что отныне наша группа идет под грифом «два-ноль-два», подъем в шесть, повиновение слепо, и ему плевать на индивидуальные особенности и специализацию каждого. Эти штучки будут потом, а в ближайшее три дня группа под его чутким руководством будет прорабатывать общие для всех курсантов вопросы, в связи с чем он нам искренне сочувствует, ибо сделает все от него возможное, дабы за три дня мы сдохли. После столь угрожающей речи добавил – лагерь не гимназия, здесь мальчики спят вместе с девочками, но, тем не менее, если он учует секс – уроет на месте, без выслушивания объяснений. «Рукоделием занимайтесь», – заржал служака, – по пять минут в день»… Потом был легкий кросс по ночному городку, возвращение на исходную, бревенчатая казарма, извержение из луженой глотки крика: «Отбой, рота херова!!» – и мы, веером разлетающиеся по комнатке метра два на четыре, где стояли в ряд три двухъярусные кровати. Я пришла последней, потому что новичок. И не девочка. И не поняла, чего хотят, – раздеваться или как. Оказалось, не надо, лишь бы лечь. Нижние койки уже расхватали, пришлось карабкаться наверх, на крайнюю, под сырое неуютное одеяло. Сердечко пошаливало. «Между прочим, Дина Александровна, – говорил мне незадолго до отъезда Пургин, – подлинной Нине Борисовне Царицыной от рождения всего-то тридцать три года. Было. Так что будьте добры соответствовать. И не только внешним данным, это как раз у вас получится, но и внут… м-м… физическим. Нина Борисовна очень, скажу я вам, подготовленная женщина. Была. А место, куда вы едете, интересно тем, что в нем царит кричащее равноправие – то есть женщины от мужчин недалеко ушли и все как одна – беззаветные феминистки…»
    Выждав «деликатную» паузу, Филин вломился в комнату. Стуча каблучищами, стал мотаться меж кроватями, рыча, что такая «отбивная» никуда не годится, что мы заслуживам подъема и долгой и нудной «терапии», но мы можем радоваться – поскольку режим для него святая божничка, и на сегодня нам прощается, но вот завтра…
    Хлопнул дверью и убыл.
    Через минуту стали робко поскрипывать кровати – «коллеги» освобождались от одежд. Я решила, что не буду. Так спокойнее. И вставать, опять же, быстрее. Но быстро опомнилась. Для кого я решила выделиться? Стиснув зубы, разделась до белья. Укуталась в одеяло, как кочерыжка в капустный лист, стала пытаться уснуть. И так валялась около часа, восстанавливая в памяти события прошедших суток, а попутно думая о разных потусторонних вещах. Например, о том, что за всю историю своего существования Орден ни разу не добился сколько-нибудь значительного успеха на пути к заветной цели. Были мелкие тактические удачи, были территориальные подвижки, военные попадания, бесконечные теории. Но чего-нибудь действительно переломного, позволившего бы закрепить эти успехи и пойти дальше, за все три столетия фортуна ему ни разу не подбросила. Если бы такое случилось, то не я одна – вся страна лежала бы сейчас в казармах и с тоской таращилась в потолок.

    Напрягаться пришлось максимально. Распорядок дня в лагере подготовки «супердиверсанта» не отличался большой оригинальностью. Раздражающий гонг, построение, поверка, пробежка до столовой. Люди выбегали из казарм и строились шестерками – в колонну по одному (я насчитала больше сотни: мужчин, женщин). Структура контингента была проста, как все военное. Прибывающая группа не расформировывалась ради доукомплектовки других подразделений, а бодренько вливалась в коллектив и обретала номер (как наша – «два-ноль-два»). В армии такую группу назвали бы отделением, в цехе – бригадой, в пионерском отряде – звеном. Я стояла четвертой в колонне, позади более низкие – Олеся и Шарапов, впереди Зарецкий, Терех, в голове «звеньевой» – Брянцев. Подтянутый гладковыбритый субъект в камуфляже («пионервожатый») прохаживался перед строем и выкрикивал фамилии – по группам. Отвечать пристало громко и отрывисто: «Я!». Многотональное «ячество» звенело под голубым небом: голоса высокие, низкие, мужские, женские… Процентов тридцать из общего числа курсантов составляли представительницы моего пола. Это утешало. Над низкими строениями, разбросанными в неправильном геометрическом порядке, шуршала тайга. Солнце вставало слева, отсюда вытекал вывод, что подземное городище, из которого был «побег на рывок», расположено справа, на западе (если вообще расположено). Там и заброшенная база отдыха, и Медвежье ущелье, и ручей, звенящий по распадку. Кто меня видел из тамошних? Мусорщик Вшивак? Охрана западных (или северных?) ворот? Кажется, все. Я задумалась и чуть не проворонила громоподобный выкрик: «Царицына!» Надула щеки и отчаянно проорала: «Я!»
    Вскоре перекличка закончилась. «Вожатый» скатал в рулон бумаги и, расставив ноги, принялся набыченно озирать застывшие ряды подопытных. За его спиной в классической позе эсэсовцев стояли еще семеро – инструктора, бугаи с «зубодробительными» кулаками. Среди них – сержант Филин, нисколько с ночи не подобревший. Эти семеро и не позволяли расслабиться – звериные взгляды шныряли по рядам, и когда чей-то из них замирал на мне, по спине бежал холодок.
    С крыльца спустился некто невысокий, плотненький. Не спеша подошел к строю и, сверкая темными очками, заговорил:
    – Мое имя – капитан Бугров. Надеюсь, новичков не предвидится, и каждый представляет, с чем имеет дело? На всякий случай напоминаю: на три дня каждый должен забыть про свои замашки и амбиции, а кто не забудет – его трудности. Общая подготовка: святая святых. Беспрекословное выполнение приказов и полная мобилизация внутренних резервов. Сообразительность, стойкость, и чтобы без нытья. Вопросы – не разрешаю. Отдых – по приказу. Нужда – по приказу. Прием пищи – по плану. Борисов, командуйте.
    Гладковыбритый субъект подтянулся.
    – По группам… В колонну по одному… На завтрак… Бегом… арш!
    Начались тараканьи бега. Цепочка людей, смешно подогнув руки и засучив ногами, вытягиваясь из строя, как нитка из клубка, потянулась к стоящему на отшибе строению с гостеприимно распахнутыми дверьми…

    О приличиях уже не думалось. Приходилось рассчитывать на живучесть. После завтрака (на удивление съедобного: мясо с гарниром, масло, крепкий чай) и десятиминутного отдыха (нельзя работать с набитым животом – эту истину понимали даже нелюди) начался ад. Я наблюдала за собой со стороны и безмерно удивлялась: первое испытание госпожа Царицына-Красилина проходила умеренно-успешно. Каждый инструктор курировал три шестерки, имея на случай нужды пару «унтеров» из постоянного персонала – исполняющих роль гончих псов. Началось с кросса. Трудно назвать это дело марш-броском, поскольку ни амуниции, ни снаряжения у нас при себе не было. Бежали по тайге – по едва очерченным тропам, по бурелому, по низинам со стоячей водой, среди карликовых берез и комариных туч, лезли на скалы, штурмовали колючие подлески. Кто останавливался, получал затрещину. Однажды и я получила – когда, напоровшись мизинцем на корягу, заорала от боли, закружилась волчком. Ведь я же не каскадерша – я раба умственного труда! Дубинка огрела по бедру. Дикая боль поглотила предыдущую. Дернувшись, я обернулась и в страхе отшатнулась: на меня взирали холодные глаза мускулистого скуловорота, безжалостного и не имеющего вредной привычки задыхаться от бега.
    – Вперед… – прошипел «унтер».
    Нет нужды говорить, как я забыла и про боль, и про унижение, и помчалась дальше – быстрее кролика.
    Экстремальная ситуация была искусно организована. О фантастическом везении не шло и речи – унижению подвергались в равной степени все, а возможность посачковать стала розовой мечтой. Безусловно, «дорога жизни» не была выбрана произвольно, она имела свой маршрут и свои «запретные зоны» – не единожды я подмечала развешанные на деревьях датчики, осуществляющие, вероятно, функцию ограничения полосы забега по флангам. О том, что произойдет, если попытаешься сделать шаг в сторону, не хотелось даже думать. Мы бежали, имея в качестве ориентира спину длинноногого «унтера», и возникала иллюзия, что с каждой минутой все дальше и дальше удаляемся от лагеря. Часов на руке не было (личные вещи сдали), не было и представления о времени. Не было вообще ничего – такое ощущение, что меня целый год откармливали галоперидолом с аминазином (напрочь лишающими разума и воли) и в итоге докормили до абсолютно похабного состояния.
    Как закончился первый «гейм», я помню смутно. Группа из двадцати с лишним человек (три «шестерки» и «тузы») выскочила на проселочную дорогу. А поскольку приказа двигаться дальше не поступило, люди попадали – кто в чертополох, кто в неровную, избитую автотраками колею. Никто не жаловался. Но и не плясал от радости. Даже будущий супердиверсант имеет право на усталость. В соседней колее, прижав руки к груди, лежала белобрысая девчонка с закрытыми глазами и восстанавливала дыхание. Кто-то пытался приподняться, кому-то это даже удавалось.
    Я встала на четвереньки. Будь как все, будь как все… – пульсировало в голове. – Не выделяйся. У тебя получится, даже рак бывает рыбак… У тебя уже получилось… Я приподняла голову и уткнулась в красную, тяжелодышащую физиономию Антона Тереха, с которой ручьями стекал пот.
    – Какая-то ты бледненькая, Нинка… – прохрипел он.
    – Зато ты как со сковородки сошел… – умирающим голосом прошептала я. Иначе не могла. В горле будто выросла преграда из зазубренных камней.
    – Держись, – сказал он, – мужайся. Недалек тот день.
    – Буду, – пообещала я.
    – Орленок, орленок… – попробовала прогундосить лежащая на спине Олеся, – взлети… – и не осилила: надрывно закашлялась, застонала. Уткнула красивые глаза в небо, стала похожа на покойницу, которой все по барабану.
    – Встать, сопляки и соплячки! – огласил окрестности трубный рев Филина. – Считаю до ста! Девяносто семь!..
    Неведомая сила подняла меня в позицию стартующего, заставила бежать. Неведомая сила подняла и остальных. Без понуканий не обошлось – кому-то отвесили затрещину, погнали на пинках.
    – Вперед, касатики, не посрамим! – изгалялся Филин. – А ну напыжились! Хрень осталась! Кто первым придет – тому банку варенья, корзину печенья и все удобства! Последний будет иметь дело со мной! Вперед, вперед!
    Трасса оказалась фигурной, витиевато закрученной. Мне чудилось, я бегу по прямой, а вышло по кругу. За деревьями показались домишки «пионерлагеря» – боже, как я рада была их видеть!
    Группа в полном составе прибыла на плац. Я упала на Зарецкого, сверху обрушился воняющий потом парнишка из «смежников», на него кто-то другой – из юных дарований. Шарапов окосевше хохотал, тряся патлами. Зарецкий с искусанными в кровь губами выбирался из-под моей ноги. Олеся медитировала в позе убиенной. Терех, за неимением собеседников, разговаривал сам с собой. На ногах оставался только крепкий Брянцев, но и то – видок имел довольно бледный. Оттого и не падал, что понимал: упадет – уже не встанет.
    – Полчаса отдыха! – возвестил Филин. – Привести в порядок одежду, принять душ. Посмотрите на себя, ублюдки, на кого вы похожи!..
    Этот день – пусть и яркий – не сохранился в моей памяти в полном объеме. За ним последовали другие – ярче и труднее. От первого остались разорванные клочья воспоминаний. Ведение рукопашного боя – проверка индивидуальных способностей. Мальчики с мальчиками, девочки с девочками. И то слава богу. Никакой восточной дряни, заявил инструктор, китайские чудеса отдельно. Он явно работал в КГБ, их методика. Простая, как лопата. Болевые приемы, удушающие захваты, рычаги, подножки, броски… Спасибо покойному Аркадию Ивановичу – через мое решительное «не хочу» он внушил мне азы рукопашного боя, а штатные инструктора «Бастиона» силой вытаскивали меня в спортзал, где издевались как могли. Низкий поклон им всем: одним – долгих лет, другим – мягкой землицы… Олеся тоже не подкачала – швырнула меня лицом в пол, схватив сзади за колени. Я и охнуть не успела. Кабы не ладони, выставленные наружу, моему носу пришлось бы несладко. Но отыгралась: провела встречный бросок – с захватом ног спереди. Я не специалистка, сработала криво – не выполнила подшагивание, в связи с чем мы полетели обе, но Олесе досталось больше. Потом были другие соперницы, но, кроме скользящей оплеухи по носу, не помню ничего конкретного. После обеда (пирожки и рыбкин суп) нас погнали в класс вооружений и подручных средств диверсанта. Знания вбивали основательно, на долгие годы. Материальная база впечатляла. Оружие нового века, самый сбалансированный на сегодняшний день автомат АЕК-971 – кучность попаданий просто умилительная. Компактный «Каштан», малогабаритный 9 мм. 9А-91 – легчайший, надежнейший, мощнейший в своем классе (пробивает любой бронежилет). Тяжелый «Вал», родной «Кипарис», «Кедр», 9 мм «Бизон» с подствольником и затворной рамой от «АКМ» а… Господи, чего только не узнаешь в этой нелегкой женской жизни… Приборы электрошока, универсальные ножи, стреляющие, «водоплавающие» (в смысле, ножи боевых пловцов) – снабженные баллоном со сжатым воздухом. Армированные резиновые костюмы, кевларовый шлем с вмонтированным фонарем, переговорником и гнездом для ПНВ. Гранаты – световые, шумовые, раздражающие. Индикаторы-«болванки», реагирующие на недостаток кислорода и на появление ядовитых газов. Термоборические боеприпасы для «подавления психоволевой устойчивости неприятеля» – звуковым воздействием, слепящим светом. Гидрокусачки, мини-лебедки, обеззараживающие таблетки…
    По крайней мере, это было лучше, чем носиться по лесу, теряя штаны.
    Дальнейшее вообще уходит с корнями в забвение. «Психо»-курс, или как там его правильно, восемнадцать тупых рыл и на редкость штатский дядечка с убаюкивающим голоском. Помню две вещи: а) ленивые мысли о том, что именно в психическом воздействии таится суть происходящих явлений, и назойливому внушению безразлично, кто перед ним – рыхлый юнец с тестообразными мозгами или сформировавшаяся мадам с «чуждым» мировоззрением. Оно достанет обоих. И б) фрагмент лекции…
    – У нас нет идола, – ласково говорил дядечка. – Мы отвергаем любую харизму, любой культ божка и все, что с ним связано. Это не значит, что мы отвергаем значение отдельно взятой личности. Отнюдь. Мы преклоняемся перед Александром Македонским, Рюриком, перед Петром Великим и графом Румянцевым-Задунайским. Перед многими и многими другими, внесшими неоспоримый вклад в историю и культуру. В политику и в отношения между народами. В военное дело и укрепление боеспособности. И мы берем от них лучшее. Но и не забываем об их грехах, которым несть числа. Они живые люди, а человек грешен по своей сути. Греховод не может быть идолом. Мы должны уяснить главное: нам не на кого равняться, не на кого возложить наши чаяния и мольбы. Только сами, только своей волей и стремлением мы должны спасти этот мир, который тухнет и разлагается. Есть один ориентир – Россия. Она вырвет из трясины мир и поведет его по верному пути, к всеобщему благоденствию и покою. Мы – избранная каста – и возглавим этот путь. Так пусть не будет сомнений в ваших душах, пусть будут они чисты и озарены благим – ВЕЛИКОЙ МИССИЕЙ…
    Шо це було? Лекция по психологии перерастала в проповедь. Скромный труженик слова не был похож на крупную рыбу, но я помню просветленные лица, внимающие каждому перлу, помню открытые рты и горящие глаза. Я сама стала испытывать смешанные чувства! Нет, я отдавала себе отчет, кто я такая и для чего тут потею. И все вокруг мерзавцы, а я одна – жена д’Артаньяна. «Но черт возьми, – подумала вдруг я, – а ведь местами заморыш прав. Мы кузнецы своего счастья, и никто не даст нам избавления, кроме нас самих. Как занятно». Я стала вслушиваться в ласковое бормотание. И чем дольше это делала, тем глубже погружалась в болото внушения. Проведи со мной такой сеанс раз десять, и меня бы уже ничто не спасло. Возможно, во время лекции присутствовал элемент гипноза, возможно, какой-то катализатор, ускоряющий понимание. Или что-то добавляли в еду. Или применяли невидимый газ (но почему он тогда не действовал на проповедника? Или… действовал?) Что-то было, поскольку через полчаса после окончания занятий наваждение рассосалось, и остался лишь легкий туман в голове.
    После ужина дали час личного времени, затем объявили отход ко сну. Группы «два-ноль-один» и «два-ноль-три» убыли по своим «кельям», мы убыли в свою. Лежали на койках – все равно делать нечего. Ноги гудели. Армейские ботинки – не самый шик для дамских ножек. Пятки дергало. Подушечки под большими пальцами натерлись и воспалились – самое время поместить их в ванночку с отваром ромашки. Или просто в ванну. Или в любое другое место. Как давно это было, господи. Как больно, Дина, как странно… былое умчалось, былое ушло…
    – Два дня осталось, – проворчал Шарапов, тяжело переваливаясь на бок. Кровать протяжно застонала, – ох, е-мое…
    – И три ночи. Не дождемся, – эхом отозвался Зарецкий, – подохнем. А так хочется скорее заняться любимым делом… Извелся я за полгода.
    – У тебя какая специальность? – спросил Терех.
    – Радиорелейные линии связи… Подключение к промежуточным станциям, ретрансляторам. Технические диверсии, сбор информации. Возможность подсоединения к аппаратуре, формирующей сигналы для передачи. Словом, весь спектр о «релейках», вплоть до физического захвата ретранслятора и перенацеливания его работы.
    – А не устарело ли твое направление? – скептически хмыкнул Терех.
    Зарецкий обиженно засопел.
    – В России, друг мой, никогда не устареют такие вещи. А что касается масштабного применения моей специальности, – голос Зарецкого отвердел и обрел надменное звучание, – то радиорелейные линии, к твоему сведению, успешно действуют и в космическом пространстве. По существу, система передачи связи через искусственный спутник Земли – это та же «радиорелейка», у которой есть единственный ретранслятор – на спутнике, что существенно облегчает работу. Если, конечно, разбираешься в ней, а не так, как свинья в апельсинах.
    – Есть мнение, что подключение к вражескому спутнику невозможно, – подал голос Брянцев.
    – Есть и другое, – проворчал Зарецкий, над тем и трудимся.
    Развивать тему он постеснялся. Вероятно, не был уполномочен.
    – А ты, Антон, чем занимаешься? – спросила Олеся.
    – Захватом скважин, – похвастался Антон так быстро, как будто ожидал этого вопроса, – стремимся седлать погружные насосы, зону турбобура, задвижки, минировать все это дело и не уходить, покуда не поступит приказ.
    – А не поступит – быть готовым умереть, – встрепенулся Брянцев, – но в рабочем виде месторождение не отдавать. У меня похожая специализация. Только более узкая – организация и проведение взрывных работ. Месторождение опутывается скважинами – шпурами – с электровзрывателями. Когда политики не договариваются, а спецназ наглеет, старший посылает импульс на детонатор. Взрывная волна – семь километров в секунду. Все. Труба. Опустошение – полное. Убытки – колоссальные.
    – Круто, – швыркнул носом Шарапов. – А я мелкий и хитрый комбинатор. Так, мышь серая. Мне нет нужды захватывать буровую и класть сотню парней. Я ж не идиот. Я тихо взламываю файлы министерства нефтяной промышленности интересующего меня государства, нахожу свой объект, блокирую нужный участок, отрезаю трубопровод, останавливаю нефтеперегонный комбинат под предлогом зашкального перегрева линии переработки нефти и иду пить пиво. А те ребята пусть решают. Либо условия слушают, либо ведрами отчерпывают.
    Кто-то засмеялся.
    – Олеся, твоя очередь, – сказал Брянцев.
    – Я неплохо разбираюсь… в финансовых махинациях, – тихо и немного застенчиво проговорила Олеся. – Нет, не думайте, что я какая-то авантюристка с большой дороги. Деньги как таковые меня не интересуют. Просто… я могу разобраться в финансовой афере, совершить «подставу» с кредитованием, наладить денежный поток… После института работала с ценными бумагами… водила знакомства с инвесторами из «ТМС-констракшн»… Не раз имела дело с американскими депозитарными расписками – они по этим бумажкам наши предприятия «прихватизировали»…
    – С фальшивопечатанием знакома, – ухмыльнувшись, продолжил Терех.
    – Да нет, – Олеся словно подавилась. Обескураженно помолчала. – В ассигнациях я не светоч… Антон, ты угнетаешь мою психику. У тебя аура нехорошая, я давно подметила. Ну чего ты подкалываешь?
    Терех, не смутившись, гоготнул:
    – Это скрытые раздражители во мне, Олеся. Зомбирующий вариант. Любого, кто с А. Терехом общается, преследует чувство давящего, меланхоличного недоумения, переходящее в тошноту и ненависть. А затем и в полную утрату психозащиты. Ладно, извини. Шучу я так.
    Он не шутил. От Антона исходили на редкость гнетущие импульсы. Когда он останавливал на мне свои зеленые глаза, я почти физически ощущала: невидимые иглы впиваются в мозг. Опускаются руки. И ноги отказывают. Неприятное это ощущеньице. Так откачивают энергию из тела, переводя к тому, кто в ней нуждается. Возможно, Антон и не виноват. Стоит поинтересоваться на досуге: не случился ли он часом седьмым сыном от седьмого сына, раз вырос таким ярко выраженным вампиром?
    – Нинка, а ну давай колись, – прокряхтел Шарапов.
    Вот так и подходит наша история… к началу.
    – Работа с агентами, – бухнула я.
    – Это как? – удивился народ.
    – А вот так, – бухнула я. – Каждый делает то, что может, а не то, что не может. В технике я ни бум-бум, в войне не шарашу, в боевых искусствах не Копенгаген. В науках умных подавно не профессор. Зато психологией больна с детства. Где стырить, кого объегорить. Меня и раскручивать стали по этому направлению. Три типа личности, десять способов вербовки. Фрейд, Шопенгауэр, Кацлер. А ну, кому провести тест на мотивацию?
    – Она с Александром Николаевичем работала, – пробурчал в подушку Зарецкий.
    Народ безмолвствовал. Тему исчерпали, слава богу… Почувствовав глубокое облегчение, сравнимое с облегчением от диареи, я тоже уткнулась носом в подушку (последние, кстати, в здешних заведениях очень худосочные, ни пуха, ни пера, сплошной ватин, спрессованный в лепешку десятками голов. Наверное, чтоб не расслаблялись).
    Моя вводная оказала на курсантов усыпляющее воздействие. Прошло несколько минут, никто не разговаривал. На дальнем краю спального пространства, стеная из-за ободранных боков, ворочался Шарапов. Там же кто-то храпел, издавая на выдохе загадочное «тс-с-с…» «А ведь скоро закончится для них привольная лафа, – внезапно подумала я. – Это сейчас они приезжают сюда раз в полгода и две недели, можно сказать, отдыхают от ненавистного мира. Но какие из них диверсанты, если раз в полгода? Утренний кросс показывает: они еще не бойцы. Рано или поздно операция перейдет в решающую фазу. И тогда шесть тысяч парней и девчат надолго переселятся на базы, аналогичные этой, и начнется активное закрепление пройденного материала, дабы в недалеком будущем начать применять его не на «кошках», а на людях…
    И еще одна очень своевременная и интересная мысль пришла мне в голову. Я догадалась. Если Пургин что-то замышляет, то это «что-то» должно произойти в течение ближайших двух суток. Либо первого, либо второго августа. Человек «Бастиона» не может ждать дольше трех дней. Когда закончится общая подготовка и начнется «специализация», его обман обязательно раскроется – он выдаст себя с потрохами, потому что никакой он не спец. Он сколь угодно может болтать в нашем нынешнем кругу – его слова никто не проверит, да и кто станет – какие основания ему не верить? Но что он запоет в дальнейшем? И что запою я – совершенно не представляя, в чем суть «индивидуальных качеств» некой Нины Борисовны Царицыной, которую я и в глаза-то никогда не видела (а уже навесила на нее разных «психологических» собак). На что рассчитываю?

    А ночью началось самое интересное. Нас разбудила свирепая сирена. Зашатались стены. Дверь распахнулась, и ненавистный рев сержанта Филина перекрыл сирену:
    – Подъем!!! Выходи строиться!!
    Вперед, команчи! Я рухнула на Олесю.
    – Свалилась на мою голову! – завизжала девица.
    Впопыхах оделись. Бесполая я какая-то стала – при мужиках сверкаю панталонами и хоть бы хны. И тем хоть бы хны – тоже бесполые. Натыкаясь друг на друга, выбрались в коридор. Из соседних отсеков выскакивали люди, ошарашенные, не одетые. Толкались, бились лбами. Куда бежать – никто не знал.
    – Выходи строиться! – пролил ясность Филин. – По отделениям! Бегом!
    – В атаку… – мрачно пошутил кто-то.
    Плац освещался слабым прожектором. Посреди залитого бетоном пространства возвышалась груда каких-то вещей. При ближайшем рассмотрении они оказались армейскими вещмешками, доверху чем-то набитыми. «С самосвала выгружали», – буркнул кто-то.
    – Разобрать! – раздался усиленный рупором голос капитана Бугрова.
    Мешки расхватали в секунды. Я схватила первый попавшийся и чуть не обалдела – тяжесть неимоверная. Песком набили, сволочи…
    Приземистая тень капитана, не попадающая в зону света, прошлась перед строем.
    – Слушай вводную! Противник силами парашютного полка высадился на развилке Утянка – Каштанка! Задача – выдвинуться на рубеж «восьмой километр», уничтожить противника и вернуться. Всем. Кто отстанет, пойдет на инвалидность. Направляющий – старшина Хлыстов. Не отставать. Вперед, засранцы!
    Тут-то мы и познали, что такое настоящее страдание, достойное Христа. Бежали по проселочной дороге, слабо освещенной лунным светом. Поначалу всем кагалом, потом стали распадаться – кто-то отставал, кто-то вырывался вперед. Своих я сразу потеряла – не до них. Сместилась к обочине и бежала по узкой полосе подорожника, еле видимой в бледном мерцании. Не думала ни о чем: ни о больных ногах, ни о тех, кто сопел и топал за спиной. Первая заповедь: отречься, не думать о страданиях. Пусть они предстанут со стороны – как муки соседа (пусть он и страдает). Жизнь штука несерьезная – думать об этом. И дышать глубже, не надо через нос – это правило себя не оправдывает, проверено, дышать можно ртом, но обязательно равномерно и глубоко… Настоящие боли начались на четвертом километре. Не ноги – эти как раз бежали и не жаловались. Болел низ живота. Чего ему не хватало? Для месячных рановато (неудобства критических дней я успешно пережила в недельном заточении под эгидой «Бастиона» на Воинской), с гинекологией не собачилась. Климакс, наверное, решила я. Самое время. Кто сказал, что невозможен климакс у тридцативосьмилетней особы на четвертом километре шестнадцатикилометровой дистанции?
    Словом, ночка выдалась непростая. До развилки кое-как доскрипели. Таковая действительно имела место – на ней стоял джип капитана Бугрова, прибывший в объезд, и несколько «унтеров», пересчитывающих доскрипевших. Тут же, не позволив прилечь, развернули на сто восемьдесят градусов и погнали обратно. Многие не выдерживали – падали, кто на обочину, кто под ноги бегущим. Сильно не возмущались – ни те, ни другие. Воспитание не позволяло. Я почему-то не упала, до сих пор путаюсь в догадках – почему? Из-за потери чувствительности? Руки-ноги онемели, колики в животе заморозились и притупились. В голове царила пустотень – кромешная. На плацу нас никто не остановил. Сжалились. А то и сами уморились. Способные передвигаться вбегали в казарму, неуклюже топали по коридору, падали в кровати. Как сама добежала – помню весьма условно. Рычание Филина, тугая струя душа, бьющая по зубам, – это чисто абстрактные воспоминания. Забытье навалилось со всех сторон – стянуло, как удавкой. Я ухнула в бездну. И будь на то моя воля, в ней бы и прописалась.

    Команды «Подъем!» в исполнении будильника-Филина я не слышала. Спала богатырским сном. Олеся больно воткнула мне кулачок между ребер.
    – Эй, офигела, лоботряска?
    Не успела я выразить свое решительное нет, как почувствовала – лечу вниз, полет нормальный… Рефлекс по поддержанию устойчивой вертикали сработал – при моих габаритах это не проблема – руки вцепились в дужку кровати, тело сползло вниз.
    Под взором Филина, исполненным мефистофельского ехидства, группа протащилась в коридор.
    – Еще один волшебный день, – равнодушно прокомментировал Брянцев.
    – Нагружать все больше нас стали почему-то, – сострил в тему Шарапов, кисловато улыбаясь. Из всей разномастной компашки он выглядел, пожалуй, самым умотанным.
    В коридоре стояло что-то похожее на шеренгу. Видок, конечно, еще тот. Одни заправлялись, другие неуклюже вьравнивали носки.
    – Глаза б мои не видели такой анархии, – брезгливо цедил Филин, прохаживаясь вдоль строя. – Стыдно, господа военные, стыдно. Ну прям как дома, честное слово. Ладно, пять минут на водные процедуры, и выходи на завтрак. Пожрете, потренируемся…
    По окончании мытья с перебоями заработала голова. Мне снова стало казаться, что я добровольно загоняю себя в западню. Еще два дня в карантине я выдержу – раз дала зарок. Пусть на части развалюсь, пусть облысею, но ничем не выдам своей «особенности». Но каково дальше? Почему Пургин не учел очевидного? Не может быть – он обязан находиться в курсе местных «племенных» обычаев. Зачем городить огород, позволив мне пасть бесславно, а главное, абсолютно без пользы?
    Я не понимала. Должны быть подвижки. Иначе где логика?
    Обещанные зверства пока не вырисовывались. После завтрака нас вернули в казарму. «Унтера» ушли курить в беседку, а Филин забрал из своей канцелярии кожаную папку-планшет и куда-то убыл. На доклад, наверное.
    Минут через двадцать вернулся и прогремел на всю округу:
    – Курс, выходи на плац! Отработка тактических навыков!
    И когда я вместе со всеми навострилась на свет в конце коридора, он внезапно вперил в меня холодный взгляд своих зрачков.
    – А вас, Царицына, вызывает к себе капитан Бугров. Канцелярия – через два здания.
    А вас, Максим Максимыч Исаев, попрошу остаться… Я так и села.

