Скачать fb2
Искатель. 1970. Выпуск №1

Искатель. 1970. Выпуск №1

Аннотация

    На 1-й стр. обложки — рисунок А. ГУСЕВА к рассказу Н. Балаева «РД о продлении».
    На 2-й стр. обложки — рисунок В. КОЛТУНОВА к рассказу Рэя Бредбери «Лед и пламя».
    На 3-й стр. обложки — рисунок В. ЧИЖИКОВА к рассказу О'Генри «Джек — победитель великанов».


ИСКАТЕЛЬ № 1 1970



В. МЕНЬШИКОВ
КРАСНЫЙ СИГНАЛ

Рисунки Г. НОВОЖИЛОВА

НОЧНАЯ ТРЕВОГА

    — Ауфмахен! Откройте!
    Настойчивый стук в запертую дверь купе, требовательный голос, повторявший, одно и то же слово «ауфмахен», в конце концов разбудили немецких офицеров. Сердце инженер-майора Бломберга бешено заколотилось, и он, чертыхаясь, сбросил одеяло. Его попутчик уже вскочил на ноги и, стоя в одном белье, лихорадочно вырывал «вальтер» из кобуры, висевшей на стене.


    — Кто там? — громко спросил Бломберг, недоумевая, что же такое могло стрястись на этом железнодорожном перегоне, в глубоком тылу рейха, если немецких офицеров рискнули разбудить столь бесцеремонным образом.
    — Это я, проводник. Битте, ауфмахен! — снова послышался за дверью настойчивый голос.
    — Франц, откройте ему, — приказал Бломберг и свесил ноги, пытаясь натянуть сапог, болтавшийся из стороны в сторону от сильной качки вагона. Бломберг нервничал и от этого злился: ведь его волнение могло и не укрыться от глаз гестаповского офицера. Внешне, однако, он постарался сохранить спокойствие.
    Помедлив, Эйхенау сбросил цепочку и повернул ручку двери.
    — Господа, через двадцать минут мы остановимся, и вы пересядете в автобусы. Они доставят пассажиров вместе с багажом в Вену.
    — Что случилось? — торопливо спросили офицеры проводника, когда тот хотел перейти к следующему купе.
    — Не знаю, господа, не знаю… Говорят, впереди не то поезд сошел с рельсов, не то два встречных состава столкнулись…
    Бломберг присвистнул и соскочил на пол.
    — Считайте, что родились в рубашке, — сказал инженер-майор побледневшему обер-лейтенанту.
    Бломберг окончательно успокоился. Этот фронтовик-гестаповец был испуган еще больше, чем он, никогда не бывавший на передовой..
    — Неужели и здесь партизаны? — силясь улыбнуться, проговорил обер-лейтенант, суетливо застегнул кобуру пистолета и вопросительно взглянул на Бломберга.
    — Судя по вашему далеко не геройскому виду, обер-лейтенант, вам уже доводилось иметь с ними дело, — пуская в потолок кольца дыма, усмехнувшись, ответил Бломберг.
    — Прошу прощения, господин майор, но ваше удивительное хладнокровие наводит меня на мысль: а сталкивались ли вы вообще с этими бандитами? — съязвил обер-лейтенант, оправившись от пережитого волнения.
    — Нет. А что, разве это не забавно? — все больше подтрунивая над Эйхенау, ответил Бломберг.
    Ему доставляло удовольствие отплатить этим гестаповцу, всю дорогу докучавшему Бломбергу бесконечными хвастливыми рассказами о своих фронтовых «подвигах».
    — Любопытство таких, как вы, новичков, партизаны в России охотно удовлетворяют пулями, минами, кинжалами… — раздраженно ответил Эйхенау.
    — О, в таком случае я предпочитаю с ними не встречаться! — Бломберг заметил, как у обер-лейтенанта задергалась в нервном тике щека. Но гестаповец, видно, сдержался.
    Поезд заметно сбавлял ход. Тоненько звенели стаканы в деревянных лунках стенного ящика, где стоял графин с водой. Офицеры стали торопливо запихивать в портфели и саквояжи все, что было разбросано по купе.
    Чемоданы гестаповца, упакованные еще в России, были набиты «трофеями», завоеванными отнюдь не на поле боя. В них лежали беличья шубка, черно-бурая лиса — подарки жене и матери — и целые комплекты каракулевых шкурок. Их он вез отцу — владельцу крупных меховых магазинов в Вене и Зальцбурге.
    В коридоре раздался топот сапог, послышалась громкая перебранка, кто-то спорил, протискиваясь с тяжелой поклажей к выходу из вагона. Поезд остановился.
    Бломберг и Эйхенау спрыгнули со ступенек. То тут, то там вдоль состава вспыхивали огоньки карманных фонариков: станционные служащие вели за собой к автобусам группы пассажиров.
    Холодный предрассветный туман вызывал зябкую дрожь, словно паром заволакивало стекла очков. Бломбергу пришлось несколько раз останавливаться и протирать их.
    Наконец показались автобусы. Их моторы приглушенно рокотали, наполняя воздух отработанным газом. Эйхенау поспешно вынул платок и приложил его к лицу. Противная мелкая дрожь рябью пробегала по спине гестаповца. Платок, обильно смоченный терпкими духами, перебил запах выхлопных газов, но Эйхенау не смог прогнать воспоминаний, вызванных угарным запахом. Они внезапно перенесли обер-лейтенанта в крымскую степь, к осыпавшимся краям противотанкового рва, где Эйхенау стоял, сжимая в руке холодную сталь пистолета…
    …Это было на окраине Керчи. Обер-лейтенант обычно садился в кабину «душегубки» еще до того, как последний заключенный был заперт в кузове машины. Он не любил наблюдать, как люди, предчувствуя приближение казни, в отчаянии и ярости бросались на солдат зондер-команды, загонявших обреченных прикладами в раскрытую дверь «душегубки».
    Эйхенау оставалось лишь пристреливать полузадушенных узников после экзекуции. Делал он это автоматически, не испытывая ни особой злобы, ни жестокой ненависти к жертвам. Ему было только смертельно скучно.
    Но однажды обер-лейтенант наткнулся на листовку, сброшенную с самолета. Эйхенау прочитал ее, и ему показалось, будто он ознакомился с приговором русского трибунала, где окончательная черта подводилась и под его собственной судьбой.
    Эйхенау остерегся показать листовку офицерам-сослуживцам: его могли заподозрить в «пораженческих настроениях». Гитлеровцы еще не пришли в себя от шока, вызванного сталинградским разгромом 6-й армии фельдмаршала Паулюса. Но с того дня Эйхенау начал лихорадочно искать выхода из петли, которая неотвратимо затягивалась вокруг зондер-команды с каждым километром отступления гитлеровских войск.
    О сдаче в плен для Эйхенау не могло быть и речи. Он достаточно ревностно выполнял свои обязанности палача, и командир зондер-команды представил Эйхенау к Железному кресту первой степени! Оставалось одно: любым способом вырваться из прифронтовой полосы, зарыться в глубоком тылу рейха, подальше от русских, поближе к Западу.
    Эйхенау стал подолгу вылеживать в лазарете (помог запущенный гастрит). Натянув на голову одеяло, Эйхенау с дрожью вспоминал, как во время массовых экзекуций он стрелял в лежащих на дне противотанкового рва раздетых узников. Нет, он не раскаивался, его просто душил страх возмездия. Врач полевого госпиталя, регулярно получавший взятки от обер-лейтенанта, наконец предписал ему длительное лечение на одном из австрийских курортов. Несколько сот марок пришлось «проиграть» в «скат» командиру зондер-команды — и Эйхенау получил долгосрочный отпуск.
* * *
    — Обер-лейтенант, вы что, заснули?
    Эйхенау вздрогнул, словно очнулся от обморока. Неуверенными шагами подошел к автобусу. Шоферы уже закончили погрузку багажа и ждали, когда все пассажиры сядут в машины.
    — Быстрее! Не ночевать же нам в этой дыре, — недовольно заторопил Бломберг.
    В голове колонны автобусов взревел мотор патрульного мотоцикла с автоматчиками.
    — Аллес ин орднунг?[1] — обернувшись к пассажирам, спросил шофер и мягко тронул с места автобус.
    За окнами промелькнули пристанционные постройки, и автобус, набирая скорость, помчался по шоссе. После нескольких крутых поворотов шоссе близко подошло к железной дороге. Крутой насыпью она возвышалась над местностью. Все в автобусе прильнули к стеклам.
    Две мощные прожекторные установки освещали место катастрофы или диверсии — этого еще никто не знал, — выхватывали из темноты силуэты людей, копошившихся в хаосе опрокинутых вагонов, и длинные цепи солдат.
    Над перевернутыми, искореженными вагонами и платформами вспыхивали огненные фонтанчики. Сварщики автогеном разламывали груды сплюснутого железа, сцепившиеся, перевернутые вагоны, с дьявольской силой переплетенные рельсы…
    Лишь несколько минут панорама катастрофы оставалась в поле зрения Бломберга. Но он успел заметить силуэты каких-то огромных фигур, застывших в причудливых позах. Они выплывали, раскачиваясь, из чрева большого вагона, лежавшего на боку, медленно поднимались над насыпью и исчезали за высокими бортами мощных грузовиков. На секунду луч прожектора вырвал из серой мглы стальные тросы железнодорожного крана, подцепившего крюком бронзового коня. Крылатое изваяние вздыбило к небу копыта, будто в отчаянном прыжке пыталось вырваться из обломков.
    Бломберг успел заметить еще одну скульптурную фигуру. Она попала в сноп прожекторных лучей и четким светящимся контуром вырисовывалась на черном, словно залитом тушью, ночном небе.
    «Ба, да ведь это же Франц-Иосиф, последний австрийский император!» — мысленно воскликнул инженер-майор. И тут же с тревогой подумал, не с этим ли составом шел и его груз «стратегического сырья» — целая коллекция бронзовых скульптур, собранная представителем концерна «Герман Геринг» в оккупированных городах России и отправленная для переплавки на металлургические заводы рейха.
    — Очень похоже на диверсию, — прервал молчание Эйхенау. — Вы обратили внимание, — повернулся обер-лейтенант к Бломбергу, — под откос свалилась лишь хвостовая часть поезда. Как будто состав разорвали пополам. Локомотив же и несколько головных вагонов прокатились вперед.
    — Возможно, — сумрачно ответил Бломберг.
    Инженера все больше беспокоила судьба его многотонного груза. Еще в Харькове ему вручили телеграмму-«молнию» из Линца. Дирекция концерна требовала срочно ускорить отправку «стратегического сырья» в Остмарк: заводы Геринга выполняли экстренные военные заказы гитлеровской ставки и остро нуждались в дефицитном сырье.
    В Харькове один из знакомых генералов, акционер концерна «Герман Геринг» под строжайшим секретом рассказал Бломбергу о скором «решающем наступлении» немецких армий на Курской дуге. И Бломберг отлично понимал, какую важную роль в подготовке этого «реванша за Сталинград» играют заводы концерна в Австрии, поставлявшие броню для тысяч немецких танков и сырье для военных, в том числе, и авиационных, фирм всего рейха. Любая задержка с поставками дефицитного стратегического сырья сказывалась на сроках выполнения военных заказов — следовательно, и на эффективности будущего наступления.
    Инженер-майор машинально потрогал карман своего мундира. Пальцы нащупали толстый пакет. Среди служебных документов — телеграмм и писем, полученных Бломбергом от директора концерна и Восточного штаба рейхсмаршала, в пакете хранилась и железнодорожная квитанция с точным перечнем всех бронзовых скульптур, собранных для переплавки.
    Этот список Бломберг знал наизусть. Бронзовые фигуры еще совсем недавно украшали фонтаны и музеи, исторические памятники и площади русских городов, тенистые аллеи парков и заповедные места этой огромной и загадочной страны. Бломбергу, ценившему красоту и хорошо разбиравшемуся в искусстве, приходили странные мысли. Почему русские большевики, эти «сибирские варвары», как их называла пропаганда Геббельса, бережно сохраняли художественное наследие прошлых времен? Неужели им доступны эстетические чувства цивилизованного мира?
    Занося в блокнот вес бронзовых изваяний, Бломберг испытывал смешанное чувство. Он понимал, что эти памятники величественного прошлого большевистской России, ее громких побед будут переплавлены на заводах рейха, станут деталями немецкого оружия, вложенного рейхом и фюрером в руки немецких солдат, которые завоевывают Россию и весь мир. Но мысль о том, что уничтожаются произведения искусства, ценности истории и культуры, все больше тревожила инженера. Раньше она пульсировала в голове Бломберга чуть слышно, загнанная куда-то вглубь громкими фразами о «долге немецкого офицера», «безоговорочном подчинении приказам». Теперь же она заставляла серьезно задумываться над происходящим.
    — Поразительна наглость этих бандитов, — снова заговорил Эйхенау. — Для меня остаются до сих пор загадкой духовные мотивы, которые побуждают русских партизан идти на нечеловеческие лишения, полудикарское существование в лесных берлогах, среди болот. Фюрер прав: их презрение к смерти — продукт азиатской отсталости. Фанатизм в боях — признак расовой неполноценности. С точки зрения цивилизованного человека поступки русских просто необъяснимы.
    — Чем же вы, обер-лейтенант, объясните тогда диверсии и нападения на солдат и офицеров вермахта, совершаемые в оккупированных нами странах Западной Европы? — спросил Бломберг.
    — Фюрер уже дал ответ на ваш вопрос, господин майор. Марксизм — вот главный враг рейха. Для русских безбожников он стал религией, идолопоклонством, священным алтарем, где они со скифским равнодушием приносят в жертву собственные жизни.
    — Выходит, большевистская зараза успела проникнуть и сюда, в Альпы, — иронически заметил Бломберг.
    — До тех пор, пока не уничтожим последнего русского, украинца, белоруса, казаха, грузина — всех до последнего большевика, мы не можем считать оконченной нашу священную миссию. Так учит наш фюрер, — с нескрываемой злобой и ожесточением проговорил гестаповец, зябко кутаясь в длиннополую шинель.
    — Просто истребить — этого еще мало, — неожиданно произнес сидевший рядом с Бломбергом грузный мужчина в форме партийного чиновника оккупационного аппарата генерал-губернаторства. — Главное — убить в русском человеке большевизм, искоренить марксистскую идею!
    — Вы знаете, господа, что меня больше всего поразило в России? — снова заговорил Бломберг. — Кстати, случай, свидетелем которого я был, быть может, даст вам ответ и на загадочность «русской души»…
    Надрывно гудел мотор, с трудом вытягивая перегруженный автобус на вершину холма. Небо быстро светлело. Шофер выключил фары, и сразу стала видна пыльная полоса дороги.
    Бломберг закурил, откинулся на спинку сиденья и начал свой рассказ:
    — Одно время я был прикомандирован к специальному отряду, подчиненному Восточному штабу рейхсмаршала Геринга. Следом за наступавшими войсками мы вошли в Харьков. Обосновался я в штабе знакомого генерала, командира дивизии Ферма. Не успел я побриться, как адъютант генерала предложил съездить на окраину города, где подавлялись последние очаги сопротивления русских. В котельной одного из домов наши солдаты после жестокой перестрелки с какой-то отставшей группой русских захватили большой и тяжелый ящик. Вскрывать они его не рискнули, получив срочный приказ дожидаться офицера из Восточного штаба. Я не помню уже сейчас названия той улицы, но словно перед глазами вижу проломленную орудийным снарядом кирпичную стену котельной и с десяток трупов наших солдат, лежавших там, где их скосили русские пули. Отстреливались русские, засевшие в котельной, отчаянно. Потом мы обнаружили на трупах русских солдат — их было шестеро — по нескольку пулевых ранений. Но не удивительная стойкость Ивана поразила моих солдат. Вы бы видели их недоуменные глаза, когда я приказал взломать ящик и оттуда был извлечен… бронзовый бюст! Один унтер-офицер признался мне откровенно: его солдаты были уверены, что в ящике — его русские солдаты сняли с подбитой грузовой машины и унесли в котельную — были спрятаны ценности, может быть, золото. И чем ожесточеннее становился ответный огонь русских, тем больше крепла надежда наших солдат захватить богатую добычу. Этот унтер-офицер был, право, искренен в своем недоумении, господа. Согласитесь, ну кто бы без материальной выгоды стал сражаться за какой-то ящик, обрекая себя на гибель?
    — Так что же это была за скульптура? — нетерпеливо перебил майора Эйхенау.
    — Бюст Ленина!
    Имя, произнесенное немецким офицером, прозвучало словно взорвавшаяся граната. Все в автобусе повернули головы к инженер-майору, удивленно и враждебно разглядывая Бломберга.
    — Оказывается, солдаты фюрера проливали свою кровь, добывая бюст большевистского вождя, — бросил язвительную реплику в спину Бломберга сидевший сзади офицер. — Опасный трофей.
    Майора не на шутку испугала реакция, с которой был встречен его рассказ. Его явно заподозрили в тайном преклонении перед мужеством и стойкостью русских! А это уже попахивало «политической неблагонадежностью»… Ведь его еще в штабе Ферча предупреждали: об эпизоде захвата бюста Ленина лучше помалкивать…
    — Господа, — громко заговорил майор, — помимо уничтожения русских фанатиков-большевиков, наши храбрые ландзеры[2] захватили несколько десятков килограммов дефицитного стратегического сырья! И сейчас бюст Ленина отправлен на переплавку в рейх! Символично, господа: цель нашего восточного похода не только истребление и покорение народов, населяющих пространство России, но и полное и окончательное ниспровержение марксистской, большевистской идеологии!
    И все же Бломберг не был уверен, что трескучими фразами из фашистских газет ему удалось сгладить впечатление, вызванное неосторожными словами. Никто с ним больше не заговаривал. Эйхенау уткнул свой длинный, хрящеватый нос в поднятый воротник шинели и угрюмо молчал. Сосед справа, тучный партийный бонза, громко чавкал, поглощая огромный бутерброд с ветчиной. За спиной майора раздавалось неприятное покашливание.
    Бломберг попытался думать о предстоящем отчете коммерческому директору концерна. Мысли майора вошли было в привычное русло цифр. Но тут он снова вспомнил о своем рассказе. Он допустил оплошность: здесь не место для откровенных высказываний. Кто знает, чем обернется для него эта, быть может, непоправимая ошибка?..

ЦЕНА РИСКА

    Осталось проскочить самый опасный участок. Старый, залатанный, видавший виды автофургон мчался с огромной скоростью. Днем бешеная скорость грузовика, обычно медленно и натруженно, словно ломовая лошадь, развозившего по домам Вены мешки с углем, вязанки мелко наколотых дров и торфяные брикеты, сразу же вызвала бы подозрения полиции. Но сейчас его борта и брезентовый верх, пропитанные угольной пылью, скрывала ночь, и водитель изо всех сил жал на педаль акселератора. Рядом с ним сидел молодой парень в форме железнодорожника.
    В кузове грузовика, крытого брезентовым, навесом, навалом лежали угольные мешки, брикеты и плетеные с заплечными ремнями корзины, которые угольщики взваливают на спину, разнося свою тяжелую ношу. В глубине кузова, скорчившись, сидели два человека. Их потертые комбинезоны и куртки ничем не отличались от рабочих костюмов трубочистов, хотя они и не были «черными верхолазами», как иногда называют в Вене людей этой профессии. Рядом с ними лежали автоматы, прикрытые рогожей.
    Основная группа подпольщиков, совершивших нападение на товарный состав, разделилась и отходила на партизанскую базу, в глубь Штирийских Альп. Эти двое направлялись в горняцкий поселок Грюнбах.


