Скачать fb2
Возвращение королевы

Возвращение королевы

Аннотация

    Принцесса Тамир — единственная наследница трона, спасенная при помощи черной магии и призванная оракулом спасти и возродить скаланское королевство. Чтобы отстоять права на престол, перерожденной в колдовском пламени истинной королеве предстоит не только доказать, что она никакая не самозванка, но и вступить в борьбу с узурпировавшим власть Корином, обладателем волшебного меча Герилейн.
    Перед вами заключительная часть «Тамирской триады», высоко оцененной такими мэтрами мировой фантастики, как Джордж Р. Р. Мартин, Робин Хобб, и другими не менее известными мастерами жанра.


Линн Флевеллинг «Возвращение королевы»

    Посвящается Патриции Йорк
    14 августа 1949 — 21 мая 2005
    Я очень хотела, чтобы ты была здесь, чтобы узнать, чем все закончилось. Спасибо, что ты постоянно напоминала мне: «Смысл не в том, сколько вдохов ты сделал; смысл в том, сколько моментов жизни ты запомнил, делая эти вдохи».
    Мы встретимся позже, мой милый добрый друг.
    Прежде всего благодарю доктора Дуг, мою музу и лучшего друга. А также Пэт Йорк, Энни Гроэл, Люсьен Дайвер, Мэтью и Тимоти Флевеллинг, Нэнси Джефферс, доктора Меган Коуп и Бонни Бланч за их помощь и терпение и еще всех тех читателей, которые так поддерживали меня в течение многих лет.

Иллюстрации


Глава 1

    Холодный ночной ветер изменил направление, бросив в глаза Мэти едкий дым костра старого Теолина. Молодой колдун моргнул, но продолжал неподвижно сидеть на корточках; накидка из оленьей шкуры укрывала его, как маленькая хижина. Приближалась решающая минута, требующая его терпения и внимания.
    Старый колдун самозабвенно напевал, практически не открывая рта, снова и снова нагревая свой нож и острым его концом и лезвием вырезая кольца тайного сложного орнамента, уже покрывшего большую часть длинной деревянной трубки. Теолин был древним стариком. Сморщенная коричневая кожа висела на его тощем теле, как ветхая одежда, под ней можно было пересчитать все кости. Колдовские символы на его лице и теле с трудом читались — так сильно исказило их время. Жидкие пряди спутанных пожелтевших волос падали на плечи. За многие годы неустанных трудов узловатые пальцы колдуна покрылись черными пятнами, но оставались такими же ловкими и подвижными.
    Прежний оо-лу Мэти треснул однажды морозной ночью, во время последнего зимнего солнцестояния, после того как он выгнал желчные камни у одного старика. Он потратил несколько месяцев на поиски подходящей ветки дерева билди, чтобы сделать новый оо-лу. Деревья билди не были редкостью, но оказалось не просто отыскать тонкий ствол или большую ветку, которые были бы изнутри выедены муравьями, да еще и нужного размера, чтобы будущий инструмент издавал правильный звук. «Длиной до твоего подбородка и шириной в четыре пальца» — так его учили, такую ветку Мэти и искал.
    В горах вокруг своей деревни он нашел много разных веток: узловатых, треснувших, с дырами, прогрызенными сбоку. Большие черные муравьи, добиравшиеся до соков дерева, были весьма трудолюбивыми, но не слишком сообразительными мастерами.
    Наконец Мэти нашел подходящую ветку и срезал ее для своего поющего посоха. Но колдун не должен сам делать свой инструмент, даже если обладает умением, — это плохая примета. Нужно получить его из рук другого колдуна, заслужив это право. Поэтому Мэти, привязав ветку на спину, поверх накидки из оленьей кожи, шел по снегу три дня и три ночи, чтобы принести ее Теолину.
    Этот старик был лучшим мастером оо-лу на восточных склонах гор. Уже три поколения колдунов приходили к нему с просьбой изготовить поющий посох, но далеко не каждый раз он соглашался выполнить заказ.
    На изготовление оо-лу требовалось несколько недель. И все это время Мэти должен был рубить дрова, готовить еду и вообще делать все, что понадобится, пока Теолин работал над посохом.
    Сначала Теолин ободрал с ветки кору и с помощью горячих углей выжег оставшихся внутри муравьев. Когда посох полностью очистился изнутри, старый колдун отошел подальше, чтобы испытать его звук. Довольные услышанным, они с Мэти целую неделю отдыхали и обменивались чарами и заклинаниями, пока пустотелая ветка сохла, вися под стропилами рядом с дымовым отверстием хижины Теолина.
    Высохла она отлично — не треснула и не покоробилась. Теолин отпилил концы ветки под прямым углом, а потом втирал в дерево пчелиный воск до тех пор, пока оно не заблестело. Теперь оставалось подождать два дня — до полнолуния.
    И вот сегодня пора пришла.
    Днем Мэти расчистил снег перед хижиной и вытащил наружу старую львиную шкуру, на которой должен был сидеть Теолин. Он развел большой костер, заготовил достаточно дров и присел на корточки, чтобы следить за огнем.
    Теолин уселся перед костром, завернувшись в побитую молью медвежью шкуру, и принялся за работу. С помощью раскаленного ножа он наносил на дерево магические кольца. Мэти, подкармливая огонь, восхищенно следил за Теолином, изумляясь тому, как рисунок словно сам собой вытекал из-под кончика ножа мастера, будто старик писал чернилами на пергаменте. И гадал, сумеет ли когда-нибудь он сам с такой же легкостью чертить ножом таинственные знаки, делая оо-лу для других.
    Белый лик Великой Матери поднялся высоко в небо, лодыжки Мэти болели от долгого сидения на корточках, но оо-лу был уже почти готов.
    Вырезав последнее кольцо, Теолин погрузил тот конец посоха, в который полагалось дуть, в маленький горшочек с растопленным воском, потом, сняв с посоха комок мягкого воска, покатал его в ладонях, превратив в тонкую колбаску, и вложил в навощенный конец посоха. Прищурившись, посмотрел на Мэти, оценивая размер его рта, и вминал воск в отверстие до тех пор, пока оно не стало шириной примерно в два пальца.
    Наконец, довольный своей работой, он беззубо усмехнулся Мэти.
    — Готов узнать его имя?
    Сердце Мэти забилось быстрее, когда он встал и выпрямил затекшие ноги. Его последний посох, Лунный плуг, служил ему семь лет. За это время Мэти стал мужчиной и целителем. Отмеченный знаком Лунного плуга, он породил множество чудесных детишек в женских утробах в дни празднеств Великой Матери. Его сыновья и дочери рассеялись по трем долинам, и кое-кто из самых старших уже проявлял колдовской дар.
    Когда Лунный плуг треснул, завершился и этот этап жизни Мэти. Ему исполнилось двадцать три лета, и сейчас должно было открыться его будущее.
    Достав свой собственный нож, Мэти надрезал правую ладонь и протянул руку к отверстию оо-лу, который держал Теолин. Несколько капель его крови упали внутрь, пока Мэти начитывал чары предъявления права на посох. Черные узоры колдовских меток на его лице, руках и груди словно ожили, Мэти ощущал щекотку, как будто по нему бегали сотни пауков. Потом он сунул руку в огонь, но не почувствовал жара. Выпрямившись, он обошел костер и посмотрел в глаза старому колдуну.
    — Я готов.
    Держа посох вертикально, Теолин напел слова благословения и бросил посох Мэти.
    Мэти неловко поймал его обожженной рукой, схватив чуть ниже середины. Хотя палка и была пустотелой, весила она немало. Она чуть не перевернулась в его руке; и если бы она упала, Мэти пришлось бы сжечь этот посох и начать все сначала. Но он сумел удержать его и держал, стиснув зубы, пока все колдовские знаки на его руках не растаяли. Он переложил посох в левую руку и внимательно осмотрел его. На поверхности дерева светился черный отпечаток его обожженной ладони.
    Теолин взял у него посох и стал изучать извилистые линии отпечатков ладони Мэти и их пересечения с линиями резьбы. Старик долго молчал, что-то негромко бубнил и причмокивал губами.
    — Что-то не так? — спросил наконец Мэти. — Меня ждет несчастье?
    — Ты сотворил знак Временного. Плюнь-ка.
    В пепле на краю костра Теолин начертил ножом круг. Мэти взял бутыль из тыквы, набрал полный рот воды и с силой выплюнул ее в круг, а потом быстро отвернулся. Теолин присел на корточки, чтобы прочитать знаки.
    Старик вздохнул.
    — Ты будешь странствовать среди чужаков, пока твой оо-лу не треснет. К добру это или к худу, знает только Великая Мать, но она, похоже, не расположена рассказывать мне об этом сегодня. Но знак ты произвел сильный. Тебе предстоит очень долгий путь.
    Мэти почтительно поклонился. Теолин знает, что говорит, и никогда не ошибается. Так что лучше просто смириться с неизбежным.
    — И когда я должен уходить? Я увижу, как родится дитя Лхамилы?
    Теолин снова почмокал беззубым ртом, пристально глядя на метки, оставленные водой в золе.
    — Завтра отправляйся прямиком домой и благослови плод ее чрева. Тебе будет подан знак. А пока давай послушаем, как звучит этот чудесный рог, что я для тебя сделал.
    Мэти прижал губы к восковому загубнику. Воск был еще теплым, и он почувствовал запах лета. Закрыв глаза, Мэти набрал в грудь воздуха и мягко, осторожно дунул.
    Низкий голос Временного пробудился от его дыхания. Мэти еще не успел приспособиться к новому инструменту, а низкое, ровное гудение уже согрело дерево под его руками. Глядя вверх, на белый лик луны, Мэти молча поблагодарил Великую Мать. Куда бы ни завела его судьба, он уже знал, что с Временным он сможет творить великую магию, превосходящую все то, что он мог сделать с Лунным плугом.
    Когда Мэти завершил песнь предъявления права, у него кружилась голова.
    — Он великолепен! — воскликнул он. — Ты готов?
    Старик кивнул и заковылял к своей хижине.
    О плате за труд они договорились сразу, в тот день, когда Мэти пришел сюда. Мэти зажег лампу с медвежьим салом и поставил ее на груду меховых шкур, сваленных на возвышении для сна.
    Теолин снял накидку и развязал шнурки своего бесформенного балахона. Одежда упала, и медвежьи и лосиные зубы, которыми она была расшита, тихо звякнули. Старик вытянулся на своем тюфяке, а Мэти опустился рядом с ним на колени и пробежался взглядом по тощему телу, охваченный печалью и состраданием. Никто не знал, сколько лет Теолину, даже сам старый колдун. Время обгрызло почти всю плоть с его костей. Его пенис, которым, как говорили, он дарил свое семя на пятистах с лишним празднествах, лежал теперь сморщенным комочком между облысевшими бедрами.
    Старый колдун спокойно улыбнулся.
    — Делай, что можешь. Ни Великая Мать, ни я не просим у тебя большего.
    Мэти наклонился и поцеловал старика в морщинистый лоб, потом до подбородка укрыл его старой медвежьей шкурой, чтобы сохранить тепло тела. Усевшись рядом с возвышением, он приложил конец посоха вплотную к боку старого колдуна, закрыл глаза и начал творить чары.
    Губами, языком и дыханием он превратил низкое гудение в торжественный ритм. Звук наполнил голову и грудь Мэти, вызвал дрожь в его костях. Он собрал всю энергию и через Временного послал ее Теолину. Он чувствовал, как песня входит в старика, высвобождая сильную душу из хрупкого, пораженного болезнями тела, как звук поднимает ее вверх через дымовое отверстие, словно легкий клочок белого тумана. Купание в свете полной луны было весьма целебным для души. Она возвращалась в тело очищенной и приносила с собой ясность ума и крепкое здоровье.
    Довольный, Мэти изменил песню, и теперь она звучала как ночной крик цапли, хвастливое кваканье самца лягушки, как высокий, пронзительный хор квакш, знающих тайну дождя. Этой песней Мэти смывал горячий песок с суставов старого колдуна и выгонял мелких кусачих духов из его внутренностей. Заглянув глубже, он почуял некую тень в груди Теолина и, последовав за ней, обнаружил темную массу в верхней части его печени. Смерть там пока спала, свернувшись, как дитя в материнской утробе. И ее Мэти вычистить не мог. Каждому уготована его собственная судьба, его собственная смерть. Теолин это поймет. Но пока боли не было.
    Мэти позволил своему разуму свободно бродить внутри тела старика, выровнял следы старых переломов в правой пятке и левой руке, убрал остатки корня на месте давно сломавшегося коренного зуба, растворил песок в мочевом пузыре и почках колдуна. Пенис Теолина, несмотря на свой жалкий вид, был еще силен. Мэти сыграл для него песню лесного пожара. Старик еще хранил в себе семя для нескольких лунных празднеств; так пусть же Великой Матери послужит еще одно поколение этой прекрасной древней крови.
    Оставались лишь старые шрамы, давно залеченные или ставшие привычными. Позволив себе небольшую прихоть, Мэти сыграл для костей Теолина зов белого филина, а потом загудел, призывая душу вернуться в тело старика.
    Когда он закончил, то с удивлением заметил, как сквозь дымовое отверстие пробиваются розовые лучи рассвета. Проведя ладонью по гладкой поверхности оо-лу, Мэти прошептал:
    — Мы будем творить великую магию, ты и я.
    Теолин пошевелился и открыл глаза.
    — Песня белого филина дала мне знать, что тебе сейчас сто восемь лет, — сообщил старику Мэти.
    Колдун хихикнул.
    — Спасибо. А то я давно сбился со счета. — Он протянул руку и коснулся отпечатка ладони на оо-лу. — Мне было видение, пока я спал. Я видел луну, но это была не круглая луна Великой Матери, а полумесяц, острый, как змеиный зуб. Лишь однажды я видел такое, не слишком давно. Тогда видение было для одной ведьмы из деревни в Долине Орла.
    — Она поняла, что оно значило?
    — Не знаю. Она ушла с каким-то орескири. Я не слышал, чтобы она возвращалась обратно. Ее звали Лхел. Если встретишься с ней где-нибудь в пути, передай ей привет от меня. Может, она и расскажет тебе о смысле видения.
    — Спасибо, я так и сделаю. Но ты по-прежнему не знаешь, какая судьба мне уготована?
    — Я никогда не сталкивался с Временным. Возможно, все будет зависеть от того, куда тебя ноги занесут. Так что просто бесстрашно иди вперед, почитай Великую Мать и помни, кто ты есть. Делай, что должен, оставайся добрым человеком и хорошим колдуном.
* * *
    На рассвете следующего дня Мэти ушел с поляны старого колдуна, ощущая на лбу благословение Теолина.
    Он шагал по покрытому крепким настом снегу, ощущая приятную тяжесть Временного на перевязи через плечо; в утреннем воздухе слышались первые вздохи весны. Когда над вершинами гор взошло солнце, он услышал весну и в каплях воды, падавших с голых ветвей деревьев.
    Эту тропу он хорошо знал. Ритмичное поскрипывание и шорох его снегоступов ввели Мэти в легкий транс, мысли умчались далеко. Будут ли его новые дети отличаться от тех, которых он порождал, находясь под знаком Лунного плуга, думал он. А если ему придется уйти очень далеко — произведет ли он вообще новых детей?
    Он ничуть не удивился, когда ему явилось видение. Такое и прежде часто случалось с ним, когда он шел в одиночестве сквозь лесную тишину.
    Извилистая тропа под его ногами превратилась в реку, а изогнутые обожженные дощечки и крепления снегоступов — в маленькую лодку, которая мягко покачивалась на волнах. Вместо густого леса на дальнем берегу раскинулась открытая равнина, зеленая и плодородная. Мэти узнал южные земли, где некогда жил его народ — еще до того, как пришельцы из чужих стран и их орескири загнали их в горы.
    На дальнем берегу между высоким мужчиной и юной девушкой стояла невысокая женщина, она помахала рукой Мэти так, будто знала его. Незнакомка была ретха-ной, как и он сам, и она была обнажена. Ее смуглое, прекрасно сложенное тело покрывали ведьмовские символы. То, что в видении она предстала ему обнаженной, дало Мэти знать: женщина уже умерла и ее дух явился к нему с каким-то посланием.
    «Приветствую тебя, брат мой! Я Лхел».
    Глаза Мэти расширились: он вспомнил ее имя. Это была та самая женщина, о которой говорил Теолин, та, что ушла с каким-то человеком с юга и исчезла. Она улыбалась Мэти, и Мэти улыбнулся в ответ — такова была воля Великой Матери.
    Женщина поманила его к себе, но лодка не двинулась с места.
    Мэти внимательнее присмотрелся к тем, кто стоял рядом с Лхел. Они тоже были темноволосыми, но мужчина был коротко подстрижен, а волосы девушки падали на плечи длинными мягкими волнами, а не крутыми завитками, как у его народа. И ростом оба спутника Лхел были выше, и бледны, как пара обглоданных костей. Молодого человека окружала аура сильной магии: конечно, он был орескири, но Мэти почувствовал в юноше и другую мощную энергию. Должно быть, эта колдунья, Лхел, научила его кое-чему. Это слегка встревожило Мэти, хотя Теолин и не говорил о женщине ничего плохого.
    В девушке никакой магии не было, но Лхел показала на землю под ее ногами, и Мэти увидел, что у девушки две тени, одна мужская, другая женская.
    Он не знал пока, как истолковать это видение; ясно было лишь одно: эти двое — жители южных земель. Однако Мэти не рассердился и не испугался, увидев их в своих горах. Может, дело было в том, как колдунья положила руки им на плечи, и в том, что ее глаза светились искренней любовью. Она снова посмотрела на Мэти и сделала знак передачи и завещания. Она отдавала этих двоих чужаков под его защиту, но почему?
    Не раздумывая, он поднес к губам свой новый оо-лу и заиграл песню, которая была ему самому незнакома.
    Видение растаяло, вокруг Мэти вновь лежала лесная тропа. Он стоял на поляне, все еще играя неведомую песню. Он не знал, для кого она предназначена; быть может, для тех двоих южан. Когда они встретятся, он сыграет ее для них и увидит, знакома ли им песня.

Глава 2

    Одно дело — признать свою судьбу.
    Другое — прожить то, что тебе суждено.
    — Я — Тамир!
    Ки стоял рядом с ней в полуразрушенном тронном зале, где воздух был наполнен вонью горящего города, и видел, как его друг заявляет, что он — женщина и законная наследница королевского трона. Имонус, высший жрец Афры, привез в качестве доказательства этого исчезнувшую золотую стелу Герилейн. Она была большая, как дверь, и Ки видел в ней отражение Тамир, увенчанное древним пророчеством, вырезанным на золотой поверхности:
До тех пор пока защищает и правит
прямая наследница Фелатимоса,
Скала не будет покорена.

    Но пока эта растрепанная, уставшая хрупкая девушка в грязной после битвы мужской одежде не слишком напоминала королеву. На этот раз ей не пришлось раздеваться перед целой толпой, но под свободной льняной рубахой и без того отчетливо просматривались маленькие острые груди.
    Ки отвел глаза, внезапно устыдившись своего пристального взгляда. Мысль о том, как изменилось ее тело, все еще вызывала у него болезненные чувства.
    Айя и Аркониэль стояли рядом со жрецами у тронного возвышения, все еще в грязных одеждах. Да, они помогли одержать победу в сражении, но теперь Ки знал правду. Вся эта ложь была делом их рук.
    Церемония казалась нескончаемой, звучали все новые клятвы и заверения. Пытаясь проникнуться всеобщей радостью и ликованием, Ки изучал взглядом толпу, но мог думать лишь об одном: каким юным, хрупким и отважным выглядел измученный Тобин… то есть Тамир.
    Снова и снова он повторял в уме незнакомое имя, надеясь привыкнуть к нему. Он собственными глазами видел доказательства того, что перед ним женщина, но все еще не мог уместить это ни в голове, ни в сердце.
    «Я просто устал».
    Неужели прошла всего неделя с того дня, как они отправились в Атийон по приказу короля? Всего неделя с тех пор, как он узнал правду о Тобине, своем лучшем друге, своем названом брате?
    В глазах внезапно защипало, Ки сдержал предательские слезы. Его друг больше не Тобин. Вот она стоит прямо перед ним, и он чувствует себя так, словно Тобин умер.
    Ки скосил глаза на Фарина, надеясь, что учитель не заметил его слабости. Фарин, его наставник и второй отец, как следует врезал Ки в ту ночь по дороге в Атийон, когда тот ударился в панику. Ки это заслужил, и он был благодарен Фарину за наказание. Однако он быстро пришел в себя, когда вместе с Фарином и Лисичкой несколько дней спустя стоял рядом с Тобином, а тот вырезал из груди кусочек кости Брата — а вместе с ней сбросил с себя магию и чужую кожу и призвал мистический огонь, сжегший его мужское обличье. С ужасом наблюдали они за тем, как Тобин истекал кровью и горел в белом огне, но чудесным образом умудрился остаться в живых и, как змея выскакивает из прошлогодней изношенной шкуры, выскочил из колдовской плоти, превратившись в эту бледную девушку с ввалившимися глазами.
    Церемония наконец завершилась. Гвардейцы Фарина и новый отряд телохранителей сомкнули ряды перед ними. Стоя рядом с Тамир, Ки заметил, как она слегка покачнулась, спускаясь с тронного возвышения, и бережно подхватил ее под локоть.
    Тамир оттолкнула его руку, но тут же сдержанно улыбнулась, давая понять, что отказалась от помощи лишь из гордости.
    — Позволишь нам проводить тебя в твою прежнюю комнату, твое высочество? — спросил Фарин. — Ты сможешь отдохнуть там, пока для тебя не подготовят другие покои.
    Тамир благодарно улыбнулась ему.
    — Да, спасибо.
    Аркониэль хотел пойти следом, но Айя остановила его, а Тамир не оглянулась и не позвала их с собой.
* * *
    Коридоры дворца были битком набиты ранеными. В воздухе стоял тяжелый запах крови. Рыбные садки, устроенные в полах, порозовели. Повсюду хлопотали целители-дризиды, но слишком многие нуждались в их искусстве, и на всех просто не хватало рук. Тамир с грустью смотрела по сторонам, пока они быстро шли по коридорам, и Ки догадывался, о чем она думала. Все эти солдаты сражались под знаменем Эриуса и пострадали за Эро. Но многие ли захотят биться за нее? И сколько воинов сейчас готово встать под ее знамя?
    Добравшись наконец до своей прежней комнаты, она сказала:
    — Фарин, поставь тут стражу, пожалуйста.
    Ки замялся, топчась на месте: он думал, что Тамир оставит и его за дверью, но она развеяла его сомнения острым взглядом, и Ки вошел следом за ней в разгромленную комнату, бывшую когда-то их общим домом.
    Как только за ними захлопнулась дверь, Тамир прислонилась к ней спиной и неуверенно рассмеялась.
    — Наконец-то свободна! По крайней мере, на время.
    Этот голос все еще вызывал у Ки дрожь. Тобину не исполнилось и шестнадцати, его высокий мальчишеский голос пока не начал ломаться. И голос Тамир, хотя и охрипший после сражения, звучал точно так же. В сгущающихся сумерках она выглядела как прежний принц Тобин, с длинными черными воинскими косами, падавшими вперед по обе стороны лица.
    — Тоб? — Старое имя слетело с губ Ки помимо его воли.
    — Ты не можешь больше называть меня так.
    Ки услышал в ее голосе отзвук своего собственного смущения и хотел было взять ее за руку, но она быстро прошла мимо него и подошла к кровати.
    Никидес лежал так, как они его оставили, все еще без сознания. Его светлые, песочного цвета волосы, влажные от пота и крови, прилипли к щекам, а повязка на боку засохла и почернела, но дыхание юноши было ровным. Маленький паж Тамир, Балдус, спал, свернувшись у ног Никидеса.
    Тамир положила ладонь на лоб Никидеса.
    — Как он? — спросил Ки.
    — В лихорадке.
    — Главное, что живой.
    Из девятнадцати компаньонов принца Корина пятеро были убиты, а остальные исчезли, кроме Ника и двух оруженосцев. Танил был так тяжело ранен пленимарцем, что выжить мог только чудом. Лисичка, похоже, все еще искал смерти, не желая надолго пережить Орнеуса, своего погибшего господина, но при этом вышел из всех сражений без единой царапины.
    — Надеюсь, Лута и Бареус живы, — пробормотал Ки, гадая, где сейчас их друзья. Он сел на пол и запустил пальцы в спутанные волосы. Они здорово отросли за зиму. Тонкие каштановые косы, обрамлявшие лицо, достигали груди. — Как ты думаешь, где сейчас Корин?
    Тамир уселась рядом и покачала головой.
    — До сих пор не могу поверить, что он сбежал из столицы!
    — Все говорят, это Нирин его заставил.
    — Я знаю, но почему Корин позволил этому мерзавцу собой командовать? Он ведь всегда терпеть не мог Нирина, как и все мы.
    Ки промолчал, оставив при себе горькие мысли. С того самого дня, как они встретились с Корином, Ки видел слабость наследного принца, видел так же ясно, как Тамир видела в нем доброту. Это было похоже на полоску дурного сплава в хорошем мече, такой меч всегда может подвести в битве. Пусть в Корине текла королевская кровь, но Корин был трусом, а это непростительно для воина… или для короля.
    Тамир чуть подвинулась и прислонилась к плечу Ки.
    — Как ты думаешь, что подумают Корин и остальные, когда услышат обо мне?
    — Думаю, Ник и Танил сами нам скажут, когда очнутся.
    — А что бы ты подумал на их месте? — задала новый вопрос Тамир, отковыривая присохшую кровь от тыльной стороны ладони. — Как, по-твоему, такая новость прозвучит для тех, кто там не был и ничего не видел?
    Прежде чем Ки успел ответить, в комнату без стука проскользнул Аркониэль. Небритый, с висящей на повязке рукой, он был похож скорее на разбойника, чем на волшебника.
    Ки не мог заставить себя взглянуть на него. Аркониэль был их учителем и другом — по крайней мере, так они думали. Но все эти годы он лгал им. И даже зная причину этой лжи, Ки не был уверен, что сможет когда-нибудь простить Аркониэля.
    Должно быть, Аркониэль прочитал его мысли или же они слишком отчетливо отразились на лице оруженосца; печаль в глазах выдала волшебника.
    — Герцог Илларди отдает свой особняк под штаб-квартиру. Дом хорошо укреплен, там толстые стены, и внутрь не проникла оспа. Сейчас это самое безопасное место для тебя. Огонь все еще расползается.
    — Скажи ему, я принимаю приглашение, — ответила Тамир, не глядя на него. — Я хочу, чтобы туда перенесли Ника и Танила тоже. Он в том лагере, мимо которого мы вчера проходили.
    — Конечно.
    — Также следует позаботиться о спасении королевской библиотеки и архивов, пока туда не добрался огонь.
    — Это уже сделано, — заверил ее Аркониэль. — И еще Фарин поставил стражу у королевской усыпальницы, но я боюсь, грабители там уже побывали.
    — Похоже, мне всегда придется заботиться о мертвых.
    Тамир встала и вышла на широкий балкон, с которого открывался вид на дворцовые сады и нижний город. Ки и Аркониэль последовали за ней.
    Эту часть Старого дворца почти не затронуло разрушение, царившее за стенами. В угасающих лучах дня мягко светились подснежники и купы белых нарциссов. А по другую сторону стен над городом висел густой дым, сквозь который время от времени прорывались языки пламени.
    Тамир долго смотрела на небо, в котором играли красные сполохи.
    — Перед нашим отъездом в Атийон дядя сказал мне: если мы потеряем Эро, мы потеряем Скалу. Как ты думаешь, Аркониэль, он был прав? Мы пришли слишком поздно?
    — Нет. Удар, безусловно, ужасный, но Эро всего лишь один из многих городов. Скала там, где ты. Королева и есть страна. Я знаю, тебе сейчас все кажется слишком мрачным, но рождение редко бывает легким и никогда не бывает чистым. Отдохни немного, прежде чем мы отправимся дальше. Ах да, Айя сказала, что в твоей страже будут женщины. Ахра или Уна может остаться с тобой на эту ночь.
    — Но мой оруженосец — Ки.
    Волшебник несколько замялся, потом тихо сказал:
    — Не думаю, что это желательно, тебе не кажется?
    Тамир резко обернулась к нему, ее потемневшие глаза сверкнули бешеным гневом.
    — Это желательно, потому что я этого желаю! Можешь рассматривать это как мой первый королевский указ лично для тебя. Или я по-прежнему просто игрушка волшебников, как мой дядя?
    Аркониэль, явно пораженный, поспешно прижал руку к сердцу и поклонился.
    — Нет, что ты, ничего подобного… Клянусь своей жизнью!
    — Я помню, ты уже говорил это, — огрызнулась Тамир. — И ты помнишь. Я приняла свой долг перед Скалой, богами, моими предками и моим народом. Но сейчас — предупреждаю тебя… — Голос Тамир заметно дрогнул. — Не перечь мне в этом. Ки остается со мной. А теперь… уходи!
    — Как пожелаешь, твое высочество. — Волшебник поспешно отступил к двери, но все же бросил печальный взгляд в сторону Ки.
    Ки сделал вид, что ничего не заметил. «Ты сам ее впутал, — подумал он. — Так что расхлебывай эту кашу вместе со всеми!»
    — Принц Тобин? — У кровати стоял Балдус, потирая сонные глаза.
    Молай, лакей Тамир, спрятал ребенка в сундук во время последней атаки пленимарцев. Когда позже Тамир и Ки нашли его там, он был настолько измучен и напуган, что не заметил произошедших с принцем перемен. А теперь он смущенно оглядывался по сторонам.
    — А где та принцесса, с которой ты говорил, лорд Ки?
    Тамир подошла к мальчику и взяла его за руку.
    — Посмотри на меня, Балдус. Посмотри внимательно.
    Карие глаза ребенка расширились.
    — Твое высочество, тебя заколдовали?
    — Я была заколдована. А теперь нет.
    Балдус неуверенно кивнул.
    — Заколдованная принцесса, да? Как в песнях бардов?
    Тамир с трудом улыбнулась.
    — Что-то вроде этого. Нам нужно устроить тебя в безопасном месте.
    У мальчика задрожал подбородок; он упал на колени, схватил руку Тамир и поцеловал ее.
    — Я всегда буду служить тебе, принцесса Тобин! Пожалуйста, не отсылай меня!
    — Не буду, конечно, если ты хочешь остаться. — Тамир подняла мальчика и прижала к себе. — Мне нужны преданные люди, все, кого я только смогу найти. Но ты должен теперь называть меня принцессой Тамир.
    — Да, принцесса Тамир! — Малыш крепко обхватил ее обеими руками. — А где Молай?
    — Я не знаю.
    Ки сомневался в том, что они еще когда-нибудь увидят Молая по эту сторону ворот Билайри.
    — Давай-ка поспи немножко, Тамир. Я буду стоять на страже.
    К удивлению Ки, девушка не стала спорить. Растянувшись на голом матрасе рядом с Никидесом, она повернулась на бок и наконец перестала бороться с полным изнеможением.
    Ки придвинул кресло поближе к дверям и уселся в него, положив на колени меч. Он был оруженосцем Тамир и намеревался выполнять свой долг, но смотрел на ее измученное, потемневшее лицо с тяжелым сердцем близкого друга.
    Уже стемнело, когда в комнату вошел Фарин с лампой в руке. Ки моргнул от внезапно вспыхнувшего света. Тамир сразу села и потянулась к мечу.
    — Все готово, Тамир, — сказал Фарин, делая шаг в сторону, чтобы пропустить людей с носилками, пришедших за Никидесом. Следом появился Лисичка, он принес латы и кольчугу Тамир.
    — Эскорт ждет тебя во дворе, Манис отправился за лошадьми, — сообщил Фарин. — Тебе лучше надеть латы — на улицах небезопасно.
    Ки взял у другого оруженосца ауренфэйскую кольчугу. Лисичка его понял. Это было обязанностью Ки и его почетным правом.
    Он помог Тамир надеть гибкую кольчугу, потом застегнул на ней нагрудные латы. Они были точно такими же, какие носили сейчас сам Ки, Лисичка и Фарин; все доспехи были взяты из оружейных складов Атийона. Сражаясь с незнакомыми пряжками, Ки пытался представить, что сталось с теми латами, которые им пришлось оставить в Эро в ту ночь. «Пропали вместе со всем прочим, наверное», — с сожалением подумал Ки. Его латы были подарком Тобина, их выковали по собственноручному рисунку принца…
    «Тамир», — мысленно поправил себя Ки. Проклятье! Сколько еще времени ему понадобится, чтобы привыкнуть?
    Королевские гвардейцы уже сидели в седлах, ожидая их во дворе. По другую сторону стен Новый дворец ярко освещался бушевавшим в нем пожаром. В спины им дул горячий ветер, повсюду серым смертоносным инеем лежали пепел и зола.
    Собралось около сотни всадников, многие держали в руках факелы, чтобы освещать путь. Ки заметил, что почти у всех лошадей острижены гривы. Возможно, из-за похорон короля или из-за гибели друзей. Впереди, держась отдельной группой, стояли несколько уцелевших гвардейцев из Алестуна. Аладар и Кадмен отсалютовали им, и Ки ответил с тяжелым сердцем: слишком мало знакомых лиц он видел.
    Леди Уна тоже ждала их во дворе вместе с Айей, Аркониэлем и разношерстной компанией волшебников, которых собрала Айя. В остальном перед дворцом собрались солдаты, одетые в цвета Атийона, и по большей части это были воины капитана Граннии.
    Лорд Джорваи и лорд Киман, первые союзники Тамир из знати, ждали вместе с солидными отрядами своих собственных воинов.
    Левша Манис поднял потрепанное знамя Тамир. На нем по-прежнему красовался объединенный герб ее родителей, сливший в себе Атийон и Эро. К верхней части древка привязали длинную черную ленту — знак уважения к умершему королю.
    — Ты должна отправиться в путь под королевским знаменем, — сказал Фарин.
    — Меня же еще не короновали, правда? Кроме того, Корин и знамя увез с собой. — Она наклонилась поближе к Фарину и прошептала: — Зачем так много гвардейцев? До дома Илларди меньше трех миль!
    — Я же говорил, на улицах слишком опасно. Многие люди Эриуса отказываются присоединиться к нам. Они могут встретиться в любом месте, и кто знает, что у них на уме!
    Тамир положила руку на эфес меча, висевшего на ее поясе, и спустилась по лестнице к приготовленному для нее крупному вороному коню, упряжь которого была цвета Эриуса.
    — Не зевай и держись поближе к ней, — пробормотал Фарин, когда следом за Тамир мимо него прошел Ки.
    — Сам знаю! — коротко и чуть слышно бросил в ответ Ки. Что себе думает этот Фарин? Что Ки отправляется на прогулку по лесам? Куропаток пострелять от нечего делать?
    Вскакивая в седло найденного для него чьего-то коня, оруженосец увидел, что Тамир вытащила из ножен кинжал. Грива ее лошади не была острижена. Тамир захватила пучок жестких черных волос и отрезала их, а потом спалила на ближайшем факеле. Это был символический жест, но более чем достойный.
    — За моего родственника, — сказал она достаточно громко, чтобы ее услышали многие. — И за всех тех, кто храбро сражался за Скалу и погиб.
    Краем глаза Ки заметил, как Айя улыбнулась и покачала головой.
    Тамир и Ки скакали в середине отряда, с обеих сторон прикрытые вооруженными всадниками и волшебниками. Джорваи со своими людьми держался впереди, а Киман и его гвардейцы охраняли тыл. Фарин ехал рядом с Тамир, и вплотную к ним скакали двое волшебников. Балдус с маленьким узелком в руке сидел за спиной Аркониэля, испуганно озираясь по сторонам.
    Основная часть Нового дворца продолжала гореть, поэтому обычный путь к воротам был недоступен. Тамир со своим отрядом пересекла погибший парк, чтобы проехать через небольшие вспомогательные ворота за уничтоженной рощей дризидов.
    Им пришлось проехать мимо королевской усыпальницы. Тамир посмотрела на обгоревшие руины портика. Рядом с усыпальницей стояли на страже солдаты и жрецы, но большая часть королевских изваяний исчезла.
    — Это пленимарцы разбили статуи? — спросила она.
    Айя усмехнулась.
    — Нет, защитники дворца побросали их на головы врагов.
    — Я никогда не вернусь, — пробормотала Тамир.
    — Твое высочество?
    Ки понял ее. В ту ночь, когда они впервые приехали в Эро, Тамир доставила прах своего отца в королевскую усыпальницу и увидела там забальзамированное тело своей матери. То был единственный раз, когда она спустилась в подземелье, и больше никогда не ходила туда, даже в Ночь скорбного плача и в другие святые дни. Ки догадывался, что после многих лет жизни рядом с Братом у Тамир возникло особое отношение к умершим.
    «Интересно, а где теперь Брат?» — подумал Ки. После ритуала разрыва связи призрак больше не появлялся. Все осколки костей, зашитые в куклу, сгорели в магическом пламени. Возможно, Тамир действительно навсегда освободилась от Брата, как и обещала Лхел.
    И Брат тоже теперь свободен, наверное. Ки помнил выражение страшной муки, появившееся на его лице в последние мгновения. И несмотря на то, что Брат много лет порождал лишь страх и боль, несмотря на то, что демон не раз пытался навредить оруженосцу, Ки искренне надеялся, ради общего спокойствия, что гневный дух прошел наконец через врата загробного мира.