    – Вас отстраняют от занятий, – капитан Бугров дважды обошел вокруг меня по часовой стрелке, дважды наоборот и, не найдя в моем обличии ничего инопланетного, пожал плечами. – Непонятно.
    – Почему? – спросила я.
    – Пришла «емеля» (электронная почта. – Д.А.), – Бугров помолчал и на всякий случай совершил еще один «круг почета», – у курсантки Царицыной непорядок с оформлением «въездных» документов, на время отстранить от занятий и ждать дальнейших распоряжений.
    – А что это значит? – удивилась я.
    – А я на иврите сказал? – удивился начальник лагеря.
    – Извините, – сказала я, – просто как-то необычно. С моими бумагами, насколько знаю, всегда был полный порядок. Я же не впервые.
    – Возможно, ошибка, даже вероятно. Но приказ не дает мне права резвиться, курсантка Царицына: отстранить и ждать распоряжений. Вы свободны. Занятия начнете через два дня с новой группой.
    – Да за что, господин капитан? – я решила сыграть. И стала выжимать слезу.
    – Отставить, курсантка Царицына! – рявкнул Бугров. – Идите в казарму и ждите вызова. С вашим делом будут разбираться. И не маячьте на виду у всего лагеря.
    Вот так. И не меньше. И не больше. Я вернулась «на нары». Лагерь был пуст. Курсанты где-то бегали. Я села на кровать Олеси и стала думать. Определенно, «психоправы» и «мозговеды» начинают мутить. Они достойные наследники византийских интриганов, и в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Дождались. Пургин – творец своей затеи, он и продолжает над ней работать. Нет сомнений, что прохождение бумаг ликвидированной Царицыной находится под его неустанным контролем. Случись оплошность – полетели бы две головы: моя и его «генерального» агента. Наши липы – близнецы-братья. И не отправили бы нас в казарму до дальнейших распоряжений, а немедля бы схватили и стали трясти. Отсюда имеем вывод: Пургину нужна Дина Александровна Красилина – не арестованная, но и не имеющая права покидать базу; под контролем, но и обладающая некоторой свободой перемещений.
    Будь у меня информация относительно базы, я бы смогла покумекать, до чего додумался Пургин и что он собирается делать (если собирается). Глядишь, соорудила бы пару гипотез. Но у меня не было практически ничего, ни единой зацепки. А анализировать сослагательные варианты представлялось пустой тратой времени.
    Я решила понаглеть. Для начала высунула нос из комнаты. Коридор пуст. На одном краю – улица, на другом – умывалка, душ, туалетные комнаты и нечто вроде каптерки, курируемой угрюмым «каптенармусом» по имени «господин сержант Парусов». Между ними – три казарменных помещения и канцелярия Филина. Никого. Курсанты в бегах, там же «унтера». Каптер из своей вотчины практически ни ногой. Я на цыпочках прошлась в конец коридора и выбралась на залитое солнцем крыльцо. Гром не грянул. Никто меня не обматерил, не скосил очередью. За столовой, на северной окраине плаца, в тени фанерной беседки выделялся часовой в пятнистом камуфляже. Пост декоративный: кто бы стал взламывать базу изнутри? Он увидел, как я вышла, и уставился в мою сторону. Но не произвел никаких предупредительных действий. А также не проявил личной заинтересованности. Зевнул, похлопал ладошкой по зубам и отвернул рыло (разумеется, женщина в безразмерном одеянии образца Куликовской битвы и она же в мини-юбке – это две разные женщины). Еще дальше на север были ворота (через них выпускались на занятия курсанты) и сторожевая будка с аппаратурой связи. Охрана – два лба, один высиживает в будке, другой нежится на солнышке, пока не надоест. Как надоест, меняются. Через ворота по периметру тренировочного лагеря тянется забор из колючей проволоки. Напряжения нет – прямо на моих глазах охранник играл моднячим штык-ножом, а потом стал корябать им зазубринки на спиральках – те самые штуковины, благодаря которым проволока, собственно, и называется колючей.
    Элементарно – перекусить ночью ограждение и сбежать. Если «бродячая» охрана не сцапает. Пока хватятся, будешь далеко. Но только кто из здешних на это пойдет? Здесь не концлагерь, мытарей нет. А ежели есть, то они вроде как добровольные (по крайней мере, веруют в это). Для данной публики переживать невзгоды – дело чести. И для меня дело чести. Во всяком случае на ближайшие два дня. Так что не думай даже.
    Приняв, насколько позволялось, независимый вид, я сошла с крыльца, повернула направо и подефилировала по зеленой аллейке в южном направлении. Позади барака стояли еще два – аналогичные. Вокруг них – тишина и спокойствие. Очевидно, «призыв» в полном составе убыл за пределы заколюченной зоны. С правой стороны аллеи, прижавшись к кустам, стояли два «шестьдесят шестых». Будка и обыкновенный, крытый брезентом. В кабине первого дремал шофер, во втором – никого. К крайней слева казарме примыкало низенькое строеньице с зарешеченными окнами. Через чахлую клумбу и две лавочки – место для курения. За казармой – канцелярия Бугрова, но туда я не пошла. Уже ходила. Встала посреди аллейки и задумалась. Кто-то из ребят упоминал, что в зарешеченном строении помимо склада сыпучих продуктов и бытовки для охранников находится «полковая» библиотека (в чем нет ничего удивительного, реестр дисциплин, изучаемых курсантами, настолько велик, что охватывает все существующие науки).
    Листать книжки я любила. Еще больше я любила их писать, но об этом пока остается только мечтать.
    У старичка библиофила, сидящего среди пыльных стеллажей, были недобрые глаза и вкрадчивый голос. На столе лежала половина листа ватмана, по которому он медленно выводил тушью каббалистические загогулины.
    – Какими судьбами в наших краях, уважаемая? – старик поднял голову и слеповато сощурился.
    – Курсантка Царицына, – на всякий случай представилась я, – группа «два-ноль-два». Временно отстранена от занятий… по недоразумению. Но не хотелось бы терять время. У вас не найдется литература… или какие-нибудь методики… Мм… Меня интересует работа с агентурой.
    – Браво, уважаемая, – старикашка отложил в сторону перо и «очаровательно» улыбнулся, блеснув желтизной уцелевших зубов, – вы совершенно правы. Нельзя терять ни минуты из отпущенного нам богом… и людьми времени. Вас какие агенты интересуют – свои? Или неприятельские?
    – Свои, – сказала я. – С неприятельскими мы потом.
    – Прекрасно, – «библиофил» бережно сдул пылинки со своих закорючек, поднялся и, сгибаясь под тяжестью увесистого горбика, заковылял к дальним стеллажам. На ходу обернулся и приглашающе улыбнулся улыбочкой старого энкавэдэшника. – Пройдемте, дорогая, пройдемте…
    Через четверть часа я уже шла деловой колбасой по аллее и несла под мышкой подшивку справочных пособий КГБ, датированных семьдесят девятым годом. Безо всяких выходных данных. Еще через пять минут я сидела на крылечке казармы и жадно читала. Одним глазом. Другой шарил по северной оконечности лагеря, фиксируя обстановку вокруг значимых ориентиров: столовой; двух парней, работающих шлагбаумом; часового, прохаживающегося по внешней стороне периметра. В целом тут было неплохо (если отвлечься). Тайга, солнышко, комарики звенящие. Иногда появлялись люди. Пробежал очкастый ханурик с папочкой. Четверо невооруженных «бодибилдингов» прошли по аллее, пересекли плац и, оживленно переговариваясь, скрылись в столовой. Меня за кустами не приметили, а не то прошлись бы сальным словом – по дурочке с талмудом. Со стороны леса появилась многочисленная группа увешанных амуницией товарищей. Человек двенадцать. Не курсанты – тех, в смешном обмундировании, можно определить за милю. А эти одеты в темное, облегающее – типа КРА, костюма резинового армированного; на поясах подсумки, лопаты, за спинами вещмешки (но не с песком), коротконосые автоматы. Шли размашисто, по-деловому. Ребята основательные. И появились не с дороги, на которой мы ночью обливались потом, а сбоку – вышли гурьбой из леса – мрачноватого ельника (где ж вы были, господа?), построились и дружно зашагали к воротам. Забренчала амуниция. Так и казалось, сейчас затянут: «По России слух пошел – Николай с ума сошел!..»
    – Траляля-ля-ля… – задумчиво забормотала я рефренчик.
    Но тут на справочное пособие улеглась тень.
    – Эге… Поем, стало быть.
    Я вскочила и вытянулась во фронт. Даже пятки оторвала.
    – Никак нет, господин капитан. Работаем.
    Бугров приоделся. Полевой офицерский прикид сменила летняя рубаха навыпуск, мятые штаны. На голове красовалась кепка-афганка. Он подкрался незаметно – хотел произвести впечатление. Произвел.
    – Ну-ка, позвольте, курсантка Царицына.
    Я отдала ему талмуд. Он открыл, помучился со скоросшивателем и вдруг рассмеялся. Нормальным человеческим смехом. Должно быть, сдал смену и в этой связи не счел постыдным принять облик рядового гомо сапиенс.
    – Вам эти дурилки выдал Григорий Аполлонович?
    Библиофил, смекнула я.
    – Так точно, господин капитан. Меня интересует организация и проведение оперативной работы в среде вербуемых агентов. Я хочу посвятить этому вопросу свою дальнейшую жизнь.
    – Он у нас такой умница… – капитан Бугров перестал смеяться. – А главное, обладает богатым чувством юмора. А если серьезно, курсантка Царицына, то хотеть будете не вы, а ваше непосредственное начальство. Это раз. А вот и два. Не забивайте себе голову мусором. Постарайтесь как можно быстрее избавиться от этих сочинений и взять что-нибудь толковое. Рекомендую методические разработки для штатных сотрудников ФСБ – под редакцией, дай бог памяти, Нестеренко и Овчарова. 2003 год. Работа абсолютно свободна от идеологических предрассудков и содержит некоторые любопытные моменты. Из современных наработок. Скажем так, нетрадиционные… Хотя и корректно поданные, – капитан заговорщицки подмигнул.
    Я не стала вступать в полемику:
    – Будет сделано, господин капитан. Как скажете.
    Бугров кивнул:
    – Я рад, что мы пришли к взаимному пониманию, – внезапно в его глазах появился несвойственный обстановке интерес. Я быстро втянула грудь. – Сколько вам лет, курсантка Царицына?
    – Тридцать третий миновал, господин капитан, – лихо соврала я, ясно понимая, что слишком поздно ее втянула. – Возраст Христа, господин капитан.
    – Неплохо, – Бугров отступил на шаг и взглядом покупателя оглядел меня сверху донизу. – Весьма неплохо, курсантка… Весьма…
    Я с трудом подавила желание распахнуть рот и продемонстрировать зубы – чтобы пересчитал. Вместо этого надула щеки и выставила живот.
    – Зачем вы надуваете щеки? – нахмурился Бугров.
    – Для важности, – откровенно призналась я.
    Он засмеялся, осмотрел меня напоследок и с какой-то очень демонстративной неохотой пошел прочь.
    – Когда я смогу приступить к занятиям, господин капитан? – крикнула я.
    Он пожал плечами и скрылся за углом. Поговорили.
    Вооруженные лица между тем миновали КПП. Прошли справа от плаца, строй рассыпался, и компания не в ногу протопала по зеленой аллее, ведущей к канцелярии Бугрова и библиотеке. Я поежилась: видок у парней был адский. В авангарде шагал единственный на весь отряд субъект со славянской физиономией. Остальные были азиатами. Коренастые, квадратные, не то казахи, не то монголы… Не то эти… о, господи, уйгуры. Последнее как-то вернее. Я же не вчера родилась.
    Вывод напрашивался не бесспорный, но убийственный: если в лагере не работают с уйгурами (а с ними в лагере не работают), следовательно, где-то поблизости есть проход на подземную базу, где они и существуют в качестве экспериментального материала.
    А почему бы и нет?
    Видок у «проходимцев» соответствовал упомянутой версии. Если шествующий впереди выглядел однозначно вменяемым (он меня заметил и задержал взгляд – это сделал бы любой нормальный мужик, и не моя сомнительная привлекательность в том вина, а сама их природа мужицкая), то остальные – в резине, плотных шапочках, с тупыми, невыразительными лицами больше напоминали каких-то прирученных ископаемых амфибий, у которых черепа покрыты костяными щитками. Все мы вышли из воды, это понятно, но беда, что некоторые из нас – совсем недавно.
    Заклинания не помогали. Я не смогла заставить себя подняться и прошвырнуться невидимкой за парнями. Они прошли, бренча экипировкой. Азиаты даже не глянули в мою сторону. А я словно прикипела пятой точкой к крыльцу: сидела и безуспешно пыталась договориться со своей трусостью. С одной стороны, страшновато, да, ну а с другой – я же не бояться сюда приехала? Но ничего не получалось, неведомо откуда возникший ужас овладел участком мозга, ответственным за команду «встать!»
    Тем временем из леса появилась новая группа людей. Числом поменее, но очень похожие. Те же ископаемые-земноводные. В ушах зафонило… Что они там делают, в лесу, где не ступает нога курсанта? Туда ходят люди покрепче?
    Старший выстроил группу, махнул рукой. Сам приклеился сбоку. Дневальный на КПП уже отворял «калитку». Группа степенно миновала пропускной пункт и отправилась по той же дороге. Ничем не отличимая – широкие плоские лица, глаза пустые, шаг – механический, но выверен… Зомби натуральные. Кроме одного. Сопровождающий вполне в себе – белобрыс, курнос, в зубах веточка. На меня смотрит… Еще немного, и пройдут. И не помашут.
    «Отлипни, – сказала я себе. – Напрягись»… Я напряглась… И отлипла. Когда по горло в ужасе, как в питательном растворе, ничего уже не чувствуешь… Сунув папочку с раскритикованными пособиями под мышку, как это делает большинство чиновников средней руки, я отправилась за странной колонной (если тормознут, спрошу, как пройти в библиотеку).
    Но странная колонна не дошла до здания с решетками. За крайней казармой повернула направо – в просвет между «шестьдесят шестыми» и клумбой. Я остановилась и сделала вид, будто роюсь в папке. А сама из-под век стала озадаченно смотреть, как мимо двух зданий с учебными классами, мимо открытой спортплощадки колонна уходит в глубь леса. Хоть бы кто обернулся!
    Где написано, что курсант не имеет права ходить по лагерю? Это его лагерь, и ему в нем обживаться… Приняв решение и довольно странный для этих мест прогулочный вид, я медленно пошла за процессией. Позади остались учебные корпуса, небольшой лесок с ложбинкой. Лагерь закончился, но ограничительная линия пока не появилась. Показался холм, недалеко от подножия которого сплошной стеной рос кустарник. Я остановилась и стала, стуча зубами, ждать, пока группа скроется из виду. Потом осмотрелась – не видать ли очевидцев – и через полянку по примятому папоротнику побежала к кустам. И хорошо, что не влетела в них сломя голову – осталась бы без оной: кустарник произрастал в крутом овраге, естественно замаскированном сочной зеленью и выходящими на обрыв карликовыми деревцами. Сорваться с тропы было проще простого. Я неловко съехала вниз, окунулась в темень. По счастью, не в кромешную: тропа виднелась. Для прохождения по ней вовсе не требовалось мачете, ее до меня неплохо вырубили и утрамбовали. А вот теперь, прежде чем отправиться в неведомое, мне предстояло признаться себе – дело принимает серьезный оборот, и если меня выловят в необычном месте за необычным занятием, придется долго и путано объясняться, что здесь делаю. Готова ли я к такому повороту?
    Честно говоря, я не знала. Это только нормальные герои всегда идут в обход. А отважные сначала делают, а потом думают. Или умирают молодыми.

    За кустарником и вырубленными в обрыве ступеньками открылось пристроенное к холму здание, похожее на ангар. Самолеты в тайге не садятся – значит, здание выполняло другую функцию. Выпуклую крышу украшал травянистый покров и малина, усыпанная плодами. Козырек – защитный слой гравия, утопленный в битумную мастику. По периметру – обшито фигурными алюминиевыми листами, кое-где изрядно прогнившими. В центральной части так называемого «портала» выделялась калитка – в нее как раз и входила преследуемая мной группа. Дом окружала ограда из стальных прутьев. У запертой калитки прохаживался часовой. Я успела нырнуть в лопухи, а когда он отвернулся и взглянул на часы, отползла обратно в овраг: сработал должный рефлекс. Здание – не амбар с зерном, наличие следящей техники в самых неожиданных местах вполне вероятно. Оставаться на тропе тоже не стоило – если пойдет третья группа, я окажусь в интересном положении… И я пошла по дну оврага, одной рукой удерживая под мышкой дурацкую папку с макулатурой (навязалась на мою голову…), другой раздвигая ветви.
    Отсчитала пятьдесят шагов – достаточно. Кажется, на языке топографии и топонимики это называется «сменить параллакс» – сместить точку наблюдения за объектом. Из оврага я вылезать не стала (доброе укрытие), обосновалась на обрыве и всунула голову в плодовитый на репейник «лопушатник».
    Забор продолжался. Алюминиевое здание осталось слева, в зоне видимости появилась поляна, ограниченная с одной стороны стеной «ангара», с остальных – густыми зарослями. Здесь находилась спортивная площадка – не чета той, что осталась в лагере. Куда сложнее. Обшитые бревнами надолбы, затейливая полоса препятствий, петляющая змейкой. Гибкие манекены для отработки бойцовских ударов. Не боящиеся дождя тренажеры. Группа раздетых по пояс людей (такое ощущение, что их безжалостно травили стероидами) отрабатывала в спарринге «рукопашку». Красиво бились – я аж онемела от изумления. Какую же силищу надо иметь, чтобы вот так играючи выполнять эти трюки! Гонконгские карате-боевики, где герои летают резиновыми мячиками, падают с невероятной высоты и после серии гробящих ударов отважно бросаются в бой, вызывают снисходительную улыбку, но там фантазия прощается – «мальчиши» из Гонконга народец крохотный, у них масса условная. Но в том и фокус, что накачанные лбы за оградой, работающие в полутяжелом весе, выполняли то же самое! Подсечки, броски, эффектные оплеухи… Мускулистые тела летали по воздуху, как воздушные шарики. Падали с размаху на землю, красиво подлетали и опять вставали в стойку. Они не были китайцами. Нормальные русские парни, вовсе не похожие на курсантов в лагере – в сотне метров от оврага… Внезапно меня озарило: да это же… старший курс! Старожилы школы диверсантов – пресловутые везунчики, прошедшие все стадии обучения и ставшие настоящими бойцами. Их накачивают не только стероидами. Они невосприимчивы к боли, у них «небьющиеся» кости, реакция, которой позавидуешь, сообразительность, смекалка – которым трудно противопоставить трезвый ум. У них и лица непрошибаемые. Ни один по ходу спарринга не улыбнулся, не заматерился, не закричал от боли. И эта участь ждет всех. Огонь, вода и медные трубы. Покуда младшие живут дома на маминых пирожках, и в этом есть резон, дрессировка должна происходить и усваиваться организмом постепенно. Как и установка. Индивид сам уверует в свое предначертание, он будет действовать «осознанно», искренне полагая, что его зверства по отношению к другим – исключительное благо.
    А для чего тогда уйгуры?
    А собственное раследование показывает – дабы не жертвовать ценным материалом, методики по созданию и воспитанию истинных «спасителей отечества» обкатываются на «кроликах». А уж потом – непосредственно на «спасителях». Экономика должна быть экономной.
    Но уровня «осознанного выбора деятельности» курсанты еще не достигли. Занимались под руководством инструктора. А может быть, не инструктора – тривиального «танцмейстера», изредка посматривающего на циферблат секундомера и свистком манипулирующего выступлениями «танцующих пар». Он стоял ко мне спиной – среднего объема, в правильно подогнанном камуфляже. По свистку композиция менялась – бьющие становились жертвами, стиль боя варьировался – от традиционных расейских оплеух до высокоточных заднеобратных и спаренных ударов. Видимо, курсанты назубок выучили последовательность и обходились без суфлера, а в задачу инструктора входило лишь общее наблюдение за ситуацией да смена заданий. Либо он был новичок и пока не врубался…
    – Эй, Стрелец!
    На торцевой стене отворилась дверь и возник кряжистый детина. Инструктор повернул голову.
    – Заводи на обед! В 14.00 – жди гостей из сектора «Магриб»! Занятия до 16.30. Все понятно?
    Инструктор сдержанно кивнул. Детина помедлил. Вперил в визави профессионально-подозрительный взгляд, после чего умеючи сплюнул под крыльцо и хлопнул дверью.
    Инструктор повернулся в профиль. Я ахнула. Потеряла опору под ногами и сползла в овраг. Батюшки мои… Как сказано в Писании: Бог вас любит.
    Кабы не любил, инструктор никогда бы не обрел физиономию Туманова.

    Через энное время, проведенное в хлопотных усилиях схорониться от зевак, я лежала на своем ярусе, грела на груди молитвослов юного гэбэшника и жарко думала. Во мне боролись два противоречивых чувства. Туманов жив, он рядом! – это, несомненно, вдохновляло. Но во что его превратили? Это не влезало в голову. Здоровый мужик, без охраны – и никакого желания убежать! Нонсенс. Чушь. Пусть нелегко, согласна, но что невозможного? Не на острове сидим – собирайся да беги. Уж лучше так, нежели до конца дней: «Лечь – встать! Умри – воскресни!» Но бежать Туманов явно не собирался. У него лицо было серое. И глаза пустые. И не видел он никого, кроме своего начальника да курсантов, швыряющих друг дружку. Где гарантия, что он согласится со мной бежать? Или даже так: где гарантия, что он меня узнает?
    Я терзалась, не находя ответа. Мелкие технические детали, казавшиеся копеечной работой (идея была маниакальна – найти Туманова, а остальное фигня), предстали неразрешимым ребусом. Плюс висящее дамокловым мечом отстранение от «работы», выкрутасы Пургина, зашифрованный агент с козырным интересом. Свихнуться можно…
    Я настолько ушла в себя, что упустила момент, когда казарма содрогнулась от топота курсантов, прибывающих на обед.
    – Разлеглась! – заорала Олеся, первой врываясь в спальный отсек. – Мы тут, понимаешь, кровь мешками проливаем, а она!..
    – А я виновата? – взорвалась я, сиганула на пол и швырнула талмуд в угол. – Я сама ни черта не шарашу! Да с моими документами всю дорогу полный о’кей! А тут докопались, неясно им, видите ли!
    – Шпионка, – хмыкнул красный от беготни Терех и со стоном наслаждения рухнул в ботинках на кровать.
    – Да сам ты!.. – взвилась я.
    – Ладно, не ори, – Брянцев утер рукавом пот со лба. – Без тебя тошно. Не видишь, нагрузочка у нас.
    – Полтора дня… – бормотал Шарапов, – полтора дня. – Сел на кровать и дико уставился в серый потолок. – Две ночи… Полтора дня, едреный корень…
    – Что там у тебя стряслось? – спросил Зарецкий, расшнуровывая ботинки. Стряхнул их с ног и принялся потешно разминать пальцы.
    Я перестала изображать слепую ярость. Чего выделываться? Изобразила на лице выражение детской обиды и в двух словах описала ситуацию.
    Мнения разделились.
    – Это бюрократы в клубе лишнего намудрили, – высказал свое видение вопроса Зарецкий. – Даю палец откусить, напутали в составах групп. Кого-то из списка едущих на настоящий семинар в Усть-Май втиснули вместо Нинки, потом разобрались, но данные уже ушли, и в итоге получился винегрет. Дело житейское.
    – Экспромт некомпетентного чинодрала, – заумно сказала Олеся.
    – Лучший экспромт – это тот, который хорошо подготовлен, – отрезал Терех. – Шпионка она. Лазутчица. Помянете мое слово.
    – И мужик переодетый, – отдышавшись, решил не отставать от коллектива Шарапов. Приподнял слипшиеся патлы над кроватью, потряс ими. – Ну-ка, Нинок, докажи, что ты не мужик.
    – Расскажи, какого пола наш сосед, – хихикнул Терех.
    – Между прочим, я бью только два раза, – предупредила я. – Один – по голове, другой – по крышке гроба. Так что не увлекайтесь.
    Все развеселились, даже Терех, который, похоже, опять говорил мерзости только с целью меня позлить.
    За обедом выяснилось, что на завтрашний вечер назначено большое творческо-тактическое занятие (читай, беготня на выживание с тяжелым грузом) при участии всего лагеря, наличного автотранспорта (трех «Уралов» – давить колесами отстающих) и вспомогательного персонала (отморозков-подпевал с дубинками). А сегодня до обеда по этому поводу была генеральная репетиция, и очень жалко, что я ее пропустила, потому как лишилась массы очень острых впечатлений.
    – Мы дружно надеемся, что завтра ты встанешь в строй и будешь подыхать вместе со всеми, – приятно улыбаясь, выразила Олеся справедливую волю коллектива. Я содрогнулась, но виду не подала.
    – Или будешь арестована, – в своем амплуа злыдня сварьировал Терех, – и наказана по всей строгости таежных законов. Ты же лазутчица, чужая среди своих, не соображаешь, что ли?
    Уж я-то соображала. Слава богу, после краткой пятиминутной «сиесты» курсантов угнали в учебные классы, а я опять осталась одна. Желание выбраться из казармы и побежать к странному сооружению под холмом (чтобы еще раз взглянуть – хоть краешком, хоть на секундочку…) было непередаваемо. Но в дело включился мозг, решительно отсеяв разумное от доброго и вечного. Никуда я не пойду. В овраге решение не придет, а нарваться на кого-нибудь можно запросто. Да и смотреть на залеченного Туманова – не такое уж удовольствие.
    Словом, я приняла волевое решение, приложила руку к пустой голове и отправилась в душ. Уж лучше решить гигиенические проблемы прямо сейчас, нежели вечером, в компании тридцати потных баб, боем бьющихся над пятью кабинками.
    Вода текла еле теплая, отражение в расколотом зеркале сражало наповал – особенно задняя часть, для обозрения которой пришлось вывернуть голову и несколько раз подпрыгнуть. Говорят, в Бразилии нынче в моде округлые попки: сеньориты поголовно, вернее попопно, вшивают в ягодицы силиконовые подушечки и фасонят. Тьфу. Хотя, наверное, лучше так, чем вот это – в зеркале…
    Самое унизительное – надевание грязного на чистое. В печали упаковавшись, я вернулась в «спальный мешок» – дневалить дальше. На постели царил беспорядок. Одеяло – смято, простыня – наружу. Загляни представитель руководства – неделю на брюхе ползать. Я подтянула одеяло, заправила его под край матраса. Чтобы натянуть дальний конец, нужно было встать на Олесину койку и сбросить подушку.
    Встала. Сбросила. И почувствовала, как легкий холодок побежал между лопатками.
    Там, где мгновение назад была подушка, сиротливо лежал сложенный лист бумаги.

    Я прислушалась. Тишина… Одна дома. Не считая спящего вахтера, тьфу, каптера, господина сержанта Парусова. На всякий случай глянула в окна – не подглядывают? Прошлась до коридора, убедилась в отсутствии посторонних и лишь тогда сгребла послание и стала читать.
    Что и говорить, агент отчаянно рисковал. Не только личной безопасностью, но и успехом своего дела. Любой нагрянувший проверяющий мог в гневе перевернуть мою постель: мол, что за конюшня, госпожа курсантка? А мог забраться подозрительный тип, вроде Тереха, благо время у него было. Почему бы не проверить эту мутную особу, пока она хихикает на крылечке?
    Ладно, проехали.
    «Коллега, вам предлагается завтра вечером – 2 августа, в 22.30 подорвать участок западного сектора периметра – между хранилищем ГСМ и узловой подстанцией. Пять гранат Ф-1 лежат под жестяным козырьком подвального окна подстанции, выходящего на запад. Ровно в 22.30 вам предлагается бросить одну гранату в упомянутое окно, одну во двор ГСМ – в баки с горючим, три – в произвольные точки периметра между указанными объектами. О собственной безопасности вы должны позаботиться сами. На себя мы берем ответственность за освобождение вашего друга. А также его реабилитацию в медицинском и психологическом плане (лечение препаратом С-8.). Р.S. Записку уничтожьте».
    Текст был выполнен бледной машинной печатью, а от руки, карандашом, вписаны лишь дата и время. Явно домашняя заготовка. Причем выполненная людьми, неплохо знакомыми с топографией лагеря и действующими тайниками на его территории.
    Какие пройдохи. На сознательность уже не давят, понимают, что «Бастиону» я не дочь родна. Идут на маленький обман, думают, клюну. Черта с два я клюну…
    Я плюхнулась на нижнюю кровать и стала медленно, отрывая кусочек за кусочком, поедать записку. Задумчивость одолела – всепоглощающая. Агент не желает раскрываться. Причин, надо думать, две: а) хочет сохранить в секрете суть замышляемой Пургиным операции, иначе говоря, боится, что в случае опадения «покрывала Изиды» я полезу во все дыры; б) хочет жить. Вот так – чисто конкретно, без дураков. Дышать, слушать птичек, балдеть на Карибах. Ни для кого не откровение, что если Дина Александровна провалится, ее не придется долго уламывать – она сдаст с потрохами всю братию – не успеет «иезуит» и рта раскрыть. Потому что ей начхать на высшие материи. И на Карибы тоже. А не начхать – так все равно выбьют, умельцы те еще. А потом – в распыл. А агенту неприятности не нужны. Ему нужно выполнить задание и вернуться живым. Пустят ли в распыл всю группу – неизвестно, а если и пустят – то по-всякому отсрочка. Он заначивает огрызок карандаша, домашнюю заготовку (вроде коржика для торта: пропитал – и в печь…) и в удобный момент до или после обеда подсовывает мне в кровать этого «ежа». А теперь самое главное – что происходит?
    Записка таяла с невероятной быстротой. Мысли бурлили. Иногда приходили на ум интересные. Брать базу штурмом – глупость несусветная, никто на это не пойдет… Взорвать ко всем чертям? Тогда зачем агенты? Достаточно десятка кассетных авиабомб. Проникнуть на базу с определенной целью – возможно, весьма корыстной – вот какую версию нельзя исключать. Миром движет не только случай, но и корысть… Тут меня осенило. А сильно ли рисковал агент, оставляя записку под подушкой? Естественно, группа лазутчиков (если таковая имеется) не пойдет на базу через место подрыва – они же не белены объелись? Для преодоления периметра вовсе не нужно его взрывать, достаточно его перекусить, или еще проще – приподнять. Пошуметь – другое дело. Рвануть ГСМ, подстанцию, разнести ограду, «пофестивалить» – но как отвлекающий маневр, не больше. Народ сбегается, хватает некую Красилину (еще как хватает, куда она денется?), рвет ее на части, а тем временем под покровом темноты и ажиотажа протекает непосредственно операция…
    А как она протекает?
    Ответов не было. «Бастиону» на слово я не верила. Он охотно пойдет на жертву. Да и какая я ему жертва? Голь делегированная, место пустое. Даже не сотрудница… Меня схватят, Туманов будет дальше удаляться от мира, а кое-кто – праздновать победу. Кто мы такие, чтобы ради нас рвать жилы?
    Нужна была СВОЯ игра.