    Доставить в Грюнбах после завершения диверсии руководителя шахтерского подполья, немецкого коммуниста Альберта Крафта, и его товарища, молодого забойщика Роберта Дубовского, было поручено боевой группе подпольщиков с венского Восточного вокзала. Возглавлял ее опытный боец-коммунист Шуман. Он был тяжело ранен, и партизаны унесли его в горы. Теперь от находчивости и хладнокровия его двух юных боевых друзей — сцепщика вагонов Конрада Майера и шофера Гюнтера Корха — во многом зависело, удастся ли подпольщикам прорваться в поселок…
    От разъезда, где ночью была совершена диверсия, на юг, в сторону невысоких предгорий Альп, отходила железнодорожная ветка. Рядом тянулось асфальтовое шоссе. Километров через тридцать обе дороги упирались в ворота высокого забора с колючей проволокой наверху. Он опоясывал территорию шахты, где работали австрийские горняки и «восточные рабочие», пригнанные из соседнего концентрационного лагеря, филиала Маутхаузена, «Грюнэхюгель».
* * *
    Альберт Крафт пришел в шахту перед самой войной, летом 1939 года. В конторе он предъявил направление на работу, выданное венской биржей труда. Администрация остро нуждалась в опытных проходчиках; много кадровых шахтеров было направлено в казармы вермахта, дирекция же концерна «Герман Геринг», владевшего одной из многочисленных в Австрии каменноугольных шахт, требовала резко повысить добычу дефицитного топлива. Концерн полным ходом работал на войну. Уголь был крайне нужен для металлургических заводов в Линце и Бриглице.
    Подписи и печати на биржевой карточке Крафта оказались в полном порядке, и нового шахтера дирекция поставила в забой.
    Среднего роста, коренастый, широкий в плечах, Крафт всем своим видом свидетельствовал, что он потомственный горняк, Да так оно и было. Еще прадеды Крафтов выковыривали из угольных ям «горящий камень», удивляя всех недюжинной силой, выносливостью и сноровкой. Должно быть, с тех пор и прозвали их «крафтами» — «силачами».
    Свой нелегкий трудовой путь юный Альберт начал в шахтах черного Рура, куда по совету отца он отправился «выходить в люди». Трудные это были годы. В Германии свирепствовала безработица. Горняцкие руки мало кому были нужны. Кризис двадцать девятого года жестоко ударил по всем капиталистическим странам. И все же у горняка было больше шансов подыскать работу в Руре, чем у себя дома, в Тюрингии. Не знал тогда Альберт, что навсегда прощается с отцом, матерью, сестрой. Жизненные пути-дороги повели молодого рабочего совсем другим маршрутом, чем думалось и ему и его отцу.
    …Шел 1932 год. На улицах германских городов бушевали водовороты острых классовых битв. Фашизм яростно атаковал. Факельными шествиями, бандитскими налетами штурмовиков на рабочие митинги присягали нацисты на верность рурским магнатам, пушечным королям, генералам рейхсвера.
    …В первых шеренгах рабочих дружин, сжимая кулак в пролетарском салюте «Рот Фронт!», смело шагал молодой коммунист Альберт Крафт.
    В часы глубоких раздумий над смыслом жизни, над ее главной целью Крафт определил и «свою генеральную линию».
    «Я буду жить и бороться по-ленински», — сказал он шахтерам-коммунистам Рура, принимавшим его в свою боевую партийную ячейку.
* * *
    Рядом с Крафтом восемнадцатилетний Роберт Дубовский казался молодым, тонким тополем, поднявшимся возле могучего и крепкого дуба. Никто в шахте не удивлялся той сердечной привязанности и настоящей мужской дружбе, которая зародилась с первого же дня работы Крафта под землей между этими двумя людьми, столь разными по возрасту и характеру.
    …На глазах Роберта новый забойщик первым ринулся в черный зев дальнего штрека, где обвальным эхом прогремел взрыв. Должно быть, где-то в глубине забоя от искры воспламенился скопившийся рудный газ: дирекция шахты жестоко экономила на средствах безопасности, и подземная вентиляция часто выходила из строя.
    Часть смены бросилась к центральному стволу шахты, к подъемнику. Панические крики: «Спасайтесь!», «Метан!» — ворвались тогда в сознание Роберта вместе с обжегшей его мозг страшной мыслью: «Там же отец…»
    Вслед за Крафтом к месту катастрофы устремились и двое «восточных рабочих» — москвич Иван Лемезов и донецкий шахтер Петр Уманец. Оба они входили в подпольную лагерную антифашистскую организацию, и через них Крафт поддерживал связь с товарищами из подпольного лагерного штаба. Иван и Петр в смене Крафта были заняты на ручной откатке вагонеток и погрузке угля.
    Мастер, являвшийся одновременно и надсмотрщиком за «восточными рабочими», сбежал к подъемнику в числе первых поддавшихся страху шахтеров.
    Роберт рванулся было вслед за Крафтом к месту катастрофы, но его схватили за руки шахтеры.
    Угроза обвала по пятам преследовала смельчаков, бросившихся на выручку товарищей.
    Те несколько томительных минут, пока из штрека, где произошла катастрофа, не вернулись Крафт и двое русских, показались Роберту вечностью. Они несли, сгибаясь под низкими сводами забоя, чье-то безжизненное тело. Предчувствие беды резануло сердце Роберта.
    Отца Роберта положили возле кучи нарубленного угля. Крафт опустился на колени и приподнял голову Дубовского. Один из шахтеров поднес к лицу Дубовского переносную лампу. Роберт с ужасом увидел, как струйка крови стекала с угла рта отца. Крафт расстегнул его куртку и приложил ухо к груди.
    Когда он встал и снял с головы защитную каску, у Роберта затряслись плечи.
    В тот же вечер Крафт пришел к ним домой. Он сел за столом на то же место, где всегда сидел отец. Роберт посмотрел на руки Крафта. Они были обвиты такими же синими, вздувшимися венами, как у отца. Только голос Крафта показался Роберту резче и суше.
    Они проговорили до утренней зари. Велика была тяжесть обрушившегося на их семью горя. Она могла и сломить, подкосить юношу. И вот в такую критическую минуту жизненного испытания Роберт ощутил поддержку сильного человека с добрым сердцем и железной волей, наделенного чуткой душой и ясным умом.
    А на следующей день Крафт организовал на шахте среди горняков сбор денег в помощь вдове погибшего горняка.
    Позже, присмотревшись к шахтерам, проверив их настроение и взгляды, Крафт сколотил небольшую, но стойкую подпольную антифашистскую ячейку.
    Создавать партийную организацию пришлось на шахте заново. Сразу после захвата Австрии гитлеровской Германией гестапо нагрянуло в горняцкий поселок и арестовало несколько коммунистов. Их семьи находились под постоянным полицейским надзором. Вскоре почтальон стал заходить в их дома, оставляя в ящиках извещения, присланные из Маутхаузена. Канцелярия концентрационного лагеря сообщала родным и близким о кончине заточенных шахтеров «вследствие заболевания». И только через письма, нелегально вынесенные из фашистских тюрем, семьи погибших узнавали о жестоких побоях и пытках, о бесчеловечном режиме в концентрационных лагерях, жертвами которого стали их отцы, сыновья, братья…
    Накануне рейда подпольщиков и партизан к железнодорожному разъезду Крафт показал Роберту одно такое письмо. К тому времени Роберт уже стал надежным помощником Крафта по нелегальной работе, членом коммунистической партии. Рекомендовал его в партию Крафт. В боевые ряды коммунистов-подпольщиков юноша был принят на собрании их шахтерской ячейки, в заброшенном штреке, где сходились на конспиративные встречи члены подпольного комитета.
    Вдвоем с Крафтом они вышли из поселка и лесной тропой, петлявшей среди скал, поднялись на гору, гигантской подковой охватившей Грюнбах с юга и востока.
    Крафт положил свою тяжелую шахтерскую руку на плечо юноши. Роберт с волнением развернул сложенные вчетверо листки папиросной бумаги, исписанной мельчайшим убористым почерком. Прежде чем это письмо попало к подпольщикам, оно прошло длинный путь. И люди, которые его вынесли на волю из тюремного застенка, рисковали собственной головой.
    «…Я хочу на этих листках сообщить вам мои последние мысли и пожелания», — начал читать Роберт строки прощального письма забойщика с их шахты, профсоюзного вожака. Гитлеровцы схватили Карла Магера летом 1942 года вместе с другими товарищами по партии.
    «При всей нашей выдержке и несмотря на постоянную готовность к встрече со смертью, — писал своей семье, оставшейся в Грюнбахе, Магер, — все же это ужасное испытание для нервов, когда из нашей или соседней камеры забирают узников на казнь. В те дни, когда это происходит, большей частью в среду, четверг или пятницу, вздрагиваешь еще тогда, когда слышишь приближающиеся к камере шаги или бряцанье ключей перед дверью».
    Роберт, почувствовав на своем лице пристальный взгляд Крафта, оторвался от письма. «Зачем он раскрывает передо мной ворота тюремных ужасов? — неожиданно мелькнула недоуменная, беспокойная мысль в сознании юноши. — Неужели он думает, что я отступлю?»
    «С 23 ноября 1942 года, — продолжал читать Роберт, — то есть на протяжении 55 дней моего пребывания здесь, было уже казнено 110 человек. Я ожидаю приближающуюся смерть, взяв себя в руки. Я всегда был верен моему народу и моей родине… Мое пролетарское мировоззрение привело меня к сплачивающему народ интернациональному социализму… Я должен умереть, потому что мои товарищи, их жизнь, мои коллеги по работе и их жизнь для меня дороже, чем собственное спасение».
    Роберт опустил руку с письмом и прислонился спиной к шероховатому стволу могучей, высокой сосны. Она поднимала свою мохнатую крону, казалось, к самым облакам, проносившимся над скалистыми утесами альпийских предгорий. Отсюда с вершины горы открывалась свободная, пронизанная солнечным светом и расчищенная вольными ветрами панорама гор, долин, зеленых массивов, змеившихся рек и ручьев.
    — Ты сейчас узнал, Роберт, о чем думают борцы-антифашисты на пороге смерти, подводя итог своей жизни, часто короткой, ибо многим из них лишь по девятнадцать-двадцать лет… — тихо произнес Крафт. — Вдумайся в то, что завещают они нам, своим товарищам по борьбе, когда в последний раз пишут письма родным, соратникам по подполью…
    Роберт понимал: Крафт обращался к нему, к его разуму и сердцу.
    — В чем видят они смысл жизни? Что помогает им переносить самые зверские пытки и мучения и победить в моральной схватке с гестапо, тюремщиками и юстицией «третьего рейха»? — Голос Крафта поразил Роберта незнакомой ему взволнованностью и силой, он заметил: Крафт говорит о погибших коммунистах-подпольщиках как о товарищах, которые по-прежнему стоят в их рядах. И ведь так оно и было: борьбу продолжали в тюрьмах и концлагерях соратники казненных!
    Глубокое волнение охватило юношу. В душе его столкнулись два чувства. Одно было вызвано письмом казненного товарища-шахтера; другое — окружавшей его природой.
    Еще никогда свобода не казалась Роберту таким драгоценным даром, как в то светлое и чистое утро. Все его юное существо противилось мысли о смерти. Когда он понял, как ему хочется жить, изведать счастья, познать радость дерзания и побед, быть любимым и самому любить, краска глубокого внутреннего волнения зарумянила его лицо. Ему вдруг стало стыдно этого нахлынувшего чувства, и он смущенно стал смотреть себе под ноги, боясь поднять голову и встретиться с глазами Крафта.
    Но тот хорошо понимал состояние юноши и, помогая Роберту самому встать на ступеньки духовного возмужания, прочел заключительные строки письма из фашистского застенка.
    «Дорогая, горячо любимая мама, дорогой отец! — обращался к родным Карл Магер. — Несмотря на все тяжкие испытания в заточении, мое мужество осталось несломленным и останется таким до конца.
    …Я боролся за свои идеалы, я пожертвовал собой для будущего миллионов людей. Поверьте мне, наши идеи стоят того, чтобы за них умереть! Вы же знаете, еще с самых ранних лет я был на стороне бедных и бесправных. Коммунистическое движение, наконец, дало мне возможность делами, действиями приблизить осуществление моих самых горячих стремлений, которые в конечном счете являются стремлениями миллионов угнетенных. Вот почему я воспринимаю свою смерть лишь как уход из строя после выполненного долга».
    Над головой Роберта и Крафта зашумели сосны. Большая свинцовая туча выползла из-за ледяных пиков гор. Сразу стемнело. Потянуло сырой изморосью.
    Они заторопились вниз, спускаясь по тропинке, проложенной рабочими высокогорных лесоразработок, усыпанной блестящими порыжевшими хвойными иголками. Рядом широкой просекой пролегала трасса канатной дороги. Казалось, будто огромное бревно, сброшенное с горы, прокатало в лесу лыжный трамплин, над которым провисли от мачты к мачте стальные тросы подъемника.
    Расставаясь с Робертом возле маленького домика Дубовского, сложенного еще его дедом из грубого кирпича, Крафт задержал протянутую на прощание руку юноши..
    — Мы верим в тебя, Роберт. Верим: ты не подведешь своих товарищей, бойцов-антифашистов в трудную минуту. Сегодня вместе со всеми подпольщиками ты выйдешь на первый бой…
* * *
    — Хальт! Стой!
    Резко взвизгнули тормоза, Крафт и Дубовский не смогли удержать равновесия, повалились на мешки и брикеты.
    После неугомонного рокота мотора и тягучего посвиста ветра наступила пугающая тишина. И в ней — тяжелый стук об асфальт кованых сапог жандармов, подбежавших к грузовику.
    — Документы! — услышали Крафт и Дубовский нетерпеливый приказ, видимо, старшего из жандармов. Они остановили машину на перекрестке шоссейных дорог, последнем перед Грюнбахом.
    Через несколько секунд в резко откинутую брезентовую дверцу просунулось дуло автомата и ударил свет карманного фонаря. Луч света проскользнул по опрокинутым плетеным корзинам, груде черных мешков и снова исчез за пологом фургона.
    Подпольщики, укрывшись под рогожей, держали пальцы на спусковых крючках автоматов, затаив дыхание вслушивались в голоса жандармов, окруживших кабину грузовика.
    К счастью, все обошлось благополучно. То ли патруль удовлетворил ответ Гюнтера, что они, мол, едут на склад шахты «Грюнбах» за углем и дровами, то ли жандармы не захотели пачкать об угольную пыль свою новенькую, только что полученную униформу. Проверив документы у шофера и пассажира, они махнули рукой и пропустили машину.
    Гюнтер молниеносно выполнил приказ. Грузовик, взревев мотором, рванулся к повороту на Грюнбах.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

    — Где, где? — Брови фонт Зальца, жесткие, как щетина, сошлись на переносице. — Не может быть… Какая наглость!
    Заместитель начальника венского гестапо нервно крутил, телефонный шнур, сползавший на персидский ковер, где, вытянув мощные лапы, лежал серый дог. Маленькие уши собаки были настороженно повернуты к хозяину. Она чутко улавливала волнение, звучавшее в голосе фон Зальца. Беспокойство хозяина передавалось догу. Его бока бурно вздымались. Из раскрытой пасти на темно-красные узоры ковра капала слюна.