Глава 3

    Город за стенами дворца пребывал в хаосе; гневные крики и громкие рыдания наполняли воздух. Дождь утих, но рваные облака все еще нависали над столицей. В крепости по-прежнему взвивались языки пламени, и бесконечный поток беженцев заполнил улицы. Чтобы не допустить мародерства, за воротами дворца стояли солдаты.
    Тамир смотрела на всех этих людей — на свой народ. Большинство из них понятия не имели, кто сейчас проезжает мимо них. Но что бы они подумали, если бы поняли, что она покидает столицу?
    — Великое Пламя, мне надоело таиться и прятаться, — пробормотала она.
    Ки согласно кивнул.
    Тлеющие фундаменты домов и банды грабителей были не самой страшной угрозой в разрушенном городе. Сотни тел, жертв сражений и оспы, лежали на мостовых, разлагаясь и распространяя вокруг себя заразу. А большинство членов похоронных отрядов сами были мертвы.
    Охрана Тамир погасила факелы, как только отряд выехал из города, — никому не хотелось превратиться в мишени для уцелевших лучников врага. Северную дорогу заполонила темная масса людей, лошадей, телег и тележек всех размеров; шествие растянулось в ночи.
    «Неужели я уже потерпела поражение?» — снова подумала Тамир.
    Если Светоносному так нужна была королева, тогда почему Бессмертный выбрал столь тяжкий и смутный момент, чтобы открыть ее народу? Тамир уже спрашивала об этом жреца Афры, но ответом ей стала лишь раздражающе безмятежная улыбка Имонуса. Жрецы и волшебники были в восторге от такого поворот; событий, несмотря на все страдания и несчастья, через которые им самим пришлось пройти.
    Однако сейчас Тамир видела великое множество людей, лишившихся крова, и от этого чувствовала себя маленькой и уставшей. Как помочь всем этим людям? Тяжелое бремя, свалившееся на нее, и пришедшая с новым положением неуверенность давили на нее с чудовищной силой.
    — Не тревожься, — тихо сказал ей Фарин. — Утром все будет не таким мрачным. Тучи развеиваются. Я уже вижу звезды. Вон там, посмотри-ка! — Фарин показал на скопление звезд на небе. — Созвездие Дракона. Я вижу в этом доброе предзнаменование, а ты?
    Тамир рассеянно улыбнулась — дракон был одним из символов Иллиора. Всю жизнь она служила Сакору, а ныне все знаки и предзнаменования, казалось, исходили от Светоносного. И тут, словно в ответ на ее мысли, где-то справа громко ухнула сова.
    Имонус поймал взгляд Тамир.
    — Еще один добрый знак, твое высочество. Когда мы слышим птицу Светоносного, мы салютуем богу, — И он показал ей, как именно это делается, приложив три пальца к переносице.
    Тамир повторила его жест. Ки и Фарин тоже, а за ними и другие всадники, кто видел и слышал.
    «Интересно, они это делают потому, что видят во всем волю Иллиора или просто повторяют за мной?»
    При дворе она всегда скрывалась в тени Корина и прекрасно видела, как все вокруг подражают наследному принцу. Если теперь повторится то же самое, ей следует подавать людям пример получше, чем Корин.
* * *
    Герцог Илларди со своими конными воинами встретил их еще на дороге. В жаркие летние дни Тамир и компаньоны не раз гостили у него. Герцог был приятным человеком с седоватыми волосами; Тамир он всегда немного напоминал Фарина.
    — Приветствую тебя, твое высочество, — сказал он, прижимая к груди кулак и кланяясь, сидя в седле. — Безмерно рад возможности снова предложить тебе мое гостеприимство, хотя и при столь печальных обстоятельствах.
    — Я тоже рада, твоя светлость. Мне сказали, ты готов поклясться мне в верности и поддержать мои права на трон?
    — Это так, твое высочество. Мы принадлежим к роду Иллиора, и так было всегда. Думаю, ты найдешь немало верных людей в здешних местах. Многие будут счастливы, что пророчество Светоносного наконец сбылось.
    — Кому это не понравится, тех тоже немало, — вставил лорд Джорваи, когда они вновь тронулись с места. — Последователи Сакора, те, кто пользовался благоволением короля, вряд ли будут спокойно наблюдать, как его сын лишается трона. Некоторые уже покинули город и присоединились к принцу.
    — Неужели нас ждет гражданская война? — спросил Илларди.
    От этого вопроса Тамир пробрало холодом. Забыв на мгновение о своих личных обидах и негодовании, она повернулась к Айе:
    — Корин будет сражаться со мной за корону?
    — Если рядом Нирин, который льет яд в его уши? Думаю, это весьма вероятно.
    — Скаланцы выступят против скаланцев? Не верю, что Светоносный ждет от меня именно этого!
* * *
    До владений герцога Илларди они добрались без происшествий. На стенах горели огромные сигнальные костры, освещая расположившихся наверху лучников.
    За стенами скрывался чудесный каменный замок, выстроенный без особого плана; он расположился на мысе, врезавшемся в море. Пленимарцы атаковали замок — стрелы с черным оперением еще валялись во дворе и в саду, но ворота уцелели.
    Всадники спешились перед главным входом в дом. По обе стороны двери высились колонны с вырезанными на них глазами Иллиора, а над дверью красовался полумесяц. Когда они приезжали сюда во время правления Эриуса, над дверью было изображено пламя Сакора. Тамир оставалось лишь надеяться, что герцог Илларди не склонен давать новые клятвы преданности слишком быстро или слишком часто.
    Впрочем, он всегда радушно принимал компаньонов и теперь тоже выглядел искренним, когда кланялся и говорил:
    — Все, что у меня есть, принадлежит тебе, твое высочество. Я распорядился, чтобы приготовили ванну и еду. Может, ты предпочтешь, чтобы для тебя накрыли стол в твоих покоях?
    — Пожалуй, спасибо. — Тамир была уже по горло сыта дворцовым протоколом.
    Герцог проводил ее в комнаты с террасой, выходившей на море. Балдус не отходил от своей госпожи ни на шаг, цепляясь за руку Тамир, Ки и Фарин шли следом. В предоставленных принцессе покоях кроме спальни имелись гостиная, гардеробная и передняя для стражи. В самые жаркие летние дни в этих комнатах царила приятная прохлада. Но сейчас тут было сыро, несмотря на множество свечей и жаркий огонь в очаге.
    — Оставляю тебя, твое высочество, чтобы ты отдохнула и освежилась, — сказал Илларди. — Мои слуги принесут все, что понадобится.
    — Я присмотрю, как устроят свиту, — сказал Фарин, деликатно удаляясь, чтобы оставить ее наедине с Ки. — Идем, Балдус.
    Мальчик, мгновенно перепугавшись, оглянулся на Тамир, и она кивнула ему.
    — Останься со мной.
    Балдус бросил на нее благодарный взгляд и торопливо подошел ближе.
    Несмотря на сырость, комната была довольно уютной, на окнах висели занавеси ярких теплых тонов, на кровати лежали свежие простыни, от которых пахло солнцем и ветром.
    Балдус растерянно огляделся.
    — Что мне делать, госпожа? Я никогда прежде не прислуживал девушкам.
    — Понятия не имею. Для начала помоги мне снять башмаки.
    Она села на край кровати и хихикнула, когда маленький паж начал расстегивать пряжки ее башмаков.
    — Вот это кровать! На ней, наверное, поместилась бы вся твоя семья, Ки!
    Ки упал в кресло и ухмыльнулся.
    — И собаки в придачу.
    Балдус наконец расстегнул пряжки, дернул башмак на себя и повалился на спину; на его и без того уже грязной тунике появилось новое пятно — с подошвы.
    Тамир осмотрела свой грязный носок и всю одежду на себе с кривой улыбкой.
    — Не очень-то я похожа на знатную леди, а?
    — Вряд ли королева Герилейн выглядела лучше после сражений, — сказал Ки, пока Балдус боролся со вторым башмаком.
    — Да еще и воняет от меня.
    — И не только от тебя.
    Волосы Ки свисали грязными сосульками по обе стороны измученного небритого лица, а туника везде, где ее не закрывали латы, была чудовищно грязной. Да, он был прав: они оба насквозь пропахли кровью и потом битвы.
    Балдус поспешил к умывальнику и налил воды в таз. Тамир вымыла лицо и руки. Вода была прохладной и благоухала розовыми лепестками, но к тому времени, как Тамир закончила умываться, она окрасилась в цвет ржавчины. Балдус выплеснул воду из таза в окно и налил свежей воды, для Ки.
    — Может, не стоит? — поосторожничал Ки. — Людям вряд ли понравится, что он прислуживает и твоему оруженосцу.
    — Люди могут катиться в тартарары, — огрызнулась Тамир. — Умывайся, чтоб тебе пусто было!
* * *
    Столы накрыли на террасе. К Тамир и ее свите присоединились сам герцог и двое его сыновей, Лорин и Этрин. Ки знал их по прошлым визитам в замок герцога, он часто играл с ними и считал их добрыми, хорошими ребятами и к тому же сообразительными.
    Лорин был высоким, тихим мальчиком, на несколько лет моложе Тамир. Его брат был ровесником Балдуса, и все то время, пока они сидели за столом, таращился на Тамир во все глаза, словно ожидая, что она на его глазах снова сменит обличье.
    Балдус упорно желал исполнять свои обязанности, пока Тамир наконец не усадила его рядом с собой и не заставила съесть несколько кусков с ее тарелки.
    Когда с едой было покончено и слуги унесли блюда, Илларди разложил на столе карты гавани, чтобы оценить разрушения, причиненные врагом.
    — Пленимарцы свое дело знают, — заговорил он. — Пока пехота высаживалась на берег и атаковала всех, кто там находился, их матросы швыряли комья горящей смолы на все суда, до которых могли добраться, и резали причальные канаты. Боюсь, теперь все твои корабли лежат на дне залива или горят на дальнем рейде. Лишь нескольким небольшим галеонам удалось уйти. При этом захвачено двадцать семь вражеских кораблей.
    — А сколько их кораблей ушло? — спросила Тамир.
    — Достаточно, чтобы донести до Пленимара весть о поражении, — заметил Джорваи.
    — Или достаточно для того, чтобы сообщить о слабости Эро, — предостерегающим тоном добавила Айя. — Мы не можем позволить снова захватить себя врасплох. Я велела нескольким волшебникам следить за морем, но они не знают, куда именно надо смотреть, и потому могут не обнаружить их. Так что предупредите дозорных, что надо быть очень внимательными, особенно в непогоду.
* * *
    Наконец Илларди и остальные ушли. За то время, пока они ели, в спальню принесли большую лохань для купания и наполнили ее водой. Ки посмотрел на лохань с завистью. Несколько дней они провели в седлах.
    — Балдус, ступай в коридор и побудь там немного со стражниками, — сказала Тамир. Упав на кровать, она кивком показала на лохань. — Хочешь первым искупаться?
    — Нет, что ты… Это же… — Неделю назад Ки не пришлось бы предлагать дважды. Но теперь он почувствовал, что краснеет. — Мне… выйти?
    Такой вывод напрашивался сам собой, однако Тамир внезапно изменилась в лице, словно готова была вот-вот разрыдаться.
    — Я тебе настолько противна?
    — Что? Нет! — в ужасе воскликнул Ки, изумленный и внезапной переменой настроения девушки, и тем, что она додумалась до такого странного предположения. — Как ты могла такое подумать?
    Она наклонилась вперед, закрыв лицо ладонями.
    — Потому что именно это я теперь чувствую. С самого Атийона я ощущаю себя будто в ловушке, мне словно снится дурной сон, а проснуться я не могу. Все не так! И эта дурацкая пустота в штанах… — Ки ощутил, как его щеки налились жаром. — А это? — Она уставилась на холмики грудей под грязной льняной рубахой. — Знаешь, как болит, будто огнем жжет!
    Ки не знал, куда девать глаза.
    — Мои сестры говорили то же самое, когда начинали взрослеть. Но когда они стали старше и грудь выросла, все прошло.
    — Выросла?! — Похоже, Тамир пришла в ужас от такой перспективы. — Но знаешь, что хуже всего?
    Она через голову стянула рубаху, оставшись обнаженной до пояса, только родительское кольцо висело на цепочке на шее. Ки снова поспешно отвел глаза.
    — Вот это. Ты даже смотреть на меня не хочешь, да? С самого Атийона я постоянно замечаю, как ты косишься и отворачиваешься.
    — Не в этом дело. — Ки посмотрел на нее. Он видел много обнаженных женщин. И Тамир не слишком отличалась от его сестер, если не считать здоровенного синяка на ее плече: ей достался хороший удар в момент их первого нападения на город. Теперь синяк уже приобрел зеленовато-желтый оттенок по краям, но в центре еще красовалось багровое пятно — там, где в кожу врезались кольца кольчуги, остановившей стрелу. — Это… Черт побери, я не могу объяснить! Но вообще-то ты выглядишь почти так же, как прежде.
    — Ложь еще никого не выручала, Ки. — Она ссутулилась, прикрыв руками маленькие груди. — Иллиор слишком жесток. Ты ни разу не прикоснулся ко мне, когда я была мальчиком, а теперь, когда я стала девушкой, ты даже смотреть на меня не хочешь. — Она встала и сбросила бриджи, сердитым пинком отшвырнув их подальше от себя. — Проклятье, да ты знаешь о женском теле в сто раз лучше меня! Скажи наконец: на кого я теперь больше похожа — на девушку или на юношу?
    Ки внутренне содрогнулся. То, что он видел, выглядело вполне обычно. Темные волоски в нижней части живота были такими же, как у других девушек. Нет, живот у Ки стиснуло просто от того, что он отлично знал, что именно скрывается за этими волосками…
    — Ну?! — Она еще злилась, но по щекам уже катились слезы.
    От вида ее слез у Ки заныло сердце — он знал, что Тамир не так-то легко заставить плакать.
    — Ну… ты такая же худая, и задница у тебя всегда была плосковатой. Но у молоденьких девушек это часто бывает. Ты еще не в том возрасте, чтобы… ну, созреть. — Он замолчал и судорожно сглотнул. — Ну и если у тебя уже начались…
    — Лунные кровотечения? — Тамир не отвела взгляда, но ее лицо налилось темной краской. — Были уже вроде как, еще до преображения. Просто Лхел дала мне травы, чтобы их задержать. Но полагаю, теперь все начнется по-настоящему. Ну вот, теперь ты все знаешь. Последние два года ты спал в одной постели с мальчиком, у которого были лунные кровотечения!
    — Черт побери, Тоб! — Это было уже слишком. Ки согнулся в кресле и закрыл лицо руками. — Я такого даже вообразить не мог! Я же ничего не знал!
    Она в отчаянии пожала плечами и потянулась к ночной рубашке, лежавшей слева на краю постели. Это была женская рубашка, из тонкого бархата, отделанная серебряным кружевом и вышивкой. Тамир завернулась в нее и откинулась на подушки.
    Ки посмотрел на нее и удивленно моргнул.
    — Ох… а вот это уже совсем другое дело.
    — Что? — буркнула Тамир.
    — Так ты похожа… на девушку.
    Тамир метнула в него мрачный взгляд.
    Пытаясь как-то смягчить напряжение между ними, Ки огляделся по сторонам и заметил на туалетном столе расческу из слоновой кости. Вероятно, это была женская спальня или же герцогиня постаралась устроить здесь все как следует. Рядом с расческой стояли миленькие горшочки и баночки с затейливыми крышками и еще разные вещицы, совершенно непонятные для Ки.
    Взяв расческу, он сел рядом с Тамир на кровать и с трудом улыбнулся.
    — Если бы я был твоей горничной, твое высочество, мне бы полагалось расчесать тебе волосы.
    Тамир посмотрела на него еще мрачнее, но через мгновение повернулась к нему спиной. Он встал на колени и начал распутывать ее волосы, разделив их сначала на пряди, как это всегда делала Нари.
    — Не воображай, будто я не понимаю, что ты затеял.
    — А что я затеял?
    — Укротить строптивую лошадку.
    — Слушай, их надо привести в порядок, волосы ужасно перепутались!
    Некоторое время он трудился молча. Волосы у Тамир были густыми и почти такими же черными, как у Албена, но не такими прямыми. Когда Ки расчесал их, они упали на спину Тамир пышными волнами.
    Наконец плечи принцессы расслабились, она вздохнула.
    — Я ни в чем не виновата, ты ведь понимаешь? Я не хотела этого.
    — Я знаю.
    Она оглянулась на него через плечо. Между их лицами было всего несколько дюймов, и Ки вдруг на мгновение словно утонул в этих печальных темно-голубых глазах. Их цвет напомнил ему Осиатское море в ясные дни, если смотреть на него из Сирны.
    — Что будет дальше? — резко спросила Тамир. — Ведь теперь между нами все изменится. Я не хочу этого!
    Ки на мгновение утратил бдительность и порывисто произнес:
    — Я тоже. Наверное, я просто скучаю по Тобину.
    Она стремительно развернулась и схватила его за плечи.
    — Но я и есть Тобин!
    Ки попытался отвернуться, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы, но она держала его крепко.
    — Пожалуйста, Ки, мне так нужно, чтобы ты оставался прежним!
    Устыдившись собственной слабости, он снял ее руки со своих плеч и крепко сжал.
    — Прости. Я не хотел обидеть тебя. Просто теперь ты…
    — Обычная девушка?
    — Нет. Ты будешь королевой, Тамир. Ты уже королева, по праву крови. — Она попыталась отстраниться, но он ее удержал. — А королева и безземельный рыцарь не могут спать рядом в холодные зимние ночи, или плавать вместе, или бороться…
    — Но почему?
    Теперь уже отстранился Ки, не в силах вынести боль в ее глазах.
    — Да потому, что это неприлично! Черт побери, если ты должна стать королевой, тебе придется играть особую роль, пойми ты! Ты остаешься воином, да, но ты женщина… или девушка, не важно. А юноши и девушки… Им просто нельзя делать все это вместе. По крайней мере, знатным, — добавил он, краснея. Как и все другие, он часто развлекался со служанками, но до сих пор ему и в голову не приходило стыдиться этого.
    Тамир отодвинулась, мрачно сжав губы, но Ки видел, что уголки ее губ дрожат.
    — Отлично. В таком случае оставь меня, я собираюсь искупаться.
    — Я пока проведаю Никидеса и Танила. Я быстро.
    — Можешь не спешить.
    Ки направился к двери. Она не окликнула его, просто сидела и смотрела на кровать. Ки выскользнул наружу и осторожно прикрыл дверь с бьющимся сердцем, а повернувшись, увидел Фарина и Уну, вопросительно смотревших на него.
    — Она… это… собирается купаться, — промямлил Ки. — Я скоро вернусь.
    Втянув голову в плечи, он поспешил прочь. И чем дальше он уходил, тем острее ощущал, что между ним и Тамир захлопнулась совсем другая, невидимая дверь.
* * *
    Раздеваясь и забираясь в лохань с водой, Тамир глотала слезы. Она окунулась в воду с головой и быстро намылила волосы, но тяжелые мысли не оставляли ее.
    Она ведь всегда была странной, даже когда была Тобином, но Ки всегда ее понимал и поддерживал. А теперь, похоже, он видит лишь незнакомку, в которую она превратилась, — неловкую тощую девушку, на которую ему даже стыдно смотреть. Тобин подцепила пальцем кольцо, когда-то принадлежавшее ее матери, и всмотрелась в профили своих родителей. Ее мать была прекрасна даже после того, как сошла с ума.
    «Вот если бы я была на нее похожа, может, тогда…» — мрачно подумала Тобин. Но такое вряд ли возможно.
    Ей хотелось разозлиться на Ки, эта роскошная спальня вдруг показалась ей пустой без него. Тобин уставилась на огромную кровать. Она редко спала одна. Сначала рядом всегда была Нари, ее кормилица, потом появился Ки. Тобин попыталась представить, что на его месте оказалась Уна, и тут же съежилась от страха, вспомнив, как Уна когда-то поцеловала ее, думая, что Тобин просто слишком застенчив и неловок с девочками. После преображения у Тамир не было времени толком поговорить с Уной, но Фарин так ловко все устроил, что теперь избежать встреч с Уной было бы трудновато.
    — Потроха Билайри! — простонала Тамир. — Что же мне делать?
    «Просто жить, сестра. Жить за нас обоих».
    Тамир резко выпрямилась, и вода выплеснулась из лохани на пол. Рядом стоял Брат, прозрачный, но отчетливый; свет, исходивший от очага и свечей, не проходил сквозь него.
    — Что ты здесь делаешь? Я думала… Я думала, ты ушел.
    Теперь ей тяжело было смотреть на него — ведь призрак имел облик молодого мужчины, каким она себя считала. Он был бледен, как всегда, с такими же неживыми черными глазами, но в остальном он выглядел таким, каким был бы при жизни, вплоть до черных волосков над верхней губой. Внезапно смутившись под его пристальным взглядом, Тамир согнулась и обхватила руками колени.
    Его жесткий шелестящий голос проникал прямо в ее мозг:
    — Ты будешь жить, сестра. За нас обоих. Ты будешь править, за нас обоих. Ты обязана мне жизнью, сестра.
    — И как же мне расплатиться за это?
    Он продолжал молча смотреть на нее.
    — Почему ты до сих пор здесь? — спросила она. — Лхел говорила, ты освободишься, когда я вырежу кусочек твоей кости. А другие твои части сгорели вместе с куклой. Ничего не осталось, даже пепла.
    — Неотомщенные мертвецы не обретают покоя.
    — Неотомщенные? Ты родился мертвым. Так мне сказали.
    — Они солгали. Выслушай правду, сестра. — Последнее слово он прошипел так, словно это было проклятие.
    — Ты можешь найти Лхел? Она мне очень нужна!
    Призрак покачал головой, и на его мертвых губах появилось нечто вроде улыбки, от которой Тамир бросило в дрожь. Связь кожи и кости была разорвана. Тамир больше не могла приказывать ему. И это ее сильно пугало.
    — Ты пришел убить меня? — шепотом спросила она.
    Черные глаза призрака стали еще темнее, а улыбка источала яд.
    — Как я мечтал об этом!
    Он приблизился к ней, пройдя прямо сквозь боковину лохани, и опустился рядом с Тамир на колени, так что его лицо очутилось совсем близко от ее лица. Вода мгновенно стала ледяной, как в реке рядом с замком ранней весной. Призрак схватил Тамир за голые плечи, и его пальцы словно вмерзли в ее кожу, они казались такими сильными…
    — Видишь? Я не бесплотная, беспомощная тень. Я могу проникнуть в твою грудь и сжать твое сердце, как я сделал с тем толстяком, который называл себя твоим опекуном.
    Никогда еще при встречах с Братом ей не было так страшно.
    — Чего ты хочешь от меня, злобный дух?
    — Исполни свое обещание, сестра. Отомсти за мою смерть.
    Несмотря на страх, Тамир начала наконец осознавать чудовищную правду.
    — Кто это сделал? Лхел? Айя? — Она судорожно сглотнула. — Отец?
    — Убитые не могут называть имена своих убийц, сестра. Ты должна сама узнать.
    — Да будь ты проклят!
    Все так же улыбаясь, Брат медленно растаял.
    Дверь резко распахнулась, в комнату ворвались Фарин и Уна с обнаженными мечами в руках.
    — Что случилось? — спросил Фарин.
    — Ничего, — быстро ответила Тамир. — Все в порядке, просто… просто я задумалась и заговорила вслух, вот и все.
    Фарин кивнул Уне, девушка вышла и закрыла дверь. Фарин подозрительно осмотрел комнату, вкладывая меч в ножны.
    — Я почти закончила, — сказала Тамир, прижимая колени к груди. — Я говорила Ки, что он может искупаться после меня, но вода совершенно остыла.
    Воду остудил Брат, украв остатки тепла. «Нет, не думай о нем, забудь о его страшных намеках». Ей и без того предстояло вынести слишком многое, не хватало еще искать убийц среди немногих оставшихся у нее преданных друзей. Тамир как за соломинку уцепилась за то, что Фарина вообще не было рядом с ее матерью в ту ночь. Но Айя была там, Аркониэль тоже. Может, кто-то еще? Нет, мысли об этом причиняли чудовищную боль.
    — Вид у тебя невеселый.
    Фарин помог ей выбраться из лохани и закутал в большую фланелевую простыню, потом вытер ей волосы углом простыни.
    Обсохнув, Тамир надела рубаху, даже не взглянув в сторону Фарина, когда простыня упала на пол.
    Когда она оделась, он заставил ее лечь в постель, как следует подоткнул со всех сторон одеяло, а потом сел рядом и взял ее за руку.
    — Вот так-то лучше.
    Его добрый, понимающий взгляд заставил Тамир потерять самообладание. Она порывисто обняла Фарина за шею, прижалась лицом к его груди, не обращая внимания на запахи крови и дыма.
    — Я так рада, что ты со мной!
    Он погладил ее по спине.
    — До моего последнего вздоха.
    — Когда я стану королевой, я сделаю тебя принцем.
    Фарин хихикнул.
    — Тебе не следовало и лордом меня делать. Так что не стоит продолжать.
    Он отвел влажную прядь волос со щеки Тамир и подергал одну из кос.
    — Ты встревожена из-за Ки.
    Тамир кивнула. Отчасти это действительно было так.
    — Он выглядел таким же несчастным, как ты, когда уходил. — Тамир ощутила вздох Фарина. — Ты по-прежнему настаиваешь, чтобы он оставался при тебе?
    — А ты думаешь, я не должна этого делать?
    — Нет, просто надо учесть чувства юноши.
    — Да я бы с удовольствием, если бы он мне объяснил, что он чувствует! Он со мной обращается так, будто я теперь какой-то другой человек.
    — Ну, нравится тебе это или нет, но это действительно так.
    — Нет!
    Фарин похлопал ее по плечу.
    — Возможно, ты и прежняя, только в тебе появилось много нового.
    — Ты о чем? О титьках?
    — Ты называешь эти маленькие прыщики титьками? — Фарин расхохотался в ответ на яростный взгляд Тамир. — Да, твое тело изменилось, и тебе не удастся отмахнуться от этого, особенно рядом с молодым человеком с такой горячей кровью, как у Ки.
    Тамир, обиженная, отвела взгляд.
    — Да я и хотела бы, чтобы он смотрел на меня как на девушку и относился как к девушке, но в то же время и не хочу этого. Ох, Фарин, я совсем запуталась!
    — Вам обоим нужно время, чтобы разобраться в себе.
    — Но ты-то относишься ко мне по-прежнему!
    — Ну, я — совсем другое дело, разве не так? Для меня ты дитя Риуса, и не важно — мальчик или девочка. Но ты уже не ребенок, я не могу сажать тебя на плечи и делать для тебя игрушки. Ты моя госпожа, а я твой вассал. Но Ки… Я знаю, что твое чувство к нему росло все последние годы. И он это знает.
    — Но ведь тогда должно быть только проще!
    Фарин ненадолго задумался.
    — Вот скажи: как бы ты себя чувствовала, если бы проснулась завтра утром и обнаружила, что Ки внезапно превратился в девушку?
    Тамир уставилась на него во все глаза.
    — Но это же совсем другое дело! От этого все только усложнилось бы, ну, как в то время, когда я была мальчиком. Ну, то есть… мы могли бы тогда… принадлежать друг другу. Если бы он того захотел.
    — Сначала ему надо научиться не видеть в тебе Тобина каждый раз, когда он на тебя смотрит. А это будет нелегко, потому что Ки пока очень тоскует по другу, ему тяжело видеть тебя изменившейся.
    — Я понимаю. А кого видишь ты, Фарин?
    Он хлопнул ее по колену.
    — Я же сказал. Я вижу дитя моего друга.
    — Ты по-настоящему любил моего отца, да?
    Фарин кивнул.
    — И он любил меня.
    — Но он оставил тебя ради мамы. Почему же ты не разлюбил его после этого?
    — Иногда любовь просто меняет свое обличье, но не умирает. Так произошло и с твоим отцом.
    — Но твои чувства нисколько не изменились?
    — Нисколько.
    Тамир была уже достаточно взрослой, чтобы угадать то, что осталось невысказанным.
    — Но разве тебе не было больно?
    Тамир никогда прежде не видела в глазах Фарина такой неприкрытой печали и такого гнева, как в тот момент, когда он кивнул и негромко ответил:
    — Да, сначала это жгло, как огонь, и очень, очень долго. Но не так сильно, чтобы я сбежал, и теперь я могу сказать, что рад этому. Хотя было время, когда я ответил бы на твой вопрос иначе. Я был уже зрелым человеком, у меня была гордость.
    — И почему же ты остался?
    — Он попросил меня.
    Тамир ни разу не слышала, чтобы Фарин так много говорил. Этим стоило воспользоваться.
    — Знаешь, я часто думала…
    — О чем?
    — Ну… после того, как мама заболела и возненавидела отца… вы… вы с ним снова стали любовниками?
    — Конечно нет!
    — Прости, грубость сказала. — Однако мгновенная вспышка гордости в последних словах Фарина удивила Тамир. Ей стало любопытно, что мог означать этот порыв, но у нее хватило благоразумия не спрашивать. — Ну и что же мне делать с Ки?
    — Дай ему время. Он не мог полюбить тебя так, как тебе того хотелось, пока ты была Тобином. Просто он не такой. Но он сам от этого страдал, а теперь страдает из-за того, что исчезла прежняя близость между вами. — Он натянул одеяло на плечи Тамир. — Пусть немного остынет, подумает. Ты ведь можешь пока оставить его в покое?
    Тамир кивнула. Конечно, она может. Но легче ей от этого не стало.
    — Он за дверью?
    — Ушел куда-то, но он вернется.
    — Тогда надо распорядиться, чтобы принесли еще горячей воды, — задумчиво произнесла Тамир. — А я должна выйти, когда он будет мыться?
    Фарин пожал плечами.
    — Спроси его хотя бы из вежливости.