    Они вернулись какие-то пришибленные. Будто каждого из них по очереди приложили дубиной, не дали упасть и отправили «до хаты». Ни слова не говоря, вошли по одному и принялись угрюмыми привидениями рассасываться по койко-местам. До ужина, выходит, оставалось время.
    – Вы не с похорон? – поинтересовалась я.
    Вопрос проигнорировали. Я вздохнула:
    – Какие-то вы сегодня не говорливые, ребята.
    Опять мимо кассы. Поглумились над ребятами основательно. Они не только отяжелели душой и телом – у них даже языки отказывались шевелиться. «Курс молодого бойца» проходил с должной интенсивностью. Если до обеда их выжали физически, то до ужина – морально. Либо гипнозом обрабатывали, либо воздействовали одним весьма распространенным, хотя и не известным широкой публике веществом. А по ходу читали лекцию.
    – Я не знаю, что с вами сделали, ребята, – решилась я, садясь по-турецки на свое одеяло, – и не хочу проводить параллели. Но поработали над вами славно. Чем занимались? Моральной накачкой? Закалкой психики?
    – Сделай одолжение, Нинка, заткнись, а? – испуская дух, прошептала откуда-то снизу Олеся. – И не доставай больше, а то убьем…
    – Урок психологического мастерства… – молвил как из преисподней Шарапов. И понес какую-то околесицу. – Мы должны перешагнуть через эту грань… Узкая клеть шахтного подъемника, уходящая под землю… Ты едешь, а вокруг тебя сжимаются стены… Твоя клеть едва протискивается… И вот ты застреваешь, а вокруг холодная земля… Она давит на тебя, она не дает дышать… Это невыносимо, Нинка, это жестоко… но через это нужно перешагнуть…
    Хотя, в принципе, и не околесица. Искусственное создание обстановки кошмара, для пущей драматичности усиленной парáми вариации А-1, вызывающей чувство гнетущего страха и желания истязать себя. Клин клином. Один из первых этапов на пути к совершенству.
    – Стучитесь, вас откопают, – сглотнула я.
    – Она не понимает, – процедил Терех, – она меня злит… Ребята, мне так хочется завести ей руки за спину и подвесить на крюк. А потом медленно подтягивать на веревке к потолку. Так медленно, с чувством, с толком… У нее льется пена изо рта, она что-то лопочет, хрустят, ломаются суставы… Если Нинка меня будет дальше злить, ребята, я ее точно подвешу…
    Тут я и решилась на совсем отчаянный шаг. Курсанты, пребывающие в плену дурмана, не были окончательно заторможены. Пусть их мутило и корячило, но отчет происходящему, судя по отдельным репликам, они отдавали.
    – На вас испытано мощное оружие, – сказала я. – Как жалко, что меня не оказалось с вами в трудную минуту. Наполовину оно лекарство, наполовину боеприпас. Это вещество делает нас сильными, бесстрашными и непогрешимыми. Но враг тоже не сидит сложа руки. С целью подточить наше славное совершенство они изобрели в своих лабораториях препарат С-5, парализующий волю и развязывающий язык. Но им этого мало. В засекреченных кулуарах прошел испытания новейший препарат – С-8 – выверенная смесь аминных кислот, барбитуратов и барбамила – амитал-нитрата, многократное применение которого снимает установку на покорность, перестраивает внушение, а кратковременный курс или даже разовая инъекция с небольшим превышением дозировки уже с первого раза способны прояснить разум. Нам нужно заполучить это лекарство… НАМ нужно заполучить это лекарство… – я сделала ударение на первом слове. – До той поры, пока не произойдет решительное событие… – я почувствовала, как со спины градом хлынул пот. Но отступать было некуда, да и поздно, – вот именно, ребята, пока не произойдет решительное событие!.. И если мы его не получим, этот препарат, то оно и не произойдет… Мы не сможем, нет, ребята, мы просто не захотим работать дальше… – я замолчала.
    – Эй, Нина… – раздался в зловещей тишине вымученный голос Зарецкого. – Извини, а ты с кем сейчас разговаривала?
    – Бредит, – вздохнул Олег Брянцев.
    – А ей-то с чего бредить? – удивился Терех. – День-деньской задницу мнет, а теперь она бредит. Чудновато как-то.
    – Чегой-то ты, Нинок, действительно загнула, – подала удивленную реплику Олеся. – Сама-то поняла, что сказала?
    А закончил «перекличку» Шарапов.
    – Я тоже буду чудить, – признался он. – Хочется – невмоготу. Башка кругом носится… Один день остался… Две ночи…
    А что касается меня, то я помалкивала. И не то чтобы убивалась. Кажется, я русским языком выразилась.

    Ожидание вылилось в затяжную муку. Что-то должно было произойти этой же ночью – я не сомневалась: вряд ли агент пренебрег бы демаршем. Я была готова ко всему: к разборке, к долгим уговорам, посулам. Но то, что произошло, спутало все мои карты. И несмотря на «боевую готовность», напугало до коликов. Я проснулась от подспудного беспокойства. Какое-то время лежала с закрытыми глазами, боясь их открыть, и напряженно вслушивалась в жутко фонящую тишину. И вдруг услышала легкий вздох – кто-то стоял рядом!.. От подобного звука я, наверное, и проснулась. Напряглась. И через несколько секунд почувствовала – какой-то мерзкий паук забирается под подушку… (В розовой стройотрядовской юности не раз устраивались подобные подлянки: кладешь жертве на постель сливающуюся с простыней длинную нитку, а когда жертва ляжет и уснет, начинаешь ее медленно вытягивать. Пробуждение от леденящего ужаса гарантировано.) Я дернула головой. Но не успела ни глаза открыть, ни приподняться – на мои веки улеглась рука – горячая, как конфорка… Намек предельно доходчив – лежать!.. Паук закончил хождения и уже выбирался наружу. Руку убрали, но в тот же миг поехало одеяло, натягиваясь на голову. От страха я потеряла чувствительность – предательская анестезия сковала конечности… Почему? Я ведь в целом не трусиха… Одеяло прикрыло макушку и стало сворачиваться «домиком» – плотно затыкаясь под затылок. Откуда-то раздался голос. Или даже не голос, а некая сконцентрированная сила мысли прошла через одеяло, голову, вонзилась в мозг и приказала:
    – Спа-а-ать…
    Я лежала ни жива ни мертва. Ни тяти, ни мамы. Воздействие пропало, человек тоже, осталась тьма густая и шершавое одеяло, щекочущее нос. «Гипнотизер, – подумала я. – Фокусник. Как занятно». Оцепенение стало проходить, но навалилось расслабление – очень знакомый предвестник сна. Боясь стянуть с себя одеяло, я навострила уши – пока не поздно…
    И где-то далеко, за тридевять земель, услышала слабый скрип пружин – человек обустраивался на кровати…

    То, что лежало под подушкой, я рассмотрела лишь наутро – когда на полминутки уединилась в туалетной кабинке. Вещица небезызвестная. Фирма «Марион Файлер» – один из авторитетнейших в Европе столпов медицинской промышленности. Маленький такой титановый баллончик-шприц – распространенный в иностранных спецвойсках инструмент для разовой инъекции. От столбняка, от тропической лихорадки, от обморока – от любой напасти на свете. Смотря чем наполнишь. Но снабжают с готовыми лекарствами. Наполнять не надо. Снимаешь пленку, отвинчиваешь колпачок. Легко нажимаешь на вогнутую мембрану – выезжает игла. Жмешь сильнее – срабатывает крохотный пневмоцилиндр и выплескивается раствор. Лучше в мышечную ткань. Просто, как покушать. Лишь бы с назначением не намудрить.
    Но инструкции не прилагалось. Крохотная вещица матово-серого цвета и никаких пояснений. Могли бы гвоздем нацарапать. Очевидно, агент полагал, что «подстава» не дура, сама поймет, что в баллончике – небезызвестный в определенных кругах препарат С-8 – действительная смесь аминовых кислот, насыщенных амитал-натрием барбитуратов и небольшой дозы скополамина – то есть как раз то, что я спросила, и извольте теперь ему верить на слово (вернее, не на слово, а… Да шут его знает, на что!)
    Что же делать? Верить, не верить? В шприц могли закачать любую дрянь. Чем снабдили отцы-руководители, то и есть. От примитивного анальгетика – до сыворотки с гемоглобином от укуса клеща. А еще такую штуку – «блаженную смерть» – практикует наш спецназ на задании, когда надо усыпить своего раненого. Естественно, агент не сдавал свое шпионское имущество в каптерку – забрать его оттуда было бы проблематично. Но в процессе переодевания он как-то изловчился, переложил поближе к телу. Обыска у нас не проводили, и вроде бы не должны. Зачем? Так и ходит – с набором полезных вещей. И препаратом (а то и не одним, мешковатое «хэбэ» все скроет).
    Что же делать?!
    – Царицына, к капитану! – прорычал Филин, прежде чем погнать курсантов на занятия.
    Сердце екнуло. Натянулись нервы.
    Бугрова в это утро явно подняли с той ноги. Побрит, подтянут. Бутсы отливают глянцем, на широком поясе кобура во всей красе. Какой-то лондонский денди, а не суровый «коммандер» потенциальных супердьяволят.
    – Сколько раз вы бывали на сборах, курсантка Царицына?
    – Один раз, господин капитан, – отчиталась я, – но не в этом лагере, а под Яранцево в Туве. Июль прошлого года. Больше меня не трогали. К сожалению.
    Это вранье шло вразрез с тем, что я насочиняла в поезде Зарецкому, ну да шут с ним. Слишком опасно говорить, что я здесь не впервые. А пути Бугрова и Зарецкого никогда не пересекутся – тем более на моих воспоминаниях.
    – То есть практического опыта никакого?
    – Почти, – чуток помявшись, согласилась я.
    – Ну хорошо, – Бугров оторвался от книжной полки, возле которой стоял в манерной позе, перелистывая журнал «Солджер ов Форчун», и подошел поближе. Пристальные глазки прошлись по моим доступным местам. По счастью, их было немного. – Я вас вызвал сообщить приятное известие. Недоразумение разрешилось, из Энска прибыло подтверждение вашей «правомочности». Обычная бюрократическая закорючка, ставшая по вине регионального представителя досадной оплошностью. Так что ваши волнения позади. К сожалению, мы не можем вернуть вас в прежнюю группу, поскольку два крайне важных занятия вы пропустили. («Особенно «психическую атаку», – подумала я.) Реформа календаря не сокращает, знаете ли, срока беременности, – Бугров улыбнулся, крайне довольный своей шуткой, – но не расстраивайтесь. Сегодня ночью прибудет группа таких же новичков из Приморья; в нее мы вас и вольем. До завтра можете отдыхать.
    – Спасибо, господин капитан, – я вытянулась и кивнула – резкий бросок подбородка сверху вниз и обратно. Осталось выкинуть руку и жахнуть что-нибудь типа «Хай живэ!»
    – Не за что. Будем считать, что одна ласточка сделала весну, – капитан Бугров подобрался почти вплотную и пахнул грубым мужским одеколоном. – Зайдите ко мне после ужина, курсантка. Учитывая, что вы фактически новичок в нашем вредном деле, я постараюсь ввести вас в курс… Объяснить, так сказать, некоторые азы предстоящей работы… Да и вообще.
    В его глазах начали происходить занятные метаморфозы. Сначала они подобрели, а потом стали затягиваться голубой поволокой. «Вот оно что!» – запоздало сообразила я. «Да и вообще» не заслуживает перевода. Основной инстинкт! Лиса и во сне кур считает… Зомбированную бабу не купишь, она идейная, а я не такая, меня еще можно позволить…
    Видимо, моя физиономия отразила замешательство. Капитан поспешил добавить, как бы даже стесняясь:
    – Один приятный вечерок, курсантка. Есть коньяк, вино. Вы что предпочитаете: «Бифитер», «Гянджа», «Консул»? Учтите, я очень приятный собеседник. Да и вообще…
    – Возможно, д-да, господин капитан, – промямлила я на ломаном русском.
    Увидев мою слабинку, Бугров посуровел:
    – И никаких «возможно». Считайте, вам приказано, курсантка. Возражения не принимаются. Мы с вами будем заниматься исключительно накоплением теоретического опыта.
    И искать истину в вине. И поднимать идейную базу… Мне осталось лишь бледно улыбнуться.

    На русском языке это можно выразить так: не было бы счастья, да несчастье помогло. День тянулся, как континенты навстречу друг другу – по дюйму в год. Я сходила наконец в библиотеку, пообщалась с милейшим Григорием Аполлоновичем (ох, задержался он в этом мире, ох, задержался…), дважды прошлась вокруг плаца, строя глазки интересному мужчине в черных очках и всеоружии, бродящему по другой стороне ограждения. Мужчина решительно не поддавался на мои чары (импотент, решила я; либо инструкция больше, чем жизнь), но прогулка не прошла даром. Не привлекая внимания, удалось пройти мимо заросшей курослепом западной стены подстанции и постоять у едва различимого подвального оконца. Козырек – рифленый кусок жести – тоже виден только фрагментарно. Для достижения его нужно спуститься в глубокую яму и хорошенько извернуться, чтобы приподнять. При свете белого дня такие эквилибры полностью исключались.
    Интересно, как долго там лежат гранаты? Агент Пургина не смог бы их туда упрятать, у него не было возможности. Руки коротки. Другой агент – из посетивших базу ранее? (А у него была возможность?) Кто-то из персонала базы?.. Этим мыслям я и посвятила вторую половину дня, которую, не вставая, провалялась на кровати. Изредка появлялись «сослуживцы» – ядовитые, как бледные поганки. Я рассказала им про свои новости (про те, что могла себе позволить). Они слушали с нескрываемым злорадством.
    – Отлично, – выразил общее мнение Терех. – Мы рады слышать, что вся беготня у тебя впереди, и поэтому готовы немного поумерить свою злость.
    – Я даже отдам ей свою вечернюю кашу, – расщедрился всклокоченный Шарапов. – Пусть подавится, не жалко.
    – А я – свою «черняшку», – незамедлительно присоединилась Олеся. – Не могу ее есть. Изжога давит.
    После ужина, как и ожидалось, был объявлен большой тактический «праздник». Сколько ни задумывалась я над смыслом почти не прекращающихся марш-бросков, так и не смогла в него вникнуть. Выносливости они не учили – здесь нужен изнурительный многомесячный тренинг, а не трехдневное издевательство. Подчинение и покорность? – Так курсанты и сами не против. Изобретенные в прошлом веке инструкции и боязнь их ревизовать? Лагерь наполнился гамом. Участие в празднике принимали все казармы. И стар, и млад. Из каптерки извлекались вещмешки, рычали инструкторы, «унтера». Отдавались последние распоряжения, уточнялись маршруты.
    – Дважды не повторяю – пароль для возвращения в лагерь «Буян»! – орал в коридоре перед строем Филин. – Ежели кто забудет, останется ночевать в лесу!..
    – Остановка, уход с маршрута караются децимацией на месте! – изгалялся какой-то умник из унтеров.
    – А ну вперед, уроды! За пальмой первенства – бегом марш!..
    Я сидела в спальном отсеке, трясясь от ужаса, и боялась сойти с места. Казалось, тарарам никогда не заглохнет. Но вдруг все стало тихо. Настолько тихо, что загудело в ушах. Не веря своему счастью, я вытянулась на нижнем ярусе и, наверное, битый час пролежала, выстраивая в голове варианты возможных событий. Потом поняла – дальше тянуть время просто бессмысленно. Часов на руке не было, о том, сколько натикало, я могла судить только примерно. А примерно – это от 21.30 до 21.45 (благо чувство времени – не чувство склероза). Пора. Канай отсюда.

    – Проходите, раздевайтесь, ложитесь… – благодушию капитана Бугрова мог позавидовать даже Дед Мороз. – Шучу, курсантка Царицына, шучу. Располагайтесь, не бойтесь. Будьте как дома, но не забывайте… ге-ге… – капитан, похоже, чуток принял. Переложил командование забегом на плечи замов и позволил своему телу расслабиться от трудов праведных. Рубашка расстегнута, галстук спущен, брюки… нет, пока, слава богу, не расстегнуты, но вот-вот, судя по красной физиономии и откровенно приглашающим глазам, сами разойдутся… – Ну что же вы, курсантка, милости просим. Чем богаты, как говорится, – Бугров щедрым жестом обвел руками пространство, как бы предлагая присоединиться к мнению, что богатство его, по здешним меркам, вполне сносно.
    Тиская книгу, я топталась на пороге и изображала из себя нетоптанную целину.
    – У вас так мило, господин капитан…
    К моему приходу Бугров расстарался. Канцелярия приобрела вид вполне приемлемый для камеры свиданий. Бумаги и прочие напоминания о работе убраны, на торшер накинуто легкое покрывало, благодаря чему интиму стало хоть отбавляй. На кожаном диване – уже готовая к «бою» подушка, на раскладном столике початая бутылка коньяка, ваза с яблоками, нарезанная грубоватыми ломтями колбаса – к ней тоже приложились (терпения не хватило). Остальное я зафиксировала мельком. В розетке – «раптор», окна задернуты, над тяжелыми шторами открытая форточка, в которую приятно дует.
    На кожаном стуле неподалеку от письменной тумбы висела кобура.
    – Садитесь на диван, – Бугров показал, куда именно, а сам подошел к окну и плотнее задернул штору. Я быстренько глянула на ходики, висящие на стене. 21.52. Чувство времени не подкачало. Так работай же, Дина Александровна, работай.
    Я вошла неуверенной поступью, села. Он устроился рядом и по-свойски прижался бедром к моей хрупкой косточке. Я решила, что потерплю.
    Резким движением капитан придвинул столик. Звякнули бокалы. Бутылка покачнулась, но устояла.
    – Осторожнее… – машинально ахнула я.
    Он засмеялся и положил руку мне на плечо.
    – Ой, – сказала я, – господин капитан, а как же…
    – А как же – что? – Бугров приблизил ко мне свое смеющееся лицо. – Как же ваше маленькое целомудрие – это вы хотите сказать? Я почувствовала из его рта резкий коньячный запах – пока еще не перегар. «Господи, – подумала я, – позволь мне пережить эту пытку. И ты во мне не разочаруешься».
    – А… – я открыла рот, – а сюда никто не войдет?
    – Никто, – пообещал капитан. – Милочка, кто может войти к начальнику лагеря без его высочайшего позволения?
    – Не знаю, – промямлила я, – но видите ли, господин капитан, у меня возникли вопросы, чисто прикладного плана. Я принесла это вам, чтобы вы помогли разобраться… – я невзначай подтянула правой рукой увесистый фолиант «Организация агентурной сети на занятых противником территориях». Издание третье, дополненное, 2003 год, – как и прежнее: собрание руководств и справочно-учебных пособий, сшитых скоросшивателем, только поновее – и водрузила его на дрожащие колени.
    – Мой бог, – от души захохотал капитан. – Какая, право, непосредственность. Вы меня восхищаете, милочка. Вы знаете… мм… у меня, в общем-то, свои методы работы с молодежью, но… но если вы настаиваете, то, так и быть, позволим себе отвлечься.
    Он потянулся к бутылке и уверенной рукой (чувствуется опыт) разлил по бокалам коньяк. Другая рука нащупала мою ключицу и стала ее агрессивно массировать.
    – Возьмите, красавица, выпейте.
    Я неуверенно нащупала бокал, в то время как Бугров решительно – по-офицерски – махнул свой, поставил на стол и плеснул вторую дозу.
    – Ах, господин капитан, вы так торопитесь… – пролепетала я, поднося емкость к губам и символически отпивая. Коньяк и вправду оказался неплох. Клопами не вонял. В иной обстановке я бы жахнула до дна и попросила добавки. Но обстановка была – кромешный ад. Не вдохновляла.
    – Нормально, курсантка, – капитан вытер свободным кулаком губы. – Поздно выпитая вторая – зря пропавшая первая, гы-гы… Давайте же, милочка, вопрошайте. Специалист, так сказать, к вашим ногам, – похотливая лапища сползла с ключицы и заторопилась к груди. Для этого капитану пришлось придвинуться ближе, чтобы обхватить мою шею. – Поспешайте, милочка, не томите душу, с чем вы не можете разобраться?
    Благодушие прогрессировало. Бугров уже почти мурлыкал, роняя слюни.
    – Вот с этим, – сказала я. Сжала фолиант за край обеими руками и отвесила ему здоровенную плюху…

    Главное – начать. А там разгуляешься – милиция не остановит… Плюха разбила Бугрову нос и швырнула его затылком на выпирающий подголовник. Сам виноват – не уследил. Срываться к пистолету рано – добежать успею, но раскрыть, извлечь, снять предохранитель, передернуть… Вечность пройдет. Добивать надо. Безжалостно. Я схватила бутылку, размахнулась, и не успел Бугров прийти в себя, как впечатала ему в макушку, оросив окрестности коньяком и кровью. Брызнули осколки. Капитан завалился набок, я выскользнула из-под его плеча и бросилась к стулу с кобурой. В кобуре не огурец, настоящий «макар» с полной обоймой. По ситуации лучше бы, конечно, РПГ «Вампир» или, скажем, пулемет «Печенег» (один вид убивает), ну да ладно, сойдет (даму в очках и с «Кипарисом» мы уже обыграли). Забив патрон в ствол, я облегченно вздохнула, метнулась к двери, заперлась на собачку. Вернулась, развернула стул и села. Сидим. Часы показывали 21 час 58 минут.
    Первое, что увидел Бугров, открыв глаза, было дуло собственного пистолета. Опершись на руку, он приподнялся, другой провел по голове, застонал. Потом поднес ладонь к глазам и принялся недоверчиво разглядывать размазанную кровь. Часы показывали 22 часа 8 минут.
    Он попытался приподняться.
    – Сидеть, – сказала я.
    – А в чем дело, м-милочка?.. – прохрипел Бугров. Второй рукой провел по носу и очень удивился, когда обнаружил, что и там все окрашено кровью.
    – У нас мало времени, господин капитан, – сказала я. – Не будем заострять внимание на мелочах. Скажем лишь, что я не та, за кого себя выдаю. И не буду вертеть перед вами задницей. Итак. При попытке броситься на меня вы умрете. При попытке потянуть резину, обмануть, сбежать или покосить под дурачка – умрете. Считайте, что на вас взирает всевидящее око бога Ра в моем лице. Оно зло, и ему терять нечего. Сейчас вы подходите к телефону и звоните в подземную часть. Мне нужен инструктор по кличке Стрелец. Из новеньких. Для справки: с 14–00 минувшего дня он тренировал людей из сектора «Магриб». Самое позднее через двенадцать минут под любым предлогом (но желательно поубедительнее) он должен быть доставлен в этот кабинет. Причем, – я сделала паузу, – доставить его должен не посторонний человек, а тот работник из вышестоящего инструкторского состава, кому Стрелец беспрекословно подчиняется. Кроме него – никаких сопровождающих. При малейшем несоблюдении хотя бы одного из вышеперечисленных условий – вы умрете. Звоните.
    – Но послушайте, милочка… – изумленно пролепетал Бугров.
    – Звоните, – повторила я. – Еще одно пустое слово, и я стреляю.

    Великая удача, что капитан Бугров оказался не равнодушным к собственной судьбе фанатом, а нормальным человеком. Он не решился затягивать дискуссию. С опаской поглядывая в мою сторону, доковылял до телефона и набрал номер.
    – Говорите бодрее, – посоветовала я, беря на мушку сгусток крови у него на лбу. – Будет очень некстати, если у собеседника создастся впечатление, будто вас огрели бутылкой.
    – Дежурный? – процедила мишень. – Капитан Бугров с объекта «Два» беспокоит… Что? Нечастый абонент?.. Да пошел ты на хрен, дежурный! – капитан зло выругался. И скривился от жуткой боли – последствия нежданного «огрева» оказались хуже мигрени. – Слушай меня, дежурный, в оба уха. Дело важное. Кто у вас тренирует Стрельца? Посмотри, посмотри… Боцман? Кто такой? Сержант Безлошадный?.. О ты, господи… Срочно направь ко мне обоих. Да, немедленно. Через десять минут, не позднее. Скажешь… этому… Безлошадному, что для Стрельца есть работа. Горящая. Справится только он. Козерог? Какой Козерог?.. Засунь себе в задницу Козерога! Я сказал – Стрелец… Все.
    Капитан бросил трубку и оперся на край стола. Тяжелый взгляд буром впился в мою переносицу.
    – Послушай, ты, оторва…
    – Слушаю вас, капитан, – смиренно сказала я.
    – Ты же губишь меня, понимаешь? Давай договоримся…
    Я пожала плечами:
    – Договаривайтесь.
    – Послушай, – он сделал было нетвердый шаг в мою сторону, но под дулом «макарова» был вынужден отступить. Часы показывали 22 часа 15 минут. – Послушай, ты… Уходи немедленно… Я обещаю – с тобой ничего не случится. Не смейся. Возьми пистолет и уходи. Не в моих интересах обнародовать факт, что в лагере завелся лазутчик… Меня взгреют при любом исходе с тобой, понимаешь? А так я постараюсъ прикрыть наши задницы. Уходи, прошу тебя, еще не поздно. Я не буду поднимать охрану… Учти, потом у тебя не будет шансов. А сейчас есть. Давай заключим сделку… Кто-нибудь видел, как ты сюда входила?
    Он действительно волновался. Возможно, и не лукавил. В принципе, я ничего не имела против этого человека.
    – Группа курсантов бежала от ворот, когда я шла по аллее, – задумчиво поведала я.
    Бугров потер лоб, пытаясь сосредоточиться:
    – Подожди… Каких курсантов, милочка? Курсанты на занятиях…
    Я застыла. А ведь правда. Меньше часа прошло, а меня уже обогнала какая-то группа, до зубов увешанная амуницией. Я как раз подходила к канцелярии, а эти бежали от ворот, через казармы. Рановато они вернулись. А я, увлеченная своими волнениями (предстоящим свиданием с Бугровым), не уделила им должного внимания.
    А нужно ли было?
    Хватит отвлекаться. Я отвела собачку замка, сняла с вешалки камуфляжную кепку и бросила ее на стол.
    – Наденьте, капитан. У вас голова в красном. Неприлично.
    – Ты уйдешь? – глухо вымолвил он. В некогда жизнерадостном голосе я уже не слышала хмельного оптимизма, да и верно – откуда? Как я могу от него уйти?
    – Сядьте на диван, – вздохнула я. – Потом поговорим.
    Пока время позволяло, я быстро обшарила шкафы, стол. Ничего особо ценного не нашла, за исключением фонаря, «стечкина» в нижнем ящике стола (без кобуры, но с «маслятами») и стандарта темпалгина, которым тут же принялась жадно хрустеть.
    – И мне, – буркнул Бугров.
    – Ловите…
    Когда в обитую дверь постучали, часы показывали четыре «двойки». В горле моментально пересохло.
    – Д-действуйте, – заикнулась я, прячась за вешалку, на которой висел одинокий головной убор. С этой позиции я не могла видеть дверь, но зато прекрасно видела своего заложника, сидящего на диване. Ему это очень не понравилось.
    – Входите…
    – Разрешите?
    Дверь захлопнулась. Вошли… Только без психов! Погоришь! Я вылезла из-за вешалки – две фигуры в камуфляже торчали у прикрытой двери, – подняла пистолет:
    – Руки за голову. Ни звука. Стреляю.
    Кто бы мне объяснил, что творилось с моими глазами? Уже второй человек в них смотрит и обретает бледный вид. Не мальчишки ведь – мужи… Неужто я такая несимпатичная?
    Кряжистый «батон» вылупил зенки:
    – Стрелец!..
    – Молчать! – рявкнула я. – К стене! Руки за голову!
    Кряжистый отступил и оказался справа от дивана. Из крохотных глазенок уже полыхало пламя (на всякий случай). Туманов был бледен, стоял не шевелясь и отстраненно смотрел на «наставника». Он сильно изменился. Как может измениться человек в неволе… Ладно, потом разберемся.
    Я скользнула ему за спину, закрыла замок и вернулась обратно. Ситуация вдохновляла на свершения. Я с пистолетом – у окна, троица – напротив. Бугров на диване, Безлошадный у стены, Туманов правее – на поролоновом коврике под дверью.
    – Сержант, я дура психанутая. Учти, стреляю в живот, а он у тебя не железный. Будешь мучиться и просить пулю в голову. Ты веришь, что пальну?
    – С-сука… – сержант уставился в пол, избегая смотреть мне в глаза.
    – Одно другому не помеха. У тебя минута, сержант, – я покосилась на часы, которые показывали практически двадцать пять минут одиннадцатого (дефицит времени – натуральный бич сумасшедшей эпохи). – Ты должен объяснить Стрельцу – по-доброму, но доходчиво, понимаешь? – что с этой минуты он подчиняется только мне, то есть твоя «юрисдикция» теряет силу, и все обязательства перед вашей шизофренической конторой – тоже. Сержант, ты делаешь это, не сходя с места. Иначе, извини, – пуля. В кишечник.
    – Падла, – выплюнул сержант.
    – Не вибрируй, – сказала я. – Сам такой.
    Глупая ситуация. Два здоровых мерина торчат перед бабой и ровным счетом ничего не могут придумать. В Голливуде давно бы уже придумали. А в тайге – не получается.
    Он еще немного повякал. Я многозначительно молчала, не реагируя на его потуги. Потом скорчила кривую ухмылку – этакое украшение строптивой, которая сержанту очень не понравилась. Что наша жизнь? – театр (как говорил товарищ Станиславский-Немирович-Данченко)…
    – Стрелец, – тоном великого одолжения буркнул сержант, – посмотри на эту женщину. Ты должен ее слушаться.
    – Громче! – зарычала я, напрягая палец на спусковом крючке. Движение не укрылось от «наставника».
    – Слушайся ее, Стрелец! – ухнул он на пару децибел выше.
    Туманов поднял на меня потухшие глаза. Во мне все обвалилось. Разом. Боже… Нет, не буду я расписывать эти жгучие страсти. О любви немало песен сложено, и нет нужды беспрестанно возвращаться к заезженной теме.
    – Повтори, сержант, – прошептала я непослушными губами.
    – Слушайся эту бабу, Стрелец…
    – Как тебя, – подсказала я.
    – Как меня, – проворчал Безлошадный.
    – Что бы с тобой ни случилось.
    – Что бы со мной ни случилось…
    – Спроси у него, понял ли он.
    – Стрелец, ты понял?
    Туманов медленно кивнул, разлепив губы:
    – Я понял, командир.
    Я не узнала его голос. Абсолютно обезличенный дребезжащий тембр, нисколько не похожий на родное звучание, от которого я традиционно млела. Метнулась тень. Проверочка, Дина Александровна.
    – Стоять!
    Безлошадный врезал по тормозам и застыл посреди канцелярии. Благоразумие победило. Жалкий миг отделил его от пули в пузе, а меня от потребности форсировать события.
    Бугров обхватил голову руками и застонал – по-всамделишному так, культурно. Тонкая натура. Вирши, наверное, слагает в свободное от работы время.
    – Стрелец, подними руку, – сказала я.
    Туманов вышел из окаменелости, вроде как задумался. Потом зачем-то пошевелил пальцами правой руки и приподнял ее чуть выше пояса.
    – Стрелец, скажи «чиз».
    – Чиз, – сказала Туманов.
    – Стрелец, у тебя за спиной бар. Возьми две бутылки коньяка «Белый аист», открой и раздай господину капитану и господину сержанту.
    – Зачем? – встрепенулся Бугров.
    – Пить будете, – объяснила я.
    Еще как будут. Если с диким мужиком еще можно договориться, то с дикой бабой – лучше и не пытаться.