    — Перекройте все дороги вокруг Вены, поднимите на ноги жандармерию, хватайте всех подозрительных, немедленно докладывайте мне! — прокричал фон Зальц дежурному офицеру гестапо.
    Он швырнул трубку на рычаг. Дог глухо зарычал. Фон Зальц цыкнул на собаку и заметался по кабинету, зябко кутаясь в длинный шелковый халат, наброшенный поверх пижамы.
    Со стороны ратуши донесся бой часов. До рассвета оставалось часа два… Фон Зальц остановился перед столом и снова схватил трубку.
    — Поднимите с постели, где угодно разыщите и сейчас же доставьте ко мне всю оперативную группу. Да не на дом, идиот, а в гестапо! — раздраженно кричал фон Зальц. — Пришлите за мной машину, немедленно!
    «Неслыханно дерзкая диверсия — и где, за тысячи километров от фронта! У нас под носом!» — растерянно думал гестаповец.
    Фон Зальц распахнул дверцу бара. Целая батарея бутылок пестрела этикетками знаменитых винных погребов и подвалов Европы. Фон Зальц вытащил четырехгранную флягу. Внутри у него нестерпимо пекло: накануне они здорово кутнули в погребке «Святой Августин», празднуя «окончательный» разгром коммунистического подполья в Остмарке. В Берлин уже полетел пакет, засургученный фон Зальцем. Он был адресован шефу гестапо Мюллеру. Фон Зальц не пожалел красок, расписывая операцию, завершившуюся арестом группы подпольщиков-коммунистов в столице Австрии. Известие о ночной диверсии поразило его как гром с ясного неба.
    «…Пустить под откос эшелон, с оружием в руках напасть на охрану… О, это дело опытных рук!»
    С улицы донесся протяжный гудок автомобиля. Фон Зальц коротко свистнул, и дог стремительно поднялся с ковра.
* * *
    К приезду фон Зальца вызванные в управление гестаповцы уже находились в приемной его кабинета. Фон Зальц прошел к себе мимо строя вытянувшихся подчиненных. С неудовольствием заметил на их физиономиях следы ночного кутежа. Винные пары явно не выветрились из голов гестаповцев.
    В кабинете фон Зальц подошел к сейфу, повернул диск, похожий на телефонный, и открыл тяжелую дверцу. Осторожно просунул руку в глубь сейфа и извлек зеленый пузырек. Потом направился к столику, где стоял сифон с содовой водой, окруженный хрустальными стаканами, открыл пузырек и отсчитал по нескольку капель в каждый стакан. Спрятав пузырек в сейф, фон Зальц вызвал гестаповцев.
    — Прошу освежить мозги!
    Фон Зальц налил гестаповцам в стаканы из сифона.
    Фон Зальц резко взмахнул рукой.
    Дог, лежавший на привычном месте, возле двери, поднял массивную голову и проследил за движением руки хозяина. Ему давно и хорошо был знаком этот жест. Достаточна было иногда одного такого движения, и собака с яростью бросалась на человека.
    Гестаповцы слушали молча и сосредоточенно. Лекарство, подлитое фон Зальцем в стаканы с «сода-вассер», быстро нейтрализовало действие алкоголя. Протрезвление гестаповцев уже отметил их шеф.
    — Немедленно отправляемся на товарную станцию Восточного вокзала.
    Фон Зальц подозвал к себе дога и стал чесать короткую шерсть под массивным серебряным ошейником. Делал он это привычно, словно перебирал монашеские четки, — успокаивало взбудораженные нервы.
    — Займемся железнодорожниками, — продолжая ласкать собаку, медленно говорил фон Зальц. — В первую очередь необходимо узнать, кто был в поездной бригаде, кто в диспетчерской. Проверять надо всех, кто имел какое-либо отношение к рейсу состава. И с двух концов — от пункта отправления до станции назначения.
    Фон Зальц вдруг вспомнил, что завтра утром он должен явиться во дворец Хофбург на доклад к гаулейтеру Вены Бальдуру фон Шираху. Помощник гаулейтера бригаденфюрер СС Дальбрюгге накануне предупредил фон Зальца и порекомендовал составить «полицайберихт»[4] на основе фактов, которые бы «порадовали» имперского наместника. Еще вчера это было сделать нетрудно, но теперь…
    Фон Зальц нажал кнопку звонка, врезанную в крышку стола.
    — Срочно выясните, не было ли донесений от «Монаха», — приказал он своей секретарше, фрейлейн Инге. — Я выезжаю на Восточный вокзал.
* * *
    — Ефрейтор Вок, помощник начальника пакгауза «Ост-Банхоф VI», при исполнении служебных обязанностей!
    Ефрейтор, совсем еще молодой новобранец, мигом вскочил, когда фон Зальц рывком распахнул дверь дежурной комнаты.
    Еще раньше ефрейтор услышал рев автомашины, подкатившей к железнодорожному складу, а потом увидел и самих гестаповцев в окно дежурной комнаты, когда они вошли в помещение пакгауза. Нервы юноши напряглись до предела. «Быстро они всполошились, — мелькнула у Густава тревожная мысль. — Не случилось ли что с Крафтом? Лишь бы их не перехватили по дороге на шахту. Может быть, арестовали курьера, с которым я передал Крафту информацию об этом эшелоне? Фу ты, черт возьми, взбредет же такое в голову! Ну, чего я паникую!
    Ведь так и должно быть: эшелон мы пустили под откос на нашем же участке, гестапо и бросилось сюда. Рельсы от того разъезда ведут к Восточному вокзалу…»
    Фон Зальц метнул подозрительный взгляд на ефрейтора и направился к нему. Густав, по-прежнему вытянувшийся, не спускал глаз с гестаповца.
    — Где документация грузов, следовавших товарным составом номер сорок семь? — резко спросил фон Зальц.
    — Ее взял к себе начальник товарной станции «Ост-Банхоф» Кюльман, господин майор!
    — Почему?
    — Состав номер сорок семь — специальный поезд, и порядок прохождения документов изменен.
    — Вы, ефрейтор, знали, что именно вез сорок седьмой?
    — Так точно, господин майор. Накладные поступили из Варшавы три дня тому назад.
    «…Нам удалось установить: товарным составом, маршрут № 47, в районе Бад-Аусзее, а также на авиационные заводы Юнкерса в Винер-Нейштадте отправлены детали и материалы для подземных заводов, выпускающих ракеты ФАУ…» — промелькнули в голове Вока строки информации, которую он незадолго до диверсии передал по поручению руководства подпольной организации железнодорожников шахтерам-подпольщикам Грюнбаха.
    — Кто был еще в курсе дела?
    — Начальник товарной станции, его помощник и секретарь.
    — А поездная бригада? Диспетчеры? Обходчики? Телеграфисты?
    — Господин майор, правила военного времени под страхом смертной казни запрещают разглашение секретных сведений. Я всегда действую строго по инструкции. Документы на поступление и отправку грузов хранятся в особом отделе. Я получаю и сдаю их под расписку только в служебное время.
    — Предупреждаю вас, ефрейтор, ночное происшествие с поездом номер сорок семь — это тоже абсолютно секретное дело. Карать болтунов мы будем так же беспощадно, как за разглашение военной тайны!
    Фон Зальц и сопровождавшие его агенты тайной полиции вышли из дежурной комнаты. Но в дверях, загородив выход, остался один гестаповец. Он приказал ефрейтору заниматься своим делом. Гестаповец недвусмысленно ткнул пистолетом в сторону рабочего места Вока.
    Внутренним коридором фон Зальц прошел к центральному зданию и по винтовой железной лестнице поднялся на второй этаж в кабинет начальника товарной станции «Ост-Банхоф».
    Катастрофа с эшелоном № 47 потрясла Кюльмана, ревностного службиста и фанатичного нациста. Фон Зальцу самому пришлось просматривать пачку накладных на столе начальника товарной станции. У Кюльмана от страха дрожали руки. Он заикался, сбивчиво называл станции, путал номера поездов…
    — А это что? — Фон Зальц поднес к глазам Кюльмана синюю накладную. Она лежала в стороне от остальных бумаг.
    — Документ поступил ко мне только сегодня утром, господин майор… Это квитанция партии груза, который находился в вагоне, прицепленном к эшелону номер сорок семь на промежуточной станции в Нижней Силезии. Вот, пожалуйста, копия телеграммы дирекции концерна «Герман Геринг». Мы получили ее из Линца позавчера.
    Фон Зальц быстро прочел телеграмму. Дирекция концерна категорически требовала от железнодорожной администрации срочно обеспечить транспортировку груза, направленного в Линц уполномоченным концерна инженер-майором Бломбергом. Вагон с бронзовыми статуями, возмущалась дирекция концерна, почему-то застрял на захолустной станции на расстоянии суточного перегона от Линца…
    — Ваш ефрейтор, как его?..
    — Вок!
    — …Знаком с этой телеграммой?
    — О нет, господин майор! Я не посвящаю нижних чинов в такие деликатные случаи. Мною лично было отдано распоряжение прицепить вагон к эшелону номер сорок семь.
    Фон Зальц внимательно перечитал весь список бронзовых скульптур, значившихся в накладной уполномоченного концерна.
    — Где сейчас этот груз? — спросил фон Зальц Кюльмана таким тоном, что у того пробежали по спине мурашки.
    — Платформа пять, путь седьмой, — испуганно пробормотал начальник станции.
    — Сейчас мы отправимся туда.
* * *
    Возле пакгаузов стояли тяжелые, трехосные армейские грузовики. Вперемежку с ними прижимались к дверям складов высокими бортами автомашины венских заводов и фирм, пестревшие яркими фирменными эмблемами. Грузы вручную перетаскивали в пакгаузы истощенные люди в полосатых тюремных одеждах. За их работой наблюдала эсэсовская охрана.
    Гестаповский «мерседес» круто развернулся и притормозил около пакгауза, рядом с которым протянулся целый состав зачехленных брезентом железнодорожных платформ. Вдоль состава ходили часовые.
    Фон Зальц вместе с начальником станции быстро поднялся по лестнице внутрь серого бетонного здания. Вызванный Кюльманом кладовщик, старый унтер-офицер, торопливо снял тяжелые замки с окованных железом дверей склада и раздвинул их в обе стороны..
    Фон Зальцу показалось, будто он попал в подвал музея или в мастерскую скульптора. На бетонном полу причудливо громоздились бронзовые фигуры. На многих были видны царапины и вмятины — следы осколков и пуль. В хаосе опрокинутых, наваленных друг на друга скульптур гестаповец никак не мог отыскать бронзовый бюст человека, имя которого фон Зальц боялся даже произнести.
    — Сколько нужно людей, чтобы растащить эти груды? — нетерпеливо спросил фон Зальц. — Вызовите пристанционный наряд жандармерии!
    …Когда потные и красные от переноски многопудовых бронзовых скульптур жандармы поставили, наконец, на деревянный ящик бюст Ленина, в пакгаузе воцарилась необычная тишина.
    Гитлеровцы молча разглядывали бюст, запечатлевший образ русского человека, который — фашисты этого не забывали — и после своей смерти остался вождем, знаменем большевистской России, мирового пролетариата, всех коммунистов на Земле.
    Фашисты знали, какая титанически страшная для них сила заключена в этом русском имени. Его произносили запекшимися кровью губами немецкие коммунисты, сыны партии Тельмана, пройдя сквозь муки гестаповского ада, не сломленные пытками, гордые своей принадлежностью к великой ленинской армии бойцов за счастье трудового люда. Его писали на стенах казематов узники фашизма, уходя на казнь. С этим именем поднимались в атаку солдаты Советской России и бойцы антифашистского Сопротивления.
    Имя Ленина прорывало колючую проволоку концентрационных лагерей, врывалось сквозь тюремные решетки в камеры, вселяло в людей мужество, объединяло их, сплачивало, укрепляло силы и веру в победу над фашизмом и капиталистической тиранией.
    Фон Зальц смотрел на бюст Ленина, и ему мерещилось, будто вокруг Ленина, взявшись за руки, грудью заслоняя своего вождя, встают подпольщики, антифашисты живые и мертвые, те, кто продолжает сражаться, и те, кто замучен в застенках гестапо, расстрелян, казнен, задушен…
    Фон Зальцу хотелось сорвать перчатки и зажать уши: ему слышалось и здесь, в бетонных стенах пакгауза, клятва верности Ленину, антифашистской борьбе, которую повторяли узники гестапо, когда их мучили гитлеровцы и истязали, надеясь заставить коммунистов отречься от ленинского учения, предать партию, изменить своему делу…
    Фон Зальц провел ладонью по лицу, прогоняя страшное видение: «Уничтожить! Бросить в огонь! Навеки!» Гестаповец чувствовал, как страх душит его. Сейчас был уже не сорок первый год! На немецкие окопы Восточного фронта пала пугающая тень пережитой сталинградской катастрофы.
    — Что здесь написано? — Фон Зальц ткнул пальцем в выгравированные по бронзе строки.
    — У нас никто не знает русского языка, господин майор, — робко ответил начальник станции. — Может быть, кто-нибудь из восточных рабочих…
    — Не надо! — резко оборвал его фон Зальц.
    — Господин майор, разрешите я попробую! — неожиданно обратился к гестаповцу стоявший поодаль унтер-офицер. — Я был в русском плену еще в ту мировую войну…
    — Хорошо, — подумав, ответил фон Зальц.
    Унтер-офицер вытащил из старенького футляра очки и подошел к бюсту.
    Художник, изваявший скульптурный портрет Ленина, запечатлел Ильича задумавшимся, сосредоточенным.
    — «Храните единство партии, как хранил его Ленин. Десятому Всеукраинскому съезду КП(б)У от рабочих и служащих Жмеринского узла», — медленно, по слогам, делая паузу после каждого слова, прочел старый унтер-офицер.
    Он снял очки и, обратившись к фон Зальцу, добавил:
    — На бюсте дата, господин майор. Тринадцатого ноября 1927 года.
    — Погрузить немедленно на самое дно вагона! Завалить всем этим хламом, — чтобы не дотянулась ни одна рука! — закричал гестаповец срывающимся голосом.
* * *
    …Густав делал вид, что углублен в свои служебные бумаги. Он механически перебирал накладные, делал пометки синим карандашом, подкалывал документы в тяжелые, с металлическими запорами папки. Но мысли юноши блуждали вокруг одних и тех же вопросов: «Что узнало гестапо? Насколько опасен налет полицейских ищеек на Восточный вокзал? Как поступать дальше?»
    Внезапно Густав вздрогнул. Хлопнула дверь, он увидел за стеклом промелькнувший плащ охранявшего его гестаповца. В ту же секунду на столе ефрейтора зазвонил телефон. Начальник станции приказал Густаву немедленно подняться в специальную часть.
    Не зная, что и предположить, но готовый к худшему, Густав поднялся по винтовой лестнице на второй этаж, миновал таможенный отдел и остановился перед стальной дверью с закрытым маленьким окошком. Рядом на стене вровень с виском ефрейтора чернела кнопка звонка. Она сейчас напоминала Густаву впившуюся в кирпич пулю.
    Ефрейтор нажал на кнопку. Прошла минута. За дверью послышались тяжелые шаги. Скрипнули замки, и начальник спецчасти жестом приказал Густаву войти.
    Пройдя длинным коридором, Густав вошел в помещение, похожее на огромный стальной сейф. Он и не подозревал, сколько там было железных ящиков, полок, впаянных в стену ручек. И в одном из этих ящиков в пачке с другими «делами» лежало и его собственное, помеченное грифом «Совершенно секретно».
    Начальник специальной части молча поставил на стол, за который сел Густав, железную коробочку, похожую на те, в которых хранят печати.
    — Давай сюда руку, — приказал Густаву хозяин железного склепа.
    Недоумевая, что же задумал этот неприятный тип с лицом, выщербленным оспинами, который буравил ефрейтора маленькими крысиными глазками, Густав протянул левую руку.
    — Обе! — приказал гестаповец.
    Он раскрыл коробку, схватил большой палец правой руки Густава и с силой прижал его к черной, сочившейся краской подушке. Потом, не выпуская палец, придавил его к листку бумаги.
    Взволнованный неожиданным вызовом к гестаповскому чиновнику, Густав не сразу увидел на столе заранее приготовленный формуляр, Теперь же ему все стало ясно. С него взяли отпечатки пальцев.
* * *
    — Эй, Вок!.. Пойдем прополощем горло!
    Густав вздрогнул. Он и не заметил, как вышел из здания станционного управления.
    Рядом с ним оказался унтер-офицер, начальник соседнего пакгауза. Алоис Фегль давно уже с симпатией относился к молодому новобранцу, которого по состоянию здоровья — Густав страдал врожденным плоскостопием — армейские врачи зачислили на нестроевую службу в тыловых частях вермахта. Фегль частенько заглядывал в дежурку Густава, чтобы «поболтать об умных вещах», как он, смеясь, говорил ефрейтору, и послушать его рассказы о людях, изобретающих машины. Густав действительно был великолепным рассказчиком, в особенности когда речь заходила об истории техники, великих ученых, изобретателях.
    — Неприятности? Какая-нибудь зазноба подвела? — шутливо толкнув в бок ефрейтора, засмеялся Фегль. — Давай выпьем по крюгелю швехатского. Я приглашаю!
    Густаву было неудобно отказаться: Фегль был старшим по званию, и это обязывало Густава выпить с ним по кружке пива.
    В небольшом пристанционном гастхаузе «Дер гольдене лам» собрались на обеденный перерыв знакомые Густаву железнодорожники. Они разложили на столах завтраки, принесенные из дому, и запивали бутерброды с колбасой добрым швехатским пивом.
    — Ты знаешь, Густав, мне сегодня снова пришлось вспомнить о далеких годах, когда я был вот таким же, как ты, бравым молодым солдатом.
    Унтер-офицер Фегль пододвинул к Густаву высокую граненую кружку с пенившейся янтарной жидкостью.
    — Красивые, я тебе скажу, в России девчата! Ведь я чуть было не остался там после плена. Заколдовала одна черноокая. Под Полтавой это было, в восемнадцатом…
    Густав молча слушал, стараясь не выдавать охватившего его волнения. Он поставил на стол кружку и вынул из портфеля бутерброд, аккуратно завернутый в целлофан.
    — А какие там галушки! Горилка!..
    Густав никогда не слышал, чтобы Фегль говорил по-русски или по-украински. «Почему он вспомнил Россию, да еще так прочувствованно?» — мелькнула тревожная мысль.
    — Ты, наверное, ломаешь голову, с чего это вдруг старый болтун ударился в воспоминания, да еще о Советской России…
    — Мое дело солдатское: слушать то, что говорят старшие, и не морочить себе голову глупыми вопросами, господин унтер-офицер.
    — Ну да ладно, меня, старика, не проведешь…
    Фегль сдунул пену и отхлебнул пиво из полного до краев крюгеля.


    — Видел я сегодня тут, у нас, одного человека, — навалившись на стол, зашептал Фегль. — Он-то и заставил меня вспомнить о русском плене… Гестапо у тебя было?
    — Да, с час назад или поболее, — быстро ответил ефрейтор.
    — У меня тоже. Ленина искали. Бюст. С эшелона, который так и не докатился до Вены…
    Густав почувствовал, как у него перехватило дыхание. Но он боялся вызвать подозрения унтер-офицера излишним интересом к его рассказу. Кто мог поручиться, что Фегля не обработало гестапо? Хотя интуитивно Густав почувствовал: унтер-офицер не из числа нацистских холуев.
    — Грузы с того, сорок седьмого, привезли к нам на грузовиках под утро, — все так же шепотом продолжал Фегль. — Краном свалили ко мне в пакгауз штук тридцать бронзовых памятников. Так и лежали они горой до прихода гестапо. Я и не знал, за кем они охотятся. Главный их начальник — как его, фон Зальц? — злой такой, пригнал жандармов. Они растащили памятники, нашли бюст Ленина. Долго рассматривали. И все молчком, словно языки проглотили, — с неожиданной для Густава ненавистью заговорил старый унтер-офицер. — Фон Зальц хотел узнать, что было выгравировано на бюсте. Я и вызвался прочесть. Трудновато было, столько лет уже минуло. Позабыл я русский-то. Но все же разобрался… Не простой это памятник!
    Фегль с неожиданной для Густава проницательностью взглянул ему в глаза и, чуть прищурившись, добавил:
    — В тысяча девятьсот двадцать седьмом году сделали этот бюст рабочие и служащие в подарок съезду большевиков Украины… Вот, должно быть, почему гестапо так заинтересовалось этим бюстом., Фон Зальц лично проконтролировал, чтобы на бюст сверху, когда памятники снова грузили в вагон, навалили побольше самых тяжелых. Боится, должно быть, как бы кому в голову не пришло взять бюст Ленина…
    Густава поразили и то, как откровенно говорил унтер-офицер, и нескрываемая враждебность Фегля к гестапо, и в особенности его намек на то, что, мол, можно было бы и спасти бюст Ленина. «А вдруг все это тонко подстроенная гестаповская ловушка? — обожгло Густава возникшее подозрение. — Быть может, никакого бюста нет и в помине? И все, что здесь мне наговорил унтер-офицер, подсказано тем гестаповским офицером?»
    Густав лихорадочно перебирал в памяти все железнодорожные квитанции, которые прошли через его руки за последние, дни, в особенности те, где значились грузы товарного состава № 47. Нигде и упоминания не было о бронзовых памятниках. Как же гестапо могло узнать о бюсте Ленина?
    Унтер-офицер Фегль задумчиво и грустно смотрел на ефрейтора. Он понимал, в каком смятении находится сейчас молодой человек. Но больше того, что сообщил он Густаву, унтер-офицер Фегль сказать не мог. Он никогда не был ни коммунистом, ни социалистом, ни членом какой бы то ни было партии. Всю жизнь он трудился вот на этой товарной станции. Но Фегль был настоящим пролетарием. Только путь своей борьбы он избрал иной — одиночную борьбу. Фегль глубоко верил, что, действуя в одиночку, сможет подольше наносить вред фашизму, гарантируя себя от предательства и провала. Унтер-офицер проставлял неправильные данные в железнодорожных накладных, задерживал вагоны с военными грузами в пути, посылая дальней, кружной дорогой… Только сегодня, стоя перед бюстом Ленина, он понял, что ошибся в главном: надо было бороться вместе с товарищами, сообща! Вот почему Фегль впервые теперь решил рискнуть, приоткрыться Густаву, о котором он знал: сын его старого знакомого машиниста Вока не подведет. Унтер-офицер Фегль догадывался об антифашистских настроениях многих железнодорожников, в том числе и Густава. Но слишком долго он хоронился, замыкался в себе, чтобы вот так сразу взять и разорвать панцирь своей собственной замкнутости.
    — Этот бюст погонят на переплавку? — нарочито грубо и как бы безразлично спросил Густав.
    — На заводы Геринга, — сразу посуровев, ответил Фегль. — Ну, мы с тобой тут, кажется, засиделись. Прощай…
    Унтер-офицер бросил на стол мелочь и вышел из гастхауза.
    Густав вдруг понял, что неправильно повел себя с Феглем.
    Но он не имел права верить ему на слово, а унтер-офицер почему-то не высказался до конца… Это Густав почувствовал очень хорошо. Разве мог он знать, какие барьеры пришлось преодолеть Феглю, чтобы довериться Воку, и сколько еще барьеров преграждали в душе унтер-офицера дорогу к товарищам, антифашистам, подпольщикам?
    «Если бы мне удалось прочесть накладную, по которой оформлены эти бронзовые памятники, быть может, я бы узнал точно о бюсте Ленина, — подумал Густав. — Но как это сделать? Вся документация у начальника станции. Должно быть, оформление бронзового груза прошло мимо меня. Досье с документами уже заперто в спецчасти. Нет, туда совать нос опасно, безрассудно! Что же делать?»
    Вдруг до его слуха донесся чей-то шепот:
    — Я собственными руками поднял краном бюст Ленина! Не веришь? Да его прожекторы так осветили, словно наводили под жерла зенитных пушек!
    Густав обернулся и увидел машиниста железнодорожного крана и знакомого проводника. Они сидели за соседним столиком. Машинист пришел в гастхауз уже после ухода Фегля. Оба, видимо, заметили или почувствовали, что Густав прислушивается к разговору. Машинист поднял кружку пива и нарочито громко заговорил о другом.
    Густав больше не слушал. Он выскочил из гастхауза и бросился к телефонной будке. Надо было немедленно поставить в известность руководство подпольной организации о бюсте Ленина.
    Условившись о встрече, Густав позвонил своей невесте и попросил ее подождать его у него дома, чтобы потом провести вечер в кафе «Аида». Это была хорошая идея: пойти на встречу со связной вместе с Эльзой! Лишь бы его невеста согласилась зайти в самое фешенебельное кафе Вены, всегда полное немецких офицеров!