Глава 4

    Двор был заполнен солдатами и слугами. Ки в мрачном расположении духа пошел к новой каменной конюшне, где разместили раненых.
    Илларди вывел великолепных скакунов, используя ауренфэйскую породу; и конюшни у него были несравнимо лучше, чем в доме, где родился Ки, к тому же значительно просторнее. Войдя внутрь, Ки с трудом разглядел в тусклом свете лампы лишь стропила да тесаный камень. В воздухе стоял запах струганого дерева и свежей соломы, смешанный с запахом ран, крови и трав, которые заваривали или жгли на жаровнях. С полдюжины целителей-дризидов хлопотали над ранеными; поверх длинных коричневых балахонов на них были забрызганные кровью фартуки.
    Люди лежали повсюду на сооруженных наскоро тюфяках, похожих на узлы с бельем в день большой стирки. Ки осторожно пробирался между ранеными, разыскивая Никидеса и Танила. Одна из целительниц заметила его и подошла.
    — Лорд Киротиус, ты ищешь компаньонов? — спросила она. — Мы их положили вместе, вон там, в самом дальнем стойле.
    Никидес лежал на мягкой постели из свежей соломы. В дальнем углу стойла съежилась еще одна фигура, скрытая под кучей одеял. Даже голова была накрыта.
    — Танил? — Когда Ки подошел поближе, юноша тихо застонал и подался назад, стараясь укрыться в тени. Ки присел рядом с ним на корточки. — Не бойся. Здесь вам ничто не грозит.
    Танил промолчал, только еще плотнее закрылся одеялами.
    — Ки, это ты? — раздался слабый шепот.
    Ки обернулся и увидел, что Никидес проснулся и смотрит на него, моргая.
    — Да. Как ты себя чувствуешь?
    — Вроде бы лучше. Где это мы?
    — В поместье герцога Илларди.
    — Илларди? — Никидес смущенно огляделся. — Но я думал… мне казалось, я был в Старом дворце. Вокруг умирали люди. И я вроде бы видел тебя… и Тобина.
    — Тебе не показалось. Нам пришлось перебраться сюда. Лисичка тоже с нами, и представь, он умудрился не получить ни единой царапины! Думаю, только мы с ним и сумели вывернуться. И еще Уна. Помнишь ее?
    Лицо Никидеса просветлело.
    — Она жива?
    — Да. Она тогда сбежала из дворца и присоединилась к всадникам моей сестры Ахры. Наши уроки пошли ей на пользу. Теперь Уна прекрасный воин!
    — Значит, не все наши погибли.
    — Да. А что случилось с тобой, Ник?
    Никидес попытался сесть и застонал.
    — Я ведь тебе говорил: не гожусь я для войны. — С помощью Ки он все-таки приподнялся и сел, опершись спиной о стену. — Я был с Корином. Мы пытались увести его… — Никидес закрыл глаза, тяжелое воспоминание причинило ему боль. — Я не видел того лучника, а когда заметил, было уже слишком поздно.
    — Тебе повезло. Стрела не задела легкое.
    Никидес чуть передвинулся и тут заметил гору одеял в углу.
    — А там кто?
    — Танил.
    — Благодарение Четверке, а мы-то думали, вы оба погибли! Танил? Ки, что с ним случилось?
    — Он попал в плен. — Ки наклонился поближе к Никидесу и понизил голос. — Его мучили и… ну, похоже, изнасиловали, как всегда пленимарцы делают. Мы его нашли подвешенным в амбаре к северу от города.
    Глаза Никидеса расширились.
    — Милостивый Создатель!
    — Он очень плох. Тамир решила, что ему лучше быть рядом с тобой.
    — Тамир?
    Ки вздохнул.
    — Ну… Тобин. Ты ее видел во дворце, помнишь? И говорил с ней.
    — А… Я думал, мне это приснилось.
    — Не приснилось. Пророчество сбылось, по крайней мере, так все говорят.
    — Значит, у Скалы снова есть королева! — горячо прошептал Никидес. — Ох, если бы дедушка дожил до этого! — Никидес немного помолчал. — А как сейчас Тобин? То есть, я хочу сказать, принцесса Тамир?
    — Прекрасно.
    — Она… — пробормотал Никидес. — Пожалуй, мне понадобится время, чтобы к этому привыкнуть. Расскажи, как это произошло.
    Ки вкратце изложил ему все события.
    — В общем, это была магия, только я о такой никогда прежде не слыхал. Но я видел все собственными глазами, видел ее совершенно обнаженной, и это никакой не фокус и не обман. Она теперь Тамир. Тамир Ариани Герилейн.
    — Хорошее имя. — Никидес воспринял новость куда легче, чем сам Ки, и от этого настроение оруженосца испортилось. — Это просто потрясающе, правда? — продолжил Никидес. — Та самая королева, о которой иллиорцы столько лет всем нашептывали, пряталась под чужой внешностью прямо у всех на виду!
    — Да уж, потрясающе.
    В голосе Ки прозвучала такая горечь, что Никидес прикусил язык.
    — А что с Эро? — спросил он после короткого молчания.
    — Пленимарцев мы прогнали, но город почти уничтожен. — Ки легонько хлопнул Никидеса по плечу. — Мне очень жаль твоего деда. Говорят, он погиб, защищая дворец.
    — Да. Мне будет его не хватать, но это была почетная смерть.
    — А что ты знаешь о Корине? Куда он отправился?
    — Разве они не вернулись?
    — Нет. Что с ним?
    — Ну, пленимарцы прорвали последнюю линию нашей обороны. Они просто заполонили все вокруг, убивали и жгли. Наставник Порион и капитан Мелнот организовали отступление, собрали всех уцелевших солдат, чтобы прикрыть отход. Мне не повезло, вот и все, я оказался отрезанным от всех.
    — И они просто бросили тебя там?
    — Ты не должен винить Луту, если ты о нем. — Никидес замолчал, и Ки увидел боль в его глазах. — Я видел, как он оглядывался на меня и что-то кричал. Он хотел вернуться, но, конечно, не смог. Его долг — спасать Корина.
    — А я бы вернулся, Ник. И Тамир тоже.
    Никидес покачал головой.
    — Нет, это неправильно. Долг превыше всего. Именно так учил нас наставник Порион.
    Ки решил пока придержать при себе свои возражения. Никидес был еще слишком слаб, чтобы вникнуть во все.
    — А ты знаешь, куда увезли Корина?
    — Нет. Нирин только и сказал, что вывезет его из города. Мы двигались в сторону западных ворот, когда я их потерял.
    — То есть приказы отдавал чародей?
    — Корин к тому времени уже никого другого не слушал, даже Калиэля.
    Дризидка, с которой Ки разговаривал недавно, вернулась и приложила ухо к груди Никидеса. То, что она услышала, ей явно понравилось.
    — Ты просто везунчик, мой господин. Еще несколько дней — и ты встанешь на ноги, хотя еще не скоро поправишься полностью. Я принесу тебе бульона. Лорд Киротиус, присмотри, чтобы он поел, хорошо?
    — Присмотрю. — Ки улыбнулся другу. — Впрочем, тебя ведь никогда не приходилось уговаривать поесть, а? Или теперь откажешься?
    Никидес сделал весьма грубый жест, потом снова посмотрел на Танила. Когда в стойло вошла дризидка, тот пошевелился, как будто только что проснувшись.
    — Привет, Танил! Я рад, что ты здесь, со мной. Проголодался?
    Танил потряс головой, и одеяло свалилось с его лица.
    — Потроха Билайри! — выдохнул Никидес.
    Лицо молодого оруженосца, расцвеченное всеми цветами, распухло от побоев, воинские косы были обрезаны. Но больше всего пугало пустое выражение его лица. Танил сидел, сжавшись в комок, обхватив себя руками. На голых плечах темнели огромные синяки, на запястьях запеклись черные кровавые полосы. Он рассеянно посмотрел на друзей и уткнулся лицом в колени.
    — Бедняга, — чуть слышно прошептал Никидес.
    — Ему еще повезло, — тихо сказал Ки, промолчав о том, что пленимарцы как раз собирались выпустить Танилу кишки, когда подоспела Тамир со своим отрядом — Раны на запястьях не такие уж страшные. Целители сказали, что он, скорее всего, сможет нормально владеть руками, когда все заживет.
    Ки говорил едва слышно, но они с Никидесом обменялись понимающими взглядами. Для воина раны на теле ничего не значили — бесчестье страшнее всего. А если Танил останется калекой? Было бы куда милосерднее, если бы мерзавцы просто убили юношу.
    Вернулась дризидка, неся две чашки бульона с резким запахом. Никидес отхлебнул из своей и наморщил нос:
    — Конина!
    — Да, ее теперь хоть отбавляй. — Ки медленно и осторожно приблизился к Танилу и протянул ему чашку. — Слушай, бульон, конечно, вонючий, но он вернет тебе силы. Давай, попробуй выпить немножко. Это я, видишь? Больше никто не причинит тебе боли. Ник тоже здесь.
    Танил посмотрел на него пустыми глазами, потом в его взгляде будто что-то слегка прояснилось. Видимо, он все-таки узнал Ки. Он позволил Ки поднести чашку к своим губам и даже сделал несколько глотков, прежде чем закашлялся и отвернулся.
    Никидес быстро прикончил свою порцию и отставил чашку, изобразив на лице крайнее отвращение.
    — Ты не сказал, что было с тобой после того, как вы покинули Эро.
    Ки быстро изложил основные события последних безумных дней.
    — Фарин теперь создал новый отряд стражи для Тамир — из остатков гвардии Алестуна — с Лисичкой и гвардейцами Атийона, — сказал он, продолжая уговаривать Танила сделать еще глоток. — К нам уже присоединились лорд Джорваи и Киман из Илеара, Илларди и другие, давшие клятву верности уже после битвы. Но не все готовы поддержать Тамир.
    — Этого и следовало ожидать, — задумчиво проговорил Никидес. — Ну, ты можешь и меня записать в число преданных королеве людей, пусть даже от меня не много прока.
    — Несмотря на то, что ты давал клятву компаньона? Если захочешь, она отпустит тебя к Корину.
    — Нет. Не сказал бы, что мне легко, но сердцем чувствую: это правильно. Эриус пошел наперекор пророчеству, и куда нас это завело? Если сам Иллиор превратил Тобина в королеву, то кто я такой, чтобы спорить с ним? Ладно, чем я могу помочь?
    Ки хлопнул друга по ладони и улыбнулся.
    — Набирайся сил и присматривай за Танилом, очень тебя прошу. А мне пока лучше вернуться. Береги себя, слушайся целителей!
* * *
    После разговора с другом Ки немного воспрянул духом, но возвращался в дом с тяжелым сердцем. После недавней размолвки с Тамир он не знал, как себя вести.
    Тамир сидела на кровати и читала письмо. На ней была длинная льняная рубашка и поверх рубашки — туника. Балдус уже спал, свернувшись клубочком на соломенном тюфяке у двери.
    Когда он вошел, Тамир взглянула на него, и Ки мог бы поклясться, что она тоже пытается угадать, в каком он настроении.
    — Я только что видел Никидеса и Танила.
    — Как они?
    — Ник идет на поправку. А вот с Танилом дело плохо. Он сломался.
    — Сломаешься после такого. Я зайду к нему завтра. — Она небрежно показала на лохань. — Я велела принести еще горячей воды. — Замявшись, она как-то странно посмотрела на него. — Я могу выйти в гостиную…
    — Как тебе будет угодно, — быстро ответил Ки. Что она хочет — выйти или остаться? Будь он проклят, если может угадать. Отчего-то Ки казалось, что любой его ответ или поступок будет неправильным. Хотя, если подумать, она ведь видела его обнаженным. Не все ли равно? А ему сейчас хотелось только одного: залезть в горячую воду, а потом — в постель. — Мне все равно.
    После всех неловкостей, уже возникавших между ними, Ки ожидал, что она все-таки выйдет. Но девушка лишь пожала плечами и вернулась к письму.
    «Позаботься о себе сам», — подумал Ки, гадая, что может означать перемена в ее настроении. Он разделся и с удовольствием погрузился в лохань. Вода была не слишком горячей, но за многие дни это была самая чистая вода. Откинувшись назад, он взялся за мочалку и мыло.
    Отмывая грязь, он время от времени поглядывал на Тамир. Она все еще была увлечена чтением. Ки окунулся в воду с головой, намылил волосы, а когда снова посмотрел на Тамир, то обнаружил, что она по-прежнему сидит, уткнувшись в письмо. Неужели одну страницу можно читать так долго?
    — Что ты там рассматриваешь? — спросил он.
    Она бросила на него виноватый взгляд и слегка порозовела, словно он поймал ее на чем-то дурном. Проклятье, такой перемены он уж точно не ожидал!
    — Это письмо от леди Мины из Тинфорда, она уверяет меня в своей верности, — пояснила Тамир.
    — Уже? Быстро же разлетаются новости!
    Тамир отбросила письмо и легла на живот, подперев голову ладонью.
    — Я все время думаю о Корине. Одно дело — отступить, но сбежать, оставить столицу врагам?.. Как он мог так поступить?
    — Уверен, у него были причины, — сказал Ки, отскребая присохшую кровь с левого колена и думая, что самой вероятной причиной была обыкновенная трусость.
    Несколько мгновений Тамир смотрела в одну точку перед собой, наморщив лоб.
    — Будь проклят этот Нирин! Это его работа, он сбил Корина с толку.
    — Не сомневаюсь. Но, может, Корин не слишком-то и сопротивлялся? — В этом Ки тоже не сомневался.
    Тамир покосилась на него.
    — Я знаю, Ки. Ты никогда не заблуждался на его счет, но все же Корин не законченный негодяй. Как только мы узнаем, где он, я отправлю к нему парламентера. Надо же найти способ разрешить дело миром, не допустить междоусобицы!
    — Да уж, сознаюсь: мне совсем не хочется встретиться на поле битвы с друзьями. Представить не могу, как бы я стал сражаться с ними. Даже с Албеном или Маго. Впрочем, насчет Маго надо подумать.
    Тамир наконец чуть заметно улыбнулась. Ки встал и потянулся к фланелевой простыне, заметив, как Тамир быстро отвела взгляд. Он поспешно завернулся в простыню и огляделся в поисках чего-нибудь подходящего, кроме собственной грязной одежды.
    Оказалось, что и для него кто-то приготовил все чистое. Ки натянул длинную льняную рубашку с белой шелковой вышивкой по вороту и сборчатыми манжетами на рукавах, потом остановился, держа в руке штаны и не зная, что делать дальше.
    Он снова посмотрел на Тамир и увидел, что она смущена не меньше его самого. Обоим хотелось, чтобы все стало таким же простым, как прежде, будто ничего не изменилось.
    Тамир передернула плечами, глядя в сторону.
    — Останешься?
    — Ладно.
    Он надел штаны, потом задул все лампы, кроме одной. И подошел к кровати, думая, не лучше ли улечься на полу рядом с Балдусом. Тамир уже укрылась одеялом, натянув его до самого носа. Ки видел лишь ее темные глаза, выжидающе смотревшие на него.
    Чувствуя неловкость, Ки завернулся в запасное одеяло и прилег на край кровати, как можно дальше от Тамир. Они лежали лицом друг к другу, в мягком свете ночника. Казалось, их разделяют многие мили, хотя они лежали на расстоянии вытянутой руки друг от друга.
    Через мгновение Тамир потянулась к нему. Ки тоже протянул руку, и их пальцы переплелись, радуясь прикосновению. Рука у Тамир была загорелой после многих дней, проведенных в седле, и совсем не такой мягкой, как у тех девушек, с которыми Ки делил постель. И руки у тех девушек либо дрожали, либо сразу начинали ласкать его. Но Тамир держала его за руку крепко и уверенно, как всегда. У Ки это вызвало очень странное и непонятное ему самому чувство; он наблюдал за тем, как глаза Тамир медленно закрылись, а лицо расслабилось во сне. И теперь, когда она лежала, прижавшись щекой к подушке, а волосы падали ей на щеку, она снова стала похожей на прежнего Тобина.
    Ки подождал еще немного и, лишь когда убедился, что Тамир действительно заснула, осторожно высвободил руку и перевернулся на спину, отодвинувшись как можно дальше и с тоской вспоминая те ночи, когда они спокойно спали рядом, согревая друг друга теплом своих тел.

Глава 5

    Во сне она вновь стала прежним Тобином, жившим в замке, а дверь в башню не была заперта.
    Он поднялся по лестнице наверх, в заброшенную гостиную своей матери, и увидел там Брата, ожидавшего его. Рука об руку близнецы выбрались на карниз под тем окном, что выходило на запад, в сторону гор. Между носками своих ботинок Тобин видел бегущую внизу реку, черное течение подо льдом — как будто там скрывался огромный змей, рвавшийся на свободу.
    Пальцы, державшие его руку, сжались; теперь рядом с ним стоял не Брат, это была его мать. Ариани была бледной, окровавленной, но она улыбалась, когда шагнула к краю карниза, увлекая Тобина за собой вниз.
    Но Тобин не упал. Он поднялся в небо и улетел вдаль, через горы, к утесу над темным Осиатским морем. Оглядываясь назад, он видел уже знакомые холмы и снежные вершины за ними. И как всегда в этом сне, вдали стоял человек в свободном одеянии и махал ему рукой. Увидит ли он когда-нибудь лицо этого человека?
    Потом рядом с Тобином появился Ки и, взяв его за руку, увлек к обрывистому утесу, чтобы показать чудесный залив, лежавший внизу. Тобин видел, как отражаются в воде их лица, совсем близко друг к другу, — это было похоже на миниатюру в серебряной оправе.

    Теперь Тамир часто видела этот сон, она уже знала, что спит, и все же повернулась к Ки в пылкой надежде. Может, на этот раз…
    Но, как всегда, она сильно вздрогнула и проснулась до того, как их губы успели соприкоснуться.
    Ки, свернувшись в клубок, лежал на дальнем краю постели; как только она пошевелилась, он сразу открыл глаза.
    — Ты все время вертелась. Ты хоть спала?
    — Да. А теперь умираю от голода.
    Она лежала и с горькой нежностью наблюдала, как Ки зевнул, потянулся и потер глаза. Он не зашнуровал ворот своей рубахи, и она видела маленькую лошадку-амулет, которую она сделала для него вскоре после их встречи, — лошадка все так же висела на цепочке на его шее. Ки ни разу не снимал ее с тех пор, как получил подарок, даже когда мылся. На какое-то мгновение все показалось таким же, как в старые добрые времена, когда они вместе просыпались и встречали новый день.
    Но иллюзия развеялась так же быстро, как ее сон, — стоило лишь Ки быстро соскочить с кровати и босиком направиться к двери.
    — Поищу какой-нибудь еды, — сказал он, не оглядываясь. — Я постучу, когда вернусь.
    Тамир вздохнула, догадываясь, что он хотел дать ей время, чтобы одеться.
    Через мгновение в дверь постучали и вошла леди Уна — все еще в перепачканных тунике и башмаках. Однако на ней была новая перевязь — цветов гвардии Тамир.
    Балдус наконец проснулся и сел, потирая глаза.
    — Иди-ка поищи себе что-нибудь на завтрак, — сказала Тамир мальчику.
    — Да, госпожа. — Балдус зевнул и с любопытством уставился на Уну; его глаза восторженно задержались на мече. Тут он узнал девушку и поспешил поклониться ей. — Леди Уна! Это ты!
    Уна посмотрела на малыша сверху вниз и тут же удивленно вскрикнула. Опустившись на колени, она взяла Балдуса за руку.
    — Ты ведь сын леди Эрилин, правда? Могу спорить, ты знаком с моим братом, Атмиром. Он придворный паж герцогини Малии.
    — Да, госпожа! Мы вместе с ним учились и играли иногда… — Балдус умолк, его лицо вытянулось. — Ну да, и играли… раньше.
    — Ты его видел после нападения на город?
    Мальчик грустно покачал головой.
    — После того как пришли враги, я никого из друзей не видел.
    Уна улыбнулась, стараясь скрыть разочарование.
    — Ну ладно, я рада, что ты в безопасности. Если увижу его, обязательно скажу, что ты его ищешь.
    — Спасибо, госпожа!
    Балдус поклонился Тамир и вышел.
    Уна встала, поклонилась.
    — Прости, твое высочество. Я не хотела быть невежливой. Просто я ничего не слышала о своих родных…
    — Незачем извиняться. Бедный Балдус. Он даже толком не понял, что произошло. Надеюсь, вы оба найдете своих родных. — Она выжидающе помолчала. — Ну? Зачем ты пришла?
    Уна явно смутилась.
    — Я… Лорд Фарин подумал, что тебе может понадобиться помощь, твое высочество.
    Внезапно осознав, что на ней нет ничего, кроме легкой ночной рубашки, Тамир схватила халат и набросила на себя.
    — А если точнее? — спросил она.
    Уна поспешила поклониться еще раз.
    — Прости меня. Я просто не знаю, что сказать, правда, и не знаю, что делать.
    — И ты как все! — Тамир всплеснула руками. — Ну вот я перед тобой. Посмотри хорошенько!
    Уна покраснела.
    — Не в этом дело. Ты ведь понимаешь… ну, когда я тогда, давно, тебя поцеловала… Если бы я знала, я бы в жизни ничего подобного не сделала!
    Тамир до сих пор краснела при этом воспоминании.
    — Ты не виновата. Вот дьявол, я же тоже ничего не знала тогда! Поверь, я не держу на тебя зла. Давай просто забудем все. — Она рассеянно запустила пальцы в волосы. — Ты посмотри на себя, ты теперь настоящий воин, добилась своего! Наверное, те уроки все-таки пригодились.
    — Да, то было неплохое начало, — согласилась Уна, явно обрадованная перемене темы. — Хотя мне кажется, я там была единственной девочкой, которая приходила не только ради кокетства с мальчиками.
    Но Ки как раз ничего не имел против кокетства, вспомнила Тамир. И тут же постаралась отогнать эту мысль.
    — Итак, капитан Ахра завершила твое образование?
    — Да. Я запомнила, что Ки рассказывал о своей сестре, и потому в ту ночь бегства сразу поскакала к замку лорда Джорваи и нашла ее там. Я ей полностью доверилась, и она пообещала, что сделает из меня настоящего воина. Правда, ее методы не так изысканны, как твои. — Уна усмехнулась. — Должна признать, я была несколько удивлена, когда с ней встретилась. Она… она несколько грубее, чем Ки.
    При этих словах Тамир расхохоталась.
    — Я познакомилась со всей его семьей и могу сказать, что ты даже слишком сдержанно выразилась. Но скажи: почему ты тогда сбежала? Ходили слухи, что тебя убили по приказу то ли короля, то ли твоего собственного отца.
    — Вообще-то это недалеко от истины. Отец пришел в ужас при мысли, что потеряет расположение твоего дяди. Он избил меня и заявил, что отправит к какой-то моей древней тетушке, на острова, и я буду там жить, пока он не подыщет мне мужа. Вот я и удрала. Взяла с собой только это, — она коснулась эфеса своего меча. — Он принадлежал моей бабушке. Но теперь все изменилось, правда? Женщины снова могут быть воинами, даже благородные.
    — Да, даже благородные.
    Забыв, что на ней штаны, а на поясе висит меч, Уна присела в изящном реверансе.
    — Я буду верно служить тебе до самой смерти, твое высочество.
    Тамир поклонилась.
    — Я принимаю твою преданность. А теперь ответь мне честно, тебе тоже кажется, что я уж слишком похожа на девушку?
    — Ну… Может, если ты причешешься… И не будешь так хмуриться?
    Тамир совсем не по-девичьи фыркнула, с легким уколом ревности заметив, какая Уна хорошенькая: у нее были гладкие темные волосы и прелестное овальное личико.
    В спальню заглянул Балдус.
    — Тут мистрис Айя, твое высочество. Она хочет войти.
    Тамир нахмурилась, недовольная вторжением, но кивнула.
    Айя была в платье из тонкой коричневой шерсти с изящным кожаным поясом. Седые волосы свободно падали на ее плечи, отчего Айя казалась моложе и не такой суровой, как обычно. Через ее руку было перекинуто несколько платьев.
    — Привет, Уна. Доброе утро, твое высочество. Ки сказал, ты уже встала. Надеюсь, хорошо отдохнула?
    Тамир пожала плечами, с подозрением уставившись на платья.
    Айя улыбнулась и протянула ей одежду.
    — Я пришла помочь тебе одеться.
    — Я не стану это надевать!
    — Боюсь, тебе придется. И так уже поползли слухи, будто ты мальчик и только изображаешь из себя девушку, так что незачем добавлять к ним новые. Пожалуйста, Тамир, доверься мне. Ничего постыдного нет в том, чтобы носить платье, ведь так, леди Уна? От этого ты не перестанешь быть воином.
    — Да, мистрис, — согласилась Уна, бросая на Тамир извиняющийся взгляд.
    Однако в Тамир оставалось еще слишком много от Тобина, чтобы она могла так легко принять новое положение вещей.
    — Да Ки с Фарином со смеху умрут… и вся моя гвардия тоже! Проклятье, Айя, я всю жизнь носила штаны! Я просто запутаюсь во всех этих юбках! Я ногу подверну, я просто дурой буду выглядеть!
    — Тем более следует привыкнуть к платьям сейчас, до того, как тебе придется предстать перед огромной толпой вельмож и генералов. Давай же не будем ссориться из-за пустяков!
    — Я не сяду в седло в платье! — предупредила Тамир, — И будь я проклята, если сяду в дамское седло! Мне плевать, кто и что станет говорить!
    — Разве принцессам пристало так выражаться? — поинтересовалась Уна, стараясь скрыть улыбку. Но ей это не удалось.
    — Не все сразу, — сказала Айя. — Кроме того, ее бабушка тоже ругалась, как простой метельщик. А королева Марнил могла даже генералов вогнать в краску. Так что давайте сосредоточимся только на внешности. Герцогиня Калия пришлет тебе парикмахера. А пока она была так добра, что одолжила тебе несколько платьев своей старшей дочери. У вас с ней похожие фигуры.
    Тамир покраснела, снимая ночную рубашку, а когда Айя и Уна помогли ей надеть льняное белье и потом через голову натянули на нее платье из тяжелого зеленого атласа, и вовсе почувствовала себя полной идиоткой.
    — Ну, пока мы не зашнуровали, что скажешь? — спросила Айя, разворачивая Тамир лицом к зеркалу.
    — Меня тошнит от него! — рявкнула Тамир, едва взглянув на отражение.
    — Согласна, зеленый не твой цвет, в нем ты слишком бледная. Но что-то ты должна надеть, а эти платья — все, что у нас есть.
    Тамир отвергала один туалет за другим, наконец неохотно согласилась на охотничье платье из темно-синей шерстяной ткани с высоким воротом — и прежде всего потому, что оно выглядело проще всех остальных, к тому же спереди было укорочено и не слишком облегало фигуру, что давало свободу движений. Кружевные рукава были подвязаны у плеч, не стесняя руки. К тому же это платье позволяло ей надеть привычные башмаки вместо мягких туфель, принесенных Айей. Когда Уна зашнуровала платье на Тамир, оно, конечно, стало несколько более тесным, но все же не таким неудобным, как боялась принцесса.
    — Вот это к нему подойдет, я уверена, — сказала Айя, подавая Тамир кожаный пояс, украшенный цветами и листьями. Пояс застегнули золотой пряжкой, и он свободно лег на узкие бедра Тамир, а его длинные концы с позолоченной бахромой упали спереди до самых колен. Тамир подхватила рукой бахрому и всмотрелась в крошечные шарики, украшавшие ее, зачарованная изяществом отделки.
    — Похоже на работу Иланти, — сказала она.
    — Ты всегда сразу замечала хорошие вещи, — сказала Уна, доставая из-под туники подвеску в форме крошечного меча, сделанную для нее Тамир несколько лет назад. — Ты еще делаешь драгоценности?
    Тамир бросила бахрому, раздраженная тем, что ее поймали на таком пустячном интересе.
    — Все мои инструменты пропали в Эро.
    — Я уверена, ты найдешь другие, — сказала Айя. — У тебя есть дар, и о нем нельзя забывать. А теперь, Уна, посмотри, что можно сделать с ее волосами. У моей лошади хвост и то лучше выглядит.
    Пока Уна расчесывала ей волосы, Тамир беспрестанно ерзала на месте.
    — Только без выкрутасов, слышишь? Я не хочу вечно беспокоиться о прическе, словно… девчонка какая-нибудь!
    Уна и Айя хихикнули при этих словах.
    — Но это не причина оставлять волосы так, как ты их носила прежде, — возразила Уна, ловко расплетая мужские воинские косы. — Все женщины-воительницы, которых я знаю, либо носят волосы распущенными, либо заплетают в одну длинную косу сзади, убирая их с лица. — Она зачесала волосы Тамир назад и заплела их в толстую косу, потом достала из сумки на поясе красный кожаный шнурок. — Видишь? Никаких лент. И обещаю не завязывать бантик. Все. Взгляни на себя.
    Тамир снова уставилась в зеркало и была заметно удивлена тем, что увидела.
    — Дай-ка мой меч с поясом, — сказала она.
    Она надела воинский пояс поверх нарядного дамского пояска и еще раз всмотрелась в свое отражение. Платье, безусловно, изменило ее внешность; теперь она выглядела скорее стройной, чем тощей и угловатой. Тонкие косички у висков и меч напоминали о том, что она по-прежнему остается воином, но вид у нее стал уже не таким мальчишеским. Тамир постаралась не хмуриться. Конечно, никто не назвал бы ее красавицей, но цвет платья неожиданно подчеркнул глубокую синеву ее глаз.
    — У меня кое-что есть для тебя, — сказала Айя. — Твой отец доверил мне эту вещь много лет назад и просил сохранить для тебя. — Айя извлекла из складок своего одеяния тонкий золотой ободок и преподнесла его Тамир. Несмотря на простоту, украшение было изумительно красивым — вдоль золотой ленты вились изящные завитки морских волн. — Ауренфэйская работа. Он принадлежал твоей матери.
    Тамир хотела надеть ободок на голову, но Уна остановила ее.
    — Нет, погоди. С зачесанными волосами он не будет смотреться. Позволь-ка…
    Она быстро расплела толстую косу и пальцами взбила волосы Тамир. Потом приподняла верхнюю часть волос и пропустила их сквозь обруч, прежде чем надвинуть золотую ленту на лоб Тамир. Волосы свободно упали на спину принцессы, и на виду осталась лишь та часть украшения, что легла на лоб. Уна аккуратно поправила тонкие косички у висков.
    — Вот! Теперь люди сразу увидят, что ты принцесса.
    Тамир вытянула из-под платья золотую цепочку и разорвала ее, чтобы снять висевшие на ней кольца. Тяжелое отцовское кольцо с печатью она надела на указательный палец правой руки, а кольцо с портретом родителей, вырезанным на аметисте, — на левый безымянный палец, и оно пришлось точно впору. Когда Тамир в очередной раз изучила свое отражение, ее лицо смягчилось, на нем появилось совершенно новое выражение. Из зеркала на нее смотрела девушка, хотя Тамир все еще чувствовала себя юношей в женском платье.
    Айя стояла за ее спиной, прикрыв рот ладонью, и ее глаза подозрительно блестели.
    — Моя дорогая девочка, ты только взгляни на себя… наконец-то вернулась настоящая королева-воительница! Уна, позови Ки и Фарина и Аркониэля тоже, если он поблизости.
    Тамир все еще стояла у зеркала, взволнованно разглядывая себя, когда вошли мужчины, а следом за ними — Балдус.
    — Какая ты красивая! — воскликнул мальчик.
    — Спасибо. — Тамир посмотрела на Фарина и Ки, боясь услышать их смех.
    — Парень прав, — сказал Фарин, подойдя ближе и поворачивая ее за плечи. — Великое Пламя! Что скажешь, Ки? Неплохо принарядили нашу девочку, а?
    Ки смотрел на нее во все глаза, не говоря ни слова. Наконец он неуверенно кивнул и произнес:
    — Так лучше.
    — Лучше?!
    Сердце Тамир легонько дрогнуло, и она тут же разозлилась на себя за слабость. Надела платье меньше часа назад, а уже ведет себя как придворная девица!
    — Нет, правда, — быстро произнес Ки. — С такой прической ты гораздо симпатичнее, и вообще… И платье тебе к лицу. Могу спорить, в нем ты даже сражаться могла бы, если бы пришлось.
    Тамир выхватила меч, несколько раз стремительно взмахнула им, делая выпады. Юбка закружилась вокруг ее ног и раз-другой зацепилась за задники башмаков.
    — Нет, надо укоротить.
    — Это будет новая мода, — сказал Фарин, усмехаясь.
    Уна расхохоталась:
    — Или просто скандал!
    — Да, пожалуй, для сражений тебе лучше будет надевать штаны, — задумчиво произнесла Айя. — Ну а если тебя застанут врасплох, попробуй сделать вот так. — Она подхватила подол своей длинной юбки и заткнула его край за ремень. — Да и бегать так легче.
    Тамир застонала, представив, что теперь ей всю жизнь будет мешать юбка.
    — Идем, твое высочество. Твои подданные ждут, — сказала Айя. — Позволь им наконец увидеть их королеву и разнести весть о ней во все уголки.