    Залпом – пли… Ситуация, конечно, юмористическая. Бугров не отказался заложить за воротник. Да и Безлошадный недолго отнекивался. За минуту уложились. Часы показывали 22.29, когда пустые бутылки звякнули об пол. (Опоздала – ну ничего, подождут). Уже заранее «разогретый» и ушибленный Бугров отрубился махом. Сполз на боковину дивана и застыл, разинув рот. А сержанта Безлошадного вдруг некстати вырвало. Скрутило в три погибели, бросило на колени и заполоскало. Не умеет пить сержант. Кулаки пудовые, челюсть бульдожья, а на поверку – сущий язвенник. Или спортсмен – это вскрытие покажет. Отключаться не желал упорно – ползал по жиже собственного изготовления, матерился, пытался приподняться. Мать-земля кружила, как хотела: то подбрасывала, то каруселила. В конце концов мне это надоело. Шоу не должно продолжаться без конца. Надоедает. Я подняла с пола бутылку и вопросительно глянула на Туманова.
    – Можно?
    – Да, – сказал он.
    О, как я рада была это слышать… Я давно переступила грань, отделяющую божий дар от яичницы, а моральное от безобразного… Пустая бутылка звонко разбилась о стриженый череп сержанта Безлошадного, швырнув его мордой в лужу блевотины. Очень эстетично. Говорят, в этом деле можно задохнуться. Я собралась оттащить его за шиворот (мы пока не убийцы), но в этот момент он застонал, перевалился на спину и замер, разбросав руки.
    Первый тайм мы уже отыграли, внезапно подумалось мне. Как сказано в Писании: «Все могут спастись теперь»…
    Туманов стоял у двери – несчастный, равнодушный, смотрел на опозоренного босса и даже не моргал.
    Я подошла и обняла его. Ох, как я его любила… Ради этого парня я готова была на все. Пусть не думают, что женская любовь – это что-то уютное, диванное и исключающее сумасшествие. Эта штука пострашнее Минотавра.
Туманов П. И.
    Откуда появилась женщина? (Откуда они вообще появляются?) О чем она бормочет? У нее горячие руки и знакомые глаза. Какое ему дело, где он их видел?.. Она совершала вокруг него какие-то подозрительные камлания, ритуальные подпрыгивания, заклинания, целовала, шептала с придыханием:
    – Вспоминай меня скорее, Туманов, вспоминай… – и вытворяла при этом какую-то лажу. Видимо, неосознанно. То носилась по канцелярии, опрокидывая стулья и распахивая шкафы, то, как Санта-Клаус, набивала извлеченный из тумбочки вещмешок какими-то сомнительными ценностями: бутылкой с алкоголем, дождевиком, покрывалом с кресла. Туда же летели яблоки и груши, баллончик с репеллентом, запасные обоймы к «макарову». В карман – нож «Викторинокс», принадлежащий сержанту. Зачем ей это надо? Потом она опять трясла его за плечи и бормотала, глотая слезы:
    – Хрен тебе, Туманов, ты меня двукратной обладательницей звания похеренной жены не сделаешь, не надейся… Забыл он меня, видите ли. Я тебе забуду, я тебе подурю…
    Зачем он здесь? Почему он должен слушать эту женщину, смотреть в ее умоляющие глаза, а не готовиться к завтрашним занятиям по «рукопашке» со старшекурсниками из группы «Печора»?
    – Солнышко, ты тормоз, – тормошила она его. – Что ты думаешь: как кататься, так пожалуйста, а как саночки – так бабе? А ну давай, золотце, руки в ноги, и на бреющем…
    «Принуждают», – сверкнуло в голове. Странно, давно не сверкало. У него в руке появился «стечкин», он шел по пустому, скупо освещенному коридору, а за ним кралась эта выдра и продолжала шипеть, вводя в заблуждение:
    – Шевелись, Туманов, шевелись, а то будет нам полный привет. И не прикидывайся мне тут психом, ты такой же псих, как я…
    Человек вынырнул внезапно – подтянутый франтоватый вояка с папочкой в руке – хлопнул дверью и размашисто вошел в коридор. Старший по званию – отдать честь! Он встал и, как учили, вытянулся в струнку. Мелькнули изумленные глаза вошедшего.
    – Стрелец, ты меня не шокируй, – ахнула в спину выдра. – Выруби его, быстро! Это приказ!
    Весьма странно, он должен ее слушаться. Так завещал старина Боцман, а Боцман мужик конкретный, дурного не завещает.
    Стрелец выполнил приказ: схватил растерянного, не успевшего навострить лыжи вояку за воротник – обеими руками и бросил его что есть мочи о стену. Франтоватый вляпался затылком – звук был отвратителен. Так лопается арбуз, выпавший на асфальт из кузова грузовика…
    Он склонился над телом и автоматически отметил: перелом костей черепа средней тяжести с кровоизлиянием в мозг. То есть жить будет, но недолго.
    – А теперь жми, залетная, жизнь удалась… – возбужденно пролаяла в спину женщина. – Да осторожнее там, на улице, родной. Там опасные гориллы, крокодилы… От крыльца – направо, огородами, садами, и – к подстанции…

    Стрелец почувствовал резкую боль под шеей. Что за накаты?.. Но он спокоен как удав, не среагировал как надо – так и продолжал стоять в кустах акации, напряженно всматриваясь в чернеющие под звездным небом казармы.
    – Не стерпела, Туманов, прости… – зашептали на ухо, – это лекарство, тебе полегчает. Стой смирно, не вошкайся… Сейчас мы тебе вка-а-атим…
    Почему она называет его не родным именем? Разве так правильно? По всем приметам его имя Стрелец, его порядковый номер 4018, а место жительства – четвертый бокс шестого уровня, где пахнет резедой, а за стеной каждые два часа слышны молитвы во славу Аллаха. Где все отличаются прилежанием и ожидают щедрого воздаяния за усердие…
    Дальнейшие события неслись с сумасшедшей скоростью. Подчас громоподобно. Отдельные места он не помнил – память изменяла. Густые травы, пахнущие клевером и одуванчиком (у него потрясающая чувствительность к запахам!). Яма под зданием какой-то низенькой подстанции. Жестяной козырек, подвальное оконце, луч света, освещающий мятую траву… И целлофановый многослойный пакет, лежащий глубоко под козырьком – чтобы извлечь, пришлось выворачивать жестянку…
    – Делай и не спрашивай, – поучали его как маленького. – Так надо. Так хотели наши старшие товарищи… Они нас скоро встретят и меч нам отдадут…
    Первую гранату он швырнул во двор ГСМ: в цитадель из «затоваренной бочкотары» на поддонах. Вторую бросил под окно подстанции. Взрывы произвели впечатление – граната Ф-1 оборонительного действия предназначена для метания из укрытия – оружие мощное, осколки летят веером, покрывая двести метров. Стрелец бросил спутницу на землю, а когда улеглась пыль, подкинул дров. Перевернулся набок, разжал усики, выдрал чеку и поочередно метнул две гранаты в периметр.
    – Последнюю оставь! – крикнула женщина. – Пригодится!
    Два ослепительных фонтанчика взвились в небо. Занялись огнем бочки во дворе ГСМ. Часть пламени перекинулась на стену, и стало светло, как днем.
    – Ух ты, классно! – воскликнула женщина. – Враги сожгли родную урну, Туманов! А ну драпаем отсюда!..
    Через ошметки периметра – бегом… Они пронеслись метра четыре и попадали в траву: бегущий вдоль колючки строчил из автомата! Больше для острастки – куда уходили пули, пока неясно. Кто же бьет с такого расстояния?
    – Туманов, сними его, – взволнованно выдохнула женщина. – Он первый, сейчас их будет много…
    Он должен служить и защищать. Стрелец сел на колени. Ближе бы подпустить. Стрельба из «стечкина» на дальней дистанции – что из рогатины по парашютистам. Но ждать нельзя, время поджимает. Ладно, подпустили… Он сжал рукоятку обеими руками и стал стрелять – прицельно, методично нажимая на спусковой крючок. Обойма опустела. Есть контакт! Часовой неуклюже взмахнул руками, как бы нехотя (правильно, а кому охота?) завалился в траву.
    – Вау! – вскричала женщина. – Зажмурился, гад! Дотянем до леса, а, Туманов? Бежим!..
    «Уж больно она весела, – думал он, вскакивая на ноги. – Так шебутятся, когда в жизни происходит радостное событие. А чего тут радостного?»
    В лагере уже вовсю шумели. Похоже, назревало Вавилонское капище – с участием до зубов вооруженной публики.
    «Куда я бегу?» – равнодушно думал Стрелец, врываясь в кустарник. Задержался, отогнул для прохода женщины крючковатые ветви. Они не вбежали – они буквально втиснулись в лес и очутились во власти мха и аромата хвои.

    Знакомые ощущения – он уже бегал с этой женщиной по лесу, причем делал это не единожды. То есть состояние привычное – бег с напарницей по тайге как своего рода комплекс упражнений. Не нужно волноваться, он в родной стихии, и ничего сверхненормального не происходит.
    Выстрелы в спину тоже не встревожили – когда от кого-то убегаешь, они всегда стреляют. Погони не было – попробуй догони в ночном лесу. Другое дело – на выходе из леса или на скрытых «блокпостах», внешне замаскированных подо что угодно. Они пробежали пару километров, дальше шли пешком – женщина отдыхала, вися у него на руке. Потом опять бежали, опять отдыхали. По кустам и закоулкам подвывали кикиморы. Обернувшись барсучатами, шастали лешие. Сквозь деревья светила луна – медная, напыщенная, не луна, а фанфарон надутый… Через час непрерывного движения на север сдали чуть правее, на северо-восток. «На запад не пойдем, – объяснила женщина. – Они могут, если захотят, перекрыть Медвежье ущелье, и даже если мы вырвемся, будем три дня плутать. Ближайший поселок – Куржум. Помнишь, как долго мы до него добирались? (Он не помнил.) Бежим на восток, Туманов. Я изучила карту. В тридцати верстах Морозово, деревушка такая, в сорока Тогол, за ним трасса на Усть-Тулим, цивилизация, Туманов…» Он слушал ее сбивчивый лепет с легким недоумением. Какое ущелье, какие деревушки? О чем лопочете, хрупкая мадам с горящими глазами? Он уже забыл и про базу в подземелье, на которой прожил без малого две недели; и про курсантов, таких же замороженных, как он сам, и про Боцмана, чье тело в луже блевотины час назад его озадачило (хотя и не сильно). Он ничего не помнил. Ничего. В мозгу сидела назойливая установка: слушайся эту женщину, слушайся… Пока она жива, пока она рядом, ты обязан выполнять ее прихоти. Кто вложил в тебя эту установку – не думай, все равно не вспомнишь. Зачем? – не напрягайся… В голове было чисто и на удивление болезненно. Две недели у него не болела голова. Он не помнил, что это такое – испытывать дискомфорт, когда сжимает череп, стреляет внутрь, потом отпускает, а через минуту все повторяется. В этом было какое-то знамение, но какое?
    Они опять бежали и где-то упустили важное обстоятельство. Пронзительная сирена расколола лес. Завыла в стороне, но до того громко и противно, что казалось, вот она, над головой. Стрелец споткнулся и встал. Женщина потянула его за руку.
    – Бежим, Туманов, черт с ней! Мы в зоне, здесь учебная дистанция. На деревьях датчики, они сообщают на пульт о прохождении объекта, и когда их что-то не устраивает, начинают верещать… Проскочим, Туманов. Где датчики, там дорога. Я сойду за курсантку, ты за «унтера»… Снимай мешок, скорее… И забери у меня, ради бога, пистолет…
    В голове откуда ни возьмись появились дрожащие тексты, параграфы. Буквы и слоги, о которых он в прошедшем времени даже не подозревал, формировались в слова и предложения. «…Характерного образа… Отмечены заметным своеобразием, отражающим особенности жизненных условий и исторических судеб этого края…» Нет, не то… «Объектов с характерным строением, массой тела и температурой, близкими к человеческим…» Точно, тепловизор, теплограф… Он уже сталкивался с этой техникой. И не только с этой. В наши дни «сторожей» понавыдумывали – мать честная… Тонкая проволока, обрыв которой замыкает контакты. Емкостные сигнализаторы, ПНВ с инфракрасной подсветкой, высокочувствительные микрофоны, засекающие хруст ветвей, шепот, вздохи, тяжелое дыхание…
    Выбей из головы, не время. Вот она, обочина… В два конца ведет дорога. Разбитая тяжеловозами, изрытая дождями – узкая ленточка посреди тайги. Связующее звено засекреченного городища с северо-восточными вратами в мир. До врат верст тридцать…
    Бежать стало опаснее, но легче. Еще пара километров, дальше пешком, восстанавливая дыхание. Новый рывок. Навстречу – люди… Уходить нельзя, уже заметили. Они тоже бегут – черные тени пляшут по дороге. Вот тени вырастают, слышен топот двух десятков ног, дыхание…
    – Туманов, прикрикни на меня. Да погромче. Ну же… – женщина вырвалась вперед и свернула к правой бровке. Ей удобнее там бежать – по примятым листам подорожника.
    – А ну шире шаг, выше ногу! – зарычал Стрелец. Само вырвалось, непроизвольно.
    Группа пробежала мимо – рассыпанной колонной. Каждый за себя, наедине со своей собственной дыхалкой. До товарищей дела нет, до врагов – тем более.
    – Ребята, – прохрипела женщина, – мы от поезда отстали… Кто видел группу «два-ноль-два»?
    Никто не отозвался. Колонна беззвучно пропыхтела на запад. Даже «унтер», замыкающий процессию, уморился: глянул на встречных мимоходом, не придал им значения.
    – Тормози, Туманов, шагом… – она остановилась, хватая ртом воздух, и, чтобы не упасть, уткнулась ему в грудь. Не баба, шило в заду – через минуту, спотыкаясь, уже брела по дороге, через две перешла на бег. Он, как мог, страховал, где надо хватал за руку, за другие места, поддерживал. Не давая ей расквасить нос, вырывал худое тельце из обрывистых колдобин.
    – Скоро развилка, Туманов… – хрипела женщина, и каждое ее слово звучало тише предыдущего. – Надо осторожнее… Развилка – это восемь верст от базы, там контрольный пост…
    Просвет, естественно, проморгали. Вылетели на разреженный участок леса, где дорога делилась на две половинки – первая пропадала в ельнике, вторая, пожиже, убегала вправо, минуя песчаную насыпь и глухой кустарник, – и с разгона напоролись на группу, устроившую привал. Человек пятнадцать без сил валялись среди камней. Их можно было принять за кочки пересохшего болота.
    – На месте! – очень удачно скомандовал Стрелец. Ему интуиция подсказала – пробежать, не остановившись, – как-то глуповато.
    «Унтеров» не видно (в противном случае курсанты не лежали бы, а отжимались). «Унтера» должны вести другую группу, а данную, как отработавшую свое положенное, временно оставили в покое.
    – Ребята, я Царицына… – женщина опустилась на корточки. – Группа «два-ноль-два». Кто видел наших? Отстала я… Не могу, загнал ефрейтор…
    Маскировочные пятна в облипочку на фигуре Туманова, несмотря на ночную темень, были видны. Кто-то со стоном попробовал приподняться.
    – Ну все, поминай как звали… – точно ветерок просквозил по «кочкам» – сейчас погонит.
    – Лежать, – сказал Стрелец.
    – В самом деле? – удивился кто-то смелый.
    – Понарошку.
    «Что я говорю?» – изумился он. Или это головная боль во всем виновата?
    Никто не возражал, желающих «прогнуться» не наблюдалось.
    – Не знаем, – лежащий ближе всех выставил палец на дорогу в ельник. – Мы по этому колесу два часа кружим… Григорьев замучил. Сейчас где-то там группу Максютина трахает. Минут через двадцать прибегут, за нас возьмутся…
    – А я видел Брянцева, – сказал другой. – Но очень давно.
    – А недавно не видел? – спросила женщина.
    – Недавно не-е… Их Филин вел – три группы. Ваша последней гарцевала. Туда… – говорящий вяло показал рукой на дорогу через песчаную осыпь.
    – Не ошибся?
    – Не знаю, сеструха, – лежащий горестно вздохнул, – мабуть, и грезится…
    – Вперед, – сказал Стрелец.
    – Прошайте, родные… – женщина почти неподдельно всхлипнула и встала.
    – Ладно, не хохми, – кто-то из «привальных» невесело гоготнул. – Бог подаст, выживешь. Все мы выживем.
    «Я ее не понимаю, – равнодушно думал Стрелец. – Если она хочет бежать, зачем ей кого-то искать?»
    А когда-то он это знал. Но в нынешнем состоянии, имея в мозгах глухой барьер, он растерял собранные за годы сведения о женском поле. И даже не догадывался, что для некоторых особ чувство самосохранения шагает в ногу с чувством любознательности…

    И нельзя недооценивать такое качество, как женская интуиция. Над ней можно иронизировать, можно слагать о ней анекдоты, дразнилки, но учитывать ее следует всегда. Разве можно обратить внимание на сломанные ветки по краю обочины? Мужик бы не заметил. А заметил бы – махнул бы рукой: косолапый-де сломал, по своим делам шатаясь. Но у женщины иной взгляд на сломанную ветку.
    За веткой обнаружился целый сломанный куст, на кусте – безжизненное тело в «унтерском» одеянии. Фонарь осветил перекошенное лицо, рваную рану поперек горла…
    – Ой, мамочка… – рассеянный свет дрогнул. Нет, никогда не привыкнут женщины к виду обильной крови. Стрелец поддержал ее физически, не дал свалиться замертво. Она отдышалась, потянула его еще дальше, через дебри, за которыми в лунном свете открылась полянка, окруженная ивами. Исключительного удобства местечко для обтяпывания разных делишек. Еще четыре тела, раздетые до исподнего, валялись в живописных позах. Раздели, порезали, да так и бросили. Прятать не стали. Торопились.
    Женщина отобрала у него фонарик и, присев на корточки, осветила бледные лица с вытаращенными глазами. Потом встала и попятилась.
    – Туманов, бог ты мой… Я поняла… Спецназ Пургина проникает на базу Ордена, имеет «приз» и с достоинством удаляется. У агента был «маячок». Группа, вооруженная, экипированная по последнему слову, прошла датчики и сидела где-то у развилки. Во время забега агент дал сигнал, отвлек своих. Группу курсантов отсекли, втащили в лес, вырезали, надели их «хэбэ» 43-го года, в вещмешки – свое барахло – и бегом до лагеря… Я их видела, господи, еще удивилась, почему так рано?.. Агент сказал пароль – «Буян», – капэшники отворили ворота. Тихо-мирно. Они проникли в подземелье – значит, знали, куда идти и что делать. А обратно не могли выйти прежним путем – шли груженые либо вели с собой кого-то из персонала, вот и потребовался маленький оглушительный фейерверчик в дальнем углу лагеря. Вот и сгодилась я… Они не стали бы вытаскивать тебя, Туманов, – они же не идиоты, извини, у них каждая минута на вес золота…
    Женщина потянула его за рукав:
    – Бежим, любовь моя последняя… Спецназ «Бастиона» покинул лагерь одновременно с нами. По простейшей логике – пришли с севера, на север и уйдут, по проторенной дорожке. Они здесь, Туманов, в этом лесу. Мы для них обуза, которая слишком много знает. Уходим.
    Какой длинный монолог. Куда? Куда боярину податься? Бегущие в голове параграфы сменила сумасшедшая вакханалия. Разноцветные образы, события. Произносимые женщиной слова уже не казались безумным бредом. В монологе была логика, была внутренняя связь, и отдельные места он понимал. Даже больше: он находил в них нечто касающееся себя и своей предыдущей жизни. Не взрывайся мины в голове, не стучи пулемет и не падай с издевательским посвистом бомбы, он бы вспомнил более конкретно. Но боль выжигала все здравое. Она рождала, она и выжигала. И самое противное заключалось в том, что с каждой минутой, проведенной в компаний этой женщины, его боль становилась пронзительнее…
    И сирена орала не зря. Их искали. Или еще кого-то. Пришлось уйти с дороги и двигаться вдоль обочины. Лесной «тракт» оказался не единственным – дважды встречались ответвления, одно в южном направлении, другое в северо-восточном. База имела сложную инфраструктуру: парой подъездных путей дело не исчерпывалось. Группы доходяг-курсантов больше не попадались. Учебные дистанции остались в стороне. Несколько раз в отдалении ревели моторы – полуночные грузовики, истязая коленвалы, карабкались на крутые склоны. Там и затихали – в отдалении. К двум часам пополуночи вышли к периферийному перевалочному пункту – с опушки хорошо просматривались длинные сараи, разложенные вдоль дороги новенькие трубы для будущей теплотрассы, пустые поддоны. На задворках маячили два грузовика. Место явно заселенное, и идти через него так же глупо, как через палату буйнопомешанных. Безмолвным редколесьем обогнули строения с востока, в результате снова выскочили на грунтовку, а через несколько минут – на строительную площадку – с незаконченным фундаментом и горами строительного мусора. Пришлось укрыться на опушке – ветерок доносил с объекта мужскую брань. Резкие порывы приносили даже целые высказывания. Девятый хрипло докладывал Первому, что на вверенной ему территории дела «пучком», контора бдит, и враг пусть не надеется.
    – Знакомое место, Туманов, – шепнула женщина, – нас сюда из-под Канска доставили на вертолете. А вон там дорога – «Уралом» везли в лагерь… За цоколем вертолетная площадка, но сейчас она пустая, погода нелетная… И постов понаставили…
    – Но спецназ прошел, – скупо вымолвил Стрелец.
    – Прошел, – согласилась женщина. – На то он и спецназ. Да и тревогу тогда не объявляли… О, Стрелец ты мой… – женщина внезапно оживилась, сжала его руку. – Да ты начинаешь соображать!.. Ну что ж, поздравляю. Мысли дальше.
    Стрелец молчал. Со сжатыми зубами он вглядывался в синявую дымку. Создавалось впечатление, что он напряженно думает. Собственно говоря, так и было. В его состоянии та жалкая мысль, которой удалось пробиться через частокол боли, была бездной дум.
    – Пойдем обратно, – сказала женщина. – Попробуем в обход. Не забивать же им «стрелку», в самом-то деле.
    – Подожди меня, – сказал он. – Я скоро вернусь.
    – Эй-эй, – она заволновалась. – Да ты что? Мы не из тех, кто потолки прошибает, опомнись.
    Туманов лег на правый бок и стал вытаскивать из брюк ремень. Они и без него не падали. Ремень выполнял сугубо «уставную» функцию.
    – Пороть будешь? – осторожно спросила женщина.
    – Нет, – ответил он, – не за что. Жди меня здесь. Если долго не приду, все равно жди.

    Стрелец серой кошкой прокрался через мусорный «Эверест» к громадине бетономешалки и захлестнул ремень на горле часового. Боец пытался отбиться, вертел головой, молотил руками, но по неумению попадал в пустоту. И кричать не мог – нечем. Туманов не доводил дело до умерщвления (мимо шел, не убийца), подождал, пока у парня перед глазами поплывут синие воздушные шарики (то есть пена на губах зашипит, ноги обмякнут), и, не создавая шума, уложил безвольное тело на землю. Прислушался.
    В тайге происходило что-то серьезное. Минуту назад в округе стояла тишина, даже часовые помалкивали. А потом далеко на севере – километрах в двух – простучала автоматная очередь. Словно того и ждали – началась такая трескотня, хоть уши затыкай. Минуты три – потом пошла на убыль и еще через пару минут окончательно стихла. Как хочешь, так и понимай. Лесники передрались. Или Орден с «Бастионом». Но факт, кому-то не спится.
    Впрочем, у каждого свои безделушки. Второго он снял у строительного вагончика, исполняющего, судя по тусклому свету из оконца, роль караульного помещения. Часовой терзал рацию:
    – Первый, Первый, слышал стрельбу… Вы кого там зафигачили, Первый?..
    Классический прием удушения сзади (дал договорить) – правой пяткой под колено. За волосы, рывком – вниз, левой ладонью – рубящий по шее, и железный захват с удушением. На час выключен из жизни, был мужик – и нету. Дальше вагончик. Он вошел в него, как к себе домой. Прежде чем оттолкнуть дверцу, отстучал глину с ботинок, вытер о решетку подошвы. Входя, нагнулся, чтобы не разнести макушкой низкий проем. В вагончике горела переноска, подвешенная к «камазовскому» аккумулятору. На грубо сколоченных «полатях» нежились двое. Не пробудили их звучавшие в тайге выстрелы – обитые утеплителем-поролоном стены заглушали звук. Третий сидел за столом и клевал носом. На скрип двери поднял голову. Но только и сподобился посмотреть удивленно: Стрелец сграбастал его за волосы и врезал жевательным аппаратом в столешницу. От звука ломающейся челюсти двое пробудились. Первого он вырубил в момент – быстро следующими ударами, в висок и в адамово яблоко. Второго, выломав руку, развернул на живот, коленом уперся в позвоночник и вывернул предплечье почти вертикально. Караульный жалобно завыл. Он оттянул ему голову:
    – Отвечаешь быстро. Сколько вас?
    – Пятеро… – залопотал боец. – Двое здесь, двое на улице… И сержант Фетищев…
    – Где другие посты?
    – Не знаю… А-а-а! Левее, метров триста, там пункт связи, и правее… у сержанта Хекало…
    – Что на севере?
    – Не знаю… А-а-а!! Да мать твою! Не знаю я!.. Правда не знаю! Отпусти, не виноват я!..
    – Виноват, – спокойно возразил Стрелец, – твоя вина уже в том, что ты крепко спишь. Ты должен смыть ее кровью.
    Отпустил напряженную голову, и она вонзилась в доску – из разбитого носа брызнула кровь. Как кувалдой, он вбил кулак чуть выше шеи и погрузил караульного в дальнейшее общение с Морфеем.
    – Эй! – он помахал от вагончика. Женщина приблизилась, но не сразу и как-то робко. Так кошка крадется по чужой территории: если есть стена, то по стеночке; если нет – поминутно замирая, сворачиваясь, испуганно вращая головой. Приблизившись, повела зачем-то носом и, взяв его за воротник, поднесла к нему влажно мерцающие глаза.
    – Ты решил проблему?
    – Решил, – сказал он. Отстранился от нее, снял один из двух висящих на плече автоматов и протянул ей, но отнюдь не тем жестом, которым протягивают даме букетик лесных фиалок. – Возьми, он заряжен.
    – Узнаю старого знакомого… – прошептала она.

    Он мог идти хоть до рассвета – сорок лет, износа нет, да и выучка позволяла. Машинально отмечал признаки перемены погоды: ветер сменил направление, росы нет на траве, усилились запахи растений – просто гипертрофически. Не иначе гроза надвигается. Часам к четырем утра они передвигались с такой скоростью, что проще было остановиться и лечь. Так и сделали. Медвежья берлога – пещерообразная нора, подмоченная дождями и просевшая, – выцепленная лучом фонаря среди бурелома, рваных трещин в земле и страшновато-рукастых кустов, стала их пристанищем. Покрывало и плащ-палатка – кроватью. Женщина уснула, сжав его в объятиях, а ему уснуть не давала боль в голове. Только приходило расслабление, смыкались глаза, как ударял новый взрыв, и опять он бодрствовал – без мыслей, без чувств. Пошел дождь. Ударил внезапно, без прелюдий. Потоки воды хлынули на землю, и сразу же потянуло свежестью. Он подполз к краю берлоги и долго смотрел, как небеса поливают траву, деревья, как в просвете за полянкой, над макушкой сухой ели беснуются молнии. Напряженность действительно стояла высокая – удары грома следовали с минимальными паузами, закладывая уши, молнии освещали землю до мельчайших подробностей. Он укрыл женщину с головой – подскочит еще в панике. По ушам ударит, мало не покажется. Но она не слышала грозы – спала без задних ног. Но едва отшумела стихия, умолк ветер и установилась ночная идиллия, она проснулась. Последний сонный всхлип – и вот они… Остаток ночи она держала его в объятиях и говорила разные вещи. Половина из них была пустой сентиментальной чепухой, другая несла информацию, предназначенную сугубо для его ушей. Она вбивала в него эту информацию, как молотом, а в паузах целовала и вздыхала. Он слабо отвечал, она не унималась. Ей нужно было расшевелить его, встряхнуть, вернуть в нормальную жизнь, в которой он не был уже две недели. Но все, чего смогла добиться, – это нескольких вразумительных слов. Он выдавил их из себя каленым железом и стыдливо замолчал. А потом и вовсе уснул, разомлев до крайности. Как тут не разомлеть?
    Он проснулся днем, когда солнце одолело половину пути, висело на юге и, просачиваясь через зелень сосняка, подглядывало в берлогу. Голова не болела. Первым делом он увидел у нее на руке часы. Большие, «командирские» и отчего-то мужские. Три часа семнадцать минут – значилось на циферблате. «А чего тут странного? – подумал он. – Это не ее часы. Она огрела моего шефа – сержанта Безлошадного, старину Боцмана – бутылкой по кумполу, и пока старина ползал по своему непереваренному ужину, завладела чужим имуществом. Часами, перочинным ножиком фирмы «Викторинокс». В корыстных целях. Да я же помню!» – возрадовался он. Стал копаться в мыслях и обнаружил, что помнит не только о происхождении часов.
    Он поднял голову и увидел огромные глаза над мешками невероятной усталости.
    – Дина, – сказал Туманов.