ПОБЕГ

    Перед большим окном в кабинете директора шахты стоял офицер в черной форме СС. В руке он держал длинный стакан с узким дном, в каком обычно размешивают коктейль.
    Рядом с эсэсовцем почтительно наклонил голову грузный директор шахты. Округлый, точно бочонок, живот мешал дипломированному инженеру Зауэру принять еще более подобострастную позу. И он старался компенсировать эту погрешность лакейской улыбкой. Она не сходила с его красной физиономии с той самой минуты, когда в его кабинет без стука вошел штурмбаннфюрер Вольт — помощник «по особым делам» бригаденфюрера Бухманна.
    Бухманн нагрянул в провинциальный уголок «гау» Остмарка как снег на голову. Уполномоченный рейхсмаршала Геринга прилетел из Берлина, чтобы лично разобраться в причинах участившихся катастроф на шахте концерна. Но директор Зауэр терялся в догадках: и раньше на его предприятии случались обвалы, взрывы газа, но Берлин на эти «обычные» происшествия не реагировал столь нервно. Правда, из-за катастроф временно снижалась добыча угля. Но дирекция каждый раз повышала нормы выработки, загоняла под землю новые партии «восточных рабов» и под угрозой жестоких репрессий подхлестывала и без того изнурительный темп в забоях, на откатке и погрузке угля.
    Приезд берлинского уполномоченного «самого рейхсмаршала» был в самом деле из ряда вон выходящим случаем. Он ошеломил и напугал всю администрацию шахты.
    От взгляда холодных белесых глаз эсэсовца по спине директора пробегали мурашки. Он торопливо и сбивчиво отвечал на вопросы Вольта, но тот, как все же быстро сообразил директор, еще до прихода к нему в кабинет установил «технические причины» всех тех случаев, когда на шахте резко падала добыча угля, а на горняцком кладбище появлялись новые могильные холмы.
    «Проклятые акты экспертизы! — в сердцах чертыхнулся про себя герр Зауэр. — Вольт, конечно, докопался до этих бумажек. Ревизорам-то что: зафиксировали то-то и то-то — и руки умыли. Их дело — сторона! А прятать акты «в долгий ящик» пришлось мне…»
    — Меня удивляет, господин директор, — неожиданно тонким, визгливым фальцетом заговорил штурмбаннфюрер, обращаясь к инженеру Зауэру. — От вас в Берлин не поступило ни одного рапорта, где бы значились фамилии подлинных виновников катастроф!
    Директор почувствовал, как холодный пот выступил на его жирном затылке. Он вынул, платок и старательно вытер шею, выигрывая время для ответа. Дипломированный инженер и без актов экспертизы великолепно знал, почему в штольнях подламывалось гнилое крепление, засорялась вентиляция, прорывалась вода… Деньги от «экономии» на технике безопасности в шахте, и немалые суммы, шли в сейф концерна, в карман самому рейхсмаршалу. Но об этом и заикнуться рискованно! Правда, и сам директор «грел руки» на подрядах, по которым в шахту шел крепежный лес. «Неужели пронюхали?» — испуганно подумал Зауэр. Он тупо уставился в физиономию эсэсовца.
    Вольт раскрыл рот и высыпал из пакетика на язык порошок с каким-то лекарством, запил его содовой водой. Он по-прежнему сжимал коктейльный бокал своими костистыми пальцами с неестественно длинными желтоватыми ногтями.
    — Здесь, на шахте, господин Зауэр, ежедневно работают десятки кацетников, — не дожидаясь ответа, продолжал штурмбаннфюрер. — Все ваши катастрофы — это акты саботажа, организованного кацетниками. Вы понимаете меня, господин директор?
    — Яволь,[5] герр штурмбаннфюрер!
    О, господин Зауэр хорошо понял намек! Эсэсовец ухватился за несчастные случаи и аварии на шахте, в которых была повинна дирекция, как за повод для репрессий против заключенных и тех, кого гестапо подозревало в антифашистской деятельности.
    «Сразу двух зайцев хочет убить эта ловкая бестия», — не без зависти прикинул инженер Зауэр.
    — Тогда не позднее сегодняшнего вечера составьте точный список кацетников, работавших на шахте в те дни, когда у вас случались производственные неприятности, — приказал Вольт. — И, кроме того, познакомьте меня со всеми немецкими рабочими. Сперва, конечно, по вашим кадровым делам.
* * *
    Еще издали у ворот шахты рядом с обычным постовым из местной жандармерии Крафт заметил силуэт второго часового. Он стоял с автоматом, широко расставив ноги.
    «Черное воронье», — с неприязнью подумал Крафт, направляясь к проходной с группой шахтеров своей смены. Австрийский вахтер брал пропуска из рук подходивших шахтеров, придирчиво сверял их с длинным списком, приколотым на стене. Очередь продвигалась медленно, и шахтеры, не скрывая раздражения, переругивались с постовым.
    — Опоздаем в забой, вычтут из моего заработка, а не из твоего кармана, — возмущенно сказал пожилой шахтер. Его дружно поддержали товарищи.
    — Приказ начальства, — огрызнулся жандарм, боязливо оглянувшись на дежурившего рядом эсэсовца.
    В раздевалке, стоя у шкафчика, откуда только что забрал свои вещи его напарник из ночной смены, Крафт пошарил рукой в ящике, куда клали обувь. Пальцы нащупали окурок. Крафт незаметно положил его в карман брезентовой куртки, в которой работал в забое.
    — Перед спуском зайдите в канцелярию! — громко, чтобы все слышали, крикнул мастер.
    Слух о приезде берлинского начальства разнесся по всей шахте. Никто не знал толком, с какой целью пожаловал в Грюнбах бригаденфюрер с внушительным эсэсовским эскортом. По дороге в канцелярию шахтеры изредка перебрасывались короткими фразами, делились предположениями и догадками. А за каждым их движением со второго этажа здания, из кабинета директора шахты пристально следил штурмбаннфюрер Вольт. И как только первый шахтер открыл дверь канцелярии, штурмбаннфюрер спустился вниз и незаметно занял место за стеклянной матовой перегородкой, из-за которой видны были и коридор и канцелярия.
    Один за другим шахтеры подходили к маленькому окошку, расписывались в какой-то книге и отходили с запечатанным конвертом, похожим на тот, в котором выдавалась зарплата.
    Крафт получил конверт последним и, когда шел по коридору к выходу, внезапно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он обернулся, коридор был пуст. «Нервы расшалились», — недовольно отметил Крафт и устремился вдогонку за шахтерами. Они на ходу вскрывали конверты.
    «…Герр Ламбер, — пробежал взглядом Крафт первые строчки распоряжения директора шахты, — позавчера мы продолжительное время наблюдали, как вы исключительно дружеским образом обращались с восточным рабочим № 41 и греческим гражданином Даларасом».
    «Это не из нашей группы», — промелькнуло в голове Крафта. Он догнал товарищей и дочитал отпечатанный под копирку текст.
    «Как грек, так и восточный рабочий в служебное время долго сидели на скамейке, и как вы, так и оба вышеупомянутых на протяжении длительного времени не работали. Нашему взгляду на жизнь противоречит тот факт, что вы братаетесь с этими людьми».
    «Плоды нашей работы дают всходы», — удовлетворенно отметил Крафт.
    Подпольная коммунистическая ячейка Крафта завязала хорошо налаженные и законспирированные связи с подпольным штабом узников кацет-филиала Маутхаузена. Здесь же, на шахте, товарищи Крафта оказывали узникам посильную помощь продовольствием и медикаментами. Два русских военнопленных, Петр и Иван, стали надежной опорой Крафта. С их помощью Крафт переправлял в кадет антифашистские листовки и короткие радиоперехваты из Москвы, информировавшие о положении на фронтах великой битвы, с германским фашизмом.
    Передачи делали с величайшей осторожностью: эсэсовская охрана дважды поголовно обыскивала всех узников, доставляемых на шахту из концентрационного лагеря — перед началом работы и в конце смены, когда «восточные рабочие» поднимались из шахты. Но риск оправдывался сторицей: добрые вести с родины поднимали дух узников, придавали истощенным людям силы выдержать муки фашистского ада и вступить в неравный поединок с нацистской властью.
    Крафт настрого запретил подпольщикам общаться с узниками кацет где-либо, помимо шахтных забоев. Под землей легче было обмануть ревностных ищеек гестапо и администрации; иное дело — на территории шахты наверху. Там каждый метр находился под неусыпным наблюдением. Новое распоряжение директора хотя и адресовано одному шахтеру, но угрожало карающими последствиями всем горнякам Грюнбаха и, розданное шахтерам, было предостерегающим подтверждением этой гестаповской слежки.
    «…Строжайше запрещается любая попытка товарищеского сближения с иностранными рабочими, — торопливо дочитывал распоряжение Крафт. — Вы, как немец, — внушал директор шахты Ламберу, — должны показывать своим поведением вышеупомянутым нациям, что мы являемся ведущей и господствующей нацией. Своим поведением вы же нанесли удар в спину сражающимся на фронте немецким войскам. Настоящим я предупреждаю вас самым строжайшим образом.
    Хайль Гитлер!»
    Крафта поразило не само предупреждение нацистского начальства, а то, как оно было доведено до сведения шахтеров. Подобного типа приказы издавались и раньше. Но обычно они вывешивались на видных местах. Теперь же их почему-то вложили в конверты и персонально, под расписку, вручили каждому шахтеру.
    Тревога все больше охватывала Крафта. Он интуитивно чувствовал, как, пока неведомая, опасность шла по следам подпольщиков. «Внезапная инспекция из Берлина. Столь же неожиданная проверка всего рабочего состава шахты. Конверты с угрозой…» — Крафт лихорадочно искал взаимосвязь между всеми этими событиями и осуществленной подпольщиками диверсией на железной дороге.
    Как назло, ему не удалось прочитать записку, вложенную в окурок. Сделать это незаметно для других можно было, только спустившись в забой. Но, быть может, записка была экстренным сигналом, предостережением?
    …Решетчатая дверь закрылась за первой партией шахтеров, и клеть начала стремительно проваливаться в глубину шахты.
    Крафта со всех сторон стиснули спины и плечи товарищей по смене. Роберта рядом не было. Он должен был спуститься в забой часом позже.
    «Что в записке?» Мысль о ней неотступно преследовала Крафта. Как только он добрался до забоя, сразу же укрылся за вагонеткой и быстро разломал окурок.
    «С бригаденфюрером приехал известный тебе Вольт», — прочел Крафт записку. Ее незаметно положила в ящик там, в шахтерской раздевалке, Эрна, сестра электрика Стефана Гротта. Сам Гротт стал правой рукой Крафта в подпольной ячейке. Брат Гротта служил в лесничестве в горах Штирии, где начала действовать группа австрийских партизан, и Стефан наладил через брата связь с этой группой Сопротивления.
    Семнадцатилетняя Эрна Гротт работала уборщицей в дирекции шахты. Ей часто приходилось убирать подносы с выпитыми чашками кофе из кабинета самого директора, наводить чистоту и блеск во всех служебных помещениях, мыть и натирать покрытые линолеумом полы, выбрасывать из корзин для бумаг накопившийся за день мусор, вытряхивать окурки из пепельниц.
    Крафт сразу прикинул, каким ценным источником информации для подпольщиков может стать эта скромная, худенькая девчушка с большими, чуть недоуменными глазами, словно Эрна впервые видела все то, с чем она сталкивалась каждый день. Он переговорил с Гроттом, и Эрна была включена в их подпольную работу.
    «Фрейлейн Эрна» — так обычно звали ее чиновники конторы — нравилась всем своим прилежанием, вежливостью и самоотверженной готовностью с утра до поздней ночи убирать, чистить, мыть посуду, мебель, стекла, полы. Ее появление и присутствие в помещениях дирекции стало привычным. Как само собой разумеющееся служащие воспринимали безукоризненную чистоту и образцовый порядок, царивший в их комнатах, на их письменных столах. И незаметно для себя аппарат дирекции поставил знак равенства между служебным рвением фрейлейн Эрны и ее лояльностью нацистскому рейху и фюреру.
    Эрна передавала через брата Крафту извлеченные из корзин вместе с мусором скомканные копирки, обрывки телеграмм, конверты со служебными адресами. Чуткий слух Эрны ловил целые фразы из разговоров чиновников. Те часто не стеснялись ее присутствия — вернее, просто не замечали, когда Эрна приносила им на подносе кофе. Их руки жадно тянулись к дымящимся чашкам и, сказав привычно «данке шен», чиновники продолжали прерванные было при ее появлении служебные разговоры, даже не всегда подождав, пока за Эрной закроется дверь.
    Из этих отрывочных сведений и реплик, кропотливо и тщательно собранных Эрной, постепенно складывались важные детали и целые фрагменты общей картины добычи каменного угля не только на шахте в Грюнбахе, но и на остальных шахтах концерна в Австрии. Подпольщики могли точнее представить себе военные усилия этой отрасли нацистской индустрии в Альпах. Это помогало более целенаправленно и эффективно организовывать акты саботажа.
    «Вольт… Да, я как-то рассказывал Гротту об этом фашистском оборотне. Он сделал в рейхе головокружительную карьеру — от штрейкбрехера и фаумана[6] до штурмбаннфюрера СС. Мы с ним были «знакомы» еще в Руре; и тогда я сумел уйти от него, но для этого должен был уехать в Вену. А сейчас он там, наверху, готовится захлопнуть крышку ловушки», — с тревогой подумал Крафт.
    Мысль Крафта металась в поисках выхода из западни. Первой мыслью была мысль о побеге. Но если он убежит, подозрение тут же падет на всех, с кем он вместе работал, — на Дубовского, Ивана, Петра… Гестапо арестует их по одному подозрению, даже без доказательства вины. А арест — это значит допросы, пытки…
    Он знал: его самого даже самые зверские пытки не заставят выдать ни одного имени. Но выдержит ли Роберт? Крафт не сомневался в стойкости юноши. Но, ему было мучительно больно сознавать, что, быть может, скоро гестапо оборвет молодую жизнь его верного товарища.
    Крафт вытянул из кармана часы и посветил фонарем. Роберт должен был давно уже спуститься в забой.
    — Плохо подают воздух! — сквозь грохот отбойных молотков прокричал мастеру, наблюдавшему за работой узников из кацет. — Пойду посмотрю — может быть, течь в шланге.
    — Хорошо, только быстрее, — недовольно ответил мастер.
    Он подозрительно взглянул на согнутую фигуру забойщика, быстро удалявшегося к центральному стволу шахты.
    Теперь Крафту стало ясно, зачем штурмбаннфюрер Вольт устроил всю эту комедию с вызовом шахтеров в канцелярию и конвертами под расписку. Старая полицейская лиса хотела увидеть в лицо каждого шахтера, оставаясь незамеченной. Он вспомнил, как почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.
    Крафт остановился и присел возле рельсов, делая вид, будто обнаружил разрез в шланге, по которому подавался сжатый воздух к отбойным молоткам. В этом месте, за сваей, в углублении, закрытом куском антрацита, находился «почтовый ящик» подпольщиков. Его Крафт устроил специально для экстренных случаев. О существовании тайника знали только двое — Роберт и брат Эрны.
    Крафт вынул из своего индивидуального санитарного пакета ролик с пластырем и, подсвечивая шахтерской лампочкой, стал накручивать ленту на шланг. Потом чернильным карандашом написал на ленте несколько слов. Оглянувшись и убедившись, что за ним нет слежки, Крафт сорвал ленту и спрятал в тайник.
    В случае его ареста пароль для связи грюнбахских подпольщиков с товарищами в Вене был оставлен Гротту.
    Внезапно в глубине штрека Крафт увидел Роберта и двух кацетников, прятавшихся за вагонеткой. Они делали ему какие-то знаки. Крафт оглянулся и, не заметив наблюдения, — подкрался к вагонетке. И тут он узнал своих русских товарищей Ивана и Петра. В двух словах Роберт объяснил. Крафту, что произошло наверху. Эсэсовцы сменили вахтеров у всех выходов с территории шахты. Никого не впускают и никому не разрешают покидать пределы шахты. Даже служащим дирекции приказано оставаться на местах, в кабинетах.
    Теперь, когда они все вместе, можно было снова думать о побеге. Но как вырваться из подземной ловушки?
    — Мы вчера работали на расчистке. Там, в заброшенном, штреке… Помнишь, где погиб отец Роберта? — прошептал Иван. — На всякий случай мы проделали там брешь в соседний, третий ствол. Оттуда можно подняться до деревянным лестницам…
    — Давай, ребята, быстрее! Этот ствол выходит за территорию шахты. Там — пустырь и кустарники. Пошли!
* * *
    Штурмбаннфюрер взбежал на второй этаж и снова занял место у окна.
    Директор Зауэр с удивлением заметил на лице Вольта что-то подобное улыбке. Он явственно слышал, как хрустнули пальцы штурмбаннфюрера, сплетенные за спиной.
    — Я уверен, господин директор, — внезапно повернулся к инженеру Вольт, — бригаденфюрер останется доволен охотой.
    Не понимая, к чему клонит штурмбаннфюрер, директор лишь угодливо улыбался. Вольт подошел к письменному столу, снял трубку с телефонного аппарата.
    — Немедленно блокируйте все выходы непосредственно с шахты, — приказал он командиру отряда эсэсовцев, расположившихся на территории шахты. — Никого не впускать и не выпускать. Трех автоматчиков — к подъемнику. Задержите по выходе из клети всю смену. Я сам подойду туда через… — Вольт посмотрел на часы, — десять минут!
    — Слушаюсь, герр штурмбаннфюрер, — послышался-в трубке ответ.
    Штурмбаннфюрер натянул на руки черные кожаные перчатки, холодно кивнул директору и вышел из его кабинета.
    «Какая неожиданная удача! — думал Вольт, торопливо спускаясь по лестнице. — Где Крафт, там наверняка целая организация коммунистов. Мы устроим в Берлине громкий процесс по делу подпольной коммунистической организации. На скамье подсудимых Крафт во главе дюжины «восточных рабочих». Благодарность Гиммлера обеспечена; быть может, похвала самого фюрера!»
    Сдерживая себя, чтобы не броситься бегом, штурмбаннфюрер пересек мощенный булыжником двор, пролегавший между зданием дирекции и копром шахты, и вошел в помещение подъемной машины. Там уже находились автоматчики. Вольт окинул взглядом эсэсовцев и приблизился к двери лифта. Подъемник опускал клеть в ствол шахты.
    …Когда последний шахтер вышел из клети, Крафта среди них не оказалось.


    Мастер, бледный как полотно, стоял перед Вольтом. Штурмбаннфюрер, широко расставив ноги, держал за спиной руку, в которой сжимал пистолет.
    — Ну-с, господин штрекмайстер, где же вы потеряли Крафта? Марш вниз! Расстреляю! Всех!