Глава 6

    Первый официальный прием Тамир состоялся во дворе замка. Окруженная друзьями и новой стражей, она вышла в голый зимний сад, где увидела беспокойную толпу: там были воины, волшебники и напуганные старейшины разных гильдий. Все с тревогой ожидали новостей.
    Тамир огляделась в поиске знакомых лиц и тут же заметила Никидеса. Ссутулившись, юноша сидел в большом кресле рядом с фонтаном и разговаривал с Лисичкой и Айей.
    — Эй, а я и не думала, что ты уже можешь ходить! — воскликнула она, не заметив, что все взгляды разом устремились на нее, когда она быстро подошла к Никидесу и неловко обняла его.
    — Целители приказали, — хрипло ответил Никидес. Его небритое лицо было белым, как бумага, но глаза сияли от изумления, когда он смотрел на принцессу.
    Она взяла его за руку.
    — Мне так жаль твоего деда. Нам бы сейчас пригодились его советы.
    Никидес грустно кивнул.
    — Да, он бы стал верно служить тебе, и я буду. — Он внимательнее присмотрелся к Тамир. — А ты действительно девушка! Великий Свет, мне так хотелось в это поверить, но в то же время казалось, что это просто невозможно. Надеюсь, ты сделаешь меня своим придворным историком. Уверен, скоро начнутся еще и не такие чудеса и мне будет что записывать.
    — Должность твоя. Но мне нужны и компаньоны. Я была бы рада, чтобы в первую очередь ими стали вы с Лисичкой, вместе с Ки разумеется.
    Никидес рассмеялся.
    — Ты уверена, что я тебе нужен? Ты ведь всегда знала, что мечом я владею весьма посредственно.
    — У тебя есть другие таланты. — Она повернулась к Лисичке. Его темные глаза по-прежнему оставались грустными, даже когда юноша улыбался. — А ты?
    — Хочешь сказать, чтобы я стал оруженосцем лорда Никидеса? Лорд Фарин уже предложил мне это.
    — Нет. Ты мой друг и должен быть рядом со мной. Я хочу повысить тебя до полноправного компаньона. А оруженосцев вы оба сами себе найдете.
    Лисичка моргнул, удивленно глядя на нее.
    — Это большая честь, твое высочество, и позволь сказать, что моя преданность навсегда принадлежит тебе. Но знаешь ли ты, что мой отец был простым рыцарем? И я — второй сын, у меня нет никаких собственных владений.
    Тамир обвела взглядом народ, положив руку на эфес меча.
    — Надеюсь, все меня слышали? Ну так слушайте еще внимательнее. Каждый преданный мне мужчина или женщина, кто будет верно служить своей королеве, получит награду по заслугам, независимо от происхождения. Нет в Скале таких знатных людей, чьи предки родились бы сразу с коронами на головах. И если по воле Иллиора я буду править Скалой, то я хочу, чтобы всем стало ясно: я ценю людей за их сердца и поступки, а не за род и кровь. Никидес, можешь записать это как один из моих первых указов, если хочешь.
    Тамир не поняла, то ли Никидес закашлялся, то ли засмеялся, когда поклонился ей, сидя в кресле.
    — Я обязательно запишу это, твое высочество.
    — И знайте также, что к каждому, кого я возвышу, следует относиться с таким же уважением, как к вельможе, у которого за спиной шесть поколений знатных предков. И точно так же я не стану долго раздумывать, лишая титулов и владений тех, кто поведет себя недостойно. — Внезапно Тамир поймала предостерегающие взгляды Фарина и Айи, но большинство присутствующих встретили ее слова одобрительными криками. Она повернулась к Уне. — Что скажешь ты, леди Уна? Присоединишься ли ты к моим сторонникам?
    Уна опустилась на одно колено и протянула Тамир свой меч:
    — От всего сердца, твое высочество!
    — Значит, с этим покончено.
    Лисичка тоже опустился на колено перед ней, и она снова вынула меч из ножен и коснулась им плеча юноши.
    — Нарекаю тебя лордом… погоди, а как твое настоящее имя?
    Не успел Никидес открыть рот, как Лисичка остановил его предостерегающим взглядом и сказал:
    — Меня так долго называли Лисичкой, что для меня это имя стало настоящим. И я бы хотел оставить его, если ты не против.
    — Как хочешь, — ответила Тамир. — Нарекаю тебя лордом Лисичкой, с землями и владениями, которые будут определены позже. Леди Уна, принимаю и твою верность. Как мои компаньоны для начала вы должны заботиться о моем королевском летописце. И о себе тоже, — добавила она, с беспокойством глянув на Лисичку.
    Он чуть виновато кивнул:
    — Похоже, Билайри пока не требует меня к себе, твое высочество.
    — Вот и хорошо. Ты мне и самой пригодишься.
    Закончив с компаньонами, Тамир села в приготовленное для нее кресло и обратилась к собравшимся:
    — Друзья мои, я благодарю всех вас за то, что вы сделали. Но буду честна с вами. Я не знаю, что произойдет дальше. Скорее всего, мне придется выступить против моего двоюродного брата и всех, кто поддерживает притязания Корина на трон. Я не желаю начала междоусобицы, но все же она вероятна. И если кто-либо из вас передумал вставать на мою сторону, вы можете уйти. Никто не остановит вас. Но уходите прямо сейчас.
    Ее слова были встречены полным молчанием, никто не тронулся с места. Через мгновение-другое лорд Джорваи вышел вперед и опустился перед Тамир на колено, протягивая принцессе свой меч.
    — Я уже поклялся в верности тебе, твое высочество, поклялся на поле битвы, но теперь повторяю свои клятвы при свидетелях. Прими Колаф как твоего вечного союзника.
    — И Иллеар, — сказал лорд Киман, тоже шагая вперед и опускаясь на колено.
    Потом и остальные один за другим заново принесли ей свои клятвы верности. Никто не промолчал и не ушел.
    Тамир встала и протянула к ним руку.
    — У меня нет меча Герилейн, нет короны, но именем Иллиора и перед всеми этими свидетелями я принимаю вашу преданность, подтверждаю ваши права и считаю вас моими дорогими друзьями. Я никогда не забуду, что в тот момент, когда я больше всего нуждалась в вас, я увидела ваши знамена.
    Когда все клятвы были принесены, Тамир повернулась к старейшинам гильдий мастеровых, беспокойно ожидавшим ее внимания. Один за другим мужчины и женщины, на чьих плащах красовались знаки различных гильдий, подходили к ней, преклоняли колени и клялись в верности. Кузнецы, мясники, возчики, пекари, каменщики — казалось, им не будет конца, но Тамир была рада возможности увидеть представителей обычных горожан.
    Когда солнце уже почти добралось до вершины небосклона, Тамир повернулась к Айе и волшебникам.
    — Ваша доблесть во время сражения не будет забыта. Мои лорды и добрые горожане, я прошу вас почтить этих храбрых чародеев.
    Толпа приветствовала волшебников с разной степенью энтузиазма — кто-то поклонился, кто-то выкрикнул приветствие. Однако Тамир знала: несмотря на все то хорошее, что сделали эти волшебники, у людей остались дурные воспоминания от деяний Нирина и его Гончих; поэтому теперь многие с подозрением относились к любому волшебству. Но вообще-то у свободных волшебников Скалы никогда не было единой репутации. На каждого серьезного и влиятельного чародея вроде Айи или доброго, как Аркониэль, приходилось не меньше сотни дешевых фокусников и шарлатанов. А такие, как Нирин, и вовсе заботились лишь о собственном богатстве и все свое могущество использовали ради выгоды. И хотя даже у самой Тамир имелись основания не доверять чародеям, она все же весьма многим была обязана тем девятнадцати, которых представила ей Айя.
    Несколько волшебников были в мантиях, но большинство пришли на встречу с Тамир, одетые как купцы или не слишком важные вельможи. Были среди чародеев и такие, кто напоминал бедных путников. И по меньшей мере половина из них были ранены в сражении. Тамир обрадовалась, увидев среди волшебников светловолосого «замутнителя умов», Эйоли. Он помог ей добраться до Атийона, едва не заплатив за это своей жизнью.
    Двое из представленных ей волшебников, Дилиас и Загур, выглядели такими же старыми, как Айя. Кириар и очень красивая женщина, представленная как Элисера из Алмака, были, похоже, одних лет с Аркониэлем, хотя Тамир знала о волшебниках достаточно много, чтобы понимать: угадать их настоящий возраст так же трудно, как угадать, сколько лет жителю Ауренена.
    Последняя представленная ей женщина заинтересовала Тамир больше других. Одетая в черное, сероглазая Саруэль из Катме принадлежала к народу ауренфэйе, голову ее покрывал искусно вытканный черно-красный платок, или сенгаи. Сложная черная татуировка на лице и драгоценности говорили о принадлежности к определенному клану; но угадать ее возраст было почти невозможно, потому что ауренфэйе старились даже медленнее, чем скаланские волшебники. Поэтому любое предположение оказалось бы, скорее всего, ошибочным.
    Друг Тамир, Аренгил из Джедре, когда-то обучил ее правилам вежливости своего народа.
    — Да пребудет с тобой Аура в свете, Саруэль из Катме, — сказала Тамир, прикладывая ладонь к груди и кланяясь.
    Саруэль серьезно повторила ее жест, чуть склонив голову влево, как будто не очень хорошо слышала.
    — И во тьме, Тамир, дочь Ариани Агналейн из Скалы.
    — Я думала, все ауренфэйе покинули Эро, когда Гончие начали жечь волшебников и жрецов.
    — Я одна из тех, кого посетило такое же видение, как мистрис Айю. Аура Иллюстри, которого ты называешь Иллиором Светоносным, улыбается тебе. Твой дядя совершил страшное зло над твоей землей и плюнул в лицо нашему богу. Ты — свет, посланный для того, чтобы разогнать тьму, насланную узурпатором и его черными чародеями. Мой долг и великая честь для меня — поддерживать тебя и делать все, что в моих силах.
    — Благодарю тебя за твою поддержку и за твою мудрость. — Тамир понимала, что ауренфэйе нелегко было дать клятву верности чужачке — тирфэйе, как называли ауренфэйцы людей, обладающих коротким веком. — Мистрис Айя, как я могу вознаградить тебя и твоих друзей за службу?
    — Мы не торговцы и не наемники, твое высочество, мы пришли не для того, чтобы предъявить счет. Ты знаешь о моем видении, но ты не знаешь о том, что я сделала для воплощения этого видения в реальность. Пока ты подрастала, мы с Аркониэлем путешествовали по этой стране, разыскивая тех, кто тоже был удостоен подобного видения. Некоторые из них стоят сейчас перед тобой. Другие ждут известий, чтобы присоединиться к нам и помогать тебе. Не все они обладают большой силой, но Светоносный тем не менее призвал их на твою защиту — на защиту королевы, которая должна взойти на трон. И сейчас я перед всеми этими свидетелями говорю тебе: мы избраны Светоносным не просто для того, чтобы помочь тебе и потом уйти…
    — Примерно то же самое мы слышали и от предателя Нирина, когда он собирал свою банду, — перебил ее лорд Киман. — Он тоже утверждал, что служит трону. Я не хочу проявить неуважение к тебе, мистрис, или к кому-то из твоих друзей и вовсе не намерен обесценить ваши заслуги. Но я не единственный скаланец, кого настораживает такое количество вашей братии в одном месте сразу. — Он повернулся и отвесил Тамир низкий поклон. — Прости мне мою незатейливую речь, твое высочество, но это чистая правда.
    — Я намного лучше тебя знаю, что натворил Нирин, мой лорд. Мистрис Айя, что же ты предлагаешь?
    — Я понимаю те страхи, которые посеяли Нирин и его выкормыши, — спокойно ответила Айя. — Нам известно даже лучше, чем тебе, твое высочество, о том зле, что сеяли Гончие. — Она сунула руку в складки свободного платья и достала большую серебряную брошь с медной вставкой, изображавшей пламя Сакора. — Гончие повесили на нас вот такие бляхи.
    Остальные волшебники тоже достали свои броши и подняли их, показывая всем, кроме Аркониэля и Эйоли. На задней стороне брошей были отштампованы номера, для каждого волшебника свой. На броши Айи стоял номер 222.
    — Они занесли нас в свои конторские книги, как скотину, — сказала Айя, швыряя серебряную бляху на каменную мостовую. Другие волшебники сделали то же самое, и на камнях выросла маленькая сверкающая горка. — Каждого свободного волшебника в Эро заставили носить эти побрякушки, — с горечью продолжила Айя. — А тех, кто пытался возражать, сжигали. Среди погибших были и те, кто поклялся помогать тебе, твое высочество. Я чувствовала обжигающий огонь, когда они умирали. Нирин хотел поставить нас на место, хотел запугать нас, но вместо этого заставил меня вспомнить кое-что. Да, большинство волшебников — одиночки по своей природе, это верно, однако во времена твоих предков и в дни Великой войны многие из нас стояли рядом с королевой и сражались против пленимарцев и их некромантов. Великие летописцы того века считали, что именно волшебники остановили войну.
    Нирин и его убийцы в белых балахонах напомнили мне, чего могут добиться волшебники, объединив свои силы. И если Гончие могут создавать такое могущественное зло, разве нельзя точно так же творить добро? Я клянусь тебе нашей самой священной клятвой, твое высочество, клянусь Светом Иллиора, клянусь своими руками, сердцем и глазами, что волшебники, которые стоят перед тобой сегодня, мечтают создать союз ради блага Скалы, как в дни твоих предков, и мечтают поддержать тебя, избранницу Иллиора. Никаких других стремлений у нас нет. И с твоего позволения мы готовы продемонстрировать и нашу добрую волю, и силу объединения — перед всеми этими свидетелями.
    — Давайте.
    Все волшебники встали в круг, в центре которого оказались брошенные серебряные жетоны. Айя протянула к ним руки — металл расплавился и превратился в дымящуюся лужу. Дилиас взмахнул рукой, и на месте лужи появилась безупречная сфера.
    По команде Кириара она поднялась до уровня глаз волшебников. Загур полированной деревянной палочкой начертил в воздухе некий символ, и сфера сплющилась, превратившись в серебряное зеркало. Саруэль шагнула вперед и нарисовала в воздухе какой-то орнамент, после чего по краю зеркала появилась изысканная оправа в форме листьев в ауренфэйском стиле. И наконец Аркониэль бросил чары, открыв маленький черный портал. Зеркало исчезло в нем — и упало прямо из воздуха в руки Тамир. Металл был еще теплым.
    Тамир подняла зеркало вверх, восхищаясь тонкой работой. Переплетенные медные листья и лозы, обрамлявшие его, были так же хороши, как те изделия, что она видела в лавках серебряных дел мастеров.
    — Это чудо! — Она протянула зеркало Ки, чтобы тот тоже рассмотрел его, а потом зеркало стали передавать из рук в руки по всему двору.
    — Я рада, что оно тебе понравилось, твое высочество. Прошу, прими его как дар Третьей Орески, — сказала Айя.
    — Третьей чего? — спросил Иларди.
    — «Ореска» — ауренфэйское слово, оно означает «рожденный магом», — пояснила Айя — Магия Ауренена передалась вместе с кровью нашему народу, породив свободных волшебников, или Вторую Ореску. Наша сила не такая, как сила ауренфэйе, зачастую она меньше. Но теперь мы хотим создать новую магию и использовать ее для других целей, как вы только что видели. И поэтому мы — нечто новое, третье.
    — И твоя Третья Ореска будет служить Скале? — спросил лорд Киман.
    — Да, мой лорд. Такова воля Иллиора.
    — И вы ничего не хотите взамен? — Киман явно продолжал сомневаться.
    — Мы просим лишь доверия королевы, мой лорд, и надежного места, где мы могли бы воспитывать и учить тех, кто родился с магическим даром.
    Тамир услышала, как по толпе пронесся шелест недовольных голосов, но не обратила на него внимания, думая о тех сиротах, которых уже собрал и защищал Аркониэль — точно так же, как он и Айя защищали ее саму.
    — У вас будет такое место, пока вы преданы мне. А теперь пора подумать об Эро. Герцог Иларди, что ты можешь доложить?
    — Зимний урожай не слишком пострадал от пленимарцев, но хранилища зерна уничтожены. Если весной нечего будет сеять, к зиме может начаться голод. Но, впрочем, прямо сейчас меня куда больше тревожат болезни и кров для людей. Если люди из Эро разбегутся по другим городам, они разнесут заразу. Но ты ведь не можешь требовать от них, чтобы они вечно жили в шатрах. Необходимо помочь им, или ты столкнешься с бунтом еще до того, как по-настоящему приступишь к делу.
    — Разумеется, им необходимо помочь.
    — И они должны знать, что помощь пришла от тебя, твое высочество, — сказал Фарин. — В Атийоне есть запасы, которыми можно поделиться. Пошли туда за провиантом, одеждой и строительным лесом. Можно отправить тех, кого дризиды сочтут уже здоровыми, или их родственников. А об остальных придется позаботиться здесь.
    Тамир кивнула.
    — Отправь сообщение управляющей Атийона немедленно. Леди Лития лучше нас знает, что делать. Я также решила сделать Атийон своей новой столицей. Он надежно защищен и может приютить целую армию. И поскольку сокровищница Эро погибла, здесь мне нечего делать. Теперь о Корине. Мне необходимо знать, где он находится и можно ли вести с ним разумные переговоры. Еще мне необходимо знать, сколько волшебников ушло с Нирином. И поскольку Старый Лис держит моего кузена при себе, я не сомневаюсь в том, что он дурно влияет на принца. Джорваи, Киман, я хочу, чтобы вы организовали отряды разведчиков. Отберите ваших лучших воинов и доложите мне сегодня же днем. И еще раз спасибо всем за поддержку.
* * *
    Первая аудиенция прошла благополучно, однако оттого, что ей пришлось слишком много говорить, Тамир совершенно выбилась из сил. Конечно, ее воспитывали как молодого принца, то есть прививали умение повелевать, но все же она гораздо лучше чувствовала себя на поле боя, с мечом в руке. А ведь все эти люди просили ее не просто выигрывать сражения, но и решать судьбу их страны.
    «Столько всего, да еще надо научиться ходить в юбке!» — огорченно думала она, когда все разошлись. Для одного утра событий было более чем достаточно.
    Она поймала Ки за локоть и подтащила поближе к себе.
    — Идем, мне надо пройтись.
    — Ты хорошо справилась, — негромко сказал он, шагая рядом с ней.
    — Надеюсь, что так.
    Она решила подняться на стену, что шла со стороны залива и откуда виднелась далекая крепость. Длинный подол платья ужасно мешал карабкаться по приставной лестнице. Тамир оступилась и едва не упала на голову Ки.
    — Проклятье! Погоди-ка…
    Она покрепче встала на ступеньки, подхватила подолы платья и нижней юбки и затолкала под кожаный пояс, как учила Айя. Это помогло. К тому времени как они поднялись наверх, Тамир решила, что надо бы обзавестись специальной брошью для этой цели. У нее просто пальцы зачесались от желания взяться за инструменты и поработать над новой вещицей.
    Часовые, стоявшие наверху в карауле, уважительно кланялись, когда Тамир и Ки проходили мимо. А они некоторое время просто прогуливались по стене, а потом остановились у одной из амбразур и наклонились через парапет, наблюдая за чайками, кружившими над волнами. День был ясный, вода в солнечном свете переливалась зеленью и серебром. И когда Тамир смотрела на восток, мир казался прекрасным и свободным. Но за ее спиной все еще тлела столица, над почерневшими руинами стелился дым, а берег внизу был усеян обломками разбитых кораблей.
    — Как ты говорила о повышении за заслуги и о вознаграждении за преданность… — заговорил наконец Ки. — Люди отнеслись к этому серьезно. Они поверили, что твои обещания не пусты. Ты завоевала сердца всех воинов во дворе! И еще я видел, как Айя перешептывалась с Аркониэлем. Могу поспорить, даже на нее ты произвела впечатление.
    Тамир нахмурилась, глядя на море.
    Ки положил руку ей на плечо.
    — Я знаю, ты все еще злишься на нее, ведь они лгали тебе. Но я много думал и теперь понимаю, почему они это сделали. Я тоже злюсь на них, — продолжил он. — Больше всего, конечно, на Аркониэля, ведь его мы знали лучше других. Вот только… В общем, я все думал и думал… Тебе не кажется, что ему тоже пришлось нелегко? Я вижу, как он наблюдает за тобой и как он тобой гордится, но иногда он бывает очень грустным. Может, тебе следует простить его?
    Тамир негодующе фыркнула, передернув плечами. Желая переменить тему разговора, она дернула юбку.
    — Так тебе не кажется, что я выгляжу в этом полной дурой?
    — Ну, вообще-то мне еще нужно привыкнуть, — признался Ки.
    — И мне приходится присаживаться на корточки, чтобы пописать, — пробормотала Тамир.
    — А это больно было? Ну, я имею в виду, когда твой петушок исчез вместе с яйцами? Я чуть в обморок не упал, когда это случилось.
    При воспоминании Тамир содрогнулась.
    — Нет, больно не было, просто я не могу об этом думать. Я чувствую… ну, какую-то пустоту там. Меня даже титьки не так раздражают, как это. Как будто я стала одним из тех несчастных бастардов, которых оскопили пленимарцы!
    Ки скривился и облокотился о парапет рядом с ней, коснувшись плечом ее плеча. Тамир благодарно прислонилась к нему. Несколько мгновений они стояли молча, наблюдая за чайками.
    Потом Ки откашлялся и сказал, не глядя на нее:
    — Иллиору пришлось забрать у тебя это, но у тебя ведь там появилось… ну, то, что у девушек бывает, да? Не похоже, чтобы тебя просто превратили в евнуха.
    — Да, наверное.
    Ки вскинул брови и уставился на нее.
    — Наверное?
    — Ну, я еще по-настоящему не рассматривала, что там такое, — с несчастным видом призналась Тамир. — Мне плохо становится, как я об этом подумаю.
    Ки долго молчал, а когда Тамир наконец решилась взглянуть на него, то увидела, что он залился краской до самых ушей.
    — Что такое?
    Он покачал головой и наклонился через парапет, не глядя в ее сторону.
    — Ну же, Ки! Я ведь знаю, когда ты хочешь что-то сказать. Говори!
    — Мне это не по чину.
    — О! В первый раз слышу от тебя такое! Ну же, не молчи! В чем дело?
    — Ну… в общем… если ты там стала настоящей девушкой, тогда… — Он замолчал и покраснел еще гуще.
    — Потроха Билайри! Ки, договаривай немедленно!
    Он застонал.
    — Ладно, просто я хочу сказать, если ты стала настоящей девушкой, ты ничего не потеряла. Я имею в виду, для трах… для удовольствий. Девушки мне говорили, что они наслаждаются так же, как мужчины.
    Тамир не смела поднять на него глаза, понимая, что Ки говорит о тех девушках, с которыми проводил ночи.
    — Ну, по крайней мере, так говорили женщины моего отца, мои старшие сестры тоже, — быстро добавил Ки. — Может быть, не в первый раз и даже не во второй, но потом… Все так говорят.
    — Похоже, ты все знаешь о таких вещах, — заметила Тамир.
    Ки притих ненадолго, потом вздохнул.
    — А ты ведь никогда ничего такого не делала… как мальчик, да?
    — Нет. Меня как-то не привлекали девушки.
    Ки кивнул и снова принялся внимательно рассматривать море. Оба прекрасно знали, кто ее привлекал.