    В ее глазах появились слезы.
    – Ты помнишь все слова, что я тебе наговорила? – спросила Дина.
    – Да, – кивнул Павел. – Надеюсь, ты не хочешь забрать их обратно?
    – Это было бы жестоко. По отношению к самой себе. Я слишком долго до тебя шла.
    – Как мне тебя отблагодарить?
    – Скажи «спасибо».
    – Спасибо, – сказал Туманов.
    – Пожалуйста, мне достаточно, – улыбнулась Красилина.
    Он тоже улыбнулся:
    – Полагаю, это был последний раз, когда вихри враждебные нас разлучили?
    Она натянуто засмеялась. Бледное личико задрожало, глубокая морщинка, такая ненужная и не молодящая, пересекла лоб. Туманов взял ее руку, немного подержал в своей, положил себе на лоб. Они смотрели друг на друга безотрывно, не шевелясь, почти не дыша. Время шло, а они этого не замечали. Их могли поймать, убить, разлучить, они могли заблудиться, умереть с голоду, мог вернуться хозяин берлоги и задать им жару. Все могло произойти. А могло и нет. Жизнь вариативна.
    – Как ты себя чувствуешь? – наконец спросила Дина.
    Туманов отшутился:
    – Как у мамки в животе. Ничего не понимаю, но полон оптимизма.
    – Молодчина, – похвалила Красилина. – А теперь вспомни, как тебя обрабатывали. Меня интересует – была ли запоминающаяся процедура, которая повторялась изо дня в день. Не через день, заметь, не от случая к случаю, а именно каждый день. Ну, нечто обязательное, неотъемлемое: как для мусульманина намаз, для англичанина ежедневный послеполуденный ритуал чаепития. Понимаешь, что я хочу сказать? Укол, молитва, стакан сока.
    – Пожалуй, – он помрачнел. Странное свершилось дело – пустых мест в памяти почти не оставалось. Муть развеялась. Он помнил всю свою жизнь до базы и на базе. – Я вспоминаю, Дина. Каждый день перед отбоем меня водили – а потом и своим ходом ходил – в нечто напоминающее физиокабинет. Грели, правда, только голову. Укладывали на стол, надевали на нее шлем – я его ни разу не видел, только чувствовал – и направляли в лицо мощную лампу. Рядом стоял человечек и что-то бормотал. А в шлеме в это время звучала музыка. Слабенькая такая. Ничего подобного я никогда не слышал – чувствительная штука, забирает крепко. Хочется лежать и слушать, понимаешь? В нее врубаешься с первой минуты и весь уходишь в эти звуки – как бы живешь в них, растворяешься… И времени не чувствуешь. Сколько длится процедура – час, полчаса, полторы минуты – не скажу. Часов у меня не было, да и как-то, знаешь, не интересовало. Я ложился спать, а утром – заведенный распорядок: пробежка, накачка, лекция о работе с курсантами, систематика рукопашного боя, боевые искусства. До самостоятельных занятий с курсантами пока не дорос. Боцман обещал – через месяц…
    – Занятно, – Дина невесело хмыкнула. – Через месяц тебя бы ни один консилиум не вернул к жизни.
    – Вчера я готовился к процедуре, когда заявился злой Боцман и прорычал, что нас хочет видеть начальник «подготовишек», который нас вроде хотеть не должен. Разные величины.
    – То есть тебе не сделали процедуру. Каждый день делали, а тут – осечка. Плюс… я. Плюс большая пробежка, плюс укольчик препарата С-8, временно нейтрализующий ядовитые вещества… Должна сказать тебе огорчительную вещь. Ты будешь лечиться и лечиться. В том числе у светил. Временные прояснения – это штука прекрасная, но неизвестно, насколько они временные. Кто гарантирует, что невозможен рецидив и ты чего-нибудь не отчебучишь? Бросишь меня, развернешься и уйдешь? Не хочешь? И я не хочу. Ты не будешь в этом виноват – утешься.
    Туманов обескураженно молчал. Дина с задумчивым видом поковырялась в мешке и вынула два яблока. Взвесила их на ладошках – себе взяла потяжелее.
    – Имею право, – буркнула она.
    – Доставай уж и коньяк, – вспомнил Туманов, – раз пошел такой праздник живота. Не уверен, но мне кажется, я знаю одно доброе средство избежать рецидива.
    Она почесала макушку:
    – Разумная идея. По соточке. За свободу и справедливость, которых нам так не хватает в тайге.
    – В самый раз, – поддержал Павел. – По махонькой. Хоть за что. Хоть за 715-летие изгнания евреев из Англии.
    – А их изгнали? – засомневалась Дина, берясь за узкое горлышко.
    – А как же, – Туманов облизнулся. – Посуди сама – разве ушли бы они сами?

    От пережитого – два шага до новой бездны. Если, конечно, вовремя не подкрепиться. Доза коньяка вселила надежду и утроила силы. Перед выходом окропили себя репеллентом. Передернули затворы (опасно… но еще опасней потерять секунду) и опять углубились в тайгу. Туманов не командовал – не его прерогатива (разграничение полномочий прошло без жарких споров). А Дину, как уже не раз бывало, вела интуиция. В молодом березнячке они спугнули группу лосей – молодняк поумнее умчался, шурша папоротником, а пожилой сохатый – явный валенок – степенно удалился, кося вылупленным глазом. А буквально за околком, не доходя до теснины узорчато-скалистого распадка, их спугнули. Зарычал мотор грузовика-тяжеловоза, и они шарахнулись в укрытие, под защиту камней. Машина не двигалась – водитель, в порядке беглого техосмотра, стартовал, давил на газ и глушил двигатель. Лежать и ждать не имело смысла. В любом случае оставался путь отхода – чаща дикой смородины за плечами…
    Бензиновый кризис, похоже, не касался здешних потребителей. «Урал» рычал, как зверюга, доведенная до бешенства. Вокруг крытого тентом кузова сновали люди в униформе. Четверо перекуривали и весело гоготали. Из капота торчала протертая задница. Напарник с потухшей папиросиной в зубах щедро газовал, выпуская клубы дыма. Двое непринужденно мочились. Из расщелины, прорезающей распадок и связанной с лесом, люди с автоматами за спинами выволакивали за конечности два трупа. Своих сослуживцев. Бурые пятна на одежде свидетельствовали, что парни умерли не от старости. Их небрежно забросили в кузов, потом по осыпи, увязая сапогами в глине, съехал узколобый старшой с кобурой на поясе, что-то сипло проорал (типа «Стой там, иди сюда!»), и прохлаждающаяся на солнышке публика стала неспешно грузиться в кузов с лежащими в нем покойниками. Через минуту рычащий автомобиль тронулся и запрыгал по камням.
    – Хочется осмотреть это место, – шепнула Дина.
    – Перехочется, – желчно хмыкнул Туманов. – Не наигралась еще? А вдруг ими весь лес напичкан? Сиди и жди.
    Но из леса никто не выходил. Над головами роились, не решаясь преодолеть химический барьер, стаи пискунов. Отсохшие кусты громоздились на склоне противотанковыми ежами. На той стороне распадка по верхушкам причудливо изогнутых сосен скакала серая ворона. Из леса неслись завораживающие шорохи, вздохи – с порывами ветра они нарастали, с ослаблением – переходили в фоновый режим. Прошло несколько минут. Терпение кончилось – они сползли с обрыва на внушительных размеров кочку, поросшую шапкой мха, и прытко перескочили распадок. Лес ничем не отличался от оставшегося за спиной. Тот же сосняк вперемежку с лиственницей, стволы, обглоданные лосями и «поросями», старые шишки под ногами. Первый «мухомор» они нашли метрах в двустах от дороги, за поваленным деревцем со слабыми корнями. А привела их к нему примятая трава, на которой кое-где отчетливо проступали следы мужских ботинок (тех, с «КамАЗа»). Опять трупы… «И это что же получается, – подумал Туманов, – своих забрали, а чужих оставили, волкам на потеху?» Мертвец, одетый в форму образца 43-го года, лежал во мху, разбросав крепкие руки ладонями к небу. Молодой еще парень с мощной шеей и голубыми глазами. Грудь пробита в трех местах, и кровищи вытекло – немерено. Еще один, очень похожий (под копирку делали), лежал подальше, на земляничной полянке. Этого расстреливали в упор, из всех стволов – живого места на парне практически не было. Прикрывал отход товарищей и припозднился. Ни вещей, ни оружия подле тел. Вероятно, и документов: форма расстегнута, карманы навыворот.
    – Ряженые… Группа Пургина, – пробормотала Дина. От серьезного напряжения у нее задергалась жилка на виске. – По-крупному у них не заладилось, чуешь? Лажанулись хлопцы, позволили упасть себе на хвост и стали нести потери…
    До следующего покойника люди с «КамАЗа» не добрели. Наверное, прикинули, что все жертвы скоротечного боя остались на полянке, и не посчитали нужным ломиться через кусучие дебри. Но Дину вела интуиция. Хотя и не только – лично Туманова вел едва видимый в траве ломаный кровяной след. Убитый было явно человеком гражданским, немолодым, с присутствием на строгом челе вовсе не обязательных в глуши признаков интеллекта. Спина прострелена в районе позвоночника – выходные дыры на груди размером с мячик для тенниса напоминали вершины правильного треугольника. Человек был одет в легкий парусиновый костюм. На ногах у него красовались вопиюще цивильные и крайне «неприличные» для тайги туфли.
    Туманов покачал головой. Стволом «АКМа» осторожно перевернул голову с левого виска на правый и присел на корточки. Практически рядом с ухом, чуть выше аккуратно подрезанного бачка чернело пулевое отверстие со сгустками крови.
    – В упор, из «вальтера», – резюмировал он тоном уставшего футбольного комментатора. – Или из «беретты» – чем там у нас спецназ вооружают?.. Ничего особенного. Парни умыкнули с базы большого специалиста. Одевали во что пришлось, торопились. Надо ж додуматься – в лакированных туфельках по тайге-матушке – аки по асфальту…
    – На полянке его подбили… – прошептала Дина. Морщинки продолжали беспорядочное шествие по ее лицу. Очередная пролегла вертикально через лоб, из-за чего милое личико сделалось личиком жалобщицы. – Живой он был, на себе тащили… А потом поняли, что дело тухлое, не доживет, самим бы убраться…
    – И пристрелили, – сумрачно завершил Туманов. – Непруха, одним словом.
    Из ноздри покойника выполз полосатый черно-коричневый жук, пошевелил усами и утвердился на кончике носа. Подышать решил. Дина отшатнулась. Отступила и закрыла рот ладошками.
    – М-да, – Туманов досадливо поморщился. – Засиделись мы тут с тобой, Дина…

    Но на том таежные премудрости не закончились. Очередную находку – неожиданную, хотя и вполне логичную (не собирался же Пургин прогнать свою агентуру пешком до Ледовитого океана?), они могли бы и проворонить, кабы не оживленная мужская колготня по правому борту. Не сговариваясь, Туманов и Красилина упали в низинку и, извозившись в прелой болотной водичке, переползли на сухой пятачок. Дина копошилась, охая по-бабьи. Павел помалкивал. Безмятежным он себя, конечно, не чувствовал, хотя автомат в некотором роде и грел. И граната – обжигала ногу.
    – Ну кто еще там?.. – пробормотала Дина и вцепилась в скрюченный корень.
    – А нет готового ответа, – честно признался Туманов, – но, думаю, не друзья. А когда думаю, всегда уверен. Не стали бы друзья материться на весь край.
    Веселились действительно по всем падежам – саблезубо и забористо. Неандертальцы какие-то. Изготовив автоматы, Туманов и Красилина прокрались по подлеску и обнаружили еще одну полянку. Довольно вместительную и гладко заросшую лебедой с осотом.
    Посреди полянки, опустив «елочкой» лопасти несущего винта, утопая полозами в зелени, стоял компактный вертолет. Под хвостовиком расположилась воинствующая стража из четырех человек.

    – Понятненько, – проворчал Туманов. – Вот и бравый боевой конь. Видок у него, правда, не вполне бравый.
    Еще какой не бравый. Вертолет изрядно потрепали. Вспомогательный винт на хвостовике разнесли вдребезги. Кабину и дверцу люка покорежили, нос раскурочили до внутренностей. Ночка жаркая была: вертолет плотно забрасывали гранатами, давя упорное сопротивление. Невредимыми остались лишь красно-синяя «лейбла», гласящая, что «вертушка» почему-то принадлежит тресту «Енисейречстрой». В паре метров от разбитой дверцы были выложены в ряд три окровавленных трупа: один в пресловутом «хэбэ» 43-го года, двое других – в темно-синих комбинезонах, судя по всему, пилоты.
    Новый взрыв хохота огласил полянку – охрана веселилась заразительно и звонко.
    – Из группы Пургина уцелело двое, считая агента, – сделала вывод Дина. – Незавидная у них участь. Я бы не хотела такую.
    Туманов отозвался:
    – Одно не совсем ясно – они отступили или их посадили в клетку? Бой, похоже, был нешуточный. Персонал базы запеленговал вертолет и очень вовремя выбросил перехват. Посмотри – их кромсали в клочья… Эти умники умеют охранять свои секреты, тебе не кажется?
    Но Дина его не слушала. Она думала. Заборная матерщина ее не отвлекала. Причем настолько глубоко ушла в свои думы, что помимо жилки на виске задрожали губы, глаза превратились в ущербные полумесяцы, а морщинки выступили даже там, где не положено. Это ужасно, расстроился Туманов, когда женщина на пороге среднего возраста впадает в глубокую задумчивость и напрочь забывает про окружающую повседневность. С этим нужно бороться… Он толкнул ее в бок. Дина вздрогнула и стала терять нить рассуждений.
    – Ах ты гад, – сказала она. – О чем это я… Ах, да. Слушай, Туманов. Вертолет не мог сесть абы куда. Нужен точный ориентир. А какие в тайге ориентиры? Либо поселок, либо более-менее значимая дорога. Почему бы нам…
    Туманов зловеще засопел, Дина осеклась.
    – Не убить троих и не допросить четвертого? Нажми на кнопку – получишь результат? – Дина со скромным видом кивнула. – Не, я – пас, Дина. Завиральная идея. Дорога перекрыта, поселок под контролем. Они не первый день живут. Поднимать стрельбу в местах, где, кроме четырех чертей, может дислоцироваться рота… – Извини, я со вчерашнего дня дружу с головой. А исходя из этого, слушай мою команду: три шага назад, и за мной в затылок шагом марш. Перемещаться будем на восток, к Тоголу. И чем больше пройдем за ночь, тем нам же лучше.

    К восьми вечера они вышли к реке – спокойной и довольно широкой, метров сто в поперечнике.
    – Я не переплыву, – сообщила Дина радостную весть. – Бензин кончился.
    Сил у нее не было, это ясно. У Павла тоже отнимались руки и ноги. Пока искали свободный от растущих друг на дружке ивушек участок берега, пока волокли сухую осину, ломали ветви, пролетел еще час. Солнце спряталось за нависшую над ивняками чащу. Унялся птичий гомон. Туманов спустил в тихой заводи бревно – длинноногие водомерки и «пасущие» их у самой воды горбатые окуни рванули врассыпную.
    – Цепляйся, – он положил натруженную руку на сук, наглядно изображая, как это положено делать. – Закусим удила, засучим рукава и поплывем, Дина.
    – Сил нет… – прошептала она. – Прости, Туманов, я сегодня не веслоногая. И не веслорукая… Я вообще не могу шевелиться, пойми меня, Туманов…
    Это был своего рода «аминь». Очень ранимые наши любимые (если присмотреться). Но он не привык отступать. Павел выволок бревно на берег, перенес на него свою красотку, усадил, вложил в руки ствол молодой ивушки (в качестве баранки), за спину – мешок, и столкнул в воду. Сам поплыл сзади, стараясь не намочить автоматы, затянутые ремнем на загривке.
    Процедура по степени драматизма напоминала переправу через Днепр. От Дины требовалась малость – держать вертикаль, но даже это малое она выполняла из рук вон халтурно. На середине реки, где течение набирало обороты, она, заикаясь, призналась Туманову, что такую женщину с веслом надо поискать, они не в каждом водоеме водятся, а когда он отделался молчанием, затянула вполсилы «Кто это движется там по реке…», чем вынудила Туманова слегка запаниковать. Пришлось отвлечь ее разговором. История чисто армейская: он практически не выдумал – просто вспомнил. Сидящая на поверхности воды Дина напомнила. Сержант Бабалакин на втором году службы как-то ночью здорово надрался, совратив на пойло своего помощника по пулеметному расчету «младшего ефрейтора» (как он его называл) Цигунько. В невменяемом состоянии оба забрались в автопарк, угнали сломанный «Беларусь» (полгода не заводился, а эти только дыхнули – завелся) и благополучно сверзились с моста в Черноярку. Трактор дважды перевернулся и каким-то чудом встал на дно реки. Ефрейтор Цигунько выплыл – он умел плавать. Выкарабкался на берег и уснул мертвым сном. А сержант Бабалакин плавать не умел. Но жизнь ценил – что и позволило ему, наглотавшись воды, взобраться на кабину. Взору группы солдат, посланной спозаранку по следу «дезертиров», предстала картина почти библейская: посреди реки, освещенный бледно-розовым сиянием восходящего солнца, буквально на поверхности воды в позе роденовского мыслителя сидел Бабалакин и почему-то не тонул. Пока сообразили, что глубина реки в этом месте точь-в-точь совпадает с высотой трактора, прошло немало времени. А потом скулы болели от хохота…
    На этом месте Дина нашла в себе силы посмеяться и сразу потеряла равновесие. Бревно вильнуло крокодилом, Красилина успела пропищать про отсутствие чувства плеча и плюхнулась в воду, сверкнув ботинками. По счастью, дело происходило рядом с берегом, Туманов швырнул автоматы на узкую глинистую полосу под обрывом и нырнул. Вытащив на берег дрожащий комок, он стал нежными оплеухами приводить его в чувство. Отфыркиваясь, Дина ревела горючими слезами. Истерика вполне заслуженная. Напряжение, копившееся все эти дни, не могло аккумулироваться и храниться вечно – холодная вода послужила детонатором. Павел отнес ее под кустарник, положил на плащ-палатку, стал раздевать. Он сам здорово испугался – женская истерика, превышающая норму положенных децибел, способна взволновать даже циничное сердце. Он снял с нее липкое, превращенное в мочало обмундирование, стянул ботинки (все пальцы в мозолях, а ведь ни разу не пожаловалась), содрал казенную сбрую-бюстгальтер, казенные же панталоны и, прежде чем завернуть в покрывало, исцеловал всю вдоль и поперек – в губы, в шейку, в грудь, животик… словом, всюду. Наконец она успокоилась.
    – Туманов, ты настоящий сукин сын по женской части… – прошептала она, не открывая глаз. И уснула, укутанная, будто мумия египетская.
    Он пробормотал:
    – Не говори так, родная. Глазам стыдно, а душа рада – это верно. Но такого однолюба, как я, надо дубиной исправлять…
    Туманов укрыл свою подругу ветками и полюбовался на получившийся мерно вздымающийся холмик. Походил по окрестностям, присматриваясь к обстановке. Вечер надвигался с пугающей скоростью. Холодало. Мокрая одежда не грела. И мошкара, на которую он прежде не обращал внимания, стала донимать. Но обстановка не внушала опасений – можно было заняться личными делами. Он разделся, с ног до головы надушился репеллентом и, пройдя метров двадцать по течению, устроился в удобной «лагуне», здесь он выстирал с песком свои и Динкины лохмотья (интересно, оценит, когда проснется?). Вернулся, разложил в кустах подальше от людских глаз и нагишом забрался к Дине под холмик. Ночь любви не состоялась бы даже при обоюдном согласии. Она спала и исходила жаром. Туманов положил руку ей на голову – как на костер. Впервые за сутки он по-настоящему испугался. Первую половину ночи опять не мог уснуть. Женщина металась во сне, он сжимал ее, не давая разбуяниться, шептал нежные слова, идущие от сердца, ласкал, успокаивал. Иногда спохватывался и шарил позади себя, проверяя, на месте ли автомат. Посреди ночи Дина проснулась и слабым голосом стала жаловаться на скверное состояние. Лекарство в их распоряжении было одно. Зато универсальное. Он отлучился на минутку, притащил из леса кусок лопушиного листа, свернул воронкой, край подогнул и почти до краев наполнил оставшимся в бутылке коньяком.
    – Пей, родная. Но не смакуй, умоляю тебя. Выпей залпом, за маму, за папу, за себя, любимую… Будет легче, поверь.
    – Я умру, Туманов… – Дина опять расплакалась и по-детски стала размазывать слезы кулаками.
    – Не выпьешь – умрешь, – твердо пообещал Туманов и поднес напиток к ее губам.
    Это было пострашнее, чем лезть одной к Ордену в пасть. Но женское мужество не ведает предела – она выпила, долго кашляла, проклиная его, алкоголика старого, и через несколько минут затихла, впав в состояние, близкое к коме.
    А ближе к утру у него начались кошмары. Из суеты и бесконечных неурядиц, раздвигая колючей проволокой небо, вырастала БАЗА… Узкий тоннель, уходящий вниз… Пустые классы – полумрачные каменные мешки, наполненные отрицательной энергией… Бледный от нехватки солнечного света персонал, гадюки-сержанты, живущие на поверхности, а потому дико счастливые… Люди в белых халатах, сатанинские опыты над уйгурами… Волосатая лапа БАЗЫ… Она умеет сжимать горло и ввергать своего пасынка в пучину ужаса. Пасынок ушел, но она его достанет, будет мстить за побег, и как бы он ни изловчился, прирастет к нему жирной жабой…
    По пробуждении он первым делом схватился за Дину. Она не спала – смотрела на него огромными глазами. Личико белое, ни кровиночки. Жар спадал, но температура не уходила. Да и бог с ней, с температурой, главное, жить будет…
    – Эк тебя прихватило, – Туманов улыбнулся, проводя ладонью по ее впалой щеке. Она вздохнула и потянулась губами к его грубым пальцам.
    – Только не кусайся, – предупредил он.
    Съев последнее яблоко, они оделись в чистое (Дина не оценила его хозяйские способности, она их не заметила) и опять ступили в лес. Опять поплыли надоевшие ельники, кедрачи, редкие прогалинки с малиной и смородиной, на которые они набрасывались, как акулы на водолазов, и с жадностью набивали рты, словно кто-то отбирал ягоды. Кислятина раздражала желудок. Организм требовал не кормовых культур, а мяса, в крайнем случае рыбы или картошки, или хоть чего-нибудь человеческого. В одно из таких гастрономических умопомрачений Туманов не вытерпел – поднял «макарова» и подстрелил крупную птицу, похожую на тетерева. Она сидела на ветке и важно фыркала. Дофыркалась. Жадно схватив добычу – как Паниковский гуся, – воровато озираясь (звук выстрела – как это легкомысленно…), подал знак: тикаем. Километра полтора бежали. Перешли на рысь, далее на шаг, но до привала еще долго добирались, петляя и сбивая со следа охотников. Дина лежала в траве, жалобно стеная по поводу того, что загнанных лошадей надо пристреливать, а не кормить, а он под разверзшимся корневищем поваленного кедра разводил огонь. Перед жарением дичь надо отваривать, чтобы мясо не вышло жестким, но котелков у них не было, а ближайшая вода – в Енисее, так что поедание обугленной тушки вылилось в занятную процедуру. Туманов уплетал за троих, а Дина капризничала. Ей упорно казалось, что она потребляет что-то непотребное. Не то сухую змею, не то кузнечика-мутанта. Замечания о том, что австралийцы, к примеру, считают нормальной едой суп из хвостов кенгуру, жаркое из летучих белок и гуляш из червей, а рис в России появился лишь в период Русско-японской войны и вызывал среди солдат крайнее недовольство, не принесли пользы. Дина выкаблучивалась. Заявив, что всей этой нежити она предпочтет гуляш по коридору или самоедство, отказалась есть, откинулась на спину. У нее опять был нехороший вид. Болезнь продолжала триумфальное шествие в ее теле. Но иного выхода не было – предстояло пройти путь хотя бы до Тогола (километров двадцать), а собьются с пути – до любой трассы, идущей в Тогол.
    После обеда стартовали. Туманов вел ее за руку, осторожно переправляя через препятствия, натянуто пошучивая. Но шутки кончились, и видок у Дины становился все бледнее. Он стал считать километры – грубо, по шагам. На первом же сбился – попробуй удержи в голове все эти сотни и тысячи. Стал прикидывать по времени. Двадцать пять минут – зарубка…
    Примерно на шестом километре от места поедания дичи они вышли к хутору.

    С одной стороны полянка, с другой лес. «Цивилизация» – в низинке. Виден фрагмент подобия дороги через кустарник на северо-восток. Там же, на дальней оконечности хутора – допотопный «газик», полуразвалившиеся амбары, сараюшки. На полянке, перед оградой – море бурьяна. Ограда откровенно убога. За городьбой – крытый навес для дров, банька с трубой, шифером и занавесками. На дворе – трава. Дом – из двух половинок, соединенных встык. Слева обширный, двухэтажный, сколоченный из добротных бревен, справа – вытянутая низенькая пристройка, попроще. И на той, и на этой – двери, крыльцо побольше, крыльцо поменьше. В домиках явно обитают – занавески на окнах, горшочки, да и сам «газик» на заднем дворе – вовсе не прошлогодней парковки.
    Туманов не пошел бы туда. И плевал бы на свое измождение, на сбившиеся биоритмы, на голод (или он не мужик, не может добыть приличную еду?). Рановато прибиваться к цивилизации, ох, рановато. Не за горами БАЗА – кто объяснит, где кончается ее зона влияния?
    Все он делал только ради Дины. Нельзя тащить по тайге загибающегося человека.
    Хуторок помалкивал. Ни собак, ни живности, какая-то странная обитель. Или ничего? Они подкрались с запада – на окне красовалась задернутая занавеска, и их никто бы не засек. Перелезли через покосившуюся ограду, миновали сортир, сколоченный из фруктовых ящиков, ржавую мойку и встали под сруб. Затаились.
    – Здесь недавно жили, – Туманов кивнул на умывальник. Через прохудившееся уплотнение между чугунным корпусом и «нажималкой» просачивалась вода. Стекала по штырю и через каждые девять секунд набухшей каплей срывалась в раковину. Бум…
    – Жили… – прошептала Дина, испуганно сжимая автомат. – Пока были живы…
    Из дома – ни звука. Туманов медленно вышел к крыльцу. Трава у дома приятно гасила звук шагов. Пройдя несколько метров, он обернулся.
    – Стой на углу, не шевелись. Подам знак – стреляй во все живое.
    Красилина поежилась:
    – Какой знак?
    – Песню запою, – огрызнулся он.
    Медленно (еще медленнее, еще…) поднялся на крыльцо и приставил ухо к двери. Не уловив признаков жизни, пожал плечами и постучал.
    А в ответ ни гу-гу…
    – Слушай, Туманов, – громко зашептала от угла Дина, – а чего тут вообще люди делают? Ни пасеки, ни фермы… Даже пса шелудивого нет. Маленький огородик за домом, но до того крохотный… Там, по-моему, кроме картошки, и не растет ничего.
    – Дача у них тут, – проворчал он тоже шепотом. Еще раз постучал и, сложив ладони фонендоскопом, начал слушать. Потом подергал дверь. Заперто.
    Ладно, хоть картошки молодой наберут.
    Он подал знак: встань к крылечку. Спрыгнул вниз, перешел к пристройке и снова приступил к методу тука.
    И тоже никто не пожелал откликнуться.
    – Какая-то странная это контора, – протянул Туманов задумчиво.
    Дина вяло улыбнулась:
    – Закрытого типа.
    – Примерно, – согласился он. – На все замки. – И опять застучал. На сей раз громко, напористо.
    Дверь отворилась почти бесшумно (мажут петли-то…). Но не в пристройке, а основная, которую Туманов уже безрезультатно опробовал. Появился «закрытый тип» довольно экзотической внешности. Туманов и Дина одновременно вскинули автоматы.
    А тип равнодушно глянул влево, прочертил глазами дугу, глянул вправо и сдержанно похвалил:
    – Очень страшно.

    «Так вот вы каков, Порфирий Иванов», – в смятении чувств подумал Туманов. – Экзотика – не могу…»
    Тип был очень бородат. То есть растительность в его облике занимала главенствующее и подавляющее место. Волосы до плеч, борода до уровня крестика, которого не было, но который смотрелся бы очень уместно, учитывая бледную худосочность типа, серую рубашку до колен и возраст, давно перешагнувший за «полтинник». И глаза, щедро дарующие миру всепрощение. Иначе говоря, к двум автоматам, готовым изрешетить его до неузнаваемости, он не отнесся всеотрицающе. Даже не оробел.
    – Долго не открывали, – укорил Туманов.
    – Имеем право, – в общем-то, логично пропел тип.
    В его позе и лице не было ничего угрожающего. Блаженный на вид дядька, похожий на отшельника. У каждого свои странности, а в глухой тайге любые закидоны допустимы.
    – Извините, – опомнился Туманов, – не хотелось бы давить на вас вот этим делом, – он сместил ствол со лба типа на его живот. – Но, кажется, вынужден…
    Дядька снисходительно улыбнулся:
    – Молодой человек, давайте не делом, а словом. Итак?
    Мужчина не был утонченным интеллигентом, хотя и не казался прирожденным лаптем. Он был… просто никаким (хотя и образованным). Это очень плохо, когда не можешь составить о человеке хотя бы поверхностное впечатление.
    – Со мной больная женщина, – прояснил Туманов. – Ей нужно отлежаться. Хотя бы сутки.
    – Проходите, – человек подвинулся, освобождая проход. – Разберемся. Я вас понимаю.
    Это счастье – когда вас понимают. (А несчастье – когда раскусили).
    – Вы здесь живете?
    Человек кивнул:
    – Живем.
    Туманов переглянулся с Диной. С тем же успехом он мог переглянуться с сонной совой. С этой минуты он должен полагаться на себя, а не на тетю.
    – Вы один живете?
    – Ну что вы, – человек степенно покачал кудлатой головой, – нас на этой заимке четверо. Четыре черненьких чумазеньких чертенка, знаете ли…
    – Почему? – насторожился Туманов.
    – Почему? Странный вопрос, – дядька задумался. – Это обусловлено исторически. Послушайте, молодой человек, вы можете идти своей дорогой и не спрашивать. А можете войти. Или вам особое приглашение нужно?