СВИДАНИЕ НА МОСТУ ШВЕДЕНБРЮККЕ

    Эльза с нараставшим волнением ждала, когда, наконец, пройдет поток машин и полицейский-регулировщик поднимет руку, меняя направление, движения транспорта на перекрестке венского кольца — Ринга и фешенебельной Кертнерштрассе.
    Сердце девушки билось так, словно она бежала, преследуемая по пятам. Щеки Эльзы заливал румянец. Она прижимала к груди маленькую черную сумку, тщетно пытаясь побороть тревогу. Губы беззвучно шевелились, произнося одно и то же имя…
    Эльза только что покинула дом, где жил ее жених Густав.
    Сейчас Эльза уже не могла вспомнить, почему в комнате Густава, где она ждала своего жениха, ее взгляд задержался на выцветшем переплете старого евангелия. Церковная книга по наследству переходила от одного поколения Воков к другому. Евангелие было засунуто на самую верхнюю книжную полку. Видно было, что им редко пользовались. Это огорчило Эльзу, воспитанную своей матерью в глубокой вере и послушании церкви.
    Девушка пододвинула стул и, едва дотянувшись до полки, с трудом вытащила евангелие, стиснутое учебниками и книгами по физике, математике, химии. Эльза хотела положить евангелие на тумбочку рядом с кроватью, где спал ее любимый. Неожиданно из книги выпал тонкий, вчетверо сложенный листок. Эльза никогда бы не позволила себе заглянуть в чужое письмо или записку. Но тут ее что-то подтолкнуло, и она развернула бумагу. Это была листовка. От первых же прочитанных строк девушка вздрогнула, словно ненароком прикоснулась к обнаженным электрическим проводам.
    «Австриец! Последняя минута, которая ставит тебя перед самым трудным решением в твоей жизни, уже наступила! Переходи на сторону антифашистского Сопротивления с оружием в руках. Только тогда ты снова прочно встанешь на ноги, на твердую землю, которая обеспечит твое будущее».
    Эльза почувствовала, как страх холодными тисками сжал сердце.
    «Австрийский железнодорожник! Саботируй войну! Если ты поможешь разрушить гитлеровскую военную машину, ты сократишь войну И спасешь себя и свой народ», — словно в бреду Эльза продолжала читать листовку. Она была в смятении.
    «…Нет иного спасения для смертного, как в служении всевышнему и в смиренном послушании церкви — храму господню…» — слышался Эльзе осуждающий голос пастора. Кровь гулко стучала в ушах девушки. Но как, как она спасет своего Густава?! «Неповиновение германским властям, фюреру — тяжкий грех! Долг каждого подданного рейха — следовать путем, указанным церковью и национал-социализмом», — беззвучно повторяла Эльза слова воскресной проповеди. Ведь и Густав был с ней на этой мессе. Так почему же он?.. Эльза боялась подумать дальше.
    Она хотела сжечь, забыть этот листок бумаги, так внезапно ворвавшийся в ее жизнь смерчем страшных сомнений, противоречивых и дерзких мыслей, холодивших сердце. Нет, нет! Она должна до конца прочесть и знать, чем грозят их любви бунтарские, противозаконные призывы неизвестных ей людей, быть может уже толкнувших Густава на пагубный путь.
    «Австрийцы, действуйте! На карту поставлена судьба вашего народа! Только тот народ, который в борьбе завоевывает свою свободу, достоин ее!
    Даже самый незначительный акт саботажа является делом чести для нашего угнетенного, опозоренного народа.
    Австрийцы, вступайте в наши ряды! Партизанские бои уже идут в Каринтии, русские армии бьют фашистских оккупантов!
    Австрийцы! Становитесь из гитлеровских солдат солдатами свободы! Только так возможно в борьбе найти выход из гитлеровской массовой могилы и завоевать свободу.
    Да здравствует свободная, независимая Австрия!»
    Эльза закрыла глаза. Из темноты на нее наползали огромные готические буквы судебного объявления, которое она видела на кирпичной стене дома в самом центре Вены. Грозная имперская столица оповещала жителей Остмарка о казни в Берлине «за государственную измену» австрийца из провинции Штирии.
    Девушке стало жутко от внезапно промелькнувшей мысли: вот так однажды она будет стоять перед таким же судебным оповещением и читать имя казненного в гестапо Густава… Ее охватил нервный озноб. Эльза машинально вложила листовку в евангелие и положила книжку на тумбочку. Теперь ею владела лишь одна мысль: спасти Густава… спасти!..
    И девушка бросилась туда, где мать приучила ее искать совет, поддержку, помощь.
* * *
    Июньский вечер гасил последние солнечные блики в окнах Вены. Город мрачнел. Лишь карманные фонари патрулей да прикрытые козырьками подфарники автомобилей напоминали прохожим о скором наступлении комендантского часа.
    Эльза взглянула на циферблат больших уличных часов, висевших рядом с вывеской самой старой аптеки Вены, основанной еще в XVII веке. Стрелки неумолимо двигались к тому часу, когда в любое мгновение ночное небо над бывшей австрийской столицей мог разорвать вой сирен фашистской ПВО, давящий гул авиационных моторов, оглушительные, хлопки зенитных батарей и пронзительный свист фугасных бомб.
    «Если я опоздаю, может случиться непоправимое. О святая дева Мария!..» Эльза вздрогнула, ей показалось, будто кто-то другой рядом произнес эти слова. Устремившиеся к переходу прохожие затолкали Эльзу. Погруженная в свои тревожные мысли, она пропустила момент, когда рослый полицейский высоко поднял правую руку и четко повернулся, щелкнув каблуками тяжелых сапог.
    Эльза перебежала мостовую, едва не угодив под колеса «мерседесов» и «опель-адмиралов», направлявшихся к подъездам оперного театра. Нацистская знать торопилась к первому звонку премьеры «Нибелунгов» — любимой оперы фюрера, обожавшего Вагнера.
    Эльза ускорила шаг. Впереди вырисовывался шпиль собора святого Стефана. Когда Эльза вошла в собор, из глубины Стефансдома доносилось пение: кончалась служба. В полумраке мерцали свечи. Эльза опустила мелочь в церковную кружку, зажгла от горевшей свечи еще одну длинную, тонкую и поставила ее рядом с другими. Мимо, как тени, проходили сгорбленные под черными вуалями женщины. Многие прижимали к глазам платки. До Эльзы долетели приглушенные рыдания. Молитвы читались шепотом. Орган молчал. Эльзе казалось, будто само горе людское застыло и окаменело под холодными, поднимавшимися ввысь сводами собора. Все здесь напоминало о смерти. Сюда сейчас приходило много вдов и сирот. Сыновья, отцы, мужья, братья умирали на фронте… Сотни тысяч австрийцев, одетых в шинели вермахта, послал Гитлер на бесславную смерть. Их матери, жены, дети гибли у себя дома под бомбами. Близкие молились «за упокой души» и мысленно проклинали того, кто навлек горе и бедствие на их страну, на их дом. За стенами маршировали по венским мостовым кованые сапоги оккупантов. Над крышами столицы присоединенной к нацистской Германии Австрии развевались флаги со свастикой. А католическая церковь призывала к покорности, смирению, сотрудничеству с фашистской властью. Проповеди стали похожими на приказы гауляйтера.
    Эльза неслышно проскользнула к исповедальной. Она не опоздала. Преподобный отец только что отпустил прихожанку и пригласил Эльзу исповедоваться.
* * *
    Не застав Эльзу у себя дома, Густав отправился в кафе один. Войдя, он занял свободный столик, который всегда обслуживала молодая и очень привлекательная официантка Анна. Однако к новому посетителю она подошла не сразу. Обворожительно улыбаясь, закидывая грациозным движением головы за плечи густые волны волос, увенчанные кружевной белой наколкой с фирменными вензелями кафе «Аида», Анна подавала чашки кофе и пирожные немецким офицерам, занимавшим самые лучшие места.
    Наконец девушка остановилась перед Густавом и, вынув из карманчика белоснежного кружевного фартука блокнот, с кокетливой улыбкой приняла заказ.
    Когда Анна принесла на серебряном подносе чашку кофе и стакан с содовой водой, Густав сразу расплатился. Официантка поблагодарила за чаевые и скрылась в дверях служебного помещения.
    В туалете Анна вынула из передника деньги. Среди марок, полученных от Густава, она нашла ассигнацию, на одной стороне которой чуть заметно карандашом (чтобы в случае опасности легко можно было стереть или замазать пальцем) было написано: «Срочно нужно встретиться с Альбатросом».
    Анна стерла ластиком карандашный след, поправила прическу перед зеркалом и как ни в чем не бывало, все с той же прелестной улыбкой вернулась в зал.
    Приняв очередной заказ, девушка вышла в коридор и позвонила по телефону Альбатросу. Под этой кличкой в их подпольной организации работал владелец одного аттракциона, старый цирковой артист-акробат, давно уже покинувший арену, когда после рокового падения с трапеции закончилась его артистическая карьера.
    Когда-то на афишах многих столиц Европы часто мелькала, фамилия знаменитого «акробата под куполом цирка». Тогда Карл Ледер, он же Альбатрос, восхищал зрителей бесстрашием и мужественным мастерством, а своих коллег-артистов еще и теплым товарищеским отношением к собратьям по рискованному и смелому искусству. Когда на его родину, и народ с приходом гитлеровских оккупантов обрушилась трагедия, Альбатрос сумел снова вернуться в строй; только на этот раз на самую опасную арену за всю свою долгую жизнь. Он предоставил себя и все, что имел, в распоряжение антифашистской организации. В тайнике его аттракциона в парке Пратер и нашли временное, но зато надежное убежище Крафт и Дубовский.
* * *
    Эльза стремительно вошла в кафе и отыскала взглядом Густава. Должно быть, вид девушки был необычен, и посетители с удивлением оборачивались ей вслед. Густава поразила необычайная взволнованность и бледность его невесты.
    Эльза устало опустилась в кресло, поспешно пододвинутое Густавом. Анна тут же подошла к их столику. Женским чутьем сна сразу угадала, что на сердце невесты Густава легла тень большого несчастья. Но проявить сейчас излишнее внимание к молодой паре было раскованно. Анна лишь многозначительно посмотрела на Густава, когда записывала заказ в свой блокнот. Ее взгляд означал: «Будь осторожен. За вами наблюдают десятки глаз».
    Густав понял. Он взял холодную, чуть вздрагивающую руку Эльзы, улыбнулся ей широко и доверчиво.
    — Что с тобой, дорогая? Почему ты не дождалась меня?
    — Прости, я просто вспомнила, что договаривалась увидеться с подругой. А потом я так спешила в кафе… — силясь улыбнуться, тихо ответила Эльза и осторожно, но настойчиво попыталась освободить свою руку из горячей ладони Густава.
    Только огромным усилием она сдерживала душившие ее рыдания. Эльза хотела спасти человека, который был ее единственной радостью в этом бушующем мире смерти, ужасов и скорби. Она надеялась бросить ему спасательный круг в опасный водоворот, в который, как она думала, обязательно затянет Густава эта подпольная листовка..
    — Густав, милый, давай уйдем отсюда, — Эльза не в силах была дольше скрывать своего отчаяния.
    — Успокойся, прошу тебя, — настойчиво повторял Густав, нежно гладя руку невесты. — Выпей кофе. К тебе сразу же вернутся силы.
    «Он меня возненавидит, если я признаюсь, что я наделала», — в отчаянии думала Эльза.
    Густав не знал, что и предположить. Он никогда не видел свою невесту такой подавленной.
    Тихо звякнула посуда на подносе. Анна поставила на мраморную, плиту столика чашки с горячим кофе и пирожные. «Мокко мит шляг»[7] было любимым напитком Эльзы, одним из немногих радостных воспоминаний о детстве и отрочестве, о довоенном мире. И Густав знал об этом.
    Эльза поднесла к губам фарфоровую чашку и увидела, как дрожит ее рука. Она подняла глаза и встретилась со взглядом Густава. Столько в нем было теплоты, доверия и нежности! И Эльза решилась.
    — Мне необходимо сказать тебе одну очень важную вещь, только не здесь. Это опасно, — чуть слышно сказала Эльза.
    — Фройляйн, бйтте, цалюнг![8] — обернулся Густав.
    Анна подошла и протянула новый счет, написанный, как всегда, ее торопливым почерком на листке, вырванном из блокнота.
    «15 марок 16 пфеннигов. Еще кофе и пирожные. Альбатрос ждет в 23 часа, Шведенбрюкке», — прочитал Густав, отсчитал деньги и положил их сверху счета.
    Анна тут же взяла листок и деньги и спрятала в фартук.
* * *
    Выйдя из кафе, Густав и Эльза свернули в один из бесчисленных переулков, выходивших на Грабен, и быстрым шагом направились вниз, к каналу.
    Эльза на секунду обернулась и увидела памятник Чумы. Мраморная колонна-обелиск стояла на Грабене, воздвигнутая в самом центре Вены по случаю избавления австрийской столицы от эпидемии чумы, свирепствовавшей во времена средневековья. В глубоких подвалах собора святого Стефана гиды-монахи и теперь показывали прихожанам пожелтевшие черепа и кости — останки людей, скошенных «черной смертью».
    Эльза, проходя мимо колонны, всегда с суеверным страхом смотрела на символику мраморных барельефов обелиска, обращенную в глубокое прошлое. «Карающий меч божества» целится в коленопреклоненных грешников. Четыре раскрытых рта обдувают «земную обитель», ниспосылая, свыше кару, чумное поветрие. И согбенные под своей ношей могильщики у самого подножия обелиска.
    Когда Эльза шла в «Аиду» из собора святого Стефана, она старалась не смотреть на фигуры скрюченных в конвульсиях адских мук чумных больных-грешников. Теперь же ей показалось, будто разинутые рты кричат ей вслед, вдогонку…
    Густав несколько раз останавливался. Обнимая девушку, оглядывал длинные мрачные коридоры переулков и улиц. Но, кажется, за ними никто не следил. Предательская ночная мгла! Они не заметили, как, прячась в нишах и подъездах, за Густавом и Эльзой неотступно следовал какой-то человек.


    Рассказ Эльзы ошеломил Густава. Он винил не свою невесту, а себя за свое насмешливо-легкомысленное отношение к глубокому религиозному чувству девушки. Он никогда не принимал его всерьез. А ведь он хорошо знал, как цепко католическая церковь Австрии держала в своих сетях души и сердца миллионов людей. И угораздило же его спрятать эту листовку именно в евангелие! Листовку он должен был вообще уничтожить либо использовать как боевое оружие, как он это сделал с остальными, Но ему жалко было расставаться с самой первой листовкой, написанной им самим после долгих и мучительных раздумий, когда Густав искал единственно верные, идущие к самому сердцу его соотечественников слова. Теперь он расплачивается за недопустимое нарушение правил конспирации.
    Крепко сжимая худенький локоть девушки, Густав напряжен но искал выхода из ловушки, созданной его неосторожностью. Через двадцать минут он должен встретиться на мосту Шведенбрюкке с Альбатросом, передать руководству подпольной организации очень важное сообщение. Отменить это свидание уже поздно. Но ведь если священник, у которого исповедовалась Эльза, донес в гестапо, то за ним наверняка уже следят. Хотя нет. Так быстро из Стефансдома до гестапо не доберешься. Но, быть может, у гестапо есть свои шпики в самом соборе? И они уже пошли по следу Эльзы сразу же, как только она покинула собор?
    Впереди едва заметно засветилась электрическая надпись, у входа в метро. У Густава мелькнула мысль использовать единственный появившийся шанс, чтобы проверить, повисли у них «на хвосте» гестаповцы или нет.
    Он как мог успокоил Эльзу, посадил ее в поезд подземной железной дороги, направлявшийся в ту сторону, где она жила с матерью, а сам быстро перешел на противоположную платформу.
    Густав пропустил еще один поезд и остался на платформе один. Был уже поздний час, и поезда ходили с большими интервалами.
    Но вот от касс метро по железной лестнице начали спускаться на платформу редкие пассажиры «подземки». Густав каждого прощупывал-настороженным взглядом. Его мускулы были напряжены, как сдавленная пружина.
    Из черного зева тоннеля послышался отдаленный грохот колес. Густав рассчитал место на платформе так, чтобы вскочить на ходу в последний вагон поезда, когда он отойдет от станции, забрав всех пассажиров. Если бы за ним велась слежка, полицейский шпик обязательно выдал бы себя.
    Когда длинный состав из ветхих, конца прошлого века, вагонов, напоминавших фургоны конок, с шумом и скрежетом вырвался из тоннеля, притормаживая у платформы, Густав заметил священника, торопливо спускавшегося по лестнице. Ему пришлось даже поднять полы рясы, чтобы не споткнуться и не упасть. Густав и священник почти одновременно вскочили на площадку последнего вагона отходившего поезда.
    Мимо проплыли серые, закопченные стены станции, облепленные пестрыми плакатами. Загорелые женщины в разноцветных купальниках нежились под смеющимся солнцем, и надпись на рекламе приглашала купить «самый модный костюм Евы». А рядом угрюмый мужской профиль, угрожающе подняв указательный палец, предупреждал: «Дер файнд херт мит!»[9]
    Густав облегченно вздохнул. Опасность миновала. По крайней мере здесь, в «подземке». Он спокойно прислушивался к дробному постукиванью колес и вдыхал тоннельный воздух, еще остававшийся для него воздухом свободы.
    Поезд то стремительно нырял в узкие и длинные траншеи, похожие на русла высохших рек с высокими и крутыми берегами, по дну которых проложили рельсовую колею, а «стены» облицевали гранитом, то грохотал по фермам мостов, перекинутых через перекрестки улиц. Старенькие вагоны метало из стороны в сторону, и пассажиры то и дело сталкивались спинами, плечами, чертыхаясь в темноте или торопливо извиняясь. Большей частью это были рабочие, возвращавшиеся домой с заводов либо спешившие в ночную смену.
    До остановки «Шведенбрюкке» оставались считанные минуты. Поезд снова влетел в сырой тоннель. Жидкий свет вагонных фонарей едва-едва разгонял темноту.
    Внезапно Густав почувствовал на своей щеке чье-то горячее дыхание, и незнакомый голос быстро прошептал: «Ваша невеста исповедовалась у меня. Она ни в чем не виновата. Бедное дитя! Ее признание я унесу с собой в могилу. Поберегите себя и Эльзу. Желаю вам обоим счастья. Только прошу вас никому, в особенности вашей невесте, не говорить об этом. Ведь я нарушил тайну исповеди. Прощайте…»
    Густав не успел ни ответить, ни поблагодарить незнакомца. Когда состав вынырнул из тоннеля и сбоку засветились огни станции, священника рядом уже не было.
* * *
    Возле моста Шведенбрюкке на набережной Венского канала расположился небольшой колесный фургон с откидным прилавком. У фургона толпилось несколько проголодавшихся прохожих. Они ели горячие сосиски «хундевурст»,[10] запивая их пивом.
    Еще издали Густав заметил среди них сутулую фигуру Альбатроса. Он стоял спиной к мосту и неторопливо ел сосиски, обмакивая их в сладкую горчицу, выдавленную прямо на бумажную тарелку.
    Густав подошел к ночной закусочной, взял двойную порцию «хундевурста» с красным маринованным перцем и кружку пива. Потом встал к прилавку рядом с Альбатросом.
    Густав подождал, пока они остались у фургона одни, и пересказал слово в слово все, что узнал о бюсте Ленина от унтер-офицера Фегля и что он услышал из разговора между кладовщиком и машинистом крана, который лишь под утро вернулся в Вену с места крушения того самого состава, в котором находился вагон с бронзовыми скульптурами.
    — …Машинист клянется, что собственноручно поднял из-под насыпи бюст Ленина и погрузил его в грузовик. Аварийный состав, с которым груз взорванного эшелона пойдет дальше, уже прибыл в Вену. Он стоит в тупике, на Восточном вокзале. Унтер-офицер Фегль утверждает, что в адрес концерна «Герман Геринг» в Линц или в Бриглец следует несколько тонн металлических статуй. Среди них и ленинский бюст. На переплавку.
    — Когда вагон с этим грузом будет отправлен в Линц? — тихо спросил Альбатрос.
    — Еще не знаю, но боюсь — скоро. В накладных эшелона номер сорок семь было помечено: «Срочно! Стратегическое сырье». Задерживать не будут.
    — Гестапо у тебя на складе было?
    — Все перерыли.
    — Кого-нибудь подозревают?
    — Допрашивали всех дежуривших прошлой ночью… Да, совсем забыл: у меня взяли отпечатки пальцев и подписку о невыезде. До особого распоряжения…
    Оба помолчали. Аккуратно намазали горчицей оставшиеся ломти хлеба и допили пиво. Сперва Альбатрос, а потом Густав возвратили фургонщику свои кружки.
    — Узнай точно, когда отправляют вагон с металлом, и сообщи через Анну. Только как можно скорее! Это очень важно. Ну, прощай, смотри не подцепи за собой «хвост».
    И тут Густав совершил непростительную ошибку. Он умолчал и об истории с листовкой, случайно найденной Эльзой, и о ее исповеди. Постеснялся бросить тень подозрения на свою невесту. Густав был почему-то уверен: все обошлось, ведь священник специально плутал за ним, таясь и скрываясь, чтобы успокоить и его, и Эльзу. Доносчики так не поступают.
    Разошлись Альбатрос и Густав так же молча, как и встретились. Владелец аттракциона вскочил на подножку проезжавшего по мосту трамвая, а ефрейтор спустился в «подземку».