Глава 7

    Лута сидел один на дальнем от Корина и остальных конце стола, среди солдат и незнатных лордов, незнакомых ему, — это были люди, приехавшие в Сирну искать места при дворе. Но они знали, кто такой Лута, и с любопытством посматривали на него через края винных чаш; можно было не сомневаться: они пытались понять, что он делает тут, вдали от своего законного места. Возможно, они предполагали, что Лута впал в немилость, и это было близко к истине.
    Стыд и негодование горели в сердце Луты, когда он смотрел на Корина и старших компаньонов. Они весело смеялись над чем-то вместе с Нирином, только Калиэль не обращал на них внимания и угрюмо смотрел в свой кубок. Лута стал компаньоном, когда ему исполнилось восемь лет, и с тех пор каждый день верно и преданно служил Корину. И Калиэль тоже. А теперь Корин почти не разговаривал с ними обоими. И все потому, что, едва они прибыли в крепость, Калиэль в первый же день предложил, чтобы кто-нибудь из компаньонов вернулся в Эро и выяснил, что на самом деле происходит с Тобином, а Лута его поддержал.
    О Тобине постоянно ходили разные слухи: говорили, будто его семью преследует безумие, будто рядом с Тобином постоянно находится какой-то зловещий призрак, и, конечно, все сплетничали о нем и Ки. Но последняя новость вызвала полное недоумение. Они ведь много раз плавали голыми в море вместе с Тобином, и кто бы мог поверить, что он — девочка, переодетая в мужскую одежду? И теперь Лута разрывался между предположениями, что Тобин, возможно, просто сошел с ума или же внезапно оказался предателем и лжецом. Но Лута даже вообразить не мог, чтобы Тобин, которого он знал, выкинул такое. Да и Ки вряд ли стал бы поддерживать подобный фарс. Нет, в Эро действительно происходило нечто странное.
    Устав от косых взглядов соседей по столу, Лута хотел только одного: сбежать в свою комнату вместе с Бареусом или Калиэлем и напиться до бесчувствия. Но Калиэль не мог уйти от Корина, а Бареус был слишком занят, прислуживая за столом за всех оруженосцев, погибших в Эро.
    «Не много же нас осталось», — подумал Лута. Горло его внезапно перехватило, и он сделал еще глоток вина. Больше всего он грустил по Никидесу. Он был лучшим другом Луты при дворе, а теперь погиб. Бареус тоже тяжело переживал смерть Ника, и еще он тосковал по Лисичке, к которому питал особые чувства.
    Если Корин и тосковал по старым друзьям, то заливал свою тоску вином и теперь напивался каждый вечер куда сильнее прежнего, а Нирин словно даже поощрял его разгулы. И поскольку Калиэль впал в немилость, а Танила больше не было, некому стало хоть немного сдерживать Корина. Наставник Порион относился к пьянству наследника так же неодобрительно, как всегда, но мало что мог сделать, учитывая его ранг. Корин больше не был учеником старого воина. Он стал его королем.
* * *
    Странный и безрадостный двор окружал молодого короля. Корин объявил себя законным правителем Скалы и даже заставил какого-то перепуганного жреца короновать его, но они жили здесь как в изгнании, засев в уединенной крепости на продуваемом всеми ветрами перешейке.
    Во дворе крепости все еще стоял запах крови и пожарища. Преданный Тобину гарнизон пытался оказать сопротивление, но Эриус назначил Нирина лордом-протектором этих мест, а у того в крепости была наготове собственная гвардия. Люди Нирина просто перерезали защитников Сирны и открыли ворота перед Корином. Когда в ночь их прибытия Лута увидел множество скаланцев, убитых своими же сородичами, его просто вывернуло наизнанку. Среди убитых были и женщины, и даже маленький паж, лет шести от роду, не больше. Кто-то пронзил его мечом. Да что же это за воины, если они убивают детей?
    Сирна была мощным защитным укреплением, одним из самых важных в государстве. Она находилась в самой узкой части длинного перешейка, соединявшего Скаланский полуостров с богатыми плодородными землями на севере. С западной стены крепости сильный мужчина мог бы зашвырнуть камень в Осиатское море, а с восточной стены любой лучник без труда пустил бы стрелу во Внутреннее море.
    Но это означало также и то, что, с какой бы стороны ни дул ветер, он приносил с собой влагу и соль, оседавшие на всех поверхностях. Простыни всегда были сырыми, а все двери в крепости покоробились, петли работали с трудом и громко скрипели от ржавчины. И сколько бы раз Лута ни облизывал губы, они всегда были солеными. Даже в главном зале постоянно было сыро и холодно, несмотря на огонь в большом очаге и факелы, горевшие день и ночь.
    Корин теперь пьяно подшучивал над Албеном и тянулся за спиной Нирина к молодому лорду, чтобы дернуть того за ухоженные черные волосы. Албен смеялся и отталкивал руку Корина. Корин пошатнулся, сидя на скамье, и нечаянно толкнул Калиэля так, что у того выплеснулось вино из кубка. Албен повалился на Урманиса, сидевшего рядом с ним. Урманис выругался и оттолкнул его. Албен потерял равновесие и свалился со скамьи под общий хохот. Даже Старый Лис присоединился к веселью. В последнее время волшебник особенно сблизился с этими двумя и постоянно пытался обворожить Калиэля, но тот сторонился чародея.
    Луту никогда особо не интересовали ни Албен, ни Урманис. Они были слишком высокомерны и часто вели себя как последние мерзавцы. Молодые люди всегда поддерживали все прихоти и выходки Корина, даже самые подлые, и в последние дни завоевали особое расположение короля.
    А вот бедняга Калиэль — совсем другое дело. Он по-прежнему занимал свое место за столом, но между ним и Корином явно пробежала кошка. Темноглазый, золотоволосый Калиэль всегда был чем-то вроде солнышка в темных тучах дурного настроения Корина, он мог успокоить принца, удержать его от мерзкой выходки или увести в постель до того, как тот упьется до отравления. Но теперь Корин совсем не слушал старого друга.
* * *
    Днем Корин был совсем иным — возможно, потому, что был трезв. Он все так же поднимался по утрам, приветствовал встревоженных вельмож, проводил время с оставшимися компаньонами и Порионом. И не по возрасту достойно справлялся со своим горем. Меньше чем за год он потерял жену, ребенка, отца и столицу. Тех, кто не заметил его смятения на поле сражения, привлекали его горящие глаза и неизменная улыбка. Они видели в Корине повторение его отца: сильного, добросердечного, обаятельного. Вельможи, достаточно старые для того, чтобы помнить еще деда Корина, со слезами на глазах преклоняли перед ним колени, чтобы поцеловать его кольцо и коснуться эфеса великого меча, висевшего на поясе молодого короля. И временами Лута почти забывал свои сомнения.
    Однако поздно вечером в уединении собственных покоев Корин отчаянно напивался — и у него снова появлялся тот мрачный, рассеянный взгляд. Точно такими же были его глаза после их первого военного похода и еще когда по его вине все они оказались запертыми в крепости. Да, когда Корин напивался, все его страхи становились очевидными. И рядом с молодым королем всегда находился Нирин и что-то нашептывал ему.
    Все то дерьмо, что он скармливал Корину, Нирин называл «советами».
    В течение дня Нирина обычно не было видно, а Лута старался держаться подальше от чародея в любое время. Слишком часто он ощущал на себе пристальный взгляд волшебника. Все замечали, что Нирин приобрел чересчур большое влияние на Корина, что он пытается занять место его отца, — однако у Луты хватало соображения держать подобные мысли при себе.
    Те немногие лорды и офицеры, которые осмелились высказать свои мысли вслух, были уже повешены во дворе крепости, включая и красавца Фарена, молодого капитана, очень популярного среди солдат; он был из полка герцога Ветринга. Его раздувшийся труп все еще висел во дворе, медленно вращаясь под порывами никогда не утихающего ветра, и на его шее болталась дощечка с надписью. Надпись состояла из одного слова, нацарапанного крупными буквами: «Предатель».
    Один только Калиэль осмеливался еще возражать волшебнику, и Лута боялся за него. Другие тоже могли чувствовать неприязнь к Нирину, и Лута даже знал таких, но все молчали, а Калиэль был слишком горяч и предан Корину, чтобы попридержать язык. Он продолжал предостерегать друга, не обращая внимания на пьяные оскорбления, и всегда был рядом, даже если Корину того не хотелось.
    — Ты можешь оказаться в темнице, а то и пострашнее что-нибудь случится, — однажды вечером сказал ему Лута, когда они устроились вдвоем в укрытом от ветров углу крепости.
    Калиэль наклонился, приблизив губы к самому уху Луты:
    — Я просто не могу стоять в стороне и наблюдать, как эта тварь калечит его душу.
    От таких слов Лута похолодел, хотя их никто не мог слышать: Калиэлю не следовало вслух упоминать о Нирине.
    Ведь кроме немногих уцелевших Гончих и его «серых спинок» у Нирина был еще Мориэль. Мориэль, с его белесыми волосами и длинным острым носом, ужасно напоминал белую крысу, но обладал при этом холодным и алчным сердцем жабы. Он шнырял вокруг и подсматривал за всеми при дворе с тех самых пор, как его первый покровитель, лорд Орун, пытался поставить его на место Ки, сделав оруженосцем Тобина.
    Ни Тобин, ни Корин не желали иметь с ним ничего общего, однако после смерти Оруна ему удалось завоевать расположение Нирина, и теперь, похоже, не было никакой возможности избавиться от этого маленького куска дерьма. Он называл себя секретарем волшебника, и, несмотря на то, что ни на шаг не отходил от Нирина, таскаясь за ним, словно бледная тень со слезящимися глазами, он успевал оставаться соглядатаем. У него был острый взгляд и длинные уши и отвратительная привычка появляться там, где его меньше всего ожидали. Среди солдат ходили слухи, что капитана Фарена повесили именно по доносу Мориэля.
    Лута заметил его, когда Мориэль шел по стене в их сторону. Калиэль негромко фыркнул, потом наклонился вниз через парапет, словно они с Лутой просто обсуждали окрестные пейзажи.
    Мориэль подошел к ним и остановился, словно ожидая услышать приветствие. Калиэль холодно повернулся к нему спиной, Лута сделал то же самое.
    — Прошу прощения, — промурлыкал Мориэль елейным, вкрадчивым голоском, которому он научился, живя в доме лорда Оруна, — я вовсе не хотел мешать свиданию влюбленных.
    Калиэль подождал, пока Мориэль отойдет подальше, и пробормотал:
    — Грязный маленький лизоблюд! Как-нибудь я все же найду причину перерезать ему глотку.
    Лута толкнул его локтем, кивая в сторону призрачной фигуры в белом плаще, проходившей через двор прямо под ними. Невозможно было угадать, кто это — сам Нирин или один из его чародеев, но теперь любой в этой крепости мог оказаться шпионом.
    Калиэль молчал, пока волшебник не скрылся из вида. Лута заметил, что Калиэль с отсутствующим видом потирает золотое кольцо на указательном пальце правой руки. Это было кольцо с изображением ястреба, сделанное для него Тобином. Калиэль по-прежнему носил его даже здесь, точно так же, как сам Лута носил на шее сделанный Тобином амулет-лошадку.
    — Не за Скалу меня заставили сражаться, — пробормотал Калиэль.
    Лута думал, что Калиэль добавит еще: «И это не тот Корин, которого я знал», — но Калиэль просто кивнул ему и зашагал прочь.
    Не испытывая пока желания забираться в сырую постель, Лута остался на месте. Луна время от времени выглядывала из-за облаков, превращая в серебро туман, поднимавшийся над Осиатом. Где-то вдали, за беспорядочно разбросанными островами, лежали Ауренен и Гедре. Спит ли сейчас их друг Аренгил, думал Лута, или тоже смотрит на север, вспоминая их.
    Лута все еще внутренне съеживался при воспоминании о том дне, когда Эриус застал их врасплох на крыше Старого дворца, где они учили девочек сражаться на мечах. После этого Аренгила с позором отослали домой, а Уна исчезла. Свидятся ли они снова? Никто на свете не умел управляться с охотничьими птицами лучше Аренгила.
    Рассматривая звезды, Лута уголком глаза вдруг заметил на балконе башни какое-то движение. Там в окнах еще горел свет, и Лута рассмотрел высокую фигуру. Сверху на него смотрела Налия — супруга короля. Не успев подумать, он помахал ей рукой. И ему показалось, что она махнула в ответ, прежде чем исчезнуть.
    — Спокойной ночи, твое высочество, — прошептал он. По праву она оставалась принцессой, но по сути была почти пленницей.
    Лишь однажды Лута разговаривал с молодой женщиной, в день ее поспешного бракосочетания с Корином. Леди Налия не была красавицей, к тому же ее невыразительное лицо портило большое родимое пятно на щеке. Но она была хорошо воспитана и грациозна, и во всем ее облике светилась печальная гордость, задевшая Луту за живое. Никто не знал, где Нирин нашел эту девушку благородной крови, но Корин и жрецы, похоже, были довольны ее родом.
    Однако что-то настораживало. Она явно вышла замуж не по своей воле, после свадьбы ей не разрешалось покидать башню, кроме редких случаев, и по ночам вокруг башни выставляли усиленную охрану. Налия никогда не сидела рядом с Корином за столом, никогда не отправлялась вместе со всеми на верховую прогулку или на охоту, как полагалось знатной даме. Нирин утверждал, что ей небезопасно выходить из крепости, что она драгоценна как последняя истинная наследница высокого рода и что времена нынче слишком ненадежные.
    — Но разве не странно, что она даже никогда не спускается в главный зал поужинать с Корином? — спросил однажды Лута Калиэля. — Если уж ей здесь грозит такая опасность, значит, дела совсем плохи!
    — Да не в этом дело, — проворчал в ответ Калиэль. — Просто он ее видеть не может, бедняжку.
    Сердце Луты сжалось от сочувствия. Если бы Налия была пустышкой вроде первой жены Корина, он, наверное, смог бы забыть о ее заточении в башне. Но он постоянно ловил себя на том, что волнуется за Налию, особенно когда замечал ее в окне или на балконе, в то время как она с тоской смотрела на море.
    Лута вздохнул и пошел в свою комнату, надеясь, что Бареус уже согрел для него постель.

Глава 8

    Налия отпрянула от низкого парапета и украдкой бросила виноватый взгляд в сторону Томар, вязавшей в кресле у открытой двери. Она не замечала молодого человека, пока тот не помахал рукой.
    Но ведь она никого не искала взглядом. Она лишь смотрела вниз, на вымощенный булыжником двор, и снова думала: если прыгнуть, разобьется ли она сразу насмерть? Как же это просто! Низкий парапет едва доставал ей до талии. Она могла бы встать на него или просто перевалиться — и рухнуть вниз. Вряд ли у Томар хватит сил, чтобы удержать ее.
    Одно мгновение — и она навсегда освободится из этого бесчестного плена.
    Если бы лорд Лута не напугал ее, она, возможно, решилась бы уже сегодня. Но его приветливый дружеский жест заставил ее отступить от края, и теперь она беспокоилась о том, не заметила ли Томар ее резкого движения.
    Но та лишь оторвала взгляд от своего рукоделия и улыбнулась.
    — Холодный сегодня вечер, госпожа. Закрой дверь, я приготовлю тебе чай.
    Налия села к маленькому письменному столу, наблюдая за тем, как Томар хлопочет с чайным котелком, но ее мысли постоянно возвращались к Луте. Она прижала руку к груди, пытаясь сдержать слезы. «Как простой взмах руки незнакомого, по сути, человека заставил мое сердце так сильно биться?» Может, потому, что впервые за недели своего ужасного заточения она почувствовала обыкновенную человеческую доброту?
    «Если бы у меня хватило мужества снова выйти на балкон и прямо, сейчас совершить задуманное, увидел бы он? Стоит ли он по-прежнему там? И опечалит ли его моя смерть? Хоть кого-нибудь опечалит?»
    Налия сомневалась в этом. Корин, несколько слуг и стражей, которых ей позволялось видеть, и даже Нирин — все называли ее теперь супругой короля, но на самом деле она была лишь пленницей, пешкой в их игре. Как же такое могло случиться?
    Она ведь была так счастлива, пока жила в Илеаре. Но Нирин — человек, которого она называла своим опекуном, а потом и возлюбленным, — предал ее с ошеломляющей жестокостью, а теперь еще и ждет от нее благодарности.
    — Здесь гораздо безопаснее, моя дорогая, — сказал он ей, когда привез в это ужасное, пустынное место.
    Налия возненавидела крепость с первого взгляда, но старалась держаться храбро. Да и Нирин обещал, что сюда он сможет приезжать чаще.
    Но он не приехал, а несколько месяцев спустя гарнизоном словно овладело безумие. Часть солдат — с ястребами на серых плащах — напали на других стражей Сирны. Из двора крепости в ту ночь доносился ужасный шум. Налия спряталась в своей спальне вместе с кормилицей и маленьким пажом, уверенная, что наступил конец света.
    Именно в ту ночь и явился Нирин, но совсем не для того, чтобы спасти ее. Без предупреждения или объяснения он привел в ее покои незнакомого молодого человека — с пустыми глазами, неопрятного, пропахшего кровью, потом и вином.
    Нирин, который играл с ней, когда она была ребенком, учил премудростям любви и заставил забыть о ее неказистом отражении в зеркале, — этот человек… нет, это чудовище просто улыбнулось со словами: «Леди Налия, позволь представить тебе твоего будущего мужа».
    Она рухнула на пол без чувств.
    Когда сознание вернулось к ней, она лежала на своей кровати, а принц Корин сидел рядом и рассматривал ее. Должно быть, он не сразу заметил, что девушка очнулась, и она успела заметить отвращение на его лице, хотя это выражение тут же исчезло. Как посмел этот грязный, отвратительный чужак, вторгшийся в ее спальню, так смотреть на нее!
    Они были одни, и она закричала и отпрянула от него, думая, что он хочет ее изнасиловать.
    Но Корин, к его чести, был с ней добр.
    — Я ни разу в жизни не брал женщину силой, — сказал он.
    Налия поневоле заметила, что под коркой запекшейся крови и грязи скрывается красивое лицо.
    — В тебе течет королевская кровь. Я не хочу тебя бесчестить.
    — Тогда чего ты хочешь? — чуть слышно спросила она, натягивая одеяло до самого носа.
    Корин как будто смутился при этом вопросе. Возможно, он думал, что холодное представление Нирина уже само по себе было объяснением.
    — Мой отец, король, умер. Теперь король я. — Он взял ее руку в свои грязные ладони и безуспешно попытался выдавить из себя улыбку. Взгляд молодого человека не отрывался от яркого родимого пятна, похожего на лужицу пролитого вина: пятно стекало от уголка ее рта к плечу. — Мне нужна супруга. Ты родишь наследников Скалы.
    Налия рассмеялась ему в лицо. Она только и смогла вымолвить в ответ: «А Нирин не возражает?» Сбитая с толку, девушка не могла осознать, что ее любовник и защитник предал ее.
    Корин нахмурился.
    — Когда лорд Нирин защищал и прятал тебя, он руководствовался пророчеством, чтобы ты могла исполнить свое предназначение.
    «Но он был моим любовником! Он обладал мной бесчисленное множество раз!» Налия пыталась выкрикнуть это в лицо Корину, думая, что это единственный способ спастись от чудовищного бесчестья. Но не смогла выговорить ни слова, даже шепотом. Ледяной холод сковал ее губы, пополз к горлу, потом охватил ее сердце и живот и наконец пролился в ноги, где на мгновение превратился в нечто горячее — как поцелуй раскрытых губ возлюбленного. Налия задохнулась и покраснела, но язык все так же не повиновался ей. На нее явно были наложены какие-то чары. Но как? И кем?
    Неправильно ее поняв, Корин поднес руку Налии к губам. Его шелковистые черные усы коснулись ее кожи, и это было совершенно не похоже на прикосновение медной бороды Нирина.
    — Мы поженимся по всем правилам, моя госпожа. Завтра я приду к тебе со жрецами.
    — Завтра? — выдохнула Налия. Голос вернулся к ней, хотя и звучал очень слабо. — Так скоро?
    — Времена нынче неспокойные. Позже, когда все утрясется, мы, возможно, устроим настоящий свадебный пир. А пока главное, чтобы наш ребенок имел все законные права.
    «Наш ребенок». Так, значит, она была всего лишь королевской племенной кобылой. Впервые за свою не слишком долгую жизнь Налия почувствовала, как в ней закипает настоящий гнев.
    «Твой друг Нирин столько раз лежал в моей постели, что мне и не счесть!» Как ей хотелось выкрикнуть в лицо Корину, но снова ледяной холод сковал ее губы и остановил дыхание. Она прижала ладонь к безмолвному рту, и слезы разочарования хлынули из ее глаз.
    Корин отнес ее состояние на свой счет, и Налия увидела в его темных глазах искреннее сочувствие.
    — Пожалуйста, не плачь, госпожа. Понимаю, все это очень неожиданно. — Он встал и брякнул, добавив еще больше горечи в ее сердце: — Я тоже не свободен в своем выборе. Но мы должны думать о Скале.
    Оставшись одна, Налия укрылась одеялом с головой и зарыдала. У нее не было ни родных, ни защитников, ни друзей, к которым она могла бы обратиться за помощью.
    В ту ночь она долго плакала, прежде чем наконец заснула на мокрой насквозь подушке. На рассвете она проснулась, в комнате никого не было, а слезы иссякли.
    Налия подошла к восточному окну и посмотрела на медленно светлеющее небо над Внутренним морем. Стражники с красными ястребами на плащах стояли в карауле на стенах внизу, а живые птицы свободно парили вдалеке в потоках утреннего ветра.
    «А я никогда не была свободной», — осознала вдруг Налия. Ложь, подлая ложь окружала ее всегда, а она верила всему, счастливая, обманутая дурочка. Гнев, охвативший ее прошлой ночью, вернулся с новой силой. Если ей некого позвать на помощь, значит, она должна сама о себе позаботиться. В конце концов, она давно не ребенок. И не позволит дурачить себя.
    Вене и Алину пока не позволили вернуться, так что Налия оделась сама и направилась к письменному столу. Если она не в силах сказать принцу правду, она напишет ему письмо.
    Но тот, кто заколдовал ее, был весьма умен. Рука Налии застывала над листом бумаги, а чернила на пере высыхали при каждой новой попытке написать хоть слово. С испуганным вскриком Налия отшвырнула перо и отошла от стола. С самого раннего детства Нирин часто рассказывал ей истории о могущественной магии, но сама она никогда не видела ничего более впечатляющего, чем обыкновенные фокусы на праздничных представлениях. А теперь она почувствовала силу проклятия на себе. Налия снова попыталась произнести нужные слова — здесь, в тишине собственной спальни, в полном одиночестве: «Король Корин, я не девственница!» Но ни слова не сорвалось с ее губ. Она опять подумала о том странном ощущении, которое захватило ее, когда она пыталась сказать Корину правду… и как это ощущение пронеслось по всему ее телу…
    — Ох, Дална! — прошептала она, опускаясь на колени. Сунув дрожащие пальцы под рубашку, она ощупала себя… и в ужасе всхлипнула. — Создатель, пожалей меня!
    Она действительно была проклята, она снова стала девственницей. Вот тогда-то она и подумала в первый раз о том, чтобы выйти на балкон и прыгнуть вниз.
    Старая кормилица и паж так и не вернулись, вместо них к ней приставили старую морщинистую Томар, чтобы та служила Налии и составляла ей компанию.
    — Где мои слуги? — гневно спросила Налия.
    — Я ничего не знаю о других слугах, твое высочество, — ответила старуха. — Меня привезли из деревни и велели служить важной госпоже. С тех пор как умерла моя мистрис, я ничем таким не занималась, но пока еще могу латать белье и заплетать косы. Ты ведь позволишь мне расчесать твои чудесные волосы, правда?
    Томар оказалась доброй, спокойной и аккуратной, в ней не было ничего такого, что могло бы вызвать неприязнь, однако Налия хотела видеть своих прежних слуг. Она терпеливо вынесла причесывание, а потом села у окна, пытаясь понять, что происходит внизу. Она видела, как во дворе собирались всадники, потом услышала, как они умчались куда-то.
    — Ты знаешь, что там случилось? — спросила она наконец Томар, потому что больше поговорить было не с кем.
    — Эро пал, а какой-то предатель осмелился заявить права на трон, твое высочество, — пояснила Томар, рассматривая кружевное полотнище, очень напоминавшее фату.
    — Ты знаешь лорда Нирина?
    — А как же, он королевский чародей.
    — Чародей?!
    На мгновение Налии показалось, что ее сердце остановилось. Чародей! И настолько могущественный, что служит самому королю!
    — О, да! Он спас жизнь короля Корина в Эро и увез его до того, как пленимарцы смогли захватить его величество в плен.
    Налия подумала над этим, сложив вместе слова Томар и появление грязного всклокоченного человека в своей спальне прошлой ночью. «Да он просто сбежал, этот мой новый король. Потерял столицу и сбежал. И кроме меня, жены ему не найти!»
    Эта горькая мысль, как ни странно, пролилась бальзамом на ее раны. Налия нашла в себе силы не закричать и не броситься на Нирина, когда позже тем утром он пришел к ней, чтобы проводить к жрецу.
    У нее не было настоящего подвенечного платья. Она просто надела лучшее из того, что у нее было, и наспех приколола к волосам фату, которую сделала для нее Томар. Даже венка свадебного не было. Томар принесла ей скромный веночек, сплетенный из колосьев пшеницы.
    Ни веселых гостей, ни музыкантов тоже не пригласили на эту свадьбу. Люди, вооруженные мечами, проводили ее в просторный зал. Через узкие окна струился полуденный свет, но от этого тени становились лишь темнее и гуще. Когда глаза Налии привыкли к полутьме, она увидела, что гостями на ее свадьбе были солдаты и слуги. Жрец Далны стоял у очага, а рядом с ним собрались несколько молодых вельмож, компаньоны.
    У Налии не было отца, который повел бы ее к алтарю, поэтому замуж ее выдавал Нирин, и ей оставалось лишь повиноваться. Когда слова благословения были произнесены и Корин снял со своего пальца драгоценное кольцо и надел его на палец Налии, она поняла, что стала его законной супругой, принцессой Скалы.
    Позже, когда начался скудный пир, ей представили компаньонов. Лорд Калиэль был высок и светловолос, с добрым и немного печальным лицом. Лорд Лута оказался почти мальчиком, неуклюжим и немного наивным, но с такой открытой улыбкой, что Налия невольно улыбнулась в ответ. Его оруженосец, кареглазый Бареус, был таким же симпатягой, как его господин. А вот двое остальных компаньонов, лорд Албен и лорд Урманис, в точности соответствовали ее представлениям: красивые и надменные, они даже не пытались скрыть отвращения, которое чувствовали при взгляде на ее некрасивое лицо. Даже оруженосцы у них были высокомерными.
    Наконец Корин представил ей своего наставника в боевом мастерстве, седого старого воина Пориона. Этот человек держался вежливо и уважительно, но сам больше напоминал простого солдата, хотя Корин и обращался к нему с предельным почтением. Все эти люди, как и волшебники Нирина, казались довольно странным окружением ее молодого мужа. Налия размышляла об этом, вяло ковыряя ножом кусок жареной баранины.
    Когда обед закончился, Налия снова осталась одна в башне до самой ночи. Томар умудрилась отыскать в этом ужасном месте ароматические масла и духи. Она приготовила брачное ложе Налии, а потом исчезла.
    Налия лежала неподвижно, как труп. Она не обманывала себя и ясно осознавала свой долг. Однако, когда дверь наконец открылась, вошел не Корин, а Нирин. Он встал возле кровати.
    — Ты! — прошипела Налия, сжимаясь под одеялом. — Ты подлый изменник! Предатель!
    Нирин улыбнулся и сел на край кровати.
    — Ну-ну… Стоит ли так разговаривать со своим покровителем, дорогая?
    — Покровителем? Да как у тебя язык поворачивается говорить такое! Если бы у меня был кинжал, я бы вонзила его тебе в сердце, чтобы ты почувствовал хоть часть моей боли!
    Нирин покачал головой, и его рыжая борода блеснула в свете свечей. А ведь когда-то этот цвет казался ей прекрасным!
    — Я спас тебе жизнь, Налия, ты ведь должна была умереть во время королевских чисток. Твоя мать и весь ее род были убиты, но я защитил и вырастил тебя, и теперь ты стала супругой короля. Твои дети будут править Скалой. Разве это предательство?
    — Я любила тебя! Доверяла тебе! Как ты мог… я поверила, что ты мой возлюбленный, хотя ты даже не думал оставаться со мной!
    Она уже плакала и ненавидела себя за слабость.
    Нирин протянул руку и пальцем поймал одну из ее слезинок. И поднес каплю к свече, восхищаясь ею, как редкой драгоценностью.
    — Должен признаться, я проявил небольшую слабость. Но ты была такой милой, такой привлекательной малышкой… И если бы Корин нашел себе подходящую невесту, то — кто знает? Я мог бы приберечь тебя для себя.
    И снова гнев осушил ее слезы.
    — Как ты смеешь говорить обо мне так, словно я твоя охотничья собака или лошадь! И это все, что я для тебя значила?
    — Нет, Налия, — нежно произнес он, наклонился и обхватил ладонями ее лицо, и она невольно отозвалась на знакомую ласку. — Ты — будущее, моя маленькая птичка. Мое. Будущее Скалы. Через тебя с помощью семени Корина я верну покой и порядок в этот мир.
    Налия недоверчиво уставилась на него, когда он поднялся, чтобы уйти.
    — И ты знал все это, когда нашел меня, осиротевшего младенца? Но как?
    Нирин улыбнулся — и от его улыбки сердце Налии пронзило холодом.
    — Я великий волшебник, моя дорогая, мне благоволят боги. Они много раз показывали мне это в видениях. Это твоя судьба, твое предназначение.
    — Волшебник! — Она бросилась за ним, когда Нирин уже подходил к двери. — Скажи, так это ты наложил на меня чары и сделал опять девственницей?
    На этот раз его улыбка сказала ей все.
* * *
    Немного позже к ней явился Корин, от него пахло вином так же, как в ночь их первой встречи, но на этот раз он был чистый. Даже не взглянув на нее, он разделся догола, предъявив ее взгляду красивое молодое тело, но явно не горящее желанием. Он постоял немного возле кровати, потом задул свечу и лег на Налию, накрывшись сверху простыней. Он не потрудился даже поцеловать ее, а просто задрал на ней ночную рубашку и принялся тереться об нее бедрами, чтобы заставить свой орган действовать. Нащупав груди Налии, он погладил их, потом еще немного поерзал, неловко пытаясь доставить ей хоть немного удовольствия и дать время подготовиться.
    Налия была благодарна темноте за то, что ее молодой муж не мог видеть ее стыда, слезы гнева сползали по ее щекам. Не желая выдавать себя, она закусила губы и сдержала дыхание. Она изо всех сил сопротивлялась воспоминаниям о нежной любви, ныне угасшей навеки.
    Налия вскрикнула, когда Корин нарушил ее фальшивую девственность, но усомнилась в том, что Корин это заметил или что его вообще это волновало. Ее новый муж, похоже, очень спешил; впрочем, и ей тоже хотелось, чтобы все поскорее кончилось. А когда его семя наконец пролилось в нее, с губ Корина сорвалось другое имя: Алия. Налии показалось, что Корин всхлипнул, когда сделал свое дело, но он скатился с кровати и ушел, прежде чем она разобралась, так ли это было действительно.
    Так и закончилась первая брачная ночь супруги короля Скалы.
* * *
    Воспоминания о той ночи обжигали Налию стыдом и гневом, зато ее утешало кое-что другое: ее обидчики не получили того единственного, что им было нужно от нее. Лунные кровотечения продолжали приходить в срок. Ее утроба оставалась пустой.