    Он не баба, у него не развита интуиция столь гипертрофированно. Он знал одно – женщине, во избежание летального исхода, нужны нормальные условия. Убеждая себя, что беспокойство – это воображение, направленное в ненужную сторону, он вошел в дом. Здешнего Порфирия – немощь ходячую – он мог бы убрать в любую минуту: боковое зрение развито, удары локтем с видом на разрыв селезенки – не забыты. Плохо, у Динки «чердак» не варит, ну да ладно – лишь бы ходила… Узкие «сени» и непропорционально вытянутый «аванц-зал», уставленный «рундуками», издающими смертоносный запах вяленой рыбы (вот основное занятие хуторян; стало быть, река не за горами)… Маленькая кухонька с буржуйкой и луковыми ароматами. Просторная горница без излишних интерьерных завитушек – на полу грязь, рыбья чешуя. Помело присутствует, но явно не в фаворе. В дальней стене приоткрытая дверь – очевидно, в пристройку. На столе – незатейливая бутыль с самогоном, двое сидят – чавкают, третья покуривает, щурит глазки и балует с посудной тряпкой. Время обеда.
    – Входи, гостек, – осунувшийся малый, по дерганому виду либо наркоман, либо большой поддавала, запросто подмигнул.
    – И автомат опусти, не забирает, – не отрываясь от похлебки, проворчал второй – лысоголовый, одетый в жилетку на голое тело, с породистым лицом и сбитыми плечами (Туманов с ходу окрестил его «сбитнем»).
    Мужиковатая молодица лет тридцати вульгарно ощупывала Туманова черными глазками. Девица явно на любителя. И прикид не от Шеррер. И молчит, словно на «омерту» подписалась. А поддавала между тем заметил стоявшую в проходе Дину и невероятно удивился:
    – Ваиньки?.. Голуба! Заходи, заходи, ну чего ты там маешься, как неродная?
    – Прекрати, – негромко, но отчетливо произнесла молодица. Поддавала вздрогнул, вроде бы даже втянул голову в плечи. После минутных раздумий, отражающихся на физиономии, отложил ложку и потянулся к бутыли. На тыльной стороне ладони обозначилась татуировка: жирный крест и четыре точки – по одной в каждой четверти креста. В блатном мире сия примета – четыре года отсидки. От звонка до звонка.
    «Угораздило», – расстроился Туманов.
    – Садитесь, гости дорогие, – деловито пробасил «сбитень» и ткнул увесистым перстом в незанятый край стола, – царских яств не обещаем, вискарей, извиняйте, тоже, но горбушка со щецами найдется.
    – Лавочку придвигайте, – оскалился дерганый.
    – А ну, Тамарка, подсуетись, – «сбитень» строго глянул на молодицу. С этим фраером деваха, похоже, не собачилась – послушно снялась и убралась в кухоньку, где сразу принялась греметь кастрюлями.
    – Пристанища просят люди, – нараспев промурлыкал первый, – женщина у их больная. Не откажем, мужики? Потеснимся?
    – Не откажем, – «сбитень» твердо кивнул бритой головой.
    – Милости просим, – осклабился «поддавала».
    Беспокойство не унималось. Веселье в компании с урками – занятие не привлекательное, тем более когда вынужден контролировать не только каждое движение, но и Динку, медленно ввергающуюся в коллапс. За ней требовалось неустанное наблюдение. Женщина держалась из последних сил – есть отказывалась, присела на лавочку и, зажав автомат между коленями, стала глядеть на Туманова влажными глазами. То краснела, то бледнела.

    – Иди, мужик, пожуем и отбуксуем твою зазнобу в голубятню, пускай отлеживается, – приговаривал бородатый, степенно помешивая ложкой в миске с варевом. – А то смотри, коль девка твоя и вправду хренова, можем и сейчас. Уж больно видок у нее так себе. А, услада, ты как прилечь?
    – Я подожду, – прошептала Дина, – вы кушайте, кушайте…
    – Крепкая баба, молодца, – рассудительно заметил «сбитень», разливая по ржавым кружкам остатки самогонки. – Ну давайте, братва, поехали. Будемте здоровы.
    Самогон был слабоват – не крепче винного напитка. И сивушными маслами перепичкан. Но, впрочем, щи, на которые Туманов набросился после первой, прогоняя вставшую в горле тошноту, удались на славу – наваристы, ароматны. Он выхлебал миску и не моргнул.
    – Путный мужик, – с хитринкой заметила деваха, закуривая новую сигарету. – Ну-ка, давай котелок, еще налью. Любим мы таких, которые и пожрать, и выпить… Ты и поработать, наверное, не промах, ась, мужик?
    – И пострелять, – хмыкнул «сбитень».
    Туманов не ответил. Он и помолчать был не промах.
    – А ну-кся, Васька, сгоняй до реактора, проведай, как он там фазотронит? – распорядился бородатый.
    – Гы-гы, – «поддавала» придурковато оскалил прыщавый рот. Полудюжины передних зубов у него не хватало, остальные напрочь съела гниль (где-то на «зонах» родина щедро наградила парня цингой). Не сказав вразумительного слова, он резво подскочил и шмыгнул в пристройку, откуда быстро донесся стук отодвигаемой крышки подпола.
    – Реактор? – удивился Туманов.
    – Самогонный, – буркнул «сбитень».
    – Ну ты необразо-ованный… – протянула деваха, являясь из кухни с новой миской похлебки. – Давай, топчи. Тебя как звать-то, тьма некультурная?
    – Да-да, сообщи, мил-человек, свои реквизиты, – пропел бородач.
    – Деньжат в банках не храним, – подыграл Туманов. – Мы народ несложный… Савелий Влюбченко, – как бы представился он. – А это Натаха, законная жена.
    Взоры присутствующих обернулись к Дине, которая, отдохнув, вроде стала оживать. Бородач хлопнул в ладоши.
    – Тамарка, еще миску! Гулять так гулять!
    Сгибаясь под тяжестью бутыли с мутноватым содержимым, появился «поддавала».
    – А это Васька Зарубин, – представил бородач, – Василий, едри его, Блаженный.
    Разлили по новой. Бородача, как выяснилось, звали Петр Леонидович Жерех, деваху-бандитку – Тамарка Карпищева, а угрюмый «сбитень» был отрекомендован как Прошка Есаулов – хахаль ейный.
    Туманову плеснули больше всех.
    – Не многовато? – засомневался он.
    – Не боись, парень, жри, – мрачно хохотнул Есаулов.
    Жерех поддержал:
    – Мы ж не япошки – потреблять саке фарфоровыми мерзавчиками, предварительно доведенное до комнатной температуры… Фу, блядство какое… У нас, паря, своя закваска. Давай, не жмись, хлестани. Перепьешь – мы тебя наверх откантуем – с женщиной твоей там и заночуете. А Васька Блаженный не барин – в сенцах переспит. Верно, Васька?
    – Гы-гы, – дурковато выразил согласие Блаженный, – нам, татарам, без разницы, Петр Леонидович.
    Один из неприятных аспектов текущего действия заключался в том, что физиономия Жереха была Туманову знакома. После второй кружки это понимание самым недобрым образом усилилось. Но не голос. Столь напевные словеса до сего дня он слышал только в исполнении не слишком одаренных актеров. Знакомым было лицо. Сними с него бороду и омолоди лет на десяток, он бы вспомнил. А так не шло. Внимание рассеивалось, да еще эта сбивающая с панталыку борода, делающая контуры лица лишенными законченности и меняющая человека кардинально. Что-то из ретро. Из изредка всплывающего в памяти бытия оперуполномоченного Железнодорожного РОВД, когда он был легален и ловил преступников.
    – А вы кем будете, мужики? – спросил Туманов, заедая пойло перепревшим в подвале огурцом.
    – А ты не бери в голову, земляк, – посоветовал Жерех. – Рыбаки мы. В Тогол рыбку сплавляем. Живем в Запьяново, а тута у нас фазенда. Не шибко благоустроенная, сам видишь, но свыклись. Тут река под боком, может, заметил? Таймень охреневает просто… На протянутую руку бросается. Сардон, кондевка – кишмя кишат, а их не ловит никто – в падлу – выбрасывают. А к августу и вовсе хохмарь начинается: тогунок – рыбешка такая меленькая – выходит из Енисея и вдоль бережка плывет в верховья – рожает она там. На хрена? – не ведает никто. Свихнутый, наверное. Его тралом можно брать, и тоннами, тоннами… – белесые глазки Жереха зажглись азартным блеском. – А рыбка в своем роде уникум. Из воды достаешь, сразу в соль – через три минуты за хвост рожей вверх поднимаешь: не падает – считай, готово. Жри на здоровье… Быстрое питание. А вкус – о… Куда там крабам с лангустами…
    – Браконьерничаете, стало быть, – усмехнулся Туманов. Вроде бы и не осуждал (куда уж тут осуждать: сидеть посередь рыбкиного изобилья и не попасть в браконьеры – дураком надо родиться), но компашка выразила ему свое недовольство.
    – А ты рыбнадзор? – фыркнула Тамарка.
    – Не-е, он шибко идейный. Правильный, – пробасил Есаулов, – жизни не нюхал. Вот кому показать надобно жизнь-то.
    – Вах-вах, – встрепенулся Блаженный. До этого он с аппетитом жрал пойло и откровенно пялил косяка на не примкнувшую к застолью Дину.
    – А ты сам-то, умник, каких кровей? Чем промышляешь со своей бабой? – полюбопытствовал бородатый.
    Версия у Туманова имелась, хотя и настолько тупая, что бесила – как будто была не собственного изобретения, а навязанная. Но иной не было.
    – Сам работаю в службе безопасности одного банка. Вернее, работал, пока не лопнула лавочка… Может, слышали – банк «Эллада»? Нет? А жена журналистка, из газеты «Декада», три раза в месяц выходит. Новая газета, полгода назад образовалась. Поступила информация, как у них говорят, из непроверенных источников, что на одной из заброшенных баз Министерства обороны недалеко от Медвежьего ущелья под «крышей» МЧС орудует заводик по производству наркоты из химии…
    Уж больно официально у него выходило. Почувствовав фальшь своих слов, Туманов заткнулся.
    – Ну и что? – Есаулов недоверчиво взглянул и покорябал квадратный подбородок.
    – Как что? – удивился Туманов. – Письмецо позвало в дорогу, вот что… Мужики, вы не понимаете, это же крутые бабки! Любая горячая актуальная информация – это крутые бабки. Завсегда найдутся люди, готовые за нее платить. Не за тенденциозное освещение, не за фуфло на палочке на потребу толпе, а за объективность – чуете разницу? А при нашей-то нищете – да разве пройдешь мимо? Вот кабы имел златые горы…
    – Ну и как? – растянул зачем-то рот до ушей Жерех.
    – А никак. Одно утешение – плох моряк, не болевший триппером. Все познать надо, дурное это место, люди. По башке надавали, аппаратуру отобрали; кабы не отбились, – Туманов выразительно постучал по газовой каморе «калашникова», – давно бы под кустиком отдыхали. Еле ноги унесли…
    – Нашли свой лагерь? – Тамарка равнодушно зевнула.
    – Пытались. Что-то там безусловно есть. Парни с оружием блюдут свои цеховые интересы. И даже больше.
    – И кое-что еще, о чем болтать не надо, – загадочно пропела Тамарка.

    И вдруг он уловил сигнал тревоги. Застучал молоточек под черепной коробкой: тики-так, тики-так… Он скосил глаз направо: так и есть. Дина подавала знак. Может, больше прикидывалась, чем умирала от недомогания? Полуприкрыв веки, она чуть сползла со стула и слегка, почти незаметно, двигала правой рукой ладонью по коленке – из стороны в сторону. На воровском «глухонемом» – сомнение, подозрение. Жест широко применяем. Нет нужды говорить, что воровские символы и жесты с давних пор используются не только обитателями тюрем и колоний, но и их теоретическими антиподами. Вряд ли она пытается пресечь его треп. Последний уже свершился. Поздно пить боржоми после драки. Заметила то, что в пылу вранья прошляпил он. Кто-то многозначительно переглянулся, подал знак… Но не явно – в противном случае она бы давно открыла огонь и положила всех на пол (ей не привыкать). Значит, сомневается, а вдруг причудилось?
    Жерех изогнулся угрем и плавно поднялся из-за стола. Контроль! Патрон в стволе, надо быстро отвести предохранитель…
    – Задолбала ваша птичья водичка… – пропел бородатый. – Сейчас мы с тобой, парень, коньячка врежем и побухтим за жизнь тяжелую…
    Он зашел Туманову за спину и стал возиться в навесном шкафу, наводя тень на плетень. Если что и замыслил, то зря он так. Подобные номера не проходят. Для тертых калачей эти орешки – семечки. Павел отклонился, передвинулся боком вместе с колченогим стулом – дабы держать на виду этого мутного шаромыжника. И… на мгновение упустил из виду остальных. А Есаулов тоже был не лыком шит. Бесконечные отсидки развивают реакцию… Тяжеленная бутыль с самогоном, мирно стоящая между Тумановым и «сбитнем», вдруг понеслась ему в лицо!.. Такой пассаж он явно не предусмотрел. Да где это видано! Эта публика пожертвует, и весьма охотно, свободой, родиной, мамой, корешами, собой, наконец, но чтобы пятью литрами!.. Он опешил непростительно. Хватать бутыль не стал – глупо; хотел уйти, но не успел – емкость ударила в грудь. Не смертельно, но обидная потеря времени. Туманов только и смог вскочить на ноги, чтобы ударить вихрем – всех враз… Но резкий огонь прожег затылок – точно молния блеснула. Кто-то приложился к его голове тяжелым, чугунным (горшком, что ли?). Автомат из рук вынули, самого бросили лицом в стол, и последнее, что он услышал, был отчаянный визг Дины и отрывистые пожелания «блаженного»:
    – Ремешок на него накинуть! Ремешок!

    Прохлаждаться в «стране дураков» – мало резона. Неимоверным усилием, чуть почуяв проблеск в сознании, он заставил себя очнуться. В голове творилось что-то непотребное. Открой глаза – и мир завертелся бы каруселью, и он снова бы ухнул со всей высоты.
    – Куда его денем? – это, кажется, Есаулов. – В расход?
    – Убивать нельзя, контора на хвосте. Пусть сами решают, – а это распоряжался старина Жерех на правах старшего – рассудительный и… напевный.
    – Пустой лох – ни деньжат, ни барахлишка. Тьфу…
    – А ты вдуй ему в трубу – пусть знает наших, – ехидно выцедила Тамарка.
    – А ну цыц, малява! – рассвирепел Есаулов.
    – Не метай искру, Прошка! – опять вмешался Жерех. – А ну живо тащите их с кишкодрома. Этой дряни нам еще тут не хватало…
    Он почувствовал, как что-то острое, обжигающее вонзается в кадык. Боль была настолько пронзительной, он не выдержал, открыл глаза. Васька Блаженный баловался ножичком.
    – Ага, смерти боишься, падла?.. Правильно, больно будет, бои-и-иссь…
    Щербатая пасть ощерилась до ушей. Можно плюнуть в пробоину и не промазать. Но что с ним после этого будет? Он попытался пошевелить руками – никак. Связан. Спеленали как ребенка, уроды.
    Говорят, враги наши тоже смертны. Но когда?! Туманов закрыл глаза и прикинулся бесчувственным. Пусть режут, пусть пинают. Те и не замедлили. Серия торопливых пенделей отдалась в груди ноющей болью.
    – Ух, запечалился, козел! – заорал Блаженный. – А ну сделай чавкало попроще! Чего рот разинул, с-сука!..
    – Отпустите его! – завизжала где-то Дина. – Делайте что хотите со мной, а его отпустите!
    – Ух ты! – обрадовался Блаженный и перестал бить. Послышалось отвратительное бульканье, означающее плотоядный смех. – А че, голуба, это мыслище… Спаримся, да? Ну-ка, давай, мы тебя пощупаем…
    – Потенты и импотенты, в очередь! – истерично захохотала Тамарка.
    – Не красавец я, конечно… Но впарить могу… – бормотал, отдаляясь, Блаженный. – Ну, не шурши, не шурши, голуба, давай по-любовному…
    – Убери свое хрюкало, сволочь… – хрипела Дина. – Умойся сперва, а потом лезь…
    Жерех с Есауловым дружно хохотали.
    – Васька, ты бы, блин, и впрямь помылся? Сопли висят, а к бабе порядочной лезешь.
    Раздался звук раздираемой ткани и отчаянный Васькин вопль:
    – Урою, падла!.. Зарежу!!! Она мне руку прокусила, мужики-и!..
    – Не подходи… – хлесткий треск пощечины, короткий крик Дины. Туманов заскрипел зубами. Волю бы рукам – ему и полминутки бы хватило разделаться с бандой.
    – Все, отставить! – рявкнул Жерех. – Они нужны Кудлатому без синяков и спермы! Относи в подсобку. Прошка, давай мужика, а мы с Тамарой – эх, парой! – эт-ту с-суку…
    Напоследок его крепко двинули в висок. Бросили. Туманов поплыл, отчаянно пытаясь удержать сознание. До боли прикусил язык. Но боль не спасла. Он втягивался в трясину. В вонючую, густую, как повидло. Эх, Есаулов, что ж ты бросил коня?..

    А, очнувшись, он вспомнил, кто такой Петр Леонидович Жерех. Фото в профиль, фото в анфас – интеллигентный ублюдок, терапевт по специальности и носивший в богатой на криминал жизни фамилию Звалыгин. 93-й год, приговор суда – «тринашка» с конфискацией (где-то не досидел). Вел его дело не Туманов, а друг и напарник Лева Губский – успешно довел до скамьи и засадил сукиного сына на нары (оттого Туманов и в курсе; оттого и не знает о нем Жерех – потому что не пересекались их пути). Будучи участковым терапевтом, обходил Звалыгин квартиры богатеньких патронируемых им и вроде как их лечил. Эскулапом слыл неплохим, помогал словом делу («Здравствуйте, милейший, я ваш доктор Айболит, он под деревом сидит…»). Несколько раз увольнялся из районных поликлиник и переходил в другие, тоже районные. Видимо, зарплата невысокая, выдаваемая через полгода, – его устраивала. Для души работал. Последнее место трудоустройства – участковый врач Пятой железнодорожной поликлиники. Там и заметили правоохранительные органы странные вещи: как придет, скажем, Петр Леонидович на дом к богатому пациенту, так по прошествии месяца тот скоропостижно (от пули в голову) и умирает, а ценные вещи куда-то пропадают. Но заметили они это не сразу, а лишь после того, как поголовье богатых и больных на жилмассиве имени Героев-челюскинцев резко сократилось (чем не пропаганда «бедного и здорового» образа жизни?), и по домам поползли нехорошие слухи. Тогда и схватились за головы сыщики. И Лева Губский в их числе. Брякнули «смежникам» в соседние РОВД, сложили, отняли, прослезились… И хапнули всю банду: лично эскулапа, двух подружек-сбытчиц, троих грузчиков и фургон службы «Автосервис», на котором отвозили краденое по заточенным местам…
    Так вот кем мы были и кем мы стали, дорогой доктор. Хотя, с другой стороны, и непонятно – кем?
    Думай, верхняя конечность… Дина рядом, но без сознания – господи, как это прекрасно (то, что рядом, а не то, что без сознания). Худенькое тельце, личико серое, осунувшееся, руки за спиной и ноги связаны, сама скрючена. Не шевелится, еле дышит. И сам связан бельевой веревкой – ни почесаться, ни судорогу унять. Думай, конечность, думай… Помещение полутемное, скорее всего пристройка к дому. Так и есть – в углу подвальный люк с «реактором» – в него и лез Блаженный Вася за добавкой. Слева дверь на заколоченном гвоздями засове, за ней оконце амбразурного типа, в торцовой стене еще одна дверь – в дом. Помещеньице захламленное; все, что негоже – сбрасывают сюда. Шифер, гипсокартон, задрипанные ведра, резервные жбаны под самогон, старые валенки – эдакие заросшие, окрепшие, поседевшие мужские носки.
    И никаких колюще-режущих предметов. Разве что шифер – но попробуй о его волнистую грань разлохматить веревку.
    Бесшумно отворилась дверь (почему у них все двери бесшумные?), и в проеме возникла физиономия Жереха-Звалыгина с сигаретой во рту. За его спиной хохотала компашка.
    Некрофил долбаный. Рожа бледная, борода во все стороны, немытая, нечесаная… Туманов машинально закрыл глаза – противно. И напрасно. Малейшее движение век не укрылось от ублюдка.
    – Мы исполнители, парень, – эдак волнисто и обволакивающе промолвил Жерех, – ты вини не нас, а этот мир греховный, в который ты влез, как окурок в кучу дерьма… Так что уж не обессудь, смирись и пой.
    Развивать тему не стал, пыхнул дымом и плавненько прикрыл дверь. Теория знакома: ищи вину в грехе, а не в грешнике… Так думай же, верхний концевик туловища, думай. Что у тебя в карманах? Ничего. Что и было – по-любому выгребли. Что у Динки в карманах?.. Перочинный ножичек твоего любимого сержанта Безлошадного? Хороший ножичек, добрая фирма «Викторинокс» делала. Особенно незаменим точить перья. Интересно, принято ли у урок обыскивать женщин? Куда она клала нож? – в карман галифе, в правый, снаружи он не виден, галифе настолько мешковатое – хоть любовника скрывай. Никто не увидит.
    Туманов уперся коленом в пол; кряхтя, сдал назад. Еще уперся, еще сдал… Нащупал связанными руками коленку Дины. Стал толчками передвигаться вверх. Зона кармана, пусто… Женщина очнулась.
    – Туманов, что ты делаешь?
    – Ухаживаю, – отозвался он. – Это что за нога? Не соображу я, Дина…
    – Это моя нога… – она всхлипнула.
    – Твоя, твоя. Не отберу. Левая, правая?
    Она задумалась. Потом неуверенно сообщила:
    – Левая. А тебе какая нужна?
    – Правая.
    – Правая рядом. Дать?
    – Ляг на спину и не трепыхайся.
    Дальнейший процесс поиска химерического ножа сопровождался кряхтением и довольвно забавными телодвижениями.
    – Не могу достать… – хрипнул Туманов. – Глубокий карман, зараза… У тебя тут какой-то платок, пуговица, шишка еловая… Дина, ты как сорока…
    – Не юродствуй, это предметы первой необходимости… Ладно, рви карман.
    – Легко сказать, – он напряг плечи. – Ну хорошо, попробую…
    Потом у него долго болели плечевые суставы (это на словах легко, а вы попробуйте). Зато настроение поднялось. Минут через пять снова заглянул Жерех. Пленники лежали в прежних позах.
    – Жалобы, пожелания? – голос вожака был ласков, а глаза, наоборот, холодны и дьявольски злы.
    Туманов пропел какую-то абракадабру на языке эльфов. Жерех поморщился:
    – Не слышу.
    Он пропел на пол-октавы выше. Сделал жалобные глаза.
    – Не слышу тебя, человече, – бородач вошел в пристройку и приблизился. Дверь прикрылась.
    Тут Туманов и метнул нож. Неудобно, с вывертом, но он этот бросок отрепетировал, и вроде получалось. Плечо вверх, руку сбоку – по дуге, выпускать лишь в тот момент, когда прямая рука и нож составят прямую линию до цели… Крохотный перочинный ножик по рукоять вошел Жереху в шею, перерезав яремную вену. «Терапевт» пошатнулся. Схватился за рукоятку и, выпучив глаза, недоверчиво уставился на Туманова. Кажется, дошло. В жалкие секунды недоверчивость сменилась ужасом. Конечно, ситуация аховая.
    – Ножик не вынимай, – посоветовал Павел, поднимаясь с пола и поднимая Дину. – Кровушка польется, не обрадуешься. Приляг, полежи.
    А кровь уже просачивалась. Не отводя от горла рук, убийца невинных богачей прислонился к стене и стал сползать на дырявый алюминиевый таз. Лицо обрело предсмертную серость, он попытался что-то выжать из горла, но выжал страдальческий хрип.
    – Остаешься за старшего, – Туманов серьезно взглянул Дине в глаза и провел ладонью по бледному личику: – Будь ответственна. Скоро уйдем, не волнуйся.
    Он вошел в горницу, напустив на себя независимый вид. Деловито так, по-будничному. Банда продолжала пировать. Осколки разбитой бутыли валялись неприбранными, место выбывшей из строя заменила новая. Впрочем, участники трапезы не налегали, сосуд оставался почти нетронутым, вероятно, кого-то ждали. Автоматы стояли под окном, там же валялся вывернутый вещмешок.
    Туманова встретили не особенно радушно.
    – Гаси его! – завопил Блаженный.
    Тамарка испуганно вскинула глаза. Есаулов нахмурился и стал медленно подниматься. Васька Блаженный намылился за автоматом… Туманов вертанулся юлой, сотворил вспомогательное фуэте и отбросил ногой Есаулова. А Васька, огретый кулаком в челюсть, издавая пронзительное верещание, полетел в угол. На пару минут – не боец. Тамарка нырнула Туманову под руку, но он уже ждал (он с бабами, как пионер юный – всегда готов; народец не из легких) – схватил ее за волосы на затылке и что было силы отбросил в дальний угол, как кошку. Не лезь, женщина! Есаулов тем временем грохнулся на спину, жилетка распахнулась, и высветилось наколотое добротной вязью «тату» – большие буквы: ЛЕБЕДУН… «Любить ее буду, если даже уйдет навсегда»… Тамарку, что ли? Или некий пройденный этап, ошибку юности? Да «лебедИ», не жалко. Павел кинулся к оружию, но Лебедун оказался прочнее, чем должен: поджал ноги и выбросил их в толчке. Тяжелый березовый стол опрокинулся на Туманова. Он отпрыгнул, но поскользнулся, не удержал равновесия. Все посыпалось на голову: плошки с картошкой, самогон, чугунная сковорода, тяжелый охотничий нож в жиру… Есаулов, невзирая на габариты, был уже на ногах и обогнул стол. Вставать поздно. Изображать «лисапед» – не с руки (точнее, не с ноги). Туманов сцапал нож, перекатился в сторону, избегая пинка, и резанул ножом по голени – мощно, до кости. Прием грамотный – на ногах сосуды крупнее, чем на руках. Их повредишь – кровь не остановишь, и потеря сознания гарантирована (а еще лучше повредить голеностоп – тогда не то что драться – стоять невмоготу). Есаулов закричал от боли – Туманов хлестнул по второй ноге, выполнил сложный танцевальный элемент и уже был на ногах.
    – Прохор! – заверещала Тамарка. Туманов прозевал момент – она налетела злющей бестией, вцепилась ему в лицо, в волосы, стала рвать с корнями. Не смертельно: чувство мести крепит потенциал, но баба есть баба, царапины ногтями на щеке – предел ее возможностей.
    Но кое-кто считал иначе. И тоже не прочь был постоять за своего мужика. Мощный удар металлическим предметом в висок сразил бестию. В ушах загудело. Пальцы разжались, и Тамарка с разбитым черепом рухнула под ноги. В кадре осталось пятнистое лицо Динки и тяжелая чугунная сковорода с прилипшей горелой картошкой…

    Что называется, убить по-русски. Сковородой. Какой же лютой ненавистью надо исполниться, чтобы обрести такую силу… Острая нижняя грань расколотила череп, как перезрелую тыкву. Осколки височной кости вгрызлись в мозг, и смерть наступила мгновенно – как от пули… Туманов отвел Дину к двери, обнял на мгновение и нежно поцеловал, чтобы не думала чего.
    – Ты умница, Диночка. Не думай ни о чем, постой здесь.
    Беглый осмотр. С Тамаркой никаких неясностей. У Есаулова обильное кровотечение, он теряет сознание. «Корифей» в подсобке, не снеся нечеловеческой боли, вырвал нож и захлебнулся в собственной крови. Василий делает вид, будто он тоже готов. Туманов поднял его за шиворот и, трясущегося, пинками выгнал на середину комнаты.
    – Жить хочешь, сучонок?
    – Да-а!.. – Блаженный рухнул на колени, вытянул руки и воздел к небу слезящиеся глаза. Да-а!.. Не убивай!..
    – Тогда быстро на бочку – кто такие и кого ждете.
    Блаженный лопотал так быстро, что Туманов не поспевал воспринимать информацию. Пришлось вломить парню и объяснить, как надо. Эти четверо смелых не были ни рыбаками, ни охотниками. В банде Жереха состояли с лета прошлого года. Орудовали в Красноярске. Одних грабили, других убивали. В марте по наводке одного «голубоватого» крупье при казино «Стефания» наехали на квартиру крупного барыги. Барыгу с женой, как водится, в расход, вещички – по хатам. Потом выяснилось, что наехали не на того. Барыга оказался любимым свояком тамошнего алюминиевого королька, а жена его, соответственно – родной сестренкой. «Алюминиевая» ментура работает не в пример традиционной – щепетильно. Словом, налетчиков вычислили (пожадничали – слишком рано спихнули шмотки). Королек и тамошний криминалитет, разумеется, одна лейка – «ориентировку» дали по всем подразделениям – от братвы на «мерсах» до нищего на паперти. Самый смертный из всех смертных приговоров. Крупье насадили на ограду Центрального парка (второй позвоночник нарастили); перекупщиков утопили в Енисее, а Жереху, дабы не загреметь в преисподнюю, пришлось проявлять недюжинную фантазию. Когда-то он по темному делу подмазал одному крупному «отморозку» из краевого Управления ФСБ (по совести сказать, помог упрятать нежелательный труп) – да и нынче до посинения клялся в верности. «Отморозок» думал недолго. И «отцы» дали «добро». Банда сгорала, деваться некуда, в любом городке найдут и примерно накажут – чем не повод насадить негодяев на крючок? Горе-налетчиков перебросили на «вертушке» с оказией в тайгу, недалеко от базы Ордена, выделили хутор и приняли присягу на верность. «Пока живите, – сказал представитель известной конторы. – Дважды в день будет заезжать патруль – докладывайте о текущей обстановке. С хутора ни ногой. Все нужное доставим. А ближе к осени появится крупное дело, вот там и востребуем ваши таланты…»
    – Какое дело? – не понял Туманов, – какие таланты?
    – Откуда я знаю? – забурчал Блаженный. – Ну, убить кого-нибудь, ограбить… Петр Леонидович, он только и умеет, что убивать да грабить… Он и меня втянул, а я ведь никого, никогда, даже пальчиком… Не верите?
    – Верю, – сказал Туманов. – Кто сегодня должен прийти?
    – Откуда я знаю? – опять заныл Блаженный, – Это с Жерехом договаривались, а не со мной… Сюда часто наезжают – в камуфляже, на машинах… Забирают самогон и уезжают…