СЕКРЕТНАЯ ПАПКА ДАЛЬБРЮГГЕ

    Помощник гауляйтера торопливо поднимался по мраморной лестнице дворца Хофбург. Настроение у бригаденфюрера СС Дальбрюгге было испорчено: предстоял неприятный доклад Бальдуру фон Шираху, а имперский вождь «Гитлерюгенда» и гауляйтер Вены не любил выслушивать вещи, которые не укладывались в его хвастливые реляции фюреру.
    На ступеньку ниже шел штурмбаннфюрер Вольт. За его спиной, на положенной дистанции, — фон Зальц.
    Вольт был мрачен, таким его подчиненные видели обычно во время обострения желудочной язвы. Штурмбаннфюрер тупо смотрел в спину Дальбрюгге, словно на черном мундире генерала можно было прочесть его мысли. Вольт крайне досадовал на эту вынужденную задержку в Остмарке и на то, что ему пришлось выпрашивать у помощника гауляйтера срочное свидание с Ширахом. Возвращаться же в Берлин без так удачно раскрытых и теперь внезапно бежавших политических преступников и кацетников Вольт не собирался.
    В роскошных апартаментах дворца заместителя начальника венского гестапо фон Зальца не оставляло предчувствие надвигавшейся грозы. Он знал: гроза неминуемо разразится там, в кабинете гауляйтера, как только фон Ширах узнает о случившемся. На исходе были вторые сутки, как фон Зальца поднял с постели телефонный звонок, а гестапо все еще никак не могло напасть на след подпольной организации.
    Дальбрюгге, следовавшие за ним Вольт и фон Зальц быстро прошли по парадным залам дворца мимо отсалютовавших эсэсовцев внутренней охраны резиденции гауляйтера в просторную приемную Бальдура фон Шираха.
    Секретарша гауляйтера, высокая блондинка с пыльно-светлыми волосами, собранными в пучок и подколотыми булавкой с бриллиантовым эсэсовским вензелем, окинула генерала и его спутников взглядом холодных голубых глаз. Потом подала Дальбрюгге тяжелую черную папку в кожаном переплете, на котором распластал серебряные крылья имперский орел, сжимая в хищных когтях фашистскую свастику.
    — Шеф ждет вас, господин бригаденфюрер, — сухо сказала секретарша, одернув полы черного эсэсовского мундира.
    Перед тем как пройти в кабинет гауляйтера, Дальбрюгге снова просмотрел бумаги в подготовленной для доклада секретной папке и, подумав, переложил на первое место сверху остальных документов только что полученное из Берлина письмо Гиммлера.
* * *
    Гауляйтер Ширах стоял перед окном, выходившим на дворцовую площадь Хельденплац, и выстукивал ногтями по стеклу монотонную дробную мелодию фашистской песни «Барабаны гремят по всей стране».
    «Мы — солдаты будущего. Все, что против нас, упадет от наших кулаков…» — напевал Ширах строки песни, сочиненной им самим для сборника, принятого «на музыкальное вооружение», как он хвастался фюреру, всей германской молодежи.
    Гулко печатая шаг, к парадному подъезду Хофбурга следовал сменный караул эсэсовцев. Ширах сменил, ритм постукивания и начал барабанить по окну в такт «гусиному шагу» караула.
    «Все, что против нас, упадет от наших кулаков!» — Ширах повторил эту фразу несколько раз, взвинчивая себя дурманящей силой слов, точно шаман колдовскими заклинаниями.
    После сталинградской катастрофы и трехдневного траура, окутавшего рейх черным крепом скорби по разгромленной отборной 6-й армии фельдмаршала Паулюса, «фюреру имперской молодежи» и гауляйтеру Вены Бальдуру фон Шираху все чаще приходилось опьянять себя громкими, трескучими, как барабанная дробь, фразами, цитатами и лозунгами из истеричных речей Гитлера, Геббельса, которые, «несмотря ни на что», обещали «скорый поворот в войне и окончательную победу немецкого оружия».
    Гауляйтеру Вены по дороге в Берхтесгаден, где ему предстояло докладывать фюреру о положении в Остмарке, нужно было завернуть в Линц, на металлургические заводы концерна «Герман Геринг». Акционерное горное общество «Альпине Монтан», присоединенное рейхсмаршалом к своему концерну вскоре после захвата Австрии, было крупнейшим в Остмарке производителем стали и брони. И ставка Гитлера, готовя свое «решающее наступление» на Курской дуге, в котором большую роль отводили танковым таранам из тысяч «тигров», «фердинандов» и «пантер», требовала от металлургической промышленности рейха максимального напряжения сил. Ширах знал: в Берхтесгадене его в первую очередь спросят о том, насколько бесперебойно снабжение концерна рабочей силой, о состоянии транспортных коммуникаций в Остмарке, по которым идет снабжение концерна сырьем, насколько ему удалось подхлестнуть добычу угля. «И я еще должен помогать этому разжиревшему наркоману наживать новые миллионы, доннер веттер![11]».
    Имперский наместник заложил руки за спину и, скрестив пальцы, начал мерить кабинет длинными, как у журавля, ногами. Ему уже не хотелось думать о цифрах, тоннах, диаграммах выпуска стали, фабричных человеко-часах, из которых складывались головокружительно высокие, как альпийские пики, прибыли концерна «второго после фюрера» повелителя рейха… Гауляйтер, как это всегда с ним бывало перед посещением гитлеровской ставки, искал в сфере своей деятельности факты, которые произвели бы выгодное впечатление на фюрера.
    На письменном столе гауляйтера вспыхнула сигнальная лампочка селектора, связывавшего кабинет Шираха с главными служебными помещениями резиденции.
    — Бригаденфюрер Дальбрюгге готов к докладу, господин имперский наместник, — прозвенел чуть жестче обычного голос секретарши. Шираху льстило, когда его приближенные из всех его титулов называли этот.
    — Пусть войдет, — садясь за стол, коротко бросил в микрофон Ширах.
    Так что же он скажет фюреру? Ширах потер ладонью лоб, пытаясь свести воедино разрозненные мысли. Ему так и не удалось сосредоточиться на каком-нибудь одном эффектном предмете. То он думал о посылке новых контингентов подростков из «Гитлерюгенда», достигших призывного возраста, в войска СС — на этот счет у него была специальная договоренность с ведомствами Гиммлера. То перескакивал к последнему еженедельному секретному отчету о карательных операциях против партизан в Штирии, то мысленно перелистывал отчеты об уничтожении евреев.
    Штаб рейхсфюрера СС Гиммлера рассылал эти сверхсекретные отчеты — всего в ста экземплярах — для осведомления представителям нацистской «элиты», пользовавшейся особым доверием Гитлера. Конечно, размышлял гауляйтер, фюреру приятно будет узнать о мерах, принятых лично им, Ширахом, для полного и окончательного очищения Вены от евреев. Их оставалось не больше пятидесяти-шестидесяти тысяч. Но эта акция вряд ли поразит воображение фюрера. Служба Гиммлера в докладах Гитлеру оперирует миллионными цифрами загнанных в кацет и умерщвленных там в газовых камерах евреев. Вот это были имперские масштабы! Ему же, Шираху, надо будет козырнуть перед фюрером другой картой, из его собственной колоды руководителя «Гитлерюгенда», ответственного за использование в войне всей германской молодежи. «Интересно, как развертывается «Хейакцион»?[12] — внезапно пришло на ум Шираху. — Да, да, вот счастливая идея».
    — Хайль Гитлер!
    Ширах мгновенно согнал с лица довольную ухмылку и, приняв величественно-надменную позу, встретил Дальбрюгге, застывшего у дверей кабинета.
    Ширах недолюбливал и втайне опасался Дальбрюгге, доверенного Генриха Гиммлера. Гауляйтер Вены не без основания окрестил своего помощника «черной тенью Генриха», следовавшей за ним по пятам.
    — Господин имперский наместник, — раскрыв папку и подойдя к письменному столу, за которым сидел Ширах, начал свой утренний доклад Дальбрюгге. — Мы только что получили распоряжение из берлинской СД, подписанное рейхсфюрером Гиммлером. Приказано в самые ближайшие дни «окончательно решить еврейский вопрос» в «гау» Вены.
    — Я никогда не забываю о предначертании моего фюрера, — резко ответил Ширах. — «Вена должна стать немецким городом, и евреи и чехи должны быть постепенно эвакуированы из Вены». Такова воля фюрера, и я ее выполню!
    Ширах знал назубок эту директиву фюрера, как, впрочем, все гитлеровские приказы, помогавшие ему воспитывать в немецкой молодежи расовую ненависть.
    — Ну, а что вы, Дальбрюгге, можете мне сообщить о ходе «Хейакцион»?
    Вопрос гауляйтера не застал врасплох его помощника. Дальбрюгге внимательно следил за операцией, к которой Ширах проявлял повышенный интерес. Ведь акция «Сено», разработанная бюро Розенберга, имела прямое отношение к сфере деятельности фюрера «Гитлерюгенда».
    В соответствии с этой секретной операцией, осуществлявшейся на оккупированных территориях, специальными отрядами СС и СД было насильственно вывезено в рейх более сорока тысяч подростков в возрасте от десяти до четырнадцати лет. Гитлеровцы рассчитывали так «перевоспитать» этих мальчиков, оторванных от родного дома, семьи и народа, чтобы они навсегда забыли свою отчизну, родной язык и превратились в послушное орудие фашизма. Часть из них была направлена на имперские заводы, где велась подготовка «надежной рабочей силы» для использования на захваченных территориях Советского Союза. Эстонских, латышских и литовских ребятишек после соответствующей «подготовки» гитлеровцы направляли во вспомогательные соединения СС. Русских, белорусских и украинских детей зачисляли в секретные шпионско-диверсионные школы, замаскированные под сиротские приюты. Несколько из них действовали и в Остмарке.
    — Вы можете доложить фюреру, эксцеленс, «Хейакцион» уже дает свои результаты. После прохождения профессиональной подготовки и завершения перевоспитания в организациях «Гитлерюгенда» мы отправили на заводы Юнкерса несколько сот молодых подмастерьев. Иван теперь зовется Иоганном, Федор — Фердинандом, Тарас — Томасом. Через год, а может быть и раньше, кое-кто из подростков, вывезенных из России в самом начале осуществления «Хейакцион», будет заброшен с диверсионными задачами за линию Восточного фронта, в тылы русских армий. Наиболее же способные будут переданы для совершенствования и последующего использования абверу и зарубежной разведке СД.
    — Очень хорошо, великолепно! — Ширах поднялся из-за стола и возбужденно зашагал по кабинету. Предстоявшая поездка в Берхтесгаден к Гитлеру обещала вплести еще один лавр в победный венок фюрера нацистской молодежи, гауляйтера Вены.
    Однако его помощник все еще держал раскрытой докладную папку. Ширах остановился перед бригаденфюрером и выжидающе посмотрел ему прямо в глаза.
    — На железнодорожном перегоне, эксцеленс, в сорока километрах юго-восточнее Вены неизвестными пущен под откос товарный поезд…
    Дальбрюгге не успел докончить фразы, как Ширах разразился неистовой бранью:
    — Какой идиот подсунул вам эту фальшивую версию о диверсии? Мало ли катастроф случается из-за неисправности железнодорожных путей, преступной халатности стрелочников, ошибок машинистов! Заснул, мерзавец, и проглядел светофор…
    — К сожалению, эксцеленс, на поезд было совершено вооруженное нападение.
    — Партизаны? В двух шагах от Вены? — Ширах нервно захохотал. — Покажите мне хотя бы одного, и тогда я поверю в этот бред…
    Дальбрюгге понимал причину столь дурной, похожей на истерику реакции гауляйтера. Ширах хотел свести чрезвычайное происшествие на подвластной ему территории рейха к заурядному железнодорожному крушению. Ведь в Берхтесгадене Ширах мечтал нарисовать перед фюрером захватывающую картину монолитной отмобилизованности своего «гау», тотального послушания подданных Остмарка третьей империи, железного порядка, безупречного и безостановочного, как в хронометре, хода всех винтиков и колесиков военно-промышленного комплекса Остмарка. Ночная диверсия вдребезги разбила эту иллюзию. Но Дальбрюгге не собирался выводить Шираха из затруднительного положения. Доверенный шефа имперской безопасности, рейхсфюрера Гиммлера, прикомандированный к гауляйтеру Вены, был достаточно проницателен и изворотлив, чтобы умело лавировать между двумя фаворитами Гитлера, ненавидевшими друг друга.
    — Я могу вам показать трупы застреленных охранников, сопровождавших вагон с агрегатами для ракет ФАУ, эксцеленс!
    — Пусть этими разинями любуется гестапо! — Ширах понял: ему не удастся замять скандальное происшествие, бросившее тень на весь аппарат гауляйтера. Но он все еще надеялся свалить ответственность на других. — Берлин уже оповещен?
    — Так точно, эксцеленс. Венское гестапо подозревает, что в этой диверсии замешана группа особо опасных политических преступников из подпольной коммунистической организации, действовавшей на одной из шахт концерна Геринга в Грюнбахе. Ее только что раскрыл представитель РСХА штурмбаннфюрер Вольт, сопровождавший бригаденфюрера Бухманна во время инспекционной поездки на шахту. Он же хотел отправить в имперскую столицу подпольщиков, которым, к сожалению, удалось бежать с территории шахты, для проведения над ними громкого политического процесса. В этом деле, эксцеленс, проявил большой интерес сам рейхсфюрер СС….
    «…Значит, в Берхтесгадене обо всем этом тоже известно, — размышлял Ширах. — Что же делать? Эта лиса Дальбрюгге иряд ли подскажет сейчас нужный ход, он не станет из-за меня подставлять лоб под берлинские шишки. Нет, здесь надо выбивать клин клином. Но почему Дальбрюгге мне не ответил на вопрос о партизанах?»
    — И до сих пор никто из преступников не пойман?
    — Увы, эксцеленс…
    — Позор! Вызовите ко мне начальника гестапо. Немедленно, сейчас же!
    — Он в Берлине, эксцеленс. В приемной ждут его заместитель фон Зальц и штурмбаннфюрер Вольт.
    «Испугался, прибежал! Он и будет распутывать этот дьявольский клубок». Ширах какое-то мгновение молча смотрел на своего помощника. Но, кроме сосредоточенной внимательности и готовности выполнять приказания гауляйтера, Ширах ничего не увидел. Решать надо было самому.
    — Пусть сперва войдет фон Зальц.
    Дальбрюгге щелкнул каблуками и, круто повернувшись, вышел в приемную.
    — Хайль Гитлер! — Фон Зальц застыл на месте, едва переступив порог кабинета гауляйтера.
    — Кто отвечает за состав номер сорок семь? — Ширах задал вопрос тихо, но гестаповцу показалось, будто все стены огромного зала отозвались громовым эхом.
    — Венский железнодорожный узел. Он был сформирован по приказу комиссара безопасности, эксцеленс.
    — Значит, СД?
    — Так точно, эксцеленс!
    — Охрана вагона ваша или службы безопасности?
    — СД.
    — Доложите, только коротко, о ходе расследования, — приказал Ширах.
    — Диверсия совершена с помощью взрывного устройства с дистанционным управлением, подложенного под рельсы. Эшелон следовал в Вену с различными грузами — большинство из оккупированных восточных территорий: станки, металлолом, но самое главное — в поезде было несколько вагонов с оборудованием для ФАУ. Вот, эксцеленс, список подозреваемых подпольщиков-диверсантов.
    Ширах быстро пробежал взглядом листок и удивленно поднял брови.
    — Целый интернационал…
    — Прошу прощения, господин имперский наместник, но я позволю обратить ваше внимание на одну деталь.
    — Ну, говорите.
    — С эшелоном в Линц, на заводы рейхсмаршала, следовал вагон с дефицитным стратегическим сырьем: несколько тонн бронзовых скульптур, и среди них бюст большевистского вождя Ленина…
    — Дальше! — Гауляйтер встал и, обогнув стол, вплотную подошел к фон Зальцу.
    — Все уцелевшие грузы были подобраны на месте крушения и доставлены в Вену. Я лично осмотрел этот бюст и с помощью переводчика прочел надпись на скульптуре. Это ценная большевистская реликвия. Подарок съезду большевиков Украины от железнодорожников депо.
    — А насчет бюста Ленина, господин фон Зальц, предупреждаю, не болтайте лишнего.
    — Яволь, эксцеленс!
    — Какие приняты вами меры?
    — Под наблюдение взяты все железнодорожники, знавшие о прохождении этого поезда. Специальная группа тайной полиции ведет расследование на шахте и в филиале кацет Матхаузена — «Грюнэхюгель».
    — И это все?
    Фон Зальц подавленно молчал. Гауляйтер обрушил на него и «нерадивое гестапо» поток отборных ругательств. Потом как-то сразу погас, словно у него иссяк весь запас нецензурной брани.
    Дальбрюгге вовремя заметил перемену в настроении Шираха и быстро выдворил фон Зальца из кабинета. Гауляйтер приказал позвать штурмбаннфюрера.
    — Через два дня я буду разговаривать с Кальтенбруннером, возможно, и с рейхсфюрером Гиммлером в Берхтесгадене, — сказал Ширах штурмбаннфюреру Вольту, выслушав его подробный доклад о неудавшемся аресте подпольщиков на шахте концерна в Грюнбахе. — Я думаю, они одобрят мое предложение, чтобы вы, штурмбаннфюрер, включились в расследование железнодорожной диверсии и возглавили операцию по поимке и аресту государственных преступников.
    — Благодарю вас, эксцеленс, за оказанное доверие и честь работать с вашими людьми. Хайль Гитлер!
    Проводив Вольта до дверей приемной, помощник гауляйтера прошел в свой кабинет. Просмотрев в записной книжке пометки, сделанные у Шираха, Дальбрюгге обвел красным карандашом фамилию инженер-майора Бломберга, на чье имя была составлена железнодорожная накладная, куда был занесен и бюст Ленина.