Глава 9

    Вопреки собственным намерениям, Тамир уже потеряла надежду в ближайшее время отправиться в Атийон. Слишком много дел оставалось в Эро.
    Весенние дожди продолжались. Дорожки между рядами наскоро выстроенных хижин и шатров зачастую больше напоминали канавы, чем тропы. Не было времени разделить город на районы. Знатные люди, которым настолько не повезло, что у них не оказалось поместий, куда можно было бы уехать, вдруг обнаружили, что вынуждены жить бок о бок с семьями торговцев или полуголодных нищих, сумевших добраться сюда в надежде на щедрость королевы.
    От рассвета и до заката Тамир либо занималась делами двора, либо сидела в седле. И зачастую ела прямо на ходу, довольствуясь куском хлеба и мяса.
    Во всем этом было одно явное преимущество: никто не пытался заставить ее носить платье за стенами дома Иларди. Выйдя за порог, она была вольна нестись куда угодно в воинских башмаках и бриджах.
* * *
    Из Атийона прибыли наконец первые припасы, целый караван привела леди Сира, которую леди Лития назначила своей помощницей.
    Когда караван еще только приближался к поселению беженцев, Тамир вскочила в седло и отправилась навстречу.
    — Твое высочество! — Сира присела в реверансе, потом четко доложила о доставленном из Атийона грузе. — Я привезла холст, одеяла, эль, муку, соленую баранину, сушеную рыбу, сыр, сухие бобы, дрова и целебные травы. Следом везут другие припасы. Леди Лития устроила временные прибежища в городе и во дворах крепости — для тех, кого ты туда отослала.
    — Спасибо. Я знала, что она все сделает лучшим образом. — Тамир достала из рукава туники пергамент с печатью и протянула леди Сире. — Я отвожу сто акров пустоши между северной стеной и морем под расширение города. Люди могут строиться и селиться там и платить налоги замку. Передашь ей этот указ.
    — Да, твое высочество. Но значит ли это, что ты решила не восстанавливать Эро?
    — Дризиды говорят, что земля и источники сильно заражены. На их очистку потребуется больше года. А все жрецы в один голос твердят, что здешняя земля проклята. Мне даже посоветовали сжечь все, что осталось, чтобы очистить местность. У Скалы должна появиться новая столица, более укрепленная. Пока это будет Атийон.
    — Ага, будет, если мы заставим тебя туда отправиться, — пробормотал Ки, и кто-то из компаньонов хихикнул.
    Весть о прибытии каравана быстро разнеслась между хижинами, и возле обоза собралась большая толпа. На лицах Тамир заметила не только выражение благодарности, но и гнев, жадность, нетерпение и отчаяние. Около восьми тысяч осталось без крова, и это не считая солдат; среди беженцев то и дело вспыхивали жестокие стычки. Ежедневно бейлифы представляли ей донесения о кражах, изнасилованиях и прочих преступлениях. Поскольку законы никто не отменял, Тамир отдавала приказы о повешении в таком количестве, что сама не решалась как следует задуматься об этом, — но ничего другого в такой ситуации просто не оставалось.
    К тому же им выпала лишь временная передышка, постоянно напоминала себе Тамир. Та часть зимнего урожая, что не погибла от вредителей и болезней, могла вот-вот погибнуть, если все не будет вовремя убрано с полей, а весенний урожай подоспеет еще не скоро. К зиме люди должны иметь и пищу, и надежный кров, иначе смерть унесет еще тысячи и тысячи.
* * *
    Как ни уставала Тамир, она лишь радовалась, занимаясь делами дни напролет. Это давало ей предлог не встречаться с волшебниками и не думать о том, что принесет с собой ночь.
    Днем Брат оставлял ее в покое, но с наступлением темноты гневный дух являлся в ее комнату или в ее сны, требуя правосудия.
    И что было еще хуже — после нескольких неловких и почти бессонных для них обоих ночей Ки перебрался спать в гардеробную комнату при ее спальне. Он ничего не сказал, просто молча устроился там. И еще время от времени он просил разрешения отправиться на верховую прогулку после ужина — без нее. Прежде он никогда не нуждался в одиночестве. Тамир гадала, не ищет ли он себе какую-нибудь девушку — настоящую девушку, горько уточняла она в мыслях, — чтобы поразвлечься с ней.
    Ки обращался с ней точно так же, как и всегда, но что-то неуловимо изменилось в их отношениях, и не было смысла не замечать этого. Когда Ки вечером уходил в свою маленькую комнатку, он оставлял дверь открытой, но с таким же успехом он мог уехать хоть в Атийон.
    Тот вечер ничем не отличался от других. Ки выглядел вполне счастливым, когда вместе с Тамир и другими компаньонами играл в бакши, но немного погодя вдруг извинился и ушел. Следом за ним ускользнул Лисичка, как иногда это делал. Тамир ужасно хотелось спросить, куда отправился Ки, но гордость заставила ее промолчать.
    — В конце концов, я ведь ему не жена, — проворчала она себе под нос, возвращаясь в спальню.
    — Что ты говоришь, твое высочество? — спросила Уна, оказавшаяся гораздо ближе, чем думала Тамир.
    — Ничего, — огрызнулась Тамир, смутившись.
    Балдус уже все приготовил ко сну. И с ожидающим видом заглянул за спину Тамир, когда та вошла в комнату. «Ждет Ки», — сердито подумала она.
    Уна помогла ей снять ободок с головы и башмаки, а Балдус повесил ее перевязь с мечом на вешалку вместе с кольчугой и латами.
    — Спасибо. С остальным я справлюсь сама.
    Но Уна не спешила уходить, она явно хотела что-то сказать.
    Тамир вскинула брови:
    — Ну? В чем дело?
    Уна замялась, бросив быстрый взгляд на мальчика. Потом, подойдя ближе к Тамир, тихо сказала:
    — Ки… Знаешь, он ушел не для того, чтобы поискать подругу.
    Тамир поспешно отвернулась, чтобы Уна не заметила, как вспыхнули ее щеки.
    — Откуда ты знаешь?
    — Я нечаянно слышала, как Фарин поддразнивал его на днях. Ки просто разъярился из-за того, что Фарин вообще мог предположить такое.
    — Неужели это так заметно? Наверное, все мои компаньоны сейчас только и сплетничают обо мне, — с несчастным видом сказала Тамир.
    — Нет. Просто я подумала, тебе станет немного легче, если ты узнаешь правду.
    Тамир со стоном села на кровать и закрыла лицо руками.
    — Как же мне не нравится быть девушкой! Ничего хорошего в этом нет.
    — Очень даже есть. Ты просто еще не привыкла. А вот когда выйдешь замуж и начнешь рожать детей…
    — Детей?! Потроха Билайри! — Тамир попыталась представить себя с огромным животом и заскрежетала зубами.
    Уна рассмеялась.
    — Королева не может только вести войны и произносить речи. Тебе понадобится наследник, а то и не один. — Уна помолчала. — А потом ты узнаешь, как…
    — Спокойной ночи, Уна! — решительно оборвала ее Тамир, снова залившись краской.
    Уна мягко засмеялась.
    — Спокойной ночи.
    После такого разговора Тамир только обрадовалась бы появлению Брата. Уж лучше с ним повидаться, чем сидеть в одиночестве с подобными мыслями. Отправив Балдуса на его тюфяк, она переоделась и села в кресло у очага с кубком вина в руке.
    Ну да, разумеется, любая королева должна иметь детей. Если она умрет, не оставив преемника, страна окажется ввергнутой в хаос, группировки соперников начнут добиваться установления нового порядка наследования престола. И в то же время, когда Тамир пыталась вообразить, как она ложится в постель с Ки… или с кем-то еще ради продолжения рода, ее охватывали очень странные чувства.
    Конечно, она знала, чем занимаются мужчины и женщины в постели. Именно Ки первым просветил ее на этот счет, и уже давно, когда он говорил еще не как придворный, а как настоящий безземельный рыцарь, объяснил простым и грубым языком. Теперь Тамир хотелось смеяться над такой усмешкой судьбы.
    Она допила вино, ощущая, как разливается тепло в теле. Потом, убаюканная мерным гулом волн под окном, она расслабилась и задремала. И тогда, в полусне, ей вспомнилось то, что когда-то рассказывала ей Лхел. Да, Лхел говорила о некоей особой силе, заключенной в женском теле, в приливах и отливах крови, что следуют за лунными фазами.
    Накануне у Тамир снова началось кровотечение, и она долго проклинала неизбежные неудобства и внезапные приступы боли, вспыхивавшие в ее животе. Это была одна из самых жестоких шуток судьбы, вроде того, что ей теперь приходилось писать, сидя на корточках. Но в бесцеремонных словах Уны была правда. За всем этим скрывалась некая цель.
    Но все равно мысль об огромном животе под туникой тревожила Тамир.
    Балдус пошевелился и тихонько всхлипнул во сне. Она подошла к нему, натянула одеяло на плечи мальчика, потом всмотрелась в его лицо, такое невинное во сне. Каково это будет, думала она, смотреть на собственного ребенка? Будут ли у него такие же синие глаза, как у нее?
    «Или карие?»
    — Проклятье! — пробормотала она и решила налить себе еще вина.
* * *
    Скакун, которого Ки взял в конюшне, стремительно рванулся сквозь облако едкого дыма, принесенного ветром с обугленных развалин возле разрушенных северных ворот. Лисичка, скачущий позади, придержал своего жеребца, нервно всматриваясь в темноту площади, которую они объезжали.
    — Эй, потише! — Ки похлопал жеребца по шее, успокаивая.
    Он поправил пропитанную уксусом повязку, закрывавшую его рот и нос. Каждый, кто отправлялся к городским развалинам, обязан был надевать такую повязку, чтобы защититься от болезни. Ки знал, что бессмысленно рискует, забравшись сюда. Предполагалось, что он помогает бороться с мародерами, и он действительно убил нескольких, но, по правде говоря, его просто тянуло в город снова и снова, хотелось увидеть знакомые места. Но когда он проезжал мимо гостиниц, театров и таверн, в которых так часто бывал вместе с Корином, его сердце лишь сильнее болело…
    Отвратительный запах уксуса бил в нос, но он был намного лучше вони, все еще наполнявшей улицы и переулки. В воздухе висел тошнотворный запах гниющей плоти, пожарищ и нечистот, смешиваясь с ночными испарениями, поднимавшимися из засоренных сточных канав.
    За целый час блужданий по городу они с Лисичкой не встретили ни единой живой души. Лисичка держал наготове меч, а его глаза над повязкой смотрели внимательно и настороженно.
    На улицах все еще валялись трупы. Несколько уцелевших похоронщиков день и ночь грузили на телеги черные раздувшиеся тела и увозили их на площадки для сожжения. Многие трупы были уже наполовину съедены собаками, свиньями или крысами. Лошадь Ки снова испуганно шарахнулась — на этот раз ее напугала огромная крыса, метнувшаяся в ближайший переулок; крыса тащила в зубах нечто похожее на детскую ручонку.
    Пожары в столице были столь яростными, что даже спустя две недели кое-где под руинами тлели угли, тая смертельные ловушки для грабителей или несчастных домовладельцев, пытавшихся спасти хоть что-нибудь из своего скарба. Наверху на фоне звезд вырисовывались черные провалы вокруг Нового дворца, обозначая те места, где еще недавно красовались величественные дворцы и изящные особняки знати. Да, вокруг царило уныние, но оно вполне соответствовало настроению, что мучило Ки в последние недели.
    — Пора возвращаться, — пробормотал наконец Лисичка сквозь повязку, закрывавшую лицо. — Я вообще не понимаю, зачем ты тут болтаешься. Здесь просто ужасно.
    — Ну так возвращайся. Я тебя не просил ехать со мной. — Ки тронул коня с места.
    Лисичка последовал за ним.
    — Ты уже столько ночей не спишь, Ки.
    — Я сплю.
    Он огляделся по сторонам и обнаружил, что они находятся во дворе театра. Некогда знакомые места выглядели теперь как пейзаж из ночного кошмара. Ки даже почувствовал себя призраком вроде Брата. «Но лучше уж здесь бродить, чем метаться в одинокой постели», — с горечью подумал он.
    Днем было полегче. Тамир по-прежнему отказывалась постоянно носить женскую одежду, и иногда Ки казалось, что он видит Тобина. Но во сне ему снились печальные глаза Тобина на незнакомом лице.
    Поэтому, не в силах бороться с горькими видениями, он, как и в прошлые ночи, умчался в сожженный город. Лисичка навязался ему в попутчики без приглашения. Ки не знал, то ли Тамир приказала ему присматривать за своим оруженосцем, то ли юноша сам решил взять на себя такую обязанность. Может, это было просто привычкой, еще с тех пор, как он был оруженосцем. Но как бы то ни было, в последние ночи Ки не удавалось сбежать одному. Конечно, он не мог сказать, что Лисичка был неприятным спутником, нет. Он почти не разговаривал, не мешая Ки погружаться в мрачные мысли, что по-прежнему преследовали его, как он ни старался их отогнать.
    «Как же я ничего не замечал все эти годы? И как Тобин мог скрывать от меня такую тайну?»
    Эти два вопроса постоянно жгли его разум, хотя Ки провалился бы сквозь землю от стыда, если бы произнес их вслух. Конечно, страдания Тобина были несравнимо сильнее. Он… то есть она несла бремя своей тайны в одиночку ради спасения всех. Аркониэль устроил все весьма умно.
    Все вокруг, даже Фарин, приняли перемену довольно легко. И только Лисичка, похоже, понимал его по-настоящему. Ки видел это во взгляде своего молчаливого друга. Ну, в определенном смысле они ведь оба потеряли своих лордов.
* * *
    Когда Ки прокрался в спальню, Тамир не спала. Она тихо лежала под стеганым одеялом, всматриваясь в его лицо в слабом свете ночника, когда он шел к гардеробной. Ки выглядел усталым и печальным, таким она никогда не видела его днем. Тамир ужасно хотелось окликнуть его, пригласить в слишком большую кровать. Почему Ки должен страдать из-за своей верности, это несправедливо. Но прежде чем она набралась храбрости и успела поправить неудобную влажную повязку между ногами, он уже исчез. Тамир слышала, как он раздевается, как скрипнули веревки его кровати.
    Она повернулась на бок, наблюдая за тенями, которые бросала сквозь открытую дверь его свеча. И думала, не лежит ли и Ки без сна, не смотрит ли и он на эти тени?
* * *
    На следующее утро Ки зевал за столом и выглядел необычно бледным и утомленным. После завтрака Тамир все же собралась с духом и отвела его в сторону.
    — Может, ты хотел бы, чтобы на ночь со мной оставалась Уна вместо тебя? — спросила она.
    Ки искренне удивился.
    — Нет, что ты! Конечно нет!
    — Но ты не спишь! Откуда у тебя возьмутся силы защищать меня? Что не так, Ки?
    Он лишь пожал плечами и улыбнулся:
    — Дурные сны. Мне было бы намного спокойнее, если бы ты перебралась в Атийон, вот и все.
    — Ты уверен?
    Она подождала, давая Ки возможность высказаться. Ей всем сердцем хотелось этого, даже если она и не желала услышать то, что он мог сказать, — но он лишь улыбнулся и легонько хлопнул ее по плечу, и оба они оставили свои мысли при себе.

Глава 10

    Нирин стоял на стене крепости, наслаждаясь влажным ночным воздухом. Корин только что снова поднялся в башню к Налии. И Нирин видел, как в окне ее спальни погас свет.
    — Потрудись как следует, мой король, — прошептал чародей.
    Он уже снял с Корина отравляющие плод чары, и юноша должен был подарить Налии здорового ребенка. Наконец-то настало избранное Нирином время, когда предстояло зачать истинного наследника Скалы.
    — Господин? — Мориэль возник возле его локтя бесшумно, как всегда. — Ты как будто доволен чем-то.
    — Так и есть, мой мальчик.
    Да, этот парнишка оказался весьма полезным приобретением. При всех своих грехах старый мерзкий педераст Орун отлично воспитал Мориэля, научил его вынюхивать, высматривать и продавать свою преданность. Нирин мог позволить себе платить, к тому же он хорошо знал, в какой мере можно доверять юноше. Впрочем, он наложил на юного Мориэля особые чары, так что теперь парень ревностно старался заслужить его благоволение.
    — Ты присматривал за тем новым лордом, как я просил? За тем, что прибыл вчера?
    — Герцог Орман. Да, мой господин. Он, похоже, вполне согласен с королем. А вот герцог Сирус опять жалуется, что Корин как будто даже и не собирается выступать против узурпатора.
    Мориэль никогда не называл Тобина по имени. На то имелись личные причины, хотя Тобин был не единственным компаньоном, против кого Мориэль затаил злобу.
    — А как поживает лорд Лута?
    — Надутый, как всегда, и постоянно таскается за лордом Калиэлем. Вчера вечером я снова видел, как они шептались на стене. Им не слишком нравятся перемены. Они думают, ты сбиваешь с пути короля Корина.
    — Это мне прекрасно известно. Мне нужны от тебя прямые доказательства измены. Верные доказательства. Иначе Корин просто не станет ничего предпринимать.
    Юноша приуныл.
    — Да ведь все скрывают. А еще что-нибудь я могу для тебя сделать, мой господин?
    — Нет, отправляйся спать. Постой-ка, Мориэль!
    Юноша остановился, его бледное трусливое лицо выражало неуверенность.
    — Ты уже не раз доказал, что можешь быть очень полезен. Я полагаюсь на тебя, и ты это знаешь.
    Мориэль заметно просветлел.
    — Спасибо. Спокойной ночи, мой господин.
    «Ну-ну, — думал Нирин, провожая Мориэля взглядом. — Похоже, у тебя все же есть характер. А я-то думал, Орун давно выбил из тебя всю волю. Да, полезный юноша».
    Нирин вернулся к созерцанию ночи. Небо было чистым, а звезды светили так ярко, что небосвод приобрел цвет индиго.
    Волшебник прогуливался по стене, и караульные почтительно приветствовали его. Многие из них были его собственными гвардейцами, а воины других отрядов благоразумно проявляли должную почтительность. Нирин уже коснулся умов нескольких капитанов и не раз нашел плодородную почву, щедро засеянную страхами и сомнениями, которыми он мог управлять по собственному желанию. Даже в мысли наставника Пориона оказалось удивительно легко проникнуть; впрочем, тут за Нирина всю работу сделало несокрушимое чувство долга капитана по отношению к Корину. В разум Пориона вмешиваться было просто ни к чему.
    Наставник самого Нирина, Кандин, давным-давно объяснил ему, что величайший дар таких волшебников, как Нирин, заключается в умении заглядывать в сердца обычных людей и воздействовать на скрытые в них слабости. Пороки и изъяны Корина были для Нирина открытой дверью, через которую он свободно входил в ум молодого короля, несмотря на то что юноша испытывал к волшебнику сильную неприязнь. Нирин лишь выжидал удобного момента, когда было бы легче всего воздействовать на Корина. Первые осторожные шаги он начал делать в последний год жизни старого короля, когда Корин уже запутался в сомнениях, пьянстве и проститутках.
    В первые дни после смерти Эриуса, когда принц пребывал в растерянности и тоске, Нирин воспользовался смятением юноши и вполз в его сердце так же легко, как в свое время вполз в сердце его отца.
    Впрочем, с Эриусом все было не так просто. Король был человеком чести и сильной личностью. И лишь когда его разум начало разъедать безумие, Нирин смог утвердиться в нем.
    А вот Корин всегда был слаб и переполнен страхами. Когда принц был еще ребенком, Нирину приходилось использовать магию, но позже ему хватало лишь нескольких тщательно подобранных слов и искусной лести — это действовало ничуть не хуже чар. К тому же предательство любимого кузена Корина окончательно облегчило работу волшебника.
    Оглядывая темную крепость, Нирин раздувался от гордости. Все это было делом его рук, так же как сожжение жрецов Иллиора и изгнание бессчетного числа упрямых лордов. Особое наслаждение ему доставляло унижение высокородных господ и знатных дам. Он упивался страхом, который вызывал в других, и ничуть не тревожился из-за того, что его ненавидело множество людей. Их ненависть была настоящей оценкой его успехов.
* * *
    Нирин родился не в знатной семье, его родители служили в королевском дворце. И когда он впервые появился при дворе, находилось немало желающих напомнить ему о его низком происхождении. Однако, когда Нирин завоевал расположение короля, обидчики быстро научились не попадаться на дороге сладкоречивого волшебника. Нет, он не предпринимал каких-то прямых действий против них, зато Эриус быстро выказал свое неудовольствие их присутствием. И кое-кто из прежних злопыхателей остался без титулов и земель… причем большая часть этих земель позже перешла к самому Нирину.
    Нирин ничуть не стыдился своего низкого рождения. Напротив, годы детства оставили на нем неизгладимую печать и преподали ему несколько весьма ценных уроков об устройстве мира.
    Отец волшебника был простым неразговорчивым человеком, женился он на девушке гораздо выше его по положению в обществе. Сам он происходил из семьи кожевника, а после свадьбы смог оставить свое дурно пахнущее ремесло и стать одним из садовников во дворце королевы Агналейн. Мать Нирина была горничной в Старом дворце и часто работала в комнатах самой королевы — еще до того, как Агналейн лишилась рассудка.
    Родители Нирина жили в крошечном домике с тростниковой крышей, неподалеку от северных ворот. Каждое утро мать будила его, когда в небе еще светили звезды, и они вместе с отцом шагали по длинной крутой дороге ко дворцу. Их скромная лачуга в бедном районе города оставалась позади, и по мере того, как они поднимались по узким улочкам к дворцу, небо над их головами постепенно светлело. Чем выше они поднимались, тем величественнее и прекраснее становились здания вокруг, и наконец они попадали в огромный, волшебной красоты сад, окружавший дворец. Изящные особняки кольцом окружали темную громаду Старого дворца. Тогда дворец был только один; яркие краски, нарядные люди и восхитительные запахи наполняли это величественное строение. Лишь когда после смерти матери Эриус покинул Старый дворец, все пришло в упадок. Молодой принц не выносил это место, он боялся, что гневный дух его безумной матери однажды ночью явится за ним. Несколько лет спустя, когда Нирин уже завоевал доверие молодого короля и проник в его тайные мысли, он все понял. Эриус убил свою мать, задушил старую безумную женщину после того, как узнал, что она подписала приказ о его казни и казни своей юной дочери, решив почему-то, что дети строят заговор против нее.
    Но в детстве Нирина Старый дворец был дивным местом; на стенах залов и коридоров висели прекрасные гобелены, полы сияли причудливыми рисунками, выложенными из цветного камня. В некоторых коридорах в пол были встроены длинные узкие бассейны с цветущими водными растениями и серебристо-красными проворными рыбками. Один из слуг, присматривавших за бассейнами, привязался к рыжеволосому мальчику и позволял ему кормить рыбок крошками. Еще Нирина зачаровывали дворцовые стражи. Все они были высокими, статными, в роскошных красных камзолах, и на поясах у них висели красивые мечи. Нирин втайне мечтал, что вырастет таким же высоким, его возьмут в стражники и он тоже сможет носить такой меч и целыми днями стоять возле бассейнов и смотреть на рыбок.
    Он часто видел королеву Агналейн — сухопарую, бледную женщину с суровыми голубыми глазами; она шагала широко, по-мужски, хотя и одевалась в нарядные платья, и рядом с ней всегда находились несколько красивых молодых людей. Иногда вместе с ней Нирин видел и юного принца — мальчика чуть старше самого Нирина. Звали его Эриусом, у него были курчавые черные волосы и смеющиеся черные глаза; мальчик имел собственную свиту — его окружали королевские компаньоны. Нирин завидовал принцу, но не его красивой одежде и даже не его титулу. У принца были друзья, а у Нирина никогда не хватало времени для игр, да и не с кем было играть, если бы даже время нашлось.
    Иногда он вместе с матерью очень рано утром входил в покои королевы, чтобы принести Агналейн эль и черный хлеб, с которых королева начинала каждый свой день. Солдатская еда, сокрушалась его мать с явным неодобрением. Но Нирин не понимал, почему такой завтрак не подходит королеве. Мать иногда отдавала ему кусочки, недоеденные королевой, и Нирину они очень нравились: хлеб был плотным и влажным, крепко посоленным и пропитанным черным сиропом; это было куда вкуснее, чем овсяные лепешки, которые давали ему на кухне.
    — Может, такая еда и была хороша на поле боя, когда она еще была воином! — недовольно ворчала мать, словно великая королева разочаровывала ее.
    И такое же разочарованное лицо бывало у нее, когда утром она заставала в постели королевы какого-нибудь молодого лорда, что случалось довольно часто. Нирин ни разу не видел в покоях Агналейн одно и того же юношу дважды. И это тоже его мать не одобряла, хотя никогда не сказала ни слова, да еще и отодрала его за уши, когда он спросил, все ли они — мужья королевы.
    Днем коридоры дворца заполняли мужчины и женщины в прекрасных одеждах и сверкающих драгоценностях, но Нирин и его мать должны были поворачиваться лицом к стене, когда вельможи проходили мимо. Им не разрешалось разговаривать с придворными или как-то привлекать к себе внимание высоких особ. Слуга обязан был оставаться невидимым, как воздух, так объясняла ему мать, и мальчик скоро выучился вести себя по правилам. А лорды и благородные дамы действительно совершенно не замечали ни его самого, ни его мать, ни толпы других слуг, скользящих мимо с корзинами грязного белья высокородных господ.
    Но однажды королева заметила Нирина — когда мать не успела вовремя оттолкнуть его в тень, подальше с глаз ее величества. Агналейн наклонилась над мальчиком, чтобы рассмотреть получше. От нее пахло цветами и кожей.
    — У тебя шкурка как у лисички, — сказала королева. — Ты маленький лисенок, да? — Она хихикнула, осторожно запуская пальцы в его рыжие волосы. Голос у нее был хриплый, но добрый, а когда она улыбалась, вокруг темно-голубых глаз разбегались морщинки. Нирин никогда не видел, чтобы его мать так улыбалась. — А какие глаза! — продолжала королева. — С такими глазами ты многого достигнешь. Чем бы ты хотел заниматься, когда вырастешь?
    Ободренный ее ласковым тоном, Нирин застенчиво показал на ближайшего стража:
    — Я бы хотел стать таким и носить меч!
    Королева Агналейн расхохоталась.
    — А прямо сейчас ты хотел бы взять меч? Хотел бы рубить головы предателям, которые подкрадываются, чтобы убить меня?
    — Да, твое величество, я их всех убью! — мгновенно ответил Нирин. — И еще я буду кормить рыбок.
    Когда Нирин достаточно подрос, чтобы носить воду для поливки, он перестал бывать во дворце. Отец приставил его к садовым работам. Для придворной знати садовники тоже оставались невидимками, однако и отец Нирина словно не замечал их. Его вообще не особо интересовали люди, он был слишком застенчив и робок со всеми, даже с острой на язычок матерью Нирина. Прежде Нирин никогда не обращал особого внимания на этого человека, но неожиданно обнаружил, что его отец очень много знает.
    Он не отличался терпением и не любил много говорить, но научил мальчика, как отличать цветочную рассаду от сорняков, вылезших на клумбах, как красиво подвязывать фруктовые деревья на шпалерах вдоль стен, как находить больные растения и когда прореживать клумбы или подрезать кусты, чтобы заставить их цвести пышнее. Нирин скучал по рыбкам, но открыл в себе талант к садовому делу и получал удовольствие от своих новых обязанностей. Особенно ему нравилось брать в руки большие бронзовые ножницы для стрижки кустов и деревьев и срезать сухие ветки и лишние побеги.
    У него по-прежнему не оставалось времени на игры или поиски друзей. Вместо того он просто влюбился в сад, наблюдая за его перерождением с каждым новым временем года. Некоторые растения без постоянного ухода сразу погибали, зато сорная трава буйно разрасталась, если ее не уничтожали каждый день.
* * *
    Никто и не подозревал, что Нирин родился с магическим даром, пока ему не исполнилось десять лет. Но вот однажды компаньоны Эриуса решили развлечения ради побросать камни в сына садовника.
    Нирин подстригал розовый куст и изо всех сил старался не обращать внимания на компаньонов. Он должен оставаться невидимым, даже когда совершенно очевидно, что молодые лорды отлично видят его и считают замечательной мишенью. Но даже если бы они были простыми крестьянами вроде него, он бы не стремился им ответить. Он просто не знал, как это сделать.
    Компаньоны и раньше дразнили и поколачивали его, но мальчик всегда втягивал голову в плечи и отводил глаза, делая вид, что его здесь нет. Однако в самой глубине его сердца и ума шевелилось нечто темное, только он слишком хорошо знал свое место, чтобы выказать нечто похожее на гнев в отношении тех, кто стоял неизмеримо выше его.
    Но в этот раз все вышло по-другому. В тот день они не просто дразнили его. Нирин продолжал подстригать куст, аккуратно убирая ненужные побеги и стараясь не задеть ножницами пальцы. Отец пропалывал клумбу по другую сторону этого же куста. Нирин видел, как отец бросил взгляд на компаньонов и тут же вернулся к работе. Он ничем не мог помочь сыну.
    Камни падали вокруг мальчика, ударяя его по ногам и отскакивая от деревянной шпалеры рядом с его головой. Ему было страшно, ведь компаньоны учились воинскому искусству и могли сильно поранить его, если бы захотели. Он чувствовал себя маленьким и беспомощным, но внутри у него снова что-то шевельнулось… в самой глубине души, только на этот раз движение ощущалось намного сильнее, чем прежде.
    — Эй ты, сын садовника! — крикнул один из его мучителей. — Да ты отличная мишень!
    За словами последовал камень, ударивший Нирина точно между лопатками. Нирин застонал от боли, сжав ветку розового куста. Шипы вонзились в пальцы, на коже выступили капельки крови. Он наклонил голову, закусив губы.
    — Да он ничего не чувствует! — расхохотался другой мальчик. — Эй! Ты что, бык толстокожий?
    Нирин крепче прикусил губы.
    «Оставайся невидимым».
    — А ну-ка, посмотрим, что ты теперь скажешь!
    Следующий камень ударил его в ногу, как раз там, где кончалась туника. Камень оказался острым, удар — сильным. Но Нирин сделал вид, что ничего не заметил, и продолжал срезать лишние отростки, только сердце его колотилось так, как никогда прежде.
    — Я же говорил! Точно бык, такой же тупой и толстокожий!
    Еще один камень ударил его в спину, за ним другой.
    — Эй, рыжий вол, повернись! Нам твоя рожа нужна, вот будет мишень!
    Следующий камень ударил Нирина в затылок, так сильно, что мальчик уронил огромные ножницы. Не в силах защититься, он просто коснулся рукой затылка и почувствовал щиплющую боль там, где ударил камень. Он посмотрел на пальцы и увидел кровь.
    — Наконец-то проняло! Дай-ка ему еще раз, посильнее, посмотрим, обернется ли он!
    Нирин посмотрел на отца, тот по-прежнему делал вид, что ничего не замечает. И вдруг Нирину стало понятно, в чем на самом деле разница между простым людом и знатью. Его всегда учили уважать тех, кто стоит выше, но он никогда по-настоящему не осознавал того, что это уважение не взаимно. Компаньоны обладали властью над ним — и с восторгом пользовались своим превосходством.
    Еще один камень, покрупнее, ударил его по руке, когда он наклонился, чтобы поднять ножницы.
    — Эй, повернись, рыжий вол! Помычи, ну же!
    — А ты брось еще один камень!
    И тут же Нирин снова получил удар по голове — настолько сильный, что перед глазами поплыли круги. Нирин опять уронил ножницы и упал на колени. Он не слишком хорошо понял, что произошло после этого, лишь какое-то время спустя мальчик открыл глаза и обнаружил, что лежит под кустом, который недавно подстригал, и видит неестественно синее пламя, пожирающее ухоженные ветки.
    К нему подбежал отец и оттащил Нирина от обжигающего огня.
    — Ты что натворил, негодник? — прошипел он. Отец был испуган, как никогда в жизни. — Что ты сделал, я тебя спрашиваю? Отвечай, во имя Создателя!
    Нирин с трудом сел и огляделся. Неподалеку собралась небольшая толпа, слуги и вельможи стояли вперемешку. Несколько человек побежали за водой. Трое его мучителей исчезли.
    Вода никак не подействовала на синее пламя. Оно горело до тех пор, пока розовый куст не превратился в пепел.
    Вместе с людьми, принесшими воду, явились стражники, и их капитан потребовал объяснить, что случилось в саду. Нирин не мог ничего сказать, потому что сам не имел ни малейшего представления о происшедшем. Его отец, как обычно, молчал. Наконец появился какой-то широкоплечий человек; он протолкался через толпу, таща за ухо одного из обидчиков Нирина. Молодой человек раболепно съежился.
    — Я так понимаю, этот юный негодяй решил использовать тебя в качестве мишени, — сказал человек в военной форме, обращаясь к Нирину и продолжая держать компаньона так, что тому приходилось стоять на цыпочках.
    Но даже в таком неудобном положении мальчик бросил на Нирина бешеный взгляд, давая понять, что именно случится с сыном садовника, если тот проболтается.
    — Ну же, парень, говори! Ты что, язык проглотил? — потребовал мужчина. Он, похоже, не сердился на Нирина, просто желал поскорее покончить с неприятным делом. — Я — Порион, учитель боевого мастерства всех королевских компаньонов, и я отвечаю за поведение мальчиков. Это один из тех, кто издевался над тобой?
    Отец Нирина поймал взгляд сына, безмолвно предупреждая, что надо молчать и оставаться невидимым.
    — Я не знаю. Я же к ним спиной стоял, — пробормотал наконец Нирин, уставившись на свои грязные башмаки на деревянной подошве.
    — Ты уверен, что не узнаешь его? — резко спросил Порион. — Я все равно выясню, кто-нибудь из его приятелей скажет.
    Нирин чувствовал на себе взгляд наставника Пориона, но не поднимал головы; он увидел, как нарядные башмаки юного лорда наконец прочно встали на траву, когда старый воин отпустил его.
    — Ладно, оставим это пока. Нилус, марш на тренировочную площадку, там тебе следует быть. И не думай, я этого так не оставлю! — рявкнул Порион.
    Молодой лорд бросил на Нирина наглый победный взгляд и ушел.
    Порион задержался еще ненадолго, задумчиво рассматривая то, что осталось от розового куста.
    — Могу поспорить, это именно ты сделал, парень. Ведь правда?
    Нирин пожал плечами. Как он мог натворить такое? У него даже огнива не было.
    Порион повернулся к его отцу, топтавшемуся неподалеку.
    — Это твой сын?
    — Да, сэр, — промямлил садовник, в ужасе от того, что перестал быть невидимым для этого человека.
    — В твоем роду есть волшебники?
    — Нет, сэр, никого.
    — Все равно лучше тебе отвести его к хорошему чародею, он разберется. И сделай это поскорее, пока он не устроил что-нибудь похуже маленького пожара. — Порион снова повернулся к Нирину, и его лицо помрачнело. — И больше он не должен появляться во дворце. Таков королевский закон. Необученные люди с магическим даром слишком опасны. Все, иди, забери его отсюда и присматривай за ним, пока он не причинил кому-нибудь вред.
    Не веря своим ушам, Нирин посмотрел на капитана. Того мальчика, что издевался над ним, просто отпустили, а его наказывают? Наплевав на осторожность, он упал к ногам Пориона.
    — Прошу тебя, сэр, не отсылай меня! Я буду хорошо работать, я ничего дурного не сделаю, клянусь Создателем!
    Порион показал на кучку золы, оставшуюся на месте куста.
    — Ты ведь не собирался этого делать, правда?
    — Я же сказал тебе, я просто не мог…
    Внезапно крепкая рука отца схватила его за ворот и рывком подняла на ноги.
    — Я присмотрю за ним, сэр, — сказал садовник Пориону.
    Подхватив Нирина под тонкую руку, он как преступника потащил своего сына из сада, подальше от дворца.
    Мать выпорола его за потерю службы и тех маленьких денег, которые приносила его работа.
    — Ты опозорил семью! — кричала она, хлеща ремнем по его худеньким плечам. — Мы все теперь будем голодать без тех монет, что ты приносил в дом!
    В конце концов отец остановил ее и отнес рыдающего мальчика в постель.
    Впервые в жизни отец сел рядом с его постелью и присмотрелся к сыну вроде бы даже с интересом.
    — Так ты ничего не помнишь, сынок? — спросил он. — Правда не помнишь? Ты меня не обманываешь?
    — Нет, папа, ничего не помню… потом только увидел, что куст горит.
    Садовник вздохнул.
    — Ну, как бы то ни было, ты это сделал и из-за этого потерял место. Надо же, родился с магическим даром…
    Он покачал головой, и сердце Нирина упало. Все знали, что случалось с теми несчастными, кто при их положении в обществе умудрялся родиться с этой неуправляемой силой.
    Нирин так и не заснул в ту ночь, представляя всякие ужасы. Его семья будет голодать, его выгонят из дома, он будет скитаться по дорогам, и любой сможет швырнуть в него камень… и все из-за того, что молодые лорды решили позабавиться! Как он жалел теперь, что ничего не сказал наставнику Пориону! При воспоминании о таком бессмысленном послушании его лицо вспыхнуло.
    Горькие мысли разрастались, питаемые стыдом. Как он позволил виновнику его несчастья одним лишь взглядом заткнуть ему рот? Если бы он заговорил, может, его бы и не выгнали. Если бы те трое мальчиков не избрали его своей мишенью или если бы отец остановил их, если бы Нирин отошел в сторону, или повернулся, или попытался бы дать сдачи…
    Если, если, если. Навязчивые мысли грызли Нирина, и странное темное чувство с новой силой начало разгораться в нем. В ночной тишине он почувствовал, как начало покалывать кожу, а когда поднял руки, то в темноте увидел, что между кончиками пальцев танцуют маленькие голубые искры, похожие на крошечные молнии. Это напугало мальчика, и он поспешно сунул руки в кувшин с водой, стоявший рядом с его кроватью, боясь, что подожжет простыни.
    Искры исчезли, ничего не случилось. А когда страх немного утих, Нирин почувствовал нечто совершенно новое, чего никогда не чувствовал прежде.
    В его сердце поселилась надежда.
    После того памятного дня он несколько дней бродил по рыночным площадям, пытаясь привлечь к себе внимание чародеев. Волшебники постоянно толпились там в ожидании заказчиков, продавали амулеты или демонстрировали свои таинственные чары. Но никто из них не обращал внимания на сына садовника в старой домотканой одежде. Они смеялись над ним и гнали прочь от своих маленьких палаток.
    Он уже начал думать, что его и в самом деле ждет голодная смерть на дороге, когда однажды к их домику подошел незнакомец; родители Нирина были в это время на службе.
    Это был согбенный, очень старый человек, с длинными грязными бакенбардами, однако весьма нарядно одетый. На старце была белая свободная туника с серебряной вышивкой по вороту и рукавам.
    — Это ты — сын садовника, который умеет зажигать огонь? — спросил старик, пристально глядя Нирину в глаза.
    — Да, — ответил Нирин, гадая, кто этот незнакомец.
    — Можешь мне показать прямо сейчас? — резко спросил старик.
    — Нет, господин, — смутился Нирин. — У меня это получается, только когда я сильно разозлюсь.
    Старик улыбнулся и, не дожидаясь приглашения, прошел в дом мимо Нирина. Оглядев маленькую бедную комнату, он покачал головой, улыбаясь себе под нос.
    — Вот, значит, как. Не смог больше терпеть и взорвался, верно? Что ж, к некоторым это так и приходит. И со мной так было. Понравилось, наверное? Тебе повезло, что ты их самих не поджег, а то бы ты сейчас здесь не сидел. Таких диких семян, как ты, немало, и ничего хорошего им не достается. Либо камнями забьют, либо сожгут.
    Он уселся в любимое кресло отца Нирина у очага.
    — Подойди, мальчик, — сказал он, жестом веля Нирину встать перед ним. Потом положил ладонь с узловатыми пальцами на голову Нирина и ненадолго склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то. Нирин почувствовал, как по его телу пробежали странные мурашки. — О, да! Большая сила, и стремления немалые, — пробормотал наконец старик. — Я могу кое-что из тебя сделать. Ты станешь сильным. Хотел бы ты стать могущественным, мальчик, и никогда больше не позволять молодым наглецам возвышаться над собой?
    Нирин молча кивнул, и старик наклонился к нему; в полумраке комнаты его глаза вспыхнули, словно у кошки.
    — Ты не замедлил с ответом. Я вижу в твоих покрасневших глазах характер; ты уже почувствовал вкус волшебства, и тебе это понравилось, ведь правда?
    Нирин не был уверен, что это действительно так. Странное происшествие скорее напугало его, но сейчас, под пристальным взглядом незнакомца, он снова ощутил то же покалывание, хотя старик уже снял руку с его головы.
    — Тебе кто-то рассказал о том, что случилось во дворце, да? — спросил он старика.
    — Волшебники должны держать ухо востро, юноша. Долгие годы я ждал мальчика вроде тебя.
    Исстрадавшееся юное сердце Нирина переполнилось гордостью. За свою недолгую жизнь он редко слышал добрые слова. Лишь однажды, когда королева Агналейн заметила его и сказала, что его ждут в жизни великие дела, он услышал похвалу в свой адрес. Нирин никогда не забывал тот день. Королева что-то разглядела в нем, и этот волшебник тоже. А все остальные гнали его прочь как бешеную собаку.
    — О, да, это видно по твоим глазам, — пробормотал волшебник. — В тебе есть и ум, и злость. Тебе понравится моя наука.
    — А что это такое? — брякнул Нирин.
    Глаза старика сощурились, но он продолжал улыбаться.
    — Сила, мой мальчик. Ее применение и ее выгода.
    Незнакомец дождался родителей Нирина и поговорил с ними. Они отдали Нирина старику, приняв от него мешочек с монетами, даже не спросив его имени и куда он собирается увести их единственное дитя.
    Нирин ничего не почувствовал. Ни боли. Ни грусти. Он смотрел на них обоих, таких бедных и жалких рядом со стариком в дорогой тунике. Он видел, что его отец и мать боятся незнакомца, но стараются не показать страха. Может, им и сейчас хотелось стать невидимыми. Но Нирину этого не хотелось. Наоборот, он чувствовал себя самым заметным человеком в мире, когда в тот вечер навсегда покинул родной дом, шагая рядом со своим новым учителем.
* * *
    Учитель Кандин не ошибся. В мальчике таился немалый дар; он дремал, словно огонь под толстым слоем углей. Нужно было лишь слегка разгрести угли — и талант Нирина мгновенно вырвался наружу с силой, изумившей даже его наставника. Учитель Кандин нашел в Нирине способного ученика и родственную душу. Он понимал стремления юноши и вполне разделял их.
    Однако все долгие годы ученичества Нирин не забывал время, проведенное во дворце. Он всегда помнил, что значит быть ничем в глазах других людей, помнил и то, как разговаривала с ним старая королева. И все эти воспоминания сплавились в его душе в нерушимое стремление. Кандин оттачивал мастерство мальчика, как меч, и когда его наставник покинул бренный мир, Нирин уже был готов вернуться ко двору и завоевать там место для себя. Но уроки невеселого детства не стерлись из его памяти. Он до сих пор отлично знал, как оставаться невидимкой в глазах тех, от кого он желал скрыть свою силу и свои намерения.
    С королевой Агналейн ему не повезло. Эриус убрал мать с дороги еще до того, как Нирин укрепил свое положение, и захватил трон вопреки законному праву своей младшей сестры.
    Однажды Нирин, уже уважаемый молодой волшебник и преданный скаланец, отправился выразить свое почтение девушке, которую ее брат поселил в прелестном маленьком доме за дворцовой стеной. По праву рождения именно она должна была стать королевой, и в городе уже поговаривали о пророчествах и о воле Иллиора. Нирин не придавал особого значения жрецам, считая их лишь ловкими шарлатанами, но он не гнушался использовать их игру в собственных целях. Королева ему бы точно пригодилась.
    Уроки, полученные среди розовых кустов и цветущих деревьев, пригодились. Королевскую семью Нирин воспринимал как некий сад, за которым кто-то должен правильно ухаживать.
    Ариани, чьим отцом стал кто-то из многочисленных любовников королевы, была веточкой королевского дерева. Она была единственной дочерью королевы и обладала главным правом на престол; и ее притязания были так сильны, что, став постарше, она вполне могла потеснить брата, если ее правильно воспитать и поддерживать. Нирин не сомневался в том, что мог бы создать серьезную группировку в ее поддержку. Но, к огромному своему сожалению, он обнаружил, что юный росток королевского рода нездоров. Ариани была очень красивой и умной, но роковая болезнь уже таилась в ней. Девушке предстояло повторить судьбу ее матери и потерять рассудок, только гораздо раньше. Конечно, это могло бы облегчить власть над ней, но люди слишком хорошо помнили безумные поступки ее матери. Нет, Ариани для дела не годилась.
    Определившись с этим, Нирин начал подбираться к королевскому двору. Молодой Эриус охотно приглашал на свои пиры чародеев.
    Король был сделан из более крепкого материала, чем его сестра. Он был красив и мужественен, силен телом и духом; Эриус уже успел завоевать сердца людей, одержав целый ряд впечатляющих побед над Пленимаром. Скаланцы, устав в равной мере и от войн, и от королевского безумия, стали глухи к туманным пророчествам и не обращали внимания на шепоток иллиорцев. Эриуса по-настоящему полюбили.
    К счастью для Нирина, в короле тоже затаилось унаследованное от матери безумие, но ровно в такой мере, чтобы сделать его податливым. Как его отец формировал кроны плодовых деревьев, так и Нирин подстригал гибкий ум молодого короля и вырезал из него ненужные побеги, создавая ту форму, которая более всего соответствовала его целям. Этот процесс требовал времени и терпения, но у Нирина и того и другого было в избытке.
    С помощью Эриуса он готовил почву для будущего, очерняя любого, кто вставал на его пути, и прежде всего жрецов Иллиора. Он осторожно подтолкнул короля к убийству всех кровных наследниц, которые могли бы оспорить его права на трон.
    По мере того как ум Эриуса становился все более неустойчивым, он легче поддавался влиянию, как и предвидел Нирин, но случались и совершенно непредсказуемые события, с которыми приходилось справляться по ходу дела. У Эриуса было пятеро детей, и его старшая дочь подавала большие надежды, но тут разразилась чума и унесла всех детей, кроме одного, самого младшего мальчика. Это был Корин.
    Именно тогда Нирина посетило видение некоей молодой королевы, выбранной им самим, королевы, которая должна была стать безупречной розой в его саду. Это было истинное видение, пришедшее во сне. Как и многие волшебники, Нирин не слишком усердствовал, поклоняясь их богу-покровителю, Светоносному. Подношения и дурманящий священный дым в его храмах не имели особого отношения к магической силе волшебников. Она давалась от рождения, наследовалась с кровью; тонкая красная ленточка тянулась в прошлое, к какому-нибудь ауренфэйскому страннику, который переспал с кем-то из женщин рода в прошлом и передал всем потомкам капризный, не всегда проявляющийся магический дар. Тем не менее, проснувшись после того видения, Нирин вдруг поймал себя на том, что произносит благодарственную молитву. Он не видел лица девушки, но совершенно точно знал, что ему была показана будущая королева, которая, под его тщательным руководством, может спасти их страну.
    Корин явно не годился для роли отца будущей королевы. Должны были найтись другие девочки, и одна из них была призвана облегчить выполнение задачи Нирина, дав возможность разочарованным получить свою королеву и увидеть исполнение пророчества. Ведь даже Нирин не мог сбросить со счетов годы голода и болезней, отравившие правление Эриуса. Девушка была бы лучше мужчины, но Нирин, как любой хороший садовник, должен был сначала найти подходящий отросток и бережно взрастить его.
    Тогда он и нашел Налию. Вместе с Гончими он был послан убить ее мать, родственницу королевы из дальней провинции, с истинной королевской кровью в венах. Две ее малышки тоже обладали кровью наследниц. Одна из девочек оказалась миловидной, уродившись в отца. Вторая унаследовала уродство матери. Нечто вроде мгновенного видения остановило руку Нирина, занесенную над некрасивым младенцем — именно она была следующим саженцем для его сада. Она могла родить дочерей, если оставить ее в живых и правильно за ней ухаживать. Нирин тайно увез девочку, став сначала ее опекуном, а потом, поддавшись настроению, и ее любовником. Поскольку он был волшебником от рождения, он не мог заронить живое семя в ее утробу, и опасаться тут было нечего.
* * *
    Корин оказался совсем неглупым мальчиком, и поначалу он вовсе не был подлецом. С самого детства он питал к Нирину безотчетную неприязнь. Но он был слаб духом. Из-за войн король постоянно отсутствовал, и Корин с компаньонами были предоставлены сами себе.
    Лишь время от времени Нирин прибегал к небольшим поощряющим воздействиям. Кое-кто из компаньонов помогал ему, хотя и против собственной воли, — они увлекали Корина в городские таверны и бордели. Но позже, когда Корин начал беспорядочно сеять свое семя, Нирину пришлось прибегнуть к более суровым мерам. Однако это было нетрудной задачей, поскольку у Нирина теперь повсюду имелись преданные ему волшебники и обычные шпионы, так что устранять всех незаконнорожденных отпрысков принца труда не составляло. Принцесса Алия поначалу выглядела как вполне достойный черенок для прививки. Девушка была здоровой и умной, но в ней не было тех пороков, которые обычно использовал Нирин. Более того, со временем она проявила себя как опасный сорняк в его саду, расцветший от любви принца.
    К тому времени, когда умер Эриус, Корин был уже законченным молодым распутником и пьяницей. Смерть его красавицы жены и ужас, охвативший принца при виде несчастного плода ее утробы, окончательно надломили Корина, и принц созрел для того, чтобы снять с него первый урожай.
* * *
    Нирин оторвался от приятных воспоминаний и снова посмотрел вверх, на темную башню. Там, высоко, в убежище маленькой спальни, сеялись семена, которым предстояло вскоре взойти.