    Болезнь отменялась, да и Дина в пылу войны забыла о своем недомогании. Блаженный быстренько получил прикладом в ухо и отбыл в страну цветных иллюзий. В дикой спешке побросали в вещмешок картошку, пласт вяленого мяса, Туманов подсчитал боезапас – на два автомата восемь магазинов, граната, идеально сбалансированный охотничий нож. Подсумок – на пояс, Динкин – в мешок, каждому по автомату – и рысью из дома.
    Туманов выволок ее на крыльцо. И оба остолбенели… «Вот лапша…» – подумал он. Страх – могильный холод – пополз по спине. Неустойчивое везение – такая легкая выручалочка на все случаи жизни – закончилось быстро, не успели опомниться. Метрах в семидесяти от крыльца, за рассадником полыни и догнивающей оградой, стоял заграничный грузовичок-вездеход с обрезанной кабиной и поперечными дугами поверх кузова. В кузове люди в военном, человек десять. Раздавался беспорядочный смех. Два парня в шутку боролись. Остальные болели – большей частью с применением ненормативной лексики. У раскрытой кабины белобрысый здоровяк болтал по рации. Еще двое перелезли через ограду и, давя сапогами полынь, приближались к дому. Молодые, за плечами – автоматы, по-партизански перевернутые прикладами вверх, камуфляж до пупа расстегнут. У одного руки в карманах, походка расслабленная, идет, посвистывает. У другого кепка на затылке, в зубах стеблик мятлика. «За самогоном прут», – сверкнула в голове Туманова мысль.
    Спасибо, хоть не штурмовая группа – ни гранат, ни защитной амуниции. Так, шелупонь лесная. Ездят, ворон пугают. С понтом дела патрулируют… Узрев выходящих, оба остолбенели. Первый вылупил глаза, второй открыл рот. Стеблик выпал.
    – Леха… они! – проняло первого.
    Леха опомнился. Вот это да! Стащил с плеча автомат и присел в траву, лихорадочно передергивая затворную раму. Но Туманов успел прежде – никаких передергиваний, патрон в стволе. Трескотня автомата нарушила лесную идиллию. Метелки полыни полегли, точно шашкой срубленные. Леху отбросило затылком в бурьян. Второй не стал дожидаться его участи – рыбкой сиганул за кочку и сделался там невидимым в бурном разнотравье. Туманов перенес огонь на другую цель и, кажется, попал – сбил с кузова человека, он с воплем рухнул на кочку. Паника была недолгой, застучали ответные очереди. Слева от крыльца разлетелось стекло. От распорки, поддерживающей навес, отлетела увесистая лучина и шлепнула Дину по щеке. Вывела из отупения.
    – Мамочки… – Красилину отшатнуло к двери.
    Автомат поднять не сподобилась. Да и не надо. Пригнув ей голову, Туманов распахнул ногой дверь и втолкнул женщину обратно в сени. Клацнул засовом. По бревнам уже стучало: опомнившись, вояки открыли шквальный огонь. Сейчас пойдут… Следующая дверь – узкое помещение, уставленное «рундуками» с рыбой. Слева крошечное оконце, справа «парадный» проход в основную часть дома – там бардак и неприбранные трупы (впрочем, не все трупы, это тоже не радует).
    – Не верю… – прошептала Динка белыми губами.
    Туманов обозлился:
    – Верю, не верю… Тоже мне, Станиславский. Помогай, Дина, не сачкуй…
    Он развернул ближайший «рундук», издающий далеко идущую вонь, и, поднатужившись, передвинул его к двери. Затрещали половицы. Красилина металась, не зная, чем помочь. Пристраивалась то с того боку, то с этого – больше мешала, чем приносила пользу. Заблокировав вход, Туманов выдвинул еще один «рундук», воздвигнул его посреди помещения:
    – Падай сюда…
    Они скрючились за ящиком в три погибели. Стрельба продолжалась. Убавилось число стволов, но интенсивность увеличилась. Группа прикрытия работала. Потом стало тихо.
    – Сколько их? – шепнул Туманов. – Не заметила?
    – Человек двенадцать… Не заметила…
    – Значит, уже десять. Ч-черт…
    Он подавил чувство отчаяния, втянул воздух, начал слушать. Дина вцепилась в его рукав, тоже затаилась. Павел попытался припомнить расположение помещений. В окна вряд ли полезут, не та специализация. А если и полезут, он услышит звон и сразу догадается, откуда тот раздается, и успеет разобраться. Но это вряд ли. Если сунутся, то в двери – это самое простое… Подтверждая его слова, ударил новый шквал огня – стреляли совсем рядом. На крыльце… В наступившей тишине затрещала входная дверь. Серия ударов, скрежет ломающегося дерева, и снова залп по второй двери. Вот где держись…
    Пули пробивали древесину, разлетались по комнате, хищно подвывая. «Рундук» защищал от огня, но от рикошета, как ни надейся, не защитит. Помолиться надо. Надеяться, верить и так далее… Потом стали пинать по двери. Придвинутый сундук для первого натиска оказался серьезным препятствием, дверь отворилась на пару дюймов, а дальше ее заклинило – угол ящика уперся в стык половиц.
    – Туманов, мы должны умереть достойно, – вдруг каким-то замогильным тоном вымолвила Дина.
    Павел вздрогнул и глянул на нее с удивлением. Что за реквием?
    – А когда мы умирали недостойно? – резонно спросил он. Приподнял автомат над уровнем крышки ящика и опустошил магазин в хлипкую дверь. Гильзы попадали Дине на макушку. Она бросила «АКМ», втянула голову в плечи и заткнула уши пальцами.
    За дверью закричали. Кто-то рухнул на пол. Три-ноль. Ведем… Очередной вихрь огня принялся кромсать дверь в клочья… Такого напора еще не было. Пальцы в ушах не спасали – Дина пронзительно верещала, прятала голову Туманову в колени, тряслась, рыдала…
    Он вставил в автомат новый рожок. Прикинул расстояние – от укрытия до проема в горницу метра два. Не бог весть сколько. Можно бежать. Причем бежать по возможности быстро, чтобы потом не было мучительно больно… Дождавшись затишья, Туманов прошил ошметки двери двумя длинными очередями и подтолкнул Дину:
    – Пошла… В комнату…
    Подобрал ее автомат, выждал несколько секунд, еще раз выстрелил и перекатился в проем. От косяка дал новую очередь…
    Особых перемен в «обеденном зале» не наблюдалось. Перевернутый стол, ошметки еды, женский труп с разбитым черепом. Есаулов лежал смирно, меленько подрагивал, чего нельзя было сказать о Ваське Блаженном, который, упираясь руками в пол и отставив тощую задницу, пытался придать телу достойное положение. Голова у него, естественно, не варила. Случись обратное, Васька, несомненно, предпочел бы продолжить игру в жмурики.
    Мимоходом Туманов ударил прикладом Блаженного. В темечко. Бандит растянулся на полу. Прислушавшись, вошел в пристройку. Здесь тоже назревали проблемы. Прислонясь к стеночке, на алюминиевом тазу восседал мертвый Жерех, с ног до головы окрашенный кровью. Пялился перед собой. Забитая дверь ходила ходуном. Вот-вот держащие ее гвозди выпадут вместе с засовом. Тогда не отбиться, массой задавят. Самое время выпускать тяжелую артиллерию… Дождавшись, когда гвозди начнут вываливаться из гнезд, он вырвал чеку, подбросил гранату под дверь и кубарем вкатился в горницу. Захлопывая дверь, явственно слышал, как завыла в петлях та, с улицы. Сгреб в охапку Дину и потащил в угол – гранатка-то оборонительная, не слабо взрывается…
    – Уши заткни! – успел он крикнуть.

    Дом подпрыгнул. Мощная волна вынесла весь проем – вместе с дверью, рамой и гвоздями, – обрушила на Есаулова с Васькой Блаженным, похоронив их под развалами… Добивать надо. Иначе не успеть… Глотая дым, Туманов вывалился в пристройку и метнулся к двери на улицу, искореженной взрывом, через которую светило солнышко, голубело небо… Бандюга Жерех помер дважды – на этот раз от него вообще ни черта не осталось. Еще два трупа, разорванные в клочья, валялись кто как – один на груде разбитого шифера, другой зарывшись в старые валенки… Третий, крепко контуженный, бросив автомат, вяло удирал по двору в направлении забора. Глупый, влево надо бежать, влево, там сараи – это во-первых, и ближе – это во-вторых. Туманов аккуратно совместил прорезь прицела с мушкой и выстрелил в затылок бегущему. Беглец пролетел по инерции отрезок пространства, ткнулся грудью в ограду и, сотворив эффектное сальто, вывалился на ту сторону.
    Но дом – решительная западня. Соблюдая меры безопасности, Туманов вырвался на улицу и укрылся за бочкой с дождевой водой, к которой был подведен желоб с крыши. Дело шло к закату – солнышко сместилось вправо и почти не слепило глаза. Враг куда-то рассосался. Южная оконечность хутора предстала как на картине. Слева сараюшки, навесы для дров, по курсу – океан бурьяна, посреди – брошенный людьми вездеход. Справа – выступающая часть избы – там, за углом, крыльцо, где их пытались взять на шару. Людей не видно. Где они? Вовсе не праздный вопрос: каждый фазан желает знать, где сидит охотник. В сенях толкутся? В дом проникли? В обход подались?
    – Дина! – позвал он неуверенно. – Ты здесь? Не спишь?
    – Здесь я, Туманов, – эхом отозвалась из раскуроченного проема женщина. За косяком пригрелась. Умница.
    – За навес с дровами – бегом марш. И не задавай глупых вопросов, я прикрою. Пошла.
    Что-то шевельнулось в траве. Ах, маму вашу… Павел привстал над бочкой и прошелся огнем по бурьяну. За спиной зашуршала трава. Свои… Лучше не смотреть, как она бежит, а то сердце от страха выскочит… Он выстрелил оставшиеся два патрона, сменил магазин и снова осмотрелся. Дина уже за поленницей, глазками водит и знак ему подает – мол, тута я, а ты чего там припозднился? И тишина какая-то напряженная. Шестеро остались. Где они бродят?
    В доме – дружный топот. Проснулись наконец-то… Туманов выбрался из-за бочки, наставил автомат на бурьян и, стреляя от бедра короткими очередями, бросился к сараям. Кто-то встал в полный рост, начал бить по нему с плеча, прицельно, плюя на пули, которые Туманов посылал наобум… Но пока везло – невредимым он влетел за поленницу и рухнул на землю.
    – Дина, за сараи, живо, в лес… – вымученно выдавил Павел. – И не оглядывайся, беги на хрен отсюда, я прикрою…
    – Туманов, я люблю тебя, – вдруг сказала Дина.
    Он будто подавился словами и потрясенно на нее уставился. Сердце сжалось. До боли родной человечек, готовый на все, даже умереть ради него, сидел в грязи прозаических опилок и смотрел на него бесподобными глазами. Он помнил их озорными. Помнил жгучими, пьяными, помнил робкими, даже испуганными. Но никогда, даже в наглухо безнадежной ситуации он не помнил в них столько тоски, величайшей, всобъемлющей. Сведенной в абсолют… Неужели интуиция? Да к черту ее. Все к черту. Время побеждать любую интуицию. Даже женскую. Как можно предугадать полет пули?
    – Заявляю это тебе со всей ответственностью, – прошептала Дина. – Никогда не понимала это так остро, как сейчас… Туманов, не знаю, почему так происходит…
    – Займись делом, – жестко оборвал он. – А то никогда не узнаешь.
    Они нырнули за сараюшки и уткнулись в непроходимую стену кустарника. Не подвел нюх – учуял недоброе. Он остановился, пригнул Динку к земле, и вовремя – длинная очередь взломала заднюю стену сарая. Находись их головы выше – разбросало бы мозги по стене, и была бы это стена плача. Туманов выстрелил в ответ и, не распрямляясь, толкнул Динку в обратном направлении – возвращайся, возвращайся…
    Долговязый упырь выпрыгнул на них, как кукушка из часов. Видно, этот экземпляр и топал по дому, а когда увидел «фазанчиков», залетающих за сарай, припустил следом. Кто-то из своих и сослужил, выходит, ему недобрую службу: на возвращение дичи стрелок явно не рассчитывал. Дина тоже на встречу не рассчитывала – оторопев от неожиданности, споткнулась и шлепнулась ему под ноги. В тесноте сараюшек развернуться было негде – стрелок пытался поднять автомат, но Туманов ударил снизу по цевью – ствол подпрыгнул. Вояка увидел охотничий нож, готовый вспороть ему брохо.
    Пот градом хлынул на глаза, лицо перекосилось.
    – Нет, не бей! – взвизгнул вояка дурным голосом и прикрыл пузо ладонью.
    Как это не бей? Туманов отбил руку и погрузил идеально отточенное лезвие в живот, в район пупка. Неприятель выронил автомат и издал протяжный птичий вопль, вовсе не чуждый звукам леса.
    – Не свиристи, поздно, – Павел провернул нож, извлек из живота, вытер о вояку и оттолкнул его: долговязый завалился на спину.
    Внезапно Дина залилась тоненьким неестественным смешком.
    – Туманов, а ведь мы с тобой ведем с разгромным счетом: семь-ноль. Пять мячей осталось. Как думаешь, осилим?
    – Если не надоест, – он схватил женщину за руку и потащил вдоль сараев, полагая пробиться через северный двор…

    Не окажись окрестности хутора захламлены всевозможным мусором и застроены многочисленными сараюшками, их бы поубивали, как зайчат на лужайке. Но в том-то и дело, что обстановка позволяла некоторый маневр. Навались солдатня скопом, их бы враз домучили, невзирая на потери. Но приказа погибать у вояк не было, а добровольно не хотелось, поэтому, сев два раза в лужу, они сменили тактику, которая проявилась уже буквально на следующей минуте. Первый стрелок засел за «газиком», стоящим почти на опушке. Они отогнали его из обоих стволов – причем Дина лупила лишь бы как, отчаянно боясь своего автомата, а Туманов пытался попасть по ногам, которые неплохо виднелись между колес. В результате пробил шину, и противник, видя тактическое превосходство идущих в контратаку, убрался. Отлип от «газика» и ахнул в кусты. Но какую-то фору дал своим: те успели подтянуть тылы. Туманов с Динкой не добежали до «газика», как в кустах объявился новый стрелок. Так вот какая у них тактика! Распределить остатки сил по периметру и спокойненько дожидаться оказии. Очень изобретательно. Идеальный вариант для беглецов в такой ситуации – засесть в доме и отбиваться из окон (благо патроны оставались), но увы, дом уже оказался отрезан. И возврата не было – кто-то выбежал из-за сараюшек, но, получив короткий отлуп, спрятался обратно. Оставалось припустить по северной стороне дома – на запад. Там они еще не были… В незапамятные времена на этом участке рыли яму – не то погреб, не то братскую могилу. Но скорее всего, омшаник – поодаль догнивали дощатые ящики, похожие на примитивные ульи. Груды вырытой земли, трава на буграх, разбросанные бревна… До угла оставалось шагов десять, когда пуля, пробив мешок с барахлом, попала Туманову в левое плечо. Он ощутил сильный удар и палящую боль. Упал на бугор и, кряхтя от тяжести под кожей, стал перекатываться вниз, на склон, чтобы не маячить на виду…
    – Ты что?.. – Дина ахнула, упала перед Павлом на колени.
    Пуля прошла навылет – чуть ниже ключицы. По камуфляжу расплывалось бурое пятно.
    – Просвистело… – шепнул он, – стреляй, Дина… – Туманов почувствовал, как лицо корежит – боль давила. – Стреляй по кустам, не подпускай… А то покрошат нас. Не жди, стреляй…
    Красилина заплакала. Кусая губы, привстала над бугром и трясущимися руками принялась опустошать магазин. Он заскрипел зубами, поднялся. Плечо немело – боль перебралась на туловище, поползла по груди. Но передвигаться можно. Взяв в правую автомат, он заковылял к углу здания. Переживем. Перетерпим…
    Дина прикрывала отход. Стреляла одиночными – понимала, патроны на исходе, а запас – у Туманова в мешке, и с извлечением его будут проблемы.
    Он вышел за угол, сжимая приклад под мышкой. Онемение прогрессировало. За спиной уже вовсю надрывались, кто-то отдавал команды. Бегом надо бегать, боец… Ползущая боль, к счастью, обостряла реакцию: из-за угла баньки показался ствол… прищуренный глаз стрелка. Туманов выстрелил, отбив несколько щепок. Стрелок отбежал и спрятался за покосившимся «удобством»-скворечником.
    Однако бежать было некуда. С трех сторон враги. Вот-вот нажмут… Туманов потащился к разваленной печке, выставленной на всеобщее обозрение метрах в трех от баньки. Знатная была когда-то печка – с поддувалом, с тремя конфорками. Потом, правда, ее разрушили. Колчаковцы, наверное… Матерясь от боли, он сбросил мешок, нащупал очередной магазин, вынул, а мешок пнул под крыльцо.
    – Дина, хватай мешок и в баньку!
    Она воскликнула с отчаянием:
    – Зачем?..
    Он ухмыльнулся:
    – А куда еще?.. Давай, Дина, двигай, двигай, заодно и помоемся…
    А сам решил подзадержаться, прояснить ситуацию. За печкой было довольно комфортно. Можно вообразить себя сверчком. Сдув труху и старую известку, пристроил «АКМ» и стал следить за развитием событий. Первый же вояка, попытавшийся перебежать участок между северной стороной «фазенды» и примыкающими к баньке кустами, получил пулю в бок и был благополучно отбуксирован за ноги. Сидящий на другом конце, за туалетом, помалкивал. Похоже, незадетых осталось четверо. Один справа, под прикрытием «удобства», двое слева, за углом (это они оттаскивали раненого). И еще один где-то. Если позади баньки, то хреновенько. Если по фронту, то нормально, потерпим. Можно попробовать прорваться. Сортир практически рядом. А схоронившийся за его стенами – далеко не храбрец.
    Только что это дает при его нынешней скорости?
    Туманов наклонился и сорвал растущий на затоптанной земле одуванчик. Сунул стебель в рот. Стал жевать. Противно. Зато боль в плече отступила, и о ней можно было поменьше думать.
    Дальнейшая слаженность работающей против него команды вызывала только сожаление. Вероятно, нашелся связник. Он обежал вокруг дом, подал знак сидящему за «скворечником», и действовать стали одновременно, на всех флангах. Очередной смельчак выскочил из-за угла и, пустив врассыпную длинную очередь, откатился за металлический умывальник. Маневр удался. На какие-то секунды Туманов отвлекся. Этого оказалось достаточно. Стрелок возник не за сортиром, а на его крыше, откуда Туманов просматривался словно башня в чистом поле! Долго же карабкался, урод. Куда лавировать? Павел попал под перекрестный огонь и заметался. Развернулся и бросился в баньку, хотя очень того не хотел. Легко войти. Сложнее выйти.
    И уже на излете, у дверей, почувствовал жалящую боль в левой голени…

    Но предбанник преодолел. Упал за вторым порогом, сжал зубы и, мыча от жгучей ломоты в ноге, наставил автомат на вход. Дина кинулась к нему, что-то закудахтала.
    – Уйди! – зарычал Туманов. И вовремя. Не дал покочевряжиться. Она отшатнулась, на порог легла тень. Ворвался тот самый, плечистый, белобрысый, что еще до начала баталии стоял у кабины вездехода и общался по рации. Автомат заходил ходуном. Белобрысый, охнув, вывалился на улицу. В зоне видимости остались лишь толстые подошвы его ботинок, расставленных в стороны.
    – Вот теперь у нее будут проблемы… – пробормотал Павел. И не ошибся. Возмездие не замедлило прийти. Огонь открыли со всех сторон – кинжальный, крошащий дерево в клочья. Разлетелось оконце, за ним второе – в предбанник. Неправильные стены, сбитые не из бревен, как положено, а из чего попало плюс обшивка тонкой фанерой не выдерживали огня – свинцовый дождь царил на всем пространстве, превращая его в средоточие ада…
    А закончился внезапно.
    – Эй, уроды, выходите! – раздался призыв. А после паузы пошутили: – Гарантируем жизнь!
    Дверь, стена дома и кусочек голубого неба, ограниченный перекрытием, стали покрываться сиреневой дымкой. Туманов приподнял голову – проем плясал перед глазами и безбожно расплывался. Дабы не подумали о них превратно, он медленно поднял ствол – словно штангу стальную отжал – и выстрелил в небо. Салют мальчишам. И девчатам салют.
    Дина хрипло дышала. Туманов подтянулся на здоровой руке, уперся в пол здоровой ногой. Вытянул шею.
    Женщину ранили в бедро… Кровь выходила толчками, упругими сгустками, пропитывая «хэбэ». Она зажимала ее рукой, но это, конечно, не помогало. Серое личико становилось белым, глаза мутнели. Он дотянулся до мешка, подтянул к животу.
    – Дина, возьми бинт, перевяжись… Не снимай, мотай поверх штанов…
    Говорить он не мог. Только шептал. Мир распадался на две половинки. Ту, которую он чувствовал, и ту, которую нет. Две точки – дверной проем и разбитое оконце слились в одну, и это он чувствовал. Любое движение в означенных местах подвигло бы его на быструю реакцию, и слава богу, что это его пока волновало. Что делала Дина, он не вдумывался, – она знает, что делать… Очевидно, покончив со своими чреслами, она переключилась на его раны – на ноге рвалась ткань, потом нога уплывала, что-то ее обжимало, стягивало. Боль пропадала, возгоралась снова. Потом она возилась с его плечом, а он только нервничал: мотал головой туда-сюда и ни черта не видел из-за нее.
    Потом Дина прошептала:
    – Живи пока, Туманов…
    – Данке шон, – он благодарно коснулся ее плеча.
    – Битте-дритте, дорогой, – женщина склонилась, чтобы поцеловать его, но в недоумении замерла. – Что у тебя во рту?
    – Одуванчик… Травянистое растение семейства сложноцветных с желтыми цветами и семенами на пушистых волосках, разносимых ветром…
    – Зачем?
    Он вынул цветочек изо рта и вставил ей в нагрудный карман.
    – Когда-то была красная гвоздика… Она спасала наполеоновских солдат от смертоносной пули… А тебя спасет желтый одуванчик…
    – Храни меня, мой одуванчик?..
    – Да, что-то в этом роде… Ты как себя чувствуешь?
    – Бодро… А ты?
    Павел позволил себе улыбнуться:
    – Так хочется поверить, Дина, в счастливое завтра, что безудержно тянет в летаргический сон…
    – Мы с тобой такие шутники, Туманов… Дошутились, кажется… Не умирай, ладно?
    – Ну, знаешь ли… Мы с тобой еще поженимся, я стану мужем жены, а ты…
    – Поженимся?
    – Ну, не хочешь, не будем. В бреду говорю – сама понимаешь… Брак уничтожает чувство. Любовные лодки разбиваются о быт…
    – Ты серьезно?
    – Любовь приходит и уходит, а жена остается…
    – Убью тебя когда-нибудь…
    – Это точно, больше некому меня убить…
    Долгое молчание.
    – Скажи, Дина, тебе нравится фамилия Туманов?
    Опять безмолвие. Тяжелое дыхание.
    – Хорошо… Ты мне душу тронул, соловей… Не пойду я за тебя замуж… Не хочу переживать развод, детей в форточку…
    Новый шквал огня прервал добропорядочную беседу. Вероятно, оставшиеся в живых собрали боеприпасы умерщвленных и раненых и решили довести дело до логического конца. Пули дырявили стены. Та, что с южной стороны, превратилась в дуршлаг, ощетинилась солнечными лучами; остальные рвались и ходили ходуном.
    Полминуты – и все стихло.
    – Выходить будем? – поинтересовались снаружи.
    Некому было выходить. Мужчина не шевелился. Глаза у него были закрыты. Новые раны кровоточили, на старых кровь сочилась через повязки. Но помещение не стало покойницкой. Женщина подавала признаки жизни. Она была сильно контужена. В волосах блестели багровые капли (пуля срикошетила), глаза были открыты и мутны. Она зашевелилась. Со стороны могло показаться, что она пожала плечами. Волоча перебитую руку, подтянулась на здоровой и сместилась в сторону. Гримаса боли исказила лицо, но глаза ее остались белесы и невыразительны. В них не было боли. Она положила голову на грудь лежащему рядом мужчине и прошептала:
    – Хороши мы с тобой везунчики…
    И лежала так до тех пор, пока снаружи снова не разгорелась стрельба. Тогда она чуть подтянулась, полностью улеглась на мужчину, закрыв его собой. И впала в оцепенение. До нее не доходило, что во всем происходящем сместились акценты, и пули уже не долбят по стенам и не летают над головой. Для нее с некоторых пор это не имело значения. А значит, становилось недостойным ее драгоценного внимания. Даже пронзительный крик:
    – Царицына, не стрелять! Свои! – не дошел до ее сознания, даже не тронул его, а возможно, она его просто не услышала, потому что и мысли ее, и чувства, и ощущения, и помыслы были заняты другими, более насущными делами.
    Впрочем, когда в баньку вошли двое в оборванной одежде – она соизволила повернуть к ним голову. Даже задержать пустой взгляд на их одежде – полевой форме образца сороковых годов, которая ей явно что-то напомнила. Но не более того. Женщина ничем не выразила своего отношения к событиям немалой важности. Просто ей стало неудобно держать голову в таком положении, и она поспешила вернуть ее на место – на грудь мужчины, где ей было лежать и спокойно, и комфортно. Для пущего единения с последним она даже обняла его за шею, подтянула простреленную руку и, превозмогая в себе боль, положила ему на голову.
    Когда в баньку, позвякивая металлом, вошли еще несколько человек с маскировочной индейской окраской на лицах, она уже не шевелилась…