ПОДПОЛЬНЫЙ ФРОНТ

    — Я же вам запретил приходить сюда, да еще днем, на виду у всех! — раздраженно выкрикнул фон Зальц, наступая выпяченной грудью на щупленького мужчину, похожего на старого, нахохлившегося грача. Тот, не моргая, смотрел на гестаповца бесцветными, навыкате глазами.
    Длиннополая коричневая сутана скрывала согбенную годами и постами фигуру монаха. Он, казалось, совершенно не реагировал на вспышку гестаповца. Продев костлявые пальцы под крученый веревочный пояс, он прошепелявил беззубым ртом:
    — Господин фон Зальц не должен терять драгоценного времени. Ах, если бы я знал, какая дичь угодит в мои силки, разве я бы дожидался сегодняшнего утра! Ваш посыльный всегда приходит к слуге божьему слишком поздно…
    Фон Зальц с трудом заставлял себя терпеливо выслушивать витиеватую речь иезуита. Ему так и хотелось схватить монаха и вытрясти из него донос, словно конверт из почтового мешка.
    — Хорошо, выкладывайте, что там у вас экстренного. — Фон Зальц открыл крышку магнитофона.
    Монах запустил руку под полу сутаны и вытащил маленькую кассету.
    — Комментарии потом, — поспешил предупредить фон Зальц.
    Из динамика послышался чей-то простуженный кашель. Он перемежался прерывистыми всхлипываниями. Потом прозвучал торопливый, захлебывающийся шепот:
    «Я в смятении, патер… Помогите!»
    Монах отошел от столика, где на магнитофоне прокручивалась пленка, снятая с аппарата подслушивания, тайно установленного гестапо в исповедальне собора святого Стефана, и удобно расположился в глубоком мягком кресле.
    «Успокойся, дочь моя, облегчи свою душу…» — шуршала пленка.
    Фон Зальц хотел было спросить гестаповского осведомителя, кому из священнослужителей собора принадлежит этот голос, но тут же передумал. Он побоялся упустить какую-нибудь важную деталь из магнитофонной записи, срочно доставленной монахом в нарушение установленных фон Зальцем строгих правил конспирации.
    «Святой отец, — вздрагивающим голосом продолжала исповедоваться неизвестная молодая женщина. — Мой жених попал под пагубное влияние людей, которые могут навлечь на него несчастье и даже гибель…»
    Гестаповец весь напрягся. Кажется, ему удалось наконец ухватиться за нить, которая позволит добраться до «врагов рейха»…
    Все последние дни мысли фон Зальца метались вокруг запутанного клубка событий, связанных с пущенным под откос поездом. Он только еще не подозревал, как близко протянулась эта пойманная гестапо нить к тем самым железнодорожным путям, где подпольщики осуществили свою последнюю диверсию.
    «Сегодня я нашла в евангелии жениха листовку, патер… Она призывает к неповиновению властям и фюреру! Ведь это же страшный грех. Я не хочу, чтобы мой жених слушался советов дурных людей и стал саботажником. Он ведь работает на вокзале, а листовка подстрекает совершать акты саботажа как раз на железных дорогах…
    — Твой жених когда-нибудь говорил тебе, дочь моя, что он связан с этими людьми, написавшими листовку?
    — Нет, патер…
    — Может быть, он и не сделал еще ничего плохого…
    — О, если бы это было так… Но листовку мой жених не выбросил, а спрятал в священное писание… Что же мне делать, патер?
    — Успокойся, дитя мое, и молись… Всевышний подскажет тебе, и ты сердцем поймешь, как спасти своего любимого…»
    Фон Зальц щелкнул выключателем. Ему хотелось тут же отдать приказ об аресте этого священника: слишком громко еще звучали в его ушах язвительные реплики гауляйтера Вены, брошенные в адрес гестаповцев, «разжиревших от безделья и очнувшихся от пьяной дремоты только тогда, когда к их носу подпольщики подсунули фитиль своей бомбы!»
    Фон Зальц перехватил насмешливый взгляд монаха. Тот ждал его решения и словно читал его мысли. Гестаповец сказал:.
    — Кто исповедовал девушку?
    — Преподобный отец Клайментис.
    — Арестовать его было бы неосмотрительно и даже вредно: мы только рассекретили бы наш тайник и лишились столь выгодного источника информации. А кардинал вряд ли одобрил бы такое бесцеремонное вмешательство в дела церкви и в тайну исповеди. Он смотрит на это сквозь пальцы только до тех пор, пока мы работаем чисто…
    — Но Клайментис не донес гестапо о государственных преступниках! Если бы не запись, вы бы так ничего и не узнали… Его надо арестовать, фон Зальц. Он опасный человек в нашем приходе, и потому торопитесь с выводами. Да и кто тогда назовет вам имя этой фрейлейн?
    — Узнаем… Для этого у нас есть специальные люди. В Вене не так уж много вокзалов. Еще меньше военных-женихов, которым удалось зацепиться в столице «гау». Зачем вспугивать птичек: пусть летят за духовным кормом к преподобному отцу Клайментису. Быть может, девчонка снова придет в собор. Выяснение личности невесты и ее жениха — дело нашего сыска…
    Монах ничего не ответил, только уклонился, чуть скривив тонкую полоску своих бледных губ. За ним тихо закрылась потайная дверь в противоположной от входа стене, где от потолка до пола спускались книжные полки. Фон Зальц слыл в гестапо большим книголюбом…
    Зазвонил телефон. Посты внутренней охраны сообщили фон Зальцу, что монах вышел из гестапо.
    «Я еще дождусь, когда выскочка Ширах будет с благодарностью пожимать мне руку!» — подумал фон Зальц и, отдав срочный приказ выявить жениха исповедовавшейся девушки, пригласил в кабинет только что вернувшегося с Восточного фронта обер-лейтенанта Эйхенау. Его рекомендовал взять в венское гестапо сам шеф фон Зальца. Рекомендация звучала как приказ, и фон Зальца распирало любопытство поближе познакомиться с «фронтовым офицером», которому так ловко удалось заручиться столь высоким покровительством и улизнуть с фронта в глубокий тыл рейха в разгар тотальной мобилизации.
* * *
    Гигантское колесо «Ризенрад» с раскачивавшимися подвесными кабинами медленно совершало полный оборот. Потом замирало на минуту-другую, вываливая из нижней кабины на зеленую траву пассажиров, удовлетворивших свое любопытство, и зачерпывало новую группу посетителей парка Пратер, жаждущих взглянуть на Вену с высоты птичьего полета.
    …Эльза и Густав прижались лицами к стеклу. Девушка впервые в жизни поднялась на такую головокружительную высоту и боялась просмотреть хоть что-нибудь из захватывающей панорамы австрийской столицы и окрестных мест.
    Девушка старалась забыть мучительные переживания минувшего дня. Ее Густав был рядом. Но все же изредка воспоминания о смертельной опасности, которой она так безрассудно подвергла своего жениха, тенью проскальзывали по лицу девушки.
    — Густав, ты меня обещал покатать на гоночном треке, — Зльза взяла ладонь юноши и прижала к своей щеке.
    Густав вздрогнул от охватившей его нежности.
    — Но ведь ты же никогда не соглашалась, — засмеялся Густав, обняв Эльзу.
    Кабина качнулась в последний раз и замерла, словно причаленная к пристани лодка. Густав и Эльза, взявшись за руки, побежали к аттракциону, откуда доносился оглушительный треск моторов, выкрики, смех, перебиваемые гремевшими из динамиков фокстротами, вальсами и танго.
* * *
    Обер-лейтенант не успел увернуться. Подросток, бешено вертевший рулем встречной машины, злорадно скалясь, врезался бампером в борт приземистой, похожей на утюг машины Эйхенау.
    Сидевшая рядом с Эйхенау секретарша его нового шефа фрейлейн Ингрид громко взвизгнула, расхохоталась и вырвала маленький руль из рук обер-лейтенанта.
    Обе машины волчком завертелись на месте, то и дело сталкиваясь бортами, обтянутыми толстыми резиновыми обручами, с беспорядочно мчавшимися по кругу такими же двухместными «утюгами», выкрашенными в яркие цвета. Из-под колес вырывались искры от заземленных к металлическому сетчатому настилу трека контактов. Водители автолилипутов отчаянно жали на педали, вытягивая из электромоторов предельную скорость. И вся эта дьявольская карусель отражалась в зеркальном потолке аттракциона. Эйхенау казалось, что и потолок тоже крутится волчком, сверкая загадочными, искаженными бликами.
    Обер-лейтенант с трудом следил за мелькавшей на другой стороне круга машиной, где молодой ефрейтор катал свою невесту.
    …Эльза на секунду взглянула вверх. Сразу закружилась голова. Она испуганно прижалась к Густаву. Обняв одной рукой девушку, Густав лихо крутил руль, издалека целясь в машину, где сидел неприятный тип с вульгарно размалеванной девицей. Густаву не понравился очень новый костюм, точно снятый с витринного манекена, и особенно дымчатые очки, скрывавшие глаза незнакомца. Но, видимо, дело было не во внешнем виде этого господина, а в чем-то другом, что неосознанно тревожило Густава. И ему хотелось быстрее задеть борт его «утюга». Но Густаву все время мешал юркий парень, который на какую-то долю секунды опережал его и яростно таранил машину хлыща.
    Резкие наскоки парня, вызывавшие шумный восторг спутницы Эйхенау фрейлейн Ингрид, мешали обер-лейтенанту вести наблюдение за Густавом и Эльзой, за которыми он шел по пятам вот уже целое утро…
    Фрейлейн Ингрид, высокая, костлявая девица, то и дело задавала Эйхенау кокетливые, но на редкость глупые вопросы, хотя ей и казалось, что она обворожительно флиртует с новым сотрудником фон Зальца.
    «Черт меня дернул притащить сюда этого крокодила в юбке!» — подумал Эйхенау, хотя отлично понимал, для какой именно цели он пригласил секретаршу фон Зальца «поразвлечься в Пратере». Фрейлейн Ингрид играла роль «подставной, куклы», как на своем жаргоне гестаповцы называли женщин из управления, которых для собственной маскировки брали с собой переодетые в штатское гестаповские шпики.
    Как только обер-лейтенанта ввели под начало фон Зальца (еще одно манто из магазина отца Эйхенау перешло в гардероб жены шефа фон Зальца), обер-лейтенант сразу попросил включить его в оперативную группу, которая начала охоту за подпольщиками и бежавшими антифашистами. У обер-лейтенанта был свой расчет: ему хотелось быстро и эффектно закрепить свое положение в венском гестапо и больше не возвращаться на фронт. Эйхенау уже изучил запутанный лабиринт городских улиц и переулков, как морщины на своих ладонях. И он решил лично последить, за попавшим в поле зрения подозрительным ефрейтором. Гестапо уже установило за Боком круглосуточное наблюдение. Но, к величайшей досаде фон Зальца, ефрейтор не ходил на встречи с подпольщиками в явочные квартиры, бывал только дома и на службе в привокзальном складе. Слежка за Эльзой тоже ничего не дала. Фон Зальц досадовал, отводя душу на шпиках, возвращавшихся в управление, словно провинившиеся ищейки, потерявшие след.
    — Где связи? Фамилии? Адреса? — кричал на гестаповцев фон Зальц, выслушав очередной разнос от бригаденфюрера Дальбрюгге или штурмбаннфюрера Вольта.
    Но вот один из шпиков засек Эльзу и Густава, когда они вышли из дома, и проводил молодую пару до самого входа в Пратер, откуда, не теряя ефрейтора из виду, сообщил об этом по телефону-автомату Эйхенау. Спустя короткое время Эйхенау уже сам был в Пратере вместе с фрейлейн Ингрид.
    — Мой милый Эйхенау, ну разве можно в присутствии своей дамы так откровенно таращить глаза на чужих женщин? — игриво скривила густо напомаженные губы фрейлейн Ингрид, когда Эйхенау помогал ей выйти из машины.
    — Прошу прощения, фрейлейн Ингрид, но я только смотрел, чтобы вас не сбил какой-нибудь близорукий болван. Ведь здесь гоняют машины без водительских прав!
    Неожиданно Эйхенау больно сжал локоть Ингрид и потащил ее сквозь толпу. Обер-лейтенант заметил, как за одной из колонн мелькнуло светло-розовое платье Эльзы. Густав замешкался, и сразу его загородили чьи-то спины.
    «Не преднамеренно ли он это сделал? Быть может, кто-нибудь из стоявших у барьера специально ждал этой минутной суматохи?» — растерянно подумал гестаповец, стараясь не упустить из виду Эльзу.
    Девушка остановилась и оглянулась, отыскивая взглядом Густава. Потом приподнялась на носках и замахала рукой.
    Эйхенау заметил, как Густав протолкался сквозь толпу, подбежал к девушке и увлек ее на центральную аллею, где, тесно прижавшись друг к другу, соседствовали самые разнообразные аттракционы.
    По широкой асфальтированной дорожке медленно текла людская река. Больше всего здесь мелькало серо-зеленых мундиров. Эйхенау с трудом следил за ефрейтором и его невестой.
    Фрейлейн Ингрид была в восторге. Ее сегодняшний «кавалер» оказался, на удивление, щедрым. После гоночного трека они заглянули в открытый ресторанчик, где поели жареных колбасок, запивая их знаменитым швехатским пивом. Из ресторана Эйхенау провел уставшую фрейлейн к станции узкоколейной железной дороги, кольцом пробегавшей по территории парка. Эйхенау едва успел посадить свою даму в уже отходивший поезд, состоявший из доброй дюжины крохотных открытых вагончиков, где попарно сидели пассажиры. Где-то впереди состава, почти у самого паровоза, обер-лейтенант снова увидел светло-розовое платье невесты ефрейтора.
* * *
    Билетная касса аттракциона «Гайстербан» притулилась у стены, раскрашенной «под цвет скал» фанерной горы, высотой с двухэтажный дом. Старый Альбатрос с утра засел в тесную будку и внимательно наблюдал в окошко кассы за всеми, кто подходил к его «Дороге «привидений».
    Сегодня Карл Ледер был вдвойне бдителен: внутри «горы», в небольшой комнате, где помещался электрический мотор, приводивший в действие маленькие вагончики аттракциона, Крафт созвал экстренное совещание руководящего звена подпольной организации. Накануне через связную из кафе «Аида» он известил товарищей. И теперь Ледер, поджидая подпольщиков, пристально всматривался в лица посетителей Пратера, направлявшихся в сторону аттракциона «Гайстербан».
    Прошло всего несколько десятков часов, как Крафт и Дубовский бежали с шахты и, расставшись с Иваном и Петром, которые решили пробираться на восток, к Родине, нашли убежище у Альбатроса. Вынужденное пребывание в тесном «чреве» аттракциона было для их натур, привыкших к активным действиям, чем-то вроде «домашнего ареста», хотя они и понимали неизбежность этого предохранительного карантина. Трудно было подыскать более надежное убежище, чем аттракцион «Гайстербан».
    — Здесь вы действительно превратитесь в неуловимых «духов», — шутил старый Альбатрос, когда он наведывался к Крафту и Дубовскому в их тайник.
    Подпольщики были от души благодарны отеческой заботе старого циркового артиста, который сейчас балансировал на краю пропасти. Дознайся гестапо, кого Ледер прячет в своей «горе», и Альбатросу пришел бы конец…
    Мысли Крафта часто возвращались к шахтерам-подпольщикам, оставшимся в Грюнбахе. Ведь ему пришлось так внезапно их покинуть. А связь с шахтой установить еще не удалось. Тревожила Крафта и судьба русских, польских и французских товарищей из подпольного штаба в концлагере. Особенно беспокоило Крафта, удалось ли Петру и Ивану добраться до парома на Дунае, где работал мотористом один из членов подпольной организации, действовавшей в Венском речном порту и на судах Дунайского пароходства. Предупрежденный Крафтом (ему удалось позвонить на паром из одного местечка по дороге в Вену), он должен был помочь русским товарищам, которые решили самостоятельно пробираться дальше, на восток, к линии фронта. Если бы это не удалось, то Крафт попросил паромщиков укрыть обоих русских кацетников от гестаповцев, а потом переправить на одну из партизанских баз в Альпы, как это он уже делал не раз, помогая бежавшим из фашистских лагерей смерти антифашистам.
    В ту ночь, когда Ледер вернулся со своей встречи на мосту Шведенбрюкке с ефрейтором Воком и рассказал Крафту о бюсте Ленина, подпольщики не сомкнули глаз до утра. Известие, принесенное Густавом, взволновало их.
    — Мы не только должны спасти бюст, — говорил Крафт. — Скульптура Ленина будет всегда с нами как символ нашей борьбы, нашего сопротивления и нашей грядущей победы над фашистской тиранией!
    Лицо Крафта озаряло вдохновение бойца-революционера, а в словах шахтера-коммуниста звучала такая сила внутренней убежденности и веры в правоту своего дела, которая способна была сокрушить любые преграды!
    — Мы неизмеримо сильнее фашистов, хотя нас, коммунистов, в Германии и Австрии со всех сторон преследуют гестаповские ищейки. За нашими с вами плечами, друзья, не бесплодно прожитые годы. Они безраздельно отданы рабочему классу, коммунистической партии. Но разве мы посмеем потом, когда отгремит эта страшная война, взглянуть, не краснея, в глаза своим товарищам, если теперь не спасем бюст Ленина?
    Альбатрос выпрямился и, посуровев, глухо сказал:
    — Когда соберем руководителей боевых групп?
    — Самое позднее — завтра! — ответил Крафт.
* * *
    Мимо аттракциона «Гайстербан» проходят сотни людей. Сегодня старый Альбатрос бесплатно роздал бы все билеты, лишь бы побольше людей уселись в вагончики «Гайстербана» и отправились, «путешествовать по дороге духов». Это помогло бы подпольщикам проникнуть в комнату, где их с нетерпением ждал Крафт, не привлекая внимания сновавших по Пратеру гестаповских шпиков.
    Неожиданно Ледера выручила целая группа старшеклассников, которых привел к аттракциону их наставник — одетый во все черное пожилой мужчина, с длинными седыми волосами, ниспадавшими на плечи из-под широкополой, выгоревшей шляпы. Он заметно прихрамывал, опираясь на трость с резиновым набалдашником.
    Ледер отсчитал учителю целую пачку билетов, и юноши, подталкивая друг друга и весело смеясь, выстроились в очередь перед входом в черный тоннель «горы».
    За старшеклассниками встали еще несколько человек. Среди них Альбатрос увидел Бруно Шмица, машиниста с Восточного вокзала. Он руководил там группой подпольщиков, в которую входил и ефрейтор Вок.
    Наконец, из наружного выхода «Гайстербана» выполз вагончик, где в обнимку с раскрасневшейся девицей сидел немецкий унтер-офицер. Он горделиво выставлял грудь, украшенную лентой Железного креста. Девица торопливо поправила растрепанную прическу и с визгливым смехом выскочила из вагончика.
    Освободившееся место заняла первая пара школьников. Вагончик двинулся и под озорные крики мальчишек медленно уполз в темную пасть тоннеля.
    Наконец очередь дошла до Бруно Шмица. Старый Альбатрос постарался, чтобы он оказался в вагончике один. Когда вагончик доехал до центра «горы», Шмиц вдруг почувствовал, как чья-то рука сдавила его плечо.
    Бруно, ответив на шепотом произнесенный ему пароль, выскочил из вагончика и, нащупывая стену тоннеля, двинулся за проводником. Роберт подсвечивал дорогу синим фонарем. Через несколько метров они завернули за угол и пролезли в узкую, как щель, дверцу.
    …Старый Альбатрос протянул билет последнему из подпольщиков, вызванных Крафтом. Неожиданно Ледер заметил в конце аллеи ефрейтора Вока, спешившего к аттракциону «Гайстербан». С ним была девушка.
    Ледер встревожился: Густав ведь не должен был знать, что под сводами «Гайстербана» разместилась конспиративная квартира их подпольной организации. Этого требовали строжайшие правила нелегальной работы. До сегодняшнего дня об этом тайнике, где скрывались Крафт и Дубовский, знали лишь несколько человек. Густав появился возле «Гайстербана» именно в тот день и час, когда здесь собрались руководители их подпольной организации. Что же его привело сюда? Если Густаву понадобилось срочно известить Альбатроса об отправке бронзового бюста дальше на запад, то он должен был это сделать через Анну. Ведь так они условились на мосту Шведенбрюкке. Карл Ледер разговаривал с Анной еще вчера в «Аиде», но связная с ефрейтором пока не встречалась. Быть может, ее внезапно арестовало гестапо?. И Густаву пришлось самому выходить на связь?..
    Ледер не на шутку обеспокоился. В голову лезли самые мрачные мысли. Ему следовало бы немедленно предупредить Крафта. Но старый Альбатрос не мог покинуть своего поста. Закрыть кассу в разгар гуляний в Пратере было бы верхом неосторожности: даже соседи-конкуренты заподозрили бы неладное, а что уж говорить о полицейских ищейках…
    Оставалось ждать. Густав, наконец, мог и просто так оказаться возле аттракциона. Мало ли куда забредут в Пратере молодые парни и девушки. И все же смутное предчувствие беды стеснило грудь умудренного опытом и житейскими невзгодами Ледера.
    Густав оставил Эльзу у низенького зеленого заборчика, за которым по кругу ходили пони, и направился к кассе. Вскоре девушка увидела, как Густав машет ей рукой с зажатыми в ней билетами.
    Когда вагончик, где поудобнее устроились молодые люди, скрылся в тоннеле, Ледер развернул записку, которую ему передал Густав, расплачиваясь за билеты.
    «…Бронзу отправляют завтра, — писал Густав, — в ночь на вторник. Конечный пункт не Линц, а Брегенц. Линц состав проходит без остановки. Остановки дальше — в Зальцбурге и на разъезде Вергль. Вагон помечен… Анна заболела…»
    Ледер снял очки. Возле кассы было пусто. Только чуть поодаль раздраженным, капризным голосом вычурно одетая блондинка спорила со своим кавалером. Женщина взмахивала пестрым шелковым зонтиком в сторону аттракциона, словно хотела проткнуть стены «Гайстербана» его острым концом. Мужчина упрямо стоял на месте, все время поглядывая на выход из тоннеля.
    Как только вагончик с Густавом и Эльзой выполз из тоннеля, кавалер раскрашенной блондинки подхватил ее под руку и увлек под густую крону каштана.
    Ледер с нараставшей тревогой следил за подозрительным поведением этой пары. Он видел, как мужчина выглянул из-за каштана и, посмотрев, в какую сторону пошли Густав и Эльза, быстрыми шагами двинулся за ними. Его дама устало поплелась следом. Что-то знакомое показалось Ледеру в ее угловатой, худой фигуре. Туалет этой женщины отличался поразительным отсутствием вкуса, а ведь венки славятся природным умением красиво одеваться. И тут он вспомнил, где видел эту рослую блондинку. Она же выходила из подъезда гестапо, предъявив пропуск часовому, как раз в тот момент, когда мимо этого мрачного здания шел старый Альбатрос.
    «Неужели Густав притащил за собой гестаповский хвост?» Когда, наконец, подоспело время, Ледер повесил на окошко кассы табличку «Закрыто на обед» и скрылся в тоннеле аттракциона.
* * *
    Крафт тщательно обдумал операцию по спасению бюста Ленина. После успешной диверсии, осуществленной подпольными организациями грюнбахских шахтеров и венских железнодорожников, гестапо и служба безопасности взяли под усиленную охрану и круглосуточное наблюдение всю сеть шоссейных и железных дорог. Спасти бюст Ленина можно было поэтому только при одном условии: если действовать наверняка, точно зная, где и когда остановится на промежуточной станции эшелон с грузом, направляющийся к металлургическому центру Остмарку. Но это еще не гарантировало успеха задуманного Крафтом извлечения бюста из вагона, в котором транспортировался бронзовый груз. Далеко не на всех станциях и разъездах имелись подпольные группы Сопротивления, надежные люди, на которых можно было бы целиком положиться. Ведь речь шла не только о том, чтобы вынести бюст из вагона, где наверняка он лежит под многотонными бронзовыми статуями. Бюст Ленина нужно было доставить сюда, в Вену, и переправить затем в партизанский отряд.
    Спасение бюста Ленина становилось делом нескольких подпольных организаций, многих людей, которые борются против фашизма в разных местах страны. Необходимо было как никогда основательно продумать, кого привлечь к этой чрезвычайно рискованной операции, кому поручить организацию транспортировки тяжелой бронзовой скульптуры, наметить промежуточные тайники, где можно было укрыть спасенный бюст.
    От подпольщиков требовались хладнокровная решительность и отважная быстрота. Дорога была каждая минута. Ефрейтор Вок успел сообщить, что гестаповцы уже обратили внимание на бюст Ленина.
    Когда Крафт предложил товарищам совместно разработать окончательный план операции, первым взял слово Бруно Шмиц.
    — Поручите это дело нам, железнодорожникам. Не подведем!
    — Разобьем операцию на несколько этапов, — предложил Иозеф Кернау.
    Он давно уже снискал глубокое уважение товарищей по подполью за свой аналитический ум, четкое понимание сложной обстановки. Кернау по профессии был мастером-часовщиком, настоящим самородком, чьи способности и познания в области механики поражали его постоянных клиентов — маститых профессоров и инженеров, доверявших починку своих самых дорогих и уникальных хронометров и фамильных часов золотым рукам Кернау.
    — Извлечение бюста из вагона, безусловно, самая ответственная часть операций, — обратился Кернау к машинисту. — А дальнейшую транспортировку поручим, очевидно, той группе, которая территориально окажется ближе всего. Мы пока еще не знаем, где задержится состав. Но у меня предложение: быть может, лучше спрятать бюст там, где мы его спасем? Зароем неподалеку от железнодорожного полотна? Задачу мы выполним и бюст спасем, зато стоит ли рисковать, везти бюст в Вену?
    — Ты хоть и часовой мастер, а все-таки упустил из виду очень важную деталь, — возразил третий участник их встречи, Оскар Вайс.
    Он служил рулевым на буксире, совершавшем рейсы между Линцем и Черным морем. А до этого Оскар провел молодость в высокогорном лесничестве, в Тироле. Там, среди снежных гор, он на всю жизнь полюбил суровую романтику Альп с их острыми, как кинжал, пиками, перевалы, сверкающие под солнцем своими ледниковыми латами, шумные водопады и глубину бездонных пропастей. У Оскара Вайса была твердая и сильная рука альпиниста, зоркий и точный глаз охотника, горячее и бесстрашное сердце, мягкая и романтичная душа. Вот почему ни одна боевая операция подпольщиков, где успех решала удесятеренная отвага и бесстрашие, не обходилась без участия Вайса. И конечно, именно он вместе с Робертом тут же вызвался извлечь бюст из вагона.
    — Бюст Ленина нельзя прятать, он нужен нам как знамя на переднем рубеже антифашистского фронта, дорогой Кернау, — сказал Вайс.
    — Товарищи! — снова заговорил Крафт. — Спасение бюста Ленина является для всех нас исключительно важной боевой задачей. Операция по спасению бюста Ленина станет для всех антифашистов нашей подпольной организации той интернациональной акцией, которая еще теснее скрепит узы классовой солидарности с советским народом, с братской Коммунистической партией Советского Союза.
    Крафт расстелил на столе карту Австрии и осторожно разгладил ее твердой, мозолистой ладонью.
    — Ты, Шмиц, свяжешься с подпольщиками железнодорожного узла Линца. Съезди туда сам. Кернау отправится в Линц сегодня же. Он скоординирует операцию на месте. Явочная квартира — у Мари Клекнер. В состав боевой группы, которая извлечет бюст из вагона, войдут Вайс и Роберт. Я здесь подготовлю переправу бюста Ленина партизанам в Штирию. Предупреждаю, товарищи, — Крафт поднял руку, — необходимы крайняя осторожность и осмотрительность. Малейшая оплошность может сорвать всю операцию.
    Роберт по одному вывел через потайной выход подпольщиков. Когда в комнате остались Крафт и Бруно, наконец, появился запыхавшийся, встревоженный Ледер.
    — Крафт, вот записка от Густава. Он приходил сюда только что, — старый Альбатрос перевел дух. — За ефрейтором Боком следят гестаповцы. Он притащил за собой «хвост» и сюда, в Пратер. Я видел шпика собственными глазами… Вок, конечно, не знает, что за ним повели охоту гестаповцы. Это очень опасно. Нам нельзя терять ни минуты…
    Бруно Шмиц повернулся к Крафту.
    — Мы теперь точно знаем, где останавливается эшелон с бронзовым грузом: в Зальцбурге и на разъезде Вергль. — Крафт сжег на огне спички записку Вока и молча посмотрел на товарищей.
    — В Вергле у нас крепкая база! — быстро добавил Бруно. — Вайс и Роберт могут пробраться в вагон в Зальцбурге, оттуда до Вергля лишь несколько часов пути. Так меньше риска.
    — Тогда тебе, Бруно, необходимо без промедления выехать в Вергль, — сказал Крафт. — Если все пойдет по плану, бюст будем переправлять по цепочке через Линц. Кернау справится в Линце один. Запомни пароль: «Письмо племяннику запечатано. Надо опустить в ящик». Ответ получишь от почтмейстера разъезда Вергль старика Клекнера: «Багажный вагон стоит на путях. Письмо не запоздает…» Будешь там встречать Вайса и Роберта, которых мы сегодня же переправим в Зальцбург, где они будут ждать эшелон.
(Окончание в следующем выпуске)