Глава 11

    После долгих лет жизни свободной волшебницы, когда лишь она сама выбирала свой путь, Айя вдруг обнаружила себя привязанной к месту. На ее руках была не только молодая неопытная королева, не всегда расположенная прислушиваться к советам, но еще и целая толпа волшебников, которые нуждались в руководстве. Третья Ореска была благородной затеей, но теперь Айе и Аркониэлю предстояло выяснить, могут ли волшебники постоянно работать вместе, или они на это не способны.
    Тамир сдержала слово и с самого начала потребовала, чтобы волшебники Айи были приняты в доме Иларди, несмотря на недовольное ворчание некоторых вельмож и генералов. В благодарность волшебники находили способы стать полезными, творя мелкие чары вроде вечных растопок и сторожевиков. Айя, Саруэль и Дилиас немного умели лечить и помогали раненым, как могли, с благословения дризидов.
    Небольшая команда волшебников Аркониэля прибыла в конце месяца литиона. Айю тронула радость, с какой их приветствовал Аркониэль. Он искренне скучал по ним, особенно по одному зеленоглазому мальчику по имени Витнир — он был первым учеником Аркониэля. Несмотря на худобу и застенчивость, Айя сразу почувствовала большую силу, скрытую в мальчике. Она одобрительно посмотрела на Аркониэля, а тот в ответ просто расцвел.
    Тамир, несмотря на всю занятость, в тот вечер устроила для них торжественный ужин в своих комнатах, пригласив других волшебников и компаньонов, и Аркониэль горделиво представил ей каждого.
    Самые старшие — Лиан, Ворнус, подруга Айи Серана и грубый, постоянно хмурый и простоватый с виду Колин — первыми поклонились Тамир, прижав руки к сердцам.
    — Ты действительно та королева, что была предсказана, — сказала Лиан от имени всех. — Нашими руками, сердцами и глазами клянемся, что будем с радостью служить тебе и Скале.
    Затем вперед вышли более молодые: знатного вида пара в истрепавшихся дорогих одеждах — Мелисандра и лорд Малканус, — и простой молодой парень по имени Хайн. Он был примерно одних лет с Аркониэлем, и его окружала аура такой же силы.
    Наконец подошел черед детей, и Айя увидела, как засветились глаза Тамир, когда ей начали представлять младших. Этни, самая старшая, была почти ровесницей самой Тамир, ее магическая сила была совсем невелика. Не отличались могуществом и двойняшки Илина и Рала, так же как и маленький Дэнил. Витнир сиял между ними, как алмаз среди речных камешков. Это был именно такой ребенок, о каком мечтала Айя все те годы, что прошли после первых разговоров о собрании волшебников, но Аркониэль, похоже, был бесконечно доволен всеми, вне зависимости от способностей каждого.
    — Добро пожаловать, — сказала Тамир. — Аркониэль рассказывал мне о вас много хорошего и о ваших занятиях тоже. Я рада видеть вас здесь.
    — Я так понял, что вы какое-то время жили в нашем старом доме, — добавил Ки, улыбнувшись Аркониэлю. — Надеюсь, вы там не соскучились?
    — О, нет! — мгновенно ответила Рала. — Повариха печет такое вкусное печенье и фруктовые пирожные.
    Ки состроил комичную мину.
    — Ох, ты права! Я сразу заскучал по дому!
    Дети расхохотались, и это мгновенно настроило всех на благодушный лад. Большинство старших волшебников, похоже, были очарованы детьми и после ужина попросили их продемонстрировать маленькие фокусы. В основном это были цветные огоньки и птичий щебет, но Витнир сумел заставить орехи взлететь с блюда и промчаться вокруг комнаты, как пчелиный рой.
    Волшебники Айи быстро познакомились с новичками, явно радуясь пополнению своих рядов, и она обменялась с Аркониэлем счастливым взглядом. Тридцать три чародея, вместе с ними двумя, да еще те, что должны были прибыть вскоре, — это было хорошим началом.
    После того как детей разместили в приготовленных для них комнатах, Аркониэль и Айя поднялись на стену крепости.
    — Разве не удивительно? — воскликнул Аркониэль, сияя. — Эти дети заметно продвинулись вперед, а ведь их учила горстка не слишком сильных волшебников. Ты только представь, чему они научатся у могущественных чародеев, собранных тобой! Ну да, я знаю, у некоторых из них дар невелик, они смогут стать лишь целителями или будут делать амулеты, но кое-кто достигнет невиданных высот.
    — Особенно тот мальчик, которого ты взял в подмастерья, да?
    Лицо Аркониэля осветилось любовью и гордостью.
    — Да. Витнир станет великим волшебником.
    Айя промолчала, вспоминая, как точно так же думала о своих первых учениках. Безусловно, Витнир был одареннее других, но Айя знала по собственному опыту, что о ребенке такого возраста нельзя ничего сказать наверняка: он может преуспеть, а может и разочаровать своего учителя, хотя и кажется сейчас весьма многообещающим.
    Намного важнее, чем любой ученик или волшебник, для нее было воспоминание о том видении, что явилось ей несколько лет назад. Она увидела старого, мудрого Аркониэля в незнакомом большом доме, полном волшебников, и рядом с ним стоял другой ребенок. Тогда она передала свое видение Аркониэлю и знала, что ее ученик ничего не забыл и даже чаще вспоминает об этом теперь, когда впервые почувствовал вкус успеха.
    К тому же Аркониэль любил детей. Это немного удивляло Айю, ведь она не видела пользы в обычных малышах, а на рожденных с магическим даром смотрела разве что как на возможных подмастерьев. Своих учеников она любила ровно настолько, насколько вообще была способна любить кого бы то ни было, но при этом всегда знала, что со временем каждый из них покинет ее и пойдет собственным путем, так что незачем и привязываться к ним слишком сильно. Возможно, со временем и Аркониэль это поймет, думала она, но пока он видел перед собой сверкающий дворец будущего, полный жизни и науки. Это отражалось в его глазах, и Айя слишком хорошо понимала, что не ей выступать против воли Иллиора. Аркониэля ждал иной путь, не такой, каким с тяжким трудом шла она сама и ее предшественники.
    Он все еще оставался хранителем проклятой чаши и хранил ее честно. Возможно, именно ему предстоит найти для нее безопасное место. Но и это тоже зависело от воли богов. Айя ни о чем не сожалела и готова была встретиться с любыми испытаниями.
* * *
    Дилиас и волшебники из Эро уже имели некоторый опыт совместных заклинаний, они объединялись для защиты от Гончих. Айя была бы рада передать руководство Дилиасу, но все остальные, похоже, возлагали свои надежды на нее.
    — Оракул именно тебе послал то видение, не кому-нибудь еще, — со смехом напомнил ей Аркониэль, когда в один из последовавших дней она стала ему жаловаться. Казалось, все только о том и думали, чтобы задать ей какой-нибудь вопрос по технике магии, да еще дети постоянно путались под ногами… — Ты — защитница Тамир. И естественно, все обращаются с вопросами к тебе. А как же иначе?
    — Защитница, как же, — проворчала Айя. — Да она со мной почти не разговаривает!
    — А вот со мной она уже мягче держится, но все равно настороженно. Тебе не кажется, что она догадывается о правде?
    — Нет, не думаю, и мы должны как можно дольше держать ее в неведении, Аркониэль. Ей сейчас нельзя ни на что отвлекаться, и она пока нуждается в нас. Может, она никогда и не спросит об этом. Так было бы лучше всего.
* * *
    С помощью Дилиаса они наладили как можно больше сторожевиков в море со стороны Пленимара. Другие волшебники по очереди стояли на страже возле Тамир, готовые защитить ее от любой угрозы. Но приходилось делать это осторожно, поскольку очень многие из новых союзников Тамир откровенно не доверяли чародеям.
    Айя в равной мере не доверяла многим из них — и вельможам, и воинам. Эйоли уже оправился от своих ран и снова подтвердил свой бесценный дар. Этот молодой «замутнитель» умов мог пройти в любое расположение воинов и свободно бродить там, никем не замечаемый, слушая и наблюдая. Айя, учитывая новые, странные чары крови, которыми теперь владел Аркониэль, и бесконечную преданность Фарина, полагала, что Тамир защищена настолько хорошо, насколько это вообще было возможно.
    Надежного союзника Айя нашла и в высшем жреце оракула, Имонусе. Этот человек постоянно был рядом и вроде бы не собирался уезжать. Он и те двое, что прибыли вместе с ним, — Лайн и Портеон — проводили целые дни, занимаясь самодельным храмом Пророчества, как это теперь называлось. Люди приходили каждый день, чтобы взглянуть на золотую доску с вырезанными на ней словами и услышать из уст высшего жреца оракула, что их новая королева действительно избранница самого Иллиора.
* * *
    Имонус собрал уцелевших в Эро жрецов Иллиора и посоветовал им создать временные храмы в солдатских лагерях. Сам он вместе со своими жрецами построил самый большой храм, разместив золотую доску со словами пророчества и жаровни для подношений в шатре во дворе замка Иларди, сразу за воротами. Любой, кто приходил повидать Тамир, вынужден был пройти мимо этого шатра и вспомнить о том, что трон принадлежит ей по праву.
    Имонус говорил от имени Светоносного, и те, кто верил Светоносному, верили и ему. Люди оставляли скромные подношения в корзинах у большой золотой доски — цветы, монетки — и прикасались к золотой стеле на счастье. И хотя большинство из них отчаянно нуждались в самом необходимом, люди все же находили возможность принести немного еды для жрецов и клали в корзины ломти хлеба и сморщенные яблоки. Потом они бросали восковые обеты и перья в украшенные чеканными орнаментами жаровни, спасенные из какого-то сгоревшего храма в Эро. Жаровни горели день и ночь, наполняя воздух запахами пряных иллиорских благовоний и едким привкусом тлеющих перьев. Имонус и его собратья были всегда там: они присматривали за огнем, давали благословения, толковали сны и дарили надежду.
    К большинству жрецов Айя относилась недоверчиво. Слишком многие из них получали выгоду от ложных обещаний и фальшивых пророчеств. Но Имонус был честен и по-настоящему предан Тамир.
    — Наша дочь Фелатимоса сильна, — сказал он однажды, когда они с Айей сидели в зале после ужина. — Она умеет говорить, и я вижу, как она воодушевляет тех, к кому обращается.
    — Да, я тоже заметила. Может, Иллиор коснулся ее своим божественным дыханием?
    — Не просто коснулся, — сказал Имонус. — Она больше верит в созидание, чем в простую силу. И это станет для нее и благословением, и тяжкой ношей.
    — Это пророчество? — спросила Айя, глядя на него поверх края кубка с вином.
    Имонус лишь улыбнулся в ответ.

Глава 12

    Наступили по-летнему теплые дни месяца нитина, дороги просохли, и Тамир обнаружила, что новости о гибели Эро и о ее чудесном преображении не всегда шагают рядом. Из дальних владений продолжали прибывать растерянные посланники. Кто-то лишь недавно узнал, что король Эриус призывает рыцарей на войну, и ожидал увидеть на троне прежнего короля. Другие приезжали, чтобы узнать о чудесно возникшей принцессе. Несколько храбрецов доставили краткие письма, в которых Тамир открыто объявляли самозванкой.
    Именно от вновь прибывших Тамир узнала, что Корин якобы собирает в Сирне новую армию.
    — Значит, мы отрезаны от всех лордов к северу от Сирны, ведь туда можно добраться только морем, — заметил Фарин.
    — А у нас до сих пор нет кораблей, — добавил Иларди.
    Новые плоскодонные суда были уже заложены на верфях от Волчи до Эринда, но не все эти города поклялись в верности новой королеве. Да если бы и признали, все равно для строительства больших кораблей понадобилось бы немало времени.
    — Ну, по крайней мере, теперь мы знаем, где он, — сказал Ки.
    Аркониэль и Айя попытались проверить эту весть, используя волшебный глаз и чары окна, но результатов не добились.
    — Вы вообще не можете заглянуть в крепость? — недоверчиво спросила Тамир.
    — Как только я пытаюсь это сделать, у меня возникает такое чувство, будто кто-то вонзает ножи в мои глаза, — ответил Аркониэль. — Нирин окружил крепость особыми защитными чарами.
    — Он заметил, что ты пытаешься заглянуть туда?
    — Возможно, хотя мы и были очень осторожны, — сказала Айя. — Но он знает, как укрыться от подобной магии.
    — Значит, Нирин сильнее вас?
    — Это не слишком сложная защита. Гончие на свой лад сильны, а там их не меньше четырех осталось, и они рядом с Нирином. Не стоит недооценивать их. Мы ведь видели их только за одной работой: когда они сжигали волшебников. Мы не знаем, на что еще они способны, — предостерегла Айя. — Вы же видели, что может сделать наша маленькая группа, объединившись, и это всего после нескольких месяцев тренировки. А у Нирина были годы на обучение и проверку возможностей его людей. Думаю, сил у них достаточно, и это следует непременно учитывать, пусть даже их самих осталось немного.
    — И что же нам делать?
    — Отправить новых разведчиков, — предложил Аркониэль.
* * *
    Похоже, ничего другого Тамир не оставалось, поэтому она послушалась совета и снова взялась за науку властвования.
    Каждое утро она представала перед своими придворными во временном тронном зале, который устроили в большом холле замка Иларди. Тамир сидела на задрапированном возвышении в окружении герцога Иларди, своих компаньонов и нескольких волшебников из отряда Айи.
    Она по-прежнему чувствовала неловкость на столь почетном месте, но все вокруг обращались с ней так, словно она уже стала настоящей королевой. Больше всего внимания приходилось уделять оставшимся без владений и вновь прибывающим лордам и воинам. Она выслушивала несметное количество просьб и споров. В лагере вспыхивали драки, и пришлось ввести военный трибунал. Горожане проявляли все больше недовольства и нетерпения. К долгожданной новой королеве уже привыкли; люди были голодны, нуждались и хотели большего, чем обещания жрецов. Все хотели лучшей жизни сейчас, а не в будущем.
    Сотни раненых, уже вылеченных дризидами, были отправлены по домам. Некоторые поехали в Атийон. Другие вернулись к своим семьям в иных городах. Но все же в шатрах и временных хижинах оставались тысячи людей, и хотя из Атийона и других мест постоянно подходили припасы, их приходилось расходовать очень бережливо, что вызывало недовольство.
    Многие были еще слишком слабы, чтобы тронуться в путь, кому-то просто некуда было уйти, но большинство хотело вернуться в город и попытаться перестроить или починить что возможно, несмотря на предупреждения об отравленной в Эро воде и проклятой земле. День за днем эти люди представали перед Тамир, пытаясь обмануть ее, что-нибудь выклянчить или просто жалуясь на судьбу.
    Хуже того — лорды, прибывшие, чтобы присоединиться к ней, начали проявлять нетерпение. Тамир недвусмысленно дала им понять, что не желает очертя голову бросаться в междоусобицу, а никаких известий от Корина до сих пор не приходило. Все генералы и советники хором утверждали, что молчание ее двоюродного брата не сулит ничего хорошего, и в глубине души Тамир признавала их правоту.
    Скучающие воины становились опасными для всех. Между соперничающими группами постоянно вспыхивали мелкие сражения, случались убийства, изнасилования и кражи. Она предоставила судить преступников лордам, которые за них отвечали, но знала, что должна либо найти для солдат занятие, либо отправить их по домам.
    — Надо организовать рабочие отряды, — предложил Фарин. — Почти все солдаты дома были крестьянами. Дай им работу — и отвлечешь от глупостей!
    Большинство лордов с одобрением приняли идею, и у Тамир появились немалые силы для работы на полях и расчистки городских развалин.
    Да, работа по поддержанию порядка изматывала и приносила одни разочарования. Тамир не готовили к этому, и груз ответственности казался ей слишком тяжелым.
    — Если я должна быть королевой и спасти их, почему Светоносный не подскажет мне, как это сделать? — жалобно спрашивала она Имонуса.
    — Но ведь донесений о новых вспышках чумы не приходит, — напоминал ей жрец.
    С этим Тамир соглашалась, однако от отсутствия болезней хлеба у людей не становилось больше.
    Впрочем, нельзя было сказать, что ей совсем не помогали. Герцог Иларди, имевший большой опыт, принимал за Тамир многих просителей. Он пользовался большим уважением и гораздо лучше разбирался в придворных делах, чем военачальники Тамир. Вскоре он уже неофициально занял место ее канцлера.
    Помощь Никидеса тоже была неоценима. Он ведь учился придворному протоколу у своего прославленного деда. Внимательный и деликатный, обладающий глубокими знаниями в истории и дворцовом этикете, а также мудрый не по годам, Никидес очень быстро завоевал искреннее уважение даже среди старших лордов.
    Во время приемов эти двое всегда были рядом с Тамир и в случае необходимости подсказывали ей, как поступить.
    И еще именно в эти дни Тамир узнала Фарина с совершенно другой стороны. Она всегда знала его как честного и прямодушного человека, храброго воина и верного друга. А теперь Тамир обнаружила в нем проницательность, выработанную за многие годы жизни рядом с ее отцом — в королевском дворце и на полях сражений. Он никогда не претендовал на верховенство, но прекрасно разбирался в человеческих характерах и никогда ничего не забывал. Благодаря тому что отец Тамир обладал властью и влиянием при дворе, почти не было таких знатных лордов, с кем Фарин не встречался хотя бы однажды.
* * *
    Как-то утром ко двору явился молодой рыцарь, доставивший послание от герцога Урсариса из Равентора. Сам герцог прибыл в лагерь Тамир накануне с отрядом из пятисот всадников и пехотинцев, но еще не приходил выразить почтение.
    Фарин знал Урсариса еще со времен войны в Мисене и тихонько высказал ей свои сомнения.
    — Он поклоняется Сакору и своими землями и титулом обязан твоему дяде. Все, что он получил, было отобрано у одного лорда, который проявил преданность Ариани после того, как Эриус захватил трон.
    Посланец герцога нервничал, пока Тамир не взглянула на него, потом сразу поклонился, но был похож на человека, которому приходится выполнять весьма неприятную для него обязанность.
    — Я — сэр Томас, и я принес приветствие от его светлости герцога Урсариса, сына Меландира, к… — Он судорожно сглотнул. — К принцу Тобину из Эро.
    Фарин поймал взгляд Тамир и слегка приподнял одну бровь. Она чуть заметно кивнула, давая знать, что поняла предостережение, и сурово посмотрела на молодого человека.
    — Можешь сообщить своему господину, что я больше не Тобин. И если он желает говорить со мной, он может сам явиться сюда и приветствовать меня как должно, называя меня моим настоящим именем.
    — Ты можешь также сказать своему господину, что, если в будущем ему захочется разнюхать, что здесь происходит, ему не следует посылать известного прихвостня под почетным знаменем герольда, — добавил Фарин, обжигая взглядом ошеломленного юношу.
    — Я рыцарь, лорд Фарин!
    — Тогда тебе подобает и вести себя должным образом. Я отлично помню одного рассыльного в воинском лагере, который мастерски умел шарить по чужим карманам и лгал не краснея. Я помню тебя, сэр Томас, и твоего хозяина тоже.
    — Да, я тоже не забыл, — проворчал из глубины зала старый лорд Джорваи — он там играл в кости с другими лордами. Джорваи подошел к трону, держа руку на эфесе меча. — У меня, как и у лорда Фарина, неплохая память на лица и репутации. Урсарис всегда был себе на уме.
    Тамир подняла руку, предлагая им помолчать.
    — Если твой господин хочет поддержать меня, передай ему, что его будут рады видеть при моем дворе. Если нет — ему следует уйти со своим отрядом к утру, или мне придется считать его своим врагом.
    Угроза была не пустой, и молодой человек это понял.
    — Я передам ему твои слова, твое высочество.
    Поклонившись, он быстро ушел.
* * *
    Тамир и ее стража выехали к мосту Попрошаек посмотреть, что будет делать Урсарис. К рассвету он свернул лагерь и со всем своим отрядом отправился на запад.
    — Счастливого пути! — крикнул им вслед Ки, приподнимаясь в седле и грозя пальцем вслед спинам солдат. — Негодяй!
    — Это не так, — возразил Фарин. — Урсарис хороший военачальник, и солдаты у него храбрые.
    — Просто они не поверили мне, — сказала Тамир.
    — Мне кажется, для него это не имеет значения, — предположил Фарин. — Просто он уже принял решение вернуться к Корину. — Наклонившись, Фарин похлопал Тамир по плечу. — И ты знаешь, что будут и другие такие же.
    Тамир вздохнула, глядя, как знамена Урсариса исчезают в пыли и закатных лучах.
    — Да, знаю. Как ты думаешь, от Корина ко мне тоже кто-нибудь уходит?
    Фарин махнул рукой, показывая на ряды шатров и загонов на равнине.
    — Да вот же они, и с каждым днем прибывают все новые.
    Тамир кивнула, но продолжала думать о том, большую ли армию собрал Корин, владея мечом Герилейн и именем своего отца.
    От этих мыслей Тамир испытывала еще большую благодарность всем тем, кто постоянно был рядом с ней.
    Но старых знакомых было теперь меньше, чем прежде.
* * *
    Раны Танила зажили, но его рассудок по-прежнему не прояснялся. Тамир и Ки навещали юношу каждый день — он теперь жил в одной комнате с Лисичкой. Танил много спал, а остальное время в основном проводил, сидя у окна и глядя на море. Он даже поесть забывал, ему приходилось постоянно напоминать об этом. Некогда живые карие глаза юноши стали пустыми, грязные спутанные волосы падали на плечи, а на висках топорщились два рваных пучка — на месте обрезанных врагами воинских кос. Для воина это было страшным позором. Квириона заставили обрезать косы, когда отсылали от королевского двора за трусость. Теперь Танилу предстояло заново доказывать свое мужество, прежде чем ему позволят опять заплести косы.
    Впрочем, Тамир подозревала, что ему нет до этого никакого дела. Единственным человеком, с которым Танил разговаривал, был Лисичка, да и тому он сказал немного. Лисичка часто сидел рядом с ним, не говоря ни слова, если ему никуда не нужно было идти, — он опасался, что Танил может что-то сделать с собой.
    — Мало того что эти грязные пленимарцы надругались над ним, так они еще оставили его в живых после такого позора, — доверительно говорил Лисичка Тамир и другим. — А еще он клянет себя за то, что предал Корина. Его разум совсем помутился, Танил постоянно хочет отправиться искать Корина, думает, что тот пал в битве. А иногда ему чудится, что Корин его зовет. Мне приходится ставить стража у двери, когда меня самого там нет.
    — А Корин как перенес потерю Танила? — спросил Ки Никидеса.
    — Тяжело. Ты же знаешь, как они были близки.
    — Но Корин не вернулся, чтобы найти тело и по-настоящему похоронить друга?
    Никидес пожал плечами.
    — Времени не было. Крепость как раз пала, и лорд Нирин убедил Корина бежать.
    — А я бы все равно вернулся, — пробормотал Ки, обмениваясь взглядом с Тамир. — Я бы обязательно убедился, жив он или нет.
* * *
    Несколько дней спустя в дождливый полдень ко двору явился еще один знакомец.
    Тамир как раз слушала спор двух обездоленных мельников: оба претендовали на небольшой уцелевший амбар за городскими стенами. Много раз Тамир наблюдала, как судит подобные дела ее дядя, но теперь обнаружила, что разбираться в таких тяжбах столь же скучно, как и наблюдать за ними. Она изо всех сил старалась не зевнуть в лицо просителям, когда вдруг Ки наклонился к ней и тронул за плечо.
    — Взгляни-ка туда! — Он показал на толпу жалобщиков в дальнем конце зала, и она вдруг заметила голову с золотыми волосами.
    Предоставив Никидесу решать спор мельников, она поспешно пересекла зал, чтобы приветствовать вассала ее отца, лорда Нианиса. Она не видела его с того самого дня, когда он после их последней битвы привез домой прах герцога Риуса. Но при виде улыбки лорда тяжелые воспоминания отступили, и Тамир горячо обняла его. Он был одним из тех немногих, кого она знала еще в детстве, и он ей всегда нравился. Но, даже обнимая Нианиса, Тамир помнила, что когда-то он дружил и с лордом Солари.
    — Так вот ты где! — смеялся Нианис, прижимая ее к себе как в детстве, словно вернулись прежние годы в старом замке. — И Ки здесь! Великая Четверка, как же вы оба выросли! И хорошими воинами стали, если верить слухам. Прости, что не пришел раньше. Я еще был в Мисене, когда к нам пришла весть о нападении пленимарцев, но на побережье начались весенние штормы, и нам пришлось отойти в глубь страны.
    Тамир отодвинулась от него.
    — А ты слышал о Солари?
    Улыбка Нианиса погасла.
    — Да. Я ему не раз говорил, что честолюбие его погубит, но мне и в голову не приходило, что он может связаться с такими, как Нирин. Я с ним не виделся после смерти твоего отца. Если бы я знал, то попытался бы как-то урезонить его и сделать хоть что-нибудь для твоей защиты. Кстати, у меня для тебя новости, хотя и не слишком хорошие. Я получил сообщение от старшего сына Солари, Невуса, когда уже скакал сюда. Этот глупец просит меня выступить против тебя и захватить Атийон.
    — Надеюсь, ты ответил ему отказом? — усмехнулась Тамир.
    Нианис хихикнул.
    — Твой отец был моим господином, и я предлагаю свой меч тебе, если ты готова принять меня.
    — С радостью.
    Нианис оглядел ее с головы до ног. Тамир уже привыкла к изучающим взглядам людей, знавших ее до преображения, и увидела знакомую смесь восторга и недоверия.
    — Так это и есть величайшая тайна Риуса? Я тут успел переговорить с Фарином. Он говорит, я теперь должен называть тебя Тамир. Или лучше «твое величество»?
    — Пока «твое высочество». Для меня очень важно следовать закону и церемониалу.
    — Но в церемонии входит и возвращение меча великой королевы.
    — Да.
    — Значит, скоро я увижу его в твоей руке, твое высочество. — Нианис преклонил колено и поднес Тамир свой меч, прямо посреди толпы мельтешащих слуг и жалобщиков. — А пока я предлагаю клятву верности и свой меч наследнице Атийона. Я увижу корону Скалы на твоей голове и меч Герилейн в твоей руке. Я с радостью отдам за тебя свою жизнь, принцесса Тамир. — Он встал и вложил меч в ножны. — А пока позволь представить тебе других союзников, что прибыли со мной.
    Когда Тамир приветствовала рыцарей и лордов, мимо проходил Аркониэль.
    — Лорд Нианис! — воскликнул он. — А я и не слыхал о твоем приезде.
    — Волшебник! — Нианис хлопнул по ладони Аркониэля. — Вижу, ты все так же заботишься о своих воспитанниках. Тебе все-таки удалось научить их читать и писать?
    — О, это было одной из самых трудных задач в моей жизни! — с улыбкой ответил Аркониэль.
* * *
    «Брать капельку красного». Так называла эти чары Лхел, когда впервые обучала им Аркониэля. Надежно укрывшись от чужих глаз, Аркониэль извлек из-под заостренного ногтя на своем мизинце крохотную капельку крови Нианиса и размазал ее по подушечке большого пальца, а потом произнес слова, которым научила его горная ведьма. Как и Тамир, Аркониэль хотел бы доверять этому человеку, но они уже получили горький урок с герцогом Солари. Аркониэль почувствовал легкое покалывание, когда начала действовать магия, а потом облегченно вздохнул, когда не нашел никаких признаков злых намерений в крови Нианиса.
    Аркониэль часто пользовался этими чарами и уже обнаружил нескольких лордов, которым нельзя доверять. Но теперь, убедившись в верности Нианиса, волшебник вернулся в зал, чтобы найти недавно прибывших и приветствовать их.

Глава 13

    Первым видением, посетившим Мэти в пути, была река, он видел ее отчетливо, хотя его ноги продолжали ощущать твердую землю. Тропа, по которой он шагал, вела его на восток, а через следующие две смены луны — на север.
    В первые недели он шел знакомыми долинами, что лежали одна за другой вдоль горной гряды, как маленькие ручейки, что выбиваются из-под земли тонкими струйками, чтобы в конце концов слиться в один мощный поток; в долинах располагались деревни. Там Мэти видел тех, кого лечил, и тех, с кем делил постель, и узнавал имена детей, отцом которых стал. Кто-то просил его остаться, но старики, умевшие читать знаки на оо-лу, подносили ему такую еду, которую было бы легко нести, и пели прощальные песни, когда он отправлялся дальше.
    Вскоре знакомые долины остались позади, но Мэти не был одинок, ведь призрак колдуньи Лхел часто навещал его. Она приходила к нему ночами, во сне, и рассказывала о девушке, которую показывала ему в первом видении. Девушку звали Тамир, и до недавних пор она была мальчиком, нося тело своего умершего брата. Эту магию сотворила Лхел с благословения Великой Матери, но сама умерла до того, как смогла увидеть полное созревание девушки и превращение ее в женщину. Это и еще беспокойный призрак мальчика привязывали ее собственный дух к земле. Но она оставалась здесь не столько ради мести, сколько из любви, и превратилась в пагати-шеш, охраняющего духа, а вот близнец Девушки стал норо-шеш, мстительным духом.
    Лхел показала ему этот дух, и он оказался пугающим, его привязывал к Лхел и к его сестре гнев. Напевая песню видения, Мэти видел нити, что держали призрак близнеца. Узы были очень сильными.
    — Я присматриваю за ней, но жду его, — призналась Лхел, лежа рядом с Мэти на травяной подстилке в темноте под дубом. — Я поведу его, когда он будет готов уйти.
    — Он ненавидит тебя, — напомнил ей Мэти.
    — Он и должен, но я его люблю, — ответила она, кладя холодную голову на плечо Мэти и обнимая его ледяными руками.
    Лхел была прекрасной женщиной с густыми черными волосами и зрелым телом. Знаки богини покрывали ее кожу, как тени веток на снегу, а ее сила все еще витала вокруг нее, как чудесный аромат. Она воспламеняла плоть Мэти, словно была живой. И поскольку она была пагати-шеш, он и ложился с ней как с живой женщиной в каждое полнолуние, но только в полнолуние. В ярком свете лика Великой Матери они были способны вместе сотворить новых охраняющих духов, которые впоследствии могли бы переродиться в великих колдунов. Но в любую другую ночь они рисковали создать души убийц и воров. Однако Лхел часто лежала с ним рядом, даже если они не совокуплялись, и Мэти хотелось бы познать Лхел, когда она была еще жива.
    Она была и его проводником и во снах показывала Мэти скалы и деревья, где он мог бы укрыться, шагая по избранному пути. Она рассказывала ему о людях, окружавших ту девушку, что прежде была мальчиком, показывала ему лица: светловолосый воин с юга, полный любви и печали; молодой волшебник Орески, которого Мэти видел в первом видении, страдающий от душевной боли; старая волшебница Орески с жестким, суровым лицом. Он узнает девушку по этим людям, говорила Лхел.
    Чем дальше продвигался Мэти на юг, тем более суровой становились дорога и люди, которых он встречал в здешних местах. Они принадлежали к его народу, но жили слишком близко к южанам, чтобы проявлять щедрость или гостеприимство к незнакомцу, шагавшему в том направлении. Они были сдержанно вежливы, ровно настолько, чтобы не оскорбить Великую Мать, и провожали его молча, с подозрением глядя вслед.
    Он шел все дальше и дальше, и горы превратились в холмы. Деревни народа ретха-ной становились меньше и беднее, и расстояние между ними увеличивалось, а потом деревень и вовсе не стало, и дальше Мэти видел лишь редкие стоянки охотников или жилища одиноких колдунов.
    Еще через два дня холмы сменил лес, а вокруг Мэти зажурчали ручьи, хотя в его краях, как он знал, людям пока приходилось по утрам ломать лед, чтобы наполнить водой ведра. А здесь уже зеленела трава, и она была намного зеленее и пышнее, чем на привычных для него горных лугах. Цветы здесь были другими и птицы тоже. Он понял, что добрался наконец до далеких земель, где обитали южане, о которых рассказывали старики.
    Первыми встреченными им южанами оказалась семья бродячего торговца, который вел дела с ретха-ной и потому уважительно приветствовал Мэти на его родном языке. Главу семьи звали Ирманом, и он пригласил Мэти в шатер как родного и сел рядом с ним у огня.
    Когда они помыли руки и поели вместе с женой Ирмана, его сыновьями и их женами и детьми, Ирман расспросил Мэти о тех горных людях, которых тот мог знать, а потом поинтересовался целью его путешествия.
    — Я ищу девушку, которая прежде была юношей, — объяснил Мэти.
    Ирман усмехнулся.
    — Ну, таких вряд ли много. А где она?
    — Где-то на юге.
    — Юг — большая территория в Скале. Отсюда и в ту сторону все будет юг. Иди на север, и ты скоро доберешься до Внутреннего моря.
    — Вот поэтому, наверное, я и должен идти на юг, — кивнул Мэти.
    Ирман покачал головой.
    — На юг. Ну и ладно. Ваш народ всегда идет только туда, куда нужно. Но я вижу, у тебя с собой красивый оо-лу. Ты, должно быть, колдун.
    Мужчина говорил уважительно, однако Мэти уловил легкий оттенок страха.
    — Мне говорили, что твой народ не доверяет нашей магии.
    — Так же, как яду и некромантии. Вряд ли ты уйдешь далеко, если люди поймут, кто ты. Я-то видел, что ваш народ способен творить добро, но большинство скаланцев без колебания отправят тебя на костер.
    Мэти задумался. Лхел ничего не говорила о подобной опасности.
    — Ты говоришь на языке Скалы? — спросил Ирман.
    — Да, научился у одного мальчика, — ответил Мэти на языке Ирмана. — Наш народ учится вашему языку у торговцев вроде тебя, чтобы знать, как защититься. Мне посоветовали говорить, будто я из Зенгата, чтобы обмануть их.
    Ему казалось, что он сказал именно это. Но Ирман и остальные несколько мгновений в изумлении смотрели на него, а потом расхохотались.
    — Я не так говорить слова? — сделал он новую попытку.
    — Некоторые можно понять, но мало, — сказал Ирман, вытирая глаза. — Люди скорее примут тебя за дурачка, чем за зенгати. Впрочем, зенгати тоже не слишком любят в Скале.
    Да, задача оказалась сложнее, чем предполагал Мэти. Ему предстояло идти через земли, где он никому не понравится и при этом его никто не поймет.
    — Если ты научишь меня говорить правильно, я вылечу твои болезни и сделаю для тебя сильные амулеты, — предложил он на своем языке. И показал на большой живот одной из женщин. — И дам благословение младенцу.
    Молодая женщина сверкнула на него глазами, пробормотав что-то по-скалански.
    Ирман ворчливо ответил ей, потом чуть виновато посмотрел на Мэти.
    — Не сердись на Лию. Она горожанка и не понимает твой народ так, как понимаем мы, жители холмов. Я бы попросил тебя вылечить моих животных, если ты поклянешься мне своей лунной богиней, что никому не причинишь вреда.
    — Клянусь Великой Матерью, я буду творить только добро, — пообещал Мэти, прижав ладонь к груди и крепко сжимая другой рукой оо-лу.
    Три дня Мэти провел в лесу с Ирманом и его кланом, учась говорить по-скалански и вместе со всеми смеясь над собой и своими сородичами, мнившими, будто они знают язык южан. В уплату он вылечил хромого вола и выгнал глистов у коз Ирмана. Семья Ирмана немного пугалась, когда Мэти призывал свою силу и на его коже выступали колдовские символы, но Ирман все равно позволил ему удалить свой гнилой зуб, а потом попросил Мэти поворожить над его старой женой, у которой была опухоль в животе.
    Старуха, дрожа, лежала на одеяле в лунном свете, а все остальные наблюдали за Мэти с изумлением и легким недоверием. Мэти осторожно ощупал опухоль — она была горячей и воспаленной. Болезнь требовала серьезного лечения, вроде того, какое он творил для Теолина.
    Он отвел Ирмана в сторону, чтобы объяснить, как мелодия выводит дух из тела, чтобы провести лечение, не потревожив его.
    Мужчина потер щеку в том месте, где Мэти вырвал больной зуб. Потом наконец кивнул.
    — Сделай для нее, что можешь.
    Мэти сел рядом с женщиной и уложил конец оо-лу возле ее бедер.
    — Ты теперь спишь, женщина, — сказал он на недавно освоенном скаланском языке. — Хороший сон. Я делать тебя не больная. Ты давать мне…
    Он не знал нужного слова. Ему необходимо было ее согласие.
    — Я даю тебе разрешение, — прошептала женщина. — Ведь мне не будет больно?
    — Никакой боли, — заверил ее Мэти.
    Он усыпил женщину и пригласил ее дух искупаться в лунном свете, а потом принялся исследовать ее живот. К его облегчению, у нее оказался лишь большой нарыв в яичниках. Вообще-то серьезный нарыв, если говорить точно, но Мэти быстро остудил горячие жидкости тела и вывел их наружу. Чтобы окончательно изгнать болезнь, потребовалось бы еще несколько дней лечения очищающими травами, но когда он сыграл мелодию возвращения духа и разбудил женщину, та приложила ладонь к боку и улыбнулась.
    — Ох, мне теперь намного легче! Ирман, он хороший целитель! Почему люди рассказывают такие ужасные вещи о его народе?
    — Мы уметь причинять вред, — признался Мэти. — Есть и плохие ведьмы, а есть такие, кто воевать с южанами. — Он отвесил остальным виноватый поклон. — Не друзья только те, кто убивать нас и прогонять с наша земля.
    — Так это правда, что твой народ раньше жил вдоль восточного побережья? — спросил один из внуков Ирмана.
    Мэти грустно кивнул. Старики до сих пор пели о священных местах возле соленой воды — о могилах и святынях, скрытых в прибрежных скалах, о священных источниках и рощах, за которыми никто не ухаживает уже нескольких поколений. Долины среди холмов и гор до сих пор принадлежали народу ретха-ной лишь потому, что в них пока не нуждались скаланцы.
    На четвертое утро Мэти собрался уходить. Ночью он опять видел во сне Лхел, и она нетерпеливо требовала, чтобы он шел дальше, но не на юг, а на север.
    Ирман дал ему еды и одежду, чтобы облегчить путь. Скаланские туники и тканые шаровары подошли больше, чем его свободная рубаха и гамаши, и их шили, не вкладывая в них чары. Мэти сам вшил кое-что внутрь туники и спрятал за ворот свое ожерелье из зубов лося и медведя. Он принял у Ирмана и скаланский нож, а свой положил в матерчатую суму с едой, которую дал ему торговец.
    — А как быть с твоим рогом? — спросил Ирман, когда Мэти приладил поющий посох на ремень. Мэти лишь подмигнул в ответ. Если ему понадобится, люди просто не увидят, что это такое.
    — Теперь я могу говорить, я есть зенгати? — спросил он с усмешкой.
    — Думаю, это лучше, чем признаваться в том, кто ты на самом деле, — ответил Ирман. — А ты уверен, что тебе необходимо продолжать твое путешествие? Лучше бы тебе повернуть домой.
    — Великая Мать поможет мне.
    Конечно, Мэти не стал рассказывать торговцу о Лхел. Южане не понимали мертвых.
    Он шел на юг, пока семья торговца не осталась далеко позади, а потом повернул на север и шел весь этот день и весь следующий, лес вокруг становился все реже, а деревья — все ниже. Время от времени он мог смотреть уже поверх верхушек деревьев и видел бесконечную плоскую равнину. Мэти спешил, ему хотелось поскорее понять, каково шагать по совершенно плоской равнине, когда над головой простирается необъятное небо.
    Так он шел еще три дня, пока наконец ноги не принесли его к широкой реке. На берегу раскинулась россыпь деревушек и ферм, на лугах паслись стада коров и лошадей.
    Мэти не умел плавать, поэтому он дождался темноты, чтобы найти способ переправиться на другой берег. В ясном небе поднялась полная белая луна, такая яркая, что его тень черным силуэтом легла на росистую траву.
    Он уже почти дошел до реки, когда встретился с группой южан. Мэти только что вышел из укрытия маленькой рощи и быстро шагал через освещенный луной луг, когда услышал голоса. Трое мужчин выбежали из темноты леса и неслись прямо к нему. Мэти бросил свою походную суму и снял с перевязи оо-лу, свободно обхватив его пальцами.
    Мужчины приблизились с громкими криками — видимо, они хотели напугать его. Пальцы Мэти сжались на гладком дереве оо-лу, но он улыбался.
    Подойдя к нему, мужчины выхватили из ножен мечи. От чужаков пахло грязью, одежда на них была рваной.
    — Ты! — грубо выкрикнул самый высокий из них. — Я чую, из твоей сумы пахнет едой. Давай-ка ее сюда!
    — Мне нужна моя еда, — ответил Мэти.
    — Потроха Билайри, да откуда ты взялся, что говоришь так, будто у тебя рот полон камней?
    Мэти понадобилось немного подумать, чтобы понять, о чем его спрашивают.
    — Я зенгати.
    — Зенгати, чтоб тебя! И ты притащился сюда сам по себе? — воскликнул другой оборванец, подходя ближе.
    — Ты не драться меня, — предостерег его Мэти. — Я не хотеть вредить кто-то.
    — Как мило, — прорычал самый высокий, придвигаясь еще ближе. — Чем это ты собираешься «вредить»? Дорожным посохом? Что-то я не вижу меча на твоем поясе, приятель.
    Мэти удивленно наклонил голову вбок.
    — Ты называть меня «приятель», а твой голос и меч говорить «враг». Уходи. Я пойду своя дорога мирно.
    Они уже подошли почти на расстояние удара. Мэти вздохнул. Он ведь честно их предупредил. Ну что ж… Поднеся оо-лу к губам, он испустил крик горной рыси. Мужчины отпрыгнули назад, как он и ожидал.
    — Проклятье, что это было? — сказал третий. Судя по голосу, он был намного моложе двух других.
    — Вы уходить, — снова предупредил Мэти. — Я убить вас, если не уходите.
    — Никакой он не зенгати, — грозно произнес предводитель. — Мы поймали грязного колдуна из горного народца. Только у них бывают такие дудки. Надо поскорее перерезать ему глотку, пока он не навлек на нас беду.
    Но прежде чем они успели броситься на него, Мэти начал выдувать пчелиный гул. Мужчины опять остановились и на этот раз уронили мечи и схватились за головы, застонав от боли. Самый молодой упал на колени и громко закричал.
    Мэти заиграл громче, наблюдая за тем, как и двое других повалились на землю. Кровь, хлынувшая из их ушей и носов, казалась черной в лунном свете. Если бы они были ни в чем не повинными людьми, магия не смогла бы подействовать на них так. Лишь те, кто запятнал сердце убийством, а руки — кровью, откликаются таким образом на звуки оо-лу. Мэти продолжал играть все громче и сильнее, пока все трое не перестали биться и кричать и не замерли неподвижно на траве. Он сменил мелодию и теперь играл то, что выводило из тел души Теолина и старой жены Ирмана, он играл это над телом вожака тройки. Но в этот раз он завершил мелодию резким карканьем ворона, который оборвал тонкую нить, связывавшую дух с телом. То же самое он проделал над вторым мужчиной, но юношу оставил в живых. Тот был еще слишком молод и, возможно, не сам выбрал для себя такую жизнь.
    Души двух мертвых мужчин порхали возле тел, как злые летучие мыши. Мэти предоставил им самим искать ту дорогу, которой уходят после смерти южане, и пошел дальше, ни разу не оглянувшись.

Глава 14

    Погода на перешейке всегда была непредсказуемой, но даже и здесь в конце концов наступило лето, с теплыми днями и более мягкими ветрами. Сухая трава на камнях ожила и стала похожа на полосы зеленого бархата, протянувшиеся между синим и серебряным морями. Вдоль обочин дорог расцвели мелкие цветы, они вылезали даже сквозь трещины в каменных стенах крепости и во дворах.
    Проезжая вместе с Корином и компаньонами мимо утесов, Лута пытался найти в новом времени года какую-то надежду. С юга по-прежнему каждый день приходили новые слухи, их приносили потрясенные военачальники и вельможи.
    На плоской равнине перед крепостью постепенно вырастал лагерь, теперь здесь расположилось уже около пяти тысяч человек. И у Корина были не только кавалерия и пехота. В порту Сирны стояли на якоре пятнадцать надежных кораблей, флотом командовал герцог Морус, чьи владения находились у залива Черного Оленя. Судя по донесениям, у Тобина было всего несколько кораблей — тех, что не были сожжены пленимарцами.
    Среди вновь прибывших Корин нашел несколько опытных генералов, включая и Моруса, которого назначил адмиралом; среди военачальников были также и старший сын герцога Солари Невус, и пылкий, яростный лорд Урсарис из Равентора, о котором говорили, что у него лучшая на всем севере кавалерия. Урсарис прибыл совсем недавно, но быстро занял одно из самых почетных мест за королевским столом. Не раз и не два Лута видел, как этот человек обсуждал что-то с Нирином и явно вполне полагался на влияние чародея. Другим генералам он, похоже, нравился.
    По вечерам за длинным столом в большом зале собирались мрачные лорды, они пили за здоровье Корина и клялись великим Сакором, что вернут Эро законному королю.
    Однако, когда Лута проходил мимо этих же людей в коридорах замка или во дворах, он улавливал обрывки приглушенных споров и горячих обсуждений. Ни для кого не было тайной то, что сокровищница Эро погибла. Поговаривали также и о том, что молодой король не слишком достойно проявил себя в сражении. Многие насмешливо отрицали такую возможность, но даже самые горячие защитники Корина начали понемногу задумываться о том, почему он до сих пор не выступил против претендента на престол.
    Мужчины умолкали и виновато отводили глаза, когда замечали перевязь Луты, но он уже слышал достаточно, чтобы обеспокоиться. Несколько знатных лордов потихоньку сбежали ночью, но большинство осталось, проявляя преданность Корину в память о его отце.
    В дополнение к тем сообщениям, что приносили шпионы Нирина, до Сирны доходило и множество самых разнообразных слухов о Тобине, или Тамир, как он теперь себя называл, но слухи были путаными и не стоили доверия. Однако среди многого все упорно повторяли одно и то же: якобы оракул из Афры прислал своих жрецов, чтобы благословить эту странным образом появившуюся королеву.
    Говорили также и об огромной золотой доске, на которой были начертаны чары. Шпионы, которые собственными глазами видели доску, докладывали, что на самом деле это золотая стела королевы Герилейн, некогда стоявшая в Старом дворце. Нирин сразу же объявил, что это подделка. Всем известно, что ту доску с предсказанием уничтожили.
    — Иллиорцы — это жрецы-изменники и лживые чародеи; именно они пытаются подсунуть вам фальшивую королеву! — говорил Нирин всем сомневающимся. Каждый вечер во время ужина он находил повод высказаться о бунтовщиках: — Предатели, вот кто они все. А государственную измену нельзя терпеть или прощать. Кем бы ни был предатель, безродным крестьянином или высокочтимым лордом, он должен получить свое, потому что изменники угрожают благополучию Скалы. Они затаились, как змеи в высокой траве, и ждали, ждали. А теперь ползут к нам, чтобы укусить наши, как им кажется, уязвимые пятки.
    — Но что ты вообще скажешь об этом, лорд Нирин? — однажды вечером с вызовом спросил седовласый лорд Тиман, когда они пили вино в большом зале. — Может волшебник превратить мальчика в девочку?
    — Ты имеешь в виду без помощи острого ножа и нескольких крепких мужчин, которые держали бы этого мальчика? — с хитрой усмешкой спросил Нирин.
    Его слова вызвали взрыв хохота. Однако Лута, сидевший рядом с Калиэлем, почувствовал, как его друг вздрогнул при этой шутке. Ему и самому стало не по себе.
    Внезапно он почувствовал чей-то взгляд и, оглядевшись, увидел, что за ним наблюдает эта шавка, Мориэль, — без сомнения, для того, чтобы позже донести обо всем своему хозяину. Лута уже успел к этому времени выпить больше обычного. И, довольно хмыкнув, он без раздумий швырнул свой кубок в голову длинноносого мерзавца. Мориэль успел пригнуться — и тут же сбежал.
    — Но если ты говоришь о магических средствах, — продолжил Нирин, — тут я должен тебя разочаровать. В магии Орески нет таких заклинаний, с помощью которых можно было бы совершить подобное превращение. Для таких преображений понадобилась бы некромантия.
    — Некромантия? В Скале? — холодно спросил Калиэль. — А я думал, ты и твои Гончие давным-давно искоренили ее. Или ты хочешь сказать, нескольких черных магов вы все-таки упустили?
    Нирин через стол одарил Калиэля улыбкой.
    — Некромантия — это постоянная угроза, мой лорд, и мы не должны терять бдительности.
    — Но с чего бы оракулу посылать своих жрецов туда, где действует некромантия? — не отставал Калиэль.
    — У нас нет до