Эпилог

    Небо тоже было синим – но не таким, как море, а посветлее. А гора Шантро на дальней оконечности глубоко вдающегося в море мыса почему-то казалась фиолетовой. То ли солнце, преломляясь в кристаллах воздуха и воды, создавало необычную игру красок, то ли на горе выращивали лаванду.
    Городок же Сент-Авьен, лежащий в бухте Белой акулы (почему акулы? – их тут отродясь не водилось) милях в тридцати западнее Ниццы, был полностью белым. Не считая зеленых кипарисов, красных «Феррари» граждан и многочисленных цветов, растущих где ни попадя.
    Белые чайки кружились над каменистым взморьем – как раз в том месте, где узкая гранитная лестница поднималась к больнице Святого Патрика. Народу почти не было: конец бархатного сезона – не самое время для пляжного отдыха. Преклонных годов мужчина со щенком лабрадора; молодая пара за столиком открытого кафе; мальчик с девочкой – обоим лет по четырнадцать-пятнадцать… Вот и весь люд.
    – Есть хочу, – капризно заявила девочка. – Покормите меня, – она ходила босиком по воде и ворошила пальцами ног прибрежные камушки.
    – Кафе рядом, – мальчик поднял голову и внимательно посмотрел на обнаженные щиколотки девочки. Их красиво омывала морская пена.
    Девочка возмущенно фыркнула, но ничего не сказала.
    – Ты не можешь позволить себе по-человечески питаться? – спросил мальчик.
    – Могу, – ответила девочка. – Я многое могу себе позволить. Только денег нет.
    Мальчик поднялся с камня и обшарил карманы джинсов. Нашел перламутровый брелок, ракушку и какую-то старую тусклую монету. Осмотрел все это хозяйство, пожал плечами и спрятал обратно.
    – И у меня нет, – он повертел головой и нашел глазами кафе. – А может, они в кредит кормят?
    – Не кормят они в кредит, – вздохнула девочка. – Только взашей. Я уже спрашивала.
    Мальчик рассмеялся:
    – Ладно, подождем маманю. Она скоро придет. У нее есть деньги, я сам видел. Не позволим тебе умереть молодой и голодной.
    – У тебя отличная мать, – сказала девочка.
    Они замолчали. Чайки с воплями носились у самой воды, облюбовав для своей карусели небольшой участок побережья. Очевидно, на поверхности появилась крупная дохлая рыба, и этот факт не мог укрыться от острых птичьих глаз. Девочка подумала: «Если он банальный неинтересный мальчишка, то сейчас обязательно скажет: я и сам неплохой».
    Но у мальчика на уме было другое. «Что меня притягивает к этой вредной девчонке? – думал он. – Простая ехидна, а производит впечатление дальше некуда. Франческа Тиброва из группы пана Квободы тоже большая вредина. Но умная, ласковая и плавает здорово. А Злата Кович из параллельной – вообще деваха первоклассная. Умишка, правда, ни гу-гу, но зато какая фигура! А как она на меня смотрит!.. И где они? Почему их образы тают в моей голове, когда вместо них на меня смотрит вот эта козявка?»
    – Ты хочешь что-то сказать? – догадалась девочка. Склонила головку и уставилась на него хитрыми глазками.
    «Все-то она видит», – расстроился мальчик.
    – Мне нравится с тобой… – буркнул он, пряча глаза. – Даже когда ты молчишь и ничего не говоришь… – Поняв, что сморозил «масло масляное», еще больше смутился. – Ты… какая-то не такая, не обычная… Правда. И знаешь, мне совершенно плевать, что у тебя нет американского дедушки, что ты голь перекатная, сирота московская и постоянно хочешь есть, меня это даже забавляет. Но только учти, когда тебе станут слишком малы мои тертые джинсы, моя маман тебе новые не купит.
    Девочка тихо засмеялась:
    – Ты вылитая мать. У тебя ее глаза и даже ее ужимки. Когда я смотрю в твои глаза, мне кажется, что ты – это она.
    – Тебе хорошо со мной? – спросил мальчик.
    Девочка не стушевалась. Тряхнула длинными волосами и дерзко ответила:
    – Неплохо.
    – Вау! – вскричал мальчишка и сделал два больших прыжка. – Я так и знал! Слушай, – он внезапно застыл и выкатил на девочку свои выразительные глаза. – А хочешь, я исполню любое твое желание? Заказывай. Но только одно.
    У девочки разгорелись глаза. Шутка ли сказать – любое… Она закусила губу и глубоко задумалась. Естественно, случай уникальный. Второго желания не исполнят, а значит, с первым нельзя лопухнуться. Выдать ему, самоуверенному, на всю катушку…
    – Бутерброд с салями, – выпалила она, зажмурившись.
    – А где я тебе его… – начал было разочарованно мальчик, но потом вдруг сменил тему:
    – Смотри, маман идет…
    – Очень вовремя, – пробормотала девочка.
    По гранитной лестнице спускалась женщина. Немного худощавая, но очень эффектная. В длинном платье цвета бирюзовой волны, в узких лодочках. Отчасти она напоминала актрису Елену Яковлеву, отчасти – непоседливую голливудскую диву Мелани Гриффит. Правда, в лице ее сегодня не было свойственного обеим озорства – она была бледна и задумчива. Но мальчик и девочка твердо знали, что эта бледность обусловлена не черными мыслями, а двумя пулями, не так давно извлеченными из ее тела. Она спустилась к пляжу (не каждая француженка смогла бы похвастаться такой грацией движений) и подошла к воде.
    – Привет, мать, – улыбнулся мальчик.
    – Салют пионерам, – улыбнулась женщина. При виде детей ее глаза потеплели. Впалые щеки покрылись румянцем.
    – Кто такие пионеры? – мальчик повернулся к девочке.
    – Я потом тебе расскажу, – прошептала девочка. Затем подняла голову и, заметно волнуясь, спросила:
    – Как он, тетя Дина?
    Женщина кивнула:
    – Сегодня гораздо лучше.
    Она открыла сумочку и, пошуршав дамскими принадлежностями, достала ключ.
    – Идите в гостиницу, дети. Но прошу вас – ничего предосудительного, договорились? Я бы рада вас проконтролировать, но у меня через полчаса встреча. Антон, отвечаешь.
    – Ладно, мать, Антон за базар ответит, – мальчик в присутствии матери совершенно не комплексовал. – Но ты, маман, опять забыла нас субсидироватъ. Алиса пухнет с голоду, да и я, честно говоря, чего-нибудь бы укусил.
    Последовал процесс передачи денег, в ходе которого мальчик сохранял достоинство, а девочка застенчиво смотрела себе под ноги. А когда они уходили, девочка несколько раз оглядывалась и пристально смотрела женщине в глаза – словно пыталась в них прочесть важную для себя информацию. Но вскоре мальчик взял ее за руку, и она больше не оборачивалась. Они обогнули кафе (бумажка в сто евро достаточно веский повод не размениваться на дешевые забегаловки) и ушли в сторону города – к авеню Форжирак.
    Женщина задумчиво смотрела им вслед. Усилился ветер. Две одинокие пальмы, наклоненные к морю, взметнули метелки. Дикой розой «перекати-поле» прошелестел пустой мусорный мешок. Пенсионер поежился, сгреб в охапку лабрадора и отправился к лестнице.
    Женщина прошла по берегу. За скалой Кричащей ласточки, когда из виду скрылась клиника Святого Патрика и показался внушительный «алькасар» местного авторитета Луи Прусто – бензинового и рулеточного короля, – она села на камень и стала смотреть на море. Но бирюза и ультрамарин не помогли стереть из памяти лицо больного. Нестареющее, но изможденное лицо, полностью седая голова («Белеть дальше некуда, – отшутился он, – буду лысеть»). «Кто вам этот человек, мадемуазель, муж?» – спросило местное светило, специалист по нейролингвистическому проникновению в психику доктор Филипп Лесьер. «Больше, чем муж, – не смущаясь ответила женщина, – у нас неразрывно связанные судьбы. Его жизнь – это моя жизнь. Поэтому, вы понимаете, доктор…» – «Я все понимаю, мадемуазель, – Лесьер поднял руки, как бы защищаясь. – Но и вы должны понять. Ваш… мм… друг не поддается психотерапии. Он сильная личность, замкнутая и угрюмая, а именно такие подвержены внушению в наименьшей степени. Он воздвиг себе барьер – интуитивно-аффективный, то есть отвергает все, что не вызывает его подсознательного доверия или уверенности. Это ломает мои усилия. Преодоление барьеров подразумевает умелое подстраивание под них. Другого пути нет. По крайней мере, я не знаю. А этого как раз не получается. Трудный пациент, трудный… Нет, что вы, мадемуазель, его ни в коей мере нельзя назвать душевнобольным – он нормален, как мы с вами. Но очень тяжелая форма депрессии, очень тяжелая… В его мозг пытались забраться и подчинить его чьей-то воле. Он выкарабкался – опять же благодаря своей силе и замкнутости. Но срывы неизбежны. К сожалению, мадемуазель, эти приступы угнетенного состояния с головной болью будут продолжаться – не всегда, но какое-то время. Требуется долгое лечение – оно неизбежно, для начала – клиника, в дальнейшем – строгое наблюдение и уколы, уколы и еще раз уколы. Мне очень неприятно говорить вам, мадемуазель, но лечение… гм… будет стоить…»
    Он мог и не извиняться. Женщина понимала – бесплатно можно только умереть. Домик под Старо Гряцо заложен и перезаложен, текущий счет в «Прага-банке» похудел, на виллу на улице Павла Грачека зачастили представители риелторских агентств. «Помимо прочего, мадемуазель, – продолжал доктор, – ваш… мм… друг сильно физически ослаб. Он ведь был ранен? «Да, – подтвердила женщина, – в России он подвергся бандитскому нападению и весь август пролежал в госпитале города Иркутска…» – «Я не знаю такого города, мадемуазель, – Лесьер смущенно кашлянул. – Но подлечили его на совесть – снимаю шляпу. Лишнее подтверждение – ваш друг человек незаурядной выносливости. Иной бы не выжил после таких ранений… Пять попаданий, вы говорите? М-да… Боюсь, мадемуазель, – тут доктор сделал умное лицо, многозначительно давая понять, что компетентнее и всезнающее его нету существа, – что именно эта тяжелая болезнь и пошатнула его слабое психическое равновесие. Одно влечет другое, другое влечет третье…» – «Но ничего безнадежного, доктор». – «О, нет, мадемуазель! – Лесьер всплеснул руками, – дело житейское, случается и не такое…»
    А депрессия между тем усугублялась. Отдельные просветления и те редкие моменты, когда Туманов шутил, затмевала тотальная замкнутость. Лишь однажды случился проблеск. «Пашенька, я понимаю, ты огорчишься, но… извини, здесь Алиса, – вкрадчиво сказала женщина, – я не смогла оставить ее в Энске. Пойми меня. Она сущий дьявол… Устроила такую жуткую сцену – до сих пор мураши по коже. Я пережила настоящее Варфоломеевское утро, Пашенька. Зато теперь у нас есть два выхода: либо ты ее усыновляешь, в смысле, удочеряешь и терпеливо ждешь, пока ей улыбнется незнакомый встречный паренек; либо мы опускаем ее в анабиоз, через четыре года вынимаем, выдаем замуж за Антошку и сплавляем обоих куда-нибудь подальше, например в Коста-Рику…» Тут Туманов не выдержал, захохотал. Но очень быстро умолк и опять ушел в себя. А она осталась – как оплеванная, с улыбкой на губах и тоскливыми глазами, не зная, что делать – продолжать хихикать или тихонечко закругляться…
    Память неслась галопом, погружая женщину в воспоминания; беспардонно вырывала, неслась дальше, погружала в новые… Через боль и «бездуховность» прорывались голоса. Мужской: «В вездеход обоих, там разберемся!..» Женский: «Да поласковее вы, чай, не макароны!» Опять мужской: «До Тогола киселя хлебать, времени в обрез, а вы с покойниками возитесь, коллега. Исупов – за баранку!»… Жуткая тряска, она металась в бреду. Иногда в глаза бросалось темнеющее небо, вершины деревьев, потом все в мире переворачивалось и наступало затмение. Был обезболивающий укол и чугунная голова, но раны все равно продолжали болеть. Была перестрелка и пробитые колеса вездехода, отчаянная трескотня над ухом и победные вопли людей в «индейской» раскраске, перестрелявших всех «плохих» и потерявших лишь самую малость – вездеход да сидящего за рулем Исупова… Волокуши из двух жердей и брезента, на которых транспортировали раненых да плюс какого-то моложавого гражданского семита с бледным лицом, не подающего признаков жизни… «Чем дальше в лес, тем ближе Канада!» – хохотал кто-то из неунывающих. Грязно-зеленый вертолет в лесу на окраине Тогола… Кто вы есть, братцы – спасатели или «спасители»?.. Винт, полегшая трава, небо… Боль в бедре и белое лицо Туманова, лежащего на чьих-то ногах… Зона пасмурного неба, низкая облачность, задевающая деревья… Вертолет, летящий аккурат над облаками – риск неимоверный и нарушение всяческих инструкций… Крохотный аэродромчик, «фронтовая» авиация – допотопная, издающая ржавый лязг «аннушка» – «Запорожец» с крыльями. На чем отцы недолетали – мы долетаем! Исчезновение «ангелов-хранителей» (ушли, не попрощавшись, англичане хреновы…) Госпиталь под Иркутском, незнакомые люди, палата… Лихорадочная эвакуация из госпиталя – в связи с химерической угрозой, висящей дамокловым мечом… Неплохо оборудованная медсанчасть – из окна открывается вид на гарнизонный свинарник и фрагмент волейбольной площадки, где изредка появляются голые по пояс солдатики. Время несется вскачь. Вот кончился месяц под номером восемь… Следующий… Почти евангельское явление Пургина – на джипе, но зато с палочкой-посошком. «Вы злы, как сто один разъяренный далматинец, – нашла сравнение женщина, снисходительно поглядывая на босса. – Неужто проблемы, Серафим Яковлевич? Всем медали, а вам не дали?» – «Мы не орденопросцы, Дина Александровна, – огрызнулся Пургин. – Произошло небольшое недоразумение. Разгромлены филиалы «Бастиона» в крупных городах России. В том числе в Иркутске, Энске и, разумеется, Москве. И все в один день – как сговорились». – «А вдруг и вправду сговорились?» – тихо предположила женщина. «Разумеется! – рявкнул Пургин, – как видите, дело принимает скверный оборот… О, да вы идете на поправку?» – он сбавил тон и принялся с интересом обозревать больную. Женщина не стала выкомариваться. «Со мной порядок, Серафим Яковлевич. Но вот чего нельзя сказать о Туманове…» Ей не дали пожаловаться. «Вопрос решен, – отрезал Пургин. – Ваши документы на фамилию Эрлихов находятся в целости и сохранности и в случае необходимости выдержат даже дотошную проверку. Ваш друг прохиндей Антониди неплохой мастер сотворять липу. Побольше бы на Руси таких мастеров – глядишь, и жили бы иначе… – Босс через силу улыбнулся. – Туманов поедет отдельно, с благотворительной миссией Красного Креста, совершающей вояж по городам Сибири. Отныне он офицер Российской армии. Вы не поверите, Дина Александровна, но есть еще такие чудаки, которым не чужда сердобольность. Колесят по Руси, собирают по госпиталям раненых солдатиков и офицериков, а потом долечивают их где-нибудь в непыльной Лозанне или под Карловыми Варами. Ну, не всех, конечно, всех долечивать – извините, Европа сломается. Так, отдельных… Очень престижно, знаете ли, числиться в спонсорах подобного рода богоугодия. Затрат, как говорится, на копейку, а навара – на пятьсот… А вы, Дина Александровна, поедете через Турцию. Во Франции встретитесь, не волнуйтесь». Женщина долго переваривала услышанное, после чего поинтересовалась, а из чего, собственно, проистекает такая забота о благе ближнего. Ведь не из книжной же человеческой благодарности? «Благодарите своего ангела, – ухмыльнулся Пургин. Потом немного помялся и добавил: – Да и ваш покорный слуга, Дина Александровна, не такой уж безжалостный лесной хищник, как вы думаете».
    У Дины Александровны сложилось несколько иное мнение. Но от добра добра не ищут. Да и не было у нее другого шанса, последний, как ни взвешивай…
    Международный терминал имелся только в Энске. Еще один – в Омске, но Омск – это совсем другая история, не имеющая к нашей никакого отношения. Что-то ее смутило и не дало провести в уединении отпущенные два дня до рейса. Она перебирала в сумочке два одиноких паспорта, думала, думала… Надумав, взяла такси и от «Оловяшки», где снимала угол в частной хижине, покатила на Громова… Истерика была громогласной. Даже в лучшие свои года она бы не сподобилась на такой концерт. В первые минуты Алиса плакала, бросалась на шею, потом махала кулачками, дралась, гневно топала ножками.
    – Возьмите меня с собой, тетя Дина!!! – орала она и обливалась слезами, как фонтан водой. – Да я у вас ни копеечки не съем!!! Да я впереди паровоза побегу!!! Возь-ми-и-ите!!!
    Не встречая адекватного сопротивления, сорвала с нее сумку, вытряхнула содержимое на кровать и с радостным воплем схватила свой паспорт.
    – А-а-а!! – заорала, как будто ее режут. – Я так и знала!!! Вот он!! Вот он, тетечка Диночка!!!
    До рейса на Анкару оставалось два дня. Волей-неволей (хотя больше волей, чем неволей) пришлось мириться с мыслью, что в Сиятельную Порту поедет пусть и не все семейство Эрлихов, но и не одна лишь «мать семейства», упорно делающая вид, будто у нее нет детей…

    Дальняя часть кафе погружалась в тень. В полумраке под навесом выделялся бар, двое или трое посетителей. Бармен, священнодействующий над микшером. Противоположная сторона выходила на улицу Шарнель и, словно изгородью, была опутана всевозможной растительностью – большей частью вьюнами. Дорожки между столиками обрамляли веселые оранжевые бархатцы, цветущие до глубокой осени. С белых грибков спадали стебли страстоцвета. Плетеные стулья, незатейливые столики в тон грибкам. Проезжая часть проходила совсем рядом, в полуметре за бордюром, но зелень ее скрывала, отчасти глушила, а мягкий ход машин, снабженных экологически чистыми двигателями, и вовсе отодвигал на задний план.
    Две женщины в темных очках встретились и приветливо кивнули друг другу. Одна уже сидела за крайним столиком, грея ладошками коктейль, и внимательно рассматривала полупустое заведение. Другая только подошла. Сделала небрежный знак изготовившемуся официанту – отдохни.
    На вежливые приветствия и обсуждение погоды ушло секунд пятнадцать.
    – У меня даже мысли не было, Олеся, что это окажетесь вы. Я подозревала кого угодно: Брянцева, Зарецкого, даже Антона Тереха… но только, извините, не вас. И лишь когда увидела в лесу тела с перерезанными горлами, все мужские и ни одного женского – тут меня и озарило… Скажите, вам не жалко было посылать этих людей на смерть? Впрочем, простите, Олеся, я занимаюсь риторикой. Работа есть работа.
    Вторая женщина тоже была неплоха собой. Быть может, в сравнении с первой и обладала менее выраженной грацией, но зато казалась моложе. Раньше она была брюнеткой, теперь стала желтоватой блондинкой, а последних первая женщина не любила, – но это и не суть, долгие дружеские отношения в программу не входили.
    – Мне всегда жалко, когда убивают людей, – спокойно сказала Олеся. Черные очки скрывали глаза, и выражение лица практически не читалось. «Может, и к лучшему», – подумалось прибывшей. – И не надо меня укорять свершившимся, дорогая Дина Александровна. Вы тоже не ангел. А кому из нас было тяжелее в те знаменательные дни – давайте не обсуждать, хорошо?
    «Естественно, не мне», – подумала женщина.
    – Простите ради бога, Олеся, – она взяла миролюбивый тон.
    Вторая покладисто кивнула:
    – Принято. Вам нужны деньги?
    Первая замялась:
    – Вы знаете, Олеся, интересный вопрос… Конечно, лишняя копеечка не помешала бы…
    – Принято, – повторила Олеся. Достала из сумочки миниатюрный блокнотик и стала его неторопливо перелистывать, слюнявя подушечки пальцев с аккуратно-розовыми ноготками.
    – Собственно говоря, я рассчитывала на встречу с Пургиным, – несмело заметила первая. – Я, конечно, безумно рада вас видеть, Олеся, как старая… партизанка старую партизанку, но… вы сами понимаете. Мы с вами здесь, а он где-то там…
    – Он придет, – Олеся подняла голову, – Серафим Яковлевич никогда не нарушает взятых на себя обязательств. Вы еще не убедились?
    – Согласна. Он поступил как всецело порядочный человек. Признаюсь вам, Олеся, я была до глубины души тронута его отношением. Если учесть, сколько раз за последние годы меня пытались убить или бросить на произвол судьбы… Нет, Олеся, этот поступок достоин самого низкого коленопреклонения. Не подумайте, я не иронизирую. Да и шутка ли сказать, порядочность – он и предусмотрел буквально все мелочи. Подстраховку, пути отхода. Даже шприц-тюбик с препаратом С-8…
    Олеся улыбнулась уголками губ:
    – Да бог с вами, Дина Александровна. Вы уж окончательно идеализируете Серафима Яковлевича. Не было в шприц-тюбике никакого препарата. Я действовала на свой страх и риск. Подумайте хорошенько – ну где бы я его взяла?
    Дама открыла рот:
    – Как… А что там было?
    Олеся пожала плечами:
    – Не скажу конкретно… Название уж больно мудреное. Какая-то штуковина, способствующая вырабатыванию муцина. Муцин – это слизистая защитная масса, выстилающая стенки желудка. Раз желудочные железы его не вырабатывают – так пусть хоть так, искусственно. Иначе мне не протянуть… У меня язва, Дина Александровна, и будьте уверены – периодически доставляет такие страдания, что хоть на голову вставай. Вот и предлагаю еще раз воздержаться от обсуждения вопроса, кому из нас было легче.

    В голове мелькнуло: эффектом плацебо лечились! Но трагедии не вышло.
    – Кхе-кхе… – втесалось в беседу «дружеское» покашливание, и из-за буйства лиан появился немолодой человек с палочкой и в ярко-белом костюме (впрочем, на фоне белого города его одеяние смотрелось камуфляжем). – Мне кажется, где-то неподалеку обсуждают мою скромную персону?.. Ну что ж, девушки, вы правы – Пургин местами странен, местами страшен, но не чужд благородства, кхе-кхе…
    Он склонился над второй женщиной. Та охотно подставила губки. Произошел затяжной и многозначительный поцелуй. «Ах вот оно что, – горько подумала первая женщина, не удостоившаяся поцелуя. – Вот вам и объяснение всему на свете…»
    – Бонжур, месье, – пробормотала она.
    Пургин неторопливо оторвался от избранницы, приятно улыбнулся.
    – Бон апрэ миди, мадам. Же сюи зере де ву ранконтрэ?
    – Взаимно, – вздохнула женщина. – Я вам не мешаю?
    Оба рассмеялись, мужчина выдвинул третий стул и сел. Махнул официанту:
    – Жэ юн гранд суаф, месье. Жю де фрюи! (Жажда замучила.)
    Принесли фруктовый сок. Пургин залпом выпил полбокала и облизнул губы.
    – Обойдемся без трогательных прелюдий, уважаемая Дина Александровна. Положение, как всегда, серьезное, и времени, как всегда, мало. Ваши визы в Бразилию практически готовы, послезавтра, тридцатого октября – к празднику всех святых – получите их и конверт с деньгами – сто тысяч евро в качестве возмещения морального ущерба, достаточно? – на Монплас, 19. Запомните. Третий этаж, кабинет девять, чиновник Фредерик Балуа. Рейс на Рио третьего ноября. Билет забронирован. Компания «Эр-Франс». Туманова положите в клинику Орнетто Лаввара на Лучанос, 225, спросите доктора Хьюго Родригеса, он вам поможет. Его настоящее имя – Отар Ливахья. Впрочем, там мы с вами встретимся, поэтому особенно не суетитесь… Кстати, вы знаете, что «Рио-де-Жанейро» в переводе с испанского означает «Январская река»?
    – Знаю, – вздохнула женщина. – Вы тоже летите в Рио?
    – Со временем, – кивнул Пургин. – Но на данный момент мы летим в… – он задумался.
    – В Циммервальд, – тихо подсказала Олеся.
    – Умница, Ириша, – разулыбался Пургин. – Именно, именно. В Назарет Советской власти. Именно там Владимир Ульянов отстаивал тезис о необходимости перерастания империалистической войны в гражданскую.
    – Ириша? – удивилась женщина. И сразу стушевалась. – Ах, ну да, простите… Олеся Барлак – это немного другой персонаж, не сообразила…
    Олеся засмеялась:
    – Совсем немного…
    – Судя по вашему виду, затея обошлась в кругленькую сумму? – напрямую поинтересовалась женщина. – Во сколько, если не секрет, вы оценили свои приобретения?
    – Профессиональная тайна, Дина Александровна, – загадочно шуря глаза, произнес Пургин. – Мы с вами об этом еще поговорим. В Рио, например. И не только об этом. Обо всем, чего умудрились настряпать и наворотить в России.
    «Ты опять понадеялась на дядю, идиотка, – со злостью подумала женщина. – Никто не станет спасать тебя из соображений старорежимного альтруизма. Ты нужна им – и даже не столько сама ты, сколько твои способности. Вот потому и сидишь ты в Сент-Авьене, живая и здоровая, а не догниваешь в развалинах баньки – где-то между Услачами и Тоголом…»
    Олеся поддержала:
    – Перефразируя Максима Горького: «Мы увидели, пережили и услышали много такого, о чем следует и даже необходимо рассказать людям». Мы очень надеемся на вашу информированность и литературный талант, Дина Александровна.
    «Не рассказывайте мне сказки, – подумала она, опуская голову. – Что же делать? Встать и уйти? Но это лишние проблемы, ты сама с ними не справишься».
    Незначительная суета привлекла их внимание. В глубине кафе, у стойки бара несколько человек припали к телевизору и, по-южному эмоционально жестикулируя, разговаривали. Видимо, передавали что-то интересное.
    Пургин заметил реакцию собеседницы.
    – Это не футбол, Дина Александровна. Вы не следите за новостями. С раннего утра мировые информационные агентства обсасывают одну и ту же тему: теракт в Вене, в штаб-квартире ОПЕК. Здание эпохи Фридриха буквально разнесено в клочья. Вместе с советом директоров, нефтяными министрами стран-«опекунов» и десятком приглашенных на конференцию магнатов – абсолютных владык в мире углеводородов…
    Он сделал новую паузу. Женщины молчали.
    – Террористов не найдут. Каких бы гениальных сыщиков ни бросили на дело. Бесполезно, они умны и изворотливы. Настоящие «супердьяволята»… Кхе-кхе… А страны ОПЕК сами виноваты – разрешили своим нефтяным компаниям продавать нефти на четыре процента больше, чем в третьем квартале текущего года. Кто же их просил?.. А мы в ОПЕК не входим. Как гнали на экспорт свои 170 миллионов тонн сырца, так и гоним. А должны гнать больше. Иначе непорядок. За что боролись?.. Ежедневная потребность мировой экономики в «черном золоте» – 98 миллионов баррелей. Из них наших – всего одиннадцать. То есть чуть больше десяти процентов. А должно быть двадцать, тридцать, сто процентов!.. Вот суть глобальной политики на ближайшие, как максимум, пять лет! Россия наращивает продажу нефти – и не говорите, что нам не хватит мощностей экспортных трубопроводов и морских портов – хватит. С лихвой. Запад нам поможет. Не верите? Ведь нашли же где-то деньги на двадцать современных канадских вышек на общую сумму 60 миллионов долларов!.. А тем временем значимые месторождения терроризируются диверсантами – молчаливыми парнями без совести и национальности… Нефтяная отрасль ощущает неудобства, теряет денежки… Под шумок влиятельные в нефтяном мире люди и организации (как вы понимаете, охваченные «чудотворным» препаратом А-1) создают благоприятные условия для протекания на мировой рынок российского сырца. Последствия, мне кажется, предсказуемы. Естественно, при таких колоссальных перекачках запасов родных месторождений хватит лет на десять-двенадцать, ну так и что с того? Сменим место рождения… хм, месторождения. Финансовые механизмы в надежных руках, а норвежская или иракская нефть, к примеру, ничем не хуже российской. А доходы с нефтеперерабатывающих заводов, принадлежащих через подставных лиц узкой прослойке людей, – назовем их как-нибудь пооригинальней, например Орденом, – минуя приличествующие учреждения, все равно осядут в одном и том же кармане. Вы, кстати, не слышали, какая буча недавно поднялась на шельфе у мыса Рюнген в Норвегии? Прямое подтверждение моим словам. Пробный шарик. Группа автоматчиков, десантированная с безымянного катера, закружила такую карусель, что вздрогнула вся маленькая Норвегия. Никаких ультиматумов, захватов. Провели серию подрывов – и исчезли. Кто их только не искал. Береговая охрана, морпехи США, спецподразделения НАТО… Как в воду канули. Многочисленных трупов не было, одни лишь колоссальные убытки, поэтому полиция живенько прикрыла тему, а основные моменты и вовсе засекретила. Однако часть новостей все равно проникла в СМИ и вызвала бурную полемику…
    Женщины молчали. Серафим Яковлевич кашлянул.
    – Вот такая, в двух словах, нас ожидает братоубийственная стратегия Ордена. Быть может, я не самый лучший в мире рассказчик и обоснователь…
    – А ближе к делу? – спросила Дина Александровна.
    Пургин ее понял. Предпочел не ходить вокруг да около.
    – Нас не пустили на «дележку пирога». Нас – это Восточно-Сибирскую группировку «Бастиона». Достаточно веский повод, чтобы обидеться на центр. Расследуя «китайские» дела, мы узнаем о существовании неких засекреченных баз, где экспериментируют над живым материалом. Допустим, над уйгурами. Хотя это могут быть и казахи, и эвенки, и даже филиппинцы. И вообще кто угодно, хоть марсиане. Не суть важно. Но у нас нет полномочий и возможностей узнать большего. Мы и не лезем, мы народ законопослушный. Пока не прижучит. И вот тут появляетесь вы, Дина Александровна, – Пургин выделил обращение, – со своим рассказом про «все-все-все», и мы даем ход делу. Найдены двое уцелевших бомжей, принимавших участие в «строительстве века», проведена оперативная работа в медицинских учреждениях, ненавязчиво опрошены местные жители. Осуществлены кое-какие прочие мероприятия, о которых вам можно и не докладывать. В итоге получается информация: а) база в Красноярском крае состоит из двух частей: подземной – наркотики, люди в белых халатах, эксперименты по проникновению в психику, зомбирование; физические накачки: перегрузки, огонь, вода… И наземный лагерь – нечто вроде таежного тренировочного центра, куда периодически съезжаются люди со всей страны. То есть ваш рассказ о программе «Эпсилон» находит конкретное подтверждение. б) База числится за службой безопасности как некий секретный центр по разработке «химико-технологических» программ. И в) полеты на базу осуществляет авиация Управления лесоохраны Красноярского края. По крайней мере, ее символика…
    Пургин пожал плечами:
    – Стоит ли описывать премудрости оперативной работы: как определялись каналы, по которым доставляются тренируемые, как выходили на семинары школ выживания?.. Скучная рутина. Интересное дальше. Через агентуру в научно-исследовательских и медицинских кругах – например, через небезызвестный НПО «Вектор», которым руководит достойнейший профессор Широков, как вам такое нравится? – были получены данные на некоторых «светил», трудящихся на базе. Вот на одного из таких, свежевыловленных, и повелась охота. Для разработки – тип незаменимый. Руководит лабораторией контрольных экспериментов, а потому по долгу службы не только координирует действия подчиненных, но и имеет выходы на службу безопасности, а также в полном объеме представляет структуру подземного городища. Через «доверенное» лицо сооружается залипуха – сообщение о скоропостижной кончине матери, – а она и вправду умерла, бедняжка… – Пургин скорбно вздохнул. – Объект выезжает. В аэропорту Северном, убедившись, что за объектом не ведется «левое» наблюдение, его берут, накачивают препаратом С-5 и получают опять же информацию. То есть там-то и там-то, в квадрате «икс» на уровне «игрек» находится «узловая» лаборатория – со всеми образцами модификаций препарата в отдельных хранилищах; компонентами; собранными на носителях архивами; результатами исследовании по каждой модификации – а модификаций, дай бог памяти, насчитывалось с десяток – от заурядного «ширева» до жесткого «парализатора»… В тех же краях – жилой сектор персонала, проводящего эксперименты, а среди прочих «квартирантов» – несколько весьма примечательных личностей, стоящих, так сказать, у истока работы. Не побоюсь назвать даже их имена – доктора химико-биологических наук Кутепов и Латкин, «черный маг» психотроники профессор Быстрицкий… Сектор блокируется дверьми на гидравлике, коды и шифры известны. В перспективе возникает лишь одна трудность – не войти, а выйти…
    – И вы захотели заполучить это дело, – смекнула женщина.
    – На старость не хватает, – усмехнулась Олеся.
    – А нам всегда чего-то не хватает, – подыграл Пургин, – зимою лета… Ну и в том же формате. Увы, дорогая, меркантильный интерес в известной степени присутствует, но он не довлеет. Приоритетна – «наша борьба». «Унзер кампф», если позволите. Обладание тайной препарата – чем не весомый аргумент в борьбе с Орденом… да и со своими? Вы не против, что я с вами так искренне общаюсь?
    – Вы избавились от своего «светила»?
    Пургин задумался. Вопрос, конечно, деликатный. Эстафету перехватила Олеся:
    – «Светило» успешно похоронило мать, село в самолет и вылетело к «месту постоянной работы». Но только вот незадача – случилась авиакатастрофа, и самолет упал в тайгу. Нет, вы не подумайте, ничего удивительного – мы живем в стране падающих самолетов. Вернее, жили.
    Дина закрыла глаза. На несколько секунд. Она могла себе позволить лишнюю вольность: стекла ее очков были абсолютно непроницаемы.
    – Як-40, тридцатое июля, рейс Энск – Раздолинск? – спросила она равнодушным голосом.
    – Возможно, – визуально не тушуясь, отозвался Пургин. – Ваше знание статистики российских авиакатастроф просто завораживает.
    Она не стала интересоваться, сколько невинных жертв летело тем же рейсом и не долетело. Не стала укорять и тем фактом, что вопреки обещаниям, никто не собирался спасать Туманова. Никто не собирался спасать и ее, отвлекающую фейерверком отход группы Пургина с живыми трофеями. А исход в баньке… Ну что ж, возможно, Олеся постаралась (спасибо ей). Возможно, элементарный расчет, из той же оперы – затрат на копейку, навара – на пятьсот. Бог с ними (он все видит). Что было, то прошло.
    – Ваша операция чуть было не провалилась, – заметила она без тени сожаления в голосе.