Виктор САПАРИН
РАЗГОВОР В КАФЕ

Рисунки Н. ГРИШИНА

    Капельки сверкали на солнце: грибной дождь. Даже в городе он производит впечатление чего-то радостного, внезапно налетевшего в изменчивый мир природы. Здания в смягченной конфигурации, глядящиеся по-новому в бегущей сетке стеклянных нитей, словно ожили, впитывают влагу, слизывают каждую капельку.
    От дождя не хочется даже прятаться. Правда, мокнуть тоже неинтересно. Особенно сидя за столом. И тут нас ожидал сюрприз.
    Не было ни навеса, ни прозрачной крыши, невидимой для глаза, — ничего. Но светлый косой дождь не ронял ни капли на круглые разноцветные столики, расставленные на пластиковом полу. Дождь как-то улетучивался в трех-четырех метрах над нашими головами — наверное, какое-нибудь силовое поле распростерло защитительную длань. Известно, что работники сферы обслуживания любят удивлять чем-нибудь неожиданным.
    В остальном, впрочем, избранное нами кафе на веранде двадцать четвертого этажа мало чем отличалось от обычной «двухминутки». Стандартное меню из ста блюд, которые подают свежеизготовленными через две минуты после получения заказа. И, как заведено неведомо когда, несколько блюд «фирменных», которые можно получить только здесь и более нигде.
    Не помню, кто первый придумал так, что мы собирались каждый раз в новом месте. Во всяком случае, не я. Мне больше по душе облюбованные уголки, где тебя как бы ждет стул, на спинку которого ты уже откидывался.
    Я не гурман и заказал самую обыкновенную яичницу-глазунью, известную человечеству с давних времен и, как я полагаю, способную послужить ему еще века. Стандартизация быта имеет свои преимущества: я помнил индексы своих любимых снедей в унифицированных меню так же прочно, как многозначный номер моего блок-универсала. Некоторый консерватизм в быту, очевидно, вообще мне свойствен. Я, например, уже десять лет не меняю типа знаменитых «разовых» пляжных туфель — к ним так привык, что их не ощущаю.
    Колзин же не упустил, естественно, случая испытать фантазию художников-кулинаров. С любопытством ребенка он набрал трехзначный номер и нетерпеливо стал поглядывать на середину стола, откуда в такт музыке, почти торжественно-церемониально вылезали уже тарелки, вилки и все прочее, что предшествует появлению блюд, подобно тому, как во время корриды кавалькада пикадоров и шествие бандерильерос предваряют выход главного персонажа — матадора.
    Что касается Вундеркинда, любящего поражать окружающих неожиданностью, а если ему удавалось, то и нелепостью своих поступков, то на этот раз он, к моему удивлению, ограничился тривиальным бифштексом. Вероятно, он был просто элементарно голоден.
    Голубев заказал жареную картошку с арбузом, моченые яблоки и еще что-то столь же изысканное. Чего-то не оказалось в меню, но он, нажав клавишу «не срочно», выразил согласие подождать минут десять-пятнадцать, пока это «что-то» доставят из ближайшего ресторана.
    В наших традиционных встречах, вошло в привычку разыгрывать друг друга. Чем это нас увлекло? Психологические неожиданности, игра с разгадыванием ходов противника, своеобразный спорт, самодеятельный театр, умственное развлечение. Колзин, самый большой среди нас знаток мелких деталей истории, сказал однажды, что в старину, бывало, подобным образом на досуге коллективно решали кроссворды.
    Сейчас, раскладывая ножи и вилки, он произнес:
    — Типичная забегаловка двадцать первого века.
    — Как ты сказал? — поинтересовался Вундеркинд.
    — Забегаловка.
    — Угу, — мотнул тот головой, словно понял.
    Возможно, розыгрыш уже начался, но кто из них кого разыгрывал или они оба дурачили нас с Голубевым, оставалось пока неясным. Всякой игре предшествует какой-то разбег, первые, еще не определившиеся шаги. Началом мог служить самый обыкновенный разговор.
    — Ну, это уже пижонство, — проворчал Колзин, разглядывая тарелку нежно-голубого цвета, напоминающую очертаниями лист водяной лилии. Тарелки в этом заведении были под цвет столиков, но только более светлых тонов.
    — Как ты сказал? — переспросил Вундеркинд.
    — Я сказал: пижонство, — чуть сердито повторил Колзин. Он считал себя человеком большого вкуса.
    — Ага, — понимающе кивнул Вундеркинд.
    — А ведь было время… — заговорил Голубев. Он имел обыкновение сообщать общеизвестные вещи с видом человека, излагающего бог весть какую мысль. — Было время, когда люди сами приготовляли себе еду и даже не представляли, что…
    — Верно, — с важным видом подтвердил Вундеркинд. — Было. Жили в пещерах и прямо на костре…
    — Да нет же, — возразил Голубев. — Я говорю о другом. Ну вот к примеру. Еще сто лет назад чуть не в каждой квартире была кухня с плитой и холодильником. В холодильнике держали продукты, а…


    — В каждой квартире был ресторан?
    Удивление Вундеркинда, похоже, не было наигранным.
    — Со всеми подсобными устройствами? Организовать столько ресторанов! — покачал он головой.
    Невежество Вундеркинда в некоторых вопросах было просто поразительным. Иногда он даже щеголял им, полагая, что человек, чьей игрой на скрипке заслушивается полпланеты, может и даже должен проявлять свою необычность не только в музыке. Благодаря столь своеобразному пониманию оригинальности Вундеркинд представлял собой трудный орешек в той игре, которую мы вели в застольных беседах. Не так-то просто было раскусить, когда он всерьез чего-то не знал, а когда прикидывался неким чудачком.
    Во всяком случае, Голубев клюнул на крючок, если то был крючок.
    — Никто их не организовывал, эти домашние рестораны, — начал он объяснять. — Наоборот, скорее, можно сказать, что организовывали дело так, что в них с течением времени отпадала необходимость. — Вундеркинд изобразил недоверчивость на своем лице. — Это исторически… Ну не всегда же умели хранить продукты свежими сколько угодно времени, а высокочастотные печи, жарящие вам бифштекс с сохранением всех питательных свойств мяса за несколько секунд, еще… — Он растерянно посмотрел на Вундеркинда, на лице которого читалось тупое непонимание. — И автоматизация не достигла… Потом сама организация общества…
    Я всегда считал Вундеркинда артистом по части мимики. Я не хочу нисколько умалять его достоинств скрипача-виртуоза. Но он мог бы сниматься в фильмах, особенно в комических. Может быть, я еще как-нибудь подобью его на подобную авантюру. Сейчас он так мучительно морщил лоб, словно слушал пришельца из инозвездного мира.
    На Голубева стало просто жалко глядеть.
    — Вообще, еда для человека, отдельного человека, представляла целую проблему, пока… — пытался он еще что-то втолковывать упавшим голосом, в котором уже чувствовались нотки отчаяния.
    Но тут вмешался Колзин.
    — Мы не в лектории. — Он поморщился. Колзин терпеть не мог, когда при нем излагается всем известное. — Вот еда, — он показал на яичницу, появившуюся, как Афродита из пены, в благоухании свежего горячего масла, на сверкающей, как солнце, сковородке. — Решим эту проблему. На современном уровне.
    Ему не терпелось узнать, что за выигрыш окажется в лотерее под № 103.
    Я забрал яичницу. Вундеркинду еще раньше подали бифштекс. Голубев принялся за свою жареную картошку. Коронное блюдо явилось последним — гречневая каша с напиханными туда маленькими овальными штучками, которые я принял сначала за сливы, но оказались они чем-то вроде маленьких котлет. Колзин выглядел несколько разочарованным. Но не ожидал же он, что ему подадут хобот слона или соловьиные языки!
    — Если обратиться к литературе, — заметил я, поглощая свою глазунью, отлично приготовленную, к слову сказать, — то нетрудно заметить, что раньше в романах и повестях гораздо больше внимания уделяли еде — во всех сложностях ее приготовления, подачи и поглощения, — чем теперь. Сейчас об этом пишут главным образом в научных трудах, а в художественной литературе…
    Но Колзин, клевавший свою кашу с мини-котлетками с видом воробья, набревшего на что-то незнакомое, не дал мне закончить мысль. Он почему-то считал, что в разговоре о старой литературе ведущая роль должна принадлежать ему, и до смешного ревниво относился к проявлению всякой посторонней инициативы в этом вопросе. (Глядя на этого, вероятно, самого, в сущности, серьезного, среди нас человека, я иногда ловил себя на мысли, что многие люди, должно быть, долго еще будут сохранять некоторую детскость в душе, несмотря на всю приобретаемую с годами и веками мудрость.)
    — Старая литература… — многозначительно сказал он и даже поднял палец. — А знаете ли вы, каким представляла себе эта литература мир, в котором мы с вами живем? Не вся, конечно. А та ее ветвь, которая называется фантастикой.
    Мы молчали. Мяч, если прибегать к спортивной терминологии, повел Колзин. Теперь надо было ждать, где он начнет свой розыгрыш.
    — Так вот, — Колзин усмехнулся. — Наш мир — это мир роботов.
    — Кого? — не моргнув глазом, задал вопрос Вундеркинд.
    — Кого или чего — это тоже вопрос. Но в общем роботов. На каждого человека по нескольку штук.


    — А что такое роботы?
    — Такие искусственные человеки.
    — А зачем? Разве мало населения без них?
    — Они должны были обслуживать настоящих людей.
    — Как обслуживать?
    Вундеркинд мог задавать вопросы без конца, и притом с самым невинным видом.
    — Ну, работать на фабриках и заводах. Подавать нам с вами еду. Готовить ее. Содержать в порядке жилища. Быть прислугой, если вам понятно, что это такое.
    — Кто писал такие романы?
    — Фантасты. Не все, правда, но довольно многие. А в некоторых романах людям вообще не предоставлялось никакого дела. Можете вообразить?
    Вундеркинд с минуту изображал на своей физиономии размышление.
    — Эти авторы жили в рабовладельческом обществе? — осведомился он.
    И, не дожидаясь ответа, вывел свое заключение:
    — Инерция мышления. Конечно, будущее они могли представлять себе только по собственному подобию, как библейский бог. А чтобы рабы не восставали, они придумывали искусственных рабов. Ограниченность фантазии.
    — Искусственные тоже восставали, — заметил Колзин. — Иногда. Но фантасты, о которых я говорю, писали в прошлом веке.
    По правилам игры подлинные истории могли приводиться вперемежку с вымыслом. Очки засчитывались и в том случае, когда вымысел слушали с открытым ртом и когда правду принимали за выдумку. Можно было делать вид, что чепуху слушаешь всерьез, а потом выложить доказательства того, что лишь играл роль. Тогда, естественно, разыгранным считался тот, кто пытался тебя разыграть. Самым сбивающим с толку приемом было хорошо разыгранное недоверие к абсолютно верным фактам. Несчастный, кто принимался доказывать свою правоту всерьез, получал впоследствии минус за то, что не сообразил, что с ним просто шутили.
    Из нас четверых, как я полагал, только я, кроме, разумеется, Колзина, кое-что смыслил в фантастической литературе. Вундеркинд, наверное, и правда не имел о ней никакого представления. Голубев с его трезвым умом и профессией конструктора автоматических заводов вообще не любил отрываться от реальной действительности. Услышав о роботах, заполняющих толпами заводские цехи, он только фыркнул. О такой чепухе он не мог разговаривать даже в шутку.
    — О роботах действительно писали фантасты, и в сравнительно не такие уж давние времена, — сказал я. Надо было как-то двигать дальше мяч, введенный в игру Колзиным. — Тогда не все догадывались, что будут квартиры без пыли, а каждый входящий в помещение будет подвергаться мгновенной и незаметной для него чистке одежды и обуви. Ну и прочее все. Мы забываем, что жизнь развивается очень быстро. Да представляете ли вы, — я обвел компанию взглядом, — что сто лет назад не существовало даже в помине камуфлонов, кречантов, добриков, свистелей, — я назвал еще десятка два домашних животных и огородных растений, столь же популярных.
    — А коровы были? — поинтересовался Вундеркинд. — И огурцы?
    — Так не пойдет, — заметил Колзин. — Надо назвать что-нибудь одно.
    — Так все дело в числе, — возразил я. Я-то знал, сколько же было вложено труда в эту новую флору и фауну!
    — Мы не на уроке биологии. Кто помнит, когда какой вид вывели.
    — Камуфлоны существовали еще в Древнем Египте, — сказал Вундеркинд. — Овцы — другое дело. Их изобрели сорок восемь лет назад.
    Они просто смеялись надо мной. Я ощутил себя в положении Голубева и искренне посочувствовал ему. Кажется, я не заработал сегодня ни одного очка. Больше всего, конечно, набрал их этот чертов Вундеркинд. Но спорт есть спорт!
    Мне предстояло совершить новую попытку. Увы, я не смог найти новую тему и опять уперся в сто лет, отделяющие нас, сидящих за столиком заурядного кафе, от минувших времен, и опять не выпутался из тенет своей биологии.
    — Сто лет назад, — сообщил я слушателям, ждущим очередного хода с моей стороны, — человечество всерьез занимала проблема чистоты воздуха и воды на нашей планете. Некоторые даже предсказывали, что цивилизация, вступив в противоречие с природой, погубит и себя и природу.
    — Фантасты? — осведомился Вундеркинд.
    — Ну, фантасты погубили нашу планету множество раз, — засмеялся Колзин. — Различными способами.
    — Кто избавил ее от бед?
    — Люди. Проблемы действительно возникали серьезные. Не только эта, но и другие. Решались они в ходе социального прогресса. Поработать, правда, тут пришлось основательно. Ничего не скажешь.
    — И это фантасты тоже как-то пытались выразить?
    — Тут что-то не очень, — сказал Колзин. — То есть смотря к какому периоду относить и о каких писателях говорить. Со временем, разумеется, все больше и больше стало появляться произведений, показывающих неограниченные созидательные возможности людей и перспективы их осуществления. И людей-борцов, и людей-творцов.
    — Гм, — вмешался в разговор Голубев. — Если там есть вещи на реальной основе, то, пожалуй, стоит что-нибудь и почитать.
    Колзин завладел разговором, и у меня с моей темой ничего не вышло. Это тоже был один из приемов — перехват инициативы. Не успеешь раскрыть рот, как разговор продолжает другой, а у тебя увели мяч, и ты лишаешься возможности бить по воротам — следовательно, получать очки.
    В то же время разговор принял серьезный характер. А коль так, то мне захотелось по-деловому его и закончить. В конце концов мы собирались вовсе не для того, чтобы только острить и перебрасываться шуточками. Меня обеспокоило, что Вундеркинд и Голубев могли получить из нашего разговора неполное и, следовательно, неверное представление о фантастической литературе. А как все поклонники жанра, я старался привлечь новых приверженцев.
    — Видите ли, — начал я, — в фантастике работали и работают отличные писатели. Некоторые вошли даже в хрестоматии. Я могу назвать из любимых своих авторов таких, например, как…
    Я начал перечислять, но меня заглушил дружный хохот…
    Вундеркинд и Голубев принялись наперебой пересказывать содержание произведений названных мною литераторов. Вдобавок у нас обнаружились некоторые общие симпатии. Генерально разыгранным оказался я.


    Дождь кончился. Солнце, висевшее низко, теперь совсем закатилось за горизонт. На город спустились сумерки.
    Над нашим столиком возникло мягкое сияние из ничего. Просто так — из воздуха. Над остальными столиками, которые теперь были уже почти все заняты, тоже висели как бы абажуры света. Люди оживленно разговаривали, не спеша разделываясь со своими бифштексами из барбазона и котлетами из маракона и божественной гардели.
    Я подошел к парапету и взглянул на город. Начинали светиться окна, всюду воздушные башни, легкие пирамиды, гигантские листы, тонкие и раскрытые как ладони, темная сейчас зелень на всех этажах…
    Каким будет город завтра? Через сто лет? Ведь жизнь не стоит ни минуты. Еще вчера, исторически вчера, Колзин едва ли не хвастливо говорил, что прогресс совсем не затронул его способа творить. Бумага и карандаш — вот все, что нужно физику-теоретику для его работы. Бумага может измениться, карандаш стать другим, но главный инструмент — Колзин хлопал себя по лбу — остается таким же. А сегодня десяток машин подхватывает идеи семидесятилетнего Колзина, они мгновенно развивают их, просчитывают варианты, обнаруживают ошибки, выдают результаты, которые избавляют Колзина от утомительнейшей работы по проверке самого себя, — словом, усиливают мощь его мозга во много раз. И Колзин успевает за полгода сделать то, на что прежде не хватило бы ему жизни. Легко предсказать, что сила мозга человека будет возрастать с каждой из тех новых машин, которые сейчас, может быть, только изобретаются кем-то.
    Звезды выступили на потемневшем небе. Одни мерцали, не сдвигаясь с места, рисуя знакомый облик созвездий. Другие роились, прочерчивали небо в разных направлениях. «Как они там не запутываются, — подумал я, — все эти космические корабли и спутники».
    «Когда-нибудь, — пришло мне вдруг в голову, — подвижных звезд будет больше, чем неподвижных. Ведь последних всего три тысячи, видимых простым глазом. Вот бы взглянуть на такое небо!»
    «Вообще, — подумал я снова, — неплохо бы посмотреть хоть одним глазом в завтрашний день. Интересно, что там ни говори! О чем будут спорить, думать люди через сто лет